Все началось во вторник, в полвторого холодной январской ночи, когда Мартин Тернер, уличный актер и, как он себя называет, начинающий жиголо, наткнулся на труп у западного портика церкви Св. Павла, что в Ковент-Гардене. Мартин и сам-то был не слишком трезв, поэтому решил, что тело принадлежит одному из гуляк, использовавших площадь у церкви в качестве удобного туалета, а заодно и кровати на свежем воздухе. Будучи лондонцем до мозга костей, Мартин окинул лежащего так называемым лондонским шустрым взглядом — беглым, но достаточным, чтобы понять, кто перед тобой: пьяный, сумасшедший, или просто плохо человеку. Поскольку один и тот же случай запросто может сочетать в себе все три состояния, в пределах Лондона доброе самаритянство стало крайне экстремальным видом спорта — вроде прыжков с высоток или вольной борьбы с крокодилами. Отметив, что на теле неплохие туфли и пальто, Мартин квалифицировал его как пьяное. И только после этого увидел, что у трупа, собственно, нет головы.

Когда Мартин давал показания приехавшим детективам, то отметил, что большая удача, что он был в подпитии: иначе он потратил бы много времени попусту на беготню и вопли, особенно после того, как обнаружил, что стоит в луже крови. А так он медленно, с серьезной методичностью человека пьяного и напуганного, набрал 999 и вызвал полицию.

Полицейский оперативный штаб направил туда ближайшую группу быстрого реагирования, и первые полицейские прибыли уже через шесть минут. Один из них остался с внезапно протрезвевшим Мартином, в то время как его коллега засвидетельствовал наличие мертвого тела и то, что при прочих равных условиях это происшествие, скорее всего, нельзя считать несчастным случаем. Голова обнаружилась в шести метрах от тела — она закатилась за одну из неоклассических колонн церковного портика. Присутствующие полицейские сообщили обо всем в свое управление, оттуда информацию передали в окружной отдел расследования убийств, и через полчаса приехал тамошний дежурный офицер, самый младший следователь во всей команде. Ему хватило одного взгляда на мистера Безголового, чтобы тут же броситься звонить своему начальству. И уже после этого департамент расследования убийств лондонской полиции в полном своем блеске расположился на брусчатке между портиком церкви и зданием рынка. Приехал патологоанатом, констатировал смерть, провел предварительную экспертизу и увез тело на вскрытие (с этим произошла небольшая заминка — голова никак не помещалась в пакет для улик). Прибыла толпа криминалистов — и тут же, чтобы продемонстрировать свою полезность, потребовала расширить зону контроля вплоть до западного края площади у церкви. Для этого понадобилось еще больше полицейских в форме, и старший следователь из отдела расследования убийств связался с участком Чаринг-Кросс, чтобы выяснить, могут ли они дать людей. Старший смены, услышав волшебные слова «оплата сверхурочных», отправился прямиком в общежитие участка и устроил всем добровольно-принудительную побудку, выдернув бедолаг из теплых постелек. Таким образом зона контроля была успешно расширена, экспертиза проведена, младшие следователи отосланы по неким таинственным поручениям, и в пять утра все кончилось. Тело увезли, детективы уехали, а криминалисты единогласно признали, что больше ничего нельзя сделать до рассвета — то есть в ближайшие три часа. А пока им нужно лишь два-три человека — приглядывать за порядком на месте происшествия до конца смены.

Вот так я и оказался у Ковент-Гардена в шесть утра, на леденящем ветру. И по этой же причине повстречался с призраком.

Иногда я спрашиваю себя: что было бы, если бы за кофе пошла не Лесли Мэй, а я? Наверное, моя жизнь была бы гораздо скучнее, но уж точно спокойнее. Интересно, это с кем угодно могло случиться, или же моя судьба меня настигла? Когда я думаю об этом, мне все время хочется процитировать мудрый афоризм моего отца: «А кто его знает, почему в жизни случается всякая хренотень!»

Ковент-Гарден — это большая площадь в центре Лондона. С восточной ее стороны находится Королевский оперный театр, в центре — крытый рынок, а с западной стороны — церковь Св. Павла. Ее еще называют церковью актеров, чтобы не путать с собором Св. Павла. Построил ее Иниго Джонс в 1638 году. Все это я знаю потому, что, когда стоишь на ледяном ветру, очень хочется на что-нибудь отвлечься — а на стене церкви как раз висит памятная доска, большая и очень подробная. Вот вам, например, известно, что первая зафиксированная жертва эпидемии чумы 1665 года, после которой Лондон сгорел, похоронена именно здесь, на церковном кладбище? А мне стало известно — после того как я потратил десять минут на поиски укрытия от ветра.

Сотрудники отдела расследования убийств перетянули лентами выход с западной стороны площади у церкви на улицы Кинг-стрит и Генриетт-стрит, а также фасад здания рынка. Я охранял выход со стороны церкви и прятался от ветра в его портике, в то время как моя коллега Лесли Мэй, тоже стажер, стояла с другой стороны площади: там можно было укрыться в стенах рынка.

Лесли — невысокая блондинка с беспардонно выпирающим бюстом, который не в силах скрыть даже бронежилет. Мы вместе проходили базовый тренинг в Хендоне, а потом нас направили на стажировку в Вестминстер. Отношения у нас с ней были исключительно рабочие, несмотря на мое затаенное, но страстное стремление залезть к ней в форменные брюки.

Нас, стажеров, должен был контролировать опытный полицейский — каковую обязанность он и исполнял весьма усердно, сидя в круглосуточном кафе в торговом центре «Сент-Мартинс-Корт».

У меня зазвонил телефон. Я потратил кучу времени, чтобы откопать его — мне мешали бронежилет, пояс, дубинка, наручники, полицейская рация и объемистый, но, к счастью, непромокаемый светоотражающий жилет. Взяв наконец трубку, я услышал голос Лесли.

— Пойду возьму кофе, — сказала она. — Ты будешь?

Я высунулся из портика и глянул в сторону рынка — Лесли махала мне рукой.

— Спасительница, — улыбнулся я. Она побежала в сторону Джеймс-стрит.

Меньше чем через минуту я увидел прямо возле портика чей-то силуэт. В тени ближайшей колонны прятался какой-то коротышка в костюме.

Я поприветствовал его как положено — так, как это делают столичные полицейские:

— Эй! Вы что тут делаете?

Коротышка обернулся, и я мельком увидел бледное испуганное лицо. Одет он был в старомодный, потрепанный костюм с жилетом, при нем были часы на цепочке, а на голове — ветхий цилиндр. Я решил, что это уличный артист из тех, у кого есть разрешение выступать на территории площади перед церковью, — вот только час для представлений малость неподходящий.

— Сюда, сюда, — поманил он меня.

Я еще раз проверил, на месте ли телескопическая дубинка, и двинулся вперед. Предполагается, что полицейские должны вселять трепет в простых граждан — даже тех, кто готов им помогать. Вот почему мы носим тяжелые ботинки и остроконечные шлемы. Но, подойдя ближе, я понял, что передо мной совершенный заморыш, не выше пяти футов. Чтобы наши лица оказались на одном уровне, мне пришлось наклониться.

— Я видел, как все произошло, сквайр, — проговорил он. — Жуткое зрелище, должен сказать.

В Хендоне вам первым делом вбивают в голову следующее: сначала нужно узнать имя и адрес свидетеля, а потом уже приступать к дальнейшим действиям.

— Ваша фамилия, сэр?

— Конечно, сквайр. Меня зовут Николас Уоллпенни, только не спрашивайте, как это пишется, — я не знаю, потому что никогда не получаю писем.

— Вы уличный артист? — спросил я.

— Можно и так сказать, — отвечал Николас, — во всяком случае, доселе мои представления уж точно ограничивались улицей. Но в такую холодную ночь я бы не отказался разнообразить свою деятельность, обратив ее внутрь. Если вы понимаете, о чем я, сквайр.

К лацкану его пиджака был пришпилен значок — оловянный скелетик, застывший в прыжке. Я подумал, что это слишком готично для оборванного трюкача из подворотни, но Лондон же мировая солянка, здесь чего только не встретишь.

«Уличный артист», — записал я в блокнот.

— Теперь, сэр, расскажите мне, что именно вы видели, — попросил я.

— Многое, сквайр, многое.

— Вы что же, давно здесь находитесь?

Насчет допроса свидетелей я также получил четкие инструкции: не задавать наводящих вопросов. Они всегда должны сами выдавать информацию.

— Да-да, я здесь и утром, и днем, и ночью, — ответил Николас. Лекций в Хендоне он явно не посещал.

— Ну, если вы действительно что-то видели, — сказал я, — вам стоит поехать со мной и дать показания.

— Это будет несколько затруднительно, — ответил Николас, — если учесть, что я мертв.

Я решил, что ослышался.

— Если вас волнует ваша безопасность…

— Меня уже ничего не волнует, сквайр, — сказал Николас, — с тех пор как я умер, то есть последние сто двадцать лет.

— Но мы же разговариваем! — вырвалось у меня. — Как это возможно, если вы мертвы?

— Должно быть, у вас дар, — ответил Николас. — Как у старушки Палладино. Это вы, верно, от отца переняли. Кто он у вас, моряк? Или из рабочих на верфи? Вот и губы у вас его, и этими славными кудряшками тоже наверняка он вас наградил.

— Докажите, что вы мертвы, — попросил я.

— Как скажете, сквайр, — проговорил Николас и шагнул в круг света от фонаря.

Он был прозрачный — как голографическое изображение. Трехмерный, абсолютно реальный — но прозрачный, черт его дери! Сквозь него я ясно видел белый полог, растянутый криминалистами над местом, где было обнаружено тело.

Ну ладно, подумал я. Если едет крыша, это еще не освобождает тебя от обязанностей полицейского.

— Расскажите мне, что вы видели, — попросил я.

— Я видел, как первый джентльмен — тот, которого убили, — шел со стороны Джеймс-стрит. Видный такой, бравый, с военной выправкой, элегантный весь — этакий щеголь. Во времена моей телесности я бы сказал: «Высшего класса».

Николас сплюнул — но на асфальт под ногами не упало ни капли. Он продолжал:

— Потом гляжу — идет второй, со стороны Генриетт-стрит. Не такой разряженный — в самых что ни на есть простецких синих штанах, какие рабочие носят. Вон там они встретились. — Николас указал на пятачок метрах в десяти от портика. — И я вот что думаю: эти двое друг друга знали. Они кивнули друг другу, но чтобы остановиться и поболтать — это нет. Ясно дело — не та погода нынче, чтобы лясы на улице точить.

— Так, значит, они просто прошли друг мимо друга? — переспросил я, отчасти чтобы внести ясность, но в основном чтобы успеть записать все это в блокнот. — И вы думаете, они знакомы?

— Да, но не больше, — ответил Николас. — Не закадычные друзья, это точно, — особенно если учесть дальнейшие события.

Я спросил его, что же это были за события.

— Так вот, тот второй, который убийца, вдруг надел колпак и красный сюртук, поднял палку и тихо, незаметно, очень быстро — так сон смежает веки — оказался за спиной у первого и одним ударом снес ему голову с плеч.

— Вы шутите, — сказал я.

— Нет, что вы, отнюдь. — Николас перекрестился. — Клянусь собственной смертью — а это самое сокровенное, чем может поклясться бедный бесплотный дух. Ужасное было зрелище. Голова слетела с плеч, и кровь хлынула рекой.

— А убийца?

— А он, сделав свое дело, исчез в Нью-роу, растворился, словно гончая в лесу, — ответил Николас.

Улица Нью-роу, подумал я, ведет прямиком к Чаринг-Кросс-роуд, а это идеальное место, чтобы поймать такси или мини-кэб или даже сесть в ночной автобус, если подгадать с расписанием. Таким образом, убийца мог проскочить центр города меньше чем за четверть часа.

— Но это еще не самое страшное, — заявил вдруг Николас. Он явно стремился держать слушателя в напряжении. — Этот, который убийца, — в нем было что-то сверхъестественное.

— Сверхъестественное? — переспросил я. — И это говорите вы, призрак?

— Я дух, да, — сказал Николас, — но это как раз и значит, что я способен при случае распознать сверхъестественное.

— И что же вы видели?

— Убийца не стал снимать свой колпак и сюртук. Вместо этого он взял и сменил лицо, — проговорил Николас. — По-вашему, это не сверхъестественно?

Тут кто-то окликнул меня. Лесли — она принесла кофе.

Стоило мне отвернуться, как Николас мгновенно растворился в воздухе.

А я все пялился на пустое место, как идиот, пока Лесли не окликнула меня снова:

— Ты будешь кофе или как?

Я направился к ней по брусчатке церковного дворика — Лесли, добрая душа, ждала меня, держа по стаканчику в каждой руке.

— Что-то случилось, пока меня не было? — спросила она.

Я промолчал и отхлебнул кофе. Потому что сказать:

«Я только что говорил с призраком, который был свидетелем убийства», у меня язык не поворачивался.

Наутро Лесли поинтересовалась, как прошла моя охота за призраком. Мы с ней околачивались возле кабинета Небблета — места, откуда должен был последовать решающий удар судьбы. Вообще-то нам не полагалось там находиться, но продлевать мучения было невыносимо.

— Вообще в жизни есть кое-что и похуже Вспомогательного отдела, — сказал я.

Пару минут мы молчали, обдумывая эту мысль.

— Пробки, — сказала Лесли. — Они действительно хуже.

— Да, зато ты будешь кататься на хороших машинах, — возразил я, — на «БМВ-5» или на «Мерседесе» М-класса.

— Какой же ты все-таки меркантильный, Питер, — поморщилась Лесли.

Я хотел было возмутиться в ответ, но тут дверь кабинета открылась, и на пороге возник Неблетт. Похоже, он ничуть не удивился, увидев нас. Протянул Лесли письмо, но она почему-то совсем не торопилась его распечатывать.

— Вас ждут в Белгравии,[6] — сказал Неблетт, — отправляйтесь немедленно.

В Белгравии находится офис Вестминстерского отдела по расследованию убийств. Лесли нервно помахала мне и вприпрыжку побежала по коридору.

— Вот настоящая гроза воров, — провожая ее взглядом, проговорил Неблетт. Потом повернулся ко мне и нахмурился. — А вот вас, — сказал он, — я даже не знаю, как назвать.

— Я инициативный сотрудник, который принесет управлению большую пользу, сэр, — подсказал я.

— Наглый пройдоха, вот вы кто, — буркнул Неблетт. Мне он протянул не конверт, а листок бумаги. — Будете работать с шеф-инспектором Томасом Найтингейлом.

Листок содержал адрес и название суши-бара на Нью-роу.

— На какое подразделение я буду работать? — спросил я.

— Насколько я знаю, на отдел расследования экономических и профессиональных преступлений, — ответил Неблетт. — Там хотят, чтобы вы работали в штатском. Советую приступить как можно скорее.

Отдел расследования экономических и профессиональных преступлений — как общая корзина для бумаг, куда попадают дела из самых разных спецподразделений — от связанных с искусством и антиквариатом до иммиграционных и «компьютерных». Но что самое главное — Вспомогательного отдела среди них нет. И я решил действительно поторопиться, пока он не передумал, — но прошу заметить: удалился с достоинством, а не бросился бежать, в отличие от некоторых.

Нью-роу — узкая пешеходная улица между Ковент-Гарденом и Сент-Мартинс-лейн, пролегает от супермаркета «Теско» до театров. Где-то посередине улицы, между частной художественной галереей и магазином женской спортивной одежды, втиснулся ресторанчик «Токио-Го-Го». В его узком и тесном зале едва хватает места для столиков в два ряда. Оформлен он в стиле традиционного японского минимализма — полированный деревянный пол, столы и стулья также из лакированного дерева, повсюду прямые углы, в декоре преобладает рисовая бумага.

Найтингейл обнаружился за дальним столиком, перед ним стоял коричневый лакированный поднос-бенто. Я подошел, инспектор поднялся и протянул мне руку. Я сел напротив, и он спросил, не голоден ли я. Я ответил — «нет, спасибо». Когда я нервничаю, то никогда не ем холодный рис. Найтингейл заказал чай и спросил, не возражаю ли я, если он закончит обедать.

Я сказал: «Нет, конечно», — и он вновь принялся ловкими движениями палочек извлекать еду из своего бенто.

— Вы его дождались? — внезапно спросил инспектор.

— Кого?

— Вашего призрака, — сказал он, — Николаса Уоллпенни. Он шпион, вор и плут. Последний из прихода Святого Джайлса. Рискнете предположить, где его могила?

— На кладбище церкви актеров?

— Точно, — сказал Найтингейл и ловко подцепил палочками ролл с уткой. — Так он появлялся снова?

— Нет, больше не появлялся, — ответил я.

— Призраки такие непредсказуемые, — проговорил он. — Как свидетели они очень ненадежны.

— Вы хотите сказать, они существуют?

Найтингейл аккуратно вытер губы салфеткой.

— Вы разговаривали с одним из них, — напомнил он, — так что вы думаете по этому поводу?

— Я бы хотел получить подтверждение старшего по званию.

Он отложил салфетку и взял с подноса свою чашку.

— Призраки существуют, — проговорил он и отхлебнул чай.

Я изумленно уставился на него. Сам я не верил ни в призраков, ни в фей, ни в богов — но в последние пару дней у меня было чувство, словно я смотрю выступление иллюзиониста: вот-вот откуда-нибудь из-за занавеса появится фокусник и предложит мне вытянуть любую карту. Я совсем не был готов к тому, чтобы поверить в существование призраков, — просто если видишь что-то своими глазами, волей-неволей веришь, что оно есть.

А вдруг они и вправду есть?

— То есть вы сейчас хотите мне сказать, что в столичной полиции есть некое спецподразделение, которое занимается призраками, вурдалаками, феями, демонами, ведьмами и колдунами, эльфами и гоблинами? Если что, остановите меня, а то я перечислю всех сверхъестественных существ, каких знаю, — проговорил я.

— Вы даже еще толком не начали, — ответил он.

— Пришельцы? — предположил я, чтобы хоть что-то сказать.

— Нет, пока нет.

— А спецподразделение — оно есть?

— К сожалению, только в моем лице, — сказал инспектор.

— А в чем же будет заключаться моя… служба?

— Вы будете мне помогать, — ответил он, — в расследовании этого дела.

— Так вы считаете, в этом убийстве было что-то сверхъестественное?

— Давайте вы расскажете мне о показаниях вашего свидетеля, — предложил Найтиигейл, — а там видно будет.

И я рассказал ему о Николасе, о том, как убийца переоделся, прежде чем напасть, о записи с камеры наружного наблюдения и о том, что об этом думают в отделе расследования убийств. Когда я умолк, Найтингейл подозвал официантку и попросил счет.

— Жаль, я не знал этого всего вчера, — сказал он. — Можно было еще успеть найти следы.

— Какие следы, сэр? — удивился я.

— Следы сверхъестественного, — ответил он. — Они всегда остаются.

Ездил Найтингейл на самом настоящем «Ягуаре-Марк-2», с двигателем ХК6 на 3,8 литра. Мой папа ради возможности купить такую машину продал бы свою трубу — а тогда, в шестидесятые, это значило немало. Машина была не новая — несколько вмятин на корпусе и здоровенная царапина через всю водительскую дверь. Кожа салона тоже уже начала трескаться, но когда Найтингейл завел мотор, шестицилиндровый двигатель издал совершенно идеальный рокот, мягкий и мощный.

— Я знаю, вы сдавали естественные науки по программе А, — сказал Найтингейл, выруливая с парковки. — Почему не стали поступать?

— Отвлекся от занятий, сэр, — ответил я. — Туда, куда я хотел поступить, с моими баллами не брали.

— Неужели? Что же вас отвлекло? — спросил он. — Не музыка ли? Возможно, вы играли в какой-то группе?

— Нет, сэр, все было далеко не так интересно, — сказал я.

Мы проехали Трафальгар-сквер, и неброский значок столичной полиции на лобовом стекле машины позволил нам быстро, минуя пробки, проскочить Молл и Букингемский дворец и выехать к Виктория-стрит. Отсюда мы могли отправиться только в два места — либо в Вестминстерский полицейский участок, где находится оперативный штаб отдела по расследованию убийств, либо в Вестминстерский морг, куда отвезли тело убитого. Я очень надеялся на первое, но, разумеется, это оказался морг.

— Но вы владеете научными методами, не так ли? — спросил Найтингейл.

— Разумеется, сэр, — ответил я. А сам подумал — надо бы почитать в Сети про Бэкона, Декарта и Ньютона. Наблюдения, гипотезы, эксперименты — все, что найду, когда доберусь до ноутбука.

— Отлично, — сказал Найтингейл. — Мне нужен кто-то, кто способен мыслить ясно и объективно.

— «Ну точно в морг», — подумал я.

Официально это место называется Центр судмедэкспертизы имени Иэна Веста. Оно олицетворяет стремление Министерства внутренних дел превратить один из муниципальных моргов в роскошное заведение, как в американских фильмах. Чтобы неопрятные полицейские не умудрились как-нибудь запачкать тела и этим испортить улики, здесь созданы специальные смотровые, в которых установлены телеэкраны. Изображение транслируется туда непосредственно из операционной, где производится вскрытие. Таким образом, даже самые жуткие случаи воспринимаются не так тяжело и больше напоминают чернушный документальный фильм. Меня это более чем устраивало, но Найтингейл, напротив, сказал, что нам необходимо увидеть труп своими глазами.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что кроме зрения есть и другие формы восприятия, — сказал Найтингейл.

— Вы имеете в виду экстрасенсорное восприятие?

— Будьте готовы ко всему, — последовал ответ.

Лаборанты заставили нас облачиться в чистые халаты и надеть маски и только потом допустили в лабораторию. Мы не были родственниками погибшего, поэтому ради нас не стали прикрывать простыней место, где голова отделена от тела. И я вдруг очень порадовался, что не стал ничего есть в том ресторанчике.

Уильям Скермиш, судя по всему, был ничем не примечательным человеком. Средних лет, среднего роста, рыхлый, но не полный. Вопреки ожиданиям, мне не было страшно смотреть на отрезанную голову, на рваный край рассеченных мышц и кожи посередине шеи. Все считают, что первый труп, который видит полицейский, — это жертва убийства, но обычно это бывают погибшие в автокатастрофах. Я впервые увидел труп на второй день своей работы, когда курьера на велосипеде переехал грузовик, оторвав ему голову. После такого не то чтобы привыкаешь к виду трупов, но понимаешь, что всегда может быть еще страшнее. Я, конечно, смотрел на безголового мистера Скермиша без всякого удовольствия, но ожидаемого отвращения тоже не ощущал.

Найтингейл склонился над телом — так низко, что его лицо почти соприкоснулось с изуродованной шеей трупа. Покачав головой, он повернулся ко мне.

— Помогите перевернуть его.

Я совсем не хотел прикасаться к мертвому телу, даже в резиновых перчатках, — но трусить и отказываться было поздно. Тело оказалось тяжелее, чем я ожидал, — холодное, негнущееся. Я перевернул его на живот — оно легло на стол с тихим шлепком. Я поспешно отпрянул, но Найтингейл сделал мне знак снова подойти к столу.

— Мне нужно, чтобы вы как можно ближе наклонили голову к его шее, закрыли глаза и сказали мне, что чувствуете.

Я не двинулся с места.

— Честное слово, вы сразу все поймете, — пообещал инспектор.

Маска и защитные очки оказались очень кстати, иначе бы я точно поцеловался с этим мертвым типом. Я закрыл глаза, как было велено. Вначале чувствовались лишь запахи спирта, медицинской стали и свежевымытой кожи, но потом к ним примешалось что-то другое. Ощущение присутствия чего-то вертлявого, лохматого, с мокрым носом и виляющим хвостом.

— Итак? — поинтересовался Найтингейл.

— Собака, — ответил я. — Маленькая брехливая собачонка.

Рычание, лай, крик, булыжники мостовой, мелькнувшие перед глазами, удары палки, смех — визгливый, сумасшедший хохот.

Я резко выпрямился.

— Нападение, потом смех? — спросил Найтингейл.

Я кивнул.

— Но что это было? — спросил я.

— Это сверхъестественное, — ответил инспектор. — Оно оставляет некий след, воспоминание. Если вы посмотрите на яркий свет, а потом закроете глаза, — ощущение останется. Так и здесь. Мы называем это «вестигий» — след, отпечаток.

— А как узнать, что мне не показалось? — спросил я.

— Это приходит с опытом, — сказал Найтингейл. — Со временем научитесь.

К счастью, на этом мы закончили и вышли из смотровой комнаты.

— Но я почти ничего не почувствовал, — сказал я, пока мы переодевались. — Они всегда настолько слабые, эти следы?

— Тело пролежало в холодильной камере два дня, — ответил инспектор, — а трупы не очень хорошо держат вестигии.

— Значит, его появление было вызвано чем-то очень мощным, — предположил я.

— Именно, — согласился Найтингейл. — Из этого следует, что собака играет здесь какую-то важную роль, и нам необходимо выяснить, какую.

— Возможно, это была собака мистера Скермиша?

— Возможно, — сказал Найтингейл. — Давайте с этого и начнем.

Мы переоделись и уже выходили из морга — но тут нас подстерегло несчастье.

— Поговаривают, здесь здорово воняет, — сказал кто-то позади нас. — И чтоб я сдох, если это не так!

Мы замедлили шаг и повернулись.

Шеф-инспектор Александер Сивелл имел два метра роста, грудь колесом, пивное брюхо и голос, от которого дребезжали стекла. Он приехал откуда-то из Йоркшира, и, как для многих истинных северян, переезд в Лондон был для него дешевой альтернативой психиатрической лечебнице. У него была определенная репутация — согласно ей, с ним никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя пререкаться. Он несся на нас, как племенной бык, и, глядя на него, я с трудом подавил желание спрятаться за Найтингейла.

— Найтингейл, это долбаное дело расследую я! — прогремел Сивелл. — Мне плевать, чем вы занимаетесь, но я не позволю, чтобы вы лезли со своей паранормальной хренью в работу настоящей полиции.

— Уверяю вас, инспектор, — ответил Найтингейл, — я не собираюсь вмешиваться в ваше расследование.

Тут Сивелл заметил меня.

— А это еще кто, черт возьми? — спросил он.

— Констебль Питер Грант, — сказал Найтингейл. — Мы теперь работаем вместе.

Насколько я понял, Сивелл был изумлен. Он очень внимательно посмотрел на меня, потом снова повернулся к Найтингейлу.

— Вы что, взяли ученика?

— Окончательное решение пока не принято.

— Еще посмотрим, — сказал Сивелл. — Есть соглашение, не забывайте.

— Соглашение было, — сказал Найтингейл, — но обстоятельства изменились.

— Черта с два, не так уж они и изменились, — буркнул Сивелл. Как мне показалось, уже не так уверенно.

Он снова повернулся ко мне.

— Послушайся моего совета, сынок, — тихо сказал он. — Сваливай-ка подальше от этого типа, пока не поздно.

— Я могу чем-то еще помочь вам, инспектор? — спокойно спросил Найтингейл.

— Не лезьте в мое расследование, и все, — бросил Сивелл.

— У меня есть доступ всюду, куда нужно, — сказал Найтингейл. — Таковы условия соглашения.

— Обстоятельства, черт их возьми, могут и измениться, — проговорил Сивелл. — А теперь прошу прощения, джентльмены, я спешу на промывание прямой кишки.

Сказав это, он развернулся, пронесся по коридору и вышел вон, оглушительно хлопнув створчатыми дверьми.

— А что это за соглашение, о котором вы говорили? — спросил я.

— Неважно, — уклонился от ответа Найтингейл. — Давайте лучше попробуем отыскать ту собаку.

Над районом Кэмден возвышаются два холма — Хэмпстед на востоке, а Хайгейт на западе. Между ними гигантской зеленой седловиной пролегает Хит, один из самых больших парков Лондона. Склоны обоих холмов спускаются к Темзе и к пойме, над которой высится центральная часть Лондона.

Дартмут-парк, где проживал Уильям Скермиш, находится на самом пологом склоне Хайгейта, в шаговой доступности от Хита. Скермиш жил на усаженной деревьями тихой улице, по которой почти не ездили машины. Его квартира на первом этаже углового дома была перестроена из веранды времен королевы Виктории.

Ниже по склону Хайгейта находится Кентиш-таун, Лейтон-роуд и район, где я вырос. Соответственно, это место мне хорошо знакомо — кое-кто из моих бывших одноклассников жил в двух шагах от дома Скермиша.

Мы продемонстрировали консьержу в форме наши удостоверения, и в этот момент за занавеской в окне второго этажа мелькнуло чье-то лицо. Как и во многих перестроенных домах, стены когда-то элегантного холла залепили гипсокартоном, отчего он стал казаться темным и тесным. Дополнительные передние двери сняли. Дверь справа была приоткрыта, но лента, стягивающая проем, красноречиво говорила, что вход опечатан полицией. Левая дверь, очевидно, вела наверх, в ту квартиру с занавеской в окне.

У Скермиша было чистое, аккуратное жилище. Обстановка представляла собой смешение стилей, обычное для человека, лишенного чрезмерных амбиций. Книжных стеллажей в доме журналиста могло бы быть и побольше. Фотографий, наоборот, много, но все детские портреты — черно-белые либо абсолютно выцветшие — сделаны допотопной «мыльницей» «Кодак».

— Большинство людей ведет безнадежное существование, — произнес Найтингейл. Я сразу понял, что это цитата, но не собирался доставлять ему удовольствие вопросом, откуда именно.

Шеф-инспектор Сивелл при всех своих недостатках был далеко не дурак. Отдел расследования убийств провел здесь большую работу — и это заметно. На телефоне, на рамках с фотографиями и ручках дверей остались следы дактилоскопического порошка. Книги, вынутые из стеллажей, были поставлены обратно вверх ногами. Последнее почему-то разозлило Найтингейла гораздо сильнее, чем можно было ожидать.

— Какая небрежность, — сказал он.

Ящики стола были выдвинуты — их исследовали и оставили чуть приоткрытыми, чтобы не спутать, какие осмотрены, а какие еще нет. Все данные, имевшее потенциальную ценность, были зафиксированы и внесены в систему ХОЛМС (скорее всего, беднягами вроде Лесли), но в отделе расследования убийств ничего не знали о моих экстрасенсорных способностях и вестигии лающей собаки.

А собака-то была. Либо сам Скермиш питал слабость к корму «Лакомые кусочки» в аппетитном соусе — но сомневаюсь, что его безнадежное существование принимало такие формы.

Я набрал номер Лесли.

— Ты рядом с ХОЛМСом?

— Не вылезаю отсюда, с тех пор как приехала, чтоб его черти взяли, — сказала она. — Мне поручили ввод данных и проверку показаний, так ее растак.

— Да ладно, — проговорил я, стараясь не слишком злорадствовать, — а угадай, где я?

— В квартире Скермиша, в Дартмут-парке, так его растак, — проворчала Лесли.

— А ты откуда знаешь?

— Оттуда. Шеф-инспектор Сивелл у себя в кабинете только об этом и орет, аж через стену слышно, — ответила она. — Кто такой инспектор Найтингейл?

Я скосил глаза — Найтингейл выжидающе смотрел на меня.

— Я тебе потом расскажу, — ответил я. — Нам тут нужна кое-какая информация, ты можешь посмотреть?

— Конечно, — сказала Лесли, — что тебя интересует?

— Когда группа из отдела убийств обыскивала квартиру, они обнаружили здесь собаку?

Я слышал в трубке щелканье клавиш — Лесли просматривала нужные файлы.

— Никакая собака в отчете не упоминается, — ответила она наконец.

— Спасибо, — сказал я. — Ты нам очень помогла.

— За это ты сегодня угостишь меня выпивкой, — буркнула она и положила трубку.

— Я сообщил Найтингейлу, что никакой собаки не было.

— Ну тогда пойдемте навестим любознательную соседку, — предложил он. Очевидно, тоже заметил лицо в окне, когда мы заходили.

У входной двери над звонками был установлен домофон. Не успел Найтингейл нажать на кнопку, как раздался писк, дверь открылась, и голос в решетке домофона произнес: «Заходите, пожалуйста». Еще один сигнал — и вторая дверь тоже открылась. За ней обнаружилась лестница — пыльная, но в целом довольно чистая. Мы стали подниматься и тут услышали лай маленькой собачки. Дама, встретившая нас наверху, не закрашивала седину фиолетовой краской. Откровенно говоря, я плохо себе представляю, как выглядят волосы, выкрашенные фиолетовой краской, и почему вообще считается, что это хорошо. У нее не было ни митенок, ни стада кошек — но что-то в ее облике подсказывало: в недалеком будущем, возможно, появится и то и другое. Однако пока она казалась очень высокой и подтянутой для пожилой леди и ничуть не выглядела дряхлой. Она назвалась миссис Ширли Пэлмарон.

Нас пригласили в гостиную — судя по мебели, последний раз перестановка здесь была где-то в семидесятых — и предложили нам чаю с печеньем. Пока хозяйка суетилась на кухне, собака — короткошерстный бело-коричневый метис терьера — виляла хвостом и без конца лаяла. Похоже, никак не могла понять, кто из нас двоих представляет наибольшую угрозу, — а потому вертела головой, глядя то на меня, то на Найтингейла, и не умолкала ни на секунду. В конце концов инспектор направил на нее указательный палец и прошептал что-то себе под нос. Животное тут же улеглось на бок и уснуло.

Я глянул на Найтингейла, но тот только молча приподнял бровь.

— Тоби уснул? — спросила миссис Пэлмарон, заходя в гостиную. В руках у нее был поднос с чаем. Найтингейл тут же встал, чтобы помочь ей примостить его на журнальном столике. Подождал, пока хозяйка сядет, только потом вернулся на свое место.

Тоби дернул лапой и заворчал во сне. Окончательно успокоить эту собаку могла, наверное, только смерть.

— Очень беспокойный пес, верно? — проговорила миссис Пэлмарон, разливая чай.

Теперь, когда Тоби лежал относительно тихо, я огляделся вокруг и подумал, что эта квартира мало похожа на дом собачницы. На камине в рамках стояли фотографии мистера Пэлмарона и, вероятно, детей — но никаких кружевных салфеток и ситцевой обивки. На диване не было ни шерстинки, собачья корзина у камина также отсутствовала. Я достал блокнот и ручку.

— Это ваш пес? — спросил я.

— О господи, нет, конечно, — сказала миссис Пэлмарон. — Он принадлежал мистеру Скермишу, бедняге, а теперь вот я взяла его к себе. Он вообще-то хороший, если к нему привыкнуть.

— Он появился здесь до гибели мистера Скермиша? — спросил Найтингейл.

— О да, — с облегчением призналась старая дама, — видите ли, Тоби у нас скрывается от правосудия. У него тут политическое убежище.

— И какое же преступление он совершил? — поинтересовался Найтингейл.

— Его разыскивают за нанесение тяжких телесных повреждений, — ответила миссис Пэлмарон. — Он укусил человека. Прямо за нос. Даже полицию вызывали.

Она глянула на Тоби — тот во сне увлеченно гонялся за крысами.

— Так-то, дружок, — сказала она, — если б я тебя не приютила, светила бы тебе тюрьма, а потом и усыпление.

Я связался с участком в Кентиш-тауне, оттуда меня соединили с участком Хэмпстеда, и там я узнал, что да, действительно, был такой вызов: перед самым Рождеством в парке Хит собака напала на человека. Потерпевший не стал подавать заявление. Больше никакой информации по данному случаю не было, но мне сообщили имя и адрес пострадавшего: Брендон Коппертаун, Дауншир-хилл, Хэмпстед.

— Вы заколдовали эту собаку, — сказал я, как только мы вышли на улицу.

— Совсем немного, — ответил Найтингейл.

— Так, значит, магия существует. Но тогда получается, вы… кто?

— Волшебник.

— Как Гарри Поттер?

Найтингейл вздохнул.

— Нет, — проговорил он. — Не как Гарри Поттер.

— В каком смысле?

— Я не плод писательского воображения, — был ответ.

Сев обратно в «Ягуар», мы направились на запад. Объехали по южной окраине Хит, потом свернули на север и стали подниматься на Хэмпстед. Верхняя часть его склона представляет собой лабиринт узких улочек, сплошь забитых «БМВ» и разными джипами. Стоимость домов исчисляется в семизначных цифрах. Если здесь и есть место безнадежному существованию, то оно, скорее всего, связано с вещами, которые нельзя купить за деньги.

Найтингейл оставил машину на парковке для жильцов, и мы принялись подниматься по Дауншир-хилл в поисках нужного дома. Им оказался один из величественных викторианских особняков, расположенных на северной стороне дороги. Очень красивый дом, в готическом стиле, с эркерами и ухоженным садом вокруг. Дом был двухквартирным, но, судя по отсутствию домофона, целиком принадлежал Коппертаунам.

Подойдя к входной двери, мы услышали детский плач — монотонный писклявый вой, который обычно учиняет младенец, твердо вознамерившийся поплакать как следует и способный заниматься этим целый день напролет. В таком шикарном доме я ожидал увидеть няню или, по крайней мере, экономку — но женщина, которая открыла нам дверь, выглядела совершенно измученной, ни горничные, ни экономки такими не бывают.

Августа Коппертаун, лет тридцати или около того, была высокой светловолосой датчанкой. Последнее стало нам известно почти сразу — она не замедлила упомянуть свою национальность в разговоре. До появления ребенка у нее была подтянутая, спортивная фигура, но роды сделали свое дело — бедра раздались, на ляжках отложился жир. Эти обстоятельства она тоже упомянула, и тоже почти сразу. И во всем этом, по ее глубокому убеждению, были виноваты англичане, которые не поддерживают в своей стране высокие стандарты сервиса, достойные уважающей себя скандинавской женщины. Не знаю, что она имела в виду, — может, датские роддома все как один оборудованы спортзалами.

Августа принимала нас в столовой, куда вела проходная гостиная. Здесь был светлый деревянный пол и стены, отделанные вагонкой, — честно говоря, такое количество некрашеного дерева радует мой глаз исключительно в сауне. И, несмотря на все усилия хозяйки, присутствие младенца уже начало сказываться на стерильной чистоте и образцовом порядке этого дома. Под массивный дубовый сервант закатилась детская бутылочка, а на стереосистеме «Бэнг и Олафсен» валялись скомканные ползунки. Пахло прокисшим молоком и детской рвотой.

Младенец лежал в своей кроватке за четыре сотни фунтов и орал без умолку.

Семейные фото были со вкусом размещены над аккуратным гранитным камином, выполненным в минималистском стиле. Брендон Коппертаун оказался приятным мужчиной сорока с небольшим лет, с тонкими, изящными чертами лица. Как только миссис Коппертаун отлучилась на минутку, я тайком сфотографировал этот портрет на мобильный.

— Я и забыл, что так можно, — шепнул Найтингейл.

— Добро пожаловать в двадцать первый век, — отозвался я и добавил: — Сэр.

Миссис Коппертаун вернулась в гостиную, и инспектор вежливо встал. На этот раз я был готов и не замедлил последовать его примеру.

— Могу я узнать, кем работает ваш супруг? — поинтересовался он.

Супруг ее — телепродюсер, и довольно известный, — получал премии Британской академии кино и телевидения, сотрудничал с американскими компаниями. Это объясняло возможность выложить семизначную сумму за дом. Он мог бы достичь и большего, но его стремление покорить высоты мирового телепродюсирования безжалостно загубила местечковость британского телевидения. Если бы британцы делали передачи не только для своих сограждан или хотя бы подбирали более-менее привлекательных актеров, все могло быть не столь печально.

Комментарии миссис Коппертаун насчет закоснелости английского телевидения весьма впечатляли, однако мы были вынуждены задать вопрос касательно инцидента с собакой.

— Этого тоже следовало ожидать, — сказала миссис Коппертаун. — Разумеется, Брендон не стал подавать заявление — он же англичанин. Он предпочел все замять. Тем не менее полиция должна была привлечь к ответу хозяина собаки. Животное опасно для общества, это же очевидно, — оно вцепилось бедному Брендону прямо в нос.

Ребенок внезапно умолк, и мы вздохнули с облегчением — но оказалось, он прервался, только чтобы срыгнуть, после чего продолжил вопить. Я повернулся к Найтингейлу и взглядом указал на кроватку. Возможно, подумал я, ребенка можно унять тем же методом, что и Тоби. Но инспектор в ответ только нахмурился. Наверное, к младенцам нельзя применять чары по этическим соображениям.

По словам миссис Коппертаун, до инцидента с собакой ребенок вел себя идеально. А сейчас — ну, сейчас у него, должно быть, зубки режутся, а может, колики или отрыжка мучает. Семейный врач не смог назвать причину и вообще не очень любезно разговаривал с ней. Наверное, лучше будет подыскать частного доктора.

— Но как же эта собака умудрилась укусить вашего мужа за нос? — спросил я.

— Что вы имеете в виду?

— Вы сказали, что собака укусила вашего мужа за нос, — повторил я, — но она же очень маленькая. Как ей это удалось?

— Мой муж по глупости наклонился к ней, — сказала миссис Коппертаун. — Мы пошли гулять в Хит, все вместе, и тут навстречу бежит эта собака. Мой муж наклонился ее погладить — а она цап его за нос, вот так, без предупреждения. Сначала это показалось мне забавным, но Брендон принялся кричать от боли, и тут прибежал маленький противный человечек и давай орать: «Что вы делаете с моей собачкой, отпустите ее немедленно!»

— «Маленький противный человечек» — это хозяин пса? — спросил Найтингейл.

— Да, он очень противный, и собачонка у него под стать.

— Ваш супруг, надо полагать, расстроился?

— Кто же вас, англичан, поймет? — пожала плечами миссис Коппертаун. — Я бросилась искать что-нибудь кровеостанавливающее, а когда вернулась, Брендон смеялся. В этой стране во всем находят повод для смеха. Мне пришлось самостоятельно вызывать полицию. Они приехали, Брендон показал им свой нос, и они покатились со смеху. Всем было весело, даже противной собачонке было весело.

— А вам? — спросил я.

— Вопрос не в этом, — поджала губы миссис Коппертаун. — Вопрос в том, что, если собака кусает взрослого мужчину, что помешает ей укусить ребенка или, еще хуже, младенца?

— Могу я узнать, где вы были ночью во вторник? — спросил Найтингейл.

— Там же, где и в любую другую ночь, — сказала она, — здесь, рядом с сыном.

— А ваш супруг?

Августа Коппертаун, блондинка, стерва, но далеко не дура, спросила в ответ:

— Почему это вас интересует?

— Неважно, — проговорил Найтингейл.

— Я думала, ваш визит связан с собакой.

— Так и есть, — сказал инспектор, — но нам необходимо, чтобы кое-какие подробности ваш муж подтвердил лично.

— По-вашему, я все это выдумала? — спросила Августа. Вид у нее стал как у испуганного кролика — тот самый, какой приобретает среднестатистический гражданин после пяти минут беседы с представителями следственных органов. Если человек сохраняет спокойствие дольше, это означает, что он опытный злоумышленник, либо иностранец, либо просто идиот. Все три варианта могут запросто привести за решетку, если вести себя неосторожно. Так что, если уж вам выпало пообщаться с полицейскими, мой вам совет — держитесь спокойно, но вид сделайте слегка виноватый, это самый надежный вариант.

— Что вы, разумеется, нет, — примирительно проговорил Найтингейл. — Просто, поскольку он является потерпевшим, нам необходимо получить его показания.

— Он сейчас в Лос-Анджелесе, — сказала Августа. — Вернется сегодня, очень поздно.

Найтингейл оставил ей свою визитку, пообещал в скором времени связаться и заверил, что он — а вместе с ним и все добропорядочные полицейские — относится с крайней серьезностью к случаям нападения маленьких противных собак на людей.

— Вы что-нибудь ощутили в этом доме? — спросил инспектор, когда мы вышли.

— Вы имеете в виду вестигий?

— Вестигии, — поправил он. — Во множественном числе — вестигии, отпечатки. Вы почувствовали там какие-либо отпечатки?

— Честно говоря, нет, — ответил я. — Даже отпечатков отпечатков не почувствовал.

— Без конца рыдающий младенец, измученная мать, а отца нет дома, — задумчиво проговорил инспектор. — Я уж молчу о возрасте этого самого дома. Нет, что-то там точно должно было быть.

— Мне показалось, эта женщина помешана на чистоте, — сказал я. — Возможно, пылесос и моющие средства уничтожили всю магию?

— Что-то ее уничтожило, это факт, — согласился Найтингейл. — Что ж, завтра пообщаемся с мужем этой дамы. А сейчас давайте вернемся в Ковент-Гарден и попробуем взять след там.

— Прошло уже три дня, — возразил я. — Разве вестигии могут держаться так долго?

— Камень очень хорошо держит их. Именно поэтому старые здания все с характером. С другой стороны, при тамошнем потоке народа и самой энергетике этого места выявить их, конечно, будет непросто.

Мы дошли наконец до «Ягуара».

— А животные способны чувствовать вестигии? — спросил я.

— Смотря какие животные, — был ответ.

— Как насчет животного, которое, как мы считаем, уже связано с этим убийством?

— А почему это мы пьем у тебя в комнате? — поинтересовалась Лесли.

— Потому что с собаками в паб не пускают, — ответил я.

Лесли сидела на моей кровати. Она наклонилась почесать Тоби за ушами — тот заскулил от удовольствия и стал тыкаться ей лбом в коленку.

— А ты бы сказал, что это специальная охотничья собака, работает по призракам.

— Мы не охотимся на призраков, — возразил я, — мы ищем следы сверхъестественной энергетики.

— Он правда волшебник? — спросила Лесли. — Так и сказал?

Я начинал жалеть, что разболтал ей все.

— Правда. Я видел, как он колдовал, и все такое.

Мы пили «Гролш» — Лесли умыкнула один ящик с общажной рождественской вечеринки и припрятала в кухне под стенкой, за оторванным куском гипсокартона.

— Помнишь типа, которого мы на прошлой неделе задержали за разбойное нападение?

Меня во время той операции крепко приложили о стену.

— Забудешь такое, как же.

— Похоже, ты тогда слишком сильно ударился головой, — сказала Лесли.

— Но это же правда, — проговорил я. — Призраки, магия — все это существует на самом деле.

— А почему же тогда я не чувствую, что что-то изменилось? — спросила она.

— Потому что это всегда существовало, просто ты не замечала. Ничего не изменилось — поэтому ты ничего и не чувствуешь. Так-то! — сказал я, допивая бутылку.

— Я-то думала, ты реалист, — буркнула Лесли, — и мыслишь рационально.

Она протянула мне новую бутылку — я в шутку отсалютовал ею.

— Слушай, — сказал я, — вот мой папа всю жизнь играет джаз — знаешь, да?

— Конечно, — ответила Лесли. — Ты меня даже знакомил с ним — помнишь? Он мне очень понравился.

Услышав это, я поморщился — надеюсь, не слишком заметно.

— А ты знаешь, что главное в джазе — это импровизация?

— Нет, — ответила она, — я думала, главное — петь о всяких глупостях и играть так, чтобы народ плясал до упаду.

— Забавно. — А я как-то улучил момент, когда папа был трезвый, и спросил его: в чем же тут соль, каким образом он импровизирует, откуда знает, как надо играть. И он мне ответил, что идеальная мелодия просто сразу чувствуется. Играешь и вдруг понимаешь — вот оно.

— Ну и при чем здесь это?

— А при том, что Найтингейл делает вещи, которые укладываются в мою картину мира. Это мое, моя идеальная мелодия.

Лесли рассмеялась.

— Так ты, значит, хочешь стать волшебником? — спросила она.

— Не знаю.

— Врешь, — сказала она, — тебе хочется стать его учеником, овладеть магией и научиться летать на метле.

— Не знаю, вряд ли настоящие маги летают на метлах.

— Сам-то понял, что сказал? — спросила Лесли. — Ну откуда ты знаешь? Вот мы тут сидим, а он, может, как раз носится где-то неподалеку.

— Просто когда у тебя есть такая тачка, как «Ягуар», ты вряд ли будешь страдать фигней типа полетов на метле.

— Логично, — согласилась Лесли, и мы чокнулись бутылками.

* * *

Снова ночь, снова Ковент-Гарден, снова я. На этот раз с собакой.

Плюс ко всему сегодня еще и пятница — то есть вокруг полно вдрызг пьяной молодежи, говорящей на дюжине разных языков. Тоби пришлось нести на руках, иначе я тут же потерял бы его в толпе. Пес был в восторге от прогулки — он то рычал на туристов, то вылизывал мне лицо, то пытался засунуть нос под мышку проходящим мимо людям.

Я предложил Лесли бесплатные сверхурочные, но она почему-то отказалась. Переслал ей фото Брендона Коппертауна, и она пообещала внести его данные в ХОЛМС. Было чуть больше одиннадцати, когда мы с Тоби добрались наконец до площади у церкви актеров. Найтингейл поставил свой «Ягуар» как можно ближе к церкви, но без риска, что его заберет эвакуатор.

Я подошел, и инспектор вылез из машины. При нем была та же самая трость с серебряным навершием, с которой я его увидел в первый раз. Я задумался, есть ли у этой штуки какие-то особые функции помимо того, что она удобная и тяжелая и может пригодиться, если возникнут осложнения.

— Как вы планируете поступить? — поинтересовался Найтингейл.

— Вам виднее, сэр, — ответил я, — вы ведь специалист.

— Я просмотрел справочную литературу на эту тему, — сказал он, — но безрезультатно.

— А что, об этом есть справочная литература?

— О чем только ее нет, констебль, вы себе просто не представляете.

— У нас есть два варианта, — сказал я. — Либо один из нас проведет пса по периметру места преступления, либо мы его отпускаем и смотрим, куда он направится.

— Думаю, сначала стоит сделать первое, потом второе, — решил Найтингейл.

— Хотите сказать, будет больше пользы, если мы станем его направлять?

— Нет, — ответил Найтингейл, — но если мы его отпустим с поводка, он тут же сбежит, и конец нашему эксперименту. Оставайтесь здесь и следите.

За чем именно следить, он не сказал, но у меня мелькнула мысль, что я и так знаю, за чем. И точно — как только Найтингейл и Тоби скрылись за углом здания рынка, я услышал чье-то призывное «Псст». Повернулся и увидел за одной из колонн Николаса — он делал мне знак подойти.

— Сюда, сквайр, сюда, — просипел он, — быстрее, пока он не вернулся.

Он завел меня за колонну — здесь, среди теней, его бестелесная фигура выглядела внушительней и уверенней.

— Известна ли вам природа того, с кем вы общаетесь? — спросил он.

— Конечно. Вы — призрак, — ответил я.

— Я не о себе, — прошептал Николас. — Я о человеке в дорогом костюме и со страшной серебряной дубинкой в руке.

— Инспектор Найтингейл? Да, он мой начальник, — ответил я.

— Не подумайте, я не хочу вам указывать, — сказал Николас, — но если бы я выбирал себе начальника, то предпочел бы кого-нибудь другого. Не такого помешанного.

— На чем помешанного?

— Попробуйте, к примеру, спросить его, в каком году он родился, — ответил Николас.

Послышался лай Тоби, и Николас в ту же секунду исчез.

— Вам наверняка сложно находить общий язык с людьми, Николас, — проворчал я.

Вернулся Найтингейл — с Тоби, но без каких-либо новостей. Ни о Николасе, ни о его словах я инспектору рассказывать не стал. Почему-то мне кажется, что важно не нагружать начальство лишней информацией.

Я взял Тоби на руки, так что его придурковатая мордочка оказалась вровень с моим лицом. От него сильно пахло кормом «Лакомые кусочки» в соусе — я старался не обращать внимания.

— Вот что, Тоби, — сказал я, — твой хозяин умер. Я собак не люблю, а мой начальник может одним взглядом превратить тебя в пару варежек. Тебе светит билет в один конец в приют Баттерси — и, соответственно, вечный сон. Единственный твой шанс не переселиться в небесную конуру — это напрячь все свои сверхъестественные собачьи силы, чтобы помочь нам выяснить, кто… или что убило твоего хозяина. Ты меня понимаешь?

Тоби часто дышал, высунув язык. Потом коротко гавкнул.

— Вот и ладненько, — сказал я и спустил его наземь. Он тут же отбежал к колонне, чтобы задрать лапку.

— Я бы не стал превращать его в варежки, — проговорил Найтингейл.

— В самом деле?

— Он короткошерстный, так что варежки из него получились бы прескверные, — объяснил инспектор, — но вот шапка вышла бы неплохая.

На месте, где лежало тело Скермиша, Тоби вдруг приник носом к асфальту. Потом поднял голову, снова гавкнул и бросился бежать в сторону Кинг-стрит.

— Вот черт, — выругался я. — Неожиданно.

— Давайте за ним, — скомандовал Найтингейл.

Это я услышал уже на бегу. Шеф-инспекторам бегать не пристало — на это у них есть констебли. Я устремился за Тоби — а он, как и все мелкие крысоподобные собаки, мог, если хотел, лететь пулей. Пронесся мимо «Теско» и шмыгнул на Нью-роу. Его короткие лапки мелькали, словно в плохо прорисованном мультфильме. Я все-таки два года гонялся за пьяными идиотами на Лестер-сквер, поэтому мог бежать быстро и долго. На Сент-Мартинс-лейн я его почти догнал, но он успел скрыться в торговом центре «Сент-Мартинс-Корт», а я был вынужден обежать длинный «хвост» голландских туристов, выходящих из театра Ноэля Кауарда.

— Полиция! — завопил я. — Дайте дорогу!

Кричать: «Хватайте собаку!» я не стал — все же у меня есть определенные принципы.

Тоби пролетел мимо рыбного ресторана «Джей Шикей», мимо арабской закусочной на углу, молнией метнулся через Чаринг-Кросс-роуд — одну из самых оживленных улиц Лондона. Мне, прежде чем перейти, пришлось посмотреть по сторонам, но Тоби, к счастью, тоже тормознулся — задрал лапу на автобусной остановке, возле билетного автомата. Он поглядел на меня самодовольно, свысока — такой вид бывает у всех маленьких собак, когда они полностью обманули ваши ожидания, например набезобразили в палисаднике. Я посмотрел, какие автобусы здесь останавливаются. Среди таковых оказался номер двадцать четыре. Маршрут: Кэмден-таун, Чок-фарм, Хэмпстед.

Подъехал Найтингейл, и мы вместе пересчитали камеры наблюдения. Пять из них были направлены точно на остановку, их видоискатели охватывали ее полностью. Плюс еще камеры, которые Лондонская транспортная служба вешает в самих автобусах. Я отправил Лесли эсэмэску с просьбой просмотреть запись камеры из двадцать четвертого автобуса, как только появится возможность. Не сомневаюсь, посреди ночи ее это безумно порадовало.

Месть последовала следующим утром — Лесли позвонила мне в восемь часов.

Ненавижу зиму — просыпаешься, а на улице темно.

— Ты вообще когда-нибудь спишь? — проворчал я.

— Кто рано встает, тому Бог подает, — ответила она. — Помнишь, ты мне прислал фото Брендона Коппертауна? Так вот, он сел в двадцать четвертый автобус на Лестер-сквер меньше чем через десять минут после убийства.

— Ты уже доложила Сивеллу?

— Разумеется, — ответила она. — Я тебя, конечно, люблю, ценю и уважаю, но не настолько, чтобы похерить ради тебя карьеру.

— А что именно ты ему сказала?

— Что у меня появилась версия по свидетелю А — этих версий вообще-то за последние пару дней несколько сотен набралось.

— А он что?

— Велел проработать ее.

— По словам миссис Коппертаун, ее муж должен был вернуться сегодня.

— Совсем хорошо.

— Заедешь за мной?

— Конечно, — согласилась Лесли. — А как же Вольдеморт?

— У него есть мой номер.

Я принял душ и выпил кофе, а потом вышел на улицу ждать Лесли. Она прикатила на «Хонде Аккорд» десятилетней давности. Судя по виду этого автомобиля, на нем слишком часто устраивали облавы на наркоторговцев. Тоби запрыгнул на заднее сиденье. Увидев это, Лесли скривилась:

— Под твою ответственность.

— Мне не хотелось оставлять его у себя в комнате, — сказал я. — А это точно был Коппертаун?

Лесли протянула мне пару распечатанных кадров. Угол, под которым была установлена камера в автобусе, позволял четко рассмотреть лица входящих пассажиров. Ошибки быть не могло — это был Брендон Коппертаун.

— А это у него что, синяки? — спросил я. На щеках и шее у Коппертауна имелись вроде бы какие-то пятна. Лесли сказала, что не знает. Но я подумал — ночь была промозглая, он мог выпить немного, вот и пошел пятнами на холоде.

По случаю субботы пробки были просто жуткие, и мы ехали через Хэмпстед целых полчаса. Увы, когда мы добрались до Дауншир-хилл, я увидел среди «БМВ» и «Ренджроверов» знакомый обтекаемый силуэт «Ягуара». Тоби принялся тявкать.

— А он когда-нибудь спит? — спросила Лесли.

— Думаю, он всю ночь работал, — сказал я.

— Ну ладно, мне он не начальник, — пожала плечами Лесли, — поэтому я намерена выполнить свою работу. Ты со мной?

Оставив Тоби в машине, мы направились к дому. Инспектор Найтингейл вышел из машины и перехватил нас у самых ворот. Я обратил внимание, что на нем снова вчерашний костюм.

— Питер. Констебль Мэй, — кивнул он Лесли. — Я так понимаю, ваше расследование принесло плоды?

Старшему по званию перечить нельзя, будь ты хоть сто раз королева бюста. Лесли это понимала, а посему рассказала Найтингейлу и о записи камеры в автобусе, и о том, что благодаря собаке, работающей по призракам, мы на девяносто процентов уверены, что Брендон Коппертаун если не убийца, то как минимум свидетель А.

— Вы запросили у миграционной службы его полетные данные? — спросил инспектор.

— Нет, сэр.

— Следовательно, в момент убийства он мог еще быть в Лос-Анджелесе.

— Мы решили задать этот вопрос ему самому, сэр.

Тоби внезапно залаял — не затявкал, как обычно, а именно залаял, громко и сердито. А меня на миг накрыло странное ощущение — как будто я на футбольном поле и вокруг шумит толпа болельщиков, радуясь забитому голу. Ощущение мелькнуло и исчезло.

Найтингейл вдруг резко развернулся лицом к особняку Коппертаунов.

До нас донесся звон разбитого стекла, потом женский крик.

— Констебль, стойте! — крикнул Найтингейл, но Лесли уже бросилась к дому. Миновала ворота, вбежала в сад — и замерла так резко, что мы чуть не врезались в нее. Что-то лежало на газоне. Лесли смотрела на это «что-то» широко раскрытыми глазами.

— Боже милостивый, — прошептала она.

Я посмотрел туда же, куда и она. Некая часть моего сознания отказывалась признавать, что кто-то способен выбросить грудного ребенка из окна второго этажа. Я судорожно схватился за телефон, а Лесли тем временем опустилась на колени и попыталась реанимировать младенца, вдувая ему воздух в нос и рот согласно инструктажу по искусственному дыханию.

— Грант, за мной, — скомандовал Найтингейл. Голос его звучал спокойно, по-деловому. Я поднялся по ступенькам на крыльцо. Очевидно, он успел вышибить дверь — сорванная с петель, она лежала на полу. Я шагнул по ней, входя в холл. Тут пришлось остановиться — мы никак не могли понять, откуда доносится шум.

Снова закричала женщина — без сомнения, на втором этаже. Потом послышался глухой удар, словно что-то тяжелое уронили на ковер. Потом раздался голос — явно мужской, но высокий и какой-то писклявый.

— Что, теперь голова не болит? — провизжал он.

Я не помню, как взбежал наверх. Помню, что внезапно оказался на площадке перед дверью, рядом с Найтингейлом. Увидел Августу Коппертаун — она лежала вниз лицом, одна рука свешивалась вниз, в проем балюстрады. Волосы намокли от крови, из-под щеки стремительно натекала красная лужа. Над ней стоял мужчина. В руках у него была деревянная дубинка длиной метра полтора, не меньше. Он тяжело дышал.

Найтингейл не колебался ни секунды. Выставив плечо, он ринулся вперед, намереваясь, очевидно, остановить его захватом, как в регби. Я бросился следом, готовясь заломить злоумышленнику руки, как только он окажется на полу. Но он вдруг повернулся вокруг своей оси и легко, без замаха ударил Найтингейла тыльной стороной ладони. Удар был такой силы, что инспектор отлетел назад, впечатавшись спиной в балюстраду.

Я изумленно пялился на лицо преступника. Умом я понимал, что это Брендон Коппертаун, — но узнать его было невозможно. Один глаз можно разглядеть, но второй залеплял кусок кожи, сорванный вкруговую с носа. На месте рта — кровавая яма, полная осколков костей и зубов. В шоке от увиденного я оступился и упал. Это спасло мне жизнь — Коппертаун как раз взмахнул дубинкой, и она просвистела прямо над моей головой.

Как только я свалился, ублюдок бросился к выходу, прямо по мне. Удар тяжелого ботинка по спине вышиб воздух из легких. Было слышно, как грохочут по лестнице его шаги. Я попытался подняться на четвереньки. Под пальцами было мокро и скользко. Я опустил глаза. Густой, обильный кровавый след тянулся из комнаты через всю площадку и дальше по лестнице.

Потом снизу раздался грохот и несколько глухих ударов.

— Надо встать, констебль, — проговорил Найтингейл.

— Что это было, черт побери? — спросил я. Он поддерживал меня под руку. Я глянул вниз. Коппертаун — или то, что приняло его обличье, — лежал на полу холла. Лицом вниз, к счастью.

— Понятия не имею, — ответил инспектор. — Пожалуйста, постарайтесь не наступать на кровь.

Я спустился со всей возможной поспешностью. Кровь на ступеньках была ярко-алой. Артериальная — наверное, фонтаном била из развороченного лица. Я наклонился и с опаской коснулся его шеи, ища пульс. Пульс отсутствовал.

— Что произошло? — спросил я.

— Питер, — сказал инспектор Найтингейл, — я прошу вас отойти от тела и со всей осторожностью покинуть здание. Мы и так уже слишком сильно смазали улики.

Вот для чего нужны инструктаж, тренинги и бесконечная практика — чтобы тело сделало все само, когда мозг не в состоянии соображать. Любой солдат вам это подтвердит.

Я вышел наружу, на свет.

Где-то вдали уже визжали сирены.

Инспектор Найтингейл велел нам с Лесли ждать в саду, а сам вновь скрылся в особняке, чтобы удостовериться, что больше там никого не осталось. Лесли накрыла своей курткой младенца и теперь дрожала от холода. Я принялся было снимать пиджак, чтобы отдать ей, но она воспротивилась:

— Он у тебя весь в крови.

И верно — рукава по самые плечи были заляпаны кровью. На брюках ее оказалось еще больше, на коленях они пропитались насквозь. Я чувствовал, как мокрая ткань липнет к коже.

На губах и щеках Лесли тоже темнела кровь — следствие попыток реанимировать младенца.

— Я знаю, — сказала она, заметив мой взгляд. — У меня и во рту до сих пор вкус крови.

Нас обоих трясло. Я был готов закричать, но понимал, что ради Лесли должен выглядеть сильным. И старался абстрагироваться, но кровавое месиво, оставшееся от лица Брендона Коппертауна, все равно стояло перед глазами.

— Эй, — сказала Лесли, — давай, соберись.

Вид у нее был озабоченный, а когда я вдруг захихикал, она еще больше встревожилась. Но сдержаться я не мог.

— Питер?

— Прости, — проговорил я. — Понимаешь, вот ты стараешься крепиться из-за меня — а я-то из-за тебя! Вот так и справляются с трудностями.

Я взял наконец себя в руки, и Лесли едва заметно улыбнулась.

— Ладно, — сказала она, — если ты не будешь психовать, то и я не буду.

Она ободряюще сжала мою ладонь. Потом отпустила.

— Я не понял: они что, пешком сюда из Хэмпстедского участка идут?

Первой на место прибыла скорая, и врачи минут двадцать тщетно пытались вернуть ребенка к жизни. Врачи скорой всегда первым делом пытаются реанимировать детей, невзирая на то, как сильно портят при этом картину улик. Повлиять на них невозможно, так что остается просто смириться.

Не успели медики приступить к работе, как подъехал полный фургон людей в форме. Они тут же заметались по территории. Сержант, возглавлявший группу, подошел к нам, недоверчиво глядя, — мы были в штатском, к тому же вымазаны в крови. Соответственно, претендовали на то, чтобы оказаться в списке подозреваемых.

— У вас все нормально? — спросил он.

Я не нашелся, что ответить — таким глупым показался вопрос.

Сержант оглянулся на врачей скорой помощи — те все еще пытались оживить младенца.

— Можете сообщить, что здесь произошло? — спросил он.

— Совершено тяжкое преступление, — проговорил появившийся на пороге Найтингейл. — Вы, — обратился он к первому попавшемуся констеблю, — возьмите напарника и встаньте на воротах. Никого не впускать, никого не выпускать.

Констебль вместе с напарником бросились исполнять. Сержант, судя по всему, хотел попросить у Найтингейла удостоверение, но тот не дал ему такой возможности.

— Перекройте улицу на десять ярдов в обе стороны от дома, — распорядился он. — С минуты на минуту здесь будут журналисты, проверьте, хватит ли у вас людей, чтобы сдерживать их.

Сержант не стал отдавать честь — сотрудники столичной полиции этого не делают. Но развернулся он как на плацу, только что каблуками не щелкнул, и тоже отправился исполнять приказ. Взгляд Найтингейла упал на нас — мы все так же стояли и тряслись от холода. Инспектор ободряюще кивнул нам, обернулся к одному из констеблей и принялся коротко, отрывисто давать указания.

Вскоре после этого откуда-то появились пледы, для нас нашлись места в фургоне, в руках словно сами собой оказались чашки с чаем и пара блюдец — по три кусочка сахара на каждом. Мы уселись и принялись молча пить чай в ожидании дальнейших событий.

Инспектор Сивелл добрался до Дауншир-хилл меньше чем через сорок минут. Это означало, что он всю дорогу, от самой Белгравии, ехал через пробки с мигалками. Открыв дверцу фургона, он сурово воззрился на нас.

— У вас все нормально?

Мы одновременно кивнули.

— Сидите тут, черт побери, и никуда не выходите, — распорядился он.

Да куда ж мы денемся-то. Когда начинается расследование крупного дела, это очень захватывает — как будто пересматриваешь «Большого брата», разве что с меньшим количеством сцен секса и насилия. Не гениальная дедукция помогает поймать преступника. Нет, это обычно заслуга какого-нибудь бедолаги, который, например, целую неделю где-нибудь в Хакни искал магазины, где продаются кроссовки определенной марки, а потом просматривал видеозаписи камер каждого из них. А хороший следователь — это тот, чья группа настолько дотошно расследовала дело, что при случае ни один адвокат не найдет, за что зацепиться, чтобы оправдать обвиняемого.

Сивелл был одним из лучших следователей. Поэтому нас первым делом поочередно проводили в палатку, которую криминалисты поставили у ворот дома. Там, сняв с себя все, кроме белья, и распрощавшись со своей одеждой, мы облачились в симпатичные защитные комбинезоны. Глядя, как мой любимый пиджак упаковывают в пакет для вещдоков, я впервые задумался: а возвращают ли улики такого рода их владельцам? И если да, отдают ли перед этим в химчистку? Потом с наших лиц и рук осторожно сняли тампонами образцы крови. И только после этого соизволили выдать влажные салфетки, чтобы мы могли наконец вытереться как следует.

Потом мы снова оказались в фургоне, где нас ждал обед. Он состоял из покупных бутербродов, но, поскольку дело происходило в Хэмпстеде, бутерброды эти были наивысшего качества. К своему удивлению, я жутко проголодался и как раз подумывая насчет добавки, когда к нам снова заявился инспектор Сивелл. Под его весом автомобиль качнулся и слегка накренился. Нас же появление Сивелла заставило рефлекторно вжаться в спинки сидений.

— Ну что, как вы? — поинтересовался он.

Мы дружно заверили его, что все замечательно, мы бодры, веселы и жаждем снова приступить к работе.

— Брехня, — заключил он. — Однако вполне убедительная. Через пару минут мы с вами отправимся в Хэмпстедский участок, где одна милая дама из Скотланд-Ярда по очереди выслушает ваши показания. И поскольку мой главный принцип — абсолютная истина, хочу сразу предупредить: чтобы никакой идиотской сверхъестественной херни. Касается обоих. Я понятно объясняю?

Мы дружно заявили, что да, он очень доходчиво обрисовал свою точку зрения.

— Значит так, черт возьми: нормальная полиция начала расследовать это гребаное дело, нормальная полиция и закончит.

С этими словами он вышел — фургон снова качнулся, тихонько скрипнув.

— Так, я правильно понял: он сейчас имел в виду, что мы должны солгать старшему по званию?

— Угу, — кивнула Лесли.

— Я чисто так, на всякий случай спросил.

Потом мы полдня давали показания, каждый в отдельной комнате. При этом постарались, чтобы наши данные совпадали в общих чертах, однако содержали некие незначительные несоответствия. Все-таки полицейские умеют давать показания лучше всех.

После этого, позаимствовав в общежитии участка кое-какие шмотки, мы переоделись и отправились обратно в Дауншир-хилл. Тяжкое преступление всегда вызывает большой переполох, особенно в таком районе, как Хэмпстед. Журналистов было море — в основном потому, что половина из них могла пешком дойти до места происшествия.

Приехав, мы выпустили из «Хонды» подозрительно тихого Тоби. Потом еще час отмывали заднее сиденье. А затем поехали к себе, в Чаринг-Кросс. С опущенными стеклами. Но ругать Тоби было бы глупо: мы сами были виноваты, что оставили его в машине на целый день. Мы заехали в «Макдональдс» и купили ему «Хеппи Мил», так что пес, надеюсь, простил нас.

Потом мы пошли ко мне и допили «Гролш». Лесли скинула одежду и залезла ко мне в кровать. Я лег рядом и обнял ее. Лесли вздохнула и уютно прижалась ко мне. Будучи очень тактичной, она «не заметила» моей эрекции. Тоби свернулся у нас в ногах — точнее, улегся на них, как на подушку. Вот так мы все втроем и заснули.

Когда я проснулся, Лесли уже ушла, а у меня звонил телефон. Я поднял трубку и услышал голос Найтингейла.

— Вы готовы вернуться к работе? — спросил инспектор.

Я сказал: «Готов».

Вернуться к работе. Снова посетить гриль-бар имени Нэпа Веста, где для нас с начальником заказана ознакомительная программа по осмотру жутких ран Брендона Коппертауна. На месте меня представили Абдулу Хак-Валиду — подвижному, энергичному человеку лет пятидесяти. Говорил он с легким шотландским акцентом.

— Доктор Валид занимается особыми случаями, — сообщил Найтингейл.

— Моя специальность — криптопатология,[7] — сказал доктор Валид.

— Салям, — сказал я.

— Alsalamalaikum, — отозвался он.

Я очень надеялся, что на этот раз все же будет дистанционная смотровая. Увы, Найтингейл не желал довольствоваться трансляцией вскрытия. Поэтому мы снова надели специальные костюмы, защитные экраны для глаз, респираторы и вошли в операционную. Брендон Коппертаун — или тот, кого мы за него принимали, — обнаженным лежал на столе. Доктор Валид уже вскрыл его грудную клетку, сделав стандартный Y-образный разрез. И даже успел зашить снова, порывшись там предварительно в поисках того, что обычно ищут патологоанатомы. Личность погибшего мы подтвердили, сверившись с биометрическими данными в его паспорте.

— Если рассматривать все, что ниже шеи, — начал доктор Валид, — можно утверждать, что это физически здоровый мужчина лет сорока пяти — пятидесяти. Наш же интерес вызывает его лицо.

Точнее, то, что от него осталось. При помощи зажимов доктор Валид растянул и закрепил оторванные лоскутья кожи, отчего лицо Коппертауна приобрело жутковатое сходство с огромной красно-розовой маргариткой.

— Начнем с черепа.

Взяв в руки указку, доктор Валид подошел и слегка склонился над телом. Найтингейл последовал его примеру, я же предпочел смотреть из-за его плеча.

— Как видите, имеет место обширное повреждение лицевых костей. Верхняя и нижняя челюсть, скуловые кости фактически полностью раздроблены, а зубы, которые обычно при повреждениях остаются относительно целыми, разбиты на мелкие осколки.

— Сильный удар тяжелым предметом? — предположил Найтингейл.

— Да, такова была бы моя основная версия, — сказал доктор Валид, — если бы не это.

Он приподнял пинцетом один из лоскутков колеи — по-моему, со щеки — и оттянул в сторону. Его длины хватило, чтобы прикрыть череп по всей ширине и еще ухо с противоположной стороны.

— Кожа растянута, вопреки своей естественной возможности сохранять определенную форму. Мышечная ткань почти отсутствует, что также свидетельствует об односторонней атрофии. Судя по линиям разрыва, можно утверждать, что что-то заставило его лицо удлиниться в районе между носом и подбородком, растянуло кожу и мышцы, раздробило кости и зафиксировало все в таком положении. Затем фактор, который это все удерживал, исчез, кости и мягкие ткани потеряли опору и, как следствие, лицо фактически распалось на части.

— Думаете, «Диссимуло»? — спросил Найтингейл.

— Да, либо какая-то сходная практика, — проговорил доктор Валид.

Для меня Найтингейл пояснил, что «Диссимуло» — это чары, с помощью которых человек может изменять свою внешность. Он не произносил самого слова «чары», но оно подразумевалось.

— К сожалению, — прокомментировал доктор Валид, — это значительно смещает мышцы и кожу, что может привести к необратимым повреждениям.

— Да, эта техника никогда не была особенно популярной, — сказал Найтингейл.

— Что вполне понятно, — добавил доктор Валид, указывая на то, что осталось от лица Коппертауна.

— Есть какие-либо признаки, что он практиковал «Диссимуло»? — спросил Найтингейл.

Доктор Валид достал закрытый стальной контейнер.

— Я предвидел этот вопрос, — сказал он, — поэтому подготовился заранее.

С этими словами он поднял крышку. В контейнере обнаружился человеческий мозг. Я, конечно, не специалист, но мне показалось, что здоровый мозг не может так выглядеть: сморщенный, весь в оспинах, он как будто долго пролежал на солнце и совсем ссохся.

— Как можно заметить, — проговорил доктор Валид, — имеет место обширная атрофия коры головного мозга. Также есть симптомы внутричерепного кровоизлияния. Если бы нам с инспектором не была известна природа данного случая, это можно было бы считать следствием каких-то дегенеративных изменений.

Он сделал в мозге продольный разрез, чтобы показать нам его изнутри. На срезе мозг напоминал кочан цветной капусты, пораженный каким-то заболеванием.

— Вот так, — сказал доктор, — выглядит мозг, на который воздействовала магия.

— Магия так действует на мозг? — переспросил я. — Тогда неудивительно, что никто больше ею не пользуется.

— Так происходит, если превысить свои возможности, — сказал Найтингейл. — В его доме не обнаружено никаких следов практики. Ни книг, ни какого-либо инвентаря, ни вестигий.

— А возможно ли, чтобы кто-либо украл у него магию? Вынул ее у него из мозга? — спросил я.

— Крайне маловероятно, — ответил Найтингейл. — Похитить чужую магию практически невозможно.

— Разве что в момент смерти, — добавил доктор Валид.

— В таком случае, можно утверждать, что в момент нападения маски на нем не было? — спросил я инспектора.

— Похоже на то, — ответил он.

— Значит, его лицо лопнуло во вторник, — сказал я. — Это объясняет пятна, которые мы видели на записи камеры в автобусе. Затем он летит в Америку, проводит там три дня и возвращается обратно. И все это — с практически разрушенным лицом?

Немного поразмыслив, доктор Валид ответил:

— Да, это вполне вероятно, учитывая характер повреждений и признаки начавшегося восстановления некоторых костей.

— Наверное, ему было адски больно, — сказал я.

— А вот это как раз не обязательно, — возразил Найтингейл. — «Диссимуло» скрывает боль, это одна из главных его опасностей. Маг, практикующий «Диссимуло», может вообще не знать, что наносит себе травмы.

— А до этого его лицо выглядело нормально только благодаря магии? — спросил я.

Доктор Валид посмотрел на Найтингейла.

— Да, — подтвердил тот.

— А что происходит с чарами, когда человек засыпает?

— Должно быть, они разрушаются, — ответил инспектор.

— Но при таких жутких повреждениях лицо просто-напросто распадется на части, если чары перестанут действовать, разве нет? — спросил я. — Тогда получается, он не спал четыре дня?

— Вряд ли такое возможно.

— А могут чары работать по принципу программного обеспечения? — спросил я.

Найтингейл непонимающе поглядел на меня. Доктор Валид решил его выручить:

— То есть как? — спросил он.

— Можно ли заставить чей-либо разум, находящийся в бессознательном состоянии, удерживать чары? — спросил я. — Ведь если это возможно, они будут действовать, пока человек спит.

— Теоретически это выполнимо, но даже если не принимать во внимание вопросы этики, я, например, не смог бы. И думаю, никто из людей-магов не смог бы.

Так, отлично — людей-магов. Доктор Валид и Найтингейл молча смотрели на меня, и я не сразу осознал, что они ждут, когда я приду в себя.

— Помните, я спрашивал о призраках, вампирах и оборотнях, а вы сказали, что я еще толком не начал перечислять сверхъестественных существ? Скажите, это была не шутка?

— К сожалению, нет, — покачал головой Найтингейл. — Извините.

— Черт, — выругался я.

Доктор Валид улыбнулся.

— Вот и я тридцать лет назад так сказал, — проговорил он.

— Соответственно, то, что проделало это с несчастным мистером Коппертауном, возможно, имело нечеловеческую природу?

— Я бы не стал утверждать наверняка, — сказал доктор Валид, — однако вероятность очень большая.

Затем мы с инспектором Найтингейлом сделали то, что делают все нормальные копы, когда у них выдается передышка среди дня, — отправились на поиски ближайшего паба. За углом обнаружилось фешенебельное заведение «Маркиз Квинсбери». Сквозь мутную завесу мелкого дождика оно выглядело довольно замызганным. Найтингейл поставил мне пива. Мы сели в углу зала, под плакатом в викторианском стиле, изображавшим боксерский поединок без перчаток.

— А как вы стали магом? — поинтересовался я.

— Это совсем не похоже на вступление в Департамент уголовного розыска, — покачал головой инспектор.

— Вы меня удивили, — признался я. — А на что это похоже?

— На ученичество, — ответил он. — Это означает преданность делу, мне и Отечеству.

— Должен ли я называть вас сифу?[8]

Это вызвало у Найтингейла улыбку.

— Нет, — сказал он, — вам следует называть меня мастером.

— Мастером?

— Да, такова традиция.

Я произнес это про себя — получилось «масса», как называли господ негры на плантациях.

— Можно, я лучше буду звать вас инспектором?

— И, соответственно, считать, что я предлагаю вам службу?

Я промолчал и, отхлебнув пива, стал ждать, что он скажет дальше. Он снова улыбнулся и тоже пригубил из своей кружки.

— Как только вы перейдете этот Рубикон, пути назад уже не будет, — сказал он. — И да, можете звать меня инспектором.

— У меня на глазах человек убил свою жену и ребенка, — сказал я. — Если существует разумное объяснение этому поступку, я хочу его знать. Если есть хоть малейшая вероятность, что он не сознавал, что творит, — я должен выяснить, так ли это. Потому что тогда, возможно, мы сможем сделать так, чтобы это не повторилось.

— Не очень хороший повод, чтобы взяться за такую работу, — сказал Найтингейл.

— А разве для подобной работы можно придумать хороший повод? — спросил я. — Я хочу служить, сэр, потому что мне жизненно необходимо все об этом знать.

Найтингейл отсалютовал мне кружкой.

— Уже лучше.

— А теперь что будем делать? — спросил я.

— Ничего, — ответил Найтингейл, — сегодня воскресенье. Но завтра с утра мы отправимся на встречу с комиссаром.

— Я рад, сэр, — сказал я.

— Не торопитесь радоваться, — сказал Найтингейл. — Только он уполномочен принять окончательное решение.

Есть вещи, которые совершенно не хочется делать, десять минут как встав с кровати и еще толком не проснувшись. В их число, безусловно, входит сумасшедшая гонка по Грейт-Вест-роуд. Даже в три часа ночи, когда ты мчишься с включенной сиреной, а на дорогах пусто — то есть пусто по лондонским меркам. Вцепившись в ременную ручку на двери, я старался не думать о таких прискорбных недостатках шикарного раритетного «Ягуара», как отсутствие современной подушки безопасности и зоны смятия кузова.

— Вы включили рацию? — спросил Найтингейл.

Вот современная радиоустановка здесь почему-то была. И Найтингейл, нисколько не смущаясь, сообщил мне, что не умеет ею пользоваться. Мне удалось ее включить, но тут внезапно пришлось отвлечься — Найтингейл вырулил на развязку «Хогарт» с такой скоростью, что я треснулся головой о стекло. Выждав, когда будет относительно прямой участок дороги, я вышел на частоту округа Ричмонд — именно там, по словам Найтингейла, требовалась наша помощь. Мы услышали самый хвост рапорта. Судя по слегка сдавленному тону, подававший этот рапорт очень старался скрыть свою панику. Речь шла о каких-то гусях.

— Танго Виски-1 — Танго Виски-3, повторите.

ТВ-1 — это, должно быть, дежурный инспектор в Ричмондском участке, а ТВ-3 — одна из групп быстрого реагирования, приписанных к данному участку.

— Танго Виски-3 — Танго Виски-1, мы у «Белого Лебедя», на нас напали чертовы гуси.

— У «Белого Лебедя»? — переспросил я.

— Это паб в Твикенхэме, — пояснил Найтингейл, — у моста на остров Ил-Пай.

Про Ил-Пай я знал, что это скопище шлюпочных мастерских и причалов на крохотном островке не более 500 метров длиной. «Роллииг Стоунз» однажды играли там, и мой отец тоже — от него я, собственно, и слышал про это место.

— А гуси при чем? — спросил я.

— Гуси — лучшие сторожа в мире, — ответил наставник. — Не верите — спросите у римлян.

Но ТВ-1 гуси не интересовали, она спросила, что произошло. За двадцать минут до этого поступило сразу несколько звонков в службу экстренной помощи. Сообщалось о нарушении общественного порядка и предполагаемом конфликте между группами подростков. По опыту я знал, что на самом деле там могло быть все что угодно, начиная от драки на девичнике и заканчивая парой-тройкой лис, перевернувших мусорные баки.

ТВ-3 сообщил, что на Риверсайд-роуд произошла драка между группой ИК-1 мужского пола, одетых в джинсы и рабочие куртки, и группой ИК-3 женского пола. На всякий случай поясняю: ИК-1 — это полицейский идентификационный код, означающий представителей европеоидной расы, а ИК-3 обозначает африканцев и уроженцев карибского региона. Сам я в зависимости от загара балансирую где-то между ИК-3 и ИК-6 — то бишь между арабами и североафриканцами. Драка между белыми и черными вполне возможна, хотя такое случается редко. Но чтобы парни дрались с девчонками — о таком я слышал впервые. ТВ-1, видимо, тоже, поэтому переспросила.

— Женского, — повторил ТВ-3, — определенно женского, причем одна из них абсолютно обнаженная.

— Вот этого я и опасался, — проговорил Найтингейл.

— Чего именно?

Ощущение пустоты снаружи мелькнуло и исчезло — это мы пролетели по Чизвикскому мосту. После Чизвика Темза делала петлю вокруг Кью-Гарденз, а мы теперь ехали через самое основание этой петли, по направлению к Ричмондскому мосту.

— Там неподалеку находится некая святыня, — проговорил Найтингейл. — И парни, возможно, на нее покушаются.

— Значит, девушки ее защищают?

— Да, можно и так сказать, — ответил Найтингейл.

Машину он водил мастерски, но даже ему пришлось сбавить скорость, когда улицы стали уже. Центр района Ричмонд, как и многих других районов Лондона, похоже, остался в стороне от процесса планирования застройки.

— Танго Виски-4 — Танго Виски-1, я на Черч-лейн, у реки. Преследовал группу ИК-1 мужского пола — пятерых или шестерых. Они проникли на одну из лодок.

ТВ-4 — еще одна ричмондская оперативная группа. Значит, задействован чуть ли не весь личный состав участка.

ТВ-3 сообщил, что НК-3 женского пола нигде не обнаружено — ни обнаженных, ни одетых. Но лодку они видели — она двигалась к противоположному берегу.

— Свяжитесь с ними и скажите, что мы скоро будем на месте, — велел Найтингейл.

— А какой у нас позывной? — спросил я.

— Зулус-1.

Я вышел на связь.

— Зулус-1 — Танго Виски-1, готовы подключиться к работе.

Последовала небольшая пауза — ТВ-1 переваривала мои слова. Я на миг усомнился, что дежурный инспектор знает, кто мы такие.

— Танго Виски-1 — Зулусу-1, принято. — Голос был ровный и спокойный — очевидно, она все же знала, кто мы. — Внимание: подозреваемые, возможно, пересекли реку и находятся на южном берегу.

Я попытался осмыслить услышанное, но получилось плохо — Найтингейл вдруг свернул на Джордж-стрит, улицу с односторонним движением, по которой даже мигалка и сирены не давали права ездить в неправильном направлении. Не в последнюю очередь из-за большого риска столкнуться с каким-нибудь тяжелым предметом, предназначенным для уборки улиц по ночам. Я со всех сил уперся ногами в пол, когда наши фары выхватили из темноты огромное сердце, выставленное в витрине магазина «Бутс» ко Дню святого Валентина.

В микрофоне раздался голос ТВ-3:

— Внимание, лодка, в которой находятся подозреваемые, загорелась. Я вижу людей, которые прыгают с нее в воду.

Найтингейл нажал на газ, но, к счастью, мы свернули за угол и теперь двигались по правильной стороне. Ричмондский мост был у нас справа, но Найтингейл, проехав по мини-развязке, вырулил на дорогу, идущую параллельно Темзе. По рации мы слышали, как ТВ-1 связывается с Лондонской противопожарной службой и вызывает пожарный катер. Ей ответили, что он будет на месте примерно через двадцать минут.

Найтингейл лихо повернул направо — я даже не заметил, что там есть поворот. Теперь мы неслись в абсолютной темноте, и гравий летел из-под колес, стуча о днище автомобиля. Еще один внезапный поворот, теперь уже налево, — и мы снова летим у самой воды, вдоль реки, вслед за ней отклоняясь к северу. У противоположного берега на якоре стояло несколько прогулочных катеров, а перед ними виднелись оранжевые отблески пламени — это горела искомая лодка. Это был не катер, а скорее туристическая моторка, какие обычно покупают мелкие частники. У таких лодок борта частенько бывают выкрашены вручную, а на крыше дрыхнет кот. Но на этой если и был кот, то, надеюсь, ему удалось уплыть, потому что сейчас посудина была охвачена огнем от носа до кормы.

— Вот там, видите? — проговорил Найтингейл.

Я глянул вперед. Свет наших фар достигал противоположного берега, и я заметил там нескольких человек.

— Подтверждаю, — сообщил я ТВ-1, — подозреваемые обнаружены на южном берегу в районе… вот черт, что у нас тут рядом?

— Паромная переправа Хэммертон, — подсказал Найтингейл, и я передал эту информацию ТВ-1.

Найтингейл сбавил скорость, и мы вырулили к набережной прямо напротив горящей лодки. В бардачке нашлись фонарики — страшненькие старомодные приспособления с резиновыми корпусами и лампами накаливания внутри. Мой тяжело оттягивал руку, что, впрочем, придало мне уверенности, когда мы с Найтингейлом вышли из машины и окунулись в непроглядную тьму.

Я посветил на тротуар, но подозреваемые, если это были они, уже успели смыться. Найтингейла же, похоже, больше интересовал не тротуар, а сама река. Я обшарил лучом фонарика пространство вокруг лодки, которую течение теперь медленно несло вперед, но ничего и никого не обнаружил.

— Мы должны проверить, не остался ли кто-нибудь на борту? — спросил я.

— Будет лучше, если там действительно никого нет, — громко проговорил Найтингейл, обращаясь словно бы к реке, а не ко мне. — И я требую, чтобы огонь немедленно был потушен.

Из темноты со стороны реки долетел тихий смех. Я тут же направил туда фонарик, но, кроме лодок у дальнего берега, не увидел ничего. Потом повернулся обратно — как раз чтобы увидеть, как горящая моторка исчезает под водой, — словно кто-то там, внизу, схватил ее и потянул к себе. Угасли последние языки пламени, и в тот же миг лодка вынырнула обратно, словно резиновый утенок, и закачалась на воде. Гореть она, естественно, перестала.

— Кто это сделал? — спросил я.

— Духи реки, — ответил Найтингейл. — Оставайтесь здесь, я посмотрю, что там дальше.

С реки снова послышался смех. Потом, метрах в трех от меня, не больше, послышалось: «О, черт!». Голос был женский и, судя по выговору, принадлежал коренной жительнице Лондона. Затем я услышал скрежет рвущегося металла.

Я бросился вперед. Берег здесь был пологим и скользким и еще не обвалился в воду только благодаря корням деревьев и бетонным опорам. Подойдя к самой воде, я услышал всплеск и, направив фонарик на звук, как раз успел увидеть мелькнувшее тело — гибкое, обтекаемое. Оно мелькнуло и исчезло в глубине. Я бы решил, что это выдра, но не настолько глуп, чтобы думать, что бывают выдры без шерсти и размером с человека. Прямо у себя под ногами я заметил квадратную клетку из мелкоячеистой сетки — как потом выяснилось, такие использовались здесь против эрозии почвы. Одна ее стенка была прорвана.

Найтингейл вернулся ни с чем. Он сказал, что теперь нам надо дождаться, пока прибудет пожарный катер и возьмет сгоревшую лодку на буксир. Я спросил его, существуют ли, например, русалки.

— Это была не русалка, — ответил он.

— Так, значит, русалки существуют, — заключил я.

— Сосредоточьтесь, Питер, — сказал наставник, — не все сразу.

— А что это было, дух реки? — не унимался я.

— Genii locorum, — ответил он. — Духи этого места, если хотите — богини реки.

Но не сама богиня Темзы, как он мне объяснил. Ее участие в конфликте, сказал он, означало бы серьезное нарушение соглашения. Я спросил, то ли это самое «соглашение» или, может, еще какое-нибудь.

— Существует масса разных соглашений, — сказал Найтингейл. — И немалая часть нашей работы — следить, чтобы эти соглашения никто не нарушал.

— Так, значит, существует еще богиня самой реки? — спросил я.

— Да, Мать Темза, — терпеливо пояснил мой наставник. — Еще есть бог реки — Отец Темза.

— Они родственники?

— Нет, — ответил Найтингейл, — в этом-то отчасти и сложность.

— А они правда боги?

— Теологическая сторона этого вопроса меня никогда не интересовала, — сказал Найтингейл. — Они существуют, обладают силой и способны нарушить общественный порядок — соответственно, попадают в поле зрения полиции.

Луч поискового прожектора вдруг прорезал темноту. Скользнул по темной реке раз, другой — и в конце концов замер, остановившись на сгоревшем остове лодки. Это прибыли представители Лондонской службы пожаротушения. Я чувствовал запах дизельного топлива. Пожарный катер медленно, осторожно приближался к сгоревшей лодке, люди в желтых шлемах ждали на палубе, держа наготове шланги и шлюпочные крюки. В свете прожектора стало видно, что верхняя часть моторки почти полностью выгорела. Однако еще можно было различить, что корпус ее выкрашен в красный цвет, с черной полосой по краю. Я слышал голоса пожарных — они перебрались на палубу, чтобы ликвидировать возможные источники возгорания. Обыденность этих действий странным образом успокоила меня и одновременно навела на следующую мысль: мы с Найтингейлом вытряхнулись из постелей, сели в «Ягуар» и помчались на запад до того, как стало известно, что этот случай — не просто стандартные последствия вечера пятницы.

— Как вы узнали, что это происшествие по нашей части? — спросил я.

— У меня есть свои источники, — отозвался инспектор.

Вскоре приехала одна из Ричмондских групп быстрого реагирования, а с ними и дежурный инспектор. Далее последовал чемпионат по формальностям, необходимым каждой стороне, чтобы продемонстрировать свою добросовестность. Ричмонд выиграл по очкам — но только потому, что у них был термос с горячим кофе. Найтингейл был краток. Он сказал, что произошла драка между группами молодежи. Несколько подростков ИК-1, разумеется, пьяных, украли лодку, поплыли на ней от шлюза Теддингтон, а потом устроили драку с группой подростков ИК-3, в числе которых были и девушки. Потом ИК-3 сбежали, но компания из Теддингтона случайно подожгла собственную лодку, и поэтому они, попрыгав за борт, тоже скрылись — по набережной, вдоль Темзы. Все согласно покивали: в большом городе в ночь с пятницы на субботу такое действительно случается сплошь и рядом. Найтингейл заявил, что он уверен: никто не утонул, но дежурный инспектор Ричмондского участка все же решила на всякий случай вызвать поисково-спасательную группу.

Пометив таким образом каждый свое бюрократическое дерево, инспекторы распрощались.

Мы развернулись и поехали обратно в сторону Ричмонда, но неподалеку от моста остановились. До рассвета оставалось еще около часа, и, поднимаясь вслед за Найтингейлом к железным воротам, я глянул на дорогу, по которой нам предстояло проехать. Она проходила через городские сады, спускавшиеся к самой реке. Впереди разливался мягкий рыжеватый свет — его источником был фонарь-молния, висевший на одной из нижних веток огромного платана. В его свете был виден ряд арок красного кирпича, прорезанных в насыпи, по верху которой шла дорога. Внутри этих рукотворных пещер я заметил спальные мешки, картонные коробки и ворох старых газет.

— Я должен переговорить с этим троллем, — заявил Найтингейл.

— Сэр, — проговорил я, — я думал, нам следует называть таких субъектов бомжами.

— В данном случае — нет, — возразил инспектор. — Он действительно тролль.

Под одной из арок возникло какое-то движение. Мелькнуло бледное лицо, грязные взлохмаченные волосы, неопрятные многослойные лохмотья, призванные защищать от зимней стужи. На мой взгляд — самый натуральный бомж.

— Тролль? Настоящий? — спросил я.

— Его зовут Натаниэль, — сказал Найтингейл, — раньше он спал под мостом Хангерфорд.

— А почему сюда перебрался?

— Очевидно, предпочитает пригород.

Пригородный тролль, подумал я. Ничего особенного.

— Вот он, ваш нюхач, я угадал? — спросил я. — Это была его наводка?

— Успехи полицейского — это успехи его осведомителей, — проговорил Найтингейл.

Я не стал пояснять, что в наши дни эта служба называется Секретный информационный отдел.

— Не подходите слишком близко, — предупредил наставник, — он вас пока не знает.

Натаниэль юркнул обратно в свое логово. Найтингейл подошел и вежливо остановился у самого входа в троллью пещеру. Я принялся притопывать на месте и дышать на ладони, потому что надеть под пальто форменный свитер у меня ума не хватило, но даже и в противном случае после трех часов у реки февральской ночью я бы задубел до смерти. Если б я не был так поглощен попытками согреть ладони под мышками, то давно бы уже заметил, что меня разглядывают. Хотя нет — наверное, я бы этого вообще не заметил, если бы перед этим не тренировался в течение двух недель отличать вестигии от банальной паранойи.

Это началось как внезапное смущение, словно краска бросилась в лицо. Как на новогодней вечеринке в восьмом классе, когда Рона Танг пересекла нейтральную зону танцпола, подошла ко мне и недвусмысленно дала понять, что Фанми Аджайи хочет потанцевать со мной, а поди потанцуй, когда компания девчонок не отрываясь следит за тобой в процессе, как сговорились. Вот и теперь я кожей чувствовал чей-то взгляд — пристальный, насмешливый, дерзкий, совсем как тогда. Я рефлекторно обернулся, но сзади никого не было. Только фонари все так же освещали пустое шоссе. Мне почудилось легкое дуновение ветерка у щеки, словно чье-то теплое дыхание. И внезапно нахлынуло ощущение теплого солнечного света, я как будто почувствовал запах скошенной травы и паленой шерсти. Развернувшись к реке лицом, я стал всматриваться в нее, и на миг мне почудилось какое-то движение, вроде бы мелькнуло чье-то лицо… или просто показалось…

— Что там видно? — раздался голос Найтингейла. Я вздрогнул от неожиданности.

— Господи Иисусе, — проговорил я.

— Над этой рекой он не властен, — был ответ. — Даже Блейк и тот так не думал.

Потом мы снова сели в «Ягуар», погрузившись в ненадежные объятия его обогревательной системы образца 1960 года. Доехали до центра Ричмонда — на этот раз двигаясь в правильном направлении по односторонней улице, и я спросил Найтингейла, оправдал ли тролль Натаниэль его ожидания.

— Он подтвердил наши подозрения. Парни, ехавшие на моторке, служат Отцу Темзе и спустились ниже по течению, чтобы совершить набег на святыню на острове Ил-Пай, а слуги Матери Темзы их там прихватили. Топлива у парней явно было достаточно, и они вполне могли поджечь собственную лодку, чтобы под шумок сбежать. В нижнем течении Темза принадлежит Матери Темзе, а верхнее — владения Отца Темзы. Граница же проходит по шлюзу Теддингтон, а остров Ил-Пай находится в двух километрах ниже.

— Так вы считаете, Отец Темза решил устроить передел территории? — спросил я, словно речь шла не о «богах», а о каких-то наркодилерах. Теперь, на обратном пути, машин стало гораздо больше — Лондон просыпался.

— Нет ничего странного, что духи места стремятся защищать свою территорию, — сказал Найтингейл. — Так или иначе, у вас, несомненно, особое видение этой проблемы. Я хочу, чтобы вы отправились к Матери Темзе и переговорили с ней.

— А что мы с моим особым видением ей скажем?

— Вы должны выяснить суть проблемы и по возможности найти решение, которое всех устраивает.

— А если у меня не получится?

— Тогда сообщите ей, пожалуйста, что королевские законы и общественный порядок должны соблюдаться на всей территории страны, и об этом не стоит забывать.

За рулем «Ягуара» сидел Найтингейл и только он, что было вполне понятно. Будь у меня такая машина, я бы тоже ее никому не доверял. Но зато я мог брать «Форд-эскорт» десятилетней выдержки, который раньше служил патрульной машиной, о чем красноречиво свидетельствовали надписи на боках. Найтингейл купил его в том же салоне подержанных автомобилей, где Лесли взяла свой. Автомобиль, на котором ездили копы, ни с чем не спутаешь — как его ни отмывай, все равно пахнет копами.

Шордич, Уайтчепел, Уаппинг — весь Ист-Энд, и старая часть, и новая, был царством денег и гордыни. Мать Темза жила к востоку от Уайт-Тауэр, в доме, перестроенном из складского помещения, неподалеку от Шедвелл-Бэзин. На противоположном от него конце проезда находился «Вид на Уитби», знаменитый старинный паб. В свое время это место было настоящей джазовой Меккой.

У отца бывали там сейшны с Джонни Китингом,[11] но однажды, благодаря отлично развитой способности гробить собственную карьеру, он умудрился пропустить свое выступление с Литой Росой.[12] По-моему, вместо него позвали Ронни Хьюза.[13]

Одна стена склада была облицована декоративным камнем. Современные окна, прорезанные в ней, выходили на шоссе. С другой стороны, у реки, раньше был грузовой причал, но его переделали в автостоянку. Я втиснул свою машину между оранжевым «Ситроеном Пикассо» и кирпично-красным «Ягуаром XF». На лобовом стекле последнего красовался стикер «Urban Dance FM».

Выйдя из машины, я немедленно ощутил очень четкие вестигии. Внезапно почувствовал запах перца и морской воды — резкий, пронзительный, словно крик чайки. Неудивительно — ведь раньше этот склад был частью лондонского порта, одного из самых крупных и оживленных портов мира.

С реки дул пронизывающий ледяной ветер, и я поспешил ко входу. Где-то неподалеку играли музыку, причем басы были усилены до уровня, небезопасного для барабанных перепонок. Мелодию, если таковая подразумевалась, невозможно было различить, зато низкие частоты вибрировали, казалось, прямо у меня в груди. Грохот музыки вдруг прорезал женский смех, стервозный и визгливый. У входа, оформленного в неовикторианском стиле, висел ультрасовременный домофон. Я набрал номер, который дал Найтингейл, и стал ждать. И уже хотел набрать снова, когда за дверью послышались шаги — кто-то в шлепанцах шел к двери. Она открылась, и на пороге обнаружилась молодая чернокожая девушка с кошачьим разрезом темных глаз. Ее черная футболка с надписью на груди «МЫ РУЛИМ ЖИЗНЬЮ» была на несколько размеров велика.

— Здрасте, — сказала она, — вам чего?

— Я констебль Грант из отдела расследования убийств, — представился я. — Мне нужно встретиться с миссис Темзой.

Девушка окинула меня оценивающим взглядом. Я, видимо, не соответствовал неким ее стандартам, потому что она, скрестив руки на груди и воинственно глядя на меня, спросила:

— Ну и?

— Меня прислал Найтингейл.

Тяжко вздохнув, девушка развернулась ко мне спиной и прокричала куда-то в коридор:

— Тут какой-то чувак пришел, говорит, что он от мага.

Сзади на ее футболке было написано «А НЕ ЖИЗНЬ НАМИ».

— Пусть войдет, — ответил голос откуда-то из недр здания. В нем слышался несильный, но четкий нигерийский акцент.

— Давайте, заходите, — проговорила девушка.

— Как вас зовут?

— Беверли Брук, — сказала она.

Я переступил порог. Она наблюдала за мной, склонив голову набок.

— Раз познакомиться, Беверли.

Внутри было жарко, влажно, почти как в тропиках. На лице у меня тут же выступил пот, спина тоже взмокла. Дверь в конце общего коридора была распахнута настежь, низкочастотные звуки неслись именно оттуда, вибрировали в воздухе, текли вверх по кованой лестнице, соединявшей этажи. Матери Темзе здание, похоже, принадлежало полностью — либо же в этом доме обитали самые терпимые соседи за всю историю Англии.

Беверли проводила меня в квартиру на первом этаже. Идя за ней, я старался не слишком пялиться на длинные стройные коричневые ноги, которые почти не скрывал подол футболки. Здесь было гораздо жарче, чем обычно бывает в квартирах, и пахло пальмовым маслом и листом маниоки. Я понял, куда попал, когда увидел стены, выкрашенные в бледно-персиковый цвет, а в кухне на столе заметил печенье с ванильным кремом из магазина «Моррисон».

У входа в гостиную мы остановились. Беверли поманила меня пальцем, чтобы я наклонился к ней, и шепнула мне на ухо:

— Будьте повежливее.

Я вдыхал аромат масла какао и средства для укладки волос. Как будто вернулся в прошлое и мне снова было шестнадцать.

Где-то в девяностые, когда проектировщика, создавшего это здание, нанимали на работу, ему наверняка объяснили, что проектировать он будет роскошные апартаменты для молодых специалистов, перспективных и динамичных. И он, естественно, тут же вообразил себе людей в практичных деловых костюмах, которые обставят свои жилища в стиле строгого минимализма из скандинавских детективов. Ему и в страшном сне не могло присниться, что кто-то решится запихнуть в эту идеально спроектированную гостиную по крайней мере четыре гарнитура из «Мира кожи». Не говоря уже о плазменном телевизоре — сейчас по нему показывали футбольный матч, но звук был выключен, — а также об огромном растении в горшке. Я с удивлением узнал в нем мангровое дерево. Именно дерево, с шишковатыми, изогнутыми корнями, которые оплели края горшка, свесились вниз и проросли сквозь толстый ковер. Подняв глаза, я увидел, что верхние ветви этого дерева вросли в потолок. В тех местах, где отвалились куски побелки, проглядывали коричневые сосновые балки.

На одном из кожаных диванов уютно расположилась компания темнокожих женщин средних лет. Уместнее всего они смотрелись бы в пятидесятнической церкви. Все они, подобно Беверли, окинули меня беглыми оценивающими взглядами. Худая белая дама в розовом кашемировом костюме и с жемчугом на шее выглядела среди них несколько неуместно, однако, судя по всему, чувствовала себя очень естественно, словно зашла сюда случайно по пути в центр да так и осталась. От жары дама, похоже, ничуть не страдала. Она дружески кивнула мне.

Но все это ровным счетом ничего не значило. Потому что в гостиной также находилась богиня реки Темзы.

Она восседала на самом роскошном из всех кресел в этой комнате. Ее волосы, переплетенные черной позолоченной лентой, были эффектно уложены, подобно короне. На круглом лице без единой морщинки, гладком и нежном, как у ребенка, выделялись полные, очень темные губы. Глаза имели тот же кошачий разрез, что и у Беверли. Ее блузка и юбка с оборками были из тончайшего золотого австрийского кружева. Ворот блузки, расшитый серебряным и алым, был достаточно широк, чтобы являть миру покатое пухлое плечо и верхнюю часть роскошного бюста.

Ее идеально ухоженная рука лежала на столике рядом с креслом. Под столиком виднелись мешки из грубой холстины и небольшие деревянные ящички. Я подошел ближе и ощутил запахи соленой воды и кофейных зерен, дизельного топлива и бананов, шоколада и рыбных потрохов. Тут я и без Найтингейла понял бы, что имею дело с чем-то сверхъестественным. Эта магия действовала мощно, завораживающе — как будто прилив захлестнул меня и несет в море. В данный момент тот факт, что богиня Темзы — нигерийка, казался абсолютно естественным.

— Так вы, значит, ученик мага, — проговорила Мама Темза. — Но я считала, что в соглашении этого не было.

— Думаю, есть еще одно соглашение, — пролепетал я, с трудом обретя дар речи.

Стремление немедленно броситься перед ней на колени, зарыться лицом в пышную грудь и рыдать от восторга было почти непреодолимым. Я последовал ее приглашению сесть, но был так возбужден, что, садясь, вздрогнул от боли.

Беверли сдавленно хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Мама Темза тоже улыбнулась, а затем отправила девчонку хозяйничать на кухню. Африканские женщины заводят детей, чтобы те помогали по хозяйству, это мне как раз отлично известно.

— Хотите чашечку чая? — спросила Мама Темза.

Я вежливо отказался. Найтингейл очень четко дал понять: в ее доме нельзя ничего есть или пить.

— Стоит вам это сделать, — сказал он, — и все, вы в ее лапах.

Мою маму отказ от угощения оскорбил бы до глубины души, но Мама Темза лишь снисходительно кивнула. Возможно, это тоже было частью соглашения.

— Ваш мастер — как он? Все хорошо? — спросила она.

— Да, мэм.

— С возрастом он вроде бы становится лучше, наш мастер Найтингейл, — вздохнула богиня.

Я не успел спросить, о чем речь. Она вдруг почему-то начала задавать вопросы о моих родителях:

— Ваша мама из Западной Африки, верно?

— Из Сьерра-Леоне.

— А ваш отец — он, наверное, уже не играет джаз?

— Вы знаете моего отца?

— Нет, — ответила она и многозначительно улыбнулась. — Только посредством ощущения, что все музыканты Лондона близки мне, особенно те, что играют джаз и блюз. Это чутье реки.

— Может быть, вы и с Миссисипи знакомы? — спросил я.

Папа всю жизнь божился, что джаз, как и блюз, родом из мутных вод Миссисипи. Мама неизменно отвечала, что он родом из бутылки, как и все, что придумал дьявол. Я временами подтрунивал над этим, но тут вдруг подумалось: если существует Мать Темза, может, есть и Старик Миссисипи? И если есть, общаются ли они между собой? Ведут ли долгие беседы по телефону о заиливании и водоразделах, обсуждают ли необходимость борьбы с последствиями наводнений в зонах прилива? А может, они по-современному пользуются электронной почтой, шлют друг другу эсэмэски или даже сидят в твиттере?

Задумавшись об этом, я вдруг понял, что колдовское обаяние начинает рассеиваться. Мама Темза, видимо, это почувствовала.

— Да уж, — кивнула она, бросив на меня проницательный взгляд, — теперь я понимаю. Ловко придумал ваш мастер, что взял в ученики именно вас. А еще говорят, старую собаку новым трюкам не выучишь.

На протяжении последних двух недель я выслушивал столь же непонятные комментарии от Найтингейла. Поэтому успел разработать хитрый прием для подобных случаев — услышав очередной туманный афоризм, я сразу же менял тему.

— Как вы стали богиней Темзы? — поинтересовался я.

— Вы уверены, что хотите это знать? — переспросила она, но было заметно, что мой интерес ей льстит.

Все любят говорить о себе, это факт. Девять из десяти чистосердечных признаний являются следствием естественного стремления человека выговориться, рассказать внимательному слушателю историю своей жизни. Он и выговорится, сообщив в числе прочего, как так получилось, что он убил своего партнера по гольфу клюшкой.

Мама Темза в этом отношении ничем не отличалась от других. Более того, боги, как я потом понял, любят поговорить о себе даже больше, чем люди.

— Я приехала в Лондон в 1957 году, — начала Мама Темза. — Но тогда я не была богиней. А была просто глупой деревенской девчонкой, которую не помню как звали. Я приехала учиться на медсестру, но, сказать по чести, медсестра из меня была никудышная. Мне никогда не нравилось находиться рядом с нездоровыми людьми, и к тому же в моей группе было слишком много игбо.[14] Из-за идиотов-пациентов я провалила все экзамены, и меня выгнали. — Мама Темза громко цыкнула зубом. — Да, выкинули прямо на улицу. А мой прекрасный Роберт, который ухаживал за мной целых три года, вдруг возьми и скажи: «Я не могу больше ждать, пока ты решишься, и поэтому женюсь на белой сучке из Ирландии».

Она снова цыкнула зубом, и по комнате словно прокатилось эхо, ибо остальные женщины сделали то же самое.

— Мне было так плохо, — продолжала Мама Темза, — что я решила покончить с собой. Да, вот так меня обидел тот парень, напрочь разбил мне сердце. И я отправилась на мост Хангерфорд, чтобы броситься с него в реку. Но под ним вовсе не река, а железная дорога, а то небольшое ответвление, что для пешеходов, было тогда очень неопрятным. Кто только там не жил — и бомжи, и тролли, и прочие гоблины. Не годится порядочной нигерийской девушке совершать самоубийство в подобном месте. Мало ли кто может увидеть? Тогда я пошла на мост Ватерлоо, но, когда добралась, увидела великолепный закат. В его отблесках все вокруг было такое красивое, что я просто не могла заставить себя прыгнуть вниз. Потом стемнело, и я пошла домой ужинать. На другой день я встала с утра пораньше, села в автобус и поехала на мост Блэкфрайерс. Но на северном конце его стоит эта проклятая статуя королевы Виктории. Стоит спиной к реке, да, — но подумайте, какой был бы конфуз, если бы она вдруг повернулась и увидела меня на парапете?

Остальные женщины покивали, выражая полное согласие.

— С моста Саутворк я броситься уж никак не могла, — проговорила Мама Темза. — И вот после долгих скитаний я оказалась — как вы думаете, где?

— На Лондонском мосту?

Протянув руку, Мама Темза потрепала меня по коленке.

— Да, это был старый Лондонский мост, который потом продали тому милому джентльмену из Америки. Есть же люди, которые знают, как ублажить реку. Два барреля «Гиннеса» и ящик рома «Барбанкур» — вот это дело!

Умолкнув, Мама Темза отхлебнула чаю. Вошла Беверли с тарелкой пирожных с кремом и поставила ее так, чтобы удобно было брать. Я и сам не заметил, как взял одно из них, но тут же положил на место. Беверли фыркнула.

— Посреди старого Лондонского моста была маленькая часовня Святого Бирина, и я, будучи доброй христианкой, решила, что это как раз самое подходящее место. Я стояла там и смотрела на запад. Начинался прилив. Лондон тогда еще был портом, но порт этот уже умирал, подобно старому человеку, который прожил долгую, интересную жизнь и сохранил в памяти множество разных историй. И теперь он боялся слабости, боялся, что никто о нем не позаботится, — потому что в реке уже не осталось ни единой сущности, способной позаботиться о старике: ни ориша,[15] ни прочих духов. Вообще никого. Я услышала, как река зовет меня по имени — по прежнему имени, которое я забыла. Она говорила:

— Тебе плохо, мы видим это. Ты плачешь, как дитя, и виной этому мужчина.

И я ответила:

— О река, мой путь сюда был так долог, из меня не получилось медсестры, и любимой женщиной я тоже не стала, потому что мой мужчина разлюбил меня.

И сказала мне река:

— Мы можем унять твою боль, сделать тебя счастливой, подарить тебе много-много детей и внуков. Весь мир будет принадлежать тебе и положит к твоим ногам свои дары.

— Что ж, звучало заманчиво, — продолжала Мама Темза, — и я спросила: «Что я должна сделать? Чего вы хотите?»

«Ничего, — ответила река. — Кроме того, что ты и так хотела сделать».

И я прыгнула в воду — плюх! И опустилась на самое дно. И знаете — там, на дне реки, полным-полно такого, что вы просто не поверите. Скажу только одно — это все хорошо бы достать, вот что. — Она вальяжно махнула рукой в сторону реки. — Я вышла из воды у доков Уаппинга — там, где раньше казнили пиратов. И с тех пор не покидаю этого места. Темза — самая чистая из промышленных рек Европы. Как думаете, почему? Вспомните Свингующий Лондон,[16] клевую Британию,[17] Барьер на Темзе[18] — думаете, это все просто так?

— А Купол Тысячелетия? — спросил я.

— Да, сейчас это самая популярная концертная площадка в Европе, — кивнула богиня. — Девы Рейна специально навестили меня, чтобы посмотреть, как он устроен.

Она многозначительно посмотрела на меня. Я же терялся в догадках, кто такие девы Рейна.

— Возможно, Отец Темза видит все это несколько иначе, — предположил я.

— Папаша Темза, — презрительно фыркнула Мама. — В молодости он дал ту же самую клятву, стоя на том же месте, где стояла я. Но сам ни разу после Великого Зловония 1858 года[19] и не появился ниже Теддингтонского шлюза. Даже после того, как Базалгетт[20] установил свои коллекторы. Даже когда начался Лондонский блиц[21] и весь город был в огне. И он еще заявляет, что это его река!

Мама Темза горделиво выпрямилась в кресле, словно позируя для парадного портрета.

— Я вовсе не жадная, — сказала она, — пусть он владеет Хенли, Оксфордом и Стейнзом. Но Лондон будет моим, и все дары мира лягут к моим ногам.

— Мы не можем допустить, чтобы ваши слуги конфликтовали друг с другом, — сказал я. Веское «мы», обозначающее королевское правосудие, — очень важный фактор в работе полисмена. Оно как бы напоминает вашему собеседнику, что за спиной у вас стоит могущественная Лондонская полиция — организация, облеченная огромной властью и располагающая таким штатом, что может, если надо, захватить небольшое государство. И, всякий раз употребляя это «мы», сотрудники надеются, что вся остальная контора разделяет их мнение.

— Папаша Темза сам нарушает границы, — заявила Мама Темза, — это он должен отступить, а не я.

— Мы переговорим с Отцом Темзой, — сказал я. — А вас просим призвать к порядку ваших слуг.

Мама Темза, склонив голову набок, поглядела на меня долгим, задумчивым взглядом.

— Вот что, — сказала она наконец, — даю вам срок до фестиваля цветов в Челси. Если к этому времени вы не урезоните Папашу, мы сами возьмемся за дело.

Ее королевское «мы» звучало гораздо более по-королевски, нежели мое.

Переговоры были окончены, мы обменялись любезностями на прощание, и Беверли Брук повела меня к выходу. Выходя в прихожую, она намеренно задела бедром мое бедро. Меня моментально бросило в жар, но на сей раз центральное отопление было ни при чем. Искоса бросив на меня лукавый взгляд, Беверли открыла дверь.

— Пока-пока, Питер, — улыбнулась она. — Увидимся.

Вернувшись в «Безумие», я застал Найтингейла в читальном зале. Здесь в беспорядке стояли кресла, обитые зеленой кожей, скамеечки для ног и приставные столики. Вдоль стен два ряда книжных шкафов красного дерева смотрели друг на друга огромными стеклянными витринами. Найтингейл честно признался, что в прежние времена сюда в основном заходили с целью вздремнуть после обеда. Он же в данный момент занимался разгадыванием кроссворда в «Дейли Телеграф».

Я сел напротив, и он поднял на меня глаза.

— Что скажете?

— Она правда считает, что она богиня Темзы, — сказал я. — Неужели это действительно так?

— Не слишком умный вопрос, — проговорил мой наставник.

Появилась Молли, как всегда бесшумно, и принесла кофе и печенье с кремом. Я подозрительно глянул сначала на печенье, затем на экономку, но лицо у нее, как обычно, было совершенно непроницаемое.

— Но где же, — спросил я, — они тогда черпают свою силу?

— Уже лучше, — сказал Найтингейл. — По этой теме существует несколько противоборствующих теорий: что боги черпают силу в вере своих последователей, что силой обладает место, к которому они привязаны, либо что они берут ее из некоего высшего источника, существующего вне мира смертных.

— А что об этом думал сэр Исаак?

— Сэр Исаак в вопросах теологии вообще был не очень силен, — ответил Найтингейл. — Он даже ставил под сомнение божественную природу Христа. Отрицал Святую Троицу.

— Почему?

— Он обладал слишком прагматичным умом.

— А сила — она исходит из того же источника, что и магия? — спросил я.

— Это будет гораздо легче объяснить, когда вы овладеете своими первыми чарами, — сказал мой наставник. — Думаю, сейчас вам как раз не помешает потренироваться пару часов перед обедом.

И я, соответственно, устремился в лабораторию.

Мне снилось, что я в постели с Беверли и Лесли. Обе обнаженные, стройные, гибкие, а я посередке. Но сон был не столь эротическим, как хотелось бы, — дело в том, что я боялся обнять одну из них и смертельно оскорбить тем самым другую. Наконец я придумал, как исхитриться и обнять одновременно обеих, но тут Беверли вдруг вонзила острые зубы мне в запястье, и я проснулся. Оказывается, я жутко отлежал правую руку.

Больно было так, что я вскочил с кровати и пару минут бесцельно метался по комнате. Мучительная боль — наилучшее средство проснуться. И я, поняв, что уснуть уже не удастся, решил пойти чего-нибудь пожевать.

В цокольном этаже «Безумия» было множество комнат, оставшихся еще с тех времен, когда этот особняк мог похвастаться целой армией прислуги. Но я точно знал, что на кухню ведет черная лестница. На цыпочках, чтобы не побеспокоить Молли, я прокрался вниз по ступенькам. Но как только спустился, увидел, что в кухне горит свет. Подойдя ближе, я услышал, как Тоби зарычал, потом тявкнул. Потом послышался странный, ритмичный звук, напоминавший шипение. Хороший коп всегда чувствует, когда лучше оставаться незамеченным. Я подкрался к двери и осторожно заглянул внутрь.

Молли, все еще в форменном платье, сидела на краешке исчерченного царапинами дубового стола. Рядом с ней стояла бежевая керамическая миска. А метрах в трех от нее сидел Тоби. Дверь была у Молли за спиной, и она меня не видела. Зато я наблюдал, как она достала из миски кубик сырого мяса с кровью.

Тоби тявкнул от нетерпения. Молли слегка подразнила пса, помахав в воздухе кусочком мяса, а потом кинула ему этот кусочек, едва заметно шевельнув кистью. Тоби, исполнив впечатляющий прыжок из положения сидя, поймал мясо влет. Глядя, как пес нарезает небольшие круги, методично пережевывая угощение, Молли рассмеялась. Ее смех и был тем ритмичным шипением, что я услышал еще на лестнице.

Потом она взяла из миски еще кусочек и снова принялась дразнить Тоби. Тот, воодушевленно облизываясь, затанцевал на задних лапках. Но на этот раз Молли обманула его — зашипев, она положила кубик мяса себе в рот. Нарочно медленно, чтобы Тоби это увидел. Он, конечно, увидел — и принялся обиженно лаять. Молли в ответ показала ему язык, неестественно длинный и гибкий.

Должно быть, я переступил с ноги на ногу или слишком громко вздохнул. Молли соскочила со стола и резко повернулась ко мне лицом. Ее глаза были широко распахнуты, открытый рот являл миру длинные острые зубы. С подбородка капала кровь, странно контрастируя с бледной кожей лица. Вытерев ее тыльной стороной ладони, Молли стремительно покинула кухню. Мне показалось, я ее смутил. Тоби раздраженно заворчал на меня.

— Я тут ни при чем, — сказал я ему, — мне просто хотелось перекусить.

Не понимаю, что ему не понравилось, — он получил остатки мяса, а я разжился стаканом воды.

Если не считать периодических спазмов в ощутимо окрепших мышцах, мои попытки создать магический световой шар имели весьма слабый успех. Каждый божий день Найтингейл с утра пораньше демонстрировал мне, как это делается, а затем я тренировался по четыре часа кряду, целеустремленно раскрывая и закрывая ладонь. К счастью, в конце февраля мне выпала небольшая передышка — мы с Лесли Мэй должны были выступать в суде на процессе против Селии Манро, виновницы происшествия в кинотеатре на Лестер-скиер.

В то утро мы оба чинно явились в суд в форме — судейским нравится, когда сотрудники полиции надевают форму. В положенные десять часов мы были на месте и нисколько не сомневались, что к двум слушание должно закончиться. Каждый из нас, будучи честолюбивым и дальновидным молодым полисменом, захватил с собой что почитать. У Лесли это был «Справочник полицейского следователя» Блэкстона, а у меня — «Легенды долины Темзы» авторства Горация Питмана, 1897 года издания.

Здание Вестминстерского суда расположено на Хорсферри-роуд, за станцией метро «Виктория». Это унылое серое строение, возведенное в середине семидесятых. Оно считается настолько неудачным с точки зрения архитектуры, что были даже планы внести его в список архитектурных памятников — чтобы потомки знали, как не надо строить. Его залы ожидания — своеобразное смешение суетной тесноты и холодной бесприютности, характерное для британской архитектуры второй половины двадцатого века.

У входа в зал суда стояли две скамьи. На одной из них разместились мы, на другой — обвиняемая Селия Манро, ее подруга, приглашенная для оказания моральной поддержки, а также адвокат. Там же сидел мистер Ранатунга вместе со своим братом. Все они были очень недовольны тем, что оказались здесь, и каждый считал виноватыми нас.

— Есть новости из Лос-Анджелеса? — спросил я.

— Брендон Коппертаун был на грани нервного срыва, — сказала Лесли. — Почти все его дела в Лос-Анджелесе сорвались, а продюсерский центр, которым он руководил, практически обанкротился.

— А дом как же?

— С ним бы они тоже скоро распрощались, — ответила Лесли. Я непонимающе посмотрел на нее. — Ипотека уже полгода как не плачена, — пояснила она, — а доход Коппертауна за этот год даже до тридцати пяти тысяч не дотягивал.

Эта сумма как минимум раз в десять превышала мою ставку, так что я не чувствовал к Коппертауну особого сострадания.

— Вообще все это похоже на классическую семейную трагедию, — сказала Лесли, не переставая штудировать справочник. — Отец семейства разом теряет положение в обществе и благосостояние. Он не в силах перенести этого позора и к тому же решает, что жена и ребенок жить без него не смогут. Соответственно, он срывается, сносит голову знакомому журналисту, приканчивает семью, а потом совершает самоубийство.

— Путем уничтожения собственного лица?

— Ну, идеальных версий не бывает, — не смутилась Лесли. — Мы ведь так и не установили, что именно привело Уильяма Скермиша в Вест-Энд в ту ночь.

— Может, он хотел снять кого-нибудь? — предположил я.

— Не хотел, — возразила Лесли, — я бы знала.

Поскольку данные об Уильяме Скермише несколько потеряли свое значение для следствия, их сбор поручили самому неопытному сотруднику отдела расследования убийств — то есть Лесли. Она со всем возможным рвением принялась восстанавливать события последних часов его жизни, тратила на это уйму времени и сил и с радостью излагала мне все малоприятные детали. Исследовав романтические склонности Скермиша, Лесли выяснила, что он никогда не наведывался в Вест-Энд в поисках приключений на ночь. Все связи нашего бедного Уильяма отличались завидным постоянством — со всеми своими бойфрендами он знакомился либо на работе, либо через общих друзей. Лесли также отсмотрела записи со всех камер, в видоискатели которых Скермиш попал той ночью. Получалось, что он вышел из дома и направился к станции «Тафнелл-парк». Доехал на метро до «Тоттенхэм-Корт-роуд» и оттуда по Мерсер-стрит пошел прямиком к Ковент-Гардену. Уверенно, никуда не сворачивая, — словно его там кто-то ждал.

— Как будто что-то повлияло на его разум, так? — спросила Лесли.

И я рассказал ей о чарах «Диссимуло» и о нашей версии, согласно которой что-то проникло в сознание Коппертауна, заставив его изменить собственное лицо, а потом убить Уильяма Скермиша и своих близких. Этот рассказ логичным образом перетек в повествование о встрече с Мамой Темзой, о первых уроках магии и об экономке (хотя один Бог знает, кто она на самом деле!) Молли.

— А ты уверен, что имеешь право все это мне рассказывать? — спросила Лесли.

— А почему бы и нет? — сказал я. — Найтингейл мне не запрещал. И потом, твой шеф тоже верит во все это, правда, оно ему не слишком-то нравится.

— Так выходит, что-то проникло в сознание Коппертауна, верно? — не унималась Лесли.

— Верно, — согласился я.

— И это «что-то», — продолжила она развивать мысль, — могло точно так же внедриться в сознание Уильяма Скермиша. И, соответственно, заставить его появиться ночью в Вест-Энде, чтобы ему там снесли голову с плеч. То есть если оно влезло в голову одному человеку, то сможет проделать это с кем угодно, например со мной или с тобой?

Мне снова вспомнилось жуткое развороченное лицо Коппертауна, когда он бросился на меня там, на лестничной клетке, острый запах его крови.

— Спасибо, Лесли, порадовала, — сказал я. — Твоя гениальная идея теперь, конечно, будет способствовать моему здоровому сну.

Лесли взглядом указала мне на Селию Манро — та все так же смиренно сидела на скамье.

— У нее ведь тоже был внезапный приступ буйного помешательства, помнишь? — сказала она. — А если она тоже одержима?

— Но лицо-то у нее не развалилось.

Заметив наши взгляды, Селия Манро вздрогнула.

— А что, если случай с Коппертауном был главным «взрывом», который имел «отголосок» — помешательство этой дамы? Тогда, возможно, были еще подобные случаи, и мы просто оказались свидетелями одного из них.

— Надо проверить сведения по недавним происшествиям, вдруг действительно что-то совпадает, — сказал я. — Глянь папку с отчетами.

— Думаю, проверим Вестминстер и Кэмден, — сказала Лесли, — по ним в последнее время поступило много отчетов.

— Забей в поиске «агрессия» и «лица, не привлекавшиеся ранее», — посоветовал я. — Так будет проще, система быстрее найдет.

— А ты что будешь делать? — спросила Лесли.

— Учиться создавать магический свет, — гордо ответствовал я.

В дневные часы, если я был дома и при этом не занимался в лаборатории или библиотеке, в мои обязанности входило открывать входную дверь, если в нее звонили. Однако это случалось так редко, что в первый раз я даже не сразу понял, что это за звук.

Открыв дверь, я обнаружил на пороге Беверли Брук в ярко-голубом пуховике с капюшоном.

— Что ж так долго-то? — спросила она. — Холод же собачий.

Я жестом пригласил ее войти, но она, переминаясь на месте, сказала, что не может.

— Мама не велела, она сказала, это место враждебно для таких, как мы.

— Враждебно?

— Ага. Защитные магические поля, понимаешь, и все такое прочее.

Вполне может быть, подумал я. Тогда понятно, почему Найтингейла так мало волнует вопрос безопасности особняка.

— Но откуда ты взялась?

— Ну, — начала Беверли, — понимаешь, когда мама-река и папа-река сильно-сильно полюбят друг друга…

— Очень смешно.

— Мама говорит, в университетский госпиталь привезли что-то несусветное, и вам надо бы приехать туда и взглянуть.

— Несусветное?

— Она сказала, это было в новостях.

— У нас нет телевизора, — сказал я.

— Совсем? Что, и «Фривью»[22] нету?

— Вообще никакого.

— Жуть, — сказала Беверли. — Так ты поедешь?

— Подожди, я спрошу инспектора.

Найтингейла я нашел в библиотеке. Он делал пометки в каких-то записях — как я сильно подозревал, это было мое завтрашнее задание по латыни. Я передал ему информацию, полученную от Беверли, и он дал добро на то, чтобы я поехал и выяснил, что случилось. Снова спустившись в холл, я увидел, что Беверли рискнула-таки переступить порог, правда, старалась держаться к нему как можно ближе. К моему удивлению, Молли стояла совсем близко к ней, они соприкасались головами, словно шушукаясь. Услышав мои шаги, они с подозрительной скоростью отскочили друг от друга. У меня почему-то запылали уши. Молли пулей метнулась мимо меня и скрылась где-то в недрах особняка.

— Мы поедем на «Ягуаре»? — спросила Беверли, пока я надевал пальто.

— А ты что, тоже едешь?

— Придется, — сказала Беверли. — Мама велела оказывать содействие.

— В чем именно?

— Женщина, которая вас вызвала, поклоняется богам реки, она будет с тобой разговаривать только в моем присутствии.

— Ладно, — сказал я, — тогда выходим.

— А мы поедем на «Ягуаре»?

— Не мели чепухи, — сказал я. — До Университетского госпиталя пешком всего ничего.

— У-у-у, — протянула Беверли. — А я так хотела прокатиться на «Ягуаре».

В итоге мы сели в «Ягуар» и встряли в хорошую пробку на Юстон-роуд, а потом еще двадцать минут искали место, чтобы припарковаться. За это время, как я прикинул, можно было дойти пешком туда и обратно.

Университетский госпиталь занимает два корпуса между Тоттенхэм-Корт-роуд и Гауэр-стрит. Он основан в девятнадцатом веке и известен в основном как учебный госпиталь при Университетском колледже, а также как место, где на свет появился некий П. Грант, ученик волшебника. С того дня в середине восьмидесятых, когда произошло сие знаменательное событие, госпиталь сильно изменился. Одно из зданий было перестроено — на месте старого корпуса появилась сверкающая бело-голубая высотная башня. Как будто кусочек Бразилии вторгся в викторианский Лондон.

Приемный покой представлял собой очень чистое просторное помещение. Почти стерильное: кругом стекло, и все выкрашено в белый — только больные портят картинку, в большом количестве шатаясь туда-сюда. Нам, полицейским, приходится проводить довольно много времени в больницах — расспрашивать пострадавших, каким образом они получили ножевое ранение, разбираться с пьяными в стельку или же, если нас ранят, самим получать медицинскую помощь. Вот поэтому многие копы и женятся на медсестрах — а также потому, что те как никто понимают, что такое работать посменно в самом немыслимом графике.

Женщина, о которой говорила Беверли, тоже оказалась медсестрой — бледной, тощей, с ярко-лиловыми волосами и австралийским акцентом. Она подозрительно уставилась на меня.

— Кто это? — спросила она Беверли.

— Он наш друг, — проговорила та, беря ее под руку. — Мы ему все расскажем.

Женщина, похоже, немного успокоилась и улыбнулась мне полной надежды улыбкой. Она напоминала подростков-пятидесятников из маминой предпоследней церкви.

— Как чудесно, когда в твоей жизни наконец-то происходит что-то настоящее, правда? — спросила она.

Я ответил, что да, безусловно, когда происходит что-то настоящее, это и в самом деле чудесно, но будет клево, если она расскажет мне, что именно видела. Я намеренно сказал «клево», но она даже не поморщилась, и это тревожило меня по нескольким причинам сразу.

По ее словам, произошла автомобильная авария, и с места происшествия скорая привезла курьера-велосипедиста. Когда ему оказывали помощь, он вдруг ударил врача в глаз. Доктор не столько пострадал, сколько был ошарашен, а курьер тут же сбежал из отделения интенсивной терапии, и охрана не успела его задержать.

— Но зачем было вызывать нас? — спросил я.

— В том-то и штука, — сказала медсестра. — Я как раз возвращалась в процедурную, как вдруг услышала писклявый хриплый смех — знаете, скворцы очень похоже кричат. Потом раздался голос Эрика — то есть доктора Фрамлина, того, который пострадал. Он бранился. Потом из процедурной вылетел курьер, и с лицом у него что-то было не так.

— В каком смысле — «не так»? — спросил я.

— Ну… просто не так, и все тут, — сказала медсестра. Вот такие комментарии в основном и выдают очевидцы происшествий, что, конечно же, сильно помогает следствию. — Он так быстро проскочил мимо, что я толком не разглядела, но лицо у него выглядело… странно.

Она провела меня в процедурную, где все произошло. Это была небольшая палата с койкой и ширмой, оформленная в сочетании белого и бежевого. Как только я переступил порог, вестигий (заметьте, я научился употреблять это слово в единственном числе) просто-таки ударил мне в лицо. Насилие, ярость, смех, запахи высохшего пота и чего-то кожаного. То есть все то же самое, что я почувствовал тогда, в морге, над телом несчастного Уильяма Скермиша. За исключением присутствия противной брехливой собачонки.

Два месяца назад, войдя в эту палату, я бы вздрогнул, подумал: «Как-то тут неуютно» — и тут же вышел бы.

Дверь приоткрылась, в проеме появилась голова Беверли. Девушка желала знать, выяснил ли я что-нибудь.

— Одолжи, пожалуйста, свой телефон, — попросил я.

— А твой где?

— Я его взорвал во время занятий магией, — объяснил я. — Не нужно лишних вопросов.

Насупившись, Беверли протянула мне непривычно габаритную «Нокию».

— Только денег положи, — сказала она.

На корпусе были резиновые клапаны, а крупные кнопки клавиатуры защищал слой прозрачного пластика.

— Он сделан так, чтобы с ним можно было плавать и нырять, — сказала Беверли. — И не нужно лишних вопросов.

— А можно тебя попросить узнать у этой вашей почитательницы адрес доктора Фрамлина? — спросил я.

— Не вопрос, — ответила Беверли. — Но не забудь: кто разговаривает, тот и платит!

Отправив Беверли «на задание», я вместе с телефоном вышел на Бомонт-плейс, тихую пешеходную улочку, которая соединяет старый и новый корпуса госпиталя. Набрав номер Найтингейла, я доложил о происшествии и описал обнаруженный вестигий. Найтингейл согласился, что в данном случае стоит начать поиски этого курьера.

— На мой взгляд, выпускать из виду доктора тоже не стоит, — заметил я.

— Интересно, — сказал Найтингейл. — И почему же?

— Я все думаю о цепочке событий, связанных с убийством Скермиша, — начал я. — Тоби кусает за нос Коппертауна, но тот не сходит с ума прямо сразу. Только потом, в Ковент-Гардене, случайно встретив Уильяма Скермиша.

— Вы полагаете, их встреча действительно была случайной?

— Именно, — ответил я. — Лесли сказала, отдел расследования убийств не смог выяснить, что привело Скермиша в Ковент-Гарден в ту ночь. Он садится в автобус в сторону Вест-Энда, встречает Коппертауна, и тот сносит ему голову с плеч. Все. Раньше они не встречались, общих друзей у них тоже не было.

— Значит, вы считаете, обе стороны подверглись воздействию? — спросил Найтингейл. — И чья-то чужая воля заставила их встретиться?

— А что, такое возможно?

— Возможно все, — ответил Найтингейл. — Если оно затронуло вашу собаку вместе с ее хозяином и к тому же с Коппертауном, то становится ясно, почему пес так восприимчив к вестигиям.

Ого, теперь Тоби уже «моя собака».

— Так, значит, это действительно возможно?

— Да, — ответил Найтингейл, но я чувствовал, что он не очень-то в это верит.

— А что, если теперь курьер занял место Тоби, а доктор играет роль Коппертауна? — спросил я. — В любом случае надо бы проследить за доктором, пока курьера не нашли.

— Возьметесь за это?

— Конечно.

— Хорошо, — сказал Найтингейл и предложил со своей стороны заняться поисками курьера. Я положил трубку в тот самый момент, когда Беверли Брук упругой летящей походкой вышла из дверей госпиталя. Ее бедра покачивались туда-сюда, притягивая мой взгляд, словно магнитом. Она, конечно, заметила, что я смотрю, и, ухмыльнувшись, протянула мне листочек бумаги с адресом доктора Фрамлина.

— Ну что, шеф, куда теперь? — спросила она.

— Куда тебя подбросить?

— Не-не-не, — запротестовала она. — Мама сказала, я должна оказывать содействие.

— Ты уже оказала, — сказал я, — и теперь можешь отправляться домой.

— Я не хочу домой, — надулась она. — Они же там сейчас сидят полным составом — и Тай, и Эффра, и Флит, не говоря уже о старухах. Ты даже не представляешь, что это такое.

Вообще-то я еще как представлял, но ей признаваться не собирался.

— Ну пожалуйста, я обещаю вести себя хорошо, — сказала она, сделав большие жалостливые глаза. — И одолжу тебе телефон, если надо.

Не став дожидаться, пока в ход будет пущена следующая уловка в виде дрожащих губ, я сдался.

— Но ты должна будешь слушаться меня, поняла?

— Есть, шеф! — просияла она, отдавая честь.

Раритетный «Ягуар» мало подходит для выслеживания человека на улицах города, поэтому, к великому разочарованию Беверли, мы вернулись в «Безумие», чтобы пересесть на бывшее полицейское авто. Гараж находится позади самого особняка и занимает весь нижний этаж бывшего каретного сарая. Если смотреть из конюшни, видно частично заложенный кирпичами старый вход, достаточно широкий, чтобы могла проехать карета, запряженная четверкой. Теперь его заменили более скромные раздвижные ворота. «Ягуар» и бывшая полицейская машина болтались, как две спички в коробке, на площади, которой хватило бы аж для четырех экипажей.

В отличие от холла особняка каретный сарай не вызвал у Беверли никакого беспокойства.

— А как же враждебные магические поля? — спросил я.

— Здесь их нет, — ответила девушка, — разве что слабенькие защитные чары на воротах.

Найтингейла в особняке не оказалось, но в холле меня встретила Молли с пакетом из магазина «Теско», полным сандвичей. Она завернула их в жиростойкую бумагу и перевязала веревочкой. Я не стал спрашивать, с чем они, — подумал только, что вряд ли с пряной курицей по-индийски. Вернувшись в каретный сарай, я закинул сумку и пакет с сэндвичами на заднее сиденье. Убедившись, что Беверли пристегнулась, я нажал на газ, и мы отправились доставать вопросами доктора.

Доктор Фрамлин жил в Ньюхэме, в двухэтажном викторианском коттедже, чуть в стороне от Ромфорд-роуд. Не люблю восточные районы, но этот в целом неплохой.

Я с легкостью нашел место для парковки — окно с водительской стороны давало хороший обзор. Поскольку заставить Беверли сидеть в машине все равно не смогла бы никакая сила, я разрешил ей пойти со мной при условии, что она будет держать язык за зубами.

Звонок у двери оказался только один. В палисаднике вместо газона был гравий, на котором стояли мусорные ящики и пара пустых ярко-красных цветочных горшков. Размышляя о том, принадлежит ли дом целиком доктору Фрамлину или он взял в долю кого-то из друзей, я нажал на кнопку звонка.

— Иду-иду! — послышался из-за двери чей-то бодрый голос. Как выяснилось, он принадлежал пухлой круглолицей женщине — такие обычно либо совершенствуют свою личность, либо кончают жизнь самоубийством.

Я показал ей удостоверение.

— Добрый день. Меня зовут Питер Грант, я из полиции. Это моя коллега Беверли Брук, она работает рекой на юге Лондона.

При общении с простыми гражданами такие штучки могут запросто сойти с рук, потому что на слове «полиция» людей обычно клинит, и дальше можно говорить все что угодно.

Но я, похоже, малость переборщил — женщина устремила внимательный взгляд на Беверли и подозрительно сощурилась.

— Как вы сказали? Работает рекой? — переспросила она. Так мне и надо — нечего выделываться на службе.

— Это мы так шутим в отделе.

— Слишком она молода для полиции, — недоверчиво проговорила женщина.

— Вовсе нет, — возразил я. — Она на стажировке.

— Можно еще раз взглянуть на ваше удостоверение?

Я со вздохом протянул ей свою корочку. Беверли тихонько хихикнула.

— Если нужно, я дам вам телефон своего начальника, — сказал я. Обычно это работает безотказно, потому что у большинства людей лень все-таки берет верх над подозрительностью.

— Вы здесь из-за происшествия в больнице? — спросила женщина.

— Да, — облегченно выдохнул я. — Именно из-за этого.

— А Эрика-то нет, он в город уехал, — сказала она. — Минут пятнадцать назад, вы с ним как раз разминулись.

«Ну разумеется, — подумал я, — и направился он почти туда, откуда мы с Беверли начали».

— А вы не знаете, куда он уехал?

— А вам зачем?

— Понимаете, мы практически выследили человека, который на него напал. Теперь нам просто нужно, чтобы доктор Фрамлин подтвердил кое-какие данные. Если это произойдет быстро, то, возможно, мы арестуем преступника уже к вечеру.

Это, похоже, ее воодушевило — я получил не только название гастропаба, куда отправился доктор Фрамлин, но и номер телефона последнего. Беверли пришлось бежать, чтобы поспеть за мной.

— Горит, что ли? — спросила она, садясь в машину.

— Я знаю этот паб, — сказал я. — Он на углу Нил-стрит и Шелтон-стрит.

Я тронулся с места, не дожидаясь на сей раз, пока Беверли пристегнется.

— Там напротив пешеходная улица, а на ней «Урбан Аутфиттерс».[23]

— Ага, — сказала Беверли, — теперь понятно, откуда у тебя рубашечка «Доктор Деним».

— Нет, мне ее мама купила, — сказал я.

— А можно подумать, это звучит лучше.

Мы выехали на шоссе, и я рванул с места — насколько вообще можно «рвануть» на «Форде Эскорт» десятилетней давности. Несколько раз мы проехали на красный свет, сзади остервенело сигналили.

— Курьеры-велосипедисты любят там зависать, — сказал я. — Это неплохой паб, к тому же оттуда легко можно доехать почти до всех клиентов.

По лобовому стеклу зашлепали капли дождя. Асфальт намок, и пришлось сбавить скорость.

За какое время доктор Фрамлин доедет до Ковент-Гардена на общественном транспорте? За час, не меньше, но он выехал раньше нас, а в Лондоне иногда проще и быстрее добираться на метро, нежели на машине.

— Позвони доктору, — попросил я Беверли.

Она достала телефон, набрала номер и после небольшой паузы сообщила:

— У него включена голосовая почта. Наверное, в метро едет.

Тогда я продиктовал ей номер Лесли.

— Не забудь, — сказала Беверли, — кто говорит, тот и платит.

— «Одолжу телефон», называется, — хмыкнул я.

Беверли поднесла телефон к моему уху, так что я мог по-прежнему держать руль обеими руками. Когда Лесли ответила, я понял по шуму на заднем плане, что она в диспетчерской, в Белгравии. Правильный полицейский за работой.

— Что у тебя с телефоном? — спросила она. — Я все утро не могла до тебя дозвониться.

— Я повредил его, когда колдовал, — ответил я. — И, соответственно, вспомнил вот о чем: закажи мне, пожалуйста, «Эрвейв».

«Эрвейв» — это многофункциональная высокотехнологичная гарнитура с рацией, созданная специально для копов.

— А у вас в отделе их что, нет?

— Издеваешься? — спросил я. — Найтингейл, наверное, такое и в руках никогда не держал. Да и рацию тоже вряд ли. Вообще, я думаю, он и в телефонах слабо разбирается.

Мы договорились встретиться на Нил-стрит.

Дождь лил как из ведра. Мы медленно пробирались по полупешеходной Эрлхэм-стрит. Доехав до угла, я остановил машину. Отсюда было хорошо видно паб и место, где собираются курьеры на велосипедах. Оставив Беверли в машине, я выскочил и забежал в паб. Доктора там не оказалось — видимо, еще не приехал.

Вернувшись в машину, я достал из служебной сумки полотенце и принялся вытирать насквозь промокшие волосы. Полотенце впитало большую часть воды. Беверли, глядя на меня, почему-то расхохоталась.

— Дай я, — сказала она.

Я протянул ей полотенце. Она придвинулась ближе и начала вытирать мне голову. Одна ее грудь задела мое предплечье. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не обнять ее за талию. Ее пальцы пробежались по моим волосам.

— Ты вообще когда-нибудь причесываешься?

— He-а, мне лень, — ответил я. — Просто бреюсь налысо, только и всего.

Ее ладонь, последний раз скользнув по моей голове, опустилась к шее и мягко легла на нее чуть ниже затылка. Я чувствовал дыхание Беверли — близко-близко, у самого уха.

— А ты совсем не похож на отца, верно? — спросила она, отодвигаясь обратно на свое место. Полотенце она кинула на заднее сиденье. — Вот, наверное, твоя мама расстроилась. Она-то, небось, надеялась, у тебя будут крупные красивые кудряшки.

— Ну, могло быть и хуже, — возразил я. — Я вообще мог родиться девочкой.

Беверли непроизвольно провела рукой по собственным волосам, выпрямленным плойкой и расчесанным на прямой пробор. Они черным шелком опускались до плеч.

— Ты даже представить себе не можешь, чего мне это стоило, — сказала она. — И поэтому вот туда вот, — она кивнула на стену дождя снаружи, — ты меня нипочем не выгонишь.

— Ну, ты же вроде бы богиня…

— Ориша, — поправила Беверли. — Мы ориша. Не духи, не гении места — просто ориша.

— А в таком разе вы не можете как-то повлиять на погоду? — спросил я.

— Во-первых, — медленно, раздельно проговорила Беверли, — в погодные дела вмешиваться нельзя. А во-вторых, мы в северной части Лондона, а это владения моих старших сестер.

Я недавно просматривал карту рек Лондона, составленную в семнадцатом веке.

— Ты имеешь в виду Флит и Тайберн?

— Ты, конечно, можешь называть ее Тайберн, — сказала Беверли, — если горишь желанием остаток дня провести в петле. Если встретишься с ней когда-нибудь, помни: называть ее надо леди Тай и только так. А вообще не надо бы тебе с ней встречаться, да и ей с тобой тоже.

— А ты, значит, с ними не ладишь?

— Флит нормальная, — сказала Беверли, — хотя и любит соваться не в свое дело. А Тай просто задирает нос. Она живет в Мэйфэйре, ходит на всякие пафосные вечеринки и знакома со многими «большими людьми».

— Мамина любимица?

— Да — потому что она улаживает наши дела с политиками. Пьет чай на террасе Вестминстерского дворца. А я тут, понимаешь, сижу в машине в компании посыльного Найтингейла.

— Если не ошибаюсь, это ты не захотела ехать домой.

Я увидел, как Лесли паркуется позади нас. Помигав фарами, она вышла из машины. Я поспешно потянулся открыть заднюю дверь. Дождь так хлестнул меня по лицу, что я чуть не захлебнулся. Лесли буквально рухнула на заднее сиденье.

— Нас всех смоет, не иначе, — выдохнула она. Взяла мое мокрое полотенце и принялась вытирать лицо и волосы. — Это кто? — спросила она, кивнув на Беверли.

— Беверли, это констебль Лесли Мэй, — сказал я и обернулся назад. — Лесли, это Беверли Брук, дух реки и победительница Лондонского открытого межрегионального чемпионата по болтовне, который длится уже пять лет. — Беверли двинула меня кулаком в плечо, Лесли ободряюще улыбнулась ей. — Видишь ли, ее мать — Темза.

— Ничего себе, — сказала Лесли, — а кто же отец?

— Сложно сказать, — ответила Беверли. — Мама сказала, она нашла меня, когда я плыла по речке в районе развязки Кингстон Вейл.

— В корзине? — уточнила Лесли.

— Нет, просто плыла.

— Она была создана из ничего мидихлорианами, — сказал я. Обе девушки недоуменно воззрились на меня. — Ладно, проехали.

— Тот, кого ты ждешь, уже здесь? — спросила Лесли.

— Нет, с тех пор как мы здесь, никто не заходил в этот паб.

— А ты знаешь, как он выглядит? — спросила Лесли.

Только тут я понял, что не имею об этом ни малейшего представления. Правильно, я же собирался побеседовать с ним у него дома, а не преследовать.

— У меня есть словесный портрет, — сказал я. Лесли, взглянув на меня с некоторым сочувствием, достала из сумки копию фото с водительского удостоверения доктора Фрамлина, формата А4.

— Чуть больше внимания к деталям, — сказала она Беверли, — и из него получился бы вполне нормальный коп.

Она протянула мне нечто, напоминающее неказистую тяжеловесную помесь «Нокии» и портативной рации, — гарнитуру «Эрвейв». Я сунул ее во внутренний карман пиджака. Штуковина оказалась такой тяжелой, что меня аж перекосило.

— Это он? — спросила вдруг Беверли.

Глянув наружу, мы увидели за завесой дождя пару, идущую со стороны Ковент-Гардена. Лицо мужчины совпадало с изображением на фото, только под левым глазом был синяк, а расцарапанную щеку пересекали две параллельные полоски лейкопластыря. Он держал зонт и вел под руку свою спутницу — невысокую полную даму в ярко-оранжевом плаще-дождевике. Оба улыбались и выглядели вполне счастливыми.

Мы молча наблюдали, как они приближаются к гастропабу и, остановившись на пару секунд закрыть зонтик, входят внутрь.

— Напомни-ка мне, зачем мы здесь? — попросила Лесли.

— Вы уже нашли того курьера? — поинтересовался я.

— Нет, — сказала Лесли. — И не думаю, что мой босс в восторге от того, что твой босс пытается использовать его в качестве мальчика на побегушках.

— Скажи ему: «Добро пожаловать в клуб наших мальчиков на побегушках!» — посоветовал я.

— Сам говори, — фыркнула Лесли.

— А сэндвичи-то с чем? — вклинилась Беверли.

Открыв пакет из «Теско», я развернул обертку. Внутри оказались хрустящие ломтики белого хлеба с жареной говядиной и маринованными огурцами. Все это было приправлено хреном. Вполне себе вкусно, но я, с тех пор как развернул однажды вот такой сверток с ланчем и обнаружил там зажаренные телячьи мозги, приучился относиться к сандвичам Молли с крайней осторожностью. Лесли, которая ест все подряд и почитает заливное из угрей изысканным деликатесом, принялась с аппетитом закусывать, но Беверли никак не решалась.

— Если я съем сандвич, это наложит на меня какие-либо обязательства перед тобой?

— Не переживай, — улыбнулся я. — Если что, у меня тут есть освежитель воздуха.

— Это не шутка, — нахмурилась девушка. — У мамы в доме есть один тип, который в 1997 году явился конфисковать часть мебели. Одна чашечка чая с печеньем — и все, он никогда больше не покидал нашего дома. Я прозвала его Дядюшка Бейлиф. Он у нас служит, чинит всякие вещи, прибирается — и мама никогда, никогда его не отпустит. Вот поэтому, — сказала Беверли, ткнув меня в грудь указательным пальцем, — я и хочу знать, каковы твои намерения относительно этого сэндвича и меня.

— Мои намерения абсолютно честны, — заверил я ее. И вдруг вспомнилось, как близок я был к тому, чтобы отведать чаю с пирожными в гостиной Мамы Темзы.

— Поклянись своей силой, — потребовала Беверли.

— Да нет у меня никакой силы, — сказал я.

— Логично, — заметила она. — Тогда поклянись жизнью матери.

— Вот еще, — возмутился я. — Что ты как ребенок, в самом деле?

— О'кей, — фыркнула Беверли, — тогда я сама куплю себе поесть.

Она выскочила из машины и обиженно зашагала прочь, не потрудившись захлопнуть дверцу. Я отметил, что она сначала дождалась, пока утихнет ливень, и только потом начала истерить.

— Это правда? — спросила Лесли.

— Что ты имеешь в виду?

— Колдовство, еду, обязательства, волшебников — и того Бейлифа? Боже мой, Питер, это же как минимум незаконное лишение свободы!

— Кое-что — правда, — сказал я. — Не знаю, впрочем, что именно. Думаю, быть хорошим магом как раз и означает уметь отличать истину от вымысла.

— Неужели ее мать действительно богиня Темзы?

— Она так считает, и я, когда увидел ее, сначала вполне в это поверил, — сказал я. — Она обладает реальной силой, и в связи с этим я настроен воспринимать ее дочь как дочь богини. Пока не выяснится обратное, по крайней мере.

Лесли перегнулась через спинку переднего сиденья и пристально посмотрела мне в глаза.

— А ты умеешь колдовать? — тихо спросила она.

— Я знаю одни чары.

— Покажи.

— Не могу, — сказал я. — Иначе твоя гарнитура взорвется вместе с магнитолой и, возможно, системой зажигания. Свой телефон я убил именно так — он был у меня в кармане, когда я упражнялся.

Склонив набок голову, Лесли устремила на меня недоверчивый взгляд.

Я уж было собрался начать доказывать, что не вру, как вдруг в стекло моей дверцы постучали. Это оказалась Беверли.

— Дождь, если хотите знать, уже кончился, — заявила она.

И мы с Лесли вылезли из машины. Что, учитывая изначальное намерение казаться незаметными и притворяться, что мы просто мило болтаем, доказывало нашу неопытность в деле слежки за подозреваемыми. В нашу защиту могу сказать, что мы два года проходили в форме, а констебль в форме просто обязан быть заметным.

Должно быть, у Беверли было очень хорошее зрение, потому что курьера она заметила, еще когда он только вывернул из-за угла Шефтсбери-авеню. Он шел очень неторопливо и катил велосипед рядом, держа руль обеими руками. Мне это показалось подозрительным. Присмотревшись, я понял, что заднее колесо сильно погнуто. Мне вдруг стало очень не по себе, но я никак не мог понять, из-за чего.

Где-то рядом залаяла собака. Позади нас мама вразумляла маленького ребенка — тот плакал и просился на ручки. Я слышал, как дождевая вода стекает в сток, и внезапно понял, что тщательно прислушиваюсь, стараясь уловить, — что именно? А потом услышал — высокий, тонкий, визгливый смех, который плыл, казалось, откуда-то издалека.

Курьер выглядел вполне обычно. Одет он был в очень плотно прилегающий черно-желтый велосипедный костюм (наверняка больно такой носить). На плече висела сумка с прикрепленной к ремню рацией, на голове был бело-голубой шлем. У курьера было узкое лицо с тонкими бледными губами и острым носом. Но меня встревожили его пустые глаза. И еще мне очень не нравилось, как он шел. Искореженное заднее колесо задевало за вилку, и с каждым его оборотом голова курьера неестественно дергалась. Я подумал, что близко его лучше не подпускать.

— Ублюдок! — крикнул кто-то позади нас. Раздался звенящий удар.

Обернувшись, я не увидел ничего, но Лесли протянула руку, указывая на двойные стеклянные двери «Урбан Аутфиттерс». Какого-то человека с размаху приложили спиной к этим дверям с внутренней стороны. Он исчез из виду, но тут же снова треснулся спиной о дверь. На этот раз удар оказался такой силы, что одна из петель сорвалась и избиваемый смог выбраться в образовавшийся проем. Он выглядел как турист или студент-иностранец, одетого хорошо и по-европейски. Довольно длинные светлые волосы были грязными, на плече болтался сувенирный рюкзак «Свиссэйр». Человек потряс головой, словно не понимая, что происходит, и резко шагнул в сторону. Двери магазина распахнулись, на пороге появился нападавший. Он двинулся в сторону жертвы. Нападавший был полный мужчина невысокого роста, с редеющими темными волосами. На носу у него сидели очки в металлической оправе, к карману белой рубашки пришпилен бейдж сотрудника магазина. Он весь взмок, круглое лицо покраснело от ярости.

— Твою мать, с меня довольно! — заорал он. — Я пытался быть вежливым, но нет, надо обязательно разговаривать со мной как с долбаной прислугой!

— Тихо! — крикнула Лесли. — Я из полиции. — Она направилась к ним, одной рукой доставая удостоверение, а другой сжимая рукоять телескопической дубинки. — Что здесь произошло?

— Он на меня набросился, — сказал молодой человек. В его речи отчетливо слышался акцент. Скорее всего, немец, подумал я.

Разъяренный менеджер магазина, помолчав немного, повернулся к Лесли. Глаза его лихорадочно блестели из-под стекол очков.

— Он говорил по телефону, — заявил он. Его злость, похоже, начала постепенно утихать. — Стоя у кассы. Но не ему позвонили, нет, — это он сам набрал номер, одновременно расплачиваясь. Я должен любезно пообщаться с ним, к нашей взаимной выгоде, собираюсь это сделать — а этот козел игнорирует меня и начинает по телефону болтать!

Лесли вклинилась между ними и аккуратно, но уверенно оттеснила менеджера в сторону.

— Давайте пройдем в помещение, — предложила она. — Тогда вы мне все спокойно расскажете.

Ничего не скажешь — одно удовольствие смотреть, как она работает.

— Нет, но почему, скажите мне? — не унимался менеджер. — Что было такого важного, что нельзя позже обсудить?

Беверли вдруг хлопнула меня по руке.

— Питер, смотри!

Я развернулся как раз в тот момент, когда доктор Фрамлин вылетел из паба и бросился бежать по улице, держа наготове толстую палку длиной в половину своего роста. Следом выскочила его спутница. Она растерянно окликнула его. Я мчался изо всех сил, но понимал, что мне не удастся догнать доктора Фрамлина прежде, чем он достигнет своей цели.

Курьер не успел сделать ничего. Даже рук не успел поднять, чтобы заслониться, когда доктор Фрамлин с размаху ударил его палкой по плечу. Отпустив руль, рука дернулась и безвольно повисла. Велосипед покатился в сторону.

— На, получи! — заорал доктор, замахиваясь снова. — И чем больше, тем лучше!

Я ударил его в чувствительное место ниже пояса. Его повело вбок и вниз, а я чудом удержал равновесие. Послышалось дребезжание — велосипед свалился на асфальт. Потом перестук — это покатилась упавшая палка. Я попытался прижать доктора Фрамлина к тротуару, но он с невероятной силой ударил меня локтем в грудь, так что я аж задохнулся. Я схватил было его за ноги, но получил коленом в лицо и выругался от жуткой боли.

— Полиция! — вскричал я. — Прекратить сопротивление!

И он неожиданно затих.

— Спасибо, — сказал я, на мой взгляд, довольно вежливо. Начал подниматься на ноги, но тут внезапный и страшный удар в лицо бросил меня обратно на тротуар. Я даже не успел заметить замаха. В уличной драке тротуар всегда против тебя, независимо от серьезности твоих повреждений. Поэтому я перевернулся и снова попытался встать. В это время курьер поднял палку с тротуара и замахнулся на доктора Фрамлина. Доктор попытался увернуться, но не получилось — удар пришелся ему в предплечье. Он охнул от боли, покачнулся и упал.

А меня вдруг накрыла волна ярких ощущений. Я чувствовал эйфорию, возбуждение и подспудную ярость — все то, что ощущает толпа болельщиков на стадионе, когда любимая команда ведет мяч к воротам противника.

На этот раз мне довелось наблюдать «Диссимуло» в действии. Лицо курьера словно бы вздулось в нескольких местах, раздался отчетливый хруст ломающихся костей и зубов. Лицо вытянулось вперед, черты заострились. Рот исказил злобный оскал, а нос удлинился почти в два раза. Это не было, не могло быть настоящим человеческим лицом — такие встречаются только в страшных комиксах. Рот широко раскрылся, я увидел кровавое месиво, в которое превратились челюсти.

— Вот как надо! — взвизгнул он, снова поднимая палку.

Дубинка Лесли опустилась ему на затылок. Он пошатнулся, Лесли ударила снова. Издав булькающий звук, курьер рухнул рядом со мной. Я подполз и перевернул его на спину, но было поздно. Его лицо расползлось, словно намокшее папье-маше. Кожа вокруг носа и на подбородке разорвана, со лба свисает ее лоскут, широкий и окровавленный. Я пытался заставить себя сделать хоть что-нибудь, но на курсах первой помощи не учат, как поступать, когда человеческое лицо лопается и лоскутья кожи раскрываются во все стороны, словно лучи морской звезды.

Я осторожно подсунул ладонь под кусок кожи со лба. Он был влажный и неприятно теплый; я вздрогнул. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что надо хотя бы попытаться остановить кровотечение.

— Пустите меня! — закричал доктор Фрамлин. Обернувшись через плечо, я увидел, что Лесли уже надела на него наручники. — Отпустите! Я могу помочь ему.

Лесли в замешательстве смотрела на него.

— Лесли, — проговорил я. Она принялась расстегивать наручники.

Но было слишком поздно. Курьер внезапно напрягся, его спина выгнулась, и кровь, поднявшись по венам к шее и голове, фонтанами брызнула из-под пальцев, которыми я пытался свести вместе края разорванной кожи.

Доктор Фрамлин, доковыляв до лежащего курьера, прикоснулся двумя пальцами к его шее. Чуть сместил их и несильно нажал, пытаясь нащупать пульс. Но по лицу его я видел, что пульс отсутствует. В конце концов он покачал головой и велел мне убрать руку. Я послушался, и края кожи снова разъехались в разные стороны.

Кто-то закричал. Я на всякий случай проверил, что это не я. Потому что мне кричать хотелось безумно, но я помнил, что мы с Лесли представляем здесь полицию, а народу обычно очень не нравится, когда полицейские начинают истошно кричать. Ибо народ тогда начинает чувствовать, что общественным порядком в данный момент и не пахнет. Я поднялся на ноги и только тут заметил, что вокруг уже собралась толпа зевак.

— Леди и джентльмены, — громко проговорил я, — пожалуйста, отойдите, не мешайте работе полиции.

Толпа резко отхлынула. Немудрено — когда ты весь в крови, окружающие обычно реагируют именно так.

Мы остались охранять место происшествия до прибытия оперативно-следственной группы, но пока те ехали, две трети собравшихся успели заснять на фото- и видеокамеры мобильных и нас, и изуродованное тело курьера. Все это попало в Интернет еще до того, как приехала скорая и медики накрыли беднягу простыней. В последних рядах зевак я заметил Беверли. Поймав мой взгляд, она помахала мне, развернулась и пошла прочь.

Устроившись под козырьком входа в магазин, мы с Лесли принялись ждать криминалистов с палаткой, ватными тампонами и защитными комбинезонами.

— Если так пойдет и дальше, — заявила Лесли, — у меня вообще не останется одежды.

Мы невесело рассмеялись. Во второй раз не легче, нет, — просто тогда уже понимаешь, что завтра утром проснешься тем же человеком, что был вчера.

Вскоре прибыло ответственное лицо из отдела расследования убийств. Невысокая, коренастая женщина средних лет с сердитым лицом и прямыми темными волосами. При виде нее складывалось впечатление, что ее хобби — схватки с ротвейлерами. Это была легендарная сержант Мириам Стефанопулос из отдела расследования убийств, правая рука Сивелла и суровая лесбиянка. Единственная шутка про нее, ходившая среди коллег, звучала так: «Знаете, что недавно произошло с полицейским, который пошутил о сержанте Стефанопулос? — Не знаю, а что с ним случилось? — Вот и никто не знает».

Заметьте, я сказал, что это была единственная шутка, но не сказал, что удачная.

К Лесли она, похоже, питала некую слабость. Так или иначе, на этот раз с нами закончили гораздо быстрее. Но сразу после этого усадили в машину без полицейской маркировки и увезли в Белгравию. Найтингейл и Сивелл выслушали наш отчет в закрытой переговорной. Никто не делал никаких записей. Однако чаю нам все же предложили.

Сивелл свирепо глядел на Лесли — он был очень недоволен. Лесли была недовольна недовольством своего шефа, поэтому так же свирепо глядела на меня. Один Найтингейл казался рассеянным. И заинтересовался, только когда я описал свои ощущения непосредственно перед нападением. Закончив доклад, мы вместе с начальством отправились в Вестминстерский морг. К моему удивлению, Сивелл и Стефанопулос тоже решили присутствовать на вскрытии. А мы с Лесли встали позади них, стараясь держаться понезаметнее.

Курьер лежал на операционном столе. Лицо его развернулось кровавыми лепестками во все стороны — зрелище, ставшее уже знакомым, но от этого не менее жуткое. Доктор Валид заключил, что некий субъект или субъекты обманом заставили пострадавшего сначала изменить свою внешность с помощью магии, а затем нападать на случайных прохожих.

Сержант Стефанопулос при слове «магия» пристально посмотрела на Сивелла, но тот лишь едва заметно покачал головой, что наверняка означало: «Не здесь и не сейчас».

— Его имя Дерек Шэмпвелл, — проговорил доктор Валид. — Двадцать три года, гражданин Австралии, в течение трех последних лет проживал в Лондоне. К уголовной ответственности не привлекался. Анализ волос показывает периодическое употребление марихуаны в последние два года.

— Есть информация о том, почему это случилось именно с ним? — спросил Сивелл.

— Нет, — ответил Найтингейл. — Но в обоих случаях все началось с определенного конфликта, повлекшего ущерб. Коппертауна укусила чья-то собака, на Шэмпвелла наехал автомобиль.

Сивелл глянул на Стефанопулос.

— Был сбит на Стрэнде, сэр, и скрылся. Куда — неизвестно, камера наружного наблюдения не просматривает некоторые зоны.

— Не просматривает? — переспросил Сивелл. — На Стрэнде?

— Такое бывает, хотя и крайне редко.

— Мэй, — не оборачиваясь, рявкнул Сивелл, — сходные случаи имели место?

— Я проанализировала пятнадцать случаев, когда правонарушители проявляли несвойственную им агрессию, включая случай в кинотеатре, когда мы с Грантом оказались свидетелями, а также то, что произошло непосредственно перед гибелью Шэмпвелла. Во всех случаях виновные никогда не привлекались к ответственности, и ни один из них не состоит на учете в психиатрической лечебнице. Кроме того, все случаи имели место не более чем в полумиле от Кембриджского перекрестка.

— О скольких пострадавших нам точно известно, что они… — Сивелл замялся, — одержимы?

— Только о тех, чьи лица вот так же распались, — ответил Найтингейл.

— Так, ясно. Комиссар требует избегать огласки, потому, констебль Мэй, держите связь с Грантом по данным вопросам, но если узнаете что-то хоть сколько-нибудь важное, докладывайте мне лично. Томас, у вас нет возражений?

— Никаких, Александер, — ответил Найтингейл. — Это в высшей степени разумное решение.

— Завтра прилетают его родители, — проговорил доктор Валид. — Поэтому, если не возражаете, я зашью ему лицо.

Найтингейл бросил взгляд на тело курьера.

— Вот черт, — сказал он.

По дороге в «Безумие» Найтингейл не проронил ни слова. Уже в особняке, у подножия лестницы, он попросил меня как следует выспаться — по возможности. Я спросил, чем он займется, он ответил, что собирается еще немного поработать в библиотеке. Возможно, он сказал, удастся сузить круг вероятных причин этих убийств. Я спросил, могу ли я чем-то помочь.

— Тренируйтесь больше, — был ответ. — Учитесь быстрее.

Поднимаясь по лестнице, я столкнулся с Молли, неслышно скользившей вниз. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Ну что я могу поделать? — проговорил я. — Вы его знаете гораздо лучше, чем я.

Начальнику не стоит говорить, что вам нужен высокоскоростной Интернет, лучше всего оптоволоконная линия, для просмотра футбольных матчей. Нет, ему надо сказать, что вам нужно получить постоянный прямой доступ к системе ХОЛМС, чтобы не просить каждый раз Лесли Мэй, а для этого необходим Интернет. А возможность смотреть трансляции матчей, скачивать любые фильмы и играть в сетевые игры просто автоматически прилагается по счастливой случайности.

— Это повлечет необходимость проводить кабель внутрь особняка? — спросил Найтингейл, когда во время занятий в лаборатории я таки озадачил его этим вопросом.

— Ну да, на то он и кабель, — ответил я.

— Левой рукой, — сказал наставник, и я послушно раскрыл левую ладонь, явив световой магический шар.

— Удерживайте, — велел Найтингейл. — В это здание нельзя проводить никакие материальные линии передач.

Я уже настолько овладел техникой тренируемых чар, что мог одновременно держать световой шар и разговаривать на отвлеченные темы. И делал вид, что мне это совсем нетрудно, хотя в действительности было как раз наоборот.

— Почему?

— Потому что его защищает комплекс охранных чар, — сказал Найтингейл. — Последний раз он обновлялся в 1941 году, сразу после проведения новых телефонных линий. Если сейчас появится еще какая-то нить, связывающая здание с окружающим миром, это пробьет брешь в защите.

Я бросил притворяться и полностью сконцентрировался на световом шаре. И вздохнул с облегчением, когда Найтингейл разрешил наконец передохнуть.

— Очень хорошо, — сказал он. — Думаю, еще немного, и можно переходить к следующей форме.

Отпустив шар, я перевел дух. Найтингейл подошел к одному из столов — перед тренировкой я оставил там свой мобильный телефон, — и принялся налаживать микроскоп, который я обнаружил в одном из здешних шкафов красного дерева.

— Знаете, что это? — спросил он, положив руку на медный тубус.

— Подлинный микроскоп Чарльза Пэрри, пятый номер, — ответил я. — Я смотрел в Интернете. Он сделан в 1932 году.

Кивнув, Найтингейл склонился над объективом и принялся изучать внутренности моего телефона.

— Думаете, на него воздействовала магия? — спросил он.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил я. — Осталось узнать, как и почему.

Найтингейл переступил с ноги на ногу, вид у него был обеспокоенный.

— Питер, — проговорил он, — вы не первый мой ученик, который обнаруживает пытливый ум. Однако я не хочу, чтобы пытливый ум мешал вам выполнять свои обязанности.

— Хорошо, сэр, — сказал я. — Я займусь этим в свободное время.

— Кстати, подумайте насчет каретного сарая, — сказал Найтингейл.

— Сэр?

— Я имею в виду этот ваш кабель. Сложные защитные чары пугали лошадей, поэтому их комплекс не затрагивает каретный сарай. Уверен, вам очень пригодится интернет-связь.

— Да, сэр.

— Для всех видов развлечений, — закончил свою мысль Найтингейл.

— Сэр.

— А теперь, — скомандовал наставник, — следующая форма: «Импелло».

То ли у каретного сарая изначально был второй этаж — для выездных лакеев или еще для кого — и его потом где-то в двадцатые годы перестроили, то ли второй этаж надстроили позже, когда закладывали кирпичами старый въезд, сказать сложно. Так или иначе, теперь наверх вела красивая кованая винтовая лестница. Когда я впервые осмелился подняться по ней, то обнаружил приятный сюрприз: по крайней мере треть покатой крыши с южной стороны была застеклена. Стекло было мутное, грязное, несколько секций треснуло, но тем не менее оно пропускало достаточно света, чтобы можно было разглядеть груду каких-то вещей, затянутых чехлами от пыли. В отличие от мебели в «Безумии», пыль покрывала этот хлам толстым пухлым слоем — видимо, Молли никогда не заглядывала сюда с тряпкой.

Если бы, обнаружив шезлонг, ширму, расписанную в китайском стиле, и набор керамических вазочек для фруктов, я еще не понял, для чего служило данное помещение, то, увидев мольберт и высохшие от долгого неупотребления кисточки, наверняка бы догадался. Кто-то устроил здесь художественную мастерскую, и батарея пивных бутылок, ровным рядком составленных у южной стены, только подтверждала мои догадки. Возможно, это был какой-то ученик вроде меня — или же маг, страдавший алкогольной зависимостью в запущенной форме.

В углу, аккуратно завернутые в коричневую бумагу и перевязанные веревочкой, стояли картины. Холст, масло. Несколько натюрмортов, а также портрет молодой женщины, написанный довольно неопытной рукой. Но даже несмотря на небрежное исполнение, было заметно, что женщине очень не по себе. Ее дискомфорт ощущался почти физически. Следующий портрет был написан гораздо более профессионально. Он изображал джентльмена эпохи короля Эдуарда. Джентльмен сидел, откинувшись, в том самом плетеном шезлонге, который я только что обнаружил под одним из чехлов. В руках у него была трость с серебряным навершием. На миг я подумал, что это Найтингейл, но человек этот казался гораздо старше, и глаза у него были голубые. Может, Найтингейл-старший? Следующая картина, работы, вероятно, того же мастера, была выполнена в стиле ню. Увидев лицо натурщицы, я был так поражен, что поднес картину поближе к окну, чтобы присмотреться получше. Но нет, ошибки быть не могло. Это была Молли. Бледная, обнаженная, она полулежала в шезлонге и смотрела куда-то в сторону из-под тяжелых полузакрытых век. Одна ее ладонь была опущена в вазочку с вишнями, стоявшую на столике рядом. Поскольку полотно было импрессионистским, с крупными мазками, я не мог с уверенностью сказать, что в вазочке лежали именно вишни. Однако было отчетливо видно, что это какие-то ягоды — мелкие и темно-алые, точь-в-точь как губы Молли.

Осторожно завернув картины обратно в бумагу, я вернул их на место. Потом тщательно осмотрел комнату на предмет прогнивших или потрескавшихся балок — в общем, всего того, что делает пребывание в помещении небезопасным.

В дальнем конце комнаты я обнаружил запертую служебную дверцу, над которой висела длинная балка с крюками, служившая, вероятно, для того, чтобы класть сено в кормушки упряжным лошадям. Я потянулся проверить, надежно ли она закреплена, и, случайно глянув в окно, увидел в одном из окон верхнего этажа особняка лицо Молли. Не знаю, чему я удивлялся больше — что кому-то удалось уговорить ее раздеться донага или же что за последние семьдесят лет она ничуть не изменилась. Молли тут же исчезла — вряд ли она успела меня заметить.

Обернувшись, я вновь оглядел комнату.

Годится, решил я.

В разное время кто-то из маминых родственников обязательно зарабатывал на жизнь уборкой офисов. Это занятие стало для целого поколения эмигрантов из Африки такой же устойчивой традицией, как процедура обрезания и любовь к футбольной команде «Арсенал». Мама сама так работала и частенько брала меня с собой на службу, чтобы не нанимать няню. А когда африканская мама берет сына с собой на работу, это подразумевает, что он будет работать вместе с ней. Поэтому я очень быстро выучился обращаться со шваброй и тряпкой для окон. И вот на следующий день, завершив занятия, я вернулся в каретный сарай с пакетом резиновых перчаток и пылесосом «Ньюматик», позаимствованным у дяди Тито. Должен сказать, убираться в помещении при помощи пылесоса мощностью в тысячу ватт — это совсем другое дело! Единственное, о чем я теперь беспокоился, — как бы не повредить пространственно-временную ткань Вселенной. Через Интернет я нашел мойщиков окон, и пара склочных румын теперь оттирала мою застекленную крышу, в то время как я сам сооружал рычаг, дабы снять из-под потолка балку с крюками. За этим занятием меня застали грузчики — они привезли телевизор и холодильник.

Кабель должны были провести только через неделю, а пока я принялся усердно тренироваться и заодно начал выяснять, где можно найти Отца Темзу.

— Его поиски — хорошая практика для вас, — сказал Найтингейл. — Это поможет вам получить общее представление о фольклоре долины Темзы.

Я попросил хоть какую-нибудь подсказку, и Найтингейл сообщил, что Отец Темза всегда считался духом-перипатетиком. Согласно Гуглу, это слово означает «странствующий, бродячий, кочующий». То есть толку от той подсказки было чуть. Нет, я, конечно, не спорю — мои представления о фольклоре долины Темзы, несомненно, расширились, только вот вряд ли мне удастся блеснуть ими на ближайшей викторине в пабе.

Чтобы отметить свое воссоединение с технологиями двадцать первого века, я заказал пиццу и решил зазвать Лесли на рюмку чаю. В общей ванной комнате на моем этаже стояла фаянсовая ванна с ножками в виде когтистых лап. Я долго в ней отмокал и в который раз мысленно клялся, что непременно установлю душевой смеситель. На самом деле я совсем не пижон, но иногда хочется пофорсить. Хотя, как и большинство копов, я не ношу никаких цацек, особенно на шее — во исполнение правила «Не носите на шее ничего такого, чем можно удушить». Я достал из холодильника несколько бутылок «Бекс» — Лесли предпочитала именно это пиво — и в ожидании ее прихода принялся смотреть спортивный канал.

Среди прочих достижений современной техники, установленных мною в каретном сарае, был домофон у ворот гаража. Поэтому, когда Лесли позвонила, мне осталось только нажать кнопку, чтобы впустить ее.

Я открыл дверь. Лесли стояла на верхней ступеньке витой лестницы. И не одна.

— Я решила позвать Беверли, — сообщила она.

— Вижу.

Я предложил дамам пива.

— Я требую подтверждения, что ничего из того, что я выпью здесь или съем, не наложит на меня каких-либо обязательств, — заявила Беверли. — И воздержись, пожалуйста, от своих приколов.

— Ладно, — сказал я. — Можешь спокойно есть и пить — никаких обязательств. Слово скаута.

— Ну уж нет, — сказала Беверли. — Своей силой.

— Клянусь своей силой, — проговорил я.

Беверли цапнула бутылку, плюхнулась на диван, взяла пульт и принялась переключать каналы.

— Можно мне выбрать кино по кабельному? — спросила она.

За этим последовала трехминутная дискуссия на тему «что будем смотреть». Я выбыл с самого начала, а победила в итоге Лесли путем банального отъема пульта у Беверли и переключения на какой-то бесплатный канал.

Беверли принялась ныть насчет того, что мы не заказали пиццу пепперони, и в этот момент входная дверь чуть приоткрылась. В узком проеме показалось бледное лицо. Это была Молли. Она молча смотрела на нас, а мы на нее.

— Заходите, пожалуйста, — проговорил я.

Молли беззвучно скользнула в комнату и мягко опустилась на диван рядом с Беверли. Я вдруг понял, что никогда не видел ее так близко. Ее неестественно бледная кожа была идеально гладкой, как у Беверли. От пива она отказалась, но кусочек ниццы все-таки взяла, хоть и нерешительно. Чуть отвернулась в сторону стены и принялась есть, прикрывая ладонью рот.

— Когда вы разберетесь с Отцом Темзой? — спросила Беверли. — Мама теряет терпение, а ричмондской команде надоело сидеть без дела.

— Ричмондской команде, надо же, — фыркнула Лесли.

— Для этого его сначала надо его найти, — сказал я.

— Это так трудно? — спросила Беверли. — Он же должен быть где-то у реки. Наймите лодку, отправляйтесь вверх по течению. Когда будете на месте — остановитесь.

— А как мы узнаем, что на месте?

— Я уж точно узнаю.

— Так, может, поплывешь с нами?

— Это в принципе невозможно, — отрезала Беверли. — Мне нельзя подниматься выше Теддингтонского шлюза. У меня же приливная зона.

Молли вдруг резко повернула голову к двери. Через пару секунд кто-то постучался. Беверли вопросительно посмотрела на меня, но я пожал плечами — больше я никого не ждал. Убрав при помощи пульта звук у телевизора, я пошел открывать. За дверью оказался инспектор Найтингейл. На нем была спортивная куртка поверх синей футболки с воротником поло. На моей памяти он еще никогда не надевал ничего более близкого к повседневному стилю. Пару секунд я изумленно пялился на него, потом пригласил войти.

— Я просто хотел взглянуть, во что вы превратили это место, — сказал он.

Как только Найтингейл вошел, Молли стремительно вскочила с дивана. Лесли тоже встала, приветствуя старшего по званию. Что касается Беверли, то она поднялась либо по велению подсознательного стремления быть любезной, либо заранее готовясь дать деру. Я представил ее наставнику — оказалось, что они уже встречались, очень давно, когда ей было всего десять.

— Сэр, будете пиво? — спросил я.

— Да, спасибо, — ответил Найтингейл. — Пожалуйста, зовите меня Томасом.

Вот это было уже совсем неправильно. Протянув наставнику бутылку пива, я жестом пригласил его сесть в шезлонг. Он сел с краю, держа спину прямо. Я уселся на другом краю. Беверли снова плюхнулась на середину дивана, Лесли аккуратно пристроилась рядом, а бедняжка Молли долго топталась на месте, но в конце концов тоже села — правда, на самый краешек. Все это время она не смела поднять взгляд.

— Какой большой телевизор, — заметил Найтингейл.

— Плазменный, — сказал я, и наставник задумчиво кивнул. Беверли, сидевшая так, что он ее не видел, закатила глаза.

— А со звуком что случилось? — спросил Найтингейл.

— Ничего, — ответил я, — я его отключил.

Взяв пульт, я нажал на кнопку звука, и секунд десять, пока я пытался совладать с уровнем громкости, стекла в окне дребезжали.

— Очень четкий звук, — проговорил Найтингейл. — Как будто в кинотеатре.

Несколько секунд все молчали — несомненно, наслаждались высококачественным объемным звуком.

Я предложил Найтингейлу пиццы, но он отказался, мотивировав это тем, что уже обедал. Спросил Беверли, как поживает ее мама, — та ответила, что хорошо. Допив пиво, он поднялся с шезлонга.

— Сожалею, но мне надо идти, — сказал он. — Спасибо за пиво.

Дружно встав, мы проводили его до двери. Как только она за ним закрылась, Лесли, облегченно выдохнув, плюхнулась обратно на диван. А я чуть не закричал от неожиданности, когда Молли безмолвно шмыгнула мимо меня, шелестнув платьем, и тоже скрылась за дверью.

— Странно, однако, — заметила Беверли.

— Думаешь, они с Найтингейлом?.. — спросила Лесли.

— Фу, — скривилась Беверли. — Не может быть.

— Ну, вы же с ней вроде как подруги, — произнес я.

— Ага. Но она, знаешь ли, из детей ночи, — сказала Беверли, — а он просто-напросто старый.

— Ну, не такой уж и старый, — возразила Лесли.

— О-о-о, еще какой, — сказала Беверли, но как я потом ни пытался разговорить ее на эту тему, не проронила больше ни словечка.

Впервые это случилось, когда я приступил к занятиям, не выложив телефон из кармана. Одновременно со световым шаром возникла яркая вспышка. Но я не придал этому особого значения, потому что всего пару дней как освоил чары. Только потом, собравшись позвонить Лесли, я обнаружил, что телефон не работает. Снял заднюю панель — оттуда тонкой струйкой потек такой же мелкий песок, какой я видел в доме с вампирами. Явившись с телефоном в лабораторию, я вытащил из него микропроцессор. Из-под его пластикового корпуса опять посыпался тот же песок. Разъемы, как и контакты, были в порядке, а вот кристалл микросхемы рассыпался на мельчайшие частицы.

Шкафы в лаборатории полнились запахом сандалового дерева, а также самыми невероятными образцами раритетных исследовательских приборов, среди которых был микроскоп Чарльза Пэрри. Все оборудование было расставлено с такой аккуратностью, что с первого взгляда становилось ясно — здесь поработали отнюдь не ученики. Рассмотрев песок под микроскопом, я обнаружил, что состоит он в основном из кремния, с некоторыми примесями — вероятно, арсенид галлия или германия. Чип передатчика в целом не пострадал, однако по всей поверхности был покрыт микроскопическими выбоинками. Это напомнило мне испещренный вмятинами мозг Коппертауна. Вот так, подумал я, действует магия на мой телефон. Судя по всему, мне нельзя колдовать с мобильным в кармане, или же находясь вблизи компьютера, айпода и вообще любого высокотехнологичного устройства, изобретенного после моего рождения. Тогда неудивительно, что Найтингейл ездит на «Ягуаре» 1967 года. Вопрос теперь был в том, каково минимальное допустимое расстояние между источником магии и техническими устройствами. Я начал было разрабатывать эксперимент, с помощью которого можно это выяснить, но тут Найтингейл отвлек меня — пора было осваивать новую форму.

Мы сели за один из лабораторных столов друг напротив друга. Найтингейл положил на середину предмет, с которым предполагалось работать. Это было небольшое яблоко.

— «Импелло», — проговорил он, и яблоко поднялось в воздух. И повисло над столом, медленно вращаясь вокруг своей оси. Я покрутил головой в поисках проводов, или веревки, или еще чего-то подобного. Потом ткнул яблоко пальцем — оно не сдвинулось ни на миллиметр, как будто было вдавлено во что-то твердое.

— Все понятно?

Я кивнул, и наставник достал корзину яблок — таки самую настоящую корзину, плетеную и с салфеткой. Второе яблоко он положил передо мной — в дальнейших указаниях я не нуждался. Он заставил яблоко подняться в воздух и произнес форму. Я сосредоточился на своем яблоке и тоже проговорил: «Импелло».

Ничего не произошло, и в принципе меня это не сильно удивило.

— Потом станет легче, — сказал Найтингейл. — Но далеко не сразу.

Я глянул на корзину.

— А зачем так много яблок?

— Они имеют обыкновение взрываться, — ответил Найтингейл.

На следующее утро я пошел и купил комплект защитных экранов для глаз и толстый лабораторный фартук. Насчет того, что яблоки взрываются, Найтингейл не шутил, и в течение дня я непрестанно дышал ароматом яблочного сока и счищал с одежды зернышки и хвостики. Я спросил Найтингейла, почему нельзя тренироваться на более прочных объектах типа шарикоподшипников, и он ответил, что магия требует абсолютной концентрации, начиная с самых первых шагов.

— Молодежь всегда стремится применять грубую силу, — сказал он. — Это как учиться стрелять из ружья: поскольку процесс по сути своей представляет угрозу для жизни, необходимо отрабатывать безопасность, точность и скорость — именно в таком порядке.

Во время первого подхода мы извели огромное количество яблок. Мне удавалось поднять их в воздух, но рано или поздно — хлоп! Сначала это было забавно, но очень быстро наскучило. После недели тренировок девять из десяти яблок у меня уже поднимались в воздух, не взрываясь. Но счастливым и довольным я себя не чувствовал.

Беспокоил меня вот какой вопрос: откуда берется эта сила? В электротехнике я не слишком хорошо разбирался, поэтому не знал, какая мощность нужна для формирования светового шара. Но чтобы заставить одно яблоко преодолеть земное притяжение, явно нужен по крайней мере один ньютон силы, и расходоваться будет как минимум один джоуль энергии в секунду. Законы термодинамики в этом отношении весьма строги и гласят, что из ничего ничто и не получится. Соответственно, откуда-то этот джоуль энергии должен взяться — но откуда? Неужели из моего мозга?

— Стало быть, это что-то вроде экстрасенсорики, — сказала Лесли во время одного из своих визитов в мой каретный сарай.

Официально она явилась держать связь по вопросу того случая с курьером, на самом же деле ее притягивало спутниковое телевидение, вкусняшки и нереализованное половое влечение. Мы, кстати, ничего не выяснили больше по тому случаю — поступили лишь скудные и непроверенные данные о каких-то беспорядках, случившихся одновременно с нападением.

— Ты как тот парень из телешоу, который перемещал предметы силой мысли.

— Я не перемещаю предметы силой мысли, — сказал я. — Все совсем по-другому. Понимаешь, у меня в сознании возникает некий образ, который воздействует на что-то, что заставляет происходить те или иные процессы. Вот ты знаешь, что такое терменвокс?

— Это такой мудреный музыкальный инструмент с антеннами, да?

— Именно, — сказал я. — Понимаешь, это единственный инструмент, на котором играют, не прикасаясь к нему. Ты двигаешь руками возле антенн и таким образом извлекаешь звук. Движения совершенно произвольные, но играть ты сможешь только после того, как научишься соотносить определенное движение рук с конкретной нотой.

— А Найтингейл что говорит?

— Говорит, что, если бы я меньше отвлекался, мне не пришлось бы постоянно счищать с себя ошметки яблок.

Пес по имени Тоби кусает Панча, тот наносит смертельный удар дубинкой его хозяину, мистеру Скарамушу. Потом Панч приходит к себе домой, выбрасывает из окна своего младенца и убивает дубинкой жену. Потом падает с лошади и бьет приехавшего доктора в глаз. Доктор нападает на него с палкой, но Панч отнимает ее и убивает доктора. Потом он трезвонит в колокол возле дома богача, и, когда слуга богача выходит призвать его к порядку, Панч убивает слугу. К этому моменту пьесы мое мороженое успело растаять и стечь мне на ботинки.

«Трагическая комедия, или Комическая трагедия о Панче и Джуди, записанная Джоном Пейном Кольером во время представления Джованни Пиччини в 1827 году». Теперь осталось только ее заполучить, что было просто как дважды два. После окончания представления мы с Лесли подошли к кукольнику и, показав свои удостоверения, попросили у него бумажную распечатку пьесы, каковой он с радостью нас и снабдил. Потом мы отправились в «Раундхаус» на углу Нью-роу и Гэррик-стрит и там, заказав по двойной водке, углубились в перипетии сюжета.

— Таких совпадений просто не бывает, — заявил я.

— Думаешь? — спросила Лесли. — То есть что-то влияет на живых людей, заставляя их действовать, как персонажи в этой идиотской пьесе?

— Твой шеф вряд ли поддержит эту версию.

— Я не собираюсь с ним делиться, — сказала Лесли. — Пусть лучше твой шеф сообщит моему, что чертов призрак Панча убивает всех, кто попадается ему на пути.

— По-твоему, это призрак?

— Откуда же мне знать? — пожала плечами Лесли. — Это все-таки ваша специализация, копы-маги.

В «Безумии» было целых три библиотеки. Об одной я тогда еще не знал, во второй — магической — хранились трактаты о заклятьях, формах и алхимии. Все как один на латыни, которая для меня по-прежнему оставалась китайской грамотой. А третья была общая — на втором этаже, сразу за читальным залом. Кому где работать, было ясно с самого начала. Найтингейл оккупировал магическую библиотеку, а я засел в общей штудировать труды на родном английском.

В общей библиотеке было столько красного дерева, что хватило бы засадить весь бассейн Амазонки. Стеллажи высились до самого потолка, и, чтобы добраться до верхних полок, надо было встать на выдвижную лестницу с блестящими медными поручнями. Великолепные ящики орехового дерева содержали картотеку — и это было единственное устройство для поиска нужных книг. Выдвинув пару ящиков, я ощутил слабый запах пыли и старого картона. Было приятно сознавать, что Молли нечасто заглядывает в эти ящики с тряпкой. Карточки были распределены по темам и снабжены предметным указателем. Начал я с поиска произведений, в которых хоть как-то упоминаются Панч и Джуди, однако ничего не нашел. Найтингейл дал мне еще одно задание — искать материалы по термину «выходец». После пары неудачных попыток я обнаружил книгу доктора Джона Полидари «Размышления о природе жизни и смерти», изданную, судя по титульному листу, в 1819 году. Там же была приписка на латыни: «Vincit, qui se vincit,[31] август 1821 года» — размашистым, летящим почерком. Я задумался, что бы это значило.

Полидари писал, что выходец — это неупокоенный дух, вернувшийся после смерти, чтобы сеять хаос среди живых. Чаще всего жаждет возмездия за некую несправедливость или оскорбление — истинное или кажущееся, — которое человек получил при жизни.

— Да, это, несомненно, но нашему профилю, — сказал я Найтингейлу за обедом. На столе был отварной картофель, говядина «веллингтон» и обжаренный пастернак. — Все эти недоразумения, которые стали причиной лютой ярости. Это совпадает с теорией Лесли о том, что события такого рода вызывают отголоски.

— Думаете, они влияют на разум?

— Мне кажется, это своеобразный эффект поля, — сказал я. — Как радиоактивное излучение или свет электрической лампочки. Человек попадает в поле этого излучения, его мозг «заряжается» негативными эмоциями — и пожалуйста, вот вам результат.

— Но в таком случае этому воздействию подвергалось бы больше людей, вы не находите? — спросил наставник. — Помните, в фойе кинотеатра было как минимум десять человек, считая вас и констебля Мэй, однако влиянию почему-то поддалась только мать семейства.

— А может быть, оно усиливает уже испытываемое человеком раздражение, — спросил я, — или действует как катализатор? Так или иначе, экспериментально доказать какой-либо из вариантов будет очень сложно.

Найтингейл улыбнулся.

— Что такое, сэр? — спросил я.

— Вы напоминаете мне одного мага, Дэвида Мелленби, — я знавал его когда-то давно. У него была такая же страсть к экспериментам.

— А что с ним случилось? — поинтересовался я. — И оставил ли он какие-либо записи?

— К сожалению, он погиб на войне, — сказал Найтингейл, — так и не успев провести и половины всех запланированных экспериментов. У него, кстати, была теория о сущности genii locorum, которая наверняка показалась бы вам интересной.

— Что же это была за теория? — спросил я.

— Думаю, я смогу изложить вам ее суть, как только вы овладеете следующей формой, — сказал он. — Кстати, я заметил некоторое несоответствие между сюжетом пьесы и действиями мистера Панча. Я имею в виду Прелестную Полли.

В тексте трагической комедии мистер Панч, убив жену и ребенка, поет веселую песню о том, как полезно приканчивать жен. А потом отправляется добиваться благосклонности Прелестной Полли. За всю пьесу она не произносит ни слова, однако «ничуть не возражает», когда наш развеселый маньяк-убийца принимается ее целовать.

— Но мы же не можем утверждать, что он действует именно по этой версии пьесы, — сказал я.

— Верно, — кивнул Найтингейл. — Пиччини ставил свою пьесу на основе устных рассказов, которые как источник весьма ненадежны.

Если верить потенциально ненадежному Пиччини, следующей жертвой должен стать слепой попрошайка, который кашлянул Панчу в лицо и был сброшен за такую наглость со сцены. Остался ли он после этого в живых — пьеса умалчивает.

— Если наш потусторонний Пульчинелла следует сюжету, — сказал я, — то самая вероятная жертва — какой-нибудь жестянщик, служащий в Королевском национальном институте слепых.

— Кто такой жестянщик?

— Человек, который собирает пустые жестяные банки, — ответил я, — люди кладут туда мелочь со сдачи.

— Слепой бродяга, просящий милостыню, — задумчиво проговорил Найтингейл. — Если бы мы могли выяснить, кем был выходец при жизни и где его могила, это бы нам очень помогло.

— Соответственно, если мы выясним, кем он был, то сможем разобраться с его делами и таким образом поможем ему упокоиться с миром?

— Или же, найдя его могилу, выкопаем кости, сотрем их в прах, смешаем с каменной солью и развеем по ветру над морем, — предложил Найтингейл.

— А это поможет?

Найтингейл пожал плечами.

— Виктор Бартоломью пишет, что следует поступать именно так, — сказал он. — Его книга как раз и посвящена борьбе с призраками и выходцами с того света.

— А знаете, мне кажется, что мы пренебрегаем очевиднейшим источником информации, — сказал я.

— Да? И что же это за источник?

— Николас Уоллпенни, — объявил я. — Ведь все эти происшествия начинались в непосредственной близости от церкви актеров. На мой взгляд, это может означать, что наш выходец похоронен где-то рядом с церковью. Возможно, Николас даже знаком с ним — кто знает, может, призраки иногда не прочь потусоваться в обществе себе подобных.

— Не уверен, что они именно «тусуются», как вы себе это представляете, — сказал Найтингейл. Огляделся и, удостоверившись, что Молли нет поблизости, стремительно опустил свою полупустую тарелку под стол. Тоби тут же ее очистил, его хвостик благодарно мотнулся туда-сюда, хлестнув меня по ногам.

— Нам нужна собака побольше, — заметил я, — ну или порции должны быть поменьше.

— Попробуйте вызвать его на разговор сегодня вечером, — предложил Найтингейл. — Только помните — наш Николас и при жизни был крайне ненадежным свидетелем, и я сомневаюсь, что после своей кончины он стал правдивее.

— А от чего он скончался? — спросил я. — Вам это известно?

— Перепил, — ответил Найтингейл. — Приятная смерть.

Поскольку Тоби официально служил у нас охотником за призраками, я взял его с собой и нес на руках — в последнее время его как-то странно пошатывало при ходьбе. От Рассел-сквер до Ковент-Гардена полчаса ходу. Идете мимо «Запретной планеты»,[32] переходите Шефтсбери-авеню и попадаете прямиком на Нил-стрит. Именно там и погиб курьер-велосипедист. Но я подумал, что если стану избегать отдельных улиц только потому, что там кто-то погиб, то проще будет уж сразу перебраться в Аберистуит.[33]

Было уже довольно поздно и далеко не жарко. Но возле забегаловки по-прежнему тусовалась поддатая компания. Лондонцы лишь недавно прониклись традицией зависать вечером на улице возле питейных заведений и отказываться от нее из-за прохладной погоды ни в коем случае не собирались — особенно после того, как вступил в действие запрет на курение в помещениях.

Совсем рядом с тем местом, где доктор Фрамлин ударил курьера, Тоби остановился. Но только для того, чтобы задрать лапку у столба.

В Ковент-Гардене, несмотря на поздний час, народу было полным-полно. Из Оперы выплеснулась толпа зрителей — там закончился спектакль, и теперь люди хотели прогуляться и чего-нибудь перекусить. А стайки подростков, приехавших сюда на школьные каникулы со всей Европы, вовсю пользовались своим священным правом занимать тротуар от края до края.

Когда все кафе, рестораны и пабы закрылись, внутренний церковный дворик опустел довольно быстро, осталось всего несколько человек. Я решил, что теперь уже можно немножко поохотиться на призраков.

Многие знающие люди спорили о том, какова истинная природа призрака. Полидори утверждал, что это души преданных и обманутых, которые не могут покинуть место своего прижизненного пребывания. Согласно его теории, силу такие духи теряют и, если не подпитывать их магически, вскоре полностью рассеиваются. Ричард Спрус в своей работе «Устойчивость явления фантасмагории в Йоркшире», опубликованной в 1860 году, в целом соглашается с Полидори, но добавляет, что призраки способны брать магию от окружающей среды, подобно тому как лишайник вытягивает питательные вещества из жесткой поверхности, на которой растет. А Питер Брок в 1930 году выдвинул теорию, согласно которой призраки — всего лишь образы, отпечатанные на ткани окружающего мира, как запись на грампластинке. Я же для себя решил, что призраки — это своего рода грубые копии личностей живых людей, оставшиеся после их смерти. Они как магическая матрица низкого качества, в которой «пакеты информации» передаются от одного магического узла к другому.

Поскольку обе мои встречи с Николасом Уоллпенни произошли возле церкви актеров, начать я решил именно отсюда. Копы смотрят на мир иначе, чем все остальные. Полицейского легко распознать, если просто понаблюдать, как он оглядывает помещение. У него холодный, цепкий взгляд, легко узнаваемый всеми, кто к такому привык. И самое странное, вырабатывается он очень быстро. Помню, я всего-то месяц прослужил в Общественной поддержке и заехал как-то раз в гости к родителям. Даже если бы я не знал, что мой отец — алкоголик, то все равно заметил бы это, едва переступив порог. А надо сказать, что у моей мамы просто-таки маниакальное стремление к чистоте — на ковре в ее гостиной можно смело пить чай. И тем не менее все признаки были налицо — потому что я теперь умел их распознавать.

То же самое и с вестигиями. Стоило мне положить руку на один из белых камней портика, и снова возникли те же самые ощущения — холод, чье-то неясное присутствие. И тот же едва заметный запах — кажется, сандалового дерева. Но теперь я знал, что означают эти ощущения, — как любой полицейский знает, на что обращать внимание, оглядывая улицу. Только я ожидал, что они будут сильнее, и попытался вспомнить — а какими они были в прошлый раз, когда я трогал эти камни?

Удостоверившись, что вокруг ни души, я прошептал, глядя на стену:

— Николас, вы здесь?

И тут же почувствовал ладонью какие-то колебания — так бывает, когда поезд метро едет по тоннелю и ты ощущаешь, как вибрирует перрон под ногами.

Жалобно заскулив, Тоби бросился прочь от стены, его когти со скрежетом скользили по булыжникам. А я не успел даже отшатнуться — передо мной прямо в стене возникло лицо Николаса, бледное и прозрачное.

— Помогите, — прошептал он.

— А что с вами?

— Он пожирает меня! — выдохнул Николас, и тут же его лицо как будто втянулось обратно внутрь стены.

На миг у меня в затылке возникло странное тягучее ощущение, я резко отпрянул. Тоби тявкнул один-единственный раз, а потом развернулся и дал стрекача в сторону Рассел-сквер. Не удержав равновесия, я упал на спину и больно ударился. Несколько секунд я просто глупо лежал, потом решил все-таки подняться. Осторожно подошел к церкви и снова опасливо прикоснулся к стене.

Она была холодная и твердая — и все, больше я ничего не почувствовал. Из камней как будто высосали все вестигии — совсем как в доме с вампирами. Отдернув руку, я быстро отошел назад. В церковном дворике было темно и тихо. Развернувшись, я побрел в ночь, время от времени поглядывая по сторонам в поисках Тоби.

А он, оказывается, галопом несся всю дорогу, до самого особняка. Я обнаружил его в кухне — он свернулся клубочком на коленях у Молли. Поглаживая пса, она устремила на меня укоризненный взгляд.

— Он должен привыкать к опасностям, — сказал я. — Если хочет тут жить — пусть работает.

Задание по расследованию текущего дела не освобождало меня от занятий. Я уговорил Найтингейла показать мне чары огненного шара. Это, как и следовало ожидать, оказалась разновидность «Люкса», соединенная с «Иактусом», отвечающим за движение. Как только наставник убедился, что я способен справиться с первой частью и не сжечь себе при этом руку напрочь, мы отправились в подвал, в тир. До этого момента я и не подозревал, что в «Безумии» он есть. Спустившись по черной лестнице, надо повернуть не направо, а налево и войти через двое бронированных дверей раньше я всегда думал, что здесь находится кладовка для угля. Однако за этими дверями была вовсе не кладовка, а помещение длиной в пятьдесят метров с мешками песка, выставленными в ряд у дальней стены. У ближней стояли металлические контейнеры. Над ними на стене в ряд висели каски, под касками — противогазы цвета хаки, опять же аккуратным рядком. Еще там был плакат — белые буквы на кроваво-красном фоне, который гласил: «Сохраняйте спокойствие и продолжайте в том же духе». Этот совет показался мне очень актуальным. В противоположном конце стояло несколько фигур-мишеней из плотного картона, потрескавшихся от времени, однако еще вполне сохранивших вид немецких солдат, в касках и со штыками наготове. Следуя указаниям Найтингейла, я выстроил их в ряд возле мешков и отошел обратно на позицию. Прежде чем начать, я еще раз удостоверился, что выложил из кармана свой свежеприобретенный мобильный телефон.

— Смотрите внимательно, — велел Найтингейл. Он выбросил вперед руку, что-то ярко вспыхнуло, раздался звук, похожий на треск рвущейся простыни. А потом крайняя слева мишень осыпалась на пол пылающими клочьями.

Услышав бурные аплодисменты, я обернулся. Молли стояла на цыпочках, как ребенок у циркового балагана, и шипела от восторга.

— Но вы ничего не сказали на латыни, — заметил я.

— Этому надо учиться молча, — пояснил Найтингейл, — с самого начала. Данные чары — это оружие, и назначение у них одно-единственное — убивать. Как только вы ими овладеете, на вас будут распространяться те же правила, которым следуют все вооруженные полицейские. Поэтому рекомендую вам ознакомиться с современными положениями о пользовании огнестрельным оружием.

Молли зевнула, прикрывая рот ладонью, чтобы я не увидел, как широко он раскрывается. Найтингейл посмотрел на нее с мягким укором и сказал:

— Ему все-таки приходится жить среди людей.

Молли пожала плечами, словно говоря: «Ну и что?»

Найтингейл показал все еще раз с самого начала, в четверть скорости. Я попытался последовать его примеру. Создавать огненный шар я уже научился, но, когда настало время добавить «Иактус», шар вдруг показался мне скользким, а в отличие от яблок, там было совершенно не за что зацепиться. Я, как и полагалось, сделал весьма зрелищный пасс рукой, огненный шар легко скользнул через всю комнату, прожег в одной из мишеней небольшую дырочку и опустился на мешок с песком.

— Питер, вы должны отпустить его, — сказал Найтингейл, — иначе ничего не получится.

Я отпустил. Где-то за шеренгой мишеней раздался глухой удар, легкий дымок, клубясь, поднялся к потолку. Молли позади меня хихикнула.

Мы занимались около часа, по прошествии которого я уже был способен направить шар в цель, придав ему головокружительную скорость шмеля, который только что сдал свою дневную норму пыльцы и теперь неспешно летит домой, любуясь окрестностями.

Мы сделали перерыв, чтобы выпить чаю, и я изложил свою мысль насчет того, чтобы заново вызвать Николаса, — если допустить, что призрак, после того как его что-то «пожрало», все еще можно вызвать.

— Полидори упоминает чары, призывающие призраков, — сказал я. — Они и правда действуют?

— Это скорее не чары, а ритуал, — отвечал Найтингейл.

Чтобы помешать Молли кормить нас как на убой, мы повадились пить чай в кухне. Идея состояла в том, что, если ей не придется накрывать шесть столов в утренней столовой, порций будет всего две. Своего мы добились — только порции были очень большие. Очень.

— А в чем разница?

— Вы, Питер, по-прежнему задаете мне вопросы, — проговорил наставник, — время для которых придет как минимум через год.

— Ну хотя бы основы мне объясните, — попросил я, — облегченную версию для начинающих.

— Чары — это совокупность форм, соединенных вместе для достижения определенного эффекта, в то время как в слово «ритуал» уже вложено его значение: это последовательно выстраиваемые формы, которые с помощью определенного инвентаря помогают активизировать некий процесс, — объяснил наставник. — Они все довольно старые, разработаны в первой половине восемнадцатого века.

— А насколько важно, какие элементы используются в ритуале? — спросил я.

— Не знаю, честное слово, — ответил Найтингейл. — Ритуалы вообще проводятся очень редко, иначе в начале двадцатого века подверглись бы глобальному обновлению.

— Можете научить меня проводить их? — спросил я.

Тоби, заметив, что я мажу маслом ломтик хлеба, сел рядом и выжидающе на меня уставился. Я отломил ему маленький кусочек.

— Проблема в том, — сказал Найтигейл, — что любой ритуал как таковой требует принесения в жертву животного.

— Ну что ж, — проговорил я, — Тоби у нас довольно упитанный.

— Современное общество не одобряет подобных действий, — сказал Найтингейл. — Особенно возражает церковь, в чьих владениях — так уж получилось — нам придется это делать.

— А для чего нужна жертва?

— Бартоломью пишет, что в момент смерти живого существа его природная магия становится доступной для призрака. Он «подпитывается» этой магией, что помогает ему быть в определенной степени материальным.

— То есть жизненная энергия животного играет роль магического топлива? — спросил я.

— Именно.

— А можно приносить в жертву не животных, а людей? — спросил я. — И забирать таким же образом их энергию?

— Да. Но есть одно «но».

— В чем же оно заключается?

— Вас будут непрестанно преследовать повсюду, перевернут небо и землю и в конце концов найдут и казнят.

Я предпочел не спрашивать, кто именно призван преследовать и казнить.

Тоби тявкнул, настоятельно требуя колбасы.

— Ну, если нужен только источник магии, — проговорил я, — то, полагаю, мы обойдемся без жертв.

* * *

По Бартоломью, чем ближе вы находитесь к могиле человека, чей призрак ищете, тем лучше. Поэтому я пару часов внимательно изучал приходские книги, в то время как Найтингейл старался убедить настоятеля, что мы охотимся за хулиганами, оскверняющими храмы. Данный конкретный храм выглядит, кстати, очень необычно — огромный прямоугольный каменный сарай, возведенный Иниго Джонсом.

Восточный портик, возле которого я впервые повстречал Николаса Уоллпенни, оказался ложным. Настоящий вход обнаружился с западной стороны, из бывшего заднего дворика, ныне сада. В этот сад со стороны Бедфорд-стрит вели тяжелые кованые ворота. Найтингейлу в конце концов удалось уговорить настоятеля дать ему на время ключи.

— Если вы собираетесь устроить здесь засаду, — предложил тот, — не лучше ли будет мне остаться? Мало ли что.

— Боюсь, что они следят за вами, — возразил Найтингейл. — Нам нужно, чтобы они убедились, что поле чисто, тогда они явятся, и мы схватим их с поличным.

— Мне грозит опасность? — быстро спросил настоятель.

Найтингейл пристально посмотрел ему в глаза.

— Только в том случае, если вы останетесь сегодня ночью в церкви, — ответил он.

Садик с трех сторон окружали кирпичные стены частных домов. Все окна, выходящие сюда, затянуты шторами. Дома эти были построены так же давно, как и все остальные здания при церкви. Они ограждали садик от городского шума, создавая тихий, мирный зеленый уголок, и церковь как будто смотрела на него через вход. Вишневые деревья, высаженные вдоль дорожки, утопали в розовом кружеве цветов, радуясь ласковому майскому солнцу. Найтингейл сказал, что это красивейшее место в Лондоне. Что ж, тем печальнее был тот факт, что в полночь нам придется проводить здесь некромантский ритуал.

Записи о захоронениях в приходских книгах были весьма сумбурны. Могила Николаса Уоллпенни находилась где-то в северной части сада, ближе к середине. Это все, что мне удалось выяснить. Поскольку Николас наотрез отказывался появляться, если поблизости был Найтингейл, последний намеревался занять пост на Бедфорд-стрит, у ворот, — достаточно близко, чтобы явиться на помощь в случае необходимости. Сразу после полуночи я вошел в сад. Время от времени сонно чирикали в ветвях какие-то птички. Ночь была ясная-ясная, но звезды прятались в городском смоге. Я закрыл за собой ворота — кованая сталь неприятно холодила пальцы. С собой у меня был туристический налобный фонарик — обычно с его помощью я читал собственные путаные записи в казенном полицейском блокноте.

На мягкой, влажной земле просто так пентаграмму не начертишь — для этого потребуется как минимум лопата. В любом случае я не собирался портить такую прелестную лужайку. Поэтому нарисовал звезду в круге при помощи холщового мешка с угольной пылью. Мешок я держал за два уголка, еще в одном была проделана дырка — как в кондитерском кульке. Линии получились какие надо, ровные и жирные. Это было очень важно — Полидори достаточно развернуто объяснил, чем может грозить разрыв пентаграммы во время ритуала призывания. Вашу душу в этом случае могли отнять и низвергнуть в ад — и это только первый из многих возможных вариантов.

Я положил по калькулятору на копчик каждого луча звезды. Тоби я решил задействовать только в самом крайнем случае, если замена не сработает. Однако когда пришло время выходить, я не нашел пса, хоть и обыскал весь особняк. В магазине туристического снаряжения я заранее приобрел светящиеся палочки и теперь установил их там, где по правилам, выписанным в блокнот, должны были быть свечи. Магу — то есть мне в данном случае — полагалось отдать часть своей сущности. Это магическая формулировка восемнадцатого века, в современном понимании означающая «поместить магический импульс в центр пентаграммы». Вообще для этого существует специальная форма, но у меня не хватило времени освоить ее. Найтингейл, однако, сказал, что можно просто послать в центр пентаграммы световой шар.

Глубоко вдохнув, я создал светящуюся сферу и мягко направил ее в центр круга. Закрепив на лбу фонарик, я открыл блокнот и принялся читать заклинание. Оригинальная версия помещалась на четырех страницах манускрипта, но Найтингейл сказал, что ее можно малость сократить.

— Николас Уоллпенни, — воззвал я, — услышь меня, прими мои дары, явись и говори со мной.

И Николас появился — как обычно, нервно озираясь вокруг.

— Я с самого первого взгляда понял, что вы не такой, как все, — заявил он. — Ваш наставник — где он?

— Там, — ответил я, — за воротами.

— Вот пусть там и остается. А я был прав насчет убийцы, верно ведь?

— Мы подозреваем, что убийца — дух Пульчинеллы.

— Кто? — переспросил Николас. — Мистер Панч? По-моему, вы, сэр, пьяны. Так сказать, слегка перебрали.

— А прошлой ночью вы просили меня о помощи, — напомнил я.

— Кто, я просил? Но тогда получается, что я проходимец и шептун, а никто еще не говорил, что Николас Уоллпенни прячется за чьей-то спиной, чтобы не попасться карателям.

Сказав это, он многозначительно посмотрел на меня. «Шептун» — это осведомитель по-старому, а карателями опять же в прежние времена назывались люди, преследовавшие «шептунов», — соответственно, за шпионаж.

— Это хорошо, — осторожно ответил я. — Скажите, как вам там… в мире ином?

— Нормально, — ответил Николас, — грех жаловаться. Только вот народу теперь маловато. Это же церковь актеров, тут всегда по вечерам были представления. Но сейчас даже один знаменитый артист приехал к нам на гастроли, учит нас мастерству. Великий Генри Пайк, тот самый, его ни с кем не спутаешь. Из-за своего длинного носа он особенно нравится дамам.

Я смотрел на Николаса, и мне очень не нравилось, как тот выглядит. Он явно был обеспокоен и нервничал, его бы непременно прошиб пот, если бы только он еще мог потеть. Я решил было оставить его в покое, но суровая правда состоит в том, что осведомители — живые или мертвые — должны, когда надо, работать.

— А этот Генри Пайк… он много представлений планирует устроить?

— Знаете, проще сказать, что он решил купить театр, — заявил Николас.

— Звучит неплохо, — сказал я. — Как вы думаете, у меня есть шансы попасть хоть на один спектакль?

— Ох, констебль, я бы на вашем месте не лез так рьяно на рожон, — сказал Николас. — Мистер Пайк, он иногда бывает неожиданно суров со своими партнерами по сцене — а у него, осмелюсь сказать, есть для вас роль.

— И тем не менее мне бы очень хотелось увидеть…

Договорить я не успел. Николас Уоллпенни внезапно исчез.

Пентаграмма была пуста — только мой магический шар все так же светился в центре. Не успев погасить его, я ощутил, как что-то хватает меня за голову и тянет внутрь круга. Я запаниковал, забился, пытаясь вырваться. Найтингейл несколько раз подчеркнул, что границы пентаграммы пересекать ни в коем случае нельзя, — и я вовсе не горел желанием узнать, почему. Я резко дернул головой, отшатнулся назад, но земля под ногами была слишком мягкой — нельзя было упереться. Что-то продолжало тащить меня вперед, к пентаграмме. А потом я увидел — в самом ее центре, прямо под моим световым шаром, в земле раскрылась темная яма, похожая на огромный ввалившийся рот. Обнажились корни растений, и черви отчаянно извивались, стремясь ввинтиться в рыхлую землю ее стенок. Открылся песчаный слой почвы, под ним, еле заметная в кромешной тьме, проступила глина.

Я был уже почти на самом краю, когда вдруг понял — что бы ни тянуло меня в эту яму, оно действует через мои собственные чары, подпитываясь их силой. Попытался погасить шар, но он не поддался — только ярче засиял, внезапно приняв странный желтоватый оттенок. Я так сильно кренил назад, что практически лег параллельно земле. Однако меня все равно тащило вперед, и каблуки моих ботинок вспахивали мягкую поверхность.

Услышав вопль Найтингейла, я обернулся. Наставник бежал ко мне со всех ног. Я с ужасом понял, что он не успеет. В отчаянии я сделал то единственное, что еще мог сделать. Когда тебя затягивает в преисподнюю, трудно сосредоточиться, но я заставил себя глубоко вдохнуть и создать нужную форму. И световой шар вдруг вспыхнул огненно-алым. Я создал в своем сознании образ, надеясь с его помощью активировать импульс, — но не мог понять, получается у меня или нет.

Мои ноги пересекли границу пентаграммы. Я тут же ощутил чье-то жадное предвкушение насилия, лютую ярость. Меня накрыло волной невыносимого, жгучего стыда. Я почувствовал чужое жуткое унижение и отчаянную жажду мести.

Сдвинув огненный шар примерно на полметра, я отпустил его.

Звук оказался неожиданно тихим и напомнил стук тяжелого словаря, когда его роняют на пол. А потом земля подо мной поднялась на дыбы и сбила меня с ног. Я отлетел назад, упал спиной на вишневое деревце. Краем глаза успел увидеть столб земли, рванувшийся, как тяжелый товарный поезд в тоннеле только вертикально вверх. Потом я свалился под дерево, и в тот же миг земляной столб, рассыпавшись, рухнул обратно.

Найтингейл ухватил меня за воротник и потащил прочь. Мы бежали, а на головы нам градом сыпалась земля вперемешку с вишневым цветом. Довольно объемистый кусок почвы свалился аккурат мне на макушку и рассыпался от удара, песок и соринки тонкой струйкой потекли за воротник.

Было тихо. Лишь где-то далеко шумела дорога, а немного ближе пищала сигнализация на чьем-то автомобиле. Мы остановились на пару минут перевести дыхание и заодно проследить — вдруг это еще не все.

— А знаете, — проговорил я, — у нас теперь есть его имя.

— Вам, черт побери, невероятно повезло, что у вас все еще есть голова, — проворчал Найтингейл. — И что же это за имя?

— Генри Пайк, — сообщил я.

— Впервые слышу.

Мой налобный фонарик, естественно, приказал долго жить, в связи с чем Найтингейл рискнул зажечь световой шар. Там, где в земле разверзлась яма, теперь осталась лишь неглубокая впадина диаметром метра три, формой напоминающая блюдце. Верхний слой дерна был буквально уничтожен, вырванная с корнем трава смешалась, будто в блендере, со стертой в порошок почвой. Почти у себя под ногой я заметил нечто округлое, грязно-белое. Это оказался череп. Я наклонился и поднял его.

— Николас, это вы? — вопросил я.

— Питер, оставьте его, — сказал Найтингейл. — Вы и понятия не имеете, где он лежал. — Критическим взглядом окинув развороченную лужайку, он добавил: — Настоятель вряд ли скажет нам за это спасибо.

Я положил череп обратно, как было велено, и в этот момент заметил в земле что-то еще. Это был оловянный нагрудный значок — танцующий скелет, который, как я помнил, «носил» Николас. Очевидно, он был похоронен вместе с этим значком.

— Мы же сказали, что собираемся задержать банду хулиганов.

Я поднял значок и ощутил едва уловимые запахи табачного дыма, пива и лошадей.

— Допустим, — сказал Найтингейл. — Но не думаю, что он удовлетворится этим объяснением.

— А как насчет утечки газа?

— Под зданием церкви нет газовых труб, — возразил Найтингейл. — Соответственно, он может что-то заподозрить.

— Не заподозрит, если мы скажем, что утечка газа — это фальшивая версия, придуманная для конспирации, чтобы можно было спокойно выкопать неразорвавшуюся бомбу.

— Бомбу? — переспросил Найтингейл. — Но зачем так все усложнять?

— Чтобы можно было нанять землекопов и хорошенько порыться здесь, — ответил я. — Тогда нам, возможно, удастся отыскать этого самого Генри Пайка и стереть-таки его кости в порошок.

— У вас, Питер, изворотливый ум, — заметил Найтингейл.

— Спасибо, сэр, стараюсь, — ответил я.

Помимо изворотливого ума я также обладал синяком на спине размером с суповую тарелку. Еще пара-тройка красовалась на груди и ногах. В отделении травматологии я объяснил доктору, что налетел на дерево. Он посмотрел на меня очень странно и кроме нурофена не стал ничего выписывать.

* * *

Итак, мы узнали имя. Генри Пайк. Николас намекнул, что он не похоронен на церковном кладбище, но мы на всякий случай решили все же проверить. Найтингейл связался с Центральным регистрационным управлением, а я тем временем занимался поиском Пайков онлайн, на генеалогических сайтах типа Genepool и Familytrace. Никто из нас особо не преуспел — мы выяснили только, что эта фамилия почему-то очень распространена в Калифорнии, Мичигане и штате Нью-Йорк. На совещание мы собрались в каретном сарае, что позволяло мне продолжать лазить по Сети, а Найтингейлу — смотреть матч по регби.

— Николас сказал, он был артистом, — сообщил я. — Возможно, даже кукловодом и делал спектакль про Панча и Джуди. Пьеса Пиччини была издана в 1827 году, но Николас сказал, что дух Пайка старше. Соответственно, он жил в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого века. Но ни в одном документе по той эпохе нужных нам данных нет.

На экране «Черные» забили «Львам», сбив с ног их защитника. Судя по выражению длинного лица Найтингейла, победа «Черных» была неизбежна.

— Вам бы побеседовать с кем-то из знающих театралов того времени, — проговорил он.

— То есть я должен буду вызвать еще чьего-то призрака? — спросил я.

— Да нет, я вспомнил кое-кого живого, — сказал наставник. — По крайней мере, способного говорить.

— Вы имеете в виду Оксли? — спросил я.

— Да, и его возлюбленную гражданскую супругу, также известную как Анна-Мария де Бург Коппиигер, любовницу Джона Монтегю, четвертого графа Сэндвича, сожительницу Генри Айленда,[34] известного специалиста по Шекспиру. Она бросила его, оставила эту юдоль скорби ради пышных лугов Чертси.

— Чертси?

— Да, именно там течет река Оксли.

Коль скоро я собирался снова навестить Оксли, то решил убить двух зайцев одним выстрелом: позвонил Беверли на ее водонепроницаемый мобильный и спросил, как насчет поездки на природу. У меня был наготове довод, что она должна помочь мне «разобраться» с Отцом Темзой, — на случай, если запрет ее мамочки все еще действовал. Но до него дело не дошло.

— А мы поедем на «Ягуаре»? — спросила Беверли. — Извини, но в другой твоей машине жутко воняет.

Я сказал «да», и через четверть часа она позвонила в домофон каретного сарая. Очевидно, уже тусовалась где-то в Вест-Энде, когда я позвонил.

— Мама послала меня рыскать по городу, — пояснила она, — искать вашего выходца.

Одета она была в черное болеро с вышивкой поверх красной водолазки и черные леггинсы.

— А ты сможешь распознать выходца, если увидишь его? — спросил я.

— Не знаю, — пожала плечами девушка, — но все когда-нибудь бывает в первый раз.

Я очень хотел понаблюдать, как она со своими длинными стройными ногами будет устраиваться на неудобном переднем сиденье, но потом передумал — мне и без того было жарко. Папа как-то поведал мне секрет счастливой жизни. Он сказал, что никогда не стоит начинать отношения с девушкой, если не готов с радостью принять любое их развитие. Это самый дельный из всех его советов. Возможно, я и на свет появился благодаря этому принципу. Поэтому я сосредоточил все внимание на том, чтобы вывести «Ягуар» из гаража. А потом выехал на шоссе и устремился на юго-восток, на территорию противоборствующей стороны.

В 671 году на высоком южном берегу Темзы было основано аббатство. Самое что ни на есть классическое учреждение англосаксонского периода — наполовину учебно-научная база, наполовину экономический центр. А также прибежище для тех отпрысков благородных семейств, которые для себя решили, что в жизни есть вещи поинтереснее протыкания мечами себе подобных. Двести лет спустя викинги, которым означенное занятие никогда не надоедало, разграбили аббатство и сожгли его дотла. Потом его отстроили заново, но те, кто там обосновался, должно быть, чем-то не угодили королю Эдгару Миролюбивому — в 964 году он вышвырнул их, отдав аббатство ордену бенедиктинцев. Монахи этого ордена видели смысл жизни в созерцании, молитвах и очень обильной еде. В связи с тем, что еды требовалось много, они, естественно, принялись благоустраивать землю везде, где только могли. Одним из плодов этого благоустройства где-то в одиннадцатом веке стал канал между Пенгон-Хук и плотиной Чертси. Монахи прорыли его для отвода воды из Темзы к мельницам. Я говорю «монахи прорыли» — но на самом деле это вряд ли было так. К тяжелой работе наверняка привлекли каких-нибудь местных крестьян. Этот искусственный приток Темзы нанесен на карты под названием Эбби-ривер. Но когда-то его называли по-другому — Оксли-Миллз-стрим, Мельничный ручей Оксли.

Беверли я не стал говорить, куда мы едем. Однако как только я свернул с развязки Клокхаус и покатил по Лондонскому шоссе в сторону знаменитого Стейнза, она сама просекла, что к чему.

— Мне нельзя туда, — запротестовала она, — это не моя территория.

— Успокойся, — отозвался я, — все согласовано.

Странная штука — я вроде родился и вырос в Лондоне, а некоторых его уголков не видел никогда в жизни. И одним из них был Стейнз. Номинально он находится за пределами Лондона и поэтому показался мне скучным и каким-то деревенским. Проехав по мосту, мы очутились в коридоре высоких изгородей и заборов, из-за которых ничего не было видно. Вскоре показался перекресток, и пришлось сбавить скорость. Надо было установить GPS-навигатор, подумал я.

— Налево, — сказала вдруг Беверли.

— Откуда ты знаешь?

— Ты ищешь одного из сыновей Батюшки Темзы? — спросила она.

— Да, — ответил я, — Оксли.

— Тогда поворачивай налево, — безапелляционно заявила она.

Я выбрал первый же съезд с перекрестка. Было неприятно чувствовать, что не знаешь, куда едешь, как всегда бывает, когда дорогу показывает кто-то другой, а ты слепо двигаешься по его указанию. Слева на реке я увидел пристань — ряды бело-голубых прогулочных катеров покачивались на воде. Иногда среди них попадались баркасы.

— Это его река? — спросил я.

— Скажешь тоже, — фыркнула Беверли, — это Темза. Езжай прямо.

Мы проехали по небольшому мостику, построенному относительно недавно. Река под ним, по словам Беверли, и была Оксли. За мостиком начиналась развязка, узкая и неудобная. Было ощущение, что вокруг город лилипутов и ты едешь по их узким, тесным улочкам мимо игрушечных коттеджей в розовой облицовке. Мы свернули направо и двигались теперь параллельно реке. Я ехал очень медленно, на случай если вдруг какой-нибудь недоумок выскочит прямо перед нами на дорогу и примется, например, распевать песни.

— Приехали, — сказала Беверли, и я остановил машину. Однако выходить из нее моя спутница не спешила. — По-моему, не стоит, — сказала она.

— Они очень милые люди, правда.

— Я не сомневаюсь, что они цивилизованные и воспитанные и все такое прочее, — проворчала Беверли, — но Тай так никогда не поступает.

— Беверли, — проговорил я, — твоя мама попросила меня разобраться. Для этого я сюда и приехал. А ты мне в этом посодействуешь. Только вряд ли у нас что-то получится, если ты будешь сидеть в машине.

Вздохнув, Беверли расстегнула ремень безопасности и вылезла из машины. Потянулась, грациозно прогнувшись в спине, так, что водолазка на высокой груди чуть не лопнула. Заметив, что я пялюсь на нее, Беверли подмигнула.

— Все косточки ноют, — пояснила она.

Найтингейл сказал, что не стоило есть кекс, которым меня потчевала Айсис. Соответственно, близкие контакты с местными речными нимфами он тоже вряд ли одобрит. Поэтому я безуспешно пытался отвести взгляд от круглой попки Беверли и изо всех сил старался думать о работе. А заодно напоминал себе, что у меня есть еще Лесли, — правда, в отдаленной и весьма туманной перспективе.

Позвонив в дверь, я тактично отступил на шаг назад.

— Кто там? — послышался голос Айсис.

— Питер Грант.

Айсис открыла дверь и лучезарно улыбнулась.

— Питер, — промолвила она, — какой приятный сюрприз. — Заметив Беверли, она не перестала улыбаться, однако во взгляде промелькнула некая настороженность. — А это кто? — спросила она.

— Это Беверли Брук, — сказал я. — Думаю, настало время официально представить вас друг другу. Беверли, это Айсис.

Беверли нерешительно протянула руку, Айсис ее пожала.

— Рада познакомиться, Беверли, — проговорила она. — Но что же мы стоим в дверях — проходите, пожалуйста.

С этими словами она развернулась и — нет, не бросилась бежать, потеряв всякое достоинство. Однако торопливо засеменила вперед, как поступила бы любая жена, желающая поскорее предупредить мужа о совершенно нежданных гостях, когда они уже переступили порог. Следуя за ней, я краем глаза успел оглядеть опрятные комнаты. Стены были оклеены обоями в цветочек, мебель обита ситцем.

Пройдя через кухонную дверь, мы оказались на заднем дворе. Он выходил прямо к реке, и Оксли построил там деревянную запруду, отгородившую значительную площадь водоема. Две громадные плакучие ивы росли по берегам получившегося пруда, скрывая это место от посторонних глаз. Все дышало прохладой и покоем, какие, бывает, ощущаешь под сводами сельской церкви. В пруду стоял обнаженный Оксли. Буроватая вода плескалась вокруг его бедер. Он широко улыбался Айсис — та отчаянно пыталась жестами внушить ему: «Веди себя прилично». Потом он заметил нас с Беверли.

— Кто это? — спросил он. Плечи у него напряглись, и я могу поклясться, что именно в этот момент солнце скрылось за набежавшим облаком. Хотя, скорее всего, это было просто совпадение.

— Это Беверли Брук, — сказал я. — Поздоровайся, Беверли.

— Привет, — сказала Беверли.

— Я решил, что вам пора познакомиться с представителем другой стороны, — заявил я.

Оксли нервно переступил с ноги на ногу. Беверли у меня за спиной сделала шаг назад — я скорее почувствовал, чем услышал.

— Ну вот и отлично, — бодро прощебетала Айсис, — а теперь почему бы нам не выпить по чашечке чаю?

Оксли собрался было что-то сказать и даже открыл рот, но внезапно передумал и проговорил, обращаясь к жене:

— Да, чаю выпить хорошо бы.

Я выдохнул. Беверли нервно хихикнула, а из-за облака снова выглянуло солнце. Я взял Беверли за руку и повел ее вперед. У Оксли было крепкое, жилистое тело человека, привыкшего к физическому труду. Айсис, очевидно, в чем-то импонировала грубая сила. Но Беверли, что странно, заинтересовала прежде всего вода.

— Здесь очень красиво, — сказала она.

— Не хотите присоединиться? — спросил Оксли.

— С удовольствием, — ответила Беверли и, к моему изумлению, в единый миг выскользнула из болеро и водолазки, стянула леггинсы и нырнула в воду. Мельком увиденное стройное коричневое тело надолго, наверное, отпечаталось у меня в памяти. Мы с Айсис вовремя отскочили подальше — Беверли подняла тучу брызг.

Подмигнув мне, Оксли обратился к супруге:

— А ты, любимая, не хочешь к нам?

— У нас есть еще один гость, — чопорно проговорила Айсис. — А я, в отличие от некоторых, еще помню, что такое хорошие манеры.

Беверли вынырнула и встала во весь рост, с довольной улыбкой и обнаженной грудью. Вода доходила ей до талии. Затвердевшие соски (ну не мог я не смотреть) были крупные и темные. Она устремила на меня многообещающий взгляд из-под полуопущенных век. Если ее мать была похожа на мощную морскую волну, то Беверли напоминала непокорную и неодолимую реку, несущую свои прозрачные воды под ярким летним солнцем.

Я уже принялся было расстегивать рубашку, когда мне на плечо опустилась ладонь Айсис.

— В жизни не видела таких легковерных юношей, как вы, — вздохнула она. — Ну и что же нам с вами делать?

Оксли нырнул. Беверли, склонив голову набок, с лукавой улыбкой смотрела на меня. Потом тоже погрузилась в воду.

Айсис предложила мне одно из садовых пластиковых кресел. Сама же, бормоча что-то себе под нос, собрала разбросанные вещи Беверли и повесила на сушитель за дверью. Оксли и Беверли были под водой уже больше минуты. Я глянул на Айсис — та казалась абсолютно спокойной.

— Они еще как минимум полчаса будут купаться, — пояснила она и пошла заваривать чай. А я все поглядывал на воду, но там даже единого пузырька не появилось. Я стал убеждать себя, что, возможно, они выплыли за плотину или их просто не видно из-за деревьев. Но получалось как-то совсем неубедительно. Айсис произнесла ставшую уже привычной клятву насчет обязательств и налила мне чаю. Предложила к нему кусочек лимонного кекса, но я вежливо отказался. И спросил, не припомнит ли она некоего Генри Пайка. Это имя показалось ей знакомым.

— Я точно помню, был такой актер, — сказала она, — но их было так много, актеров и прочих разных мужчин, молодых и привлекательных. У моей старой подруги Энн Сеймур был лакей-мулат, похожий на вас, словно родной брат. Всех кухарок измучил. А вы, Питер, тоже мучаете кухарок? — спросила она, пристально глядя мне в глаза.

— Должен признаться, не мучаю, — ответил я, вспомнив Молли.

— Да, я так и думала, — проговорила Айсис и откинулась на спинку кресла. — Его убили, — сказала она вдруг.

— Кого, лакея?

— Генри Пайка. В свое время об этом много говорили. Он стал очередной жертвой скандально известного Чарльза Маклина.

— А кто это?

— Ирландец, абсолютно невыносимый, — ответила Айсис. — Но актер он был талантливейший. Как-то раз убил человека прямо в Опере — поругался с ним из-за парика и убил, проткнув глаз своей тростью.

— Как мило, — заметил я.

— Ирландская кровь, понимаете, взыграла, — вздохнула Айсис.

Маклин был актером, и его карьера развивалась удачно, но в ее расцвете он ушел со сцены и открыл фабрику по очистке хлопка. Дела у него там не пошли, он быстро обанкротился и вынужден был вернуться на подмостки. И снова обрел былую популярность в Опере.

— Его там все любили, — сказала Айсис. — Он всегда сидел на своем любимом месте, в оркестровой яме, за музыкантами. Энн вечно показывала на него пальцем.

— Так это он убил Генри Пайка?

— Да, по слухам. Но была по крайней мере дюжина свидетелей, которые утверждали, что Маклин этого не делал.

— А эти свидетели были его друзьями?

— Не только друзьями, но и поклонниками.

— А вам известно, где похоронен Генри Пайк?

— К сожалению, нет, — отозвалась она, — это был такой скандал… Но думаю, его могила на кладбище при церкви Святого Павла, этот храм всегда был очень приличным.

Она, конечно, имела в виду ту самую церковь Святого Павла, что в Ковент-Гардене, — то есть церковь актеров. Опять все возвращалось к этому проклятому месту.

Послышался плеск. Беверли легко взбежала по плотине, будто там под водой была лестница. Ее обнаженная темная кожа глянцевито блестела, словно шкурка тюленя. В этот момент у меня над ухом можно было стрелять из пистолета — я бы не только не отвел глаз, но даже не дрогнул бы. Повернувшись лицом к реке, Беверли запрыгала от радости, как маленькая девочка.

— Я выиграла!

Оксли вышел из воды со всем достоинством, какое только может быть присуще обнаженному белому мужчине средних лет.

— Новичкам всегда везет, — ответил он.

Беверли плюхнулась на кресло рядом с моим. Ее глаза сияли, капли воды мерцали, словно жемчужины, на гладкой коже плеч и рук, на округлостях грудей. Она улыбнулась мне, а я тем временем изо всех сил старался смотреть только на ее лицо. Оксли тоже подошел и сел напротив нас. Без лишних слов и не обращая внимания на взгляд Айсис, подцепил кусочек лимонного кекса.

— Как поплавали? — поинтересовался я.

— Питер, там под водой есть такое, что ты просто не поверишь, — сказала Беверли.

— У тебя намокли волосы, — заметил я.

Она провела ладонью по своим выпрямленным волосам — те уже начинали понемногу курчавиться. А я все смотрел, и тут она наконец вспомнила, что абсолютно обнажена.

— Ох, черт! — воскликнула она, в отчаянии устремив взгляд на Айсис.

— Полотенца в душе, дорогая, — улыбнулась та.

— Пять секунд, — сказала Беверли и юркнула в дом через заднюю дверь.

Оксли рассмеялся и потянулся за новым куском кекса, но Айсис шлепнула его по руке.

— Иди-ка надень на себя что-нибудь, старый распутник, — велела она. Оксли, вздохнув, встал и поплелся в дом. — Они всегда такие после того, как поплавают, — заметила Айсис.

— А вы тоже любите плавать? — спросил я.

— О да, — ответила Айсис и слегка покраснела. — Но я все же принадлежу берегу, земле. Существует равновесие между водными существами и земными. Чем больше времени они с нами проводят, тем больше становятся на нас похожи.

— А если, наоборот, вы проводите много времени с ними?

— Не спешите входить в воду, — покачала головой Айсис. — Подобные решения не следует принимать поспешно.

На обратном пути Беверли все время молчала. Я спросил, куда ее подвезти.

— Отвези меня, пожалуйста, домой, — сказала она. — Мне надо поговорить с мамой.

Соответственно, мне предстояло теперь ехать через весь город в замечательный Уаппинг в компании непривычно тихой Беверли. Последнее уже само по себе выбивало из колеи. Я остановил машину около ее дома, и она, прежде чем выйти, сказала, чтобы я был осторожен. Я спросил, с чем именно, и она, молча пожав плечами, вдруг поцеловала меня в щеку — я даже сделать ничего не успел. Потом она ушла, а я смотрел на край яркой водолазки, обтягивающий ее попку, и думал: какого дьявола все это значит?!

Поймите меня правильно, я был в восторге от Беверли Брук, но не мог отделаться от беспокойства. Не в последнюю очередь потому, что Беверли, как и ее мама, могла, если хотела, вызвать эрекцию у камня. И предупреждение Айсис о том, что не стоит заходить в воду с теми, кто не на сто процентов принадлежит к человеческому роду, явно было только верхушкой айсберга.

Я развернулся и поехал в «Безумие». Начинался час пик. Небо затянули тучи, капли дождя застучали по лобовому стеклу. Я был почти уверен, что Оксли и Беверли установили некую связь. Когда они стояли рядом у воды, было видно, что они… пожалуй, спокойны. Словно знают друг друга давно и хорошо, как близкие родственники. Бартоломью, крупнейший в Англии специалист по гениям места, совершенно однозначно утверждал, что «духи природы», как он их называл, всегда берут что-то от местности, к которой принадлежат. Отец и Мать Темза — духи одной и той же реки, и если мне удастся их как-то сблизить, природа их стихии возьмет свое.

И если для этого потребуется еще некоторое время созерцать в реке обнаженную Беверли — что ж, такую цену я заплачу с удовольствием.

Я подумал, не посоветоваться ли с Лесли, но отказался от этой идеи. Поэтому попросту закрыл гараж и отправился через парк пешком к станции «Рассел-сквер». Купил цветов в киоске у метро, а потом — не знаю почему — развернулся и пошел прочь, собираясь сесть в поезд на какой-нибудь другой станции.

Я доехал на метро до самой станции «Свисс Коттедж» и был уже на четверть пути к Фитцджон-авеню, как вдруг задумался — а что я, собственно, делаю? То есть мало того, что я оставил машину в особняке и зачем-то пересел на общественный транспорт, так теперь еще пешком поднимаюсь по одному из самых крутых холмов Лондона. Хотя вполне мог доехать до Хэмпстеда, и тогда не поднимался бы, а спускался с этого холма. Было еще светло, и солнечные лучи косо ложились на аллею сквозь ветви деревьев, высаженных вдоль нее. В руке я нес цветы — это были пурпурные розы, очень темные, почти черные. Я шел и размышлял, для кого же они.

Было очень тепло. Я развязал галстук и сунул его в карман пиджака. Мне совсем не хотелось явиться на место насквозь пропотевшим, поэтому я спокойно, неспешно брел по тротуару в тени платанов. Бывают дни, когда какая-то мелодия так и вертится в голове и не можешь сдержаться, чтобы не напевать ее вслух. Вот и у меня сейчас было то же самое. Откуда-то из глубин подсознания всплыла «Digging your Scene» в исполнении Блоу Манкиз. Если учесть, что когда появилась эта песня, я еще из пеленок не вылез, было очень странно, что я вообще знаю слова. Я допел третий куплет, приступил к припеву и тут вдруг понял, что пришел.

Дом представлял собой высокое строение в готическом стиле, с декоративными башенками по углам и подъемными окнами с белыми рамами. Облицованные мрамором ступени вели к шикарной парадной двери. Но я не стал подниматься — вместо этого свернул к воротам во внутренний дворик. Я четко знал, куда мне надо. Одернул пиджак, обтер носки ботинок о лодыжки. Оглядел себя и, удовлетворившись результатом, толкнул ворота. Они открылись, и я вошел во двор.

Вдоль всей стены дома росла душистая жимолость. Ее вьющиеся побеги нависали над дорожкой, образуя зеленый ароматный коридор. Дорожка вела в обширный сад, залитый солнечным светом. Аккуратно подстриженный газон обрамляли фигурные клумбы — на них росли петунии, бархатцы и тюльпаны. Два пузатых керамических горшка чуть не лопались от буйно цветущих растений. Стояли они на ступеньках, ведущих вниз, в небольшой патио, в центре которого располагался фонтан, озаренный вечерним солнцем. Даже мне было ясно, что фонтан этот не заказан в садовом торговом центре и не куплен в гипермаркете. Это была прелестная мраморная купальня для птиц со статуей обнаженной нимфы, несущей кувшин с водой. Возможно, итальянское Возрождение — я не сильно разбираюсь в истории искусств.

Статуя была очень старая. Мрамор потрескался, кое-где откололись кусочки. От плеча к паху нимфы тянулся потек, более светлый, чем остальная поверхность, — след от воды, которая стекала из кувшина.

Вода манила своим свежим ароматом. После долгого и медленного подъема на холм мне так хотелось выпить глоточек. У фонтана меня ждала симпатичная дама средних лет. На ней был желтый хлопковый сарафан, соломенная шляпа и открытые босоножки. Подойдя ближе, я заметил кошачий разрез ее глаз — точь-в-точь как у матери. Кожа у нее была светлее, чем у Беверли, а носик прямой и симпатичный.

Когда-то давно на месте Триумфальной арки стоял эшафот. На его виселицах вешали преступников старого Лондона. Эшафоту дали название близлежащей деревни, жителям которой мрачное зрелище казни приносило такой солидный доход, что они выстроили для привлечения зрителей трибуны и назвали их в честь реки, протекавшей мимо. Река звалась Тайберн. На том эшафоте были повешены и несчастная Элизабет Бартон,[35] и знаменитый Джентльмен Джек,[36] которому до этого четыре раза удавалось избежать казни, и преподобный Джеймс Хэкман,[37] осужденный за убийство прелестной Марты Рей. Я знаю все это потому, что Беверли как-то упомянула, что ее сестра знакома с «большими людьми». Ну, я и решил навести справки.

— Я подумала, пора нам с вами немного побеседовать, — проговорила Тайберн.

Я протянул ей букет, и она приняла его, весело рассмеявшись. Потом обхватила меня за шею и, заставив наклонить голову, поцеловала в щеку. Пахло от Тайберн сигаретами и кожаными салонами дорогих машин, лошадьми и полиролью для мебели, сыром «стилтоп» и бельгийским шоколадом. Но за всем этим исподволь ощущался едва уловимый запах пеньковой веревки, слышался шум толпы, чувствовался последний вздох перед шагом в вечность.

Я по возможности изучил все документы, где упоминались погибшие реки Лондона. По некоторым, типа Беверли Брук, Ли или Флит, было легко найти информацию.

Но источник Тайберн, знаменитый Пастуший Колодец, затерялся где-то в безумном круговороте паровых механизмов, заполонивших викторианский Лондон во второй половине девятнадцатого века. Я не сомневался, что он питает вот этот самый фонтан, но в последние дни существования Британской империи сам источник явно был присвоен неким предприимчивым представителем власти.

Было жарко. Очень хотелось нить.

— О чем же вы желаете побеседовать? — поинтересовался я.

— Во-первых, — начала Тайберн, — я хотела бы знать, каковы ваши намерения в отношении моей сестры?

— Мои намерения? — переспросил я. Во рту было невыносимо сухо. — Мои намерения абсолютно честны.

— Неужели? — Она наклонилась к фонтану взять вазу, стоявшую позади статуи. — И по этой причине вы потащили ее к этим нищебродам?

«Нищеброд» — слово, которое уважающий себя молодой полисмен употреблять в принципе не должен.

— Это была подготовительная вылазка, разведка, — пояснил я. — И потом, Оксли и Айсис — не нищеброды.

Тайберн провела тыльной стороной ладони по спине мраморной нимфы. Вода, сочащаяся из амфоры, потекла широкой струей, и Тайберн поднесла к ней вазу.

— Но тем не менее, — проговорила она, разворачивая букет, — никого не может обрадовать общение родной сестры с подобными людьми.

— Родственников не выбирают, — непринужденно проговорил я, — слава богу, мы можем выбирать себе хотя бы друзей.

Бросив на меня неприязненный взгляд, Тайберн принялась вынимать цветы из обертки и ставить их в вазу. Ваза была самая обычная, с широким дном, как у мерной колбы, сделанная из стеклопластика. Такую можно купить за пятьдесят пенсов на любой барахолке.

— Я не питаю личной неприязни ни к Старику, ни к его людям, — проговорила Тайберн. — Но на дворе двадцать первый век, это мой город, и я не для того тридцать лет горбатилась, чтобы теперь явился какой-то «романтик с большой дороги» и присвоил то, что принадлежит мне.

— И что же, по-вашему, вам принадлежит?

Она не стала отвечать. Поставив в вазу последние розы, водрузила ее на ближайшую стену патио. Букет, который я купил, был последним в цветочном магазине, и цветы уже начинали понемногу клонить головки, но едва Тайберн поставила их в вазу, тут же выпрямились, раскрылись, стали ярче и одновременно как будто темнее.

— Питер, — сказала она, — вы наверняка заметили, как все устроено в «Безумии». Вернее сказать, не устроено. Вам известно, что в правительстве оно не имеет никакого официального статуса, а столичная полиция поддерживает с ним связь исключительно по привычке и потому что «так заведено». Боже мой, это же просто-напросто традиция! Там все держится на соплях и честном слове. А также на кумовстве. Типичнейшая староанглийская мешанина. Один-единственный раз меня пригласили присоединиться, и это закончилось просто ужасно. У меня есть доступ к таким данным, о существовании которых вы, Питер, просто не подозреваете. Например, о местечке в Германии под названием Эттерсбург — если хотите, справьтесь у вашего мэтра.

— Официально он называется моим мастером, — поправил я. — Я дал ученическую клятву и вступил в сообщество.

Во рту пересохло так, что язык стал неповоротливым и шершавым, словно я целую ночь проспал с открытым ртом.

— Ну что тут можно сказать, — пожала плечами Тайберн. — Я понимаю, что это против традиций и не соответствует национальному характеру, — но неужели вам не хочется, чтобы все это было как-то лучше организовано? Серьезнее, что ли? Так ли уж смертельно опасно создание, например, официальной ветви власти, курирующей сверхъестественное?

— То есть Министерства магии? — переспросил я.

— Очень смешно.

Почему, думал я, она не предлагает мне выпить чаю? Я принес ей букет цветов и мог рассчитывать на ответную любезность в виде чашки чая или кружки пива. Или просто стакана воды. Я откашлялся, но это почему-то получилось у меня с трудом. Мой взгляд упал на фонтан, на воду, струящуюся в каменном бассейне.

— Вам нравится? — спросила Тайберн. — Бассейн — довольно грубая имитация работ итальянских мастеров. Семнадцатый век. Но сама статуя была найдена в земле во время постройки станции «Свисс Коттедж». — Она провела ладонью по щеке нимфы. — Мрамор бельгийский, хотя археологи уверяют меня, что он был добыт где-то здесь, неподалеку.

Я не мог понять, почему мне не хочется выпить воды из фонтана. Я частенько пил воду, когда не было пива, кофе или диетической колы. Пил ее из бутылок, а то и из-под крана. В детстве я вообще пил воду только из-под крана. Набегавшись во дворе, влетал домой разгоряченный, взмокший, открывал кран и подставлял рот под струю, не потрудившись даже взять стакан. Мама обычно ругалась, застав меня за этим занятием, а папа просто говорил, чтобы я был осторожнее.

— А вдруг оттуда рыбка выскочит? — говорил он. — Проглотишь — и не заметишь.

Папа частенько высказывался в таком духе, и только к семнадцати годам я понял, что он в такие моменты бывал вдрызг упорот.

— Прекратите, — просипел я.

Тайберн очаровательно улыбнулась.

— Что именно прекратить?

Я не имею ничего против алкогольного опьянения. Но на вечеринках рано или поздно наступает момент, когда я начинаю пошатываться и натыкаться на все подряд. И думаю: «Боже, мне это надоело, ну пожалуйста, сделай так, чтобы я снова стал трезвым!» Вот теперь меня точно так же стало раздражать внезапное стремление купить букет роз, явиться с ним в Хэмпстед и пить из незнакомых фонтанов. Я сделал шаг назад — вернее, попытался, потому что мне едва удалось шевельнуть ногой.

Улыбка пропала с лица Тайберн.

— Не хотите выпить немного? — спросила она.

Она зашла слишком далеко и понимала это. Ее воздействие — в чем бы оно ни заключалось — было слишком слабым, чтобы позволить ей действовать столь прямолинейно. И потом, я помнил про рыбку.

— Отличная мысль, — сказал я. — Там через дорогу есть паб. Пойдемте посидим.

— Хитрый ублюдок, — прошипела она. Я не мог поверить, что это она обо мне. Приблизившись, она уставилась мне в глаза. — Ты хочешь пить, я знаю. Пей из фонтана!

Я чувствовал, как меня начинает клонить вниз и вперед, к воде. Это было непроизвольно, как судорога или икота, с той только разницей, что сейчас все мое тело действовало, подчиняясь чужой воле. И это вселяло ужас. Я внезапно осознал, что ни Мама Темза, ни Старый Батюшка даже не пытались управлять мной. И что, захоти они, я бы встал с ног на голову и принялся ходить на ушах. Их сила имела некий предел — или же Мама или Отец Темза по какой-то другой причине до сих пор не явились на Даунинг-стрит диктовать свои условия? Потому что, случись так, люди бы заметили. По крайней мере то, что река стала бы значительно чище.

Должно быть, дело в Найтингейле, подумал я. Он — оплот противостояния человеческого разума сверхъестественным силам. Единственное, что отличает его от любого другого человека, — его магия. Значит, эта магия обеспечивает защиту. Голова работала с трудом, но думать вообще тяжело в тот момент, когда живое воплощение печально знаменитой реки Лондона пытается подчинить вас себе силой мысли.

Я попытался отпрянуть, чтобы выиграть хоть немного времени. Попытка не удалась, однако меня больше не тянуло к фонтану. Найтингейл не успел научить меня блокировать чужую магию, и первым, что пришло мне в голову, были чары «Импелло».

Воссоздать в голове форму оказалось много легче, чем я ожидал, — потом я понял, почему. Воздействие, которое оказывала на меня Тайберн, затронуло только физические инстинкты, поэтому меня и повело. В целом же мозг функционировал как надо.

— «Импелло», — произнес я, пытаясь оторвать статую от постамента и поднять ее в воздух.

Раздался грохот трескающегося мрамора. Широко раскрыв глаза, Тайберн резко обернулась. Как только она отвела взгляд, мне сразу стало легче, и я смог наконец сделать пару шагов назад. Почувствовал, что больше не контролирую форму, и в тот же миг голова статуи разлетелась на мелкие осколки. Один из них попал мне в плечо, другой острым краем оцарапал щеку, а третий, размером с собачку, приземлился у самых моих ног.

Купальня для птиц тоже растрескалась, и вода из нее теперь растекалась по всему патио, словно лужа крови.

Тайберн снова повернулась ко мне. На лбу у нее была царапина, а в сарафане чуть выше бедра зияла прореха — порвало осколком.

Она хранила ледяное молчание — это был очень, очень скверный знак. Я видел такое выражение лица у своей матери — и еще у одной женщины, брата которой только что сбил пьяный водитель. Стараниями прессы люди привыкли думать, что чернокожие женщины все как одна склочные, что они все время скандалят, кричат и возмущаются. А если они не ведут себя бесцеремонно и нагло — значит, либо слишком уважают себя, либо, будучи угнетаемыми, не сдают своих позиций, сокрушаясь на тему «Ну что ж белые с черными никак не поладят». Но если чернокожая женщина ведет себя с вами так, как Тайберн сейчас со мной, если ее губы сжаты в жесткую линию, а лицо бесстрастно, словно маска, — знайте, вы приобрели смертельного врага…

Не стойте рядом с ней и не разговаривайте — поверьте, это плохо кончится. Памятуя об этом, я поспешно двинулся прочь. Взгляд черных глаз Тайберн сверлил мне спину. Как только я оказался в относительной безопасности на дорожке, ведущей в сад, то бросился оттуда со всех ног. Не бежал, конечно, всю дорогу до «Свисс Коттедж», однако перемещался вниз по холму довольно поспешно. У подножия холма был телефон-автомат, в котором я остро нуждался, ибо, когда разносил фонтан, мой мобильный был при мне вместе с батарейкой. Я связался с диспетчером, назвал свой код, и меня переключили на мобильный Лесли. Она спросила, где меня носит, потому что без меня все идет наперекосяк.

— Несчастного слепого мы и сами спасли, — сказала она. Подробности раскрывать отказалась, мотивировав это тем, что «твой шеф сказал, что ты должен был быть здесь вчера». «Здесь» — это, как выяснилось, в Вестминстерском морге. Это меня взбесило. Да, слепого спасли — но какой-то бедолага все равно лишился лица и жизни. Я сказал Лесли, что скоро буду на месте.

Это был белый мужчина средних лет, в хорошем, но в остальном ничем не примечательном костюме, пошитом явно на заказ. В правой руке он держал оружие — скорее всего, полуавтоматический пистолет, а в левой — «Путеводитель по миру оперы» Кобба. В петлицу его пиджака была вдета красная гвоздика.

Найтингейл упал сразу же. Опустился на колени и рухнул лицом вниз. Трость выпала из разжавшихся пальцев и со стуком покатилась по асфальту.

Человек в хорошем костюме устремил взгляд на меня. Глаза его в бледном свете уличного фонаря казались совершенно бесцветными. Он подмигнул мне и сказал:

— Вот как это делается.

От человека с пистолетом вообще-то можно убежать, особенно при таком скудном освещении, как уличное. Надо только перемещаться зигзагами, и очень скоро окажешься за пределами дальности полета пули. Не могу сказать, что меня не привлекала такая возможность. Однако, если бы я ею воспользовался, ничто не помешало бы человеку с пистолетом подойти и выстрелить Найтингейлу в голову. Нас учили успокаивать вооруженных людей, одновременно отступая, — слова помогают установить контакт с преступником и фиксируют его внимание на полицейском, так что у случайных прохожих появляется возможность незаметно скрыться. Видели фильм «Синяя лампа»[43] с Джеком Уорнером и Дирком Богардом? В Хендоне нам показывали сцену, где убивают констебля Диксона, которого играет Уорнер. Сценарий писал бывший полицейский, и он хорошо знал, о чем пишет. Диксон гибнет оттого, что использует идиотский допотопный метод — решив собственноручно скрутить вооруженного злоумышленника. Наши преподаватели очень четко обозначали порядок действий: не наступать, не запугивать, все время говорить с преступником, отступая назад. В данной ситуации, если преступник решит, что убийство офицера полиции хоть чем-то ему поможет, — то он или политический, или очень глупый, или, как вариант, имеет дипломатическую неприкосновенность. Так что, по крайней мере, можешь спокойно тянуть время, пока не приедет группа быстрого реагирования и не всадит несчастному придурку пулю в голову.

Но я понял, что сейчас отступление не поможет. Этот человек — одна из марионеток Генри Пайка, подвергшихся секвестру, и как бы спокойно я ни говорил с ним, он, ничуть не колеблясь, выстрелит в меня или в Найтингейла.

Честно говоря, думать я вообще не думал. В моем мозгу отрывочно мелькнуло: «Найтингейл упал — оружие — чары!»

— «Импелло»! — проговорил я как можно более спокойно, и левая нога вооруженного человека оторвалась от земли и взметнулась в воздух примерно на метр. Тело соответственно дернулось вверх и вправо, он вскрикнул. Должно быть, я ослабил концентрацию — раздался громкий, влажный треск ломающейся кости у него в лодыжке. Пистолет упал на асфальт. Взмахнув руками, человек рухнул. Я шагнул к нему и пинком отбросил оружие подальше. А потом как следует врезал ему ногой по голове — на всякий случай.

Надо было надеть на него наручники — но Найтингейл лежал в двух шагах от меня, из груди его вырывались влажные хриплые звуки. У него была так называемая сосущая рана грудной стенки — термин, как нельзя более точно передающий характер повреждения. Входное отверстие раны находилось сантиметрах в десяти ниже плеча, но когда я осторожно перевернул наставника на бок, выходного отверстия не обнаружил. Наша инструкция по оказанию первой помощи в части сосущих ран грудной стенки абсолютно однозначна: чем дольше будешь бестолково бегать, заламывая руки и ничего не предпринимая, тем больше задержится скорая.

Я понимал, что группа быстрого реагирования не могла слышать выстрела — они были слишком далеко. Гарнитуру я убил, когда при помощи чар сбил нападавшего с ног. И тут вспомнил, что в верхнем кармане форменной куртки лежит серебряный свисток. Я достал его, поднес к губам и дунул что есть силы.

Боу-стрит огласил звук полицейского свистка. На мгновение я ощутил некую связь, подобную вестигию, — связь с ночными улицами; услышал звук свистка, почувствовал запах крови и свой собственный страх. Поймал себя на мысли, знакомой с давних времен всем полицейским Лондона, — а что я здесь делаю в такой поздний час?

А может, я всего лишь поддался панике. Трудно сказать.

Дыхание Найтингейла начало прерываться.

— Дышите, — проговорил я, — честное слово, это не та привычка, которую стоит бросать.

И тут я услышал сладчайший из всех звуков — приближающийся вой сирен.

Главный недостаток системы кумовства заключается в том, что никогда нельзя быть уверенным, работает она в данный момент или нет. А если работает, то в твоих интересах или же в чьих-то еще. Когда в кабинет для допроса принесли кофе и печенье, я всерьез заподозрил, что сейчас эта система работает против меня. Потому что добропорядочные копы ходят пить кофе в столовую. А в кабинет его приносят только для подозреваемых. Мы находились в Чаринг-Кроссе, так что о том, что я не знал дорогу в столовую, говорить не приходилось.

Найтингейл был еще жив. Так мне сказали, проводив в кабинет и усадив за стол с того края, где мне еще никогда не приходилось сидеть. Увезли его в новейший травматологический центр при Университетском госпитале, в состоянии стабильно тяжелом. За этой формулировкой могло крыться все что угодно.

Я взглянул на часы. Было полчетвертого утра — значит, еще и четырех часов не прошло с того момента, как в Найтингейла стреляли. Проработав некоторое время в достаточно крупной организации, начинаешь инстинктивно чувствовать движение бюрократической машины. Вот сейчас я остро ощущал, что на мою голову неотвратимо опускается молот. И то, что я чувствовал его приближение, прослужив в полиции всего два года, означало, что это чрезвычайно большой и тяжелый молот. Я был почти уверен в том, что знаю, чья рука его занесла. Но поделать ничего не мог, мне оставалось только сидеть за столом на месте преступника и пить дрянной кофе с шоколадным печеньем.

Иногда надо заставить себя стоять насмерть, принимая удар. Так вы хотя бы видите, чем вооружен ваш противник, каковы его намерения и, если это для вас важно, можете безапелляционно принять сторону закона и порядка. А если удар окажется настолько сильным, что собьет вас с ног? Что ж, это риск, без которого никак нельзя.

Меня удивил выбор инструмента для экзекуции — хотя, надеюсь, я не подал вида, когда Сивелл и сержант Стефанопулос вошли в кабинет и сели напротив меня. Стефанопулос шмякнула на стол папку. Судя по ее толщине, такое количество материала никоим образом не могло быть собрано за пару часов, если только они не добавили туда ложных данных для солидности. Натянуто улыбнувшись, сержант разорвала целлофановую упаковку, достала кассеты и вставила их в магнитофон. Кассет было две — одна для меня или моего официального представителя, чтобы мои показания потом нельзя было переворачивать с ног на голову, выдергивая слова из контекста. Другая — для полиции, чтобы, если понадобится, доказать, что я все рассказал сам и меня не били по спине, ногам и заднице чулком, набитым шарикоподшипниками, с целью получить информацию. В принципе кассеты были не особенно нужны, так как прямо на место, где я сидел, направили установленную напротив камеру видеонаблюдения. Изображение транслировалось в комнату для опознания дальше по коридору. И, судя по тому, с каким пафосом Сивелл и Стефанопулос обставили мой допрос, там наверняка сидел какой-то высокий чин из Ассоциации руководителей полицейских служб — как минимум заместитель комиссара.

Включили магнитофон. Сивелл поочередно назвал присутствующих и напомнил мне, что я не арестован, а всего лишь привлечен для содействия полиции. Теоретически я свободно мог в любой момент встать и уйти — если, конечно, забыть, что это поставит крест на моей карьере в полиции. И если вы думаете, что это не было для меня искушением, то сильно заблуждаетесь.

Сивелл показушно попросил меня обозначить цель операции, в ходе которой мы с Найтингейлом бросились бежать и он получил пулю.

— Вы уверены, что это стоит записывать? — спросил я.

Сивелл кивнул, и я рассказал все как есть: изложил нашу теорию, согласно которой Генри Пайк является выходцем, призраком-вампиром, одержимым жаждой мести, и что он действует по традиционному сценарию пьесы о Панче и Джуди, только вместо кукол настоящие живые люди. И что мы сообща составили план, согласно которому сами станем участниками пьесы и Найтингейл сможет найти останки Генри Пайка и уничтожить их.

Стефанопулос не удержалась от презрительной гримасы, когда я упомянул о магических аспектах данного дела. Лицо Сивелла ничего не выражало. Когда я дошел до собственно выстрела, он спросил, опознал ли я того, кто стрелял.

— Нет, — ответил я, — а кто это был?

— Его имя Кристофер Пинкман, — сказал Сивелл, — и он отрицает, что стрелял в кого бы то ни было. Он утверждает, что вышел из здания Оперы и на улице на него напали двое.

— А как он объяснил наличие пистолета?

— Он заявил, что не было никакого пистолета, — проговорил Сивелл. — По его словам, последнее, что он помнит, — это как он вышел из Оперы. А потом вы ударили его по голове.

— Да, еще он помнит адскую боль в раздробленной лодыжке, — вклинилась Стефанопулос.

— Кроме этого, у него обнаружены ссадины и серьезные ушибы, возникшие вследствие падения.

— Его проверяли на наличие порохового нагара? — спросил я.

— Он преподает химию в Вестминстерской школе, — сказала Стефанопулос.

— Зараза, — выругался я. Проверка на наличие порохового нагара на коже и одежде и так-то не особенно надежный довод. А уж если подозреваемый по долгу службы контактирует с различными химреактивами, то ни один криминалист в мире не заявит в суде, да даже не рискнет предположить, что этот человек применял огнестрельное оружие. В этот момент у меня возникло страшное подозрение.

— А пистолет — его вы нашли? — спросил я.

— Не месте преступления не было найдено никакого огнестрельного оружия, — отвечал Сивелл.

— Я отбросил его подальше, на тротуар.

— Никакого оружия найдено не было, — медленно повторил Сивелл.

— Но я видел его, — возразил я. — Это какая-то модель полуавтоматического пистолета.

— Ничего не нашли.

— Тогда каким же образом Найтингейл получил пулю?

— А вот это, — проговорил Сивелл, — вы, как мы надеемся, сейчас и объясните.

— Вы подозреваете, что это я его застрелил?

— А вы это сделали? — спросила Стефанопулос.

Во рту у меня мгновенно пересохло.

— Нет, — ответил я. — Я не стрелял в него. Потом, если оружия не нашли, из чего бы я тогда стрелял?

— Но вы же, кажется, можете перемещать предметы силой мысли?

— Нет, не мысли, — возразил я.

— А как же?

— При помощи магии.

— Хорошо, допустим, при помощи магии, — сказала Стефанопулос.

— А с какой скоростью вы можете их перемещать? — поинтересовался Сивелл.

— Уж точно медленнее, чем летит пуля, — ответил я.

— Неужели? — подняла бровь Стефанопулос. — А с какой скоростью летит пуля?

— Триста пятьдесят метров в секунду, — ответил я. — Это если стрелять из современного пистолета. Из ружья — еще быстрее.

— Сколько это, если по-старому? — спросил Сивелл.

— Не знаю, — сказал я. — Но если мне дадут калькулятор, я смогу подсчитать.

— Нам хотелось бы верить вам, — снисходительным тоном проговорила Стефанопулос.

Из нее получился самый, наверное, неубедительный «добрый следователь» за всю историю английской полиции. Я промолчал и сделал глубокий вдох. Я не проходил дополнительного тренинга по допросам, но основы знал — так вот, исход данного конкретного допроса предугадать было совершенно невозможно. Я глянул на Сивелла — он в ответ посмотрел на меня с выражением «ну наконец-то дело сдвинулось», столь любимым школьными учителями, старшими следователями и обеспеченными мамашами.

— Чему именно вам хотелось бы верить? — поинтересовался я.

— Что магия существует, — ответил Сивелл, многозначительно улыбаясь. — Вы можете наглядно доказать нам это?

— Не слишком хорошая идея, — сказал я. — Это может повлечь последствия.

— Как удобно, не правда ли? — улыбнулась Стефанопулос. — И какие же?

— Вероятно, придут в негодность ваши мобильные телефоны, — ответил я, — а также наладонники, ноутбуки и любая другая электроника в этом помещении.

— А магнитофон? — спросил Сивелл.

— И он тоже.

— А как насчет камеры?

— С ней будет то же самое. Но вы можете обезопасить свои телефоны — просто выньте из них батарейки.

— Я вам не верю, — прошипела Стефанопулос, угрожающе подаваясь вперед. Нависая над столом, она незаметно и аккуратно загородила объектив камеры, чтобы не видно било, как она вытаскивает батарейку из тонкой дамской «Нокии».

— Думаю, мы настаиваем на наглядной демонстрации, — проговорил Сивелл.

— Насколько развернутой она должна быть? — спросил я.

— Давай, парень, покажи, на что ты способен.

День у меня был длинный и тяжелый, и я вымотался, как собака, поэтому остановил свой выбор на единственной форме, которая точно получится даже в таких враждебных условиях. Я создал световой шар. Он получился бледным, почти незаметным в свете флюоресцентной лампы. Сивелл, похоже, не впечатлялся. А вот квадратное лицо Стефанопулос озарила широкая улыбка, выражавшая такой неподдельный восторг, что я на миг очень ясно увидел ее маленькой девочкой в прелестной розовой комнате, полной игрушечных единорогов.

— Он прекрасен, — прошептала она.

Одна пленка в магнитофоне размоталась и запуталась, вторая просто намертво остановилась. Экспериментов с этими чарами я провел достаточно и понимал, что для выведения из строя камеры мне нужно повысить мощность светового шара. И начал было увеличивать его яркость, как вдруг «образ» у меня в голове почему-то исказился, и вместо шара у меня на ладони оказался световой столб, упирающийся в потолок. Он был ярко-голубой и неподвижный. Я пошевелил рукой — и луч заплясал по стенам. Как будто я обзавелся переносным прожектором.

— Я ожидал чего-то более утонченного, — проговорил Сивелл.

Погасив луч, я сосредоточился на «образе», но он ускользал, словно сон, который хочешь вспомнить, но никак не можешь. Было ясно, что меня ожидают долгие часы тренировок в лаборатории, в стечение которых я буду пытаться снова почувствовать «образ», но, как сказал Найтингейл еще в самом начале, способность воспринимать форму — только полдела.

— Ну что, с камерой прокатило? — спросил Сивелл. Я кивнул, и он облегченно выдохнул. — У нас нет даже гребаной минуты, — сказал он. — Я такой задницы не видел с тех пор, как подстрелили де Менезеса, и мой тебе совет, парень: заползи в какую-нибудь дыру поглубже и потемнее и сиди там, пока это дерьмо не перестанет на нас сыпаться и не уляжется ровным слоем.

— А как же Лесли?

— Это последнее, о чем я стал бы беспокоиться на твоем месте, — сказал он. — Я сам разберусь.

Это означало, что Сивелл принял обязанности наставника Лесли и любому, кто захочет добраться до нее, придется иметь дело с ним. Мой же наставник лежал в реанимации в Университетском госпитале под аппаратом искусственной вентиляции легких, а следовательно, был не способен сделать то же самое для меня. Мне очень хотелось думать, что Сивелл, если б мог, распространил бы и на меня свое покровительство, но верилось в это с трудом. Однако он не сказал, чтобы я сам о себе позаботился, — хоть на этом спасибо.

— А дальше-то что, черт побери? — спросил Сивелл.

— Вы меня спрашиваете?

— Нет, твою мать, стол!

— Не знаю, — сказал я и добавил: — Сэр. Я вообще очень много чего не знаю.

— Так займитесь самообразованием, констебль! Потому что не знаю, как вам, а мне не кажется, что Генри Пайк теперь остановится. Как по-вашему, а?

Я покачал головой.

Стефанопулос кашлянула и постучала пальцем по циферблату своих часов.

— Я не дам тебе попасть за решетку, — проворчал Сивелл. — Но только потому, что мы должны раз навсегда покончить с этим потусторонним дерьмом, пока какая-нибудь шишка из Ассоциации не обратилась за помощью к архиепископу Кентерберийскому.

— Сделаю все, что в моих силах, — пообещал я.

Судя по взгляду, который на меня бросил Сивелл, он сомневался, что у меня вообще есть какие-то там силы.

— В следующий раз, — буркнул он, — включай мозги, прежде чем открыть рот. Как тогда, после случая в Хэмпстеде, — ясно тебе?

— Предельно, — ответил я.

Входная дверь резко распахнулась, и на пороге возник человек. Средних лет, седеющий, широкоплечий и с необычайно густыми, кустистыми бровями. Даже если бы я не видел его анкету в базе, я и так узнал бы Ричарда Фолсома, заместителя комиссара — одного из самых крупных чинов полиции. Он поманил Сивелла пальцем:

— Алекс, на два слова.

Сивелл бросил взгляд на испорченный магнитофон.

— Допрос приостановлен, — сказал он, здороваясь за руку с Фолсомом. Затем послушно вышел вслед за ним из кабинета. Стефанопулос вяло попыталась пронзить меня своим фирменным свирепым взглядом, в то время как я размышлял, хранит ли она еще свою коллекцию «Маленьких Пони».

Вернувшись, Сивелл объявил, что допрос будет продолжен в соседнем кабинете, где все записывающие устройства в полном порядке. Там мы отдали дань освященной временем традиции излагать одну только правду и при этом врать не краснея. Я сообщил, что нам с Найтингейлом из весьма солидного источника стало известно, что на Боу-стрит соберется группа лиц — во всяком случае, точно больше одного, — совершившая серию бессмысленных и беспощадных нападений в Вест-Энде. Мы отправились выслеживать ее и были обстреляны неизвестными из укрытия.

— Заместитель комиссара Фолсом особенно обеспокоен тем, что все произошло вблизи здания Королевской Оперы, — сказал Сивелл.

Фолсом, очевидно, был до некоторой степени ценителем оперы и пристрастился к Верди вскоре после того, как получил чин заместителя комиссара. Внезапное увлечение высоким искусством — распространенное явление среди полицейских определенного ранга и определенных лет. В принципе это банальный кризис среднего возраста, только ему сопутствуют шикарные залы с канделябрами и пьесы на иностранных языках.

— Мы полагаем, что эпицентр деятельности этой группы может находиться на Боу-стрит, — сказал я, — однако, как показало наше расследование, она никоим образом не связана с Королевской Оперой.

К шести часам мы закончили, представив данные в таком свете, чтобы Сивелл мог преподнести их Фолсому. Я практически спал сидя. Думал, может, меня отстранят от дела, предупредят о грядущем дисциплинарном взыскании или мой случай будет разбирать Независимая комиссия по жалобам на полицию, но меня просто отпустили. Было около семи утра.

Сивелл предложил подвезти меня, но я отказался. И медленно, на напряженных дрожащих ногах пошел по Сент-Мартин-лейн, падая от усталости. За ночь погода изменилась. Небо было грязно-серым, дул холодный ветер. В субботу час пик начинается довольно поздно, и город еще хранил сонное спокойствие раннего утра. Я перешел Нью-Оксфорд-стрит и направился в сторону «Безумия». Ожидал худшего, и эти ожидания вполне оправдались. На улице я заметил по крайней мере одну полицейскую машину без маркировки. Нельзя было разобрать, есть ли кто-нибудь внутри, но я на всякий случай помахал рукой. И направился к парадному входу, потому что лучше уж сразу оценить истинное положение вещей. А еще потому, что был слишком измотан, чтобы идти вокруг особняка к каретному сараю.

Внутри, вопреки моим ожиданиям, оказались не полицейские, а солдаты в боевой форме и с винтовками. Они были в камуфляже для лесного ландшафта и в бордовых беретах со значками военно-десантных войск.

Двое встали на пути из гардероба, еще двое — по обе стороны от главной двери, готовые схватить каждого, кто достаточно мало дорожит своей жизнью, чтобы вступить в схватку с вооруженными десантниками. Кто-то решил обеспечить безопасность особняка и подошел к этому вопросу весьма и весьма обстоятельно.

Десантники не стали поднимать оружие, чтобы преградить мне путь, однако напустили на себя ту самую воинственность под маской равнодушия, благодаря которой на улицах Белфаста до подписания мирного договора было так весело. Один кивнул в сторону холла, у дверей которого в былые, более галантные времена дежурил привратник. Теперь там находился еще один десантник, с сержантскими погонами. Он пил из кружки чай и листал «Дейли Мейл». Я узнал его. Это был Фрэнк Кэффри, доверенное лицо Найтингейла в Пожарной службе. Он приветливо кивнул мне, жестом приглашая подойти ближе. Я мельком глянул на его шевроны — они обозначали принадлежность к Четвертому батальону парашютных войск, который, как мне было известно, входил в состав территориальной армии. Фрэнк, очевидно, был запасником — в таком случае понятно, где он тогда достал фосфорные гранаты. Я подозревал, что все происходящее — тоже часть системы кумовства, только теперь сильно сомневался, что Фрэнк действует в интересах Найтингейла. Офицеров в помещении не было — очевидно, они, презрев свои обязанности, преспокойно вернулись в казармы, свалив все на сержанта.

— Я не могу пропустить вас, — сказал Фрэнк. — Пока ваш начальник не придет в себя или не будет назначен его официальный преемник.

— А чье это распоряжение?

— Это часть общего договора, — сказал Фрэнк. — Найтингейл давно связан с этим подразделением, у них свои счеты. Свои, скажем так, долги.

— Эттерсбург? — спросил я, начиная догадываться.

— Есть долги, которые нельзя оплатить, — сказал Фрэнк. — И есть работа, которая должна быть выполнена любой ценой.

— Мне нужно внутрь, — сказал я, — я должен попасть в библиотеку.

— Извини, парень, — покачал головой Фрэнк. — Несанкционированный доступ в главное здание запрещен, в договоре это четко прописано.

— Главное здание, — повторил я. Фрэнк явно на что-то намекал, но я настолько отупел от усталости, что не понимал, на что именно. Ему пришлось повторить несколько раз, прежде чем до меня дошло: каретный сарай — это вне главного здания.

Я вышел наружу. Сквозь облака пробивались тусклые солнечные лучи. Я обогнул особняк и подошел к гаражу. Снаружи стоял видавший виды «Рено Эспейс» с явно фальшивыми номерами — такая машина могла принадлежать только десантнику. Я открыл гараж и сперва проверил, в порядке ли «Ягуар», и только потом достал из-под верстака чехол и накинул его на раритетное авто. Затем устало поднялся по лестнице к себе — и обнаружил, что меня опередила Тайберн.

Стоя спиной ко мне, она рылась в старых чемоданах и прочем хламе, который я сложил в дальнем конце комнаты. Портреты Молли и, как я понял, Найтингейла-старшего стояли у стены. Опустившись на колени у дивана, Тайберн вытащила из-под него еще один чемодан.

— Раньше такие называли «корабельными сундуками», — сказала она, не оборачиваясь. — Он достаточно плоский, чтобы можно было задвинуть под кровать. Таким образом, путешественник мог упаковать отдельно все то, что понадобится в дороге.

— Скорее уж этим занимался слуга, — отозвался я. — Или горничная.

Тайберн вынула из чемодана аккуратно сложенную льняную сорочку и положила ее на диван.

— У большинства людей не было слуг, — сказала она, — и им приходилось управляться самостоятельно.

Найдя то, что искала, она поднялась с колен. На ней был элегантный брючный костюм из итальянского атласа и практичные черные туфли. На лбу, там, куда попал отлетевший осколок мрамора, до сих нор была отметина. Тайберн продемонстрировала мне свою находку — желтовато-коричневый картонный футляр, в котором, судя по всему, были виниловые пластинки.

— Дюк Эллингтон и Аделаида Холл, «Креольская любовь». «Виктор-рекорд»,[44] оригинальное черно-золотое издание, — сказала она. — А он держит их в чемодане в кладовке.

— А вам они зачем, продать по Сети на Ebay? — поинтересовался я.

Тайберн холодно на меня посмотрела.

— Вы пришли собрать вещи?

— Да, если вы не возражаете.

— Пожалуйста, — сказала она, — приступайте.

— Спасибо, вы очень добры, — ответил я.

Почти вся моя одежда осталась в «Безумии». Но поскольку Молли никогда не убиралась в каретном сарае, я умудрился зашикать здесь водолазку и джинсы — они завалились за диван. Ноутбук был там, где я его оставил, — на кипе журналов. А вот сумку от него пришлось поискать. Все это время Тайберн не сводила с меня ледяного взгляда. Ощущение было, будто моешься в ванной в присутствии мамы.

Как правильно заметил Фрэнк, кое-что надо делать любой ценой. Я выпрямился и взглянул Тайберн в глаза.

— Послушайте, — начал я, — я очень сожалею о том инциденте с фонтаном.

В первый момент мне показалось, что это помогло. Могу поклясться, что ее взгляд на миг смягчился, в нем как будто даже мелькнуло понимание. Но тут же исчезло, осталась лишь прежняя холодная ярость.

— Я навела о вас справки, — проговорила она. — Ваш отец — наркоман и был им последние тридцать лет.

По идее, меня не должны ранить подобные высказывания. Я с двенадцати лет знал, что отец — наркоман. Он достаточно спокойно отнесся к тому, что я узнал об этом, и постарался, чтобы я понял одно: он не хочет, чтобы я пошел по его стопам. Отец был одним из немногих людей в стране, получающих героин по рецепту, — спасибо доктору местной поликлиники, большому фанату наименее известной в Лондоне звезды джаза, коей являлся мой папа. Он всегда находился под действием наркотика, но никогда не переставал себя контролировать, и слова «ваш отец — наркоман» действительно не должны были меня задеть. Но, разумеется, задели.

— Вот черт, — сказал я. — Хорошо же он это скрывал! Я в шоке.

— Неудачи прямо-таки преследуют вашу семью, верно? — продолжала Тайберн. — Вы так разочаровали своего преподавателя химии, что он даже написал об этом в «Гардиан». Вы были его любимчиком — в обратном смысле, разумеется.

— Я знаю, — парировал я. — Папа вырезал эту статью и бережно хранит ее в альбоме.

— Когда вас уволят за вопиющее нарушение дисциплины, он все еще будет ее хранить, как вы думаете? — поинтересовалась Тайберн.

— Заместитель комиссара Фолсом, — проговорил я. — Он работает на вас, так?

Тайберн широко и неискренне улыбнулась.

— Люблю следить за карьерой молодых и подающих надежды, — сказала она.

— Веревки из него вьете, а? — спросил я. — Надо же, на что только люди не идут ради того, чтобы перепихнуться.

— Питер, пора уже повзрослеть, — усмехнулась она. — Здесь дело во власти и взаимовыгодном сотрудничестве. Если ваш мыслительный процесс протекает в основном в половых органах, это не значит, что у всех остальных тоже.

— Рад слышать. Потому что кто-то должен в конце концов заставить Фолсома привести в порядок брови, — сказал я. — Тот пистолет — ваша работа?

— Не говорите ерунды.

— Но это вполне в вашем духе. Найти кого-то, кто решит за вас ваши проблемы. Макиавелли бы гордился.

— А вы разве читали у него хоть что-нибудь? — подняла она бровь. Я замялся, и она истолковала это верно. — Я, например, читала. В оригинале, на итальянском языке.

— Зачем вам это понадобилось?

— Для получения диплома, — ответила она. — В Оксфорде, в колледже Св. Хильды.[45] История и итальянский язык.

— По обеим специальностям, разумеется, первая степень? — спросил я.

— Разумеется, — кивнула она. — Теперь понимаете, почему жалкие аристократические замашки Найтингейла не производят на меня абсолютно никакого впечатления?

— Так все же, оружие достали вы?

— Нет, — ответила она, — не я. Этот провал даже организовывать не надо было. Найтингейл так и так проиграл бы, это лишь вопрос времени. Однако при всем при этом я не ожидала, что он такой дурак — даст себя подстрелить. Ну да ладно, нет худа без добра.

— А почему же вы здесь? — спросил я. — Что делаете в этом тесном каретном сарае? Особняк внутри весьма впечатляет, а какая там библиотека, вы просто не представляете! Ее можно сдавать как съемочный павильон какой-нибудь кинокомпании — целое состояние сделаете.

— Всему свое время, — улыбнулась Тайберн.

Я нашарил в кармане ключи.

— Вот, я вам даже ключи могу одолжить. Уверен, вы убедите десантников пропустить вас в здание, — сказал я, протягивая ей связку. Тайберн отвернулась.

— Положительная сторона случившегося, — проговорила она, — заключается в том, что теперь появилась возможность подумать и решить, как управлять всем этим.

— Но пока, — поинтересовался я, — вы не можете войти внутрь, верно?

Мне вспомнилась Беверли Брук и «враждебные магические поля».

Тайберн устремила на меня взгляд высокомерный и презрительный, каким в былые времена смотрели герцогини, — современным женам футбольных звезд в жизни так не научиться. И на миг словно накатила вонь канализационных коллекторов и больших денег — крупных дел, которые проворачивают за сигарами и бренди. Но, поскольку Тайберн все же дама современная, к этому букету примешивались запахи капучино и вяленных на солнце томатов.

— Вы все собрали? — спросила она.

— Да, остался только телевизор. Он тоже мой.

Тайберн сказала, что я могу забрать его в любое удобное время.

— И что он только в вас нашел? — вопросила она, качая головой. — Почему именно вы стали хранителем тайного пламени?

Интересно, подумал я, что это еще за «тайное пламя». И сказал:

— Наверное, просто повезло.

Она не удостоила меня ответом. Повернулась спиной и снова принялась рыться в вещах. Я подумал: что же она на самом деле здесь ищет? На пути из каретного сарая я услышал приглушенный лай и обернулся. В окне третьего этажа увидел бледное и печальное лицо Молли — она стояла, прижав к груди Тоби. Ободряюще, как мне показалось, помахав им, я ушел. Нужно было удостовериться, что Найтингейл жив.

У дверей его палаты дежурил вооруженный офицер полиции. Я показал ему удостоверение, и он попросил меня оставить багаж снаружи.

Оказывается, в современной палате интенсивной терапии может быть до странности тихо. Все измерительные приборы начинают издавать звуки, только если что-то не так. А поскольку Найтингейл дышал самостоятельно, сопения сквозь трубку а-ля Дарт Вейдер тоже не было.

На фоне синтетической больничной простыни немаркого пастельного оттенка его лицо выглядело бледным и постаревшим. Одна рука лежала поверх простыни. К ней тянулось с полдюжины проводочков и трубочек. Посеревшее лицо осунулось, глаза были закрыты. Но дышал он ровно, спокойно и без всяких аппаратов искусственной вентиляции. На тумбочке рядом стояла мисочка с виноградом и букет васильков, кривовато торчащий из вазы.

Я постоял некоторое время возле кровати. Хотел что-нибудь сказать, но, как назло, ничего не приходило в голову. Удостоверившись, что никто не видит, я взял его ладонь и легонько пожал. Она оказалась неожиданно теплой. Мне показалось, что я что-то почувствовал — вроде бы легкие запахи мокрой сосновой хвои, дыма от горящего дерева, холста для картин. Слабые, едва ощутимые — я не смог определить, вестигий это или нет. И понял, что сейчас свалюсь от усталости. В углу палаты стояло кресло с каркасом из ДСП, обитое кожзаменителем, под которым был какой-то жаропрочный мягкий материал. На вид оно было жутко неудобное и совершенно непригодное для сна. Я сел, уронил голову набок и отключился меньше чем через полминуты.

Проснулся я ненадолго — оттого, что вокруг Найтингейла суетились две медсестры и доктор Валид. Я осовело уставился на них, потом доктор Валид заметил меня и велел спать дальше — то есть мне показалось, что он так сказал.

В следующий раз я проснулся от запаха кофе. Доктор Валид принес мне латте в картонном стаканчике и продолговатые пакетики сахара в количестве, которое было способно пробить брешь в моем бюджете на продукты.

— Как он? — спросил я.

— У него огнестрельное ранение груди, — сказал доктор Валид, — а такая штука не может не уложить человека на больничную койку.

— Но он поправится?

— Жить будет, — сказал доктор, — но за полное восстановление не могу поручиться. Однако он дышит без аппарата искусственной вентиляции, и это хороший знак.

Я отхлебнул латте — он был горячий, я обжег язык.

— Меня выдворили из «Безумия», — сказал я.

— Я знаю, — отозвался доктор Валид.

— Вы можете помочь мне вернуться туда?

— Нет, — усмехнулся доктор, — я не могу. Я всего лишь гражданский консультант, имеющий некий опыт в эзотерике. И сейчас, когда Найтингейл недееспособен, доступ в «Безумие» может обеспечить только комиссар, если не кто-то еще выше рангом.

— Неужели министр внутренних дел? — удивился я.

— Вполне возможно, — пожал плечами доктор. — Вы уже решили, что будете делать дальше?

— Здесь где-нибудь есть доступ в Интернет? — спросил я.

В больницах, где, как в Университетском госпитале, есть еще и учебная часть, за определенными дверьми заканчивается собственно клиника и начинается административно-исследовательский центр. У доктора Валида был здесь кабинет и, к моему изумлению, кафедра.

— Студентам я эзотерику не преподаю, — пояснил доктор. Однако из скромности умолчал, что он гастроэнтеролог с мировым именем. — У всех есть свои увлечения, — сказал он.

— Буду искать работу, — сообщил я.

— На вашем месте я бы сначала отправился в душ и только потом на собеседование, — проговорил доктор Валид.

Его кабинет представлял собой узкое, ужасно неудобное помещение с окошком в дальнем конце и с рядами книжных полок на двух длинных стенах. Буквально везде громоздились кипы специализированных журналов, папок и справочников. Край одной из узких полок служил рабочим столом, и на нем в море ксерокопий шатко балансировал компьютер. Свалив на пол свои пожитки, я вытащил ноутбук и подключил его к сети, чтобы подзарядить. Модем скрывала пачка изданий под названием «Gut. Международный журнал по гастроэнтерологии и гепатологии». Напечатанный стильным шрифтом подзаголовок гласил, что все гастроэнтерологи мира считают «Gut» лучшим журналом по гастроэнтерологии. Я не знал, должен ли меня радовать или настораживать тот факт, что в мире существует множество других журналов, посвященных нормальному функционированию моего кишечника. Гнездо для модема выглядело подозрительно ненадежно и наверняка не соответствовало стандартному разъему. Я спросил об этом доктора Валида, и он дал очень простое объяснение — сказал, что хочет быть уверенным в абсолютной защищенности своих данных.

— От кого? — спросил я.

— От других исследователей, — отозвался доктор, — которые все время пытаются присвоить мои работы. — Особенно злостными пиратами были, очевидно, гепатологи. — Ну а чего вы хотите от людей, которые так много работают с желчью? — вопросил доктор и явно расстроился, когда я не понял шутки.

Когда я удостоверился, что работать здесь можно, доктор Валид проводил меня до душевой в конце коридора. Кабина оказалась достаточно просторной и была оборудована на все случаи жизни — могла вместить паралитика вместе с инвалидным креслом, а заодно его сиделку и собаку-поводыря. Мыло я там тоже нашел — обычное антибактериальное, с лимонным ароматом и до того ядреное, что вполне могло смыть не только грязь, но и верхний слой моего эпидермиса.

Стоя под душем, я размышлял о том, как же все-таки получилось, что Найтингейла подстрелили. Вопреки страшным историям, которыми изобилует «Дейли Мейл», огнестрельное оружие у нас не продается свободно в каждом пабе. Особенно такое, как дорогой полуавтоматический пистолет, столь неожиданно оказавшийся прошлой ночью в руке Кристофера Пинкмана. А это означало, что Генри Пайк никоим образом не мог привести Пинкмана на место действия в двадцатиминутный промежуток между нашим появлением у Королевской Оперы и выходом из ее служебного подъезда. Значит, он должен был знать заранее, что мы собираемся устроить на него засаду на Боу-стрит. Отсюда следует одно из трех: либо он предвидит будущее, либо читает чьи-то мысли, либо один из участников плана — его марионетка.

Предвидение я отмел сразу. Не потому, что мне в принципе не нравится эта идея, просто Генри Пайк никогда раньше не делал ничего такого, что позволило бы заподозрить у него способность предвидеть будущее.

Штудируя в общей библиотеке «Безумия» различные источники, я выяснил, что в мире не существует такого понятия, как чтение мыслей. По крайней мере в том виде, чтобы слышать мысли других людей как голос из телевизора. Нет, кто-то сообщил или самому Генри Пайку, или кому-то, кого он подверг секвестру, все подробности нашего плана. Найтингейл этого не делал, я тоже. Остаются представители отдела расследования убийств. Принимая во внимание, что Стефанопулос и Сивелл не очень любят обсуждать вопросы магии с теми, кто ею официально владеет, невозможно представить, чтобы они обсуждали их с посторонними. А Лесли наверняка следует примеру руководства.

Я вышел из душа. Капли стекали по коже, и это было приятно. Я взял полотенце — такое застиранное, что напоминало на ощупь наждачную бумагу, — и принялся вытираться. Одежда, которую я забрал из каретного сарая, была не то чтобы очень свежая, но все же чище, чем то, в чем я был до этого. Несколько раз свернув в коридоре не туда, я все же нашел кабинет доктора Валида.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор.

— Человеком, — ответил я.

— Что ж, это радует, — сказал он. Потом показал, где кофе-машина, и оставил меня наедине с ноутбуком.

С момента, когда человек прекратил бесцельно бродить по земле и начал сам выращивать растения и скот, структура общества изменилась и стала гораздо более высокоорганизованной. Когда мы перестали спать с собственными сестрами, построили стены, храмы и пару-тройку приличных ночных клубов, эта структура так усложнилась, что ей стало просто невозможно управлять в одиночку. Так на свет появилась бюрократия. Бюрократия разлагает одну большую сложную систему на ряд других, взаимодействующих между собой. Как именно они взаимодействуют и каково значение вашей функции в этой системе — неважно. Главное — выполнять эту самую функцию, и механизм будет работать. И чем разнообразнее функции организации, тем сложнее структура ее систем и подсистем. Если организация, подобно лондонской полиции, отвечает одновременно за предотвращение терактов и пресечение бытовых конфликтов, а также делает все, чтобы автомобилисты не сбивали насмерть случайных прохожих, — то ее структура воистину очень сложна.

Одно из главных правил работы нашей организации состоит в том, что каждая ЧОК, то есть Часть Оперативного Командования, имеет доступ к базам данных ХОЛМС-2 и КРИМИНТ[46] либо по официальному каналу ХОЛМС-2, либо через конкретный ноутбук, с одобрения вышестоящего руководства. Вопросы доступа решаются в Департаменте информации, который выполняет только свою, строго определенную, функцию. И, соответственно, не делает различий между Отделом по борьбе с организованной преступностью и особняком «Безумие», который тоже стал таким отделом — никто не знал, под каким иным названием его можно внести в организационную схему лондонской полиции. Для инспектора Найтингейла все это сейчас ровным счетом ничего не значило. А вот для вашего покорного слуги это означало не только возможность легального доступа в ХОЛМС-2 с личного ноутбука, но и уровень этого самого доступа не ниже чем у главы Департамента расследования тяжких преступлений.

И это очень радовало, ибо в числе моих подозреваемых был старший инспектор Сивелл, а это не та дичь, в которую стоит метить, если не уверен, что свалишь ее с первого выстрела. Сержант Стефанопулос тоже заранее знала об операции, и в отношении нее действовать следовало тоже наверняка. Я ведь не хотел стать объектом новой шутки: «Знаете, что сталось с констеблем, который обвинил сержанта Стефанопулос в том, что она стала тупой марионеткой в руках злобного неупокоенного духа?» Подозреваемым номер четыре был доктор Валид — именно поэтому я не ответил честно на его вопрос о моих дальнейших планах. Лесли была подозреваемым номер пять. А шестым, что меня, естественно, беспокоило больше всего, был я сам. Проверить это было невозможно, однако я точно знал, что Брендон Коппертаун в период между убийствами Уильяма Скермиша и собственного ребенка даже не подозревал, что он больше не тот человек, каким был прежде.

В Лесли я ничего странного не ощущал. Интересно, можно ли как-то скрыть «секвестрацию»? Или, может, просто я не столь восприимчив, как рассчитывал? Найтингейл не раз говорил мне, что искусство отличать вестигии от капризов собственного сознания достигается и совершенствуется на протяжении всей жизни. Я уже решил, кому можно доверять, — но исключать их из списка подозреваемых было бы страшной ошибкой.

После душа я подошел к зеркалу и некоторое время смотрел на свое отражение, собираясь с духом. Потом наконец решился открыть рот и внимательно осмотреть. Потом закрыл глаза и надавил пальцами на щеки. Никогда в жизни так не радовался, щупая свои коренные зубы. Ибо теперь точно знал, что мое лицо Генри Пайк не разрушил. Пока.

Я загрузил ХОЛМС-2 и ввел свой логин и пароль. То есть номинально они, конечно, были не мои, а Найтингейла, и должны были утратить силу, как только он потерял дееспособность. Но, очевидно, отключить их просто ни у кого не дошли руки: халатность — еще одна ключевая характеристика цивилизации и, как следствие, бюрократии. Я начал с самого первого случая — с убийства Уильяма Скермиша в Ковент-Гардене 26 января.

На поиски у меня ушло три часа и две чашки кофе. Я нашел то, что искал, просматривая материалы по делу Фрамлина. Все началось с того, что курьер-велосипедист был сбит на Стрэнде и доставлен в Университетский госпиталь для оказания первой помощи. Еще на месте происшествия, пока ехала скорая, он успел дать показания констеблю в форме. Сообщил, что водитель автомобиля обогнал его и практически спихнул с дороги. Лесли мне сказала, что ДТП произошло на участке, который не просматривается уличной камерой видеонаблюдения (что бывает крайне редко). Однако в официальном отчете говорилось, что курьера сбили рядом со станцией «Чаринг-Кросс». А на железнодорожных станциях Лондона непросматриваемых участков, так называемых слепых пятен, нет с тех пор, как ИРА в девяностые огласила свои законные требования. Я залез в самые недра архива ХОЛМС-2, куда какой-то истинный маньяк из Отдела расследования убийств загрузил абсолютно все записи со всех камер от Трафальгар-сквер до Олд-Бейли. Ни одна из них не была четко озаглавлена. И я извел по крайней мере полтора часа, чтобы найти нужную. Курьер не смог сказать, что за автомобиль подрезал его, но на записи было четко видно: к обочине его прижала потрепанная «Хонда Аккорд». Разрешение видео не позволяло разглядеть ни водителя, ни номер автомобиля, но я, еще до того как проследил его движение до камеры с высоким разрешением у светофора рядом с Трафальгар-сквер, уже понял, кто за рулем.

Все было ясно. Она находилась у дома Коппертауна, когда хозяин убивал свою жену и ребенка, присутствовала в кинотеатре в момент конфликта, а также на улице во время нападения на доктора Фрамлина. И была с нами, когда мы обсуждали план операции у Королевской Оперы. И, вовремя явившись туда вместе с группой быстрого реагирования, забрала пистолет.

Итак, главным подозреваемым была Лесли Мэй. Она стала безвольной марионеткой, в чье тело вселился Генри Пайк, частью его безумного спектакля хаоса и ярости. Я только не мог понять, была ли она ею с самого начала, с той ночи, когда Уильям Скермиш лишился головы, а я повстречал Николаса Уоллпенни. И тут вспомнил про Прелестную Полли из оригинального текста Пиччини — безмолвную девицу, с которой Панч крутит роман после того, как расправился с женой и ребенком. Он страстно целует ее, а она «совсем не против». Потом он поет: «Когда б все жены мира в моей бы были воле, я всех бы их убил ради Прелестной Полли».

Как-то раз в Ковент-Гардене мамаша потеряла сына. Она была англичанкой до мозга костей в старом понимании этого выражения: отлично сидящий сарафан в цветочек и сумочка, со вкусом подобранная к нему. Она отправилась в Вест-Энд за покупками и намеревалась заодно посетить Музей транспорта. Немного отвлеклась, засмотревшись на витрину магазина, а когда снова повернулась к своему шестилетнему сыну, того уже и след простыл.

Я очень хорошо помню ее лицо, когда она нашла нас. Внешне — само спокойствие, и губы чопорно поджаты, как и положено истинной британке. Но ее выдавал бегающий взгляд — она явно из последних сил сдерживалась, чтобы не броситься во все стороны сразу. Я старался успокоить ее, в то время как Лесли связалась с участком и приступила к организации поисков. Не помню, что я ей говорил, — наверное, просто какие-то слова утешения. Но видел, что ее трясет, пусть и почти незаметно, и понимал, что вот здесь и сейчас, на моих глазах, рушится жизнь человека. Пацан спустя пару минут вернулся обратно — его привел один добросердечный клоун откуда-то с задворков площади у церкви актеров. Когда они появились, я смотрел на безутешную мать. И на моих глазах по ее лицу разливалось облегчение, а страх и тревога отступали. И в конце концов передо мной снова оказалась строгая и практичная дама в сарафане и добротных кожаных босоножках.

Вот теперь я понял этот страх — не за себя, а за кого-то близкого. Лесли подверглась секвестру, и Генри Пайк сидит у нее в голове уже три месяца. Я стал вспоминать, когда в последний раз видел ее. Было ли в ее лице что-то странное? А потом перед глазами возникла ее улыбка — широкая, искренняя, во все тридцать два. Улыбалась ли она в последнее время? Наверное, да. Если Генри Пайк применил к ней «Диссимуло», сделал из нее Пульчинеллу, тогда она, конечно, никак не могла обнаружить, что ее зубы разрушены. Как изгнать из ее головы Генри Пайка, я не представлял. Но понимал, что если доберусь до нее прежде, чем дух-выходец уничтожит ее лицо, то буду по крайней мере знать, как это предотвратить.

К тому моменту, как доктор Валид вернулся к себе в кабинет, у меня уже был готов план.

— Каков же он? — поинтересовался доктор.

Я изложил ему свой план, и он счел его не менее безумным, чем предыдущий.

Первым делом нужно было найти Лесли. Это я проделал без труда — позвонил ей на мобильный и спросил, где она.

— Мы в Ковент-Гардене, — был ответ.

«Мы» — это она, Сивелл и еще как минимум половина отдела расследования убийств. Старший инспектор явно решил не изменять старой доброй полицейской традиции действовать по принципу «не знаешь, что делать, — заставь работать всех». И теперь его подчиненные прочесывали площадь у церкви актеров, после чего намеревались еще бегло осмотреть здание Оперы.

— Чего он хочет? — спросил я.

— Во-первых, попытаться устранить возможные последствия, — ответила Лесли. — А во-вторых, мы ждем тебя, если ты не забыл.

— Мне надо было кое с чем разобраться, — сказал я. — Главное — не делай сейчас никаких глупостей.

— О чем ты, — усмехнулась Лесли. — Это же я.

Если бы.

Теперь мне нужно было где-то найти машину. Я позвонил Беверли на ее водонепроницаемый телефон в надежде, что она не резвится сейчас в глубинах Темзы где-нибудь под Тауэрским мостом — или чем там еще речные нимфы занимаются в свободное время. На втором гудке она взяла трубку и сразу же потребовала объяснить, что такого я сделал ее сестре.

— Она расстроена, — сказала Беверли.

— Да неважно, забей, — сказал я, — мне машина нужна, можешь одолжить?

— Только если возьмешь меня с собой, — заявила она. Я этого ожидал, да, честно сказать, на это и рассчитывал. — Или гуляй пешком.

— Ладно, так и быть, — с притворным недовольством проговорил я.

Она пообещала подъехать через полчаса.

Третьей задачей было достать некий сильнодействующий транквилизатор. В главной клинике города это оказалось труднее, чем я ожидал. Проблема была в том, что на нашего доктора внезапно накатил приступ этичности.

— Вы насмотрелись телепередач, — сказал доктор Валид. — Дротиков с транквилизаторами просто не бывает.

— А вот и нет, — возразил я. — Их регулярно используют в Африке.

— Хорошо, выражу свою мысль иначе. Не бывает безопасных дротиков с транквилизаторами.

— А дротики и не нужны, — сказал я. — Каждую минуту, пока длится секвестрация Лесли, мы можем ожидать, что по воле Генри Пайка ее лицо распадется на части. Чтобы колдовать, нужно иметь ясное сознание. Мозг должен работать. Но стоит отключить некую его часть — и, готов спорить, Генри не сможет использовать магию. Тогда лицо Лесли останется таким, каким его создал Господь.

По лицу доктора я видел — он понимает, что я прав.

— Но как же быть? — спросил он. — Не можем же мы погрузить ее на неопределенный срок в искусственную кому.

— Мы выиграем время, — убеждал его я. — Время, за которое Найтингейл поправится, я смогу снова добраться до библиотеки в «Безумии», Генри Пайк умрет от старости — или… что там происходит с призраками… развоплотится?

Доктор Валид вышел, ворча себе под нос, и вскоре вернулся с двумя одноразовыми шприцами в стерильных упаковках с маркировкой «Биологически опасный препарат» и надписью «Беречь от детей».

— Раствор гидрохлорида эторфина, — сказал он. — Дозировка достаточная, чтобы усыпить женщину весом до шестидесяти пяти килограммов.

— Действует быстро? — спросил я.

— Его используют для усыпления носорогов, — ответил доктор, протягивая мне другую упаковку, в которой было еще два шприца. — Это наркан — противоядие. Если вы ввели себе эторфин, то непосредственно перед тем, как вызвать скорую, примите наркан. И проследите, чтобы врачам в руки попала вот эта карточка.

Он дал мне карточку, еще теплую после ламинатора. Надпись большими буквами, аккуратно выведенная доктором, гласила: «Внимание! Я дурак и ввел себе эторфина гидрохлорид». Далее следовал перечень необходимых процедур — в основном восстановление жизненных функций, в том числе такие героические действия, как массаж сердца и искусственное дыхание.

Спускаясь на лифте в приемную, я нервно одергивал куртку, повторяя про себя, что шприцы с транквилизатором лежат в левом кармане, а с противоядием — в правом.

Беверли ждала меня под знаком «стоянка запрещена». На ней были брюки-карго защитного цвета и короткая черная футболка с надписью поперек груди «Пиво Тут» и стрелкой вниз.

— Та-дам! — возгласила она, демонстрируя свой автомобиль. Это оказался канареечно-желтый кабриолет «Мини-купер S» с нагнетателем сзади и безопасными самонесущими шинами. То есть самый выпендрежный автомобиль, на каком только можно ездить по центру Лондона без риска не вписаться в стандартное парковочное место. Я с энтузиазмом согласился, чтобы она вела сама: определенные принципы у меня все же есть.

Было довольно жарко для конца мая. В такую погоду самое то ездить по городу на кабриолете, и впечатление не портило даже облако выхлопных газов, сопутствующее плотному потоку машин. Плюс лондонских пробок состоит в том, что среднестатистическому водителю просто не удастся развить скорость, достаточную для неумного маневра с летальным исходом. И когда мы встали намертво там, где это происходит всегда, — в конце Тауэр-стрит, — я оказался перед извечным выбором: выйти и пойти пешком либо сидеть и ждать.

Снова позвонил Лесли — но ее телефон переадресовал звонок на голосовую почту. Тогда связался с Белгравией, и там меня соединили со Стефанопулос на ее гарнитуру «Эрвейв». На случай, если линия прослушивается, сержант, как и положено, велела мне возвращаться и ждать распоряжений. И только потом сообщила, что последний раз видела Сивелла и Лесли, когда они направлялись в Королевскую Оперу. Я ответил, что приказ понял и возвращаюсь. Это отнюдь не могло убедить ни Стефанопулос, ни тех, кто, возможно, нас слушал, — зато запись этого разговора в случае чего вполне годилась для демонстрации на судебном заседании.

После Нью-Оксфорд-стрит пробка немного рассосалась, и я попросил Беверли двигаться дальше в сторону Энделл-стрит.

— Когда доберемся, держись подальше от Лесли, ясно?

— Ты что, считаешь, я способна ее заколдовать?

— Я считаю, она способна поглотить всю твою магию.

— Что, правда?

Я не мог сказать точно. Но знал, что genii locorum вроде Беверли берут магию откуда-то из окружающей среды. И, соответственно, служат лакомой добычей для призраков-вампиров — таких, как Генри Пайк. Возможно, конечно, что у них против таких штук есть некий врожденный иммунитет и волноваться не о чем, но я не мог утверждать наверняка.

— Правда.

— Вот блин, — сказала она. — Я думала, мы друзья.

Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, но слова застряли в глотке, когда Беверли пулей рванула по односторонней улице мимо спорткомплекса «Оазис». Причем я не заметил, чтобы она хоть как-то считалась с другими участниками движения или вообще обращала на таковых внимание.

— Лесли тебе друг, — сказал я. — А вот Генри Пайк — нет.

Толпы отмечающих наступление пятницы вываливались из пабов и кафе и рассредоточивались по тротуарам. На несколько часов Лондон обрел ту самую атмосферу, по которой так тоскуют владельцы уединенных вилл в Тоскане.

Дорога сужалась, и неотвратимо близилась перспектива сбить какого-нибудь пешехода. Это даже Беверли заставило поспешно убрать ногу с акселератора.

— Осторожно, — сказал я, — люди же ходят.

— Ха! — фыркнула Беверли. — Люди не должны пьянствовать и одновременно ходить.

Мы проехали небольшую кольцевую развязку у Лонг-акр и еще раз тормознули, дабы не врезаться в очередную толпу выпивох возле «Головы Кембла» на углу. Потом выехали на Боу-стрит и прибавили газу. Возле здания Оперы не было ни полицейских машин, ни пожарных, ни еще какого-либо аварийного спецтранспорта, из чего мы заключили, что добрались вовремя. Беверли заехала на неработающую парковку напротив Оперы.

— Не выключай мотор, — попросил я, выходя из машины. Не то чтобы я предвидел поспешное отступление, просто только так можно было заставить Беверли остаться в машине — и, соответственно, в безопасности. — Если полицейские будут пытаться тебя выдворить, назови им мое имя и скажи, что я внутри, выполняю задание.

— Сработает это, как же, — передернула плечами Беверли, однако осталась в машине, чего я и добивался. Перебежав дорогу, я приблизился к главному входу и, толкнув одну из массивных дверей из стекла и красного дерева, вошел внутрь. После яркого солнечного света атриум показался мне темным и прохладным. У дверей в стеклянных витринах стояли манекены в костюмах из разных спектаклей. Я прошел мимо, к внутренним дверям, ведущим в фойе. И тут мне навстречу хлынула толпа. Я поспешно огляделся в поисках причины такого внезапного исхода. Зрители шли быстро и явно стремились к некоей цели, однако паники среди них не наблюдалось. Потом до меня дошло: начался антракт, и курильщики торопились прочь из зала, чтобы принять дозу никотина.

И точно: из дверей с надписью «партер» текла толпа, направляясь в туалеты и бар — очевидно, именно в таком порядке. Оставаясь на месте, я наблюдал за выходящими. Заметил Сивелла — человека таких габаритов трудно не заметить. Что же касается внешнего вида любителей оперы, то я был разочарован: все они, конечно, были одеты дорого и стильно, но повседневно. Лишь несколько вечерних платьев хоть как-то оживляли общую картину. Я ожидал гораздо большего. Поток зрителей между тем стал редеть, я влился в него, и он понес меня влево, мимо раздевалки и лестницы, к центральному ресторану. Это был, судя по табличке, «Ресторан Первого яруса». Он представлял собой несколько тысяч кубометров сосновой древесины и чугунный каркас в викторианском стиле. Созданный для обслуживания толпы в антракте, когда тысячи слегка поддатых театралов устремляются отполировать поглощенную музыку порцией джина с тоником, он состоял из просторных зон отдыха с мягкой мебелью и сияющими медными светильниками. Стеклянно-металлическая арка крыши была выкрашена в белый. Как будто вокзал «Сент-Панкрас» взялась реставрировать компания «ИКЕА». Если бы Паровозик Томас жил в Швеции, его гостиная выглядела бы примерно так же.

Но тогда он вряд ли оставался бы таким же веселым.

В шести метрах над рестораном находились балконы — они тянулись по всему периметру стен и были достаточно широкими: там помещались стулья и столики с белыми льняными скатертями и серебряной посудой. Людей на балконах было меньше — большинство не стало подниматься, а двинулось напрямик к бару, стремясь до начала второго отделения влить в себя как можно больше джина. Я направился к первому лестничному пролету, рассчитывая, что сверху обзор лучше. На середине лестницы вдруг почувствовал, что общий настрой толпы в баре меняется. То есть не то чтобы почувствовал, а скорее услышал, тихо и неясно, словно отдаленный собачий лай поздней ночью.

— Пусть эта сука идет на хер, — донесся до меня откуда-то снизу визгливый женский голос.

На меня накатило такое же напряжение, как в тот день, когда доктор Фрамлин ни с того ни с сего набросился на курьера на Нил-стрит. Кто-то уронил поднос, металл со звоном ударился о дорогой нажжет. Несколько бокалов разлетелись вдребезги. Но нигде не раздалось ни единого смешка.

— Кретин! — произнес где-то внизу мужской голос. — Долбаный идиот!

Я заметил мужчину лет сорока — важного, в строгом костюме. У него были темные седеющие волосы и очень густые брови, это издалека бросалось в глаза. Это был заместитель комиссара Фолсом. Только его для полного счастья мне и не хватало. Я отпрянул от парапета и в тот же миг заметил Лесли на противоположном балконе. Она облокотилась на парапет и смотрела прямо на меня. Выглядела совсем как обычно, в своей кожаной куртке, которую всегда надевала на службу, и широких брюках. Удостоверившись, что я ее вижу, она радостно помахала мне и кивком указала вниз. Там, в баре, Сивелл как раз покупал выпивку.

По громкой связи объявили, что второе отделение начнется через три минуты.

Внизу, в баре, какой-то тип в твидовом пиджаке с кожаными заплатами ударил одного из своих собеседников. Кто-то закричал. Лесли, перегнувшись через парапет, смотрела вниз. Я бросился бежать по балкону, расталкивая с дороги людей. Глянул на Лесли — она, изумленно раскрыв рот, смотрела, как я заворачиваю за угол и мчусь по короткой части балкона, нависшей над залом по его ширине. Кто бы ни управлял сейчас ее сознанием, Генри Пайк или же она сама, — он не ожидал, что я ломанусь вперед сквозь толпу богатеев, бесцеремонно их распихивая. Как раз на это я и рассчитывал. Когда прорываешься сквозь тесные ряды возмущенных поклонников оперы, бывает очень нелегко одновременно нащупать во внутреннем кармане шприц с транквилизатором. Но мне каким-то образом удалось это сделать аккурат перед последним поворотом. Я повернул и бросился прямо к Лесли.

Она смотрела на меня, склонив голову набок, — спокойная и веселая, а я думал: ты можешь быть сколь угодно обаятельной, дорогая, все равно очень скоро крепко уснешь. Зрители теперь сами убирались с моего пути, поэтому последние пять метров я пролетел совершенно свободно. Точнее, пролетел бы, не поднимись инспектор Сивелл по лестнице и не ударь меня со всего размаху по лицу. Ощущение было такое, будто я с разбегу налетел на низко посаженную потолочную балку. Хлопнулся на спину, и несколько секунд белый свод потолка плыл и колебался у меня перед глазами.

Черт возьми, этот человек таки может двигаться быстро, если захочет!

Очевидно, Генри Пайк способен, находясь в сознании одного человека, воздействовать и на других. Что в моей ситуации было крайне невыгодно.

— Честно — мне плевать, — рявкнула какая-то тетка справа от меня. — Чертовы мужики поют о чертовых мужиках, только и всего.

Голос в динамиках объявил, что антракт закончится меньше чем через минуту, и пригласил зрителей вернуться в зал на свои места. Молодой человек в форме официанта с легким румынским акцентом попросил меня оставаться на месте до прибытия полиции, которую он вызвал.

— Я сам из полиции, придурок, — огрызнулся я, но получилось не вполне членораздельно — челюсть, судя по ощущениям, отваливалась. Я достал удостоверение и помахал им перед носом официанта. И он — рассказывать, так уж честно — даже помог мне подняться. Бар опустел — только уборщики протирали столы и полы. Я ощупал лицо. Зубы были на месте, стало быть, Сивелл врезал мне просто для галочки. Я спросил служащих бара, куда подевался высокий человек, и они ответили, что он отправился вниз вместе со светловолосой женщиной.

— В зрительный зал? — переспросил я, но они сказали, что не знают.

Я бросился вниз по лестнице и остановился — передо мной была длинная мраморная стойка раздевалки. У Сивелла есть одна положительная черта — его трудно не заметить в толпе и, увидев один раз, невозможно забыть. Капельдинер сообщил мне, что он направился в партер. Я вышел обратно в фойе, и там мне попыталась преградить путь приветливая юная леди. Я сказал ей, что хочу побеседовать с администратором. Как только она отправилась на его поиски, я проскользнул в зрительный зал.

Сначала меня оглушила музыка, накрыла мощной волной, усиленной масштабами зала. Зал имел форму огромной подковы; ряды кресел, обитых красным бархатом и отделанных позолотой, поднимались амфитеатром вверх. Впереди море людских голов простиралось до самой оркестровой ямы и сцены за ней. Декорации на сцене изображали корму плывущего корабля и были такого размера, что верхний край палубы возвышался над исполнителями. Все было оформлено в холодных тонах — голубом, сером, грязно-белом, ибо корабль держал путь через суровый океан. Музыка была столь же мрачная, но вполне прокатила бы при наличии ритм-секции или, на худой конец, девушки в мини-юбке на подтанцовке. Мужчины в военной форме и в треуголках пели, обращаясь друг к другу, а светловолосый молодой человек в белой рубашке смотрел на них глазами затравленного оленя. Я почему-то сразу заподозрил, что блондина и, соответственно, публику хеппи-энд отнюдь не ждет. Потом понял, что тенор поет партию капитана, а бас, исполняющий роль главного злодея, фальшивит. Сначала я решил, будто так надо по сюжету, но потом по недовольному шепоту зрителей понял, что вовсе нет. Бас попытался было исправиться, но оказалось, что не помнит текст либретто. Тенор принялся импровизировать, но внезапно сфальшивил сам и с выражением полнейшего отчаяния на лице обернулся к кулисам. Шепот зрителей перешел в ропот, который уже начинал перекрывать музыку. Музыканты только теперь поняли, что что-то не так, и прекратили играть.

Я направился вниз, через проход, к оркестровой яме, хотя представления не имел, как стану забираться на сцену. Несколько зрителей поднялись с мест и, вывернув шеи, пытались разглядеть, что происходит. Я подошел к самой оркестровой яме и глянул вниз — музыканты застыли на своих местах. Скрипач-солист стоял совсем рядом, я мог коснуться его, если бы протянул руку. Его трясло, и глаза как будто остекленели. Дирижер постучал палочкой по пюпитру, и музыканты заиграли снова. Мелодию я узнал сразу, с первой же ноты — это была первая песня, которую поет Панч в оригинальной постановке Пиччини. Старая французская песня «Мальбрук в поход собрался», в английском варианте — «Какой отличный малый».

Тенор-капитан запел первым:

Бас и баритон вступили почти сразу. А за ними и вся труппа принялась петь, так слаженно, словно у всех перед глазами была распечатка текста.

Актеры принялись притопывать в такт. Зрители, казалось, приросли к креслам и, не отрываясь, смотрели на сцену. Я не мог понять, почему: то ли они в шоке, то ли это зрелище их загипнотизировало — или же просто до такой степени возмутило. А потом первые ряды захлопали в ладоши и затопали в такт музыке. Я и сам начал ощущать необъяснимое стремление хлопать и притопывать, почувствовал вдруг запах свежего пива и пирогов со свининой, желание позабыть обо всем на свете и пуститься в пляс.

Один за одним следующие ряды тоже принимались хлопать и топать, шумовая волна покатилась от партера выше в зал. Акустика в нем была отличная — топот казался едва ли не громче, чем на стадионе в Хайбери,[47] и, как и там, толпа стремительно подхватывала его. Мне и самому пришлось сжать колени, чтобы подметки прекратили отбивать такт.

Лесли нагло и бесцеремонно влезла на сцену. Поднялась по ступенькам к огромной корме судна и развернулась лицом к зрителям. Я заметил в ее левой руке трость с серебряным навершием, которую моментально узнал: этот гад стащил ее у Найтингейла.

Луч прожектора вынырнул из темноты, и ее светлые волосы засияли в нем. Умолкли музыка и пение, постепенно утих топот.

— Леди и джентльмены, — провозгласила Лесли, — а также мальчики и девочки. Сегодня вы увидите самую трагичную из комедий и комичную из трагедий: историю мистера Панча. Я расскажу ее в честь великого артиста и импресарио, мистера Генри Пайка!

Она явно ждала аплодисментов и, когда их не последовало, пробормотала что-то себе под нос и коротко, резко взмахнула тростью. Зал позади меня взорвался аплодисментами.

Лесли грациозно поклонилась.

— Как хорошо снова оказаться здесь, — проговорила она. — А театр-то со старых времен изрядно вырос. Есть тут кто из девяностых годов восемнадцатого века?

С галерки долетело одинокое «есть» — в подтверждение того, что в любой толпе хоть один да найдется.

— Не скажу, что не верю вам, сэр, но все же вы гнусно лжете, — сказала Лесли. — Этот паршивый актеришка вот-вот появится. — Она привстала на цыпочки, вглядываясь в ряды партера, словно искала кого-то. — Я знаю, что ты здесь, черномазая ирландская собака! — Потом Лесли покачала головой. — А неплохо у вас здесь, в двадцать первом веке, — вдруг проговорила она. — Столько удобств: водопровод и канализация, самодвижущиеся экипажи. Определенно все условия для достойной жизни.

Каким образом можно забраться из партера на сцену, я не представлял. Оркестровая яма была метра два глубиной, а бортик сцены сильно превышал человеческий рост.

— Сегодня, дамы и господа, а также мальчики и девочки, я для вашего удовольствия представлю свою версию одной душещипательной сцены из истории мистера Панча, — провозгласила Лесли. — Конечно же, это его пленение и — увы! — последующая казнь.

— Нет! — завопил я. Пьесу я помнил и знал, что будет в конце.

Лесли поглядела прямо на меня и улыбнулась.

— Разумеется, да, — возразила она, — таков сюжет.

Послышался треск ломающихся костей, и лицо Лесли «потекло», меняя черты. Нос стал огромным, крючковатым, голос истончился, превратившись в пронзительный, режущий визг.

— Вот как надо! — выкрикнула она.

Поздно. Но я все равно бросился в оркестровую яму. Королевский оперный театр — заведение достаточно солидное и не разменивается на мелочи типа квартета с драм-машиной. Нет, здесь вы увидите полный оркестр, не менее семидесяти музыкантов. И оркестровую яму, размеры которой вполне соответствуют этому количеству. Я приземлился посреди духового сектора, который отнюдь не поддался чарам Генри Пайка настолько, чтобы не возмутиться моей бесцеремонности.

Я прорвался к сцене, растолкав с дороги скрипачей, — но совершенно напрасно. Даже подпрыгнув, я не сумел бы ухватиться руками за бортик. Один из скрипачей спросил, какого хрена я вытворяю, и при поддержке контрабасиста пообещал разбить мне голову. У них обоих был одинаковый взгляд — шальной взгляд поддатого пятничного гуляки. В моем сознании этот взгляд уже начал ассоциироваться с Генри Пайком. Схватив пюпитр, я приготовился защищаться, и в этот момент оркестр снова заиграл. Жаждущие крови музыканты тут же забыли обо мне, схватили инструменты, вернулись на свои места и принялись играть с видом величественным и благородным, что было довольно странно, если учесть их нервную вспышку три минуты назад. Я слышал, как существо с телом Лесли верещит своим жутким пронзительным голосом:

Что делает Лесли, я не видел, но, судя по тексту песни, она играла сцену, где Панч из окна своей темницы смотрит, как воздвигают эшафот. По обе стороны от оркестровой ямы имелись двери, и через какую-нибудь из них наверняка можно было попасть за кулисы. Я вновь принялся расталкивать музыкантов, пробираясь к ближайшей двери. Путь мой отмечали треньканье, звяканье, грохот и возмущенные выкрики. Выбранная мною дверь вела в узкий коридор, от которого вправо и влево ответвлялось еще несколько таких же. Дверь находилась слева от сцены, стало быть, решил я, еще один левый поворот приведет меня за кулисы. И правильно решил — только в Королевской Опере вместо закулисья было помещение величиной с ангар, с низким потолком и площадью в три раза больше самой сцены. Туда бы и аэростат легко поместился. Костюмеры, осветители и прочие вечно незримые для публики служащие театра столпились у самого выхода на сцену и застыли неподвижно под действием тех же странных чар, которыми Генри Пайк подчинил себе зрителей в зале. Я постепенно удалялся от источника этих чар, что давало мне шанс прийти в себя и поразмыслить, пока рассудок ясен. Лесли подверглась воздействию; теперь, если бы я ткнул в нее шприцем с транквилизатором, ее лицо распалось бы на части. Если я сейчас ворвусь на сцену, толку тоже будет мало — насколько я понял, это как раз было частью сценария Генри Пайка. Я принялся аккуратно протискиваться между работниками театра, стараясь пробраться к сцене как можно ближе, но так, чтобы оттуда меня не было видно.

Эшафот ставить не стали. Вместо него петля свешивалась прямо сверху, словно на рее. Либо Генри Пайк соображал лучше меня, либо пьеса, которая шла изначально, предполагала по своему сюжету чью-то казнь через повешение. После того, очевидно, как все всё допоют.

Лесли, все еще изображая Панча, страдала и томилась за решетчатым окном тюрьмы. Судя по всему, она больше не придерживалась оригинального сюжета Пиччини, а вместо этого потчевала почтенную публику жизнеописанием некоего Генри Пайка, талантливейшего актера, начиная с его скромного дебюта в небольшой деревушке в Уорвикшире и заканчивая головокружительной карьерой на подмостках Лондона.

— И вот, — возгласила Лесли, — из неопытного юнца я стал маститым актером, и талант, дарованный мне Богом, по прошествии долгих лет отшлифовался на этой сцене, перед лицом бескомпромиссной и взыскательной лондонской публики.

Из служащих, столпившихся у кулис, никто не издал ни единого смешка — что свидетельствовало о мощи воздействия, которому они подверглись. Найтингейл даже не начал преподавать мне «Воздействие. Начальный курс», и поэтому сейчас я не мог определить, какое количество магической энергии требуется для того, чтобы погрузить в транс две тысячи человек. Но готов был поспорить, что довольно много, и решил, что для Лесли будет лучше, если у нее разрушится лицо, чем если высохнет мозг. Я огляделся. Где-то здесь должна быть аптечка для оказания первой помощи. Доктор Валид сказал, что мне понадобится раствор хлорида натрия и бинт, чтобы перевязать Лесли голову, если придется поддерживать в ней жизнь до приезда скорой. Аптечку я обнаружил на полке, прямо над рядом огнетушителей. Она была в красном кейсе из толстого пуленепробиваемого пластика — этот кейс при случае и сам вполне мог послужить довольно грозным оружием. Я приготовил последний оставшийся шприц и, взяв в левую руку кейс-аптечку, двинулся к кулисе. Когда мне снова стало видно сцену, Лесли — ну не мог я даже мысленно называть ее Панчем или Генри Пайком — как раз во всех подробностях повествовала о злоключениях Генри. В большинстве оных она винила Чарльза Маклина, который, как утверждал Генри, назло ставил палки ему в колеса, а когда он вызвал Маклина на дуэль, тот жестоко расправился с ним у стен вот этого самого театра.

— Его следовало бы вздернуть за это, — заявила Лесли, — как и за несчастного Томаса Халлума, которого он прикончил в Королевском театре. Но нет, ему, как любому ирландцу, чертовски повезло, да и язык у него подвешен как надо.

И тут я понял, чего дожидается Генри Пайк. Чарльз Маклин никогда, до самой своей смерти, не пропускал ни одной постановки в Королевской Опере. И ходили слухи, что потом его призрак много раз видели в партере, на любимом месте Маклина. И вот Генри Пайк пытался заставить его явиться. Но я очень сомневался, что Маклин это сделает. Лесли расхаживала по корме корабля, вглядываясь в партер.

— Покажись, Маклин! — завопила она. Теперь в ее голосе четко слышалась неуверенность. Корма была приподнята над самой сценой, слишком высоко, чтобы я мог туда забраться сбоку. Оставались только ступеньки спереди — но тогда Лесли неминуемо заметила бы меня. По всему выходило, что мне придется совершить глупость.

Я храбро шагнул на сцену и сразу же сделал главную ошибку — взглянул в зал, на зрителей. Даже в слепящем свете прожекторов я смог разглядеть, какая чудовищная масса народу смотрит на меня из темной бездны зрительного зала. Я споткнулся и чуть не ударился о бутафорскую пушку.

— В чем дело? — взвизгнула Лесли.

— Я Джек Кетч,[48] — проговорил я. Должно быть, чересчур тихо.

— О боже, избавь меня от глупцов и профанов, — пробурчала Лесли себе под нос. И добавила уже громче, обращаясь ко мне: — В чем дело?

— Я Джек Кетч, — повторил я, и на этот раз меня явно услышали в зале. Я кожей ощутил легкую рябь вестигия, но не от зрителей, а от самого зала. Театр помнил Джека Кетча, палача, служившего во время правления Карла Второго. Этот человек прославился беззаветной любовью к своей грязной работе — как-то раз он даже опубликовал обвинительный памфлет на свою жертву, лорда Рассела, за то, что тот не сохранял неподвижность во время казни, когда Джек опускал топор на его шею. Еще целый век после этого имя Джека Кетча было синонимом слов «мясник», «безумный убийца» и даже «сам дьявол». Если бы дьявола можно было призвать с помощью имени, то это делалось бы именем Джека Кетча. Таким образом, становилось ясно, какова его роль в пьесе о Панче и Джуди, и мне предоставлялась, наверное, единственная возможность подобраться близко к Лесли и вколоть-таки ей препарат.

— Благодарю вас, мистер Кетч, но мне и здесь неплохо, — проговорила Лесли.

Я не стал заучивать наизусть текст пьесы, однако сюжет помнил и мог импровизировать.

— Но вы должны идти, — сказал я. — Пойдемте же, вас ждет виселица.

— Нет, вы не можете быть так жестоки! — взмолилась Лесли.

Я знал наверняка, что в пьесе эта сцена гораздо более длинная и шумная, но слов не помнил. Поэтому пришлось ее сократить.

— Тогда мне придется увести вас силой, — сказал я и принялся подниматься по ступенькам на палубу. Было очень больно смотреть на изуродованное лицо Лесли, но я должен был действовать, и действовать наверняка. Физиономия Панча, в которую оно превратилось, недовольно скривилась — не иначе, из-за того, что я сократил текст. Но в целом Лесли действовала по сюжету, а это мне и было нужно. Близилась сцена, в которой Джек Кетч хватает Панча и тащит его к петле, и в этот самый момент коварный женоубийца заставляет Кетча самого сунуть голову в эту петлю, и тот, соответственно, гибнет. Ну уж нет, этим примером для подражания я, пожалуй, пренебрегу.

Я достал шприц.

Лесли при моем приближении сжалась от ужаса.

— Пощады, прошу пощады! — заскулила она. — Обещаю, что больше никогда не совершу ничего подобного!

— Нисколько не сомневаюсь, — ответил я, но уколоть ее шприцем не успел — она резко крутанулась и ткнула меня в лицо тростью Найтингейла. Мышцы плеч и спины мгновенно потеряли подвижность, и я с большим трудом удержал равновесие.

— Вам известно, что это такое? — поинтересовалась Лесли, помахивая тростью.

Я пытался сказать «палка», но мышцы лица окаменели так же, как и все остальные.

— Подобно Просперо, владевшему книгой и посохом,[49] ваш мастер также обладал и тем и другим. Но мне нужен только посох. Принадлежность к миру духов дарует нам нечто неуловимое в части использования магии, но чего не хватает существу без тела, так это жизненной силы, потребной для исполнения собственных желаний.

Так я получил наконец подтверждение своей гипотезы о том, что Генри Пайк собственной магией не обладает. И порадовался бы этому открытию куда больше, если бы не торчал здесь, обездвиженный, в полной власти проклятого призрака.

— Это и есть источник силы вашего мастера, — проговорила Лесли. — И она мне очень пригодится, я смогу делать практически все, что захочу. — Она широко улыбнулась, демонстрируя разрушенные зубы. — Ваша реплика: «Нет смысла медлить, мистер Панч».

— Нет смысла медлить, мистер Панч, — произнес я. — Просуньте голову в петлю.

Странное дело — теперь я физически ощущал принуждение, так четко, словно оно, подобно форме, возникло в моем сознании, но было при этом порождением чужого разума.

— Это сюда? — спросила Лесли, подмигивая зрителям. — И для чего же?

— Да-да, именно сюда, — отвечал я. Снова то же ощущение — и на этот раз мне удалось его распознать: идея образа пришла извне, но сам образ сформировался в моем собственном сознании. Это было сродни гипнозу: не прямой приказ, а скорее внушение.

— Зачем? И как? Я не умею! — воскликнула Лесли и заломила руки, изображая глубокое отчаяние.

— Это очень просто, — проговорил я, ухватив руками веревку. Она была шершавая и жесткая. — Нужно только продеть голову вот сюда, в петлю.

Лесли шагнула ближе и наклонилась, игнорируя веревку напрочь.

— Вот так?

— Нет-нет, вот сюда, — сказал я, указывая на петлю. Если это внушение, подумал я, то ему нужно противостоять.

Лесли снова демонстративно не попала головой в петлю.

— Ну так как же это сделать? — вопросила она.

Я изо всех сил старался выбросить из головы навязчивый образ. Но неожиданно для себя осознал, что говорю: «Да не так, идиот», всем видом изображая раздражение. Грубую силу использовать не годилось, и я должен был срочно придумать что-то другое. Ибо уже через пару реплик Джек Кетч — а стало быть, и я вместе с ним — должен был сунуть собственную дурную башку в петлю и задохнуться.

— Да что же вы меня морочите? Давайте-ка, попробуйте сами! — воскликнула Лесли и выдержала паузу, чтобы зрители могли злорадно и нетерпеливо похихикать. — Просто покажите, как это делается, а уж я все исполню в лучшем виде!

Я ощутил, как тело дернулось по направлению к петле. И в этот момент мне пришла в голову мысль: если я не могу перебороть внушение, может быть, получится исказить его так, что оно разрушится само? Как при борьбе с помехами медленно гасят одну радиоволну с помощью другой. Это довольно сложно и противоречит всякой логике — однако работает. Я надеялся, что мой импровизированный кустарный вариант тоже сработает: образ только начал формироваться в голове, а губы уже произносили:

— Хорошо, я покажу вам.

И моя форма сцепилась с чужим импульсом принуждения, словно шестерни в неисправном механизме. Я будто чувствовал, как частицы формы кружатся в моем мозгу, бьются изнутри в черепную коробку. Но, возможно, мне это просто казалось. Это было уже не важно. Мышцы ожили, я резко отдернул голову от петли и торжествующе посмотрел на Лесли.

— А может быть, и нет.

Огромная рука, протянувшись сзади, ухватила меня поперек тела. Широкая ладонь опустилась мне на затылок, толкая голову вперед, к петле. Я почувствовал запах ткани из верблюжьей шерсти и аромат шанелевского лосьона после бритья. Очевидно, пока я радовался своей находчивости, Сивелл неслышно подкрался сзади.

— А может быть, и да, — возразила Лесли.

Я дернулся. Бывают, конечно, физически слабые здоровяки, по Сивелл уж никак не относился к их числу. Поэтому я воткнул шприц в оголившуюся часть его руки и впрыснул всю дозу. Но доза эта, к сожалению, была рассчитана на Лесли, которая меньше Сивелла вполовину. Хватка на моей шее не ослабевала, пока Лесли не крикнула:

— Тяни канаты!

И я задергался в воздухе, подвешенный за шею.

Спасло меня только то, что петля, в которой я болтался, являлась частью театральной декорации и устроена была по всем правилам техники безопасности так, чтобы не удушить обаятельного хорватского баритона, на чьей шее должна была затянуться. Скользящий узел был не настоящий, а внутри веревки находилась проволочная основа, не дающая петле сжаться. Не сомневаюсь, было предусмотрено и ушко, чтобы присоединить удавку к хитро замаскированным ремням, на которых должен был повиснуть обаятельный баритон после завершения своей прощальной арии. Но у меня, к сожалению, никаких ремней не было, и я чуть не задохнулся, выбираясь из проклятой удавки, и разодрал подбородок до крови. Чтобы не свалиться, я просунул в петлю локоть и крепко ухватился за веревку, но по спине все равно прошла волна болезненной дрожи.

Мельком глянув вниз, я понял, что болтаюсь как минимум в пяти метрах над сценой. И что веревку теперь ни за что нельзя отпускать.

Внизу, подо мной, Лесли повернулась лицом к зрителям.

— Вот она, наша полиция! — провозгласила она. За ее спиной Сивелл тяжело опустился на ступеньки, наклонившись вперед, словно выдохшийся спринтер. Гидрохлорид эторпина наконец начинал действовать.

— Поглядите-ка, — воскликнула Лесли, — один представитель нашего закона болтается в воздухе, а другой уснул как убитый — несомненно, под действием алкоголя. Мы, добропорядочные англичане, доверяем грязным свиньям, которые, в сущности, ничем не отличаются от злодеев, которых должны ловить. Так до каких же пор, леди и джентльмены, мальчики и девочки, вы готовы это терпеть? Почему представители высшего общества платят налоги, а иностранцы — нет, и к тому же желают для себя привилегий, которые являются прерогативой англичан, с трудом завоеванной и сохраненной?

Держаться становилось все трудней, но я старался не думать о том, что будет, если я разожму пальцы. По обеим сторонам сцены тяжелыми складками висел занавес. Я размышлял, удастся ли ухватиться за одну из них, если как следует раскачаться. Перехватив петлю двумя руками, я перенес вес и принялся раскачиваться с помощью ног.

— Так кто же более несчастен? — вопрошала Лесли. — Те, кто не требует ничего, кроме соблюдения собственных прав, — или те, кто жаждет всего сразу: социального обеспечения, жилищных льгот, пособий по инвалидности — и при этом ни за что не платит?

Что я хорошо усвоил из курса истории, так это реформу Законов о бедных. И понимал сейчас, что Генри Пайк либо пользуется памятью Лесли, либо последние двести лет регулярно читал «Дейли Мейл».

— И что же, они выражают благодарность? — продолжала Лесли, и публика зашумела в ответ. — Разумеется, нет! Ибо привыкли думать, что все это принадлежит им по праву.

Было очень трудно не залетать за край сцены. Я попытался скорректировать траекторию и начал выписывать восьмерки. Несколько метров по-прежнему отделяло меня от подмостков, и я раскачивался изо всех сил, поджав ноги для большей скорости.

Внезапно зрительный зал взревел. Я ощутил, как вокруг поднимается волна гнева, злобы, ярости — и разливается, как вода из коллектора после ливня. В самый ответственный момент я отвлекся и врезался в занавес. Попытался ухватить руками и коленями максимум ткани, чтобы не съехать с размаху вниз, на сцену.

А потом погасли все лампы. Они не мигали, не искрили — просто погасли безо всяких спецэффектов сами по себе. Я был уверен — где-то в недрах здания Королевской Оперы некие микрочипы, обеспечивающие работу сложной осветительной системы, превратились в мелкий песок. Когда висишь на одних руках и еле держишься, двигаться, пожалуй, получится только вниз. И я, с трудом преодолевая боль в предплечьях, начал осторожно спускаться по занавесу.

В темноте со стороны зрительного зала не было слышно криков паники, и в сложившейся ситуации это пугало гораздо больше, чем если бы они раздавались.

Одинокий белесый луч упал откуда-то и, словно прожектором, осветил Лесли.

— Леди и джентльмены, а также мальчики и девочки! — воззвала она. — Думаю, настало нам время выйти на воздух и немного поиграть!

Один из маминых дядьев как-то купил билеты на матч «Арсенала» со «Шпорами» в Хайбери и взял с собой меня, потому что его сын не смог пойти. Мы сидели в самом низу, среди обладателей абонементов, — они были самыми яростными футбольными фанатами из тех, кто пришел посмотреть игру, а не подраться. Находиться в такой толпе — все равно что попасть в волну прилива. Можно пытаться двигаться в противоположном направлении, по смысла в этом никакого нет — вас все равно будет нести вперед. Игра получилась неинтересная, и было очень похоже, что окончится она нулевой ничьей. Этот момент неотвратимо приближался, как вдруг в добавочное время «Арсенал» совершил решающий бросок. Когда они вышли на линию штрафного, весь стадион затаил дыхание, все шестьдесят тысяч человек. И когда нападающий «Арсенала» четко послал мяч в ворота, я, сам того не ожидая, заорал от восторга вместе с остальными. Это было совершенно непроизвольно.

Вот примерно то же самое я испытывал теперь, когда Генри Пайк повел публику прочь из здания Оперы. Должно быть, я все же соскользнул с занавеса и пролетел последние два метра вниз, ибо вдруг обнаружил, что лежу на сцене с резкой пульсирующей болью в ноге и острым желанием разбить кому-нибудь лицо. Кое-как поднявшись на ноги, я увидел прямо перед собой изуродованное лицо Лесли.

Я отшатнулся. Вблизи оно выглядело еще более жутко. Я старался не смотреть на эту гротескную маску. А по обе стороны от Лесли стояла основная труппа театра — все мужчины, все довольно взвинченные и, за исключением молодого баритона, какие-то уж слишком крепко сложенные для служителей высокого искусства.

— Вы целы? — пропищала она. — Мы за вас беспокоились.

— Вы же хотели меня повесить, — проговорил я.

— Питер, — сказал Генри Пайк, — я никогда не желал вашей смерти. За последние несколько месяцев я привык видеть в вас не заклятого врага, а скорее комический элемент трагедии, эдакого невнятного персонажа, который появляется со своей собакой как раз вовремя, чтобы дать истинным мастерам сцены возможность сменить костюм.

— Но Чарльз Маклин, насколько я понял, так и не пришел.

Длинный нос презрительно сморщился.

— Ничего, — сказала Лесли, — этот колченогий ублюдок не может прятаться вечно, когда-нибудь он появится.

— А пока его нет, мы… — Хороший, кстати, вопрос. — Что же мы будем делать?

— Играть наши роли, — отвечала Лесли. — Мы — мистер Панч, неукротимый дух бунта и хаоса. По природе своей мы создаем вокруг неприятности, а ваша природа велит вам препятствовать этому.

— Но вы убиваете людей, — заметил я.

— Увы! — вздохнула Лесли. — Искусство всегда требует жертв. И поверьте тому, кто знает об этом не понаслышке, — смерть не столь трагична, сколь скучна.

Внезапно меня как громом поразило — я осознал, что общаюсь не с отдельной личностью. Контраст выговора, относящегося то к одной эпохе, то к другой, странно изменчивые интонации и жесты свидетельствовали об одном — это не Генри Пайк и даже не Панч. Это собирательный образ, слепленный, словно наспех сшитое лоскутное одеяло, из многочисленных частей, блеклых и истрепанных. Возможно, так всегда бывает с призраками — они, будучи частицей памяти города, приклеиваются к его материи, словно мухи к клейкой ленте. И постепенно превращаются в ничто, по мере того как многие поколения лондонцев воплощают на улицах города сценарии своих жизней.

— Вы меня не слушаете, — возмутилась Лесли. — Я тут выкроил минутку из своего плотного расписания, чтобы насладиться триумфом, а вы ушли куда-то в себя!

— Скажите, Генри, — проговорил я, — как звали ваших родителей?

— Мистер и миссис Пайк, разумеется, как же еще?

— А по имени?

Лесли рассмеялась.

— Не морочьте мне голову, — проговорила она. — Их звали Отец и Мать.

Моя догадка подтвердилась. Генри Пайка — по крайней мере, той его части, что вселилась в мозг Лесли, — строго говоря, вовсе не существовало.

— А теперь расскажите мне, — попросил я, — все то хорошее, что только сможете вспомнить, о вашей матери.

Лесли склонила голову набок.

— Так, теперь вы пытаетесь сделать из меня дурака, — сказала она. Повела рукой в сторону труппы — те стояли и безучастно внимали нашей беседе. — Вам известно, как назвали эту постановку в «Таймс»?

— Мрачной и бессмысленной, — ответил я, поднимаясь на ноги. Если Лесли собиралась приступить к монологу, то для меня это была возможность подняться.

— Почти, — кивнула Лесли. — Если быть точным, театральные обозреватели «Таймс» считают, что «этот спектакль несет в себе всю тяжеловесность рождественского эпизода „Улицы Коронации“».[50]

— Сурово, — прокомментировал я.

Транквилизатора у меня больше не было, но кейс-аптечка все еще лежала там, за кулисами. Один сильный удар этой штукой по затылку наверняка вырубит Лесли. Но дальше-то что?

По-прежнему глядя на меня, Лесли склонила голову на другую сторону.

— О, гляньте-ка, ребята! — воскликнула она. — Это же театральный обозреватель из «Таймс»!

Я успел подумать, не сказать ли им, что я вовсе не читаю «Таймс», — но уверен, они не стали бы меня слушать. И бросился к ближайшему аварийному выходу — ибо это по определению был самый короткий путь наружу и к тому же по правилам техники безопасности эти двери никогда не запирались. Светящиеся таблички над ними питались от другой сети и, следовательно, были теперь единственными источниками света.

Опережая актеров метра на три, я стремительно пересек ангароподобное помещение за сценой и не замедлил движения, даже влетая в первую из дверей. Это стоило мне синяка на ребрах и еще одного выигранного метра. Глаза уже начинали привыкать к темноте, однако даже светящаяся надпись над следующей дверью не спасла меня от столкновения с тележкой, оставленной кем-то посреди дороги. Я рухнул на пол, больно ударившись подбородком. В голове мелькнула идиотская мысль о том, что наличие таких препятствий — вопиющее нарушение техники безопасности.

В конце коридора показалась чья-то темная фигура, она быстро двигалась в мою сторону. Один из актеров оказался проворнее остальных, но в темноте нельзя было понять, кто именно. Я толкнул тележку назад, он налетел на нее и свалился на пол рядом со мной. Он был высокий, крепкий, от него пахло потом и театральным гримом. Попытался было встать, но я поднялся первым и прижал его ногой к полу. Его коллеги тоже ворвались в коридор, и я заорал погромче, чтобы наверняка привлечь их внимание. Вопли и ругань тех, кто споткнулся о лежащего сотоварища, неимоверно радовали.

Еще дверь — и я попал из тьмы на свет. Здесь, очевидно, была отдельная электропроводка. Я снова слепо заметался по лабиринту одинаковых узких коридоров. Влетел в каморку, полную одних только париков, потом свернул в коридор, по полу которого во множестве были разбросаны пуанты. На одном из них я поскользнулся и с размаху въехал в стену из шлакобетона. Позади слышались вопли труппы, жаждущей моей крови, и тот факт, что угрозы выкрикивались красивыми, профессионально поставленными голосами, жизни не упрощал.

Распахнув еще одну аварийную дверь, я наконец оказался у туалетов на первом этаже, рядом с гардеробом. Где-то в главном холле били стекло, поэтому я направился к боковому выходу рядом с кассой. Крутящаяся входная дверь с поручнями для инвалидов двигалась слишком медленно, и я бросился к аварийной. Но то, что я увидел через ее стекло, заставило меня застыть на месте.

На Боу-стрит царил хаос. Толпа богато одетых людей громила соседний отель. Рядом со зданием театра горел автомобиль, извергая клубы грязно-серого дыма. Я сразу узнал его. Это был канареечно-желтый «Мини-купер».

Погромы никто не любит, кроме журналистов и собственно мародеров. Будучи современной динамичной организацией, лондонская полиция располагает силами, способными подавить любое нарушение общественного порядка. Независимо от того, кто его зачинщики — фермеры ли с полными грузовиками навоза, хулиганы с окраин или мусульманские экстремисты, отмечающие религиозный праздник. Но я очень подозревал, что мои коллеги отнюдь не были готовы усмирять почти двухтысячную толпу разъяренных поклонников оперы, которая, выплеснувшись из главного входа Оперы, двинулась через Ковент-Гарден.

Я был уверен, что у Беверли, привычной к Лондону, хватило ума слинять до того, как разъяренная толпа подожгла машину. Но знал также, что, если не удостоверюсь в этом самолично, ее мама никогда мне этого не простит. И бросился на улицу, вопя во все горло, чтобы меня тоже приняли за погромщика.

Как только я открыл дверь, меня с головой накрыла шумовая волна. Звуки напоминали гомон рассерженной толпы в пабе — только усиленный в десятки раз. Раздавались обрывки каких-то песенок, звериное завывание и уханье. Это не было похоже на обычный погром, когда большинство участников просто наблюдают за происходящим, время от времени ободряюще улюлюкая. Стоит им увидеть витрину с разбитым стеклом — и они, конечно, с большим энтузиазмом освободят ее от содержимого. Но на самом деле они, как и большинство людей, не очень хотят пачкать руки. Эта же толпа была совсем другая и состояла словно из одних зачинщиков — все, от подозрительно хорошо одетого молодого человека до почтенной мадам в вечернем платье, захлебывались от ярости и желания что-либо сокрушить. Я подобрался как можно ближе к сгоревшему «Мини-куперу» и с облегчением обнаружил, что ни на переднем, ни на заднем сиденье никого нет. Беверли, конечно, смылась, да и мне самое время было последовать ее примеру, но тут мое внимание привлек вертолет, зависший прямо над зданием Оперы.

Наличие вертолета говорило о том, что Главное управление лондонской полиции взяло ситуацию под свой контроль. А это, в свою очередь, означало, что десятки членов Ассоциации руководителей полицейских служб прервали семейные ужины, вечерние просмотры фильмов, свидания с любовницами из-за срочных звонков служащих рангом ниже, отчаянно стремившихся удостовериться, что в данном случае они ни за что не отвечают. Я мог поспорить, что в Главном управлении заранее знали, что ситуация выходит из-под контроля. И понимал, что, когда погром закончится, начнется глобальное расследование. И никому не захочется остаться без стула, когда музыку выключат.

По иронии судьбы эти мысли так увлекли меня, что заместитель комиссара Фолсом умудрился подобраться ко мне совершенно незаметно. Я повернулся, когда он меня окликнул, и обнаружил его совсем рядом. Его строгий пиджак — в тонкую полоску, как я теперь заметил, — лишился рукава и всех пуговиц. Он был из тех людей, чьи лица злоба заметно искажает; сами они думают, что абсолютно спокойны, но что-то их неизменно выдает. У Фолсома, например, отвратительно дергался левый глаз.

— Знаете, чего я не люблю больше всего на свете? — заорал он. Я понимал, что он в принципе готов перейти на более спокойный, но не менее зловещий тон, однако шум погрома не позволяет этого сделать.

— Чего же, сэр? — спросил я, спиной чувствуя жар от горящего «Мини-купера». Фолсом загнал меня в ловушку.

— Наших констеблей, — ответил он. — А знаете, почему?

— Почему, сэр? — поинтересовался я, стараясь незаметно сместиться влево, чтобы получить путь к отступлению.

— Потому что вы вечно ноете! — рявкнул Фолсом. — Я пришел в полицию в восемьдесят втором, в старые добрые времена, до Закона о доказательствах,[51] до Макферсона и системы контроля качества. И знаете что? Мы были дерьмом. Мы считали себя великими сыщиками, если удавалось поймать если не самого правонарушителя, то хоть кого-то, причастного к преступлению. Нас избивали повсюду, от Брикстона до Тоттенхема, и что же, сломили нас? Хрена с два! А ведь нам не платили, как вам. Мы могли запросто отпустить какого-нибудь идиота за пару пива и пакет чипсов.

Он умолк, и в какой-то момент на лице у него отобразилась неуверенность. Но потом его взгляд снова сфокусировался на мне, и левый глаз задергался.

— А вот вы, — начал он тоном, который мне очень не понравился, — как думаете, сколько бы вы протянули в полиции в те времена? Для начала ваш шкаф для формы набили бы до отказа дерьмом. А потом, возможно, несколько ваших сменщиков отозвали бы вас в сторонку и объяснили бы, вежливо, но доходчиво, что вам здесь отнюдь не рады!

Я начал подумывать о том, чтобы прорваться мимо Фолсома. Может быть, тогда он заткнется?

— А начальник вашей смены и вмешиваться бы не стал, — продолжал заместитель комиссара, — а в отчете написал бы, что «конфликт произошел на почве расовой дискриминации». Если бы он вообще появился, этот отчет…

Я сделал обманный выпад вперед, а сам бросился вправо, в противоположную сторону от горящей машины и разгромленных витрин. Не сработало. Фолсом не отшатнулся, а когда я попытался прорваться мимо него, ударил меня с размаху по затылку. Ощущение было такое, будто меня огрели половицей. Я тяжело приземлился на пятую точку и пялился теперь снизу вверх на рассвирепевшего полицейского чиновника, который, похоже, всерьез вознамерился как следует меня отпинать. И он врезал-таки мне ногой по бедру — потом в этом месте целый месяц не сходил густо-лиловый синяк. Но тут кто-то сзади ударил Фолсома по голове, отчего тот свалился на асфальт.

Это оказался инспектор Неблетт — как обычно, в неудобном форменном кителе. Зато в руке у него была старая добрая полицейская дубинка, какие использовали при урегулировании уличных беспорядков. Эти дубинки были сняты с производства в восьмидесятые, ибо такой штукой убить человека даже проще, чем рукояткой кирки.

— Грант, — проговорил инспектор, — что, черт побери, здесь происходит?

Я подполз туда, где лицом вниз лежал Фолсом.

— Вопиющее нарушение общественного порядка, — ответил я, с натугой переворачивая чиновника на бок. Голова все еще гудела от его мощного подзатыльника, так что я не особо осторожничал.

— Но с чего бы? — удивился Неблетт. — Ничего ведь не планировалось.

Погромы редко случаются спонтанно. Обычно толпу надо собрать, а затем распалить, но добросовестный инспектор всегда мониторит обстановку и может спрогнозировать подобный поворот. Особенно если в его ведении находится район, который притягивает бунтовщиков словно магнитом, — например, Трафальгар-сквер. Я измыслил единственное относительно правдоподобное объяснение: кто-то проник в здание Оперы и распылил внутри психотропный газ. Однако это могло вызвать вопросы, на которые я бы затруднился ответить. Не говоря уже о том, что это повлекло бы вмешательство военных. Я был уже готов рискнуть и сказать правду, когда Неблетт наконец разглядел, кому это он съездил дубинкой по голове.

— О боже! — проговорил он, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть лежащего. — Это же заместитель комиссара Фолсом.

Наши взгляды встретились над распростертым телом нашего общего начальника. Оно слабо подергивалось.

— Он вас не видел, сэр, — сказал я. — Если вы сейчас вызовете скорую, он покинет место преступления до того, как придет в сознание. Начались уличные беспорядки, на него напали, а вы его спасли.

— А какова ваша роль?

— Надежный свидетель вашего своевременного вмешательства, — ответил я.

Неблетт бросил на меня жесткий взгляд.

— Я ошибся в вас, Грант, — проговорил он. — У вас есть задатки настоящего полицейского.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я и огляделся. Погромщики двинулись дальше — по Флорал-стрит — и, как я понял, направлялись к площади у церкви актеров.

— А где же территориальная группа быстрого реагирования? — спросил я.

Территориальная группа быстрого реагирования — это те самые парни, которые ездят в микроавтобусах «Мерседес Спринтер», оборудованных ячейками, где может обнаружиться все что угодно, от антиударных шлемов до электрошокеров. Каждый округ патрулирует парочка таких микроавтобусов, особенно в позднее время, и плюс еще есть резервная группа, находящаяся в полной готовности на случай непредвиденных событий.

— Они разместились на Лонг-акр и Рассел-стрит, — ответил Неблетт. — Похоже, Главное управление планирует оцепить весь Ковент-Гарден.

Со стороны церковной площади раздался звон бьющегося стекла, затем резкий хохот.

— А теперь что они делают? — спросил Неблетт.

— Думаю, громят рынок, — ответил я.

— Можете вызвать скорую?

— Нет, сэр, у меня приказ арестовать зачинщика.

При разрыве сосуда с «коктейлем Молотова» раздается очень характерный звук. Если устройство собрано правильно, вначале слышишь «дзинь», потом «бум», потом «пш-ш-ш» — последнее означает, что бензин уже загорелся и, если ты ничего не предпримешь, тебе конец. Я помню это по Хендону — там, перед тем как получить диплом, вы обязаны провести незабываемый день, уклоняясь от бутылок с этой смесью, летящих в вашу сторону. Вот почему мы с Неблеттом одновременно машинально пригнулись, услышав, как один такой снаряд приземлился метрах в пятнадцати от нас, на парковочной площадке.

— Вроде заканчивается, — проговорил Неблетт.

К югу от нас толпа погромщиков собралась на перекрестке Кальверхэй и Боу-стрит. Позади них бушевало пламя, отражаясь в синих шлемах и серых щитах группы быстрого реагирования.

Я по-прежнему должен был добраться до Лесли, нейтрализовать ее и доставить к доктору Валиду в Королевский госпиталь. С транспортировкой проблем возникнуть не могло — половина лондонских машин скорой помощи съехалась сейчас к Ковент-Гардену. Осталось только найти ее. Я решил придерживаться версии, что она продолжает искать Чарльза Маклина, который держал когда-то пивную на Генриетт-стрит и был похоронен на кладбище при церкви актеров. То есть я опять должен был вернуться на площадь у церкви, а для этого, к сожалению, нужно снова пройти через эпицентр уличного конфликта, по Флорал-стрит, где меня ждали погромщики и бог знает что еще.

Но, к счастью, у здания Королевской Оперы после реконструкции появилось много запасных выходов. Я задержался ровно настолько, чтобы попрощаться с Неблеттом и незаметно отвесить Фолсому еще один пинок. А затем метнулся внутрь. Теперь все было просто — миновав кассу и фирменный магазин, я выйду с другой стороны здания прямо на площадь у церкви.

То есть было бы просто, если бы магазин не разгромили.

Стекло витрины было разбито, и осколки валялись среди фирменных DVD-дисков, сумочек с логотипом Королевской балетной школы и сувенирных ручек. Кто-то сорвал с подставки серебристо-кремовый манекен и вышвырнул его в коридор с такой силой, что разбил о противоположную мраморную стену. Изнутри доносились всхлипы и периодически — звон чего-то бьющегося. Любопытство оказалось сильнее здравого смысла, и я осторожно заглянул в помещение.

На полу магазина в окружении сотен прозрачных пластиковых пакетов сидел босой мужчина средних лет. У меня на глазах он разорвал один из пакетов и вытащил пару белых пуантов. Сосредоточенно, высунув от усердия кончик языка, он стал натягивать туфельку на свою огромную волосатую ступню. Естественно, у него ничего не получалось, как бы сильно он ни тянул завязки — и в конце концов они просто оторвались. Держа испорченную туфельку перед собой, мужчина горько разрыдался. Когда он швырнул эту пару через весь магазин и взялся за следующую упаковку, я оставил его наедине с самим собой. Есть вещи, о которых посторонним знать не положено.

Запасной выход из здания Оперы находится под колоннадой в северо-восточном углу площади. Слева от него ларек с канцтоварами был полностью разгромлен, и ветер гонял обрывки цветной бумаги по брусчатке. Магазину диснеевских игрушек справа тоже изрядно досталось, однако бутик «Build-a-bear»[52] с плюшевыми медведями странным образом уцелел и смотрелся этаким мирным разноцветным оазисом. Эпицентр беспорядков, похоже, находился западнее, ближе к церкви. И там же, очевидно, была Лесли. Я направился к рынку, рассчитывая, что при необходимости смогу использовать его как укрытие, чтобы незаметно подобраться к церкви. И был уже на полпути, как вдруг кто-то сзади свистнул. Как следует свистнул, в два пальца, и громкий протяжный звук прорезал шум погрома.

Свист повторился, я резко повернулся на месте. И увидел Беверли — она смотрела на меня с балкона паба на втором этаже. Помахала рукой и скрылась. Я встретил ее внизу.

— Они сожгли мою машину, — сказала она.

— Я знаю.

— Мою клевую новую машину.

— Я знаю, — повторил я и взял ее за руку. — Нам надо убираться отсюда.

С этими словами я потянул ее в сторону Королевской Оперы.

— Мы не можем вернуться этой дорогой, — возразила Беверли.

— Почему?

— Потому что, по-моему, вон те люди преследуют именно тебя.

Я оглянулся. Из-за угла как раз выворачивала основная труппа Оперы, а за ними, как я понял, весь оркестр и еще какие-то люди в джинсах и футболках (наверное, рабочие сцены). Поскольку Королевская Опера занимает видное место среди театров, ставящих самые масштабные спектакли в мире, то и штат рабочих сцены у нее, естественно, весьма и весьма солидный.

— Боже мой, — ахнула Беверли. — Это что, Лесли?

Лесли с лицом Панча протолкалась сквозь бегущую толпу.

Подняла руку, и толпа остановилась.

— Беги, — сказал я Беверли.

— Отличная мысль, — отозвалась та, ухватила меня за руку и потащила за собой, да так, что я чуть не упал. Беверли шмыгнула в один из мрачных кирпичных коридоров, ведущих к центру крытого рынка. Было довольно поздно, и большинство магазинов уже закрылись, но ларьки с напитками и блюдами кухни разных народов как раз сейчас и перевыполняли план за счет надувания туристов. Однако людей вокруг не было вообще, и я надеялся, что и продавцы и покупатели успели скрыться куда-нибудь в безопасное место.

Толпа позади нас взвыла — очень слаженно и музыкально. Но это многоголосье прорезал тонкий, визгливый смех воплощенного хаоса и бунта. А потом вдруг настала зловещая тишина — и в крышу ударили первые бутылки с зажигательной смесью. Лесли сказала, что не хочет моей смерти, но мне начинало казаться, что она говорила неправду.

Беверли, не отпуская моей руки, метнулась за угол. Мы попали в один из внутренних двориков и обнаружили там семью немецких туристов. Их было пятеро — флегматичный темноволосый отец, мать с заостренным лицом и светлыми волосами и трое детей от семи до двенадцати лет. Когда начался погром, они, должно быть, спрятались за ларьком с фастфудом и как раз вылезали, когда во дворик влетели мы с Беверли. Мать семейства вскрикнула от ужаса, старшая девочка завизжала, а ее отец весь подобрался и сжал кулаки. Драться он не хотел, но всерьез приготовился защищать свою семью от опасностей любого толка. Я показал ему удостоверение, и он, изумленно на нас посмотрев, успокоился.

— Polizei,[53] — сказал он жене, а потом очень любезно спросил, можем ли мы помочь им.

Я ответил, что мы с радостью это сделаем, и начать следует с перемещения к ближайшему выходу и прочь из этого здания. Внезапно я сильно вспотел и обнаружил, что это жар от пламени у меня за спиной. Горела вся задняя часть крытого рынка. Одной рукой я толкнул в направлении западного выхода отца семейства, другой — старшего мальчика.

— Raus, raus![54] — завопил я, искренне надеясь, что это означает «выходите».

Беверли вела нас в юго-восточную часть рынка, которая пока не пострадала от погрома. Мы едва успели миновать второй ряд киосков, как вдруг Беверли резко остановилась, и мы с немцами с разбегу налетели на нее. Впереди, у западного фасада здания, несколько погромщиков вступили в схватку с прибывшими полицейскими.

— Мы в ловушке, — выдохнула Беверли.

Хулиганы находились спиной к нам, но обернуться могли в любой момент.

Один из ближних бутиков странным образом уцелел. Поскольку входить в горящее здание было бы упадническим шагом, вариант у нас оставался только один. Только когда мы всей толпой завалились внутрь, я, скорчившись за манекеном, одетым в два клочка тонкого шелка, понял, что мы в магазине сети «Сераль». Немцам я велел спрятаться под прилавком, чтобы их не было видно снаружи.

— Пожалуйста, — проговорила мать семейства, — объясните, что здесь происходит?

— Без понятия, подруга, — ответила ей Беверли. — Я просто тут работаю.

Рынок «Ковент-Гарден» состоит из четырех параллельных рядов магазинов с общей стеклянно-металлической крышей. Изначально эти ряды составляли открытые зеленные и фруктовые лавки. Потом здесь прорезали окна и провели электричество, но шириной они по-прежнему были меньше трех метров. Потом между ними втиснулись всякие мастерские, кафе и миниатюрные варианты дорогих сетевых бутиков. Такая фигня, как теснота, ни в коем случае не могла помешать производителям собирать дань с обеспеченных туристов. Поэтому над нами теперь возвышались изящные манекены, серебристые и черные, одетые в отвлекающе откровенные атласные вещицы. Я убеждал себя, что благодаря этому снаружи на нас не будут обращать особого внимания.

Это вскоре пришлось проверить экспериментально — несколько погромщиков крались мимо витрины. Судя по рваным пиджакам и грязным белым рубашкам, они были не из труппы, а из зрительного зала. Затаив дыхание, я смотрел, как они остановились у витрины, переговариваясь зычными брокерскими голосами.

С удивлением я понял, что мне совсем не страшно. Скорее стыдно — за то, что вот это милое семейство эдаких фон Траппов[55] приехало посмотреть мой город, а в нем, вместо того чтобы радостно и с легким сердцем расставаться с деньгами, им приходится смотреть на насилие, жестокость и дурные манеры, демонстрируемые гражданами. Это меня раздражало до невозможности.

Брокеры устремились дальше, в западную часть рынка.

— Ладно, — сказал я спустя пару минут, — пойду разведаю обстановку.

Осторожно высунувшись из двери бутика, я огляделся. Хулиганов поблизости не наблюдалось, и это было хорошо. Плохо то, что они, возможно, сбежали от пожара, охватившего все вокруг. Я решил сбегать посмотреть, что делается у ближайшего выхода. Но не успел сделать и нескольких шагов, как пламя пожара опалило мне волоски в носу. Я метнулся назад, в магазин.

— Беверли, нам хана! — выпалил я и сказал ей про пожар.

Мать семейства нахмурилась. В семье она была за переводчика.

— Есть проблема? — спросила она.

Языки пламени уже отражались в витрине и на равнодушных серебряных лицах манекенов, так что лгать не имело смысла. Она посмотрела на своих детей, затем снова на меня.

— Неужели ничего нельзя сделать?

Я посмотрел на Беверли.

— Ты умеешь колдовать? — Жар чувствовался уже и здесь. — Да или нет?

— Ты должен мне разрешить.

— Что?

— Это часть договора, — пояснила Беверли. — Ты должен дать разрешение.

Одно из стекол витрины треснуло.

— Разрешаю, — проговорил я. — Делай, что нужно.

Беверли бросилась на пол, прижалась к нему щекой.

Губы у нее беззвучно шевелились. И я почувствовал, как что-то проходит сквозь меня. Ощутил летний дождь, услышал, как мальчишки где-то вдалеке гоняют в футбол, почувствовал, как пахнут на окраине города дикие розы и свежевымытые автомобили, и даже словно бы увидел, как светится вечером сквозь тюлевые занавески голубой экран телевизора.

— Что она делает? — поинтересовалась мамаша. — Молится за нас?

— Вроде того, — ответил я.

— Ш-ш-ш, — перебила меня Беверли, усаживаясь на полу, — не мешай слушать.

— Что слушать?

Что-то вдруг влетело в окно и, отскочив от стены, упало мне на колени. Это был предохранитель пожарного гидранта. Беверли заметила, что я недоуменно его рассматриваю, и виновато пожала плечами.

— Что ты сделала? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она, — я же в первый раз.

Дым сгущался, заставляя нас лечь лицами вниз на пол — к счастью, все еще прохладный. Средний ребенок немецкой пары плакал. Мать обняла его и прижала к себе. Младшая дочка держалась на удивление спокойно. Она не сводила с меня больших голубых глаз. А вот ее отец был в отчаянии и наверняка уже готовился совершить что-нибудь героическое, но бессмысленное. Я прекрасно понимал, что он чувствует. Оставшиеся стекла витрины тоже полопались, на меня сверху посыпались осколки стекла. Я вдохнул, закашлялся от дыма и вдохнул его еще больше. Мне вдруг стало не хватать кислорода. Я понял, что это значит — я погибаю.

И тут Беверли засмеялась.

И внезапно вокруг как будто настал солнечный воскресный день под ослепительно голубым небом. Запахло нагретым пластиком и пылью — это детский надувной бассейн вытащили из летнего сарая. Дети, кто в купальниках, а кто и в трусах, бегают вокруг и подпрыгивают от нетерпения. Отец с красным от натуги лицом надувает бассейн, мать кричит ему, чтобы был осторожнее, а шланг уже протянут в кухню и надет на кран с холодной водой. Вот он издает булькающий звук, и дети завороженно смотрят на его отверстие…

Пол под нами начал вибрировать, и я едва успел подумать: «Что за черт», как вдруг на южную стену магазина обрушилась сплошная стена воды. Дверь резко распахнулась. Я не успел ни за что ухватиться — меня подняло мощной волной и шарахнуло о потолок. Ударом вышибло воздух из легких, и я вынужден был закусить губу, чтобы не сделать рефлекторный вдох. В какой-то момент я проморгался и увидел Беверли — она расслабленно лежала на воде в окружении обломков и осколков. А потом вода схлынула, так стремительно, что я больно ударился о пол.

Отец семейства оказался сознательнее и проворнее — он ухватился за шкаф, придерживая другой рукой своих. Немцы заверили меня, что с ними все в полном порядке. Недовольны были только двое младших — они хотели повторить. Беверли, стоя посреди магазина, победно взметнула вверх руку, сжатую в кулак.

— Оп-па! — воскликнула она. — Пусть-ка Тайберн так попробует!

Эйфория придала Беверли столько сил, что мы даже смогли проводить наших немцев до ближайшей машины скорой помощи. Судя по тому, что я увидел, когда мы вышли, волна, вызванная Беверли, поднялась откуда-то из центральной части рынка и, выплеснувшись наружу, залила площадь у церкви слоем сантиметров в десять. По моим прикидкам, Беверли разом нанесла городу ущерб, четырехкратно превышающий убытки от погромов. Но вслух я об этом говорить не стал. Ей не удалось погасить огонь, бушевавший на крыше, но прибывшая пожарная команда как раз готовилась с ним разобраться. Беверли, увидев пожарных, почему-то очень разволновалась и изо всех сил потащила меня прочь от рынка, вверх по Джеймс-стрит. Беспорядки, похоже, завершились, пришла очередь прессы охотиться за сенсациями. Бойцы территориальной группы в полной амуниции стояли вокруг компаниями по несколько человек, обсуждали технику боя телескопической дубинкой и поправляли значки с личными номерами.

Мы уселись на цоколь колонны солнечных часов на Перекрестке семи дорог.[56] Мимо одна за другой проносились аварийно-спасательные машины. Беверли при этом каждый раз вздрагивала. Мы промокли до нитки и, несмотря на теплый вечер, начинали мерзнуть. Беверли взяла мою ладонь и сжала.

— Я так влипла, — прошептала она.

Я обнял ее, и она тут же воспользовалась этим — просунула холодную ладонь мне под рубашку, стала отогревать.

— Спасибо тебе большое, — сказал я.

— Просто помолчи и думай теплые мысли, — отозвалась она.

А какие еще мысли я мог думать, когда ее грудь упиралась мне в бок?

— Значит, ты раскурочила несколько водопроводных труб, — проговорил я. — Что тебе теперь грозит?

— Я испортила пожарные гидранты, а это означает, что почитатели Нептуна будут в ярости.

— Почитатели Нептуна?

— Я имею в виду Лондонскую пожарную службу.

— А они что, почитают Нептуна?

— Официально — нет. Но ты же понимаешь, моряки — значит, Нептун, это естественно.

— А разве пожарные — моряки?

— Сейчас — нет, — ответила Беверли. — Но в старые времена городу нужны были толковые и вышколенные парни, умеющие обращаться с водой, веревками, лестницами и не боящиеся высоты. А многие моряки как раз искали надежную и приличную работу на суше — и вот результат, взаимовыгодное сотрудничество.

— Нептун, — повторил я, — римский бог моря?

Беверли положила голову мне на плечо. Волосы у нее были мокрые, но я отнюдь не возражал.

— Моряки суеверны, — проговорила она. — Даже те, кто вериг в Бога, все равно в глубине души чтут Властителя Глубин.

— А ты его встречала? — спросил я.

— Нептуна? Не мели ерунды, — усмехнулась Беверли. — Его в природе не бывает. Все равно мне не по себе из-за этих гидрантов, но по-настоящему меня тревожат Воды Темзы.

— Постой, я угадаю, — сказал я. — Почитатели ужасного Ктулху?

— Я сомневаюсь, что они вообще в кого-нибудь верят, — отозвалась Беверли, — но не стоит злить тех, кто может спустить канализацию тебе в исток.

— А знаешь, — сказал я, — я ведь так ни разу и не видел твоей реки.

Беверли чуть повернулась, устраиваясь поудобнее у меня на груди.

— У меня есть маленький домик возле Кингстонского канала, — сказала она. — Всего лишь коттедж на две семьи, но зато сад тянется до самой реки. — Она подняла голову, и ее губы почти соприкоснулись с моими. — Можем как-нибудь поплавать.

Я поцеловал ее. Она пахла клубникой, мороженым и жевательной резинкой. Один бог знает, как далеко мы могли бы зайти, — но тут вдруг подъехал «Ренджровер», взвизгнув тормозами, и Беверли отпрянула от меня так резко, что я чуть не прикусил себе губу.

Из машины вылезла невысокая, крепко сбитая женщина в джинсах и подошла к нам. У нее была темная кожа и круглое выразительное лицо. Сейчас оно выражало крайнюю степень раздражения.

— Беверли, — скомандовала она, как будто не замечая моего присутствия, — ты очень крупно попала. Быстро в машину.

Вздохнув, Беверли поцеловала меня в щеку. Потом встала и подошла к сестре. Я тоже кое-как поднялся, преодолевая боль в расшибленной спине.

— Питер, — проговорила Беверли, — это моя сестра Флит.

Флит окинула меня оценивающим взглядом. На вид ей было лет тридцать с небольшим, и у нее была очень спортивная фигура: широкие плечи, тонкая талия, мощные округлые бедра. На ней был твидовый пиджак поверх черной рубашки поло. Коротко подстриженные волосы топорщились густым ежиком. У меня возникло странное ощущение, что я ее уже где-то видел. Так бывает, когда смотришь на какого-то не очень известного актера и никак не можешь вспомнить фамилию.

— Была бы очень рада познакомиться с вами, Питер, но сейчас не время, — сказала Флит. И добавила, адресуясь Беверли: — Садись в машину.

Беверли послушалась, грустно улыбнувшись мне напоследок.

— Подождите-ка, — сказал я, — я вас где-то видел.

— Вы учились в одной школе с моими детьми, — ответила Флит, садясь в «Ренджровер». И, едва захлопнув дверцу, принялась кричать на Беверли. Слышно было плохо, но слова «безответственная девчонка» я разобрал. Беверли, заметив, что я смотрю, закатила глаза. Я задумался, каково это — расти в окружении такого количества сестер. Наверное, было бы хорошо, если бы и меня кто-нибудь вот так же увез на «Рендж-ровере», пусть даже и ругался бы всю дорогу.

У лондонских беспорядков есть одна странная особенность — вне их границ жизнь идет так, будто ничего не случилось. Ковент-Гарден выгорел почти полностью, и это было очень плохо. Однако плюс состоял в том, что центральные станции метро и улицы, по которым ходят автобусы, почти не пострадали. Было темно, я вымок до нитки, путь в «Безумие» по-прежнему был для меня закрыт, а о том, чтобы провести еще одну ночь в кресле у Найтингейла в палате, я даже думать не хотел. Поэтому решил поступить так, как поступают все, кому некуда идти, — они возвращаются в то единственное место, где им всегда откроют дверь.

Вот только в метро я спустился напрасно. Вагоны были забиты — народ возвращался домой из ресторанов, кафе и театров. Даже в такой поздний час здесь было душно и тесно, но вокруг меня — мокрого, оборванного, да еще к тому же цветного — образовалось некое подобие свободного пространства.

Спина болела, нога тоже. Я устал и чувствовал, что что-то упустил. Никогда я не доверял полицейскому «нутряному чутью». Я не раз наблюдал, как работает Лесли, и всегда, когда она что-то угадывала по наитию, мне казалось, будто она просто заметила что-то такое, что я упустил из виду. Тщательнее раскапывала информацию по делу, лучше анализировала. И если я собирался спасти ей жизнь, то сейчас должен был делать то же самое.

На станции «Годж-стрит» вошла очередная толпа народу. Стало еще жарче, зато одежда на мне начала наконец сохнуть. Парень в коричневых брюках и голубом пиджаке подошел и встал рядом со мной, у межвагонной двери. Так близко, что мне было слышно ударные в металлических наушниках его айпода. Я снова начинал сливаться с толпой, и это меня успокаивало.

Ни одно упоминание о выходцах, попадавшееся мне на глаза, не давало точной информации о том, как и почему обычный призрак приобретает способность вытягивать магическую энергию из других призраков. Теория о сущности призраков, на которую опирался я, гласила, что они представляют собой копии характеров когда-то живших людей. И эти копии каким-то образом сублимировались в магический остаток, оседающий на материальных телах. Этот остаток и есть вестигий. Я полагал, что призраки со временем истончаются — как стирается и портится магнитофонная пленка. Если только их импульс не подпитывается магической энергией извне. Вот откуда стремление высасывать ее из других призраков.

На станции «Уоррен-стрит» в наш вагон зашел пьяница, которому хотелось поразглагольствовать. Начал он с пары коротких фраз, однако к «Юстону» уже разошелся вовсю. Но тут мое внимание отвлекла молодая женщина в розовом топе с невероятно глубоким вырезом. Я и не знал, что такие бывают. Она прислонилась к стеклянной перегородке напротив меня. Я поспешно отвел глаза, пока наши взгляды не встретились, и сфокусировался на ближайшем рекламном плакате. Спиной почувствовал, как парень в голубом пиджаке переступил с ноги на ногу, и понял, что он тоже ищет, на что бы перевести взгляд.

В мой укромный уголок, пошатываясь, вписался белый парень с дредами. За ним тянулся легкий шлейф запахов — пачули, табак и марихуана. Женщина в розовом топе неуверенно пододвинулась ближе ко мне — очевидно, решила выбрать меньшее из зол.

— Псы, грязные псы! — доносился откуда-то с другого конца вагона голос пьяного оратора. — Псы заполонили страну!

Под этот аккомпанемент наш веселый поезд поехал дальше.

Выходцы, несомненно, встречаются крайне редко — иначе они пожрали бы уже всех призраков. Эта мысль снова заставила меня задуматься: в чем же причина появления духа-выходца? Может быть, в психологическом состоянии человека в момент гибели? Смерть Генри Пайка была бессмысленна и несправедлива даже по отнюдь не строгим меркам восемнадцатого века. Но все равно даже его ненависть к Чарльзу Маклину и жгучее разочарование из-за плохо сложившейся актерской карьеры были недостаточной мотивацией для того, чтобы заставить несчастного Брендона Коппертауна убить дубинкой собственную жену.

— А был-то, мать его, настоящий рай! — не унимался пьяный. Он, конечно, вряд ли имел в виду Кемден, который, несмотря на свой рынок, претендовал разве что на убогий блеск богемы.

На станции «Кемден» Северная ветка разделяется на ветки Эджвейр и Хай-Барнет. Здесь много народу вышло из вагона и еще больше вошло. Мы все еще чуть-чуть уплотнились. Теперь я смотрел сверху прямо на макушку женщины в розовом. Ее волосы были светлыми у корней, и в них виднелись чешуйки перхоти. Мужчину в голубом пиджаке пихнули в бок, и я теперь был зажат между ними возле межвагонной двери. Мы все трое неловко ерзали, пытаясь встать так, чтобы никто никому не утыкался носом в подмышку — потому что это просто неудобно. Только этим объяснялось отсутствие стремления к зрительному контакту.

Пьяница громко поприветствовал вошедших в вагон.

— Чем больше народу, тем веселее! — воскликнул он. — Может, вообще весь белый свет, мать его, сюда соберем?

Запах от парня с дредами стал сильнее, к нему примешалась вонь мочи и кала. Интересно, подумал я, когда он в последний раз стирал свои псевдоармейские штаны?

Едва отъехав от станции «Кемден-Таун», поезд вдруг остановился. Пассажиры машинально заворчали, особенно когда свет ламп резко потускнел. Я расслышал на другом конце вагона чье-то хихиканье.

Что-то еще должно было владеть Генри Пайком, подумал я. Что-то гораздо хуже жажды мести за загубленную карьеру.

— Конечно, должно! — прокричал вдруг пьяный оратор. — И это что-то — я!

Я вывернул шею, чтобы разглядеть его, но обзор загораживал парень с дредами. На лице у него застыло выражение тупого самодовольства. Сильнее запахло дерьмом, и я понял, что он только что облегчился прямо в штаны. Поймав мой взгляд, он улыбнулся широкой довольной улыбкой.

— Кто ты такой? — прокричал я. И принялся было проталкиваться прочь из своего угла, но женщина в розовом топе, резко качнувшись назад, притиснула меня к стене. Свет потускнел еще сильнее, и возмущенное ворчание пассажиров было уже отнюдь не машинальным.

— Я адское пойло, — воскликнул в ответ пьяница, — я море джина, я источник веселящих напитков! Я последователь Капитана Свинга,[57] Уота Тайлера[58] и Освальда Мосли.[59] Я тот, кто ухмыляется вам из окна двухколесного кэба. Я тот, кто заставил Диккенса мечтать об уединенной жизни за городом, и тот, кого так боятся ваши мастера.

Я попытался оттолкнуть от себя женщину в розовом, но руки вдруг стали невероятно тяжелыми и непослушными, словно в кошмарном сне. Она принялась тереться об меня. В вагоне стало невыносимо жарко, я начал потеть. Чья-то рука вдруг схватила меня за задницу и сильно сжала — это оказался парень в голубом пиджаке. Я был в таком шоке, что просто прирос к месту. Глянул ему в лицо — он смотрел прямо вперед с обычным скучающим выражением человека, который часто ездит в метро. Музыка у него в наушниках зазвучала громче и противнее.

От запаха дерьма горло сжало рвотным спазмом. Я оттолкнул женщину в розовом, и обзор открылся. Стало наконец видно того пьяницу, что кричал, — у него было лицо Панча.

Мужик в пиджаке отпустил мой зад и попытался засунуть руку мне в джинсы. Женщина в розовом энергично терлась бедрами о мой пах.

— Ну и как же тут жить молодому человеку? — завопил Панч.

Белый парень с дредами повернулся ко мне и медленно, задумчиво ткнул меня указательным пальцем в лицо.

— Тык, — сказал он и захихикал. Потом ткнул снова.

Есть грань, перейдя которую человек просто слетает с катушек и срывается на всех и вся вокруг. Некоторые всю жизнь живут на этой грани, и большинство из них заканчивает свои дни в тюрьме. Многих, а особенно женщин, доводят до такого состояния на протяжении многих лет, и в один прекрасный день они, не в силах больше терпеть, мстят обидчику так, что он идет требовать защиты в суде.

Вот и я сейчас оказался у этой грани и чувствовал, как во мне вскипает праведный гнев. Вот бы сейчас пойти вразнос, плюнув на обстоятельства! Мы, черт возьми, не просим слишком многого — просто иногда хочется, чтобы гребаное мироздание таки прислушалось к нам!

И тут я понял, в чем тут дело.

Мистер Панч — дух бунтов и скандалов — всегда делает то, чего требует ситуация. Это он руководил действиями Генри Пайка, и он же сейчас влез мне в мозг.

— Я все понял, — сказал я. — Генри Пайк, Брендон Коппертаун, курьер на велосипеде, весь этот разгром и насилие — но ведь таковы все жители большого города, не так ли, мистер Панч? И каков же процент лондонцев, впустивших вас в свое сознание? Держу пари, он ниже плинтуса, так что идите-ка вы на хрен, мистер Панч, а я пойду домой спать.

И в тот же миг я понял, что поезд снова тронулся, а лампы светят по-прежнему ярко. Парень в голубом пиджаке не держал руку у меня в штанах. Шумный пьяница ехал молча. И все вокруг старательно отводили от меня глаза.

Я вышел на следующей же станции. Это оказался «Кентиш-Таун». К счастью, мне сюда и надо было.

С сентября сорок четвертого года по март сорок пятого известный нацистский шутник Вернер фон Браун[60] направлял свои ракеты «фау-два» на звезды в небе, но вместо этого, как в песне поется, они попадали почему-то в Лондон. Когда мой отец был ребенком, в городе там и тут виднелись следы бомбежек. В ровных линиях улиц на месте разрушенных жилых домов зияли бреши и чернели завалы обломков. В послевоенные годы их постепенно разобрали, и вместо уничтоженных строений появились новые — жуткие архитектурные извращения. Отец любил утверждать, что то архитектурное извращение, в котором вырос я, стоит как раз на месте воронки от «фау-два». Но я думаю, что это была обычная яма от нескольких снарядов, сброшенных стандартным бомбардировщиком.

В любом случае, что бы ни проделало брешь длиной в двести метров в ряде домов на Лейтон-роуд, послевоенные проектировщики отнюдь не собирались упускать такую прекрасную возможность для создания архитектурных извращений. Построенные в пятидесятые годы многоквартирные дома комплекса «Пекуотер-Эстейт» имеют шесть этажей, прямоугольную форму и состоят (очевидно, вследствие некоего безумного эстетического порыва) из грязно-серых блоков, которые жутко изнашиваются от воздействия окружающей среды. Вот почему, когда Закон о чистом воздухе[61] положил конец знаменитому лондонскому смогу и старые здания начали подвергать пескоструйной очистке, «Пекуотер-Эстейт» стал выглядеть еще непригляднее, чем раньше.

Стены в квартирах довольно толстые, поэтому мне, по крайней мере, не приходилось ежедневно слушать мыльные оперы соседской жизни. Однако дом был возведен в соответствии с сомнительной теорией, столь любимой послевоенными проектировщиками, что лондонский рабочий класс состоит исключительно из хоббитов. Квартира моих родителей находилась на втором этаже, но, открыв входную дверь, можно было сразу выйти на улицу. В моем детстве, то есть в начале девяностых, стены были все в граффити, а лестничная клетка — в собачьем дерьме. Теперь граффити уже почти не осталось, а собачье дерьмо регулярно скидывается в водосток, устроенный в соответствии со стандартами «Пекуотер-Эстейт» для повышения комфорта и гигиены жилья.

Ключ от входной двери у меня оказался с собой, и очень кстати — когда я до нее дошел, оказалось, что родителей нет дома.

Это меня очень удивило, и я даже остановился на пороге. Папе за семьдесят, и он очень редко выходит из дому. Очевидно, заставить его одеться и выйти на улицу маму сподвигло нечто архиважное, вроде чьей-то свадьбы или крестин. И, скорее всего, я услышу подробный рассказ об этом, когда они вернутся. А пока я отправился на кухню и сделал себе чаю с сахаром и сгущенным молоком. Запил им два кекса из пекарни супермаркета и, подкрепившись таким образом, отправился в свою комнату проверить, найдется ли там, где поспать.

Как только я переехал — то есть буквально минут через десять после того, как за мной закрылась дверь, — мама начала превращать мою комнату в склад. Она наполнилась картонными коробками, каждая из которых, набитая до отказа, была заклеена скотчем. Чтобы лечь, мне пришлось снять с кровати несколько штук. Они были тяжелые и пахли пылью. Где-то раз в два года мама собирала ненужную одежду, обувь, кухонную утварь и косметику с большим сроком хранения — и отправляла это все родственникам во Фритаун. Тот факт, что большинство живых родственников давно переехали в Англию, Америку и, как ни странно, Данию, отнюдь не мог остановить этот поток гуманитарной помощи. Африканские семьи славятся своей многочисленностью, но у моей мамы, как видно, в родичах вообще половина Сьерра-Леоне. С самого раннего детства я усвоил: все, что мне принадлежит, но что я не защищаю, подлежит отъему и депортации на историческую родину. Мой конструктор «Лего», например, стал предметом непрекращающейся войны, начиная с моего одиннадцатого дня рождения, когда мама решила, что я уже слишком взрослый для таких вещей. И когда мне было четырнадцать, он таинственным образом исчез, пока мы с классом ходили в поход.

Я скинул ботинки, залез под одеяло и уснул, не успев даже задуматься, куда подевались все плакаты со стен.

Через несколько часов я резко проснулся от звука аккуратно прикрываемой двери и приглушенного папиного голоса из коридора. Мама что-то сказала, он в ответ рассмеялся. Все было в порядке, я успокоился и заснул снова.

Второй раз я проснулся гораздо позже, утром, когда косые солнечные лучи уже падали из окна на пол и стены. Я лежал на спине, посвежевший и отдохнувший, с мощной эрекцией и расплывчатыми воспоминаниями об эротическом сне про Беверли.

Что же мне теперь делать с Беверли Брук? Что она мне нравится, это факт, что я ей — тоже совершенно очевидно, но вот то, что она не совсем человек, имеет тревожную перспективу. Беверли хотела поплавать вместе со мной в своей реке, а я совсем не знаю, что она имела в виду. Знаю только, что Айсис меня от этого предостерегала. Было у меня подозрение, и довольно сильное, что нельзя переспать с дочерью Темзы без того, чтобы заплыть слишком далеко, — в буквальном смысле этого слова.

— Вовсе я не боюсь действовать, — сказал я потолку, — просто не знаю, в каком порядке надо действовать.

— Питер, ты уже проснулся? — послышался из коридора негромкий мягкий голос отца.

— Да, папа, проснулся.

— Мама оставила тебе ланч.

Ланч, подумал я. Прошло уже полдня, а я ничего не делаю. Я вытряхнулся из кровати, протиснулся между картонными коробками и направился в душ.

Ванная была таких же хоббитских размеров, как и остальные комнаты в квартире. Только благодаря серьезной работе по переоснащению, проведенной польской бригадой, между окном и раковиной удалось втиснуть душ с усиленным напором. Деньги на это дело я выложил из своего кармана, зато теперь знал наверняка, что для мытья головы мне не придется опускать ее ниже плеч. Возле смесителя стоял новенький диспенсер с жидким мылом, из тех, которые всегда можно увидеть в офисных туалетах. Очевидно, он был куплен или просто реквизирован у оптового торговца. Кроме того, я заметил, что туалетная бумага и бумажные полотенца гораздо качественнее тех, которыми мы пользовались, когда я жил здесь. Это означало, что мама теперь убирается в более респектабельном офисе.

Я вылез из-под душа и вытерся огромным махровым полотенцем с вышитой надписью «Твое место здесь». В части ухода за кожей папа следовал принципу «Увлажняющий бальзам — не для настоящих мужчин», а у мамы был только флакон какао-масла, все от того же оптового продавца. Лично я ничего не имею против какао-масла, единственный его минус — весь день потом будешь пахнуть как огромный батончик «Марс». Намазавшись, я шмыгнул обратно к себе в комнату и, пооткрывав несколько коробок, нашел, во что одеться. Кто-то из моих троюродных братьев перебьется без гуманитарной помощи.

Кухня представляла собой узкий проход, который вполне сгодился бы, чтобы тренировать коков для подлодки «Трайдент». Здесь едва хватало места для раковины, плиты и небольшого стола. Дверь в конце кухни вела на балкон — такой же микроскопический. Но зато здесь было достаточно солнечно, чтобы сушить одежду после стирки почти в любое время года. С балкона поднимались колечки сизого табачного дыма — папа наслаждался одной из четырех драгоценных ежедневных самокруток.

Мама оставила на плите курицу с арахисом и почти полкило риса басмати. Я закинул все это в микроволновку и спросил отца, будет ли он кофе. Он ответил «да», и я насыпал в две чашки растворимый «Нескафе» из огромной жестяной банки. Залил кипятком и добавил побольше сгущенного молока, чтобы заглушить вкус.

Папаша мой выглядел вполне бодро — а из этого следовало, что с утра он уже принял свое «лекарство». В зените карьеры он славился тем, что всегда очень заботился о внешности, и мама по мере сил старалась, чтобы он и сейчас выглядел хорошо: на нем были широкие брюки цвета хаки и льняной пиджак поверх бледно-зеленой сорочки. Мне это всегда казалось эдаким имперским выпендрежем, но маме почему-то было важно. Вот и сейчас папа имел вполне колониальный вид: он сидел в плетеном кресле шириной почти с балкон и грелся на солнышке. Рядом едва-едва хватало места для стула и белого пластикового столика. Я принес кофе и поставил туда, рядом с гигантской барной пепельницей с надписью «Пиво „Фостер“» и папиной жестянкой с табаком «Виргиния Голд».

В хорошую погоду с нашего балкона было видно весь двор и даже тюлевые занавески у соседей напротив.

— Ну, как поживает Помойка? — поинтересовался папа. Он всегда называл лондонскую полицию «Помойкой», хотя вроде был рад, когда я закончил Хендон, и даже гордился мною.

— Нелегко поддерживать общественный порядок, — ответил я, — все равно люди воруют и убивают.

— Таков печальный удел рабочего человека, — кивнул папа. Взял со стола банку с табаком, но открывать не стал — просто поставил к себе на колени и сложил ладони поверх нее.

Я спросил его, как мама и где они оба были вчера вечером. У мамы все хорошо, сказал он, и они ходили на свадьбу. На чью именно, он затруднялся ответить. Кого-то из моих родственников, а это слово на самом деле могло означать кого угодно — от сына моей тети до парня, который просто зашел в гости к моей маме и прожил у нее пару лет. Правильная сьерра-леонская свадьба должна продолжаться несколько дней, как, впрочем, и поминки, но, стремясь подстроиться под сумасшедший ритм английской жизни, эмигранты привыкли сокращать такие мероприятия до одного, максимум полутора дней. Не считая времени на подготовку.

Неторопливо рассказывая мне, какая музыка там играла, кто во что был одет и как прошла церемония (блюда он, правда, плохо запомнил), папа открыл жестянку, достал упаковку папиросной бумаги и сосредоточенно, аккуратно стал сворачивать самокрутку. Убедившись, что она идеальна со всех сторон, он сложил бумагу и табак обратно в банку, опустил туда же сигарету, закрыл крышкой и поставил на стол. Потом взял свою чашку, и я обратил внимание, что рука у него трясется. Он мог достаточно долго ждать, пока не станет совсем невтерпеж, и только потом взять банку со стола и поставить на колени. Мог развернуть самокрутку и свернуть снова, а когда припрет, выкурить-таки чертову дрянь. У него начиналась эмфизема, и тот же врач, что снабжал его героином, сказал, что он должен сократить потребление табака до четырех сигарет в день.

— Ты веришь в магию? — спросил я его.

— Я как-то раз слышал, как играет Диззи Гиллеспи, — ответил папа, — это считается?

— Возможно, — сказал я. — Как думаешь, откуда у человека способность так играть?

— У Диззи? Это талант плюс много работы, но я знал одного саксофониста, который говорил, что свое мастерство он получил от самого дьявола. Заключил с ним договор на перекрестке ночью и все такое.

— Дай угадаю, — сказал я, — он был из Миссисипи?

— Нет, из Кэтфорда, — ответил папа, — и договор свой он заключил на Арчер-стрит.

— И что, хорошо играл?

— Да уж, неплохо. Только вот ослеп бедняга через две недели.

— Это было частью договора? — спросил я.

— Наверное, да, — ответил он. — Твоя мама, когда я ей рассказал, тоже решила, что так оно и было. Она сказала, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Очень похоже на маму, чья любимая фраза: «Если что-то досталось задаром, оно ничего и не стоит». Ну, вообще-то самая любимая ее фраза — «Не думай, что когда-нибудь станешь такой взрослый, что я не смогу тебя отшлепать». На самом деле она никогда меня не била и очень жалела об этом упущении, когда я провалил экзамены на A-уровень. В тот день мне в пример ставилось множество двоюродных братьев и сестер, которым физические наказания помогли впоследствии успешно поступить в университет.

Папа снова взял жестянку со стола и поставил на колени. Я забрал пустые чашки и сполоснул их на кухне в раковине. Потом вспомнил про курицу с рисом в микроволновке, достал ее оттуда и унес на балкон. Курицу съел всю, а риса — совсем немного. Запил все это холодной ведой — это нормальный побочный эффект после маминой стряпни. И всерьез задумался, не пойти ли еще поспать. Все равно заняться было нечем.

Выглянув на балкон, я спросил папу, не нужно ли ему чего. Он ответил, что все в порядке и ничего не надо. Я заметил, как он открывает банку с табаком, достает оттуда самокрутку и сует в рот. Потом он вынул из кармана серебряную керосиновую зажигалку и поджег кончик сигареты. Все это он проделал с такой же вдумчивой размеренностью, с какой заворачивал табак в сигаретную бумагу. После первой затяжки на лице у него отобразилось величайшее блаженство. А потом он принялся кашлять. Кашель был ужасный — влажный, захлебывающийся. Казалось, он вот-вот выплюнет легкие. Отработанным движением он затушил сигарету и стал ждать, пока кашель утихнет. Когда это случилось, он снова сунул сигарету в рот и зажег ее. Дальше я смотреть не стал, потому что и так знал, чем дело кончится.

Люблю папу. Он — настоящее ходячее предупреждение.

У мамы три городских телефона. По одному из них я набрал номер своей голосовой почты. Первое же сообщение было от доктора Валида.

— Питер, — проговорил доктор, — я хотел вам сообщить, что Томас пришел в сознание и спрашивает о вас.

Общественно-политические газеты назвали случившееся «Майским помешательством» — звучало как название коктейльной вечеринки. Таблоиды же выбрали заголовок «Майская вспышка» — наверняка потому, что он короче и умещается поперек первой полосы. По телевизору показали несколько интересных кадров, где женщины в длинных вечерних платьях кидались кирпичами в полицейских. Никто не знал, что именно случилось, и разные аналитики уже принялись наперебой доказывать, что беспорядки стали следствием социально-политических факторов, о которых каждый из них писал в своей последней книге. А именно — жгучего недовольства граждан каким-то аспектом современной общественной жизни. Каким аспектом — никто не знает.

В отделении интенсивной терапии Королевского госпиталя было много полицейских. Большинство слонялось без дела, рассчитывая на оплату сверхурочных; некоторые брали показания у жертв беспорядков. Я показания давать не собирался. Схватив оказавшиеся поблизости ведро и щетку и притворившись уборщиком, я прошел внутрь.

На верхних этажах я долго плутал в поисках кабинета доктора Валида, пока наконец не попал в смутно знакомый коридор. Стал открывать все двери подряд, пока не нашел палату Найтингейла. Честно сказать, он выглядел не лучше, чем в прошлый раз.

— Инспектор, — проговорил я, — вы хотели меня видеть.

Его глаза открылись, он скосил взгляд на меня. Я присел на краешек койки, так, чтобы он мог видеть меня, не поворачивая головы.

— Подстрелили, — прошептал он.

— Я знаю, — проговорил я. — Я там был.

— Второй раз.

— Неужели? А когда был первый?

— На войне.

— На какой именно? — спросил я.

Найтингейл, поморщившись, повернулся на кровати.

— На второй, — ответил он.

— На Второй мировой, — повторил я. — Где же вы служили — в ясельном полку?

Если далее Найтингейла призвали в сорок пятом, он должен был родиться никак не позже 1929 года. Это если он солгал насчет своего возраста.

— Сколько вам лет, инспектор?

— Много, — ответил он. — Начало века.

— В начале века? — переспросил я, и он кивнул. — Вы родились в начале века? Какого — двадцатого?

Найтингейл выглядел от силы на сорок пять, а это надо уметь, особенно когда лежишь полумертвый на больничной койке и некий механизм рядом издает писк через равные промежутки времени.

— Получается, вам больше ста?

Найтингейл издал странный свистящий звук, и я было встревожился, но потом понял, что он смеется.

— А это нормально?

Он покачал головой.

— Вы знаете, почему так происходит?

— Дареному коню, — прошептал Найтингейл, — в зубы…

С этим трудно было поспорить. Я не хотел утомлять его, поэтому вкратце рассказал о Лесли, о погроме и о том, что меня выдворили из «Безумия». Потом спросил, может ли Молли помочь мне выследить Генри Пайка, но он отрицательно покачал головой.

— Опасно.

— Но я должен, — сказал я. — Не думаю, что он остановится, — если его не остановить.

Медленно, по одному слову, Найтингейл объяснил мне, как следует действовать. И мне эти слова очень не понравились. План был действительно жуткий, и потом, вопрос: «Как попасть в „Безумие“» по-прежнему оставался открытым.

— Мать Тайберн, — проговорил Найтингейл.

— Вы хотите, чтобы она приказала своей дочери впустить меня? — спросил я. — Что же, по-вашему, может заставить ее это сделать?

— Самолюбие, — сказал Найтингейл.

— Вы хотите, чтобы я умолял ее?

— Не ее самолюбие, — прошептал Найтингейл. — Ваше.

Вести грузовик с прицепом по Уаппинг-Уолл не так-то просто, поэтому я за определенную плату попросил об этом человека по имени Брайан. У Брайана была лысина, пивное брюшко и отвратительный лексикон. Для полного соответствия стереотипу не хватало шоколадки «Йорки» и свернутой в трубочку газеты «Сан». Однако я его нанял вовсе не для интеллектуальных бесед, и мы с ним добрались до жилища Мамы Темзы без каких-либо происшествий. Припарковались между ее домом и пабом «Вид на Уитби». Его служащие, очевидно, решили, что это внеплановая поставка товара, ибо высыпали на улицу в почти полном составе. Я объяснил им, что наш груз предназначен для частной вечеринки, и это, как ни странно, их совсем не удивило. Взяв из кабины деревянный ящик с образцами товара, я велел Брайану ждать в машине и отправился к входу, слегка пошатываясь под тяжестью своей ноши. Поставив ящик у двери, я нажал кнопку звонка. На этот раз мне открыла та самая белая дама, которую я уже видел среди подруг Мамы Темзы. Теперь на ней был другой костюм — но тоже очень стильный, а на шее все так же красовалось жемчужное ожерелье. На руках она держала маленького чернокожего ребенка.

— О, констебль Грант! — проговорила она. — Очень рада снова видеть вас.

— Дайте-ка угадаю, — сказал я, — вы, должно быть, Ли?

— Неплохо, — улыбнулась Ли, — люблю молодых людей, которые быстро соображают.

Река Ли берет свое начало в Чилтерн-Хиллс, к северо-западу от Лондона, проходит через северную их часть и затем по долине Ли стекает к Темзе. Это самая крупная из рек Лондона, наименее всего задействованная в промышленных целях. Поэтому она и пережила Великое Зловоние. Ли, очевидно, была из того же поколения genii locorum, что и Оксли. А может, даже и старше.

Я скорчил ребенку рожицу. Это была, как я теперь заметил, девочка ясельного возраста. Она в ответ показала мне язык.

— Это Брент, — проговорила Ли. — Наша младшенькая.

— Привет, Брент, — сказал я. Ее кожа была светлее, чем у сестер, а светло-карие глаза какой-нибудь поэтичный лжец назвал бы ореховыми. Воинственное выражение ее личика очень кое-кого напоминало. На ней была крошечная копия стандартной ярко-красной формы футболиста национальной сборной — конечно же, с одиннадцатым номером на спине.

— Ты смешно пахнешь, — сказала Брент.

— Это потому, что он волшебник, — объяснила ей Ли.

Брент вывернулась из ее рук и ухватила мою ладонь.

— Пошли, — сказала она и потянула меня в коридор. Она оказалась неожиданно сильной, и я даже слегка напряг ноги, чтобы устоять на месте.

— Мне надо забрать ящик.

— Не бойтесь, я о нем позабочусь, — проговорила Ли.

И Брент повела меня по длинному коридору к двери квартиры Мамы Темзы. Сзади слышался голос Ли — она просила Дядюшку Бейлифа быть душкой и отнести ящик к Матушке.

По мнению доктора Полидори, «поведение genii locorum доказывает, что правила официальных церемоний для них важны не менее, чем для человека вода и мясо». Далее он утверждает, что они «неизменно обнаруживают потрясающую готовность к подобным мероприятиям и, соответственно, всегда имеют надлежащий вид. В случае же внезапной отмены мероприятия демонстрируют глубокое отчаяние».

Ну, я решил сделать скидку на то, что Полидори все-таки писал в конце восемнадцатого века.

Они ждали меня в тронной комнате. Теперь-то было ясно, что это именно тронная комната. Мангровое дерево в кадке поднималось до самого потолка, под его сенью находилось священное роскошное кресло из «Мира кожи». На нем восседала блистательная Мама Темза, в австрийских кружевах и с серебристо-голубыми стразами в высокой прическе. Позади помещалась ее свита — в шелковых одеяниях и с цветными шифоновыми платками на головах. А справа и слева стояли дочери, образуя живой коридор, по которому я должен был пройти. Слева я заметил Тайберн и Флит — с ними рядом были две совсем молоденькие девчонки с тонкими косичками и в кашемировых свитерах. Беверли стояла справа. В обтягивающих шортах и лиловой майке, она сильно выбивалась из общего стиля. Поймав мой взгляд, она возвела глаза к потолку.

Рядом с Беверли стояла очень высокая стройная женщина с остроносым лисьим лицом. Отдельные пряди ее волос были выкрашены в пепельный и ярко-голубой, а нарощенные ногти — в зеленый, золотистый и черный. Это, как я понял, была Эффра — еще одна подземная река и богиня-покровительница Брикстонского рынка по совместительству. Еще я обратил внимание, что богини рек северного Лондона стоят слева от трона, а южного — справа.

Брент, отпустив мою ладонь, сделала реверанс перед Мамой Темзой, а потом сразу же нарушила всю торжественность момента — бросилась к ней и вскарабкалась на колени. В торжественной церемонии возникла короткая заминка, пока девочка возилась, устраиваясь поудобнее.

Мама Темза наконец посмотрела на меня в упор, и сила ее взгляда, подобно приливной волне, властно потянула меня ближе, к самому трону. Я с трудом подавил мощнейший порыв броситься на колени и биться головой о пол, покрытый пушистым ковром.

— Констебль Питер, — проговорила она. — Очень приятно снова видеть вас.

— А мне очень приятно снова оказаться здесь. И в знак глубокого уважения я хочу преподнести вам подарок, — проговорил я, искренне надеясь, что этот подарок будет доставлен в тронную комнату до того, как я исчерпаю весь запас любезностей. Но вот из коридора позади меня раздалось позвякивание, и вошел Дядюшка Бейлиф с ящиком. Это был плотный белый мужчина, стриженный налысо. На шее у него была старая полустершаяся наколка — две эсэсовские молнии. Поставив ящик перед креслом Мамы Темзы, он почтительно поклонился ей и, бросив на меня сочувственный взгляд, безмолвно удалился.

Одна из подруг Мамы Темзы подошла к ящику и, достав одну бутылку, показала ее богине.

— Пиво «Стар», — сказала она.

Это пиво — ключевой продукт объединенной сети нигерийских пивоварен. В Великобритании его можно достать через любого нормального перекупщика, и даже оптом — в случае, если ваша мама знает кого-нибудь, чей знакомый перед кем-то в долгу.

— И много его там? — поинтересовалась Флит.

— Полный фургон, — сказала Ли.

— Большой фургон-то? — спросила Мама Темза, неотрывно глядя на меня.

— Большой, — пискнула Брент.

— Там только «Стар»? — спросила Мама Темза.

— Нет, я добавил «Галдера», — ответил я, — и «Ред Страйп» для разнообразия. Еще пару ящиков «Бакарди», немного «Эпплтона», «Куантро» и несколько бутылок «Бейлис».

Ради этого я начисто опустошил свой мини-бар — но, как говорит мама, если что-то досталось задаром, оно ничего и не стоит.

— Какой приятный подарок, — улыбнулась Мама Темза.

— Ты шутишь? — вопросила Тайберн.

— Не волнуйтесь, Тай, — сказал я, — я добавил пару бутылок «Перье» специально для вас.

Сзади кто-то хихикнул — наверное, Беверли.

— Что же я могу для вас сделать? — спросила Мама Темза.

— Сущий пустяк, — ответил я. — Одна из ваших дочерей считает, что имеет право вмешиваться в дела «Безумия». Я прошу только об одном: пусть она откажется от этого и позволит уполномоченным лицам выполнять свои обязанности.

— Уполномоченным лицам, надо же, — фыркнула Тайберн.

Мама Темза перевела взгляд на дочь. Та подошла ближе к креслу.

— Неужели ты действительно решила, что вправе им мешать? — спросила Мама.

— Мама, — проговорила Тайберн, — «Безумие» — это пережиток прошлого, ошметок викторианской эпохи, доставшийся нам сама знаешь от кого вместе с Черным Жезлом[62] и парадом в честь лорд-мэра.[63] Историческое наследие — это, конечно, прекрасно и очень выгодно для туристической индустрии, но современным городом по таким принципам управлять нельзя.

— Это не вам решать, — вмешался я.

— А кому? Уж не вам ли?

— Именно мне, — кивнул я. — У меня есть долг и обязательства — значит, и решение за мной.

— И вы просите, чтобы…

— Я не прошу, — отрезал я, отбросив всякую любезность. — Если хотите провести меня, Тайберн, то лучше вам знать, с кем имеете дело.

Отступив на шаг, Тайберн приняла свой обычный высокомерный вид.

— Мы и так знаем, кто вы, — сказала она. — Ваш отец — неудавшийся музыкант, а мать зарабатывает на жизнь мытьем полов в офисах. Вы выросли в муниципальном многоквартирном доме и ходили в местную общеобразовательную школу, а потом провалили экзамены на А-уровень…

— Я констебль, и я принес присягу, — перебил я ее, — и, соответственно, представитель закона. Кроме того, я ученик мага, а значит, хранитель священного пламени. Но прежде всего я свободный житель Лондона — а стало быть, его хозяин. И никакой двойной оксфордский диплом не заменит всего этого, — добавил я, наставив на нее указательный палец.

— Вы так думаете? — прищурилась Тайберн.

— Довольно, — сказала Мама Темза. — Пусть он войдет в свой дом.

— Это не его дом, — возразила Тайберн.

— Делай, как я велела.

— Но, мама…

— Тайберн!

Тайберн вся сжалась, и я на секунду ей прямо-таки посочувствовал. Потому что никому из нас не дано стать настолько взрослым, чтобы наши мамы решили, что они не могут нас поколотить. Выхватив из кармана «Нокию» с топким корпусом, Тайберн принялась набирать номер, не сводя с меня глаз.

— Сильвия, — сказала она в трубку, — комиссар у себя? Хорошо. Можно его отвлечь на пару минут?

Сделав то, что от нее требовалось, Тайберн развернулась и вышла из комнаты. Я с трудом подавил злорадство, но все же оглянулся, чтобы посмотреть, какое впечатление мой триумф произвел на Беверли. Она в ответ бросила на меня нарочито скучающий взгляд, фальшивый, как воздушный поцелуй.

— Питер, — позвала меня Мама Темза, жестом приглашая подойти ближе. Она явно намеревалась сказать мне что-то с глазу на глаз. Я хотел было со всем возможным почтением наклониться к ней, но вместо этого, к восторгу Брент, обнаружил, что стою на коленях перед креслом. Подавшись вперед, Мама Темза коснулась губами моего лба.

На миг я как будто очутился на центральном раструбе Барьера лицом на восток, к устью реки. И чувствовал за своей спиной гордые башни небоскребов «Канари-Уорф», а за ними доки, Белую башню и все мосты, колокола и дома Лондона. Но впереди, за горизонтом, затаилась в ожидании штормовая волна — смертоносный плод сочетания высоких приливов, глобального потепления и плохой защитной системы. Я чувствовал ее, готовую двинуть вверх по течению стену воды высотой в десять метров и смыть с лица земли мосты, башни, старого дядюшку Тома Кобли и иже с ним.[64]

— Вот теперь вы понимаете, — проговорила Мама Темза, — откуда исходит истинная сила?

— Да, Матушка, — кивнул я.

— И я надеюсь, вы уладите мои разногласия с Отцом Темзой?

— Сделаю все возможное, — сказал я.

— Хороший мальчик, — улыбнулась она. — Ваши прекрасные манеры заслуживают еще одного, последнего подарка.

С этими словами она вновь склонилась ко мне и шепнула на ухо имя: «Тиберий Клавдий Верика».

Когда я добрался до Рассел-сквер, десантников уже не было. Я снова мог распоряжаться в особняке и, соответственно, отвечал за него. Тоби кинулся мне под ноги, едва я переступил порог, и принялся радостно прыгать вокруг, вывалив от восторга язык. Но потом понял, что ничего съестного у меня нет, и тут же умчался. У основания западной лестницы меня ждала Молли. Я сообщил ей, что Найтингейл пришел в сознание, а потом солгал, сказав, что он про нее спрашивал. Затем изложил свой план и физически ощутил, как ее передернуло от отвращения.

— Я только зайду к себе, возьму кое-какие вещи, — сказал я. — Спущусь через полчаса.

Добравшись наконец до своей комнаты, я открыл конспекты по латыни и принялся просматривать все, что касалось римских имен, которые, как я помнил, в основном состоят из трех частей: преномена, номена и когномена (то есть личного имени, родового и фамилии) — и могут поведать достаточно много о своем носителе — если, конечно, ты в состоянии разобрать собственный почерк. Верика — имя не латинское, было похоже, что оно имеет бриттское происхождение. Тиберий Клавдий — первые составляющие имени Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германию, иначе известного как император Клавдий, который правил империей в период, когда она только что завоевала Британию. Римские наместники предпочитали переманивать местную правящую элиту на свою сторону — в конце концов, овладеть страной проще, если сперва ублажить тех, кто ею правит. Одним из лакомых кусков, которые предлагались в обмен на подчинение, было римское гражданство. И многие из тех, кто его принимали, не отказывались от своего имени, но присоединяли к нему преномен и номен своего благодетеля, в данном случае — императора. Таким образом, Тиберий Клавдий Верика был знатным бриттом, жившим в период основания города.

Но, насколько я понимал, нам это ничего не давало. Я собирался побеседовать на эту тему с Мамой Темзой, если останусь в живых. Но сначала следовало решить более насущные проблемы.

Молодого человека на больничной койке звали Сент-Джон Джайлз. Он был восьмым в команде по регби или шестым в команде гребцов. В общем, студент-спортсмен из Оксфорда, который приехал в Лондон потусоваться. Его растрепанная светлая челка намокла от пота и прилипла ко лбу.

— Я уже рассказал полицейским, что со мной случилось, — сказал он, — но они мне не поверили. Так зачем вам мне верить?

— Потому что именно мы верим людям, которым не верит никто.

— Чем докажете?

— Думаю, вам просто придется поверить мне на слово.

Больничная простыня закрывала его тело до самого подбородка, так что повреждений не было видно. Однако что-то притягивало мой взгляд к его паху — так помимо воли смотришь на детали дорожной аварии или на уродливую бородавку на чужом лице. Сент-Джон заметил, что я старательно отвожу глаза.

— Честное слово, увидите — не обрадуетесь, — проговорил он.

Я взял виноградину из плошки на столе.

— Ну так расскажите мне, как все произошло.

Он отправился тусоваться с друзьями, они решили пойти в клуб рядом с Лестер-сквер. Там он встретил привлекательную молодую женщину, которую затащил в темный угол с целью перепихнуться, предварительно напоив. Теперь, вспоминая об этом, Сент-Джон готов был признать, что, возможно, слишком рьяно настаивал на своем, но при этом клялся, что она была согласна — по крайней мере, сопротивлялась не слишком активно. Удручающе знакомый сценарий — истории, которые приходится выслушивать сотрудникам «Сапфира», отдела по расследованию изнасилований, должно быть, похожи на эту как две капли воды. По крайней мере, до того эпизода, где женщина откусила ему член.

— Чем откусила, вагиной? — уточнил я на всякий случай.

— Ага, — кивнул Сент-Джон.

— Вы уверены?

— В таких вещах не ошибаются.

— И это были именно зубы?

— Ощущалось как зубы, — сказал он, — но, честно говоря, после того как это случилось, мне было уже все равно.

— Не может быть, что она нанесла вам травму каким-либо острым предметом — ножом, например, или осколком бутылки?

— Я держал ее за обе руки, — признался он и сделал хватательное движение, показывая, как именно. Получилось довольно невнятно, но я все же понял — он прижал ее за запястья к стене.

Тоже мне, герой, подумал я, сверяясь с предыдущими его показаниями.

— Вы сказали, что у нее были длинные черные волосы, черные глаза, бледное лицо и ярко-красные губы?

Сент-Джон энергично закивал.

— Да, знаете, похожа на японку, но не японка, — сказал он. — Очень красивая, только глаза не раскосые.

— А вы видели ее зубы?

— Нет, я же говорю, она…

— Да нет, — сказал я, — те, которые во рту.

— Не помню, — ответил он, — а это имеет значение?

— Возможно, — кивнул я. — Она что-нибудь говорила?

— О чем?

— Вообще, хоть что-нибудь.

Он ошеломленно замолчал, подумал немного и сообщил, что за весь вечер она действительно не произнесла ни единого слова. После этого я задал еще несколько вопросов, но Сент-Джон не смог на них ответить. Вчера он был слишком сосредоточен на кровотечении и не заметил, куда скрылась, так сказать, членовредительница. Ни имени, ни тем более номера телефона он у нее тоже не спросил.

Я сказал, что для человека, получившего такую травму, он прекрасно держится.

— Сейчас я принимаю сильнодействующие препараты, — вздохнул он. — А вот что будет, когда перестану, — боюсь даже подумать.

На обратном пути я пообщался с врачами — они сообщили, что откушенный пенис так и не нашли. Зафиксировав в блокноте последние данные — поскольку действовал в рамках официального расследования, — я заглянул в палату к Лесли. Она еще спала, лица совсем не было видно под бинтами. Я немного постоял у ее кровати. Доктор Валид сказал, что я, несомненно, спас ей жизнь и, возможно, обеспечил успех предстоящей пластической операции. Но я никак не мог избавиться от мысли, что из-за общения со мной она чуть не погибла. С тех пор как она отправилась за кофе, а я встретил призрака, прошло меньше полугода. И мысль о том, что, если бы все было наоборот, это я сейчас лежал бы в бинтах, внушала ужас.

И была еще одна мысль, которая пугала меня меньше, но угнетала гораздо сильнее, — о том, почему все это началось именно тогда, холодной январской ночью. Вернее сказать, солнечным зимним днем, в парке Хэмпстед-Хит, когда пес по кличке Тоби укусил за нос Брендона Коппертауна. На той же неделе на сцене театра «Линбери-Студио», небольшой дополнительной площадки Королевской Оперы, шла новая версия малоизвестной пьесы «Женатый повеса». Впервые она была сыграна на главной сцене театра в 1761 году и с тех пор, насколько я знал, нигде и никогда больше не ставилась. Ее автором был Чарльз Маклин. В Королевской Опере из кожи вон лезли, стараясь предоставить мне доступ к данным по бронированию билетов, — очевидно, надеялись, что я навсегда оставлю их в покое, как только получу нужную информацию. И я выяснил, что Уильям Скермиш и Брендон Коппертаун были на этом спектакле в один и тот же вечер. Случайное стечение обстоятельств погубило Уильяма Скермиша и стало причиной гибели и увечий многих других. И это, как я уже сказал, очень угнетало.

Если хочешь быть полезным, говорил Найтингейл, надо учиться прилежнее, запоминать быстрее. Надо больше работать.

Я бы задержался у Лесли еще немного, но меня ждало задание.

В соседней палате Найтингейл сидел на своей койке и разгадывал кроссворд в «Телеграф». Мы с ним обсудили эпизод с исчезнувшим половым органом.

— Vagina dentata, — проговорил наставник. Я отнюдь не был уверен, что наличие научного термина поможет мне проще относиться к существованию данного явления. — Встречается на востоке — так что, возможно, это кто-то из китайского квартала.

— Но не японка, это точно, — сказал я, — потерпевший был в этом абсолютно уверен.

Найтингейл выписал на листок несколько терминов, значение которых я должен был отыскать в библиотеке.

— Но только не сегодня, — предупредил он. — Вы нервничаете?

— Да тут что угодно может пойти не так, — пояснил я.

— Главное — ничего не пейте, — сказал он, — и все будет в порядке.

По пути обратно в «Безумие» у меня возникли кое-какие соображения относительно личности таинственной похитительницы пенисов. Войдя в особняк, я первым делом отправился на поиски Молли. И обнаружил ее на кухне — она резала огурцы.

— Молли, вы случайно не ходили в ночные клубы в последнее время? — спросил я.

Перестав стучать ножом, Молли повернула голову и устремила на меня печальный взгляд черных глаз.

— Уверены?

Пожав плечами, Молли отвернулась, и нож застучал снова. Я решил, что предоставлю Найтингейлу самому разбираться. Все-таки субординация — великая вещь.

— Это нам в дорогу? — спросил я. — Сандвичи с огурцом — и все?

Молли кивком указала на остальные ингредиенты — салями и ливерную колбасу.

— Да вы что, издеваетесь?!

Сочувственно взглянув на меня, Молли достала бумажный пакет с заранее приготовленным ланчем.

В гараже рядом с «Ягуаром» громоздилось чемоданов шесть, не меньше. Помимо этого, Беверли повесила на плечо еще одну сумку. Ее содержимое, как я потом узнал, раньше занимало всю верхнюю полку прикмахерского бутика «Пекхэм». Беверли была наслышана о жизни за городом и решила на всякий случай перестраховаться.

— Почему я? — спросила она, пока я загружал вещи в багажник.

Потом я открыл ей переднюю дверцу. Беверли села, пристегнулась, поставила сумку на колени и обхватила ее обеими руками.

— Таково соглашение, — ответил я.

— А мое мнение, значит, никого не интересует.

Я сел за руль и открыл бардачок, дабы проверить, есть ли там бутылка минералки и пара батончиков «Марс». Убедившись, что стратегический запас на месте, я завел мотор и выехал из гаража.

Беверли молчала до третьего съезда с М4.

— Это Крейн, — сказала она.

— Где?

— Река Крейн, — пояснила Беверли, — мы ее только что проехали.

— Одна из твоих сестер?

— Последняя по эту сторону от Темзы.

На пятнадцатом съезде я свернул на М25. Движение, к счастью, было свободное. Направляясь к взлетно-посадочной полосе Хитроу, прямо над нами прошел аэробус А380 — так низко, что, клянусь, я даже различал лица пассажиров в иллюминаторах.

— А она что же, не явилась на прием? — спросил я.

— Она все время где-то за границей, — ответила Беверли, — постоянно куда-то летит. То эсэмэски с Бали шлет, то открытки из Рио. Представляешь, даже в Ганге купалась, — с ужасом и отвращением добавила она.

Благодаря школьному курсу географии даже я знал, что Ганг — одна из самых почитаемых священных рек Индии, но, если честно, совершенно не помнил, почему. Что-то там было про сожжение умерших и погребальные песнопения. Я занес этот пункт в список вопросов, которые следует изучить, — он обещал быть чрезвычайно длинным.

В конце концов мне удалось разобраться в одном из этих запутанных соглашений. Брок писал, что genii locorum не убедишь просто так взять и согласиться на условия договора. Им обязательно нужен некий элемент символизма. О клятве верности не могло быть и речи, а междинастический брак был бы слишком жестоким решением как для Матушки Темзы, так и для Батюшки. И поэтому я предложил обмен заложниками, дабы вселить доверие и укрепить связь между верхним и нижним течениями реки. Изящное средневековое решение, которое не могло не заинтересовать двух людей, свято верящих в свои божественные права. Типичнейшее староанглийское соглашение, скрепленное нитью с восковой печатью и кумовством промеж богов. Я мог бы сказать, что почерпнул знания об этом приеме из школьных уроков истории или рассказов о доколониальной жизни Сьерра-Леоне, но буду честен — я узнал о нем в тринадцать лет, из игры «Подземелья драконов».

— Но почему именно я? — спросила Беверли, когда я сказал ей.

— Ну не Тайберн же, — ответил я. — Она уж точно не годится быть вестником мира и благорасположения. А Брент еще маленькая.

У Мамы Темзы были и другие дочери — духи рек, о которых я никогда не слышал. И была еще одна — пухлая, улыбчивая молодая женщина, носившая имя Черная Канава.[67] На мой взгляд, Мама Темза решила, что Беверли легче всех найдет общий язык с неотесанными деревенскими мужланами.

Заложником с другой стороны был некто по имени Эш. Его река претендовала на известность, поскольку протекала мимо киностудии «Шеппертон».

Церемония обмена должна была состояться в Раннимиде 21 июня, в день летнего солнцестояния. Принимал нас Кольн Брук, отпрыск Отца Темзы и одновременно отец Эша. За две тысячи лет притоки Темзы здорово переплелись, особенно в результате «геологического регулирования». Я подозревал, что главным организатором данного мероприятия был Оксли, и он не собирался ничего пускать на самотек. Это подтверждали и вручную нарисованные дорожные указатели, которые я увидел, когда заплутал в закоулках Хит-Энда. Указатели четко вывели нас в тупик с прерывистой линией вдоль края проезжей части. В конце тупика находились ворота и импровизированная парковка.

У ворот нас встретила Айсис с большой компанией мальчишек-подростков в лучших воскресных костюмах. Все они тут же окружили «Ягуар», наперебой вызываясь отнести багаж. Один сорванец с волосами цвета спелой пшеницы предложил покараулить машину — за пятерку. Для верности я пообещал ему десятку — разумеется, когда вернусь.

Айсис обняла Беверли, и та наконец ослабила мертвую хватку, которой сжимала сумку с косметикой. Они вошли в ворота и побрели дальше, в поле. «Трон» Старика Темзы находился возле часовни, под сенью древнего тиса. Вокруг собрались сыновья — как положено, во всем блеске рабочих курток и отросших бакенбардов. С ними были жены и дети. Все они молча смотрели, как мы приближаемся, — словно Беверли была несчастной молодой вдовой из болливудской мелодрамы. Собственно трон представлял собой штабель из прямоугольных тюков сена допотопной конструкции — теперь, на мой взгляд, ни один фермер таких уже не делает. Поверх были постелены лошадиные попоны, украшенные затейливой вышивкой. Ради такого случая Батюшка Темза облачился в свой лучший костюм и даже расчесал волосы и бороду так тщательно, что они выглядели лишь слегка растрепанными.

Айсис и Беверли подошли к трону, я следом за ними. Накануне я весь день инструктировал Беверли, но Айсис все равно показала ей пример — первая согнулась в глубоком поклоне, опустив голову. Беверли повторила. Батюшка Темза поймал мой взгляд, а затем медленным, величественным движением приложил руку к груди и вытянул вперед в римском приветствии. Потом встал с трона и взял Беверли за обе руки, заставляя подняться.

Он поприветствовал ее на непонятном мне языке, а затем расцеловал в обе щеки.

И воздух вдруг наполнился запахами яблоневого цвета и конского пота, коктейля «тизер» и старого резинового шланга. Повеяло пылью дорог, послышался детский смех. Все это вломилось в мое сознание настолько мощно, что я невольно пошатнулся и отступил назад. Жилистая рука тут же легла мне на плечо, и Оксли дружески хлопнул меня по спине, чуть не сломав пару позвонков.

— Ну, Питер, и вы это почувствовали? — спросил он. — Это наверняка начало чего-то нового, если только я не ошибся.

— Начало чего? — переспросил я.

— Понятия не имею, — отозвался Оксли. — Но что-то определенно витает в воздухе.

Я даже не мог разглядеть Беверли среди приближенных Отца Темзы. И Оксли повел меня прочь от толпы — знакомиться со вторым участником обмена. Эш оказался молодым человеком на полголовы выше меня, широкоплечим, светлоглазым, ясноликим и пустоголовым.

— Вы уже собрали вещи? — спросил я.

Эш кивнул, хлопнув по сумке, висевшей у него на бедре.

Айсис отделилась от толпы и подошла к нам, чтобы запечатлеть на моей щеке сестринский поцелуй и получить обещание непременно сводить ее в театр. Нынешним летом, ярким и пышным, это стало возможно. Лично я бы сразу после этого и уехал, но родные Эша прощались с ним еще добрые полчаса. Поэтому, когда мы собрались в путь, уже потихоньку начинало темнеть. По пути к машине я оглянулся и увидел, что подданные Отца Темзы развесили на ветках старого тиса фонари-молнии. Заиграли по крайней мере две скрипки, послышался влажный перестук — я думал, такой звук может исходить исключительно от стиральной доски. В неровном желтоватом свете двигались силуэты пляшущих людей. Звучала негромкая, зовущая музыка — как на любой вечеринке, где вас не ждут. Точно не скажу, но мне показалось, что среди танцующих мелькнула Беверли. Сердце сжалось от грусти.

— А в Лондоне бывают танцы? — поинтересовался Эш. Похоже, он нервничал, совсем как недавно Беверли.

— Еще как бывают, — ответил я.

Мы сели в «Ягуар» и двинулись по трассе А308 к М25 и дальше, к дому.

— А там пьют спиртное? — продолжал допытываться Эш. Он, похоже, очень четко расставил свои приоритеты.

— Вы когда-нибудь бывали в Лондоне? — спросил я.

— Нет, — ответил Эш. — Наш отец этого не одобряет.

— Тогда не волнуйтесь. По сути, там все так же, как в деревне, — сказал я. — Только народу больше.

Прежде всего я должен поблагодарить Эндрю Картмела за огромную поддержку. «Нет больше той любви, как если кто отдаст свой последний пятифунтовик ради друга своего». Не могу также обойти вниманием помощь Джеймса, еще одного Эндрю, а также Кейт и Джона. Позже, когда рукопись уже была готова, мне помогали еще два Джона (они же «Дер Менеджмент»), Джо из «Голланц» и Бетси из «Дель Рей». И наконец, я бы хотел поблагодарить всех сотрудников «Уотерстоун» в Ковент-Гардене, бывших и нынешних, за их постоянную поддержку, даже в те моменты, когда я практически доводил их до слез своим занудством.

Программа А — двухлетний курс по дополнительным предметам, необходимым для поступления в высшие учебные заведения. По окончании этого курса проводятся экзамены, по каждому из предметов можно получить балл от А до Е. Для поступления нужно получить балл определенного уровня. Обычно сдается не более трех предметов.

Николас Никлби — герой воспитательного романа Чарльза Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никлби».

Home Office Large Major Enquiry System — сокращенно HOLMES. Аббревиатура полностью совпадает с написанием фамилии Шерлока Холмса.

Эпоха правления короля Эдуарда Седьмого — 1901–1910 годы.

Западноафриканская пословица «Говори тихо, но держи в руках большую дубинку, и ты далеко пойдешь» процитирована в речи Т. Рузвельта в отношении стран Латинской Америки. Идеология Большой дубинки — политика силового вмешательства.

Белгравия — аристократический район Вестминстера к юго-западу от Букингемского дворца.

Криптопатология — изучение скрытых симптомов неизвестного происхождения.

Сифу — признанный мастер, в китайской традиции уважительное обращение к человеку, достигшему высокого мастерства в каком-либо искусстве.

Табби Хейз (1935–1973) — британский джазовый мультиинструменталист. Играл на саксофонах, флейте, вибрафоне.

Знание — сила (лат.).

Джонни Китинг (р. 1927) — шотландский тромбонист и композитор.

Лита Роса (1926–2008) — британская певица. Была замужем за Ронни Хьюзом.

Ронни Хьюз (р. 1929) — джазовый музыкант, трубач.

Игбо (или ибо, самоназвание — «лесные жители») — народ в юго-восточной Нигерии.

Ориша — духи, эманации единого бога Олодумаре (Творца) в религии африканского народа йоруба — ифа, кубинской сантерии и ряде афро-бразильских культов. Посредники между Миром Духа и Миром Земли. Считается, что Олодумаре при создании мира очень устал от своей работы и не отвечает на молитвы, поэтому последователи традиции молятся ориша — тем, кто всегда перемещается между небом и землей.

Свингующий Лондон — лондонская молодежная субкультура в 1960-е годы. Термин родился в 1966 благодаря статье в журнале «Time». Этот период характеризуется отказом молодежи от традиционных ценностей, гедонизмом и оптимизмом. Период «свингующего Лондона» отразился на музыке, литературе, изобразительном искусстве, не говоря уж о стиле жизни. Настоящими культурными иконами этого времени стали «Битлз», Джеймс Бонд и «мини-купер». Период «свингующего Лондона» закончился примерно в 1967-м, когда на смену ему явилась субкультура хиппи, пришедшая с западного побережья США.

Клевая Британия — значительное явление в культурной жизни Великобритании 1990-х годов. Период характеризуется подъемом патриотизма, а также общего интереса к британской культуре, что отразилось, в частности, в музыке, моде, кино, а также в архитектуре.

Барьер на Темзе — огромные, покрытые сталью конструкции, установленные поперек Темзы в лондонском районе Вулидж, в случае необходимости могут быть в течение нескольких часов задействованы для спасения города от приливной волны.

Великое Зловоние имело место в Лондоне летом 1858 года. Жара и отсутствие централизованной канализации привели тогда к загрязнению Темзы и прилегающих территорий фекалиями и отходами. Свирепствовали болезни, горожане массово бежали из Лондона. Парламент сложил с себя полномочия.

Джозеф Базалгетт (1918–1891), инженер, создатель канализационной системы Лондона. Благодаря этой системе Великое Зловоние было ликвидировано.

Лондонский блиц — бомбардировка Великобритании нацистской Германией в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941 года, часть Битвы за Британию.

«Фривью» — бесплатное цифровое наземное телевидение в Великобритании.

«Урбан Аутфиттерс» — сеть магазинов молодежной одежды.

«Тайм-Тим» — документальный научно-познавательный сериал. Основная тематика — историко-археологические исследования в Великобритании.

«Мне хорошо» (англ.).

Айсис (то есть Изида) — название отрезка Темзы в районе Оксфорда. Изида — египетская лунная богиня, олицетворяющая женственность, материнство, магию, исцеление и силу.

Друри-Лейн — старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. Был открыт в 1663 году, через девять лет сгорел. Новое здание функционирует с 1674 года.

Записные книжки с перечнем танцев дамы брали с собой на бал, чтобы кавалер мог вписать свое имя напротив танца, на который он приглашает эту даму.

«Меня зовут иначе» (англ.).

Уолтемстоу — населенный пункт в лондонском пригороде Уолтем-Форест.

Побеждает тот, кто властвует над собой (лат.).

«Запретная планета» — книжный магазин, специализирующийся на фантастической и приключенческой литературе.

Аберистуит — административный центр и курорт на западе Уэльса.

Генри Айленд (1775–1835) — известный фальсификатор шекспировских произведений.

Элизабет Бартон — монахиня, жившая в Англии в XVI веке, прорицательница, казненная в Тайберне за то, что предсказала брак английского короля Генриха VIII с Анной Болейн.

Джентльмен Джек — Джек Шепард, повешенный в Тайберне в возрасте 22 лет за многочисленные преступления.

Преподобный Джеймс Хэкман — настоятель храма в Норфолке, казнен в Тайберне в 1779 году за убийство оперной певицы Марты Рей, совершенное в фойе Ковент-Гарден.

Генри Филдинг (1707–1754) — знаменитый английский писатель. В 1748 году был назначен Главным судьей Лондона. Объединившись со своим младшим братом Джоном, он помог образовать в 1749 году отряд «Ищеек с Боу-стрит», который считают первым полицейским подразделением в Лондоне.

Олд-Бейли — традиционное название центрального уголовного суда Лондона.

Уильям Джойс (1906–1946) — нацистский пропагандист, ведущий англоязычных передач германского радио. Повешен британскими властями за измену с нарушением действовавших юридических норм, поскольку не был подданным Великобритании.

Братья Крэй — легендарные гангстеры-рэкетиры, державшие под контролем весь восточный Лондон после Второй мировой войны. Джек Маквити — бандит, которого они убили.

Полковник Томас де Вейль (1684–1746) был первым гением уголовного сыска в Англии. Прославился храбростью, любвеобильностью (после него осталось 25 законных детей, сколько незаконных — неизвестно) и фантастической по тем временам проницательностью.

«Синяя лампа» — детективный фильм, снятый в Великобритании в 1950 году. Профессионалы Скотланд-ярда разыскивают убийцу полицейского. «Синяя лампа» на жаргоне означает полицейский участок.

«Виктор-рекорд» — самая известная звукозаписывающая компания начала XX века, созданная в США. Фирменные виниловые пластинки были оформлены в черном, синем и красном цвете с золотом, на них была изображена собака, слушающая граммофон.

Колледж Св. Хильды — колледж в восточной части Оксфорда, был основан в 1893 году как женский, теперь предлагает смешанное обучение.

КРИМИНТ (от англ. criminal intelligence) — база данных лондонской полиции, созданная в 1994 году. Содержит справочную информацию о преступниках, подозреваемых и нарушителях общественного порядка.

Стадион «Хайбери» был расположен в одноименном районе на севере Лондона. С 1913 по 2006 год являлся домашней ареной футбольного клуба «Арсенал».

Джек Кетч (?-1686) — знаменитый палач ирландского происхождения, который служил английским королям Карлу II и Якову II.

Просперо — волшебник, персонаж пьесы Шекспира «Буря».

«Улица коронации» — британский телесериал-мелодрама, стартовавший 9 декабря 1960 года.

Закон о предоставлении доказательств, изданный в 1984 году, регулирует полномочия полиции и личной охраны в части задержаний, обысков, арестов, расследований, выяснения личности и допроса подозреваемых.

«Build-a-bear» — сеть дорогих магазинов мягких игрушек.

Полиция (нем.).

Вон, наружу! (нем.).

Семья фон Траппов — герои книги Марии фон Трапп «Семья певцов фон Трапп», по которой впоследствии был поставлен знаменитый мюзикл «Звуки музыки».

Перекресток семи дорог в Лондоне украшает колонна с шестью циферблатами солнечных часов, служащая стрелкой для седьмого циферблата. Ее построили в XVII веке.

«Капитан Свинг» — подпись под угрожающими письмами к землевладельцам и фермерам во время волнений сельскохозяйственных рабочих в Англии (1830–1831).

Уот Тайлер (1341–1381) — предводитель крупнейшего в средневековой Англии крестьянского восстания 1381 года.

Освальд Мосли (1896–1980) — британский политик, основатель Британского союза фашистов, баронет.

Вернер фон Браун (1912–1977) — немецкий, а с конца 1940 годов — американский конструктор ракетно-космической техники, один из основоположников современного ракетостроения, создатель первых баллистических ракет.

Закон «О чистом воздухе» был принят после «Великого Смога» 1952 года и включал новые экологические стандарты, направленные на ограничение использования грязных видов топлива в промышленности и на запрет сажесодержащих выхлопных газов.

Черный Жезл — сокращенное название официального титула герольдмейстера палаты лордов. Наиболее известная обязанность герольдмейстера состоит в приглашении членов палаты общин присоединиться к палате лордов для проведения церемонии открытия парламента и заслушивания речи монарха. Титул существует с 1350 года.

Парад лорд-мэра — одно из крупнейших мероприятий Лондона. Традиция берет начало в 1215 году и символизирует присягу лорд-мэра на верность британской короне.

«Старый дядюшка Том Кобли и иже с ним» — идиоматическое выражение, обозначающие множество народа, длинный перечень имен. Выражение берет начало из старинной английской песни «Уайткомбская ярмарка».

Храм Св. Климента расположен в Вестминстере. Современное здание было завершено в 1682 году сэром Кристофером Реном.

Великий Лондонский пожар — продолжался в течение четырех дней, с 1 сентября по 5 сентября 1666 года.

Черная Канава — подземная река, протекающая в районе Уаппинг.