Я задремал. Вечером поздним, но не ночью еще, когда не нужно и опасно спать, сон этот зыбкий следовало отгонять, а я не остерегся, допустил до себя морок, хлебнул приворотного зелья…

Ничего, собственно говоря, и не снилось. Так, пустяки. Солнечный берег реки в Провансе, луга и тучные коровы, пасущиеся на них. Видеоряд этот для меня вроде бы совершенно обычен как для преподавателя французского языка в провинциальной школе. Да вот только никакая Франция мне не снилась уже лет двадцать…

Городок наш не на слуху. Таких в России неопределенно много. Казалось бы, что значит «много»? Легко пересчитать, внести в реестры и атласы. Но, во-первых, что это за страна такая Россия, и где ее естественные границы? В каких временах и на каких меридианах? А во-вторых, статус нашего городка неопределенный. Он находится на стыке трех районов. Население вроде бы достаточное для статуса городского, а вроде бы и нет. Так что и во всех трех районах городок побывал, превращаясь в поселок городского типа, воскресая и вновь попадая в реестры и атласы. Имя же свое менял ровно семь раз. Многие вожди и отцы-командиры имели честь быть увековечены в названиях городских улиц, площадей и набережной. Время вновь отмывало вывески и указатели, но прежние имена возвратились на стены домов не все. Так и живем, как в плацкартном вагоне, где на каждой полке свой исторический персонаж. У нас была великая эпоха…

Я говорю «наш», поскольку себя вне городка этого не мыслю. Тем более что под крылом ВПК он на моих глазах стремительно расстроился и прирос новыми кварталами. Попав сюда по распределению и мечтая вернуться в свой Питер, более не бывал в нем вовсе. А прошло ведь уже двадцать лет. А казалось бы — автобусом до райцентра, потом поездом, всего лишь пара суток — и вот он, город Санкт-Петербург. И пропади она пропадом, задолженность по зарплате. И крыша была бы над головой, и стартовый капитал для приобретения минимальной потребительской корзины. Но нам другое суждено…

…Я очнулся после полуночи. Мне предстояла еще работа в эту ночь. Тонкая стопка рефератов, которые требовалось к завтрашнему утру прочесть. Но прежде совершенно необходимо было выпить чаю.

Квартира моя однокомнатная, окнами на реку. Берег крутой, на противоположном берегу поле. Сейчас оно бело, поскольку середина января значится на календарях, и старый Новый год встречен уже. Это печально. Елка разобрана и вынесена, гости давно встали из-за стола и отправились по домам. Последние визиты нанесены, и год долгий и, очевидно, еще более несуразный, чем прошлый, угодливо заглядывает в окна. Окно кухни выходит во двор. Там песочница детская и скамейка. Еще росло дерево-тополь, но во времена борьбы с былыми символами и его спилили. Пух этот советский, по весне, был для кого-то непереносим. Мысленно блуждать по городку и его ближним и дальним окрестностям — не лучшее времяпрепровождение. Выйди за дверь, спустись на улицу — и с Богом. То ли дело Прованс…

…Но чайник уже обозначил пределы ближнего времени. Уже запотело окно — так долго кипела вода, и кипяток достиг чайных окатышей в большой чашке. Я закрываю ее блюдцем и оставляю на время.

Рефераты эти вне программы. Факультатив-с. Не хочешь — не пиши. Но семь душ все же набралось. Это просто удивительно, но в поколении, выбравшем пепси, оказались уклонисты.

Тёмы для рефератов свободные. Французская поэзия двадцатого века. Оказывается, была и такая. И что же мы имеем? Традиции и новаторство Гийома Аполлинера.

Реализм в поэзии Арагона. Поль Элюар. Герметизм в творчестве Рене Шара. Это уже слишком. Это и я знаю не очень. Это никуда не годится. И кто же сие сотворил? Естественно, мадемуазель Сойкина. Ребенок чудный и прекрасный.

Чай мой дозревает. Герметизм Рене Шара в изложении Ани Сойкиной мне не постичь без хлебного вина. Праздники тем и хороши, что остается некоторый запас. Покуда длятся перемещения местной интеллигенции из квартиры в квартиру, нужно держать в холодильнике початую банку консервированных огурчиков и граммов триста краковской колбасы. Есть задержка заработной платы или нет ее.

Ритуал совершен, и можно читать. «В отличие от Сен-Жон Перса и Пьер-Жана Жува Рене Шару чужды эпические интонации и поэзия укрупненных эпических форм…» Аня Сойкина в своем безумии остается добросовестной до предела. Она наверняка ездила в райцентр, перерыла подшивки журналов и… ничего не нашла. Но на каникулах она была в центре областном. Там библиотека старая и богатая. А фонд периодики пополняется даже сейчас. Она что-нибудь и из столиц выписала. Я учил ее языку, это единственное, что я умею делать. А она полюбила Францию. Я виноват перед всеми. Нужно любить пенек от тополя возле песочницы, куда никакие дети уже не заглядывают. Там песка нет. Францию любить не нужно. «Умер Рембо, и любовь продается с лотка…»

«Для Шара весьма значительны перемены, происходящие рядом: течение времен года, смена тени и света, узоры мха на камне, траектория полета птицы. Он рассуждает о понимании мира на языке сложной зашифрованной метафоры. Так каков же этот код?»

Прежде чем продолжить чтение реферата, я беру табурет, отыскиваю на антресоли подшивку «Иностранной литературы» за давний год.

Я читаю комментарий к подборке, потом еще одну статью в монографии. Девочка, похоже, не списывала. Возможно, это какая-то книга, не попадавшаяся мне. Но Аня Сойкина необычайно талантливая девица, и ей не место в нашем городке. Ей нужно в хороший университет.

«Странная аналогичная ситуативность применительно к состояниям». Ну, про «поющий рот в ошейнике» мы знаем. Два параллельных русла… В одном ряды усложненных метафор, многие из которых являются, по сути, усложненными головоломками, в другом — цепочка мудрых наблюдений…

Я провел за чтением всю ночь. Я спорил со своей ученицей и соглашался с ней. Потом я забылся тяжелым предутренним сном без сновидений, так и не прикоснувшись к остальным работам. А наутро, почувствовав себя совершенно больным, остался дома.

Я давным-давно не включал говорящего ящика. Теперь время его пришло. Остановившись на кабельном канале, где бесконечная песнь песен, вступил в контакт еще с одним чудом техники — телефоном. День сегодня был простеньким. Две пары утром, одна после обеда и тот самый факультатив вечером. В последнее время я стал довольно часто уклоняться от общественно полезного труда, и был в этом не одинок.

Вначале было слово. Не слово даже, а некая вибрация воздуха — сотрясение, фантом, мираж и иллюзия. Звуки складывались в слоги, слова какие-то неразборчивые, смысла которых понять было невозможно. Было и другое, нечто ближе и отчетливее. Постанывание и переворачивание с боку на бок. Наконец он различил целое слово, от первой до последней буквы, и слово это было злым и непристойным. Желнин веки поднять был не в силах, просто лежал, слушал. Большие голоса пришли откуда-то издалека, из-за дверей, а то, что есть где-то рядом двери и, наверное, за ними коридор, чувствовал интуитивно. Вот сейчас откроет глаза, встанет, оденется и отправится домой, на улицу Маршала Ватутина, дом сорок семь, квартира тринадцать, второй подъезд, первый этаж, налево… Вот и дверь открылась, пришел свет, люди вошли, важные, ступающие по половицам тяжело и уверенно, и запахло чем-то резким. Желнин очнулся…

Палата серая, на шесть человек, слева от него окно и на нем снизу красное суконное одеяло — неизбежный сквозняк проникает сквозь щели внутрь помещения, что совсем нехорошо. А еще более нехорошо, что лежит Желнин здесь, в казенном заведении, а не в своей квартире или другой, приятной и знакомой. Четыре места заняты, пятый постоялец въезжает сейчас на хромированной каталке, в окружении умелого и веселого персонала. Номера пятого, что еще не пришел в себя, снимают и тщательно укладывают на койку в противоположном углу. Желнин пока воспринимает окружающее лишь количественно-пространственно. Братья по несчастью на своих лежанках и персонал. Он снова закрывает глаза и неожиданно вновь засыпает. Дурь наркозная, тончайшая пыль в коридоре иного свойства, сон и забытье…

— Лучший корректор — мертвый корректор, — подвел итог оперативки Слюньков, и все разбрелись по своим углам.

В тот день имели место быть, кроме главного редактора «Уездного вестника» Слюнькова, ответсек Козлов, высокий мужчина неопределенного возраста и диктаторских наклонностей, корреспонденты Аристов и Кучма (естественно, по прозвищу Президент) и два завотделами Синицина и Томилина, женщины, приятные во всех отношениях, приятные женщины. Остальные три боевые единицы отсутствовали по разнообразным важным причинам. Как и герой дня Кузьмич, допустивший фатальный промах, в результате чего начальство пожелало видеть его мертвым или не видеть вовсе, что вообще-то нехорошо. Суть дела состояла в том, что в рекламном модуле на первой полосе, за который взято было пятьсот долларов наличными, Кузьмич пропустил три «блохи», включая две цифры в номере телефона. Теперь рекламодатель совершенно справедливо потребовал вернуть деньги, не соглашаясь ни на какие извинения и бесплатные повторы. Деньги, естественно, были давно грохнуты. Долг по зарплате, тем не менее, уменьшился весьма незначительно, но Новый год, но старый Новый год, и не в деньгах счастье. Пикантность ситуации состояла в том, что фирма эта — полнокровные бандиты, о чем знали все в городе. То есть газете и лично господину Слюнькову включили счетчик.

Желнин чувствовал себя уже который день омерзительно. Грипп уже прошелся по нему, взбодрил организм. Затянувшиеся праздники здоровья не прибавили. Хворь бестемпературная и глумливая, каждый год подстерегавшая жителей уездного города, сменилась каким-то навязчиво болезненным состоянием. То ли пищевое отравление, то ли долгожданный цирроз. Но временами отпускало, и можно было строить краткие планы на ближайшее будущее.

Пакет молока, выпитый утром, составлял весь завтрак журналиста. Но лучше бы и такого завтрака не было. Он едва успел добраться до туалета, как его вырвало. На свое несчастье, он был человеком некурящим и, чтобы прийти в себя, оделся и вышел на улицу.

Вернувшись в редакцию, Желнин достал из стола пакетик чая и из вечно кипящего чайника нацедил полстакана желтой воды. Потом опустил туда «липтона», поболтал пластмассовой линейкой, выдавил до последнего коричневую жижицу, пакетик выбросил в урну для бумаг и, услышав, как тот сыто шмякнулся на дно, туда же отправил смятый в комок бумажный хлам, собранный по столешницам.

Чай, горячий и крепкий, вернул его к жизни. Можно было работать. Текст — совершенно бредовый. Опять гороскопы и прорицатели. Старик Нострадамус в новой ипостаси. Слюньков аж трясется от счастья, когда какой-нибудь прохиндей тащит ему нечто подобное. Но хуже всего то, что читатели, то есть потребители, начинают чтение номера именно с гороскопа. Написано гладко и правки почти не требует. Совершенно не вникая в смысл написанного, он принялся за дело и завершил бы его благополучно и вовремя сдал материал в набор, если бы тупая, уже привычная боль не стала разрастаться, превращаться в какой-то колючий и злобный шар.

Потом на диванчике, в компьютерном углу, он медленно всасывал воздух в горящее нутро, ожидая «скорую». От аппендицита, как правило, не умирают. Но и из правил бывают исключения. Желнину повезло, и под скальпель он попал вовремя.

— Давно болит? День, месяц? Раньше случалось? — завел свои служебные разговоры хирург.

— Лет десять, — проверещал Желнин. Говорить нормально ему было затруднительно.

Пациентом этой больницы он ранее не был, карты регистрационной на него не имелось, потому — анализы, кровь в пробирке и градусник под мышку. «Быстренько, быстренько» — и пальцы умелые на пояснице что-то разыскивают, придавливают, и опять боль; сестра его расспрашивает, радостно объявляет, что молодого журналиста они давно поджидали, и потом он про них все так хорошо напишет, а врач его забалтывал, весельчак…

Медсестра молодая и тоже дурашливая, теплой водой брюхо ему протерла и безопасной бритвой прошлась. Желнину это не понравилось.

— Лицо брить не будем? — поинтересовался он.

— И лицо, и голову, — подтвердила девка, однако слова не сдержала.

Чуть меньше чем через час он оказался на столе. Ремнями прихватили руки, потом ноги. На часах круглых, больших, что на стене, перед глазами ровно три.

— Начнем, пожалуй, — объявил хирург Костя и иглу шприца вогнал в брюхо Желнина в первый раз. Местная анестезия — вещь хорошая. Понемногу часть плоти его, заключенная в бесчувственный кокон, исчезала, растворялась, таяла, и, когда холодная сталь вошла внутрь, он только услышал звук разрезаемого папье-маше.

Больно стало позже, когда обнаружилось, что отросток этот взбунтовавшийся расположен как-то неудачно, не очень хорошо. Это Желнин понял по репликам и редким междометиям. Когда сорок минут прошло и он прослезился, Костя сказал: «Ну что, брат, придется поспать немного».

Наркоза он не хотел. Он боялся его с детства. Однако это произошло. Зыбкое и недоброе во благо его и для пользы.

От перемены мест слагаемых сумма может измениться.

— Пить нельзя сутки. Иначе умрешь, — сказал сосед, что слева, лысоватый мужик, примерно в полтинник возрастом, худой, в красной майке.

— А я бы выпил.

— Нельзя, брат. Губы, хочешь, смочу?

— Не хочу.

— Успели.

— Что успели? Кто?

— Резуны.

— Кто такие?

— Волшебники в белых халатах.

— Что успели?

— Не лопнул в животе аппендикс. А мог.

— А ты откуда знаешь?

— А я все тут знаю. Уже полтора месяца. Перитонит в последней стадии. Не успели.

— И что?

— Два надреза. Промывали живот. Чистили. Срастается тяжело. Не повезло.

— А мне повезло?

— А черт его знает. Это мне повезло.

— Так тебе повезло или не повезло?

— Я безработный. Зубы на полке. А тут кормят. Скромно, но аккуратно. И простыни меняют.

— Ты бомж, что ли?

— Зачем? Просто оголодал немного. А ты писарчук?

— Он самый.

— Я читал. Я всю вашу газету прочитываю.

— И что?

— Конечно, не «Юманите диманш».

— А ты откуда знаешь?

— Я раньше покупал. Красивая.

— Картинки, что ли, смотрел?

— Точно. И со словарем читал.

— Ты кто вообще?

— А по мне не видно?

— По виду ты слесарь.

— Точно. Пятого разряда.

— С «Сокола».

— С него родного.

— Так у вас же своя поликлиника и больница в области.

— Была.

— Все ясно.

— Еще не все. Тебе бы постель переменить.

— Я же только лег.

— Я в кромешном смысле.

— Не понял.

— У тебя койка несчастливая. Она раньше в другой палате стояла. У тяжелых. Два жмура. На ней никто не хотел спать. Тогда распорядились сюда переставить. Здесь летальных исходов не наблюдается.

— Ну и что?

— И сразу жмур.

— То есть?

— Мужчина в полном расцвете лет. Заражение. Обширный абсцесс.

— И теперь я здесь? Четвертый?

— Пятый.

— То есть?

— На койке этой еще медсестра кончилась. Давно, правда.

— От заражения?

— От любви. Таблеток даванула. Ты, стало быть, пятый.

— Спасибо на добром слове.

— Как только привставать можно будет, мы тебя перетащим. Силовым способом. Иначе никто не позволит. А тут самозахват.

— Накажут.

— Кто тебя накажет?

— Костя.

— Тут повыше Кости есть начальники. Думаю, завтра к вечеру тебя аккуратно переведем. Если койка будет. Одна пустая.

— А если не будет?

— Дождемся момента.

— Так другой кто-то будет на плохом месте.

— Другой пусть. А тебе еще статьи писать. Хочешь, я туда лягу?

— Нет, зачем? Тебе на «Соколе» трудиться. Когда станки запустят.

— Думаешь, запустят?

— А куда они денутся? Военная угроза приближается. Противостояние.

— Вот это по-нашему. По-рабочему.

Потом была ночь. Желнин от укола отказался. Ему было намного легче, чем до операции. То, что он принимал за неполадки в желудке, оказалось гораздо проще и устранимее. Теперь только нытье в распоротом и сшитом боку, не боль уже, а так — предчувствие скорого освобождения от нее.

Ночь как ночь. Разнообразный храп и постанывание. Те, кто ходит, путешествуют по всегдашней необходимости в конец коридора, возвращаются, укладываются, от этого просыпаются другие, опять засыпают, но кто-то проходит по коридору, и все начинается сначала. Больница.

Утром Желнина осмотрел Костя, отчего-то развеселился, спросил сестру о температуре, подержался за спинку кровати, чего-то той же сестре велел и отправился по другим неотложным делам.

Судьба благоволила к заговорщикам. Часов около восьми вечера, после обхода, с помощью Мощеного Михаила (бывают же чудесные фамилии), говоруна в красной майке, он привстал, оказался на ногах и медленно, аккуратно, едва переставляя ноги, перешел на другое присутственное место, где так же со всеми предосторожностями улегся. Затем аккуратно выпил глотка два теплого, несладкого чая. Новое место ему неожиданно понравилось. Он лежал лицом к окну, уже давно стемнело, и падающий снег переливался в бликах близких фонарей.

Ночью дежурила другая смена, и на нехорошее место положили какого-то молодого мужика, студента, крупного и совсем недавно бывшего розовощеким. Маневр можно было считать успешно завершенным.

…Парень очнулся часов около пяти. Желнин даже совершенно точно потом смог назвать время. Он уснул только что, проснувшись, не мог понять, сколь долго маялся в предбаннике сонном, в прихожей непостижимого, дающего нам отдохновение и Знаки…

Белых халатов давно никто в больничке не носил. По какому-то гуманитарному каналу, вместе с пайками и лекарствами, пришли халаты цвета морской волны. Униформа. «А что, если бы всех врачей, нянечек, медсестер и поварих одеть в кумачовые халаты?» — подумал Желнин и рассмеялся от лихого видения. А сон ему снился какой-то мутный, непонятный, хотелось одновременно и забыть его, и вспомнить, потому что был он каким-то образом важен. А очнувшись, он увидел белое пятно в палате, то есть халат столь милый и привычный. Он еще не всех знал в больничке. Это, должно быть, какой-то новый дежурный врач или медбрат. Свет в палате он не зажигал, только дверь приоткрыл, отдернул еще слегка занавеску, и свет фонаря ближнего упал на тумбочку, подушку, руки ночного повелителя спящих и бодрствующих, ждущих выздоровления. Ночной смотритель, ангел белый, обломил колпачок на ампуле, тонкое жало шприца и фонтанчик невидимый поднял на уровень глаз, похлопал лежащего по плечу, рукав ему слегка подзакатал, сделал укол, аккуратно сложил ампулку пустую, шприц, ватку в чемоданчик. Потом пощупал лоб пациента, пульс посчитал, удовлетворенно хмыкнул, оглядел палату и так же аккуратно вышел, затворив за собой дверь. Потом Желнин уснул уже основательно и проснулся только часу в десятом. Разносили завтрак. Ему поставили на стул теплый чай, полстакана кефира. Чай он выпил не торопясь и стал ждать дальнейшего исполнения желаний. То есть срастания шва, рентгена, последующего удаления нитки, которое должно было произойти уже потом, после того, как он покинет это богоугодное заведение. Потом ему был положен бюллетень, но это для настоящей халтуры не помеха. А три материала он должен был сделать к концу месяца. Писал он легко и интересно. Копейка водилась не обильная, но и не совсем маленькая. Приступ аппендицита, неожиданный, несвоевременный, но от сумы да от тюрьмы…

На этот раз обход проводил главврач Малахов, Андрей Константинович, и сразу стало ясно, почему все здесь смешливые и ироничные. Каков начальник, таковы и остальные. Лет шестьдесят было главврачу, и ему вовсе не нужно было ощупывать и разглядывать пациентов. Ему достаточно было на них поглядеть. Например, такие запростецкие и пустяковые пациенты, как те, что оказались собраны в этой палате номер три. Потому Андрей Константинович, вполуха слушая Костю и оглядев быстренько всех пятерых, только возле Желнина задержавшись, прямиком отправился к коечке ночного новичка, где мгновенно обнаружил, что тот мертв. А наверное, не главврач на утреннем обходе должен обнаруживать мертвеца в «легкой» палате. Мощеный сделал знак Желнину, схватился за голову, потом руки развел.

Смерть в больнице — дело заурядное. Но на этот раз все происходило не совсем так, как всегда. Прежде всего, о том, что произошло, Желнин с Мощеным догадались только по некоторым репликам. Остальные три их товарища по несчастью существовали будто в другой реальности и ничего не поняли вовсе. Один лакал бульон, другой жевал что-то из передачи, а третий и вовсе спал.

Укладывали на скорбную тележку и выкатывали Ваню Митрофанова — а именно так звали бедолагу — без причитаний и излишних телодвижений. Мало ли зачем везут больного, а лицо прикрыто — ну и что. В палатах обход, и все на местах. То есть некоторая конспирация была соблюдена. А потом из палаты вызвали Мощеного. Он все не возвращался, а примерно через полчаса после его ухода пришел дилижанс и за Желниным. Он бы и сам доковылял с чьей-нибудь помощью в другой конец коридора. Он сам оказался нужен Малахову. И вовсе не по причине своих починенных кишок. Прямо в кабинет Желнина провезли. Вернее, в предбаннике помогли сойти с каталки и прошлепать внутрь. А затем Малахов дверь закрыл. Мощеный сидел тут же, бледный и задумчивый.

— Как, Сережа, самочувствие? — спросил Малахов первым делом.

— Ничего. Кушать хочется.

— Кушать — это хорошо. Кушать — это завтра, во второй половине дня. Немножко каши. А послезавтра хорошо покушаешь. Сидеть не больно? Нормально все?

— Не болит вроде.

— Это хорошо. От вина отдохнешь. В праздники-то взял лишку?

— Естественно.

— Ну вот и славно. Ты вот скажи-ка… тот человек, что ночью приходил, как выглядел?

— Да вам, наверное, лучше знать.

— Почему ты так решил?

— Вы что, своих людей не знаете?

— Видишь ли, Сережа, у нас практиканты.

— И что, угробил практикант человека?

— Ну, не угробил, но и не помог. Мы разберемся.

— Халат белый, высокий, худой, лицо тонкое. Аккуратный.

— Почему так решил?

— Он укол сделал и шприц в чемоданчик сложил, и ампулку, и головку стеклянную. И двигался аккуратно. Не как…

— Не как врач?

— Да.

— Ну, врачом ему уже не быть. А во сколько он вошел?

— Четыре сорок пять.

— Проснулся и посмотрел на часы?

— Вот именно. Я заснул только что. А потом проснулся. Когда открывается дверь, поток воздуха меня достает.

— Интересно. Так и простудиться недолго. А болеть вам сейчас не след. Кстати, паспорт ваш где?

— Дома. Карточка аккредитационная.

— Да-да. А вот друга вашего, господина Мощеного, выписываем.

— Жаль.

— А мне вот не жаль. А ведь это он вас надоумил коечку поменять?

— Да я сам.

— Будет вам, будет. Коечка-то несчастливая. Мы ее все же на склад отнесем. В подсобку.

— Можно идти?

— Куда торопитесь, Сережа?

— Домой. В палату.

— Палата ваша теперь другая. Вас сейчас на другой этаж поднимут.

— В лифте?

— В лифте.

— А…

— Все принесут. С товарищем попрощайтесь.

— Прощай, Мощеный.

— До свидания, Желнин. Не принести ли тебе, Серега, пивка? Ему когда можно?

— Месяц после выписки нельзя алкоголя и острого. А пока нельзя даже фруктов. Кисломолочные можно. Йогурты. У тебя, Сергей, дома-то что?

— Дома ничего. Друзья, шелкоперы.

— Вот. Пусть они тебе и паспорт принесут. Потом. Для выписки. А пока отдыхай. Я сам позвоню в газету. Все у тебя хорошо. Только вот аппендикс свой переносил. Что же раньше не обращался?

— Думал, желудок.

— Думать — это хорошо. Это полезно.

Прогуливаться вот так по вокзалу, однако, не следовало. Ненароком можно встретить знакомого. Как и соблазн позвонить по одному из телефонов следовало преодолеть. Желнин и здание вокзала вскоре покинул. Славен вокзал этот тем, что когда-то колчаковские соколы обороняли его от красных орлов три дня и три ночи, но не оборонили. Потом, уже во времена нынешней смуты, террорист взорвал здесь пакет с пластидом, и он, Серега Желнин, сам сюда ездил и материал писал. Героина как-то килограмма три взяли оперативники. Для всего цивилизованного сообщества экстраординарное событие. Для нас — бытовуха. Могли и пульмановский вагон наркоты взять, могли и пропустить на просторы объединенной Европы. Нехай травятся. А нам главное — отследить связи, цепочки, явки. Обо всем этом думал Желнин, переливая из пустого в порожнее, и при этом перебирал варианты скрытого возвращения в город. У него в голове не укладывалось, как это так, взять и уйти в подполье какое-то. У него ведь квартира там, в уездном. Он там живет, и помереть хочет со временем, и лечь на свое родное кудряшевское кладбище лет, скажем, через пятьдесят. И никак не ранее.

…В то утро трижды звонил телефон. Я поднимала трубку, и никто не отвечал. АТС у нас великая затейница на такие штуки. За день пару звонков попадают обыкновенно мимо, а я с детства верила в блуждающие голоса. Те слова, что сказаны были когда-то, остаются в этих ужасных проводах и блуждают по ним. Они там накапливаются, живут своей жизнью, ссорятся, встречаются снова, когда балуются, и тогда раздаются звонки в квартирах. Сами по себе. Но на этот раз никаких блуждающих фраз не было. Просто кто-то набирал номер, а потом укладывал трубку на рычаг.

Отец приходит с работы в шесть. Вообще-то он на пенсии, но сейчас работает в фирмочке какой-то при заводе. Живем мы с некоторых пор вдвоем. В другое время я бы из дома не вышла. Не хотелось мне сегодня никуда выходить. Но факультатив сегодня должен был быть в одиннадцать часов. Обычно он вечером, но у Дяди Вани вечером какие-то дела. Вообще-то он Игорь Михайлович, но его лет десять уже зовут Дядей Ваней. Французский он знает блестяще, в газетах про него писали, звали в столицы. Чудак остался у нас. Оттого и Дядя Ваня. Еще не человек в футляре, но уже не роковой герой. Все говорят, что ко мне он относится особенно трепетно, и что мужчина он хоть куда. Вполне возможно. До школы минут двадцать идти. Можно и на автобусе, но я люблю вот так.

Нас собралось шесть человек, и мы ждали его час целый, потом позвонили домой. Оказалось, и он звонил в школу, но Римма нам не передала. Это завуч, и она Дядю Ваню не уважает и пакостит по мелочи. Говорят, раньше у них что-то было, но потом он ее отшил, или она его бросила. У Дяди Вани случился грипп, и потому навещать его мы не стали. Потом я отсидела две пары, математику и историю, и отправилась домой. У меня оставалось два часа, до прихода отца, и можно было что-то предпринять на ниве кулинарии. Я по пути купила майонез и треску. Он любит. Хлеба купила черного и батон городской и примерно в половине пятого была дома. Дверь оказалась открытой, я вошла и окликнула его, но никто не отвечал. Я, в прихожей раздеваясь, обнаружила, что в коридоре натоптано, и собралась задать папе трепку. Только никакого папы не было и в помине, а вот вор уже ушел…

Я начала было собирать книги с пола, но потом вспомнила про милицию и позвонила. Приехали как-то очень быстро. Наверное, в этот день бандюганы друг с другом не разбирались и ларьки никто не грабил. Минут двадцать прошло, а машина уже была у подъезда. Вошел следователь в штатском, двое в форме, собаку привели, соседей опросили, поинтересовались, что пропало; я сразу понять не могла, вроде бы все было на месте. Книги у нас старые и дорогие. Я стала их на полки возвращать в том порядке, в каком они и должны были стоять, но следователь спросил про деньги, одежду, драгоценности, и все, что могло под это дело подпадать, оказалось на месте. В это время и отец появился, ругаться не стал, а присел в кресло, опечаленный и недобрый. Потом у нас с ним сняли отпечатки пальцев и еще с ручек дверных, с дверок на стеллажах, на секретере.

Потом мы написали, или как там… с нас сняли показания. Кто, где был когда, кто, во сколько ушел, кто где был, пришел, кого подозреваем. Я сказала про утренние звонки, и следователь все записал. Потом папу пригласили утром прийти в горотдел и написать заявление с перечнем пропавшего. Когда милиция ушла, мы стали прибираться. Ничего не пропало. Вернее, не хватало одной вещи. Папка такая кожаная. Трофей. Папе моему все же семьдесят пять лет. Я ребенок поздний. Это же умудриться надо было. Почти в шестьдесят лет сподобиться. А вскоре мы и остались вдвоем. Кому нужен старик? Разница в двадцать пять лет, а как там у них все произошло, я толком не знаю. Ну так вот, папку эту кожаную он с войны привез, вместе с книгами. Им, конечно, цены нет, но это для тех, кто понимает. И вот они все здесь остались. А папки нет.

Я ребенок поздний. А поздние умные. Говорят, что я умная как-то ненормально. Ровесники от меня шарахаются. А вот с Дядей Ваней у нас бы составилась прекрасная пара. Хотя и разница в возрасте. Ему сорок три. Мне шестнадцать. Но это нормально. Я бы согласилась. Через двадцать лет ему было бы шестьдесят три, а мне тридцать шесть…

Я треску пожарила. Сыра натерла, потом майонез сверху, лука мелко. Сели ужинать.

— Давай выпьем, — говорю.

— А ты уже когда вино пробовала?

— А то…

— Тогда неси. Там шампанское осталось. Полбутылки.

Я принесла коньяк. Он посмотрел на меня и ничего не сказал. Потом налил себе рюмку, а я себе половину. После праздников много добра всегда остается. Потом он себе еще налил, и я хотела, но он не дал. Тогда я за шампанским сходила и маханула фужер. Не каждый же день квартиры обворовывают.

— Ну и кто бы это мог быть? — спрашивает папа.

— Кто-то заинтересованный. Не бандюганы же.

— Ты хочешь сказать, что кто-то знает, что было в этой папке?

— Хочу сказать.

— Ты кому-то рассказывала?

— Только одному человеку.

— Дяде Ване?

— Да.

— И это он.

— Ему это ни к чему.

— То есть?

— У него и так все тексты.

— Как все?

— А вот так. Давай еще выпьем.

— Давай, — неожиданно соглашается он. Я допиваю шампанское, а он коньяк. И ни в одном глазу.

— Может, в ларек сходить? — спрашиваю.

— Я вот тебе схожу. Пьянь болотная. Ты хочешь сказать, что все тексты у твоего учителя?

— Именно.

— А в папке что?

— Ксероксы. Конверты перепутались.

— И давно это все продолжается?

— Давно. Я вначале просто бумажки перебирала. Игралась. А когда стала язык изучать, поняла, что кое-что могу прочесть. Но не все. И отнесла один листок Игорю Михайловичу. Он заинтересовался. Долго не отдавал. А когда узнал, что у нас с тобой есть целая папка этих листков, просил их приносить. А потом стало можно все это ксерить. И недавно мы все скопировали с Игорем Михайловичем. И вот у него сейчас оригиналы, а у нас были копии.

— Так нужно пойти и забрать тексты.

— А ты знаешь вообще, что это такое?

— А ты?

— Примерно.

— То-то же.

— Но лучше никуда не ходить. А в милиции сказать, что ничего и не пропало. Папку, правда, жалко. Старинная, крепкая. Кожа с бронзовыми застежками. Стоит немерено.

— Черт с ней, с папкой.

И мы никуда не пошли.

То, что у меня оказались подлинники текстов, я обнаружил утром. Ненавижу это слово «ксерить», но именно так я поступил накануне. Нужно было дождаться, когда никого не будет рядом, чтобы пачку бумаги скопировать.

Ее и трогать-то боязно, а тут класть в это пластмассовое достижение цивилизации. Завуч наш, Римма, к аппарату этому чудесному, полученному от спонсоров, никого не подпускает, и только «по острой производственной необходимости» сама что-то ксерит. Например, брошюры по садоводству. Поэтому план отвлечения Риммы от аппарата я продумал основательно и выполнил филигранно. Пока ей по другому телефону задавали дурацкие вопросы, на принесенной с собой бумаге всю операцию произвел. Знала бы она, что только что прошло через вверенное ей оборудование, она меня почти застала на месте преступления, но бумажки для отвода глаз — вот они, а тексты в портфеле.

Потом, как совершеннейшие заговорщики, мы с Аней Сойкиной встретились в темном углу, и она забрала конверт толстый, даже не потрудившись скотч оторвать и посмотреть, что там.

Будучи человеком порядочным, я решил немедленно тексты ей вернуть. Ведь, возможно, подмена уже обнаружена и меня заподозрили! Другими словами, не дожидаясь факультатива, я выскочил из дома, Ане позвонив, но ничего не сказав, а только убедившись, что она дома. Я никак не успевал уже в школу и потому, сказавшись больным, пообещал Римме по возможности к пятнадцати часам быть, но она, услышав про грипп, запретила мне в школе появляться вовсе и велела вызвать врача.

А дальше и начинается вся история. Взбежав по лестнице на второй этаж ее дома — а я там раньше никогда не бывал, знал только адрес, — я позвонил, но дверь никто не открыл. Но я явственно слышал мужские голоса за дверью…

Ну что же… Девочка уже взрослая, имеет право на успех. Выйдя на улицу, я позвонил ей из автомата, но никто не взял трубку. Хорошо.

Разгуливать по городу с текстами — дело неблагодарное. А то, что девчонка их вынесла из дома, принесла в школу, — глупость невероятная. Как я вообще мог придумать такое? Но азарт, но истины свет неверный и явственный. Да и знать никто не мог в принципе. Были же фотокопии. Она понемногу мне все листы принесла, и я их переснял. Но тут захотелось более явственных доказательств. Отксеренных.

Я спрятал пакет на груди. Прямо под свитер. Пакет жесткий, почти картон. Придя домой, решил немедленно пакет переложить в то надежное место, где он и находился все это время. Там, где фотокопии. Но сделать этого мне не пришлось. Дверь в мою квартиру подалась…

Двое гостей стояли ко мне спиной. Так вот, не поворачиваясь, они и приказали мне лечь на пол. А обернувшись, чтобы бежать опрометью, я обнаружил сзади третьего, уже в маске, и приказ выполнил.

Спрашивать ничего не хотелось, да меня и не спрашивали. А гости методично, но без шума снимали книги со стеллажей, рылись в столешницах, снимали пачки газет с антресолей. Наконец, удовлетворенно хмыкнув, засуетились над некоторыми бумажками. И тут я оказался в затруднении. Бог хранил тексты или дьявол. Мне сунули в лицо фотокопии, черновики моей работы… Все, кроме подлинника. У них и мысли не возникло, что они так близко от текстов. Вот только руку протяни.

— Лежите и головы не поднимайте. Откуда у вас это?

— Так, досталось по случаю.

— По какому?

— В городе Ленинграде.

— Давно?

— Давненько.

— Где?

— В архиве. В Публичке. Случайно.

— И вы знаете, что это такое?

— Всего лишь версии. Сюжет для романа.

— Вы уверены?

— Я же ученый.

— И как нам найти этот архив?

— Я мог бы показать. Но это далеко, и все так переменилось.

— Хватит заливать.

— А ордер у вас есть? — осмелел я от отчаяния.

— Ордера на смерть не дают. Она без ордера приходит. Лежать, пока из квартиры не выйдем. Потом квартиру не покидать, она охраняется. Телефон мы сейчас отключим. Вечером поедем.

— Куда?

— В Ленинград.

— Шутите?

Мне наступили на затылок. Больно было и обидно. Я лежал на полу лицом вниз, в щеку впивалась не то спичка, не то палочка, ветка малая, сухая, и слышал, как отрывают телефонный аппарат от провода.

— Лежать еще пять минут. Потом сидеть. К окну не подходить. На лестницу не выходить. Приготовить паспорт, собраться. Вечером едем в аэропорт.

— В какой?

— Там узнаешь. Через десять минут в квартиру войдет наш человек. Сам войдет. Глупостей не делать.

Все. Дверь закрылась.

Перед всякой большой работой требуется перекурить. Желнин, человек некурящий, нашел себе другое, полезное и успокоительное, занятие. Наконец-то он решил рассмотреть свое маленькое оружие, позаимствованное у одинокого хранителя очага в лесной хижине. Пистолетик-то достался ему газовый, подвергшийся некоторому простейшему усовершенствованию — рассверлена аккуратно резьба на дульном выходе и стопор подальше и поглубже срезан. Это все он уяснил, пистолетик разобрав. Нашлась отверточка в столе. Вообще много всякого полезного добра оказалось в корреспондентском логове. Даже диктофон с кассетой и новыми батарейками. Значит, в отсутствие Желнина кто-то все же сюда приходил. Если чашки, тарелки и кипятильник имели место быть ранее, то вот это «оружие» отсутствовало в последний раз. И с наступлением раннего утра нужно уходить.

Желнин пистолетик аккуратно собрал, вынул обойму на пять патронов, точно таких, какими когда-то пулял в школе на занятиях по военной подготовке. Тозовские. Из ружьеца мелкокалиберного он попадал лежа, метров с двадцати пяти, то в тройку, то в восьмерку. Стало быть, пистолетик даст метров восемь — десять кучного попадания.

Зазвонил телефон. Желнин движение к аппарату захотел сделать, но осекся. Когда звонки прекратились, подошел к аппарату и убедился, что факс включен. Через минуту опять звонки, и после пятого поползла бумажка из аппарата. План работы на неделю и авторучкой приписка: «Халил Абдулатипович! Как я и предполагал, вопрос решен положительно. Позвоните мне сегодня часу в девятом. Есть разговор». И подпись, неизвестная Желнину.

В «Уездном вестнике» давно знали, что решение закрыть газету принято, и только титанические усилия Слюнькова и его умение находить деньги не давали формального повода к пресечению существования газетки, никому не мешавшей, имевшей давнюю славную историю, менявшей названия столь же часто, как это делал сам уездный город. Предполагалось, что областная газета возьмет на себя обязанности по освещению жизни этого «угла», и корпункт, открывшийся некоторое время назад, был недружественной территорией. Желнин совершил акт измены, согласившись на сотрудничество. При закрытии «Уездного вестника» он оставался формальным хозяином территории. А все дело было в особнячке, самом красивом здании города, совершенно игрушечном и запечатленным во всех буклетах по области. Уйди Слюньков с газетой в другое предлагаемое место, освободи территорию — даже денег бы получила газетка. Жила бы и дальше, и славный Слюньков с ней, и Серега Желнин с компанией. Особнячок не давал покоя новым хозяевам жизни. Сущая игрушка. Архитектор оттянулся в XIX веке здесь вовсю.

Но было кое-что, оправдывающее Слюнькова. Вот уже сто лет газета располагалась именно здесь. Сюда конки везли корреспондентов после краткой остановки императорского поезда или оглашения приговора известному медвежатнику, взятому местной полицией. Традиции — великая вещь. И то, что Желнин пошел на поводу у разрушителей традиции, коврижки захотел скушать незапланированные, ему аукнулось. Бог-то, он все видит, вот и загнал его в нелегалы. Однако от иглы ночной в больнице уберег, а это значит, что не совсем конченый Серега Желнин. Зачем-то он еще нужен.

Таинственный Халил Абдулатипович не станет размышлять о том, что хорошо, а что плохо. Он будет вести себя разумно и материалы давать качественные. Только ни одного человека с таким именем в городе Желнин не знал. А добродушного и веселого из области не пришлют. Конец «Ведомостям». Нужно позвонить Мощеному. И уходить.

— Ты как, Михаил Васильевич?

— Нору тебе нашел. Можно двигаться.

— Уж заметно рассвело.

— Не беда. Поедем в Култешево. На мотоцикле. С коляской. Ты в плаще с капюшоном. Как и положено. Я у тебя буду через десять минут. Мотоцикл еще с ночи привел в боевое состояние. Ты не переживай. Выходи ровно через десять минут и стой, ну хотя бы в телефонной будке на углу. Все равно там аппарат не работает.

— А в Култешево?

— А в Култешево все есть. Не сомневайся.

Мощеный не подвел. Ровно через десять минут и тридцать секунд он сидел в коляске драндулета, одетый в обещанный плащ с капюшоном.

Култешево, поселок в пятнадцати верстах, — не лучшее место для времяпрепровождения. И проехать туда затруднительно, после снегопада и на мотоцикле. Но за Култешево леспромхоз, и кругляк везут сейчас сильно. Потому дорогу пробили лесовозами и накатали. Домчали за сорок минут. В Култешево у папаши Мощеного брат, который сейчас с бригадой на халтуре. Дом не то что бы особняк, но и не собачья будка, а главное, телефонизирован. Брат раньше работал на станции, и к нему провод кинули, а снимать никто не стал. Звонить можно через восьмерку, и никто счетов не выставит. Полный коммунизм. Телефон проходит как служебный, а в конторе железнодорожной — родственница Мощеных.

Миша мотоцикл во двор загнал, поставил в угол, заботливо вкатил под навес. Дом, судя по внешнему виду, нуждался в хозяине.

— Пьет братан папашин?

— Не то слово. Вообще трезвым не бывает.

— А деньги откуда?

— Он плотник, столяр, каменщик. Сейчас дом в Кулакове строит один буржуй. Вот дядя и вкалывает.

Мощеный тем временем отыскал ключ в условленном месте, открыл дверь. Примерно с час они прибирались в комнате, выносили мусор и объедки зеленые.

— Печь здесь хорошая. Дядя отладил.

И действительно. Едва он поднес спичку, пламя вспыхнуло, как в горелке, потянулось вверх. Печь загудела.

— Сейчас картошечки. Этого добра у него хватает. И капустки в погребе. Может, еще чего.

Но больше ничего не отыскалось. Тогда Желнин выдал племяннику хозяина дома сто рублей и отправил за припасами. Часов в десять вечера Мощеный выпил бутылку водки, закусил тушенкой и картошкой в мундире и уехал.

Соседи Николая, как звали хозяина, появились вскоре, убедились, что не посторонний здесь, да и сам Миша оповестил кого мог, водкой никого он угощать не стал, понимая, что в этом случае посетители встанут в очередь. По версии Мощеного, Желнин — это армейский товарищ его, который ждет Николая, чтобы с ним потом подшабашить. Николай ожидался через неделю и был о постояльце оповещен каким-то образом. То есть не возражал. А за неделю много воды утечет, и вообще можно здесь и дольше пожить, если Николай не против.

В доме нашелся и телевизор. Старенькая черно-белая «Юность». Брала с напрягом две программы. Желнин в тепле разомлел, телевизор включил и стал смотреть.

Немного после полуночи он позвонил Кучме. Звонки долгие и громкие раздавались сейчас в квартире на улице Первой Советской. Но трубку никто не брал. Кучма был человеком холостым. А вот Ваня Аристов — глава семьи. Трубку взяла супруга. Желнин платок положил на микрофон. Простейший прием и достаточно эффективный. Тембр голоса теперь другой, но и слышно не очень членораздельно.

— Добрый вечер. Иван дома?

— А кто его спрашивает?

— Из «Звезды», — назвал он первую попавшуюся областную газету.

— Его нет.

— А когда будет?

Заминка на том конце провода.

— Он умер.

— Простите…

Трубка сама легла на рычаг. Желнин покрылся холодным потом. Что случилось? Сейчас ночь. В редакции никого. Газета выходит. По словам Мощеного, только неделю не было номера. Никаких фамилий журналистов он не знает в принципе. Желнин стремительно вторгся в это запретное пространство. И газеты свежей в руках не держал. Что произошло вообще в тот день? Кузьмич налажал с рекламой каких-то бандюганов. И что? Из-за этого могло что-то произойти?

Желнин дрожащими руками набрал номер корректора Кузьмича. Трубку не брали долго. Наконец мужской голос.

— Кузьмич?

— Извините, кто это?

— Друг его. Из Москвы звоню!

— Из Москвы?

— Да. Дома он?

— Нет.

— А когда будет?

— Он без вести пропал.

— То есть как? Он что, на войну ездил?

— Вышел из дома и не вернулся. В розыске. А вы… А вас как звать?

— Да, хорошо… А он… Меня Борисом звать. Я с ним в Москве познакомился, — врал Желнин. Действительно, в прошлом году выезжали из газеты несколько человек на конференцию районных газет. — Можно, я вам буду звонить?

— Конечно.

— Спасибо. Я думаю, он вернется.

Первая информация убийственная. Если газета выходит, то кто-то ее делает. Например, Слюньков. Он-то непобедим и неуничтожаем. Говорили, будто за Лехой Слюньковым тоже свои бандиты. Иначе как бы он так вот долго держался на плаву? Леха политик тонкий.

Я лежал на полу лицом вниз, в щеку впивалась не то спичка, не то палочка, ветка малая, сухая. Елку недавно выносил. Шаги на лестнице стихли. Мотор завелся у подъезда, и уехал нехороший автомобиль. А под курткой, под свитером покоился конверт из толстой бумаги, заклеенный скотчем. В нем тексты. Не перепутай я, старый дурак, конверты днем раньше, не выскочи сегодня к девочке Сойкиной, эти вот люди в масках, ворвавшиеся в квартиру, пакет бы нашли и изъяли. И меня, Игоря Михайловича, несомненно, бы грохнули, так как я несомненно и бесповоротно стал секретоносителем. Не грохнут я лишь по той причине, что люди эти не уверены, что выгребли все. Они не знают, где подлинники, а бесконечно нельзя длить никакой обман. То ли потом меня утилизируют в крематории, то ли отправят на кладбище для бомжей.

Я встаю, но прежде становлюсь на колени. Нужно прийти в себя. Некоторый звон в голове и ощущение мерзости ситуации. Нельзя отдаваться на волю обстоятельств. Выходить не велено. Велено ждать.

Я снимаю куртку, вешаю ее на крюк в коридоре, сажусь в кресло. Теперь нужно подумать, куда перепрятать конверт. Я достаю его из куртки и держу в руках. Самое надежное место — кухня. Только не газовая плита. Вдруг они захотят ужин себе приготовить. Но там есть одно местечко. А пока оглядываю последствия вторжения. Но ход времен не остановить. Ход времен неподвластен силе. И только раз в жизни, возвратившись, скажем, в родной город, глядя на небо, пресеченное срезом козырька крыши так хорошо известного дома, вдруг различишь ухмылку времени.

Дверь на кухню закрыта. Хотя и там все проверено. Текстов нет. Дядя Ваня — лох. Не ждет он никого и не прячет текстов. Вот они копии — повсюду лежат, с комментариями и вариантами переводов. Шариковая ручка, фломастеры, перьевой «паркер». Подарили на круглую дату. Словари и справочники. Конечный перевод. Тончайший и мудрый. Потому я и стал Дядей Ваней, что обретал эту вот самую мудрость годами.

Я не знаю, сколько у меня времени, и когда они вернутся. Поэтому тексты должны немедленно и надежно лечь в тайник. Я знаю свою квартиру так, как не знает ее никто. Не может посторонний человек знать ничего о моей квартире. О нишах, щелях, схоронах.

Я открываю дверь, а она открывается вовнутрь, и предчувствие беды возникает мгновенно и неотвратимо. Еще нога моя не коснулась линолеума кухонного, еще рука левая прижимает к груди конверт, а посторонний уже ухмыляется на табуреточке в углу, как и должно было бы ухмыляться само время. Время, но только не междувременье!

— Привет, — просто говорит он и добавляет: — Дай!

Дай так дай. На, возьми, дружок. И я бросаю конверт на колени любителя кухонных посиделок. Читай, дружок.

Вряд ли ты что-нибудь поймешь. Он надрывает конверт, поколебавшись с полминуты.

Ничего не происходит. Вот они, тексты. Но он-то почем знает, что они. Догадывается только. Но руку к телефону, лежащему на столе, тянет. И вот уже клавиша вдавлена и три кнопки номера нажаты, а всего их семь. Я бью по руке с телефоном носком правой ноги, и трубка отлетает, ударяется о стену… Шпион этот, засевший на моей кухне, любитель советоваться со старшими товарищами по телефону, недоуменно зол и огорчен. Вот он и пистолет свой служебный достает из-под мышки, из специальной кобурки.

— Так. А теперь подай трубку. Козел. Козел Иваныч.

— Слушаюсь.

Я иду в другой угол, куда это знамение времени отлетело. Совсем не пострадала, не раскололась.

— Так. Теперь бросай аккуратно мне на колени. И смотри не промахнись.

Делать нечего. Опять трубка в руках вершителя моей судьбы. А у него все хорошо. Зуммер, потом кнопочки — одна, вторая, третья…

Аэрозоль, противотараканная мерзость — а они совсем одолели, собаки, видно, кто-то в доме ремонт делает, — я спокойно снимаю колпачок и, когда уже пятую клавишку давит палец вражеский, атакую его. У этого баллона удивительно длинная струя. Я сам не предполагал, что метр пробивает, и никто этого не знает, кроме оптового продавца. То ли дефект заводской, то ли ноу-хау. Главное, стоя спиной, взять баллон со стола и атаковать. Жать на кнопку, и руку подальше и струю корректировать. И пока он рот кривит в гримасе, я бью ногой, но теперь уже не по трубке телефонной, а по пистолету, но выбить его мне не удается, и потому пуля уходит в потолок, вязнет где-то в перекрытии. А потом я хватаю его за руку, дергаю и валю на пол. Еще минуты три мы боремся, я отжимаю руку с пистолетом, а ему бы лучше бросить эту игрушку, заломать меня, руку за спину завести, наступить коленом на затылок. Но только не хочет он с оружием расстаться. Падает стол, и на полу оказывается столовый нож, вилка, и они близко, но не дотянуться. Физически он меня сильней и, кажется, одолевает, отжимает руку, переваливается на бок, и на мгновение затылок его оказывается напротив батареи парового отопления. Хорошая, в девять ребер, горячая и надежная, но как же затылок этот к ней приложить? А нужно прогнуться, почти на мостик встать, и тогда ноги упрутся в стену, и если не бороться за оружие, то все силы направляются на последний рывок. Пол у меня гладкий, столовый прибор в полуметре левей, и затылок этот вожделенный в край батареи въезжает. От боли он кричит, громко, неприятно, и пистолетик роняет, а я перекатываюсь на спину, вилку столовую хватаю, но лучше бы нож, только он дальше, и снова перекатываюсь на живот, а вилка, дугу описав, попадает моему противнику в горло, но он жив, а мне хочется зарыдать, мне страшно, противно, и кровь уже бьет ключом. И тогда я поднимаю с пола пистолет и стреляю ему в голову. От зрелища последующего и какого-то спазма внезапного теряю сознание…

Все это происходит, естественно, мгновенно почти, и только потом уже превращается в фильм ужасов. Я очнулся от двойного звонка. Зуммера телефонной трубки и трели над дверью. Нахожу конверт, прячу под рубашку, в ванной ополаскиваю лицо и накидываю халат. Под ним все в крови. Иду к двери с пистолетом в кармане халата. Открываю левой рукой.

— Друг! Ты охренел? Новый год все продолжаешь? — Это соседка из квартиры снизу. За ней маячит сосед из квартиры сбоку.

— Виноват. Все, заканчиваем. Все. Все… — Закрываю дверь.

Теперь нужно бежать. Скорее. Переодеться. Документы. Деньги. Денег почти нет. В бумажнике убитого нахожу что-то около тысячи. Переодеваюсь. Если нет ответа по этой трубке мерзкой, то они сейчас уже сюда возвращаются, и если меня не возьмут у подъезда, значит, в моем билете совпало шесть зачеркнутых цифр.

Зачеркнуто оказывается по крайней мере семь, потому что, едва я сворачиваю за угол дома, туда, куда никогда не сворачивал, слышу знакомый тенорок мотора. Я иду медленно, прикрываюсь домом соседним, потом бегу, бегу, бегу… Где-то на окраине падаю без сил.

Все, что от Бога, сбережется Создателем. Все, что от дьявола, также имеет право на сохранность. Остается только понять, по чьему велению эти тексты созданы, и стоит ли дальше находиться под защитой их силового поля. А если в них власть обеих сущностей — и небесных, и тех, что ниже уровня добра и зла, — то хранитель их обречен на спасение.

У всех у нас есть знакомые и близкие. Даже у тех, кто должен совершать зло. Но в данном случае те, кто врывается в квартиры и производит обыски, каким бы ни было месторасположение их контор, штабов и офисов, — чужие. На «государевой» они службе или на наемной. Они могут вычислить пути отхода и прихода, время начала и конца. Но не смогут врасти в ткань этого города. Они везде и всегда чужие. Даже если здесь родились.

У меня есть в этом городе друг. И я должен дойти до него. Он меня укроет. Но идти мне нужно через весь город. Лучше ехать.

Шоссе главное в стороне, километрах в двух. Я иду, никто меня пока не преследует. Сейчас кудесники и спецы с изумлением озирают совершенное мною и выходят из состояния шока. Тот, на кухне, — не просто дядька с пистолетом. Он учился. В спортзал ходил. В тире постреливал. И вдруг такое. Но скоро начнут искать. КамАЗ возникает как из-под земли и тормозит сразу. Значит, так предопределено. С ним я доезжаю до автозаправки. Здесь выхожу. Меня будут искать на выездах из города, но никак не на въездах. Поэтому на попутной «копейке» я в город въезжаю и вскоре на улице Германа Титова выхожу. Славик Баранов всегда дома. Я звоню в квартиру на третьем этаже, и дверь открывается.

Примерно за полгода до ГКЧП желания Вячеслава Илларионовича Баранова наконец совпали с его возможностями — он отправлялся в Африку. Сварщиков его класса в области достаточно. Не в банановом раю живем. Но ко времени набора в группу на контракт многие оказались не при деле. Кто торговал уже, кто в кооперативе снимал сливки. А Славик производства не оставлял, имел блистательный послужной список, в том числе работу на Сосновоборской АЭС. Стечение обстоятельств. Ему велено было в кратчайшие сроки собрать документы, чемоданы и быстро пройти ликбез. Страна будущего пребывания франкоязычная, и хотя бы слов пятьсот нужно знать. Тогда-то он и стал искать наставника, а самый простой вариант — школьный учитель Игорь Михайлович, человек не без странностей, но в своем деле мастер.

Вячеслав Илларионович полную неспособность к овладению языком вскоре обнаружил, но проявил какое-то нечеловеческое упорство. Сидел за книжками сутками и с наушниками на голове засыпал. Слушал кассетки — учебный курс. Так что собеседование вполне бы выдержал. Помешали всем известные события. Страна с огромной скоростью покатилась под гору, контракт этот африканский не состоялся, а огорченный Славик Баранов принес не менее огорченному Игорю Михайловичу его гонорар — двести пятьдесят рублей. Тот, подумав, полтинник вернул, он брать отказался, и они эти деньги благополучно прокутили в станционном ресторане. Но на этом знакомство не закончилось. Славик стал давать Дяде Ване уроки сварного дела. Через две недели он мог с грехом пополам работать с автогеном и даже электродом вертикалочку провести. Так бы и дружили они, помогая друг другу, если бы не ничем не объяснимая ненависть Анжелы, супруги Славика, к Дяде Ване. Впрочем, последний причину знал — отказал ей в интимных отношениях однажды, при обстоятельствах, весьма располагавших к любви. Такого не прощают. Тем более что лет пятнадцать назад Анжела была женщиной эффектнейшей. Она наслушалась в исполнении Игоря Михайловича стихов французских и прочих пасторалей, а будучи сама не отягощена излишним образованием, решилась на адюльтер. И напрасно. Не возжелай жены друга своего. На том все и закончилось.

И теперь Дядя Ваня не придумал ничего лучшего, как, убив человека, облаченного властью и полномочиями, спасаться в квартире своего почти случайного знакомого.

Вид мой Славика совершенно потряс. Но не впустить меня он не мог. Вернее, прежде впустил, а уже впуская, стал поражаться. Одежды кровавой на мне уже не было, но общий дух скотобойни и полная загнанность в глазах выдавали меня с потрохами.

— Как жизнь? — скромно спрашиваю я своего товарища.

— Да так как-то.

— Твоя-то где?

— Придет скоро.

— Я у тебя посижу немного?

— Конечно-конечно.

— У тебя планы какие?

— Да никаких.

— Выпить не хочешь?

— Да нет.

— А я бы выпил.

— А у меня нет.

— А я бы денег дал. Не сходишь?

— Да не хочу я.

— Да ты не пей. Посиди только. А я потом уйду.

— Да ладно. Сиди уж. — Он идет в комнату, приносит неоткрытую поллитровку. — Я ей слово дал, что неделю не прикоснусь. Придется нарушить.

— Спасибо тебе.

Он крошит на сковородку три сосиски, пару картофелин вареных, луковицу. Разбивает три яйца. Приносит рюмки. Я беру стакан, свинчиваю пробку. Выпиваю стакан в три глотка, тыкаю вилкой в сковороду и кладу на язык кругляк луковый.

— Понятно, — говорит Славик, встает из-за стола, одевается и уходит.

Он возвращается через пять минут с пакетом томатного сока и еще одной поллитровкой. Славик выливает оставшееся в бутылке в чайную чашку, морщится, медленно выпивает. Потом долго ест. Опомнившись, срезает уголок на картонном кирпиче с соком и нацеживает с полстакана. Я совершенно трезв, и это возмутительно, и потому я прошу у Славика извинения, наливаю еще полстакана и выпиваю одним глотком. Потом сока и потом поесть. Только кусок стоит в горле.

К нам пришли около полуночи. Гостей впустил папа. Было их, судя по голосам, двое. Потом вся компания прошла на кухню, дверь за ними закрылась. Я еще не спала. Почитывала Жака Рубо.

Так и случилось. После примерно часа беседы папу увели. Он зашел ко мне попрощаться и сказал, что это по поводу сегодняшнего ограбления, что уже есть результат и нужно ехать смотреть что-то там в милиции. Какие-то каталоги преступников и подписывать бумаги и что его через час привезут. Но его не привезли. Часа в четыре утра я хотела позвонить в милицию, тут раздался звонок, и какой-то капитан Абрамов мне сказал, что волноваться не следует, и все в порядке, и утром папа вернется. Что идет следственный эксперимент и еще что-то в этом роде. Что там, где они сейчас, телефона нет. И я успокоилась… Но потом подумала, что телефоны сейчас есть везде. Утром я встала, позавтракала, отправилась в школу. То есть хотела идти в милицию и спрашивать, но тот же голос капитана Абрамова меня упредил и сказал, что к полудню его вернут. И я решила идти домой. Телефон-автомат возле школы не работал, а завуч Римма нас к аппарату не подпускала. Рассказывать, что происходило дома вчера, чтобы вымаливать звонок, я бы ни за что не стала. И я решила в ближайшую перемену идти домой, а если там никого нет, то в милицию.

Стол мой возле окна, сижу я и в это окно поглядываю. Снегопад какой-то был кошмарный, а теперь солнце выглянуло, и жить захотелось долго и основательно.

Был урок химии, ненавистный мне предмет и непонятный. По счастью, никого не вызывали, а слушали мы про щелочи. Андриана (Ариадна) женщина невредная и в химию угодила, наверное, по недоразумению. Не может нормальный человек такую чушь изучать и преподавать тем более. И тут вошла Римма, назвала мою фамилию и попросила выйти в коридор. Что я моментально и проделала. Но вместо папы увидела совершенно чужого мужчину.

— Поедем, Аня.

— Куда?

— Посмотришь на подозреваемого.

Мы вышли в коридор. Все в порядке. Я еду к папе. Навстречу идет завуч Римма. Она улыбается моему провожатому. Вся прямо светится и лучится. А когда мы проходим, останавливается и смотрит нам вслед. Римма плохой человек. И словно какая-то внезапная и прочная связь возникла между ней и этим милиционером. Я смотрю на этого мужчину и вдруг понимаю, что не верю ему.

— Извините, а удостоверение у вас есть?

— Конечно, Ася.

— Меня Аней зовут.

— Конечно-конечно. В машине, в бардачке.

Я оборачиваюсь. Римма все стоит и улыбается.

— Я сама выйду. Вы идите.

— Да ничего. Какие проблемы?

— Мне в туалет.

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— А где он?

— В конце коридора. Этажом ниже.

— Хорошо.

Мы спускаемся. Он останавливается между гардеробом и туалетом. Посредине коридора.

Туалет на первом этаже мужской. Но если я выпрыгну из окна женского, со второго этажа, даже и в снег, обильный и мягкий, что выпал так некстати в марте, то что будет?

На мое счастье только завхоз наш Казимир Адамович малую нужду справляет сейчас. Он за гениталий свой схватился, обомлел, отворачивается. Окно здесь не заклеено на зиму, как во всей школе. Старшеклассники через это окно в школу попадают, когда дискотека и главный ход перекрыт. Здесь курят. Здесь многое другое происходит.

— Аня! Ты чего?

— А?

Но рамы уже распахнуты. Тот, что в коридоре, спокоен. Куда же я неодетая? На улице снега под крышу. Я в сапогах, и в этом счастье. Снега под окном по пояс, и я прыгаю, проваливаюсь, оборачиваюсь и вижу в окне завхоза.

Школьный двор — это в первую очередь хоккейная коробка. Я пробегаю ее по диагонали, и вот улица.

«Она втиснула грудь и живот в пуловер, бедра в брюки, согнувшись, чтобы застегнуть молнию, и ушла». Пьер Тильман.

Квартала два я пробежала, когда остановился одинокий частник.

— Девушка, так и замерзнуть можно.

— Да, можно.

— Подвезти?

— У меня денег нет.

— Садитесь.

Я втиснулась в салон.

— Ну и куда?

— Езжайте пока. Торопитесь?

— Есть часок.

За часок можно весь наш городок объехать раз десять. Или по трассе… Юбка на мне короткая, румянец во всю щеку и таинственная тревога на мордашке. Я назвала адрес Дяди Вани, и мы поехали. Остановились возле дома.

— Телефончик не оставите? Можно ведь и покататься. Как?

— Конечно. Только ваш дайте. Я сама позвоню. И имейте в виду: я дамочка дорогая.

Водила обомлел, но сунул мне визитку.

Милицейскую машину у подъезда Дяди Вани я увидела как-то неожиданно. Она стояла чуть сбоку. Милиционер возле говорил в переговорное устройство, которое ему протянул водитель. Главное — не останавливаться. Я вошла в подъезд и стала подниматься как ни в чем не бывало. Дверь в квартиру Дяди Вани открыта, и там голоса. Вот и еще один милиционер вышел. Я поднимаюсь дальше и прижимаюсь затылком к стене. Наверху никого. Взбираюсь по лесенке и толкаю чердачный люк. Он открывается!

На чердаке пахнет пылью, и сквозь слуховые окна видно небо. Но все же не холодно. Это трубы парового отопления. Вот я и забомжевала. Я иду в самый угол, подальше от люка, нахожу толстую теплую трубу. Наверное, я заболею. Хорошо бы не воспалением легких. Только бы вот сейчас согреться.

Проходит два часа пятнадцать минут. Недалеко отсюда живет Кожухова. В трех домах. И у нее всегда кто-то есть.

Я осторожно приподнимаю люк, спускаюсь вниз по лесенке. Потом этажом ниже. Дверь в квартиру Дяди Вани закрыта. Никакой милиции. Тогда я спускаюсь и выхожу на улицу.

Кожухова и сама уже дома.

— Анька, ты что? Ты где?

— Понимаешь, у меня неприятности. — Ничего рассказывать я ей не могу. — Ты только не говори никому.

— Ты что! Могила!

— Я в казино деньги выиграла.

— Ну! Много?

— Баксов с тысячу.

— И что?

— Понесла их на улицу, и тут на меня напали. Но я успела спрятать.

— Куда?

— Вместе пойдем забирать… А потом пришлось бежать. Один лох подвез. А потом навалился в машине. Едва спаслась. У тебя дома есть кто?

— Бабушка. Пошли ко мне в комнату.

— Ты мне чаю дай, и умыться нужно.

Я согреваюсь и чувствую простуду, которая уже вклинилась в меня, а болеть мне совершенно ни к чему. Через несколько часов придется уходить отсюда, а уходить некуда.

Я звоню домой. К телефону никто не подходит. Я звоню папе на работу. Там его ждут и спрашивают, что с ним. Тогда я звоню в милицию, по ноль два. Дежурному. Никто ничего не слышал и не видел. Меня спрашивают адрес, имя, фамилию, номер телефоне. Я кладу трубку.

— Ирка!

— Что?

— Можно, я ванну приму?

— А почему нет?

— А переодеться нет?

Кожухова в недоумении и заинтригована.

— А баксы-то как?

— Я тебе комиссионные отстегну. Только помоги мне.

Я долго лежу в ванне. Шампуней у Кожуховой в избытке. Все, что по телевизору показывают. Пробую разные и потом долго не могу промыть волосы. Сильная вещь шампунь из телевизора.

Пока подсыхает мое бельецо на батарее, я сижу в Иркином халате, смотрю телевизор, чай пью.

— А как ты в казино попала?

— Мужик один знакомый привел.

— Какой?

— Помнишь, немцы приезжали завод покупать?

— Ну? Так он немец?

— Нет. Наш. Переводчик. Он тогда телефон взял, а сейчас приехал, позвонил.

— У вас чего было?

— Нет. Не успели.

— А ты вообще-то?..

— В прошлом году. На каникулах, — продолжаю я врать.

— Расскажи.

— Курсант из псковских десантников.

— Их там всем приемам любви учат. Чтобы на операции не облажались. Спецназ.

— На какой операции?

— На специальной. Он мне все рассказывал. Там у них в училище группа особая есть. Языки учат, манеры. Чтобы обольстить где-нибудь в Хорватии женщину из аппарата ООН и секреты выведать.

— И как?

— Классно. Все показал.

— И… как это — «все»?

— Ну все совершенно.

— И ты согласилась?

— Попробуй не согласись. Они гипнозом владеют.

— И что — тебя тоже?

— Нет. Я сама. Чтобы все помнить.

Потом я опять набираю телефон свой домашний, и на последней цифре палец срывается. Значит, кто-то не велит мне набирать. Что-то смутно припоминаю про определители номера. Действительно. Те, кто роется в квартире моей и Дяди Вани, запросто вмиг узнают, откуда я звоню. Вот она, польза от триллеров. И то, что мне нужно квартиру эту покидать, понятно. Попала девочка в историю. И папа где? Нет папы.

«Жизнь твоя столь нелепо прожита, что смешна, как грязный старик, поющий Интернационал». Франк Венай. И не с кем мне больше поговорить в этом городке о Франции. Дядя Ваня где? Нет Дяди Вани. Тем временем мое белье подсохло. Можно переодеваться и собираться в путь.

Кожухова мне дает куртку. Обещаю завтра вернуть. Еще она мне дает пятьдесят рублей. Ведь теперь мы с ней богаты. Вот заберу баксы и отстегну ей, сколько не жалко.

— Анька, ты мне сколько дашь?

— Ну, баксов пятьдесят.

— Шутишь?

— Ладно. Сто.

— А когда?

— Сказано, завтра — значит, завтра. Что у нас утром?

— Математика.

— Вот и хорошо. Будет что подсчитать.

Куда теперь идти, я просто не знаю. Звоню из автомата домой. И, кажется, я права. Двойной зуммер идет. Вначале одного тона, потом другого. Я быстро ухожу от телефонной будки. Смотрю из магазина углового, как подлетает легковушка светлая, выскакивают добры молодцы, туда-сюда. И нет никого. Тогда я вовсе наглею. Звоню опять из этой же будки в квартиру Дяди Вани. На этот раз трубку берут и проникновенным голосом:

— Да?

Я испытываю большой соблазн сказать кое-что в рифму, но просто убегаю. Понимаю, что сейчас совершила глупость глупую, но нужно же что-то делать. Теперь квартал, несомненно, прочесывают основательнее. Но я совсем в другом месте. Мне не хочется думать, что нет больше ни Дяди Вани, ни папы. И я решаюсь еще на один эксперимент. Есть у дорогого учителя друг. Появился он совсем неожиданно, поэтому из школы навести на него, наверное, не могли. Адрес я знаю, а вот телефон нет. Придется идти сдаваться.

На мой звонок долго никто не реагирует. Потом, после того как я бью то спартаковский ритм, то просто азбуку Морзе нечитаемую и скребусь в дверь, меня спрашивают: «Кто?»

Наконец дверь открылась. Тетка незнакомая, некрасивая и решительная. Взгляд удава.

— Игорь Михайлович не у вас?

— Кто?

— Учитель. Латинист.

— Славка! — Тетка оборачивается и кричит в глубь квартиры. Через некоторое время появляется Славка, друг дяди Вани.

— Извините, Игорь Михайлович не у вас?

— У нас. А в чем дело?

— Он мне нужен. Вы его или позовите, или дайте войти.

— Входи, девочка.

— Спасибо.

Славик явно нетрезв, тогда понятно, откуда злость у его половины. Значит, они с Игорем Михайловичем приняли с устатка. Обстоятельства располагают.

— Нажрались. А еще педагог. Девка-то чего здесь делает?

— «Чего делает, чего делает»! Живет она здесь. — Слышится стук захлопываемой двери. — Пошли на кухню. Чая выпьем.

— А Игорь Михайлович?

— Он пока спит. Давненько я такого не видал. Ты-то хоть знаешь, что с ним происходит?

— Примерно. Вы только никому не говорите, что он у вас.

— Не скажу. А что это изменит?

— У него большие неприятности.

— Ты есть хочешь? Пельмени есть.

— Хочу.

— И то дело.

Я ем пачечные пельмени, пью чай.

— И что же с ним произошло?

— У него квартиру ограбили. Потом там труп оказался. Вот он и подался в бега.

— Мать честна! Про труп он ничего не говорил.

— Естественно. Он вас знает недавно.

— Однако ко мне пришел.

— Это потому, что здесь его никто искать не станет.

— А кто его должен искать?

— Убийцы.

— Ты что, девочка, несешь?

— Они и меня хотели убить. Только я сбежала.

— Бандюки, что ли?

— Хуже.

— Менты?

— Выше.

— Что ты, девочка, аллегориями разговариваешь? Что произошло?

— Я бы и сама хотела знать. Мы в какое-то дело нехорошее ввязались.

— Да каким же образом?

— У нас рукопись старинная. На старофранцузском. Мы ее потихоньку переводили. А теперь ее хотят забрать.

— И что? Дорогая рукопись?

— Цены нет. А папу моего увели, как бы в милицию.

— Так. Еще и папа. А он при чем?

— Он ее из командировки привез.

— Ага. Ну, так твой Дядя Ваня проспит еще часа четыре с четвертью. Он подряд несколько стаканов вдул. Разве педагог так может делать? И не верю я ни в какие тексты.

— И совершенно неправильно делаете. Кстати, он с собой какие-нибудь вещи приносил?

— Портфельчик.

— И где он?

— Рядом с собой положил.

— Можно посмотреть?

— Смотри.

Пакет с текстами он засунул под матрас. Я еле нашла его.

— Это и есть предмет криминала? — спросил Славик.

— Это и есть. Это моя собственность.

— Вот он проснется и решим, чья это собственность, и ты что за личность.

— А можно мне пока где-нибудь посидеть? В уголке?

— Да что, у меня гостиница, что ли, тут?

— Не выгоните же вы меня за дверь? Меня там непременно найдут.

— А если тебя тут найдут? Я ведь не знаю, что ты мне наговорила. Правда это или нет. Дядя Ваня ваш вообще ничего не говорил. Только стаканом махал. Не он ли труп тот произвел в своей квартире?

— Этого вот я не знаю; если только в целях самозащиты.

Утром Желнин принял решение и отправился в поселковую библиотеку. Хоть один экземпляр газеты должен найтись в поселке. К своему величайшему удивлению обнаружил заведение, сеющее доброе и вечное, открытым, и даже персонал на месте. Женщина добрая, в очках и платке. Холодно все же в библиотеке.

— День добрый.

— Здравствуйте.

— Я сегодня первый посетитель?

— Да нет. Ребята заходили. За учебниками.

— За какими?

— Школьными. У нас теперь как в институте. Контрольный экземпляр имеем. Приходи и учись. Если ненадолго — домой, а так в читальном зале.

— А что же так?

— Да не у всех теперь и деньги на учебники есть.

— Понятно. А я в гостях тут. В особняке господина Мощеного.

— Этот господин нам хорошо известен.

— Я на несколько дней. По надобности. А вот газеток почитать нет ли?

— Есть «Московский комсомолец». Есть «Комсомольская правда». «СПИД-инфо».

— Это вы подписались?

— Это из района. Мы ни от чего не отказываемся.

— А из журналов?

— «Октябрь», «Иностранная литература», «Смена».

— Ага. А нашей, уездной?

— Есть и она. Вот подшивка на столе.

Желнин подшивку стал листать. Вот все номера до того, операционного. А вот то, что после. Рекламные листки какие-то. Модули, лоты, объявления. Мечта Слюнькова. Но статьи-то где же? И вместо восьми полосок четыре. Вот и выходные данные. И никакого Слюнькова в помине нет. Совершенно новая фамилия дежурного редактора, и все. Чудеса, да и только.

— А вот еще номерка нет ли?

— Одного не хватает. Не присылали. Там у них история какая-то. Убили кого-то. Деньги, наверное, украли. Дело тонкое и нам неведомое.

— Спасибо и на этом.

— Почитать ничего не берете?

— Нет, спасибо. Я потом еще зайду.

Это значит, что карта Слюнькова бита и никакой газеты нет в природе. Есть боевой листок предпринимателей. Из тех, что в больших городах бесплатно раздают в метро. А у нас никакого метро не предполагается. Разве что от завода до ближайшей опушки. Еще Желнин, знавший местных бизнесменов как облупленных, определил, что квадратики и прямоугольники эти — пустые, денежного покрытия не имеют. А значит, кто-то просто имитирует выход газетки. Теперь он просто боялся накручивать черный диск с прорезями, в которых возникали цифры и обозначали пропажу очередного товарища. Вернувшись в дом, он стал вызванивать Мощеного Михаила. Того на месте не оказалось, и голос его он услышал лишь вечером.

— Как там, во глубине уральских руд?

— А в городе что?

— Нальешь хлебного — расскажу.

Появился Мощеный на своем мотоцикле уже в полную темень. Вкатил машину под навес, любовно ее осмотрел и ощупал. Потом прошел в дом, снял хламиду свою мотоциклетную, умылся и сел за стол.

— Ну где?

— Что «где»?

— Вино.

— А шея у тебя не треснет?

— А харя у тебя? Я ведь важные известия привез.

— Привез — рассказывай.

— А вино?

— Да нет у меня.

— Зато у меня есть, — объявил Мощеный и вынул из пиджака плоскую фляжку коньяка.

— Паленый. По телевизору говорили, что в таких фляжках дагестанский паленый.

— Он паленый, а я Мощеный. Ощущаешь разницу? Доставай фужеры. Хороший бренди. Я его второй день пью.

Закусывал Мощеный капустой из погреба дяди и колбасой «Русской», оказавшейся у Желнина.

— Плохо ты живешь. Щей не варишь, блинов не печешь. Ну, слушай. Друзья твои, журналисты, частью перебиты, частью в бегах. Наверное, деньги мыли и домылись. Мыли деньги?

— Какие деньги, к черту? Рассказывай.

— Один корреспондент исчез, другой на кладбище. Несчастный случай. Начальник ваш, Слюняев…

— Слюньков…

— В морге. Попал под общественный транспорт. Две бабы отравились газом. Встретились поболтать и кранты. Выпили лишнего.

— Дальше.

— Редакция ваша опечатана. Газетка, что выходит, делается человеком, присланным из области, потому что все остальные скрылись в неизвестном направлении. Кому же хочется в морг родной? Как там, хорошо?

— Я же не помню. Малахов меня усыпил.

— То-то же. И тебе надо, милый друг, ноги отсюда делать. Я просто боюсь теперь засветиться и потому прошу тебя скорей дом этот покинуть и бежать куда глаза глядят. Так-то вот. Что вы там натворили?

— Если б я знал, Миша.

— А если б знал, то сказал бы?

— Непременно.

— А как узнать? Не придумаешь?

— Прежде всего, мне нужно знать, что было в том самом номере нашей газетки. В том, который не вышел. А для этого мне нужно попасть в редакцию.

— И ты хочешь, чтобы я тебя туда доставил?

— Вот именно. И чем скорей я соображу, что это с нами приключилось, тем скорей отсюда сгину. А иначе не могу. Что же мне, человеком без имени оставаться? Бездомным? Я тут родился.

— Ты это сам себе рассказывай долгими зимними ночами. А поскольку тут еще доктор наш завязан и он мне симпатичен, я тебе засветиться не дам.

— Ночью в редакции никого. Как попасть, я знаю. Только посмотрю на макет и все. Есть там копии, черновики.

— Мечтать не вредно. Значит, так. Кататься нам из угла в угол опасно. Нужно в городе щель искать. И там лечь не вставая.

— Миша! Обещаю навсегда исчезнуть из твоей жизни. Только отвези меня сегодня в город. И оставь там.

— Навсегда не надо. На некоторое время. А отвезти — отвезу.

Желнин редакцию покинул, дверь запер. Только вот с той стороны стройматериалы теперь не так лежат, как прежде. Внимательный человек сразу заметит. Но это уже не его проблемы. Ему нужно номер газеты тот найти, последний. Был соблазн тут, в редакции, остаться, столы сдвинуть и уснуть. Но его время теперь ночное. Днем передвигаться по городу затруднительно. Да и ночью-то непросто.

Он надвинул шапку на глаза. Теплый ветер дует в лицо. Следы неурочного снегопада исчезают на глазах. В ботинках, по счастью, не хлюпает. Новые, недавно купленные. Грязь ими хорошо месить. Можно, конечно, пойти домой, принять ванну и переодеться, но это стопроцентный провал. А вот к Женьке-наборщице придется зайти. А потом бежать из города. Слух о воскресшем Сереге Желнине распространится в городе немедленно. И тогда доктору Малахову придется туго. Значит, Женька видеть его не должна. А как же быть тогда?

Вот ее дверь. Живет она, на свое несчастье, одна. Лет ей около тридцати. С мужем, уже вторым, в разводе.

Нрава веселого. Набирает быстро, ошибок почти не делает. Или не делала… А она-то, должно быть, тоже без вести или трагически случайно, как и все. Он про это и не подумал. Это плохо. Думать сейчас нужно как можно больше и быстрее.

Телефонов-автоматов поблизости нет. Но этаж ее первый. В этом счастье. И свет горит в окне. Значит, не спит. Или не спят. Еще одно окно выходит во двор. Это общая кухня. На ней могут ночью курить или поправлять здоровье. Желнин огляделся. Ни души на улицах.

В доме этом никакого второго этажа не может быть в принципе. Это бывшая казарма немецких военнопленных. После сорок восьмого года она использовалась вначале под учреждение, а затем сюда расселили остронуждающихся эвакуированных. Такая большая коммуналка. Туалет один в конце коридора. Вахтеров никаких. И на кухне никого. Дверь на этаж заперта изнутри на крюк, но форточка на кухонном окне приоткрыта, и дежурный свет горит.

Желнин протиснулся внутрь и руками достиг подоконника, а затем медленно высвободил ноги, при этом все-таки форточкой хлопнув. Да и другой шум произвел. Поэтому очень быстро нужно было проскользнуть коридор и укрыться, хотя бы в душевой. А еще лучше в прачечной. Висят и сохнут простыни, за ними шкаф обширный. В него и втискивается Желнин и совершенно вовремя. Обход территории все же совершается кем-то из жильцов, но вторжение принято за слуховую галлюцинацию. Наконец наступает полная тишина.

Дверь Женькина — вот она. Серега как-то ненароком визит произвел, хотя ситуацией не воспользовался, отложил на потом. Не хотите ли вступить в интимные отношения с ожившим трупом? Совершенно фантастические ощущения. Результат гарантируем.

Желнин снимает со шнура черный чулок, еще не просохший, натягивает на голову. Решает, что темновато, и прикидывает, где быть прорезям для глаз. Нож карманный всегда при нем. Вот и стал он человеком в маске. Осталось только тихо-тихо дойти до двери Женьки.

Желнин ввалился в комнату, не дав женщине опомниться, зажал ей левой рукой рот, положил лицом на ковер, правую руку заломил за спину.

Голос из-под чулка чужой, неестественный, и Желнин старается тембр изменить, говорить отрывисто, только приказы. Свет в комнате не включен.

Желнин достал пистолетик свой, приставил к виску женскому, буркнул, что и положено. Молчит Женя, лежит на ковре лицом вниз. Желнин даже полотенце не стал ей в рот всовывать. А компьютер — вот он, в углу. Щелчок на фильтре, утоплена кнопка на панели, пошла загрузка. Вот и каталог. Желнин «запрыгал» по файлам. Женя прихалтуривала в нескольких местах. Наконец нашел какие-то намеки на газету. Старые статьи. Он знал примерное содержание номера. Он его перебирал в уме все эти дни. Ничего похожего. Зряшное посещение. И фатальное. Теперь только ноги уносить.

Впрочем, стоят на полочке коробки с дискетами. Если их все перебирать, до утра не управиться.

— Знаешь, что ищу? — как можно строже и противней спросил Желнин.

— Догадываюсь.

— Где?

— «Ведомости».

— Ну.

— А вы меня не убьете?

— Попробую.

— Вы кто? ФСБ?

— Где?!

— В коробке без надписи. На дискете написано: «Слюньков».

Желнин нашел дискетку, вставил в дисковод. Весь номер — вот он. Весь до последнего знака. Только без корректур. Их вводили на месте, в редакции. Потому-то и не подумали гости, что набрано на стороне. Материалы в машине. Люди на месте. Черновики на столах. Дело верное. Про Женьку никто и пикнуть не успел. А может, и не захотел, и сама она не дура.

Принтерок маленький — вот он. Это хорошо. Желнин немного в машинах этих разбирался, но сейчас заколодило.

— Вставай.

Сам отошел в глубь комнаты, съежился. Только пистолетик в руке. Смешное оружие живого трупа.

— Печатай все.

— У меня бумаги чистой нет. На обороте черновиков пойдет?

— Пойдет. Только зачеркивай эти самые обороты. А то запутаюсь. Еще раз приду.

— Больше не нужно.

— Я тоже так думаю.

В этой самой одежде Женя Желнина уже видела, и притворяться бесконечно долго нельзя. Наверняка она почуяла, что дело не чисто, и мужик этот с чулком на башке ей не совсем чужой. Но до полного опознания дело не дойдет. Не успеет.

Принтер заедал, мял бумагу, вредничал. Наконец стопка листков легла на стол, компьютер выключен, и оттого в комнате прежний полумрак. Вот и дискета в бумажнике. И листки во внутреннем кармане.

— Сколько за работу берешь?

— За какую?

— За набор.

— Три тысячи знаков — десять рублей.

— Мало берешь. Вот здесь триста тыщ. И полное молчание. А то вернусь.

— Да не надо мне денег.

— За всякую работу нужно платить. Что знаешь про редакцию?

— То же, что и все.

— Где люди?

— Без вести пропали. Несчастные случаи. Желнин на операционном столе умер.

— Не на столе, а после. Инфекция в брюшной полости. Хочешь инфекцию в брюшную полость?

— Нет.

И здесь Желнин потерял контроль над собой. Он стал изнемогать от желания. Оно распирало его.

— Чтобы лучше меня помнила, становись.

— Что?

— Халат снимай.

— А… Нет проблем.

Желнин приспустил брюки и едва успел вторгнуться в плоть эту, желанную и зряшную, может быть, последнюю в его жизни, как все, что копилось в нем все эти безумные дни, эти рассудочные ночи, исторгнулось. Он закричал, тихо, но явственно.

Теперь он был уверен, что она не станет призывать к возмездию в ближайшее время, необходимое ему для бегства. Прощай, дом на Коломенской. Встретимся ли вновь?

Я спал и видел уже не Прованс во сне. Нечто вроде Марселя. Романтическое проникновение в суть вещей, в потоки времен и народов. В камине каком-то горели дрова, и была это не русская березка, а старая яблоня из пригорода Марселя. Оттого запах дыма был так сладок и чувствен. В комнате гостиницы я был не один, со мной была женщина, но лица ее я не видел. Я знал, что ждал сегодня у «Мон верту» другую, но пароход, который должен был ее доставить в Марсель, задержался где-то в пути. А та, что сидела сейчас со мной, так это просто бегущая по городу, по его улицам, паркам, мостам, больницам и тюремным коридорам. Ну и что с того? Просто реминисценция. Пицца, кабачок, эмигранты и полицейские. Я-то при чем здесь, тем более что это всего лишь сон?

Прежде чем я оказался в этой комнате, с женщиной, лица которой не видел, мне пришлось совершить странствие по чудесному чужому городу. Менялись попутчики, и от всех разило вином.

Я знал, что нет у меня рода и племени, нет подданства, и ни одной полиции мира я не подвластен. Я подвластен лишь терниям и звездам и тем последним вечерним огням…

И еще мучило видение человека, повесившегося на собственном галстуке в другом каком-то городе, во время не столь давнее, при обстоятельствах странных. И труп этот раскачивался перед глазами, и тень от него падала на мою прекрасную незнакомку. Мне казалось, что вот-вот я узнаю ее, имя ее вот-вот должно было сорваться с языка, но тут я проснулся…

Что такое везение и невезение, я поняла через четверть часа. Звезда пленительного счастья прошелестела, скатываясь по мартовскому снегу с крыши. Меня искали уже основательно, и приметы были у многих поисковиков. Для нашего городка события происходили незаурядные, хотя знали о них немногие. Но те, что знали, обнаружили меня ровно через пятнадцать минут после ухода от Славика. Я сумела довольно далеко отойти от этого дома, и те, кто предложил мне сесть в хорошую служебную машину, явно гадали — в каком месте я вновь материализовалась.

— Аня! Дружок!

— Тамбовский волк вам дружок.

— Так ведь и простудиться можно. Бегаешь. Отрываешь людей от дела. А ведь требуется от тебя простая формальность.

— Как от папы? Десять лет без права переписки?

— Какая переписка? Какие права? Блин. Садись-ка в салон.

— Ордер покажите!

— Аня! Кончай придуриваться. Разговор есть.

— Вы выходите, тут и поговорим.

Машина «Жигули». Кажется, «восьмерка». Без согласия водителя заднее сиденье не покинуть. Туда меня и водворяют. Водитель молодой мужик. Лет двадцати пяти. А тот — примерно пятидесяти.

В салоне тепло, пахнет хорошим одеколоном, музыка не жлобская. Хозяин просит разрешения закурить и слегка приоткрывает окно. Я почти целый час вдохновенно вру.

— Давай еще раз.

— Давайте.

— Давно ли Игорь Михайлович знаком с твоим отцом?

— Года два.

— И как они познакомились?

— На родительском собрании. Не было тогда классного, и он проводил собрание.

— И что? Прямо так и познакомились?

— Нет. На почве футбола. Они оба за «Спартак» болели.

— И что?

— Стали встречаться.

— И когда Игорь Михайлович приходил, они что, таблички чертили? Игра на выезде, игра дома?

— Да. Чертили.

— И что еще делали?

— Беседовали.

— Выпивали?

— Да так. Немного и иногда. Папа про войну рассказывал. Про другие города и страны.

— А языки твой отец знал?

— Хенде хох и яволь. Еще русиш швайн.

— А Игорь Михайлович?

— Он же преподаватель.

— Хорошо он знал язык?

— Наверное.

— А ты?

— Да я этот французский ненавижу. Он мне им все печенки проел.

— А в школе другое говорят.

— Это иллюзия. И больше ничего. Мне, конечно, язык легко дается, но он мне неинтересен.

— А пробовала когда-нибудь в бумагах из архива отца что-нибудь переводить?

— Зачем? Что, у меня других дел нет. А папу я скоро увижу?

— Конечно, скоро. Вот только поговорим с тобой, и еще — поможешь нам в одном деле.

— А…

— А рефераты твои? А грамоты на олимпиадах?

— Рефераты за меня сам Игорь Михайлович и писал.

— То есть как?

— Для поддержания престижа школы. И Римма про это знает.

— А почему ты решила, что Римма какой-то интерес испытывает к твоей персоне?

— Ну вы же ее допрашивали?

— Беседовали, мой друг, беседовали. Ну, положим, рефераты. А очные ставки?

— Так это же разговорный язык. Дело техники.

— Ты быть-то кем хочешь, Аня?

— Фотомоделью.

— Ну что ж. Язык знаешь, фигурка ничего.

— Вы же ее еще не видели.

— Аня, дружок! Ты заходишь несколько далеко.

— Не дальше дозволенного.

— Вот что. Отец твой с газетой нашей как-то сотрудничал?

— А как же? Стихи про войну писал.

— И что? Печатали?

— Нет. Собирались, но он свою карьеру сам погубил.

— То есть как?

— Про товарища Сталина стихи написал.

— Какие?

— Я только начало помню. Прочесть?

— Попробуй.

Я читаю стихи совершенно другого человека. В журнале одном видела. «Я слез не проливал по Октябрю, / в следах коммунистических подпалин, / но почему все чаще говорю: / ночами я с тобой, товарищ Сталин?»

— Что, прямо так и написал?

— Да, так. После этого его подборку и завернули.

— А сама ты кого-нибудь знаешь из газеты?

— Да, знаю кое-кого. Приходил в школу журналист.

— Ага. Вот посмотри фотографии. Узнаешь кого-нибудь?

— Вот этого, — говорю я, показывая на Желнина. То, что я его знаю, уж никак ему повредить не сможет.

— Ну и чудненько. Как, говоришь, его зовут?

— Сергей Ильич. Желнин. Он нам про профессию рассказывал и потом кружок вел.

— Какой?

— Журналистский.

— И ты тоже туда ходила?

— Пару раз. Мне это неинтересно. Я на аэробику хотела, но папа денег не дал. Нет у нас денег. А домой вы меня отвезете?

— Обязательно.

— А можно до подъезда доехать и до квартиры проводить?

— Несомненно.

— Под руку.

— Да хоть под ногу. И этот… Желнин, случайно, французского не знал?

— Откуда? Только журналистский. А это, согласитесь, даже не русский.

— Соглашаюсь.

— Домой меня отвезите?

— Хорошо. А еще скажи: какие-нибудь другие люди в бумагах твоего отца разбирались? Давал он их кому-нибудь?

— Вряд ли.

— Съездим еще кое-куда.

— А потом домой?

— Ага.

— Что нужно делать?

— Съездим в одно место, и опознаешь одного человека.

— Какого?

— Сережу Желнина.

— С радостью.

— Тогда поехали.

Ехать оказалось совсем недалеко. Больница городская. Значит, Желнин, друг сердешный, лежит и выздоравливает, а документы его потеряны. Родственники его далеко. Могли бы кого и с работы отвезти. Из газеты. Нет, я понадобилась. Значит, не столько Желнин им нужен, сколько проверка его личности посторонним человеком. Друзья-то ведь могут и соврать. А я вроде бы выкрутилась. Поверил мне гражданин начальник.

Знать бы, что из этого всего выйдет, обошел бы этот замок за сто верст, бой бы принял, в штрафбат ушел, хотя никаких штрафбатов нет уже в помине. Но сделанного не воротишь. Не бери чужого, будь то трофей или золотая чушка на дороге.

Это происходило тогда, когда в Тирасполе штурмовали румыны горсовет. На нашем берегу реки тишь да благодать. Мы вышли к замку в местечке Замшелово в пять утра. У меня в группе было одиннадцать человек. Это как бы и не разведка была, а так. Второй эшелон, осмотр местности.

Была здесь воинская часть, а при ней заводик один, шуточный. За оборудованием с него нас и послали. А я по этим станкам едва ли не последний в стране знаток.

Протока, пруд, канал. Замок весь был окружен водными преградами. Ближайшая опушка в полукилометре. От нее до ворот замка ровное место. Идеальные условия для стрельбы. Но разведчики клялись, что место чистое. По крайней мере два часа назад здесь не было никого. Я послал двух человек вперед. Они ушли. Когда я увидел условный сигнал, тряпку красную на штык-ноже, послал еще двоих. Так все мы перебрались в замок. Через канал по мостику подорванному, но устоявшему. Я как воспрянул. Снова себя при цели почувствовал.

Замок этот небольшой, словно игрушечный. Башенки, лесенки, подвал чистый, лабиринт какой-то, как для игры. У нас был миноискатель, и первые несколько часов ушли на обретение спокойствия. Хранились здесь украденные или ворованные предметы искусства. Остались уложенные в ящики картины, книги, но не запакованные. Уходили они в спешке. Но немного всего осталось. Коньяка французского не было, но местной водки ящик, яиц свежих ведро в погребе, сало, картошка, баночки какие-то с консервами. Обычный джентльменский набор. Я выставил посты, и мы сели ужинать. Прежде ванну принимали. В замке было две ванных комнаты и котел на угле. Протопили, отмылись, переоделись в чистые рубахи… Утром нам нужно было сдать объект в другие руки и двигаться дальше. Командиром я стал по недоразумению. Бардак у нас вечен. Потерялись отцы-командиры. Меня и назначили по рации. А я и не в обиде.

Ночью я встал посты проверить. Канонада за рекой не умолкала, фронт рядом, расслабляться нельзя. Потом воды попил, и тут-то все и случилось. В комнате, где я спал один, на правах начальника, никакой мебели, за исключением тахты сказочной и двух стульев. Картины со стен сняты и унесены. Подсвечник на полу валялся. Я утром побриться решил, и непременно у себя в апартаментах. Не люблю, когда мне при этом занятии мешают, а зеркало свое накануне разбил. Хорошее было зеркальце, дареное. Да и примета нехорошая. И я отправился слоняться по замку, по тем комнатам, где не было никого, чтобы зеркало найти. Из ванных все бритвенные и туалетные принадлежности унесены. Ничего путного не обнаружив, кроме антикварных часов с боем, остановившихся, и подшивок газет, я было отправился к себе, но вдруг отражение свое на стене увидел. Передвигался я с фонариком, и вот огонек словно бы ответный увидел. Днем этого зеркала я не заметил. На уровне лица, слева от камина, в большой зале. Рамка дубовая, мореная, покрытая лаком. Я стал снимать его со стены, но не тут-то было. Оказалось, что оно прикручено декоративными болтами. Но до того оно мне понравилось, круглое, сантиметров пятнадцать в диаметре, что решил я его взять. Это и будет мой трофей. Был у меня нож, с двенадцатью лезвиями, и на нем отверточка. Отличная немецкая сталь. И стал я шурупы откручивать. Они прикипели. Наконец один подался. Длинный, бронзовый…

Последний покинул свое законное место минут через двадцать. Я просунул отвертку между стеной и рамкой, но рамка не поддавалась. То ли приклеена, то ли на цемент посажена. Тогда я самое широкое лезвие открыл и попробовал снять рамку. Не вышло снова. Я стал всю эту конструкцию поворачивать сначала по часовой стрелке, потом против, чтобы хоть так сдернуть. И дело пошло.

— Что ты тут, командир, шарашишься? — Это Колыванов пошел до ветру.

— Ты что же не в туалет? Поживи хоть день как человек.

— Мне как собаке привычней. Воздуха мне тут мало. Зеркальце, что ли, облюбовал?

— Да свое разбил. А это смотри какое.

— Знатное. А чего? Не снимается?

— Да снял почти.

Зеркальце поворачивалось на оси, и я уяснил, что оно посажено еще на один болт. Осевой.

— Водки не выпьем? Там много еще осталось.

— Давай, по чуть-чуть.

Колыванов нацедил по полстакана.

— Ну, будем.

— Угу.

— Ну как?

— Пошло, пошло.

— Ну и я пошел.

И хорошо, что пошел. Потому что за зеркальцем оказалась дверка. Обратная сторона рамки была цельнобронзовая, и к ней припаяна шпилька с резьбой, сантиметра два длиной. Тонкая работа, а гнездо под шпильку оказалось в стальной дверке. В дверке скважина замочная. Сейфик, заподлицо со стеной. Дверка в диаметр рамки.

Ключи от всех помещений уцелели. Связка торчала в одной из дверных скважин. Я не поленился принести ее и поискать подходящий. Но ничего у меня не получилось, не было там такого ключа. Бросить бы это дело. Ну что там могло быть? Золотые монеты, царские десятки или дублоны какие-нибудь. Подобные находки полагалось сдавать командиру подразделения по акту.

Пыль времен лучше всякого цемента держала рамку. Ее очень давно не снимали со стены.

В хозяйственной постройке я нашел не что иное, как ручную дрель, с набором сверел, вполне пристойным. Вот о таких вещах нужно и можно сожалеть. Вообще много инструмента осталось в замке. Ведь и хозяйство большое. Котел, приспособления всякие, мост подъемный, наверняка действовавший до недавнего времени.

Отправив Аню в школу, Михаил Иванович Сойкин крепко задумался. Ему теперь неопределенно долгое время придется жить под колпаком. И если бы только ему. И колпак этот, удушливый, но хрупкий, от неловкого движения мог лопнуть, обрушиться на головы находившихся под ним и осколками своими пресечь течение их жизней.

Он оделся, вышел из квартиры, аккуратно запер дверь. Новый замок еще не разработался, ключ ригельный проникал в его чрево с трудом, но дверь после ремонта выглядела надежно, основательно. Толкнув ее еще раз для очистки совести, Михаил Иванович спустился вниз по лестнице и оказался на улице. Те, кто следили за ним на этом участке, располагались, должно быть, в одном из домов неподалеку. Сейчас кто-то невидимый доложил, что объект из дома вышел. До работы путь неблизкий.

Пешком на станцию и одна остановка электричкой. Там бывший цех механического завода. Теперь фирма «Рекрут». Хозяин — голландец. Вновь набирают людей, демонтируют станки и оборудование, разукомплектованное за время «вынужденных отпусков», завозят автоматическую линию. Михаил Иванович оказался востребованным — лучше него старое производство на сегодняшний день никто не знает. Что такое деньги, он почти забыл. Пенсия смешная вся уходила на Аньку. Девка молодая, в обносках в школу не пошлешь. «Рекрут» платил хорошо и регулярно. Если раньше номенклатуру изделий рекомендовал не разглашать первый отдел, то теперь менеджер по режиму. Делали примерно то же самое, но уже не для родной Советской армии, а для абстрактного заказчика. Куда уходили изделия с заводского двора, не знал на заводе никто. То есть почти никто. Михаил Иванович догадывался. Он знал, в каких странах и для каких целей то, что производилось на мехзаводе, могло быть востребовано. Работу эту он желал и был ей мучительно рад, и мука эта разрывала его на две неравные части. На одной половине Анька, с неизвестным будущим, страшным и непредсказуемым, на другой интересы страны, которой уже не было фактически, но которая все же в судорогах и кривляниях из последних сил сопротивлялась своему уничтожению.

До станции двадцать пять минут пешком. Общественный транспорт приказал долго жить месяцев так с восемь. Шел он в сопровождении топтунов. Не одних и тех же — а разных. Но время от времени фигуры вдалеке повторялись. Наружна эта продолжалась уже недели три, а списочный состав оперативных сотрудников был ограничен.

Нужно отдать должное, они меняли каждый раз одежду, вели себя аккуратно, ненавязчиво. Не хочешь — не смотри. Не нравится — не замечай.

На перроне, перед посадкой в электричку, его передали другому человеку. При выходе из нее — третьему. В цехе он на виду. Или работает с чертежами и спецификациями по новому оборудованию, или ходит по пролетам, как бы наблюдая за ходом работ, а на самом деле думая о своем. Стол его, в бывшем кабинете начальника цеха, завален чертежами. Мужики, засидевшиеся без работы, все делают в охотку, быстро, хорошо. Михал Иваныча уважают.

Обратный путь в том же порядке. Передают его по этапам до самого дома. А дома слушающие стены. Человека со стороны он в цехе вычислил бы быстро. Не было такого. Значит, кто-то из своих. Собеседование. Интересы государства. Неблагонадежный. Вы бы не могли нам помочь в этом деле?.. А как не помочь, когда так не хочется терять работу.

Однажды, из озорства, он на электричке не поехал, а пошел просто так, вдоль насыпи. Идти предстояло километра три, и его, по всей видимости, потеряли. В километре примерно от городка проехал мимо автомобиль, чуть притормозил, потом медленно поехал дальше. Наконец притормозил опять, и молодой человек, приоткрыв дверку, предложил садиться. Чего грязь месить? Михаил Иванович удовлетворенно уселся рядом с водителем и попросил его довезти до дома. Они было двинулись в нужном направлении, но потом тот, что сзади, спросил про адрес. Михаил Иванович назвал.

Больше он потом таких экспериментов не проводил. И себе неудобство, и людям нервотрепка. Люди делают свою работу, причин и следствий знать не должны в принципе. У них и без него дел много…

Полтаха появился у нас в классе на третий день после достославных событий. Римма представила его и объяснила про родителей-военнослужащих. Дело житейское. Парнем он оказался компанейским, копейку в кармане имел и вскоре стал душой общества. Родители его еще не приехали, и пока он жил один в двухкомнатной квартире на улице Перцева. Контейнер с вещами должен был прибыть одновременно с родителями, и он спал на раскладушке, а вечера коротал в свободном постижении жизни. Как он объяснял, школа его в Дагестане просто закрылась. Русские, предчувствуя близкую войну и скорый кошмар, уходили и оттуда. Бригада, где служил отец, сократилась до полка, а лично его папашу перевели вот сюда. Про Дагестан он рассказывать не любил.

Я пару раз посетила его «дупло» вместе с компашкой. Подробностей недавних событий, к которым я имела самое прямое отношение, никто толком не знал. Я даже как-то успокаиваться стала, в себя приходить. Дядя Ваня о себе не напоминал. Вообще-то исчезновение преподавателя при загадочных обстоятельствах, сопровожденное трупом в его квартире, — событие не из последних. Только в городе почти одновременно столько людей пропало, что какая-то атрофия восприятия наступила. То, что меня допрашивали как свидетельницу, знали, то, что я бегала от тех, кто допрашивал, знали, и это мне придавало некоторый шарм. Но приближались экзамены и отодвинули на второй план все остальное. Нам прислали другого преподавателя французского. Я поговорила с ним немного, и он убедился, что дальнейшие занятия со мной пустая формальность. Только вот семинаров наших было безумно жаль.

А прокололся Полтаха случайно. Оказалось, что у папы есть на работе мастер, хохол, уехавший вначале из Чечни, а потом из Махачкалы. Он Дагестан знал как свои пять пальцев. Монтажником там каким-то работал. Отец на работе обмолвился, что есть, мол, еще один бегун-беглец, и тот захотел встретиться. Не поленился в школу прийти и с Полтахой побеседовать. Интерес у него был. Беседовал он долго и потом сказал, что парень-то привирает. Ни в каком Дагестане он в жизни не был, разве что в Ставрополе или в Минводах. Отец уши навострил. У него знакомый в военкомате, друг детства. Тот справки навел, и оказалось, что никаких Полтавских город не ждет вовсе. То есть казачок-то засланный. Это за мной, видимо, присматривать. А он и присматривал, как я потом убедилась. Глаз не спускал. Юный друг чекистов.

За мной следили как-то аккуратно. Или я по малолетству не могла понять, где шпион, а где просто прохожий. Больше на улицу Перцева я не ходила, а вскоре и парень исчез. Римма объяснила, что родителей в другой город переводят.

Дядя Ваня скорее всего должен был выйти на меня. Я девушка молодая, по городу могу перемещаться в самых непредсказуемых направлениях. Тем более что те несколько часов, которые мы провели в беседах и размышлениях у Славика Баранова, совершенно выпали из всех оперативных планов и отчетов. Значит, не все потеряно. От этого старшие товарищи так и прикалываются. И верят моим байкам «из склепа», наверное, наполовину, Ну не идиоты же они?

Серьезный наезд на меня произошел через самого невинного человека. Кожухова вдруг пустилась в ностальгические воспоминания о том, как я у нее тогда отсиживалась, о том, что везет же людям и что да как. Пригласила домой. Я пошла. Скучно мне и одиноко. У Кожуховой мы вначале джин баночный пили, а когда приторчали, к предкам в бар наведались. Там джин оказался настоящий. Целая бутылка большая и почти нетронутая. Мы себе отлили граммов сто, а в бутылку долили водки. Вышло почти незаметно. Потом с соком развели его и еще приторчали. Смотрели видик. Полный джентльменский набор. Только Кожухова мне в душу полезла. А правда ли, что у нас с Дядей Ваней нежные отношения? Нет, она ничего такого не думает, но старикан-то уж точно неровно дышит. Или дышал. А где бы он мог сейчас быть? А кто его знает. А потом я засобиралась и ушла.

Зачем папе эти тексты? Зачем мне? А дядя Ваня может с ними новую жизнь начать. Когда я в первый раз принесла ему страничку, он усмехнулся, попросил разрешения оставить ее до завтра. Потом я все их перетаскала по одной. Наконец решено было их отксерить.

Когда он решил фрагмент в газете опубликовать, должно же было что-то произойти? Сон какой-нибудь. Предчувствие. Грипп или ангина. Нет. Ничего не произошло. Значит, так было предначертано в Книге судеб, А то, что он попросил разрешения подписаться фамилией и именем папы, объясняется, как он сказал, некоторым образом этикой. Как бы неэтично ему свою работу в районной газетке публиковать, даже по частям. Подражание Нострадамусу, попытка вольного перевода как бы… А сделал он это, чтобы проверить кое-что. Событие одно. Уж больно точное попадание по месту и персоналиям. В солидную громкую газету такое бы не взяли, а в нашу грех не взять. Вот и вышло черт знает что.

Пройти мне предстояло метров триста. Слава Баранов времени даром не терял. Жил он теперь исключительно халтурами. Подрядами — как он называл это. Еще накануне Баранов от работы в особнячке на Третьей Красноармейской отказался. Можно было пуп надорвать за два куска. Но теперь, искренне желая помочь своему другу, вколотившему-таки в него три сотни слов на манящем, но так и несбывшемся французском языке, а скорее, из благодарности, за неоказание интимно-мстительных услуг Анжелке, работу взял. Никакой мебели в особнячок еще не завозили. Предстояло срезать одни стояки, ставить другие, так как все стены, кроме несущих, были снесены. Предлагалось и Славику участвовать в строительстве, но он сослался на то, что сварное дело — его хлеб, сантехника — маргарин, а строить стены и малярить как бы и можно, но лучше он найдет недорогих классных работяг. На том и порешили. Ключи от особнячка были Славику бандюганами этими выданы, материалы завезены, а аппаратик сварочный, бытовой, но усиленный и усовершенствованный у него был свой. В этот-то особнячок и отправил меня Славик.

Робу брезентовую он на меня накинул в прихожей и маску на голову надел, задрав ее на затылок. В руки дал пакет с припасами и электродов три пачки. Как оказалось, поступил он действительно мудро. Едва свернув за угол, в переулок Инженера Костина, я увидел милиционера. Захотелось естественным образом повернуться и пойти в противоположную сторону. Но я пересилил себя и только маску чуть приспустил на лоб. Сержант на меня посмотрел внимательно, и все… Путь свободен. До особнячка я еще, тем не менее, одного знакомого встретил — нашего математика, но он меня не узнал. Только взглядом скользнул своим аналитическим.

В особнячке я сразу же запер за собой дверь, присел на подоконник. Старые газеты на полу, мусор, тисочки, ножовка, плашки, шведки, трубы, лен. Я пива бутылку из пакета вынул, отпил половину, начал устраиваться. В углу два ватника, ботинки кирзовые, ящик пустой, на двенадцать бутылок. Я лежанку с грехом пополам устроил и лег. Нет ни радио, ни «тиви». Просто радуйся и живи. Ночью кто-то дергал запертые двери, примеривался к рамам. Бесхозный дом — вещь притягательная. Стекла местами выбиты, и окна забраны фанерой, но электричество есть, и электронагреватель заботливо оставлен. Возле его теплого бока я и уснул. Но прежде, найдя изъян в паркетном полу, нарушил его целостность и спрятал тексты, упаковав их в полиэтиленовый мешок.

Слава явился ни свет ни заря. Он постучал, как и предполагалось, четыре раза с длинным интервалом и еще раз в довесок. Я открыл.

— Привет.

И больше ни слова. Славик был явно озабочен. Поставив передо мной термос с кофе и выложив на газету еще теплые домашние котлеты, принялся за дело. Резьба старая схватилась намертво, Славик для очистки совести попробовал сорвать муфту ключами, но потом принялся за привычное дело — постелил лист жестяной, скатал тугой газетный жгут, поджег его и таким образом стал разогревать трубу. Минуты через три-четыре муфта пошла. Наконец, сняв тройник, он присел на подоконник, закурил.

— Тебя, что ли, ищут?

— Где?

— В бороде. На каждом углу автоматчики. Машины досматривают. У вас в школе допрашивают всех.

— Если бы меня, полбеды. Кое-что другое.

— Так кое-кого или кое-что?

— Кое-кого с кое-чем.

— И это кое-что у тебя?

— В одном месте. Припрятано.

— Ну-ну.

— А сюда, думаешь, придут?

— Может, и зайдет кто. Ненароком. Я позвонил хозяину. Попросил меня охранять от произвола власти.

— А хозяин кто?

— Он и есть власть. Большого полета человек. Но работа-то левая. Налогами не облагается. Так что выгляни в окно. Не бойся. На улице, возле особнячка, обосновался наряд милиции. Наша стража. Я ему сказал, чтобы стекла завозили и вставляли. А то работать невозможно. А чтобы стекла не… приватизировали, ночью дом пусть охраняется. Вневедомственной охраной. А днем никого на объект не пускать. За исключением главы администрации. Или генерального прокурора России.

Еще часа полтора он возился со старым стояком, потом достал рулетку, что-то отмерял, записывал, считал. Потом подобие верстака притащил с улицы и тисочки привернул. Отмерил на дюймовой трубе нужные сантиметры, поставил риску, потом опять отмерил и пересчитал.

— Давай режь, — он дал мне ножовку, — отрабатывай ночлег и крышу.

К вечеру мы построили два стояка. Я работал вторым номером и нахватался «зайчиков». Баранов, который учил меня, как мыть глаза чайной заваркой и прикладывать сырой картофель, теперь дал коробочку голубую с глазными каплями. «Визин».

— Ночью, как печь начнет, закапай. Не все лекарства у них дерьмо. Есть и хорошие вещи.

— У кого «у них», Славик?

— А вот у тех, кто тебя ищет.

Я поискал страну-производителя. Канада, по лицензии США. Ну что ж. Весьма близко к истине.

В купе еще один пассажир — командированный. Именно такой, какими они были всегда. Еще не все приметы счастливого прошлого быта искоренены. Сел в вагон, залудил хлебного вина, закусил чем бог послал, посмотрел вокруг дико и лег лицом к Желнину. К распитию не пригласил. Желнину сейчас это и не требуется. Чай с лимоном принесли хороший, и он два стакана выпил с печеньем, а потом на полку свою лег и принялся изучать приданое наборщицы Женьки. Всякая машина дает сбои, а хитроумные звенья редакционной работы никакому аналитику неподвластны. То есть наборщица, то ее нет, то дома набирают тексты, то несут на клочках. На все это есть ответсек, и он это дело регулирует. Точнее, регулировал. Теперь у него неприятности неопределенно долгого характера на том свете или на этом, неважно. За все приходится отвечать так или эдак, рано или поздно.

«В городах, поселках и волостях района проходит выдвижение представительниц на районную конференцию… Народные умельцы. Женщина и бизнес. Женщина, семья и общество… концепция развития движения в нашем районе». Вот и хорошо. «Возрождая традиции. В субботу в наш город прибыли спортсмены-любители из Бондарева… В предстоящие дни праздники будут проходить в волостях…» На снимке — момент волейбольной встречи, вручение призов. Отлично. Далее по первой полосе. Почетного звания достоин. Состоялось заседание совета ветеранов войны и труда, Вооруженных сил и правоохранительных органов поселка Краснозаводского. В этом году И. Фаритову исполняется восемьдесят лет. Он родился на станции Крестовоздвиженке, теперь Броневой, Свердловской области… ранен, брал, освобождал. После войны… работал заместителем директора школы. Увы и ах. Идет регистрация членов садоводства Веткино… при себе необходимо иметь паспорт и садоводческую книжку. Полоса примерно вторая. «Новое дыхание Красного Креста. Всероссийское общество Красного Креста переживает трудные времена… только за последний квартал в общество вступило девяносто семь новых членов».

Желнин искал материалы про бизнес. Там могли быть возможные причины и следствия. «На трудном пути стабилизации». «Малый бизнес». С учетом ликвидируемых хозяйственных субъектов малого бизнеса их количество увеличилось в прошлом году на тридцать пять и достигло полутора тысяч. Однако. Вот именно. Однако большое количество малых предприятий приостанавливает свою финансово-хозяйственную деятельность или распадается, но не оформляет ликвидацию. «Что изменилось в торговле? Объем товарооборота составил за год сто восемьдесят четыре миллиона рублей, объем товарооборота предприятий общественного питания сохранился на уровне 1995 года… За нарушение правил торговли…»

Желнин приуныл. Оставалось два материала. Один его собственный, из рубрики «Неопознанное и необъяснимое», и статейка про котельные. Он впился в материал про ставку на малую энергетику. «На территории района действуют тридцать четыре котельных, из них двадцать две муниципальных. У семнадцати ведомственных котельных район вынужден покупать энергию… Сложившаяся ситуация побудила администрацию обратиться к незаслуженно забытому у нас опыту малой энергетики… Общая стоимость реализации проекта оценивается специалистами в двадцать девять миллионов новых рублей».

В принципе, какие-то тайные преграды и подводные камни могли быть в материалах о недвижимости, финансах, о персоналиях во властных структурах и бизнесе, но ничего этого в номере не бывало вовсе. Оставалось только предположить, что всему виной был корректор Петрович, налажавший с реквизитами бандитской фирмы, но не из-за этого же косить и правого, и виноватого, и уничтожать весь тираж, и даже искоренять его в памяти машинной. Желнин уезжал в Питер, он лишился дома, товарищей, едва не расстался с жизнью, в морге полежал, и его опознала ученица местной школы, где он вел кружок и растлевал юные мозги продажным ремеслом журналиста. За что и почему?

Проснулся и заворочался командированный. Сел на своей полке и огляделся дико, надел рубашку, тапочки, вышел в туалет, вернулся, полез в свой баульчик, вынул бутылку. Он находился во власти ночного синдрома человеколюбия и потому предложил Желнину присоединиться. Тот отказался, и командированный, который даже не назвал своего имени и не поинтересовался, как Желнина звать, отпил граммов сто, закусил колбаской, потом «Фанту» со столика взял, открутил крышку и отпил половину. Большим счастьем было то, что он не храпел. Желнин еще раз внимательно прочитал все листочки от начала до конца, каждое слово в отдельности и все материалы по диагонали. Он не мог понять, что случилось.

Все обстоятельства и время моего участия в работе для Заказчика я бы не рискнул комментировать и сейчас. Пусть великие мертвецы уносят свои тайны с собой. Я человек маленький, специалист по темам, которые, ей-богу, никому не интересны. Вы же смотрели фильмы про Петровку, 38, или, к примеру, «ТАСС уполномочен заявить», детективы почитывали. Все и было примерно так, как там описано. Сочинители консультировались с сотрудниками милиции, спецслужб. Ну, вот припомните. Сидит какой-нибудь химик, или физик, или филолог и ковыряется в своих пробирках, железках или манускриптах. И вдруг раз — и готово… Какой-нибудь изгиб дела об убийстве или хищении. Следственный эксперимент. И возникает необходимость в услугах книжного червя. В принципе, это может быть и специалист по изготовлению сосисок. Только совершенно независимый и, как предполагается, — честный. В данном случае под жернова следственного механизма попал я. Но поскольку Заказчик являлся лицом несколько более высокопоставленным, чем я и вы, вместе взятые, мою порядочность, как это принято, проверяли. Но проверяли так, что я это все же почувствовал.

А дальше все, как и положено. Звонок, конфиденциальная встреча. Мед обольщения и строгость предстоящего дела. Потом другой чиновник, потом третий. И уже после автомобиль. Нет, не в Кремль, не на Лубянку, а на одну из правительственных дач. Хотя однажды, после того как все формальности были соблюдены, черная «Чайка» внесла меня таки во дворец, в кабинет, в который во время беседы моей еще с одним высоким лицом и вошел Заказчик. Вошел, побалагурил, посмотрел на меня, убедился, что не фантом, и… и вышел. Подписка о неразглашении была отобрана у меня как-то обыденно, просто. И совсем в другом учреждении. Причем, что меня поразило, в подписке этой было оговорено, что я буду сохранять сведения, ставшие известными мне в ходе работы, независимо от общественно-политического строя. И молчать я должен буду вечно. То есть до кончины. И не оставлю никаких мемуаров, устных свидетельств и так далее. Возникает закономерный вопрос. Почему от меня просто нельзя было избавиться? Устранить? Дать орден Трудового Красного знамени посмертно или просто сунуть головой в заброшенный колодец? Ответ я обнаружил потом, и поразил он меня донельзя. Но об этом позже.

Теперь о самих текстах. Как будто некая сила хранила их. А ведь лежали-то они, в принципе, на виду, хотя и за семью печатями. Следы текстов обнаруживались несколько раз в различные эпохи и при обстоятельствах, как правило, катастрофических. Война, пожары, дезертиры, мародеры. В 1998 году французский еженедельник «Минют» дал серию материалов о расхищении национальных архивов, находящихся в Военном музее в Венсенне. Документы в массовом порядке стали исчезать в декабре 1978 года, хотя из показаний служителя музея, проходившего по делу, следовало, что раньше: один из документов был похищен в 1972 году.

В ходе проверки выяснилось, что национальные архивы в Венсенне находятся в полном беспорядке. Лишь часть документов имела обязательный штамп. Фотокопирование позволяло любому посетителю украсть в принципе любой документ. В Венсенне оказались фрагментарные копии текста. Советская разведка буквально выпотрошила этот архив. И то, что могло навести на тексты, легло в папку как второстепенное, но ввиду пикантности обстоятельств требующее специального хранения. Никто, естественно, и не понял, что это такое. Лишь потом, в лихорадочных метаниях по трофейным архивным залежам, листочки эти попали в руки тех, кто в них нуждался.

Еще один след, который условно можно назвать парижским, появляется несколько ранее. 1945 год. Париж. Бойцы Сопротивления прибывают на улицу Сен-Гийом, 21, для ареста некоего Бернара Фэя, одного из хранителей Национальной библиотеки времен маршала Петэна. Среди бумаг Фэя оказались копии писем видным нацистским чиновникам, в которых он предлагает в качестве подарка редчайшие документы, раритеты, среди которых прямо называется Текст, его автор. Фэй полагал, что сдача этого документа сулит ему значительные дивиденды. Учитывая специфическое отношение к автору Текста, к использованию его в идеологических целях, можно было не сомневаться, что документ был Фэем передан. Сам предатель был приговорен к пожизненному заключению. Через несколько месяцев он погиб при, как принято говорить, странных обстоятельствах.

По показаниям Жан-Маркеса Ривьера, коллеги Фэя, которому удалось бежать в августе 1944 года из Парижа, немцам достались не все тексты. Часть их была переправлена в Ватикан, где они исчезли в легендарных подвалах Ватиканской библиотеки.

Огромная масса исторических документов, относящихся к семнадцатому — двадцатому векам, находилась в доме номер четыре по бульвару Рапп, в Париже. Это здание ранее принадлежало Теософскому обществу.

Далее происходят события, представляющие для нас непосредственный интерес. Самое ценное из этого архива вывозится немцами в один из замков в окрестностях Варшавы. Потом туда приходят советские войска, и все архивы вывозятся в Россию. Советская сторона после войны неизменно отвечает, что слыхом не слыхивала об этих документах. После краха СССР происходят лихорадочные попытки французской стороны выкупить архивы. Часть документов возвращается во Францию, но затем некая важная персона из властных структур вывоз бумаг приостанавливает. Два военных грузовика с уже упакованными бумагами возвращаются с полпути. Но бумаги попадают не на свои полки, а в некое новое современное хранилище. Именно там сегодня находятся многие судьбоносные документы.

Текст до недавнего времени не представлял собой единого блока. Он был демонтирован и растащен по разным адресам. Существовала вероятность, что при определенной настойчивости разбитые части сосуда можно склеить, и работа началась. Но события недавние и печальные сказались не только на предприятиях ВПК и колхозах. Другими словами — работа была прервана.

Но пикантность ситуации состояла в том, что Нострадамус, не первый и не последний, кто получил Откровения. И, несомненно, он использовал в катренах более ранние тексты. Тонкий семантический анализ выводит нас на других авторов, в более ранние эпохи. Был когда-то такой Шейх эль-Джебель. Старец горы. Секта асасинов и прочее. Этой сектой заправляли интеллектуалы, приверженцами которых были многочисленные фанатики. Асасины утверждали, что Коран нужно понимать чисто иносказательно, а пророк Мухаммед — фигура вымышленная. Впрочем, и в отношении всех ведущих мировых религий предпринимались такие попытки.

Секта эта была распространена в Западной Персии, в Ираке, Сирии и Ливане. Там, в одной из многочисленных крепостей, находилась огромная даже по нашим временам библиотека. Дело происходило в одиннадцатом веке. Впоследствии секта была разгромлена монголами, а затем окончательно добита мамлюками. Вот здесь и обнаруживается, пожалуй, первый след Текста. Тот, с которого драл Нострадамус. Цепочка, по которой текст попал к тамплиерам, достаточно сложна, но текст этот имел прямое касательство к их идеологии. К их высшему знанию. Сегодня уже можно считать доказанным тот факт, что у тамплиеров существовала параллельная иерархия, имевшая свой секретный устав. По свидетельству многих братьев, после обряда посвящения некоторых из неофитов забирали с собой высшие братья и долго держали в тщательно охраняемом помещении. После освобождения новые братья были явно не в себе, и многие из них говорили, что никогда более в жизни не будут знать радости. Были и раскаявшиеся, принятые в Орден Храма. Но никто не проболтался.

В показаниях, данных в свое время, Убрат Гаспар де Кош рассказывает, что он неоднократно слышал, как Великий Магистр требовал братьев сдать ему все книги, имеющие отношение к ордену. Как выясняется, некоторые книги магистр сжег, некоторые передал по инстанции, в «политбюро» ордена, но часть оставил себе.

Существовала еще одна библиотека, находившаяся в главном помещении крепости Аламаут. Там мог находиться один из экземпляров Евангелия от Варфоломея. Это Евангелие содержит исключительной важности информацию — у Иисуса, по всей видимости, был брат-близнец. Звали брата Фома. «Близнец Христа, апостол Всевышнего, ты тоже посвящен в Его тайное учение, ты тоже облечен секретной миссией».

Вот сюда-то и уходят корни. Здесь нужно искать оригинал Текста. Многочисленные приключения, трагедии и фарсы, связанные с перемещением Текста по миру, опускаем. Опускаем, чтобы оказаться снова в Париже, на левом берегу Сены, в легендарной Нельской башне. Это не что иное, как небольшой укрепленный замок. Небольшая башенка, винтовая лестница. Эту башню упоминают еще в 1224 году.

Сегодня на месте башни находится здание Французского института. На западной стороне территория усадьбы заканчивалась валом Филиппа-Августа и Нельским рвом. Сейчас здесь проходит улица Мазарини. Затем усадьба распадается на три части, и на месте одной, Сежурде Нелье, были построены отель «Невер» и два особняка. Нельскую башню снесли в 1663 году, и на ее месте построен Коллеж Мазарини, ставший потом частью Французского института. Именно здесь в 1905 году, при строительных работах, и был обнаружен Текст. Полный и единственный в своем роде.

Из современников Нострадамуса, по всей видимости, получил доступ к Тексту Парацельс (настоящее имя — Филипп Аурел Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм). Событием близкого будущего, на которое можно было бы спроецировать пророчества, следует считать Великую Французскую революцию. Тридцать два пророчества из предсказаний Парацельса имеют к ней самое прямое отношение. Более внушительно выглядят пророческие гравюры, авторство которых приписывается аббату Иоахиму Флорскому. Первая книга с гравюрами выпущена в 1589 году, вторая, несколько меньшая по объему, — в 1600-м в Венеции. Существуют два издания «Предсказаний» Парацельса. Одно из них, 1536 года, на латыни с тридцатью двумя гравюрами, совершенно поразительными. Но самые фантастические изображения не вошли в названные книги. А вот в библиотеке Ватикана они отыскались. На них можно различить типичный городской пейзаж двадцатого века. На одном фрагменте явственно прочитывается танк, причем немецкий, по всей видимости «Фердинанд». А в небе летательный аппарат, напоминающий «конкорд» или ТУ-144. Предсказания же конца французской монархии весьма аллегоричны. Рука, выходящая из облаков и срезающая три лилии, и прочее.

Но еще ранее выдавал «странную» информацию Иоахим Флорский (Джоакино да Фьоре) — итальянский мыслитель, автор мистико-диалектической концепции всемирной истории.

Эти необъяснимые прорывы в видении будущего не остались незамеченными ни для современников, ни для ученых из будущего. Многие диктаторы знали о существовании Текста и предпринимали усилия для его розыска. Фрагменты и копии в разном состоянии попадали на высочайшие столы, становились предметом исследования. Но было, очевидно, нечто, что препятствовало «склейке сосуда», судный час был еще далек. И то, что наконец тексты оказались явлены миру, ничего хорошего нам не сулит.

«Смотри, — говорит Хранитель, — смотри: на правом портале собора Парижской Богоматери изображен епископ, возвышающийся на подиуме, а над этим изображением — устремленный ввысь вестник богов. Это указывает нам на источник святого огня. Поскольку Капитул, согласно многовековой традиции, держит эту дверь закрытой в течение всего года, тем самым сообщается, что здесь лежит путь необыкновенный, незнакомый толпе и предназначенный лишь для узкого круга избранников мудрости». Епископ попирает острым концом своего посоха извивающегося посланца ада — Дракона. Дракон этот заключен в кольца и несет в себе «священный огонь». И дракон этот — Люцифер, который, согласно теологическим воззрениям тех времен, является исходным принципом Восстания.

…Другими словами, делал экспертизу подлинности текстов, гравюр. Естественно, не один — с бригадой экспертов. Всего нас было четверо — Полиграфист, Историк, Филолог, Лингвист. Все книжные черви. Брать для такой работы специалистов с громкими именами невозможно — слишком заметны. Судьбы своих бывших товарищей я не знаю. Вполне возможно, что их нет более. Но насколько я понимаю, бригада могла понадобиться еще раз, а вводить в дело новых людей — значит увеличивать риск утечки информации. Но я уверен: не случись событий девяносто первого года, не рассыпься карточный домик партии, бригада наша была бы «зачищена». Может быть, какой-то сбой произошел в учете. Может быть, личные дела наши порезали на бумажные ленты. Я жив, и я беседую с вами и говорю то, что не должен был говорить ни при каких обстоятельствах. Когда пришла информация из уездного города N. это поначалу посчитали за утечку информации. Меня взяли в работу. Но дело оказалось серьезней. Обнаружился оригинал текста. В частном пользовании.

Я упомянул Дракона. Вот год Дракона на стыке веков должен стать главным едва ли не во всех веках. Естественно, про судьбу Родины и судьбы конкретных чиновников ничего у старцев нет. Но нужно, чтобы было. Когда валили СССР, скомпилировали катрены, про семьдесят три года и другое кое-что… Помните, что тогда вещали из «ящика»? Всенародная амнезия, чему быть, того не миновать. Но события вышли из-под контроля. И с прорицаниями на время покончили, но только на время. В лабораториях этих нечистых готово новое судьбоносное событие. Но главный исполнитель, всенародно избранный, испортил все сценарии. И появились Березовские, Абрамовичи, Карелины и Басовы. Но план-то иезуитский будет выполнен, не сомневайтесь. А старику Сойкину попали в руки именно скомпилированные катрены. И то, что в них фамилии наших лиц, лишь подтверждает мои слова.

Старики из Политбюро вполне всерьез требовали найти эликсир молодости. А предсказания эти изучались самыми авторитетными учеными, в полной секретности, потом докладывалось приватно. Когда начинается такое, стране конец. И тут агонию эту и растление стали транслировать на всю шестую часть суши. А шло все по классической схеме. Создается деза, наукоподобный текст, потом вбрасывается под видом раритета в уважаемые издания, и машина заработала. Глобы, Ванги, хренова туча комментаторов озвучивают политический сценарий событий. А если происходит сбой, то сюжет ремонтируется на ходу. Хотя что-то во всем этом есть, несомненно. Промысел Божественный некоторый. Ну, вот и все…

Корреспондент появился словно из-под половиц этого особнячка. Я вздрогнул, привстал. Он вопросительно посмотрел на меня, палец к губам приложил, уши оттянул, опять кивнул вопросительно.

— Можешь говорить, Сергей. Я здесь инкогнито.

— И что же вы здесь делаете?

— Стояки ставим. Со Славой Барановым. Только вот беда — работа сделана, и пора уходить. Да и начальники зачастили. Я тогда прячусь: то сплю, отвернувшись, вроде как пьяный, то в погребок спускаюсь.

— Да как же ты тут оказался?

— А ты?

— Я через морг прошел. Меня и нет будто.

— А Сойкин старый что?

— Застрелился как бы. Тексты сжег и застрелился. Они же его чуть ли не в туалет сопровождали. И Аньку. Вот он и решился на крайний шаг. Вину искупал.

— А почему я тебе верить должен? Твои товарищи все далече. А ты живой и здоровый. Вернулся с того света.

— Спасибо доктору Малахову. Не того в больничке кончили.

— А ты?

— А я отлежался и хочу знать истину.

— Если ты оборотень, то текстов все равно не получишь. Нет их больше.

— Хватит врать… Дядя Ваня.

— Да хоть Фомой Гордеевым зови. Ты как узнал?

— От Ани Сойкиной.

— Невозможно. Она под колпаком.

— Она будет не под колпаком скоро, а в кресле настоящих профи. Они из нее вытряхнут и про тексты, и про тебя. Нельзя же вечно в шпионов играть.

— А текстов-то нет.

— А коли нет, чего ж ты тут прячешься? Устрой явку с повинной. В СИЗО макароны дают. Может, и не получишь вышки. Все-таки самооборона. Самооборона?

— Конечно. В своей квартире.

— Вот именно. А я, что ни говори, — четвертая власть. Пресса — наша защита. Такой материал мы в любую газету сдадим и еще денег наварим. Будет на что встретить счастливую старость. Соглашайся, учитель.

Я поверил Желнину. Он не должен был сейчас со мной говорить. Он подлежал устранению. Как все его товарищи. Я поверил. Да у меня и выхода другого не оставалось.

— Слава Баранов — это кто?

— Чудак один. Я его давно не видел с некоторых пор. Пришел к нему, когда меня искали, и он помог.

— Давай подумаем, как нам отсюда выбраться. Из городка. И Аньку забрать.

— У меня пистолетик есть. Смешной, но настоящий. Можем пробиваться с боем.

— Ага. Утра ждать не будем. Иди сейчас к Славе Баранову. Он вне игры. За ним не следят. Пусть отправляется к Аньке. Как-то с ней свяжется.

— Пусть записку под дверь просунет.

— А потом что?

— Потом нужно избавиться от хвоста. Только без крови.

— Можно петлю на шею.

— Заткнись.

— Ну вот. Сразу и «заткнись». Не будем мы никого больше убивать. У тебя еда какая-нибудь есть? Оголодал я.

— Яйца вареные, колбаса. Кипятильник.

— Вот и отлично. Тексты-то куда заныкал?

— Отсюда не видать.

Городской парк был знаком ему до последнего деревца. В последнее время он редко посещал его и потому не знал, что друзья его деревья понесли некоторый ущерб — их спиливали на дрова, однако липовая аллея не пострадала. В целости и неприкосновенности она ждала его, как и много лет назад, когда он приносил ей свои нескладушные беды. И всегда получал ответный импульс. Деревья знали его и говорили с ним.

Лучше всего было говорить с деревьями зимой, когда не холодно и много снега.

На липовой аллее, которая в снегу, я преклоню колени и душу сберегу.

Это его, Михаила Ивановича Сойкина, исповедальная и языческая твердь. Здесь все приданое его, смерть и жизнь. Он входил на эту аллею как-то жеманно и осторожно. Наверное, так входят в рай школьницы. Он чист был перед собой, деревьями и Родиной. И потому с чистой совестью говорил про главное и про тленное. Мысленно он становился на колени и принимал заклание. Он был язычником, и в одной из судеб этих лип была заключена его судьба. Он пытался понять, какое дерево его и какое он сам. В кромешный вневременной снегопад он путал глаголы и невпопад раскаивался. Он просил у деревьев прощения и раскаивался неизвестно в чем. Но сегодня снега не было, и голые ветви настороженно встречали его. Лучше бы осень. Если не зима, то лучше осень. Поздняя осень. Чтобы леса еще теплы. Он представил это, и ему стало легче.

…Итак, леса еще теплы и любвеобильны, и скаредный маляр не вознес свою гордыню. Еще плясала автомобильная корчма и возносила пожар из хохота и слез. Еще юная попутчица, кровь его и плоть, уставала от бега и никчемных эстафет проходных дворов. Как чудно было бы отправиться с ней в края, где снега нет вовсе, где кров — это небо, а на обед можно довольствоваться яблоком. Оранжевость и сирость уже далеки, но голые ветви хранят тепло. Как чудесно было бы сейчас взлететь. Вот так просто-напросто, чтобы никто не смог остановить. Раз и навсегда взлететь и избавиться от кошмара обстоятельств. Подняться и вдоль берега реки устремиться на запад… Но мираж рассеялся.

На другой стороне аллеи показалась молодая пара. Мужчина и женщина. Они не приближались к Михаилу Ивановичу. Просто стояли обнявшись, но он уже знал цену этим объятиям. Он пошел в глубь парка.

Все, что нужно было сделать, он продумал в мельчайших подробностях. Пакет с бумажной куклой, настоящий листок текста, промежуточный лист, который, очевидно, никакой информации не нес, был какой-то заставкой, титулом, но принадлежал к той самой пачке, которая сейчас находилась у Игоря, бутылочка с бензином, зажигалка. И пистолет, украденный у господина Граса.

Он старался делать все максимально быстро. Сложил из веток костерок, разжег его и увидел, что молодая пара проявила при этом признаки некоторого беспокойства. Хотя что такого он делал? Простое невинное желание.

Костерок в городском парке на склоне лет. Ностальгическое воспоминание о годах юности. Когда костерок разгорелся, он вынул из-за пояса пакет и помахал им, зримо и явственно, и «влюбленные» встали в стойку. Тогда он бутылочку с бензином вынул и плеснул немного в костер, отскочив. Пламя вознеслось вверх. Теперь оставалось облить конверт и положить на костерок. Тут-то они и взвились.

Он лег на землю, широко раздвинул ноги, пистолет взял в обе руки, приподнялся на локтях и выстрелил в первый раз. Попадать он ни в кого не хотел. Люди на службе. Их учили, тренировали, они еще пригодятся. Власть приходит и уходит, а сотрудники вот такие остаются.

Патронов всего было семь. Ответные выстрелы начались вскоре и сразу с двух стволов. Пули прижали его к земле, и, приподняв голову, он увидел, как сладкая эта парочка приближалась неумолимо быстро, раскачиваясь на бегу и стараясь попасть ему не в голову, а в руки. Тогда он перекатился за костерок и выстрелил еще трижды. Теперь оставалось два патрона. С последним он решил не рисковать. Конверт сгорел совершенно. Теперь можно было спокойно встать, поднять руки, разворошить пепел, отчего вверх взлетели черные бабочки, а потом, когда совсем рядом задышали молодо и зло, приставить ствол к виску и выстрелить. Осечки не произошло.

Оперативная машина подъехала к месту происшествия минуты через четыре. Михаил Иванович лежал с простреленной головой и ни на какие вопросы ответить уже не мог. Тот самый листок нашелся сразу, рядом с костерком. Текст сгорел, и дело можно было считать закрытым.

Посмертная записка Михаила Ивановича, найденная в его бумажнике, подтверждала версию.

Дело затянулось и требовало разрешения. И поэтому соблазн считать его закрытым обрел явь и плоть. Оставалось выполнить простую формальность. Провести некоторые следственные действия с дочерью покойного, Аней Сойкиной, для чего подвергнуть ее допросу с использованием спецсредств. Находясь в стрессовой ситуации, она не могла не сказать правды.

Телефон тот отыскался. Я никаких телефонов не выбрасывала. Звонить можно откуда угодно, только не из дому и не из школы. Даже если звонить из автомата, то те, что ведут меня, мгновенно позвонят на пульт и подключатся к номеру. Из десятка детективов, прочитанных мной за последние три года, я твердо усвоила некоторые правила конспиративной работы.

Выбрав момент, я позвонила с «трубы». Юрка Пожидаев взял из дому, похвастаться. Потом ему за такие штуки влетало, но это не впервой. Улучив момент, я набрала номер и отошла по коридору в сторону. Если бы сейчас среди нашей компании был шпион, он бы предпринял нечто. Пошел в учительскую говорить условные фразы или что-нибудь еще. Но ничего не произошло. И я позвонила тому мужику. Антону.

— Я слушаю.

— Это ваша дама из автомобиля.

— Из какого автомобиля?

— Из обыкновенного. Помните романтические обстоятельства? Зима… Девушка без пальто…

— А, припоминаю.

— Есть желание покататься.

— Желание похвальное. Где и когда?

— Сегодня. Подъезжайте к беседке любви. То есть не к самой беседке, а к пустырю.

— Это меня несколько настораживает.

— Если настораживает, не подъезжайте.

— А что в городе?

— В городе есть глаза и уши. Потом покатаете меня. Скажем, до мотеля и обратно. Там коктейли обалденные. Больше вам пока ничего не могу обещать. А там посмотрим. Все. Я больше говорить не могу. Привет. Сегодня, в семь ноль-ноль. Я буду в беседке.

И я отключила «трубу».

Антон оказался человеком осторожным. Минут за пятнадцать до семи проехал мимо пустыря раз, потом другой. Ничего подозрительного не заметил. Вернее, не заметили. Двое их было в салоне. И машина другая. Первая была красные «Жигули», а эта — голубые. А то, что происходило дальше, я узнала со слов Игоря Михайловича.

Владлен Петрович Лаптев принимал начальника местного ФСБ в салоне вертолета, доставившего его в уездный город с ближайшего военного аэродрома. Тот сваливал все на начальника милиции, якобы проявившего неуместную инициативу, затеявшего немотивированную слежку, провалившего дело и упустившего фигурантов из города. Владлен Петрович слушал долго, сразу понял, что начальник врет, но во вранье этом доля истины имелась. Оба силовика прохлопали ситуацию.

Иванов завалил в своей квартире вовсе не стажера, а имевшего изрядный опыт оперативника, после долгой борьбы. Помогли, видимо, родные стены. Но этого ничего не должно было быть в принципе. Они тут все с ума посходили. Ходить по пятам за стариком и девчонкой, сопровождать их в школу и на завод — это уж, извините, и вовсе тупость.

Спектральный анализ пепла на месте самоубийства Сойкина показал, что это не что иное, как обычная бумага. Синька заводская. Фрагмент же текста, коварно оставленный стариком, должен был ввести органы в заблуждение. Дескать, спалил дедушка тайны истории. Не ищите и от девочки отстаньте.

Неизвестным осталось и место долгого пребывания Иванова. На квартире он прятался или при теплоцентрали возлежал? И что это еще за человек был с ним в беседке затраханной? Машину туда вызвала Аня Сойкина. Видела она хозяина машины, Мошканцева Илью Филиппыча, до этого один раз. Тот, по его словам, увидел посреди снега и холода девчонку и предложил (из лучших побуждений, естественно) подвезти. Дал свой телефон, старый козел. В тот самый день девчонка обвела вокруг пальца местного чекиста. Этот, правда, был не очень опытным. Через окошко в сортире сбежала. Потом нашлась.

Чего стоила эта история с журналистом в морге и зачисткой всей редакции! Приказано было утечек информации избежать гарантированно. Но не ликвидировать же! А где он? Ах, по телефону? А записи, случайно, нет? Не балуетесь? А зря. Как теперь докажете?

Город они все же покинули, и совсем не в том направлении, как всем казалось. Оставили машину на одной дороге, потом вернулись в город, пересекли его и уехали на поезде. Уездный город небольшой. Всех потенциальных свидетелей по маршруту следования удалось допросить. Фотографии разошлись массовым тиражом. И водитель-дальнобойщик их опознал. Всех троих. Двое — понятно кто. А третий? Вот фоторобот. Перебрали всех знакомых криминальной парочки. Мимо. Отдаленное сходство с покойным журналистом Желниным. Но тот же покойный. Ведь так? Ах, лично на опознании трупа… А опознавал кто? Ах, Аня Сойкина… Еще кто? Администрация больницы подтверждает? А еще раз допрашивали? Да не допрашивали, не врите. Как его — доктор Малахов? Ну так допросите!

Константин Автандилович Карпов, глава астрологической гильдии Санкт-Петербурга, жил в коммуналке на «Электросиле». Когда-то Игорь Михайлович вел с ним интенсивную переписку. Это еще когда Нострадамус был под запретом, тексты гуляли по рукам в списках. Константин Автандилович научными степенями не обладал, хотя работал на кафедре в Герценовском. В ту арочку на Мойке проходили в свое время многие «мракобесы». Оккультные науки выживали на каком-то запредельном уровне при любом социуме, при любой власти. Но господин Карпов, тогда еще товарищ, имел на руках несколько книг, привезенных в Союз разными людьми, и только титанические усилия, предпринятые Карповым для их поиска, и способность уподобляться клещу, если книгу или хотя бы ее фотокопию необходимо было достать, позволили ему стать владельцем едва ли не главного банка информации. Кроме того, он обладал текстами сопутствующими, что было чрезвычайно важно.

Знаком с ним Дядя Ваня был со студенчества. Общий интерес держал его некоторое время в орбите Карпова, но по приобщении к текстам Сойкина он переписку прекратил, ничего не сообщая о происшедшем, и в этом было его счастье. Карпов был осведомителем КГБ. Он согласился на этот непопулярный шаг после того, как у него реквизировали все архивы по «закрытой» тематике и пообещали не вернуть, отчего он пришел в ужас. В этом был весь смысл его существования. Со временем про него забыли, кроме того, интерес граждан к астрологии стал законной и уважаемой страстью. Карпов никогда ничего богопротивного не совершил. Просто передавал списки членов своего кружка по инстанции. Поскольку никого интересного там для органов не оказалось, по большому счету, то и к нему интерес пропал. Работа рутинная, зряшная, но необходимая. Государство должно знать своих героев.

Сегодняшний визит Желнина к мастеру имел одну определенную цель. Наконец ловец душ открыл дверь и провел гостя в комнату, служившую библиотекой. Стеллажи, диван, компьютер, принтер. Пахло пылью. Мастер предложил чаю, Желнин согласился. Показал просроченную аккредитационную карточку питерского журнала, где несколько лет назад работал. Журнал, впрочем, выжил, чему Желнин искренне поразился.

— Чем обязан?

— Видите ли, мы хотим рубрику новую открыть. Астрология, предсказания, гипотезы. В общем-то не ново, но надеемся. Если бы вы могли поучаствовать…

— Платить будете?

— А как же. Страница рублей триста.

— Как часто?

— Раз в месяц.

— Ну что ж. Стоит подумать. А мое участие?

— Вначале интервью, потом поручим вам страницу вести. Соглашайтесь.

— А как на меня вышли?

— В издательстве адрес ваш дали. Ничего страшного в этом нет.

— Нет в общем-то. А номер хоть один журнала у вас есть?

— Конечно, — и Желнин вынул купленный в ларьке журнальчик.

Карпов принялся его листать, со всей возможной тщательностью, что Желнину не понравилось, но на этот случай у него был запасной вариант.

— Мы бы могли вам, в принципе, аванс выписать.

— Я ваш.

— Хорошо. Вот деньги. Расписку напишите. Потом договор заключим и все оформим. — Астролог явно нуждался.

— Так с чего начнем? — спросил он.

— С Анатоля Ле Пелетье.

— Ого!

— Я работаю серьезно. К интервью готовлюсь. Давайте вообще поговорим про ключ.

— А что вы знаете про ключ?

— Я бы от вас хотел услышать. Давайте немного истории дадим для начала.

— Ну хорошо. Ле Пелетье, как вы знаете и как знают читатели, — современник Наполеона Третьего. Его заслуга главным образом в систематизации центурий. Ничего серьезного он, по большому счету, не сделал, хотя Лоогу было потом работать значительно легче. Он даже поторопился заявить об открытии им цифрового ключа, хотя, как мне кажется, он был где-то близко. Главное же открытие, как первым заметил доктор Люстрио, было то, что слово «центурия» — это обозначение века. То есть по Лоогу получается не десять центурий, а двадцать три. И предсказания определенной группы катренов относятся к двадцать первому, двадцать второму и двадцать третьему векам. Некоторые ученые проводили тут параллели с двадцатью двумя буквами каббалы…

— Я думаю, можно будет потом по каждому направлению дать отдельный текст.

— Вы думаете, можно? Сухарики будете к чаю?

— Нет, спасибо. И сахара не нужно. Кого бы вы из исследователей еще выделили?

— Ну конечно, Вельнера. Это теория циклов. Маленький в тридцать шесть лет и большой в триста шестьдесят.

Период с 1648 по 3808 год — полный цикл. Тогда и заканчиваются пророчества. 2160 — одна двенадцатая великого лунного года. Я упускаю Манфреда Шрамма, с его акустическими версиями. Это тупик. Хотя что-то там, возможно, есть.

— Вы-то сами к чему склоняетесь?

— К самому простому. Бинарная система. Или магический квадрат. L и О. Два символа. Но здесь нужна настоящая прокрутка на машине, а для этого необходимо очень грамотно вогнать в компьютер текст.

— А текст не весь.

— Вот именно.

— А если бы весь? Чем бы это грозило человечеству, и что бы это ему стоило?

— Ну, во-первых, бинарная версия еще не абсолютно точная. А во-вторых, абсолютно точные предсказания будущего уже существуют. Прямое видение. Правда, эти клочки откровений старцев и блаженных девочек разрозненны и хранятся за семью печатями. А если бы все это объединить, мы нашли бы много интересного. Может быть, история бы переменила свое плавное течение.

— «Тайна откровения настолько замаскирована, что можно проходить мимо нее сколь угодно долго».

— А вы действительно владеете темой.

— А скажите, Завалишин, на ваш взгляд, — это слишком неточно?

— Ну, это ни в какие ворота не лезет. Хотя читать приятно. Бульварный такой романчик.

— Вы согласны с доктором Люстрио, что Никулло, Рюир, Кахир представляют наиболее интересные и полные исследования?

— Самый интересный — это, конечно, Пишон. «Нострадамус и тайна времен».

— А на родине маэстро, во Франции, есть у вас коллеги?

— Конечно. Серж Жюли. Будете во Франции — передавайте привет.

— У нас как раз главный редактор на ярмарку едет. Через месяц. В Лилль.

— А почему не в Париж?

— Куда пригласили…

— Вы серьезно?

— Ну да…

— А нельзя ли кое-что передать и кое-что забрать?

— Героин?

— Шутки шутите.

И Желнин нужный адрес получил. В Марселе-городе.

Работа моя все же была не сделана. Инфинитивы и будущее время некоторых безличных глаголов во времена прорицателя настолько отличались от тех, что мне знакомы, что самостоятельно я не мог проникнуть сквозь времена и звезды. Мало кто на просторах нашей расчлененной державы разбирался в этой тарабарщине.

Старик Щавинский Илья Ильич жил в Петербурге, то есть на маршруте нашего следования, и в этом было счастливое предзнаменование. Так мне казалось. В свое время он читал у нас курс, но я оказался невнимательным слушателем, да и не дошло тогда до глубокого проникновения в суть вещей. Старикану должно быть сейчас где-то семьдесят пять, если жив еще. Прежде же я должен был узнать и его адоес, для чего позвонил на Мойку, в Герценовский. Да, жив профессор, а кто вы? Ах, бывший студент, очень хорошо, а какого выпуска?.. Нет, ничего, очень приятно, сейчас поищем. Вот телефон, а адреса нет. Вы позвоните…

Жил Илья Ильич в доме по Машкову переулку. Я и не знал такого. Не стало улиц с фамилиями вождей, но была еще улица Ленина на Петроградской, была Свердловская набережная и станция метрополитена имени матроса Дыбенко. Или комиссара. А Машков оказался Запорожским. Большие и Малые Конюшенные, Миллионная, Морские и не Морские. Я жил совершенно в другой системе координат. В Казанском соборе шла служба, восстал из праха и спячки Спас-на-Крови, а обилие буржуйских учреждений, в виде банков и маклерских контор, почему-то называемых агентствами недвижимости, повергало меня в изумление и трепет. Магазины ломились от совершенно всего, а нищие престарелые петербурженки просили на хлеб. Анька вошла в ауру этого города совершенно свободно, поскольку не знала города предыдущего. Ларьки, наружная реклама, реклама в метро, автоматы на коленях милиционеров, охраняющих вход в буржуинства. Девки в черных чулках и юбках до пупа. Но чудная свежесть этого месяца и ожидание перемен к лучшему, обещанных мастером проникновения в будущее, виртуозом заморачивания голов, предполагали возможность дальнейшей жизни.

Если исправить некоторые несуразности и неточности, от которых избавиться я был не в силах, то наградой мне должна была бы стать премия имени изобретателя динамита. А текст, который я воссоздавал столько лет, раскладывал на атомы и молекулы, а после снова собирал, и должен был стать тем динамитом, который способен разнести в пух и прах экономику, геополитику, державы и партии…

Дядя Ваня ни из какого магазина выйти был не должен. Не было у него никаких шансов. Но, во-первых, Жгут совершенно случайно оказался от места события спасительно близко, а во-вторых, он был прирожденным оперативником, ситуации просчитывал мгновенно и город знал блистательно. Иначе бы уже и не жил. Такой он нашел себе род занятий.

«Вольво» его, жгутовского, было мало. Тогда Савел, подельник Жгута, взял частника, сунув тому двадцать долларов аванса и помахав под носом еще одной двадцаткой и стволом, пристроился в хвост своему начальнику. Так они и встали у арки, через которую и вывалился ошалело, являя собой полную безнадежность, Игорь Михайлович. А дальше все решили доли секунды. Частник, «копейка» белая, в зачатках ржи, едва прикрытых свежей краской, принял Дядю Ваню. Он ничего и сообразить не успел, как был втащен в салон и уложен на пол, на грязный коврик, а когда выскочили «бегуны», «вольво» рванул с места на страшной скорости, принимая на себя эмоциональный порыв преследователей. «Копейка» же, постояв немного, тихо-тихо стала разворачиваться, водила, по приказу Жгута, сидевшего уже в ней, медленно покатил в сторону Невского и, как только оказался прикрытым углом ближайшего дома, рванул на грани здравого смысла.

— Сюда, на Марата, — скомандовал Жгут, и через тридцать секунд он уже усаживал Дядю Ваню на свободное место в вагоне метро. Потом трижды они поменяли линии, наконец, вышли на «Лесной», пересели на автобус, на «Площади Мужества» снова сели в вагон и оказались в Девяткино, откуда электричкой добрались до Кузьмолова, где у Жгута был запасной аэродром.

— Что натворили-то? Хотя дело вообще-то не мое. Я Сергуне должен. Но все имеет разумные пределы. Я всем делом рисковать не могу. Вас как бы по-настоящему ищут.

Игорь Михайлович с тоской смотрел в окно и не отвечал. Ему было тошно.

— Я вас из России вывезу. Это сейчас самое лучшее. Поживете в Северной стране? В Лапперанту за покупками, как?

— Надолго?

— Пока здесь все не устаканится. Денег немного дам. На скромное житье. Еще в другом помогу. Скажем, так: с визами.

— Мы не выездные.

— То-то и оно.

Жгута когда-то звали человеческим именем и иногда по отчеству. Фамилия у него была, да и сейчас есть. Красивый умный парень. Ему бы фабрикой заправлять, цехом хорошим или другую полезную работу делать, а он на ксивах завис и на деньгах. Подлое время.

Кузьмолово — место тихое. На холме новостройка. У станции дома постарей. Учитель французского обошел двухкомнатную квартиру, где паркет неухоженный, колонка газовая, пустые бутылки на балконе, холодильник. В холодильнике пусто. Есть хочется, но из квартиры выходить не велено, дверь открывать запрещено, к телефону подходить нельзя. Жгут в нехорошем настроении, и он прав. Сам приключений на свою попу не искал, но и Серега не совсем прав. А в общем, пошло оно все на хрен.

Телевизора в квартире нет, есть приемник старый, ламповый. Игорь Михайлович клавишу утопил, нет ничего. Открыл заднюю панель, на месте предохранителя пусто. Нашел проволочку, зачистил, намотал на спичку и вложил в паз. Радио заработало. Стало легче, тогда он лег на диван и уснул.

В свое время Серега Желнин успел поработать в Питере не только в достопамятном журнальчике, но и в хорошей газете, из которой, впрочем, вылетел довольно быстро. Он отвечал за криминал и слишком близко к сердцу принял проблемы некого Жгута. В результате Жгут избежал тюрьмы и неприятностей покруче, а Желнин сначала оказался в другом издании, а потом и вовсе в уездном городке, по принципу — с глаз долой, из сердца вон. Но старая любовь не ржавеет, и обещание: «Если ты, Серега, попросишь, братан сделает» — не осталось невостребованным. Журналист искать приключений не собирался и лишь попросил «теплого дна» для себя и Дяди Вани с девочкой. Но после визита к Карпову и засветки Дяди Вани у филолога решено было выводить всю троицу из-под удара. Финский вариант посоветовал сам Желнин. Знал он одну подлинную историю. Однажды, году так в восьмидесятом, случилась на одном из закрытых предприятий города Ленинграда одна потешная история.

Далеко не теплым зимним вечером компания финских туристов оттягивалась в ресторане на Невском проспекте. Товарищ, бывший с группой, перебрал. Не рассчитал сил. А герой рассказа, инженер-оборонщик, ужинавший в одиночестве, оказался в финской компании, с которой пропутешествовал в горячо любимый пивной бар «на Маячке». В результате инженер отправился провожать новых товарищей до автобуса, присел отдохнуть и… Один из финнов отстал от рейса, и машина ушла без него. Северные соседи уже с трудом различали, кто свой, а кто чужой, и кроме того, оборонщик оказался в «северной» куртке, а кто-то из «братьев по разуму» в пальтишке инженера. Обычная пьяная история. А кончилось тем, что на границе паспорта вынимал из внутренних карманов пассажиров более-менее трезвый господин. Инженер оказался в Финляндии.

Очнувшись в городе Хельсинки, он вначале не понял, что происходит, благо города имеют некоторое сходство. Получившие неожиданный «подарок» финны отвели его на одну из квартир, где «положили на бабу». Еще сутки инженер отдыхал, а потом решился позвонить на родной завод, главным образом, чтобы обеспечить алиби в семье. Результат оказался фантастическим. Прямой начальник бедолаги наорал на него, переключил телефон на первый отдел, где беглецу пообещали едва ли не расстрел к приказали немедленно двигаться в направлении советского посольства. Герой пришел в ужас и спросил новых товарищей, что делать, так как ему было сказано по телефону, что длины руки питерских чекистов хватит, чтобы дотянуться до любого населенного пункта в бывшей российской губернии. Этого делать, как оказалось, не следовало. Несчастного парня на пароме переправили в Швецию. Руки оказались у власти коротки, но путь домой был отрезан. Инженер остался в Швеции, со временем женился, натурализовался и никогда больше не вернулся в город Питер, где у него остались жена и дочь. Такие вот прибаутки.

Желнин предложил использовать для эвакуации финский канал, что было признано разумным ввиду некоторой либерализации отношений. Свои, родные, документы для трех героических личностей не годились. Решено было делать ксивы. Жгут не был авторитетом, просто немного разбирался в ситуации и имел некоторые знакомства. Людей у него под рукой верных было мало — двое. Конфронтация с властью не входила в его планы, но и слово нужно было держать.

Добрая традиция отдыхать от сухого закона сохранилась и сегодня. Комфортабельные автобусы увозили дорвавшихся до свободы северных братьев зачастую в нечеловеческом состоянии. Но если снять с рейса трех граждан соседней страны и позаимствовать их документы, то они неминуемо поднимут шум. Существовал риск провала, поэтому финнов решено было похитить и продержать хотя бы двое суток в «отстойнике». Для корректировки документов с вклейкой фотографий нужно было несколько часов. Рейс, с которого снимались люди, приходил через Карелию. Уезжать решено было через Выборг, на частном транспорте, прикинувшись смертельно пьяными. Водитель — русский, коллега. Операция рискованная, но группу Желнина искали уже всерьез.

Моя задача была простой — довести гостей до могилы Федора Михайловича Достоевского в Лавре и там передать Жгуту. Я в эту затею не верил и только, будучи включенным в мобилизационный план, выполнял работу по этапу «западня». Алли, Яак, Ахво, Уно. Уно заблокировали и оттерли при подходе к гостинице «Москва» и попридержали. Лишний человек нам не нужен, да и физически этот «пузырь» был самым крепким с виду. А дальше все произошло на моих глазах. Вначале мы прошли в собор, и я поставил свечку Казанской Божьей Матери, косясь на финнов, которые слонялись из угла в угол. Они как бы и не пили вовсе, и я им искренне позавидовал.

Крепкий народ. Я уже толком не помню, о чем мы с ними говорили, общаясь в основном жестами. По-русски они умели просить водку и пиво, французского не ведали, а английского не знал я. Но посетить могилы великих граждан государства Российского пожелали. В Некрополе не было ни души. Я и билеты купил, и вообще подсуетился. А потом только наблюдал, что происходит. Следом за нами к святым камням приблизились Жгут, Кремень и Николай. Каждый работал по своей жертве. Баллончики, непростые, нервно-паралитические. Секунда — и вдохнувший тонкую струйку превращается в покорного барана. Мне стало страшно. Выходили они попарно, бандюганы поддерживали клиентов, что-то шептали на ухо. Как мне объяснил потом Жгут, действие баллончиков короткое, но примерно с минуту с человеком можно делать все, что угодно. Вначале хотели травить их «особой» водкой, но тогда могли возникнуть внештатные ситуации. Баллончики же купили у силовых структур, правда, в другом городе. «Вещь классная, помогла не раз», — спокойно объяснил наш «ангел-хранитель».

Сразу у выхода из Лавры две «девятки» стояли с включенными двигателями. Финнов развели: мужиков в одну машину, Алли — в другую. Теперь через два дня они очнутся на пустыре, где-нибудь на Охте, и начнется эпопея с восстановлением имен и событий.

Через три часа мы уже ехали по Выборгскому шоссе. За рулем Жгут.

— Бабки, что с ними были, небольшие — тысяча баксов. Все ваши. Это, конечно, маловато, могу добавить столько же. Счетчик обещаю не включать.

— А что с ними будет? — осторожно спросила Аня.

— Подержат в норе, потом отпустят. В следующий раз будут осторожней. И пить меньше. Теперь слушайте. На рубеже Родины я вам помогать не смогу. Тыну, который авто поведет, финн. Наш человек. У него все чисто. Он вас как бы подвозит. Если что, ничего не знает и ни при чем. То есть я сделал все, что мог, и отдаюсь на волю обстоятельств. Доедете, куда хотели, — звоните. Там проблем не будет. Главное — очень быстро добраться. Лучше сядьте на поезд хороший. И ведите себя скромно. Не успеют вас вычислить. Европа большая. Ну, Серега, счастливо. Девку береги. Хорошая девка. — И Жгут вышел из машины.

Мы просидели в салоне минут тридцать и понемногу стали приходить в отчаяние. Выборг, рыночная площадь, толпа народу, милиция проходит мимо и глядит нехорошо. Наконец появляется Тыну. Высокий и худой. Говорит «привет», и мы едем.

Нас не клали лицом на землю, не надевали наручников на запястья, даже не выводили из машины. Для естественности мы выпили с Желниным большую бутылку лимонной водки на двоих, а Аньке дали фужер хорошего портвейна. Происходило это в «стекляшке» на трассе. Тыну осмотрел нас и велел добавить еще по сто на брата. Аньке велено было остановиться. Я действительно заснул перед пересечением государственной границы. И чудо произошло — мы проскочили.

Когда мы очнулись от происшедшего и съехали на обочину, уже Тыну достал фляжку и отхлебнул глоток. Потом он вышел из машины и размял ноги, походил чуть-чуть, посмотрел на небо. Затем вернулся к нам. Говорил он совершенно без акцента, смотрел прямо перед собой.

— Слушайте меня внимательно. Вы, естественно, ни на каких финнов не похожи. Вы даже на эстонцев не похожи. Тем более что паспорта наверняка уже погашены. Заява пошла от родственников. Поэтому дайте-ка их мне сюда.

— А как же нам жить? Ехать как? — поинтересовался совершенно пьяный Желнин. Я как-то быстрее трезвел, а он лыка еще не вязал, говорил с трудом.

— Прежде дайте. Потом объясню. Во всем должен быть порядок. Вот так. Чудненько.

Мастер собрал наши документы, отнес к ближайшему пеньку, вынул бак из багажника, плеснул бензина, чиркнул зажигалкой.

— А нам-то как?! — настаивал Серега.

Тыну вернулся, достал из-под сиденья сумочку черную, небольшую, и вынул новые документы. Мы снова оказались русскими, только имена другие. Жгут постарался на славу.

— А почему нельзя было по этим паспортам просто убыть?

— Потому что с русской стороны вас бы не выпустили. И на русской границе Суоми бы не приняла. Паспорта не совсем хорошие. Но покинуть страну в другом направлении можно. Риска почти никакого. Кстати, больших денег стоило. Вы Жгуту сильно задолжали. А у него сейчас проблемы. Так что цените. А каково качество работы? Вы только посмотрите. Кстати, новые имена выучите. Года рождения, места. Мало ли. В принципе, здесь вы всем до фени, но грубо ошибаться не нужно. Жгут далеко. Русское посольство в любой стране найдется. Не говоря об остальных атрибутах власти. Ну все. До Гельсингфорса сами доберетесь. Сейчас на автостанцию вас заброшу.

Так начался наш путь во Францию — страну чудесную и трагическую.

Мы проехали еще немного, и Желнин попросил остановиться. Мы видели, как он отошел метров на пятьдесят назад — там были ближайшие деревья, — и завидовали ему даже. Я и сам был не прочь сейчас прогуляться, вдохнуть воздуха этого уже не русского. Он шел легко и весело, потом скрылся за соснами — и тут-то все и случилось.

Полицейская машина, следовавшая от границы, остановилась прямо против того самого места. Желнин, естественно, выходить не спешил. Он был не дурак. Но вот к нашему авто медленно пошел финн, помахивая жезлом, и в подлесок этот углубились еще двое. Мы как бы и не отказывались, но и не стояли на месте. Машина медленно тронулась, накатывая и ускоряя ход, а полицейский уже не шутил, и вот сквозь заднее стекло видно, как проволокли Желнина на шоссе, и как стартовал джип этот ненавистный. Мы рванули с места.

Через полчаса, уже автономно, добрались до станции, где нас никто не потревожил.

…И лег где-то на мерзком столе бывший корреспондент уездной газеты под инструменты вивисекторов.

Мы обменяли часть долларов на франки и пустились во все тяжкие. Попав в Париж волею судеб, очень скоро должны были его покинуть, день был солнечным, и по голубому небу плыли легкие облака. Думать о том, что станет с нами через несколько дней, не хотелось. Увидеть Париж и умереть.

Мы купили схему города и отдали за нее кучу денег. Совершенно напрасно. Можно было и так, наверное, понять, что к чему. После мук при входе в метро и того, что мы там увидели, не хотелось больше ни в какое подземелье.

На Дядю Ваню напало совершенно романтическое настроение. Он привел меня на перекресток бульваров Монпарнас и Распай. «Купол», «Дом», «Ротонда».

— Анька!

— Да.

— Здесь бывали великие люди. Они здесь абсент пили.

— Абсент — это серьезно.

— Тебе стаканчик божоле.

— И абсента. На кончике ножа.

— Договорились.

Пустые столики на террасе. В обеденном зале тоже почти никого. Художников, натурщиц, поэтов, журналистов. Никого. Скучные дядьки и тетки.

— Анька! Здесь Пикассо сидел. Давай спросим, где?

— Не стоит. Я думаю, везде. Не держали же для него столик.

— Может, для Модильяни держали?

— А вы кого еще знаете?

— Давай на «ты».

И с этого мгновения мы стали на «ты».

— Мы товарищи.

— Ты, Игорь, должен знать французскую поговорку. «Вначале знакомые, потом любовники, потом товарищи».

— Это предложение?

— Констатация. Все равно ты меня трахнешь скоро.

— Я же твой учитель.

— Ну и научишь кое-чему. Ты почему не женат?

— Был.

— И что?

— Был, и все.

Один из скучающих официантов подошел к нам.

— Один абсент и божоле.

— Что кушать будете?

— Сыр.

— Какой?

— Бри.

— Ты так хорошо знаешь ассортимент французского кафе? — спросила я, когда официант отошел.

— Я говорю первое, что приходит в голову.

— Мог бы и в меню заглянуть.

— Дурной вкус. Никогда этого не делай. Проси, что хочешь, и тебе дадут.

На стенах висели в деревянных рамах картины. Дядя Ваня с лету называл: Дерен, Модильяни, Сутин.

— Я не знала, что ты так разбираешься в живописи.

— Только в ней я и разбираюсь.

— А французский? А катрены роковые?

— Это так. Озорство…

— Озорство, которое стоило жизни папе.

И тут я заплакала.

— Анька! Прости. Вот посмотри лучше, кто там стоит в конце бульвара Распай?

— «Черный ворон»?

— Нет. Бальзак. К сожалению, бронзовый.

Потом мы перешли в «Дом». Там посетителей оказалось побольше. Красивые цветные часы. Фотографии мастеров. Витринки с копиями. Мозаики. Здесь Дядя Ваня опять взял абсент и мне минеральную воду. Улучив момент, я отхлебнула изрядный глоток у него из бокала. Мне не понравилось, но в голову ударило изрядно. По счастью, в «Куполе» не было мест.

Оказалось, что по книгам мой старший товарищ знал Париж изрядно. Вскоре мы оказались на улочке Пассаж де Данциг. Там в «Улье» жили, кто бы вы думали? Конечно, художники. Красный кирпичный восьмигранный дом. Мы прошли в круглый вестибюль и прогулялись по мастерским. Крохотные комнаты. Как они здесь умещались?

— Хочешь снять здесь комнату?

— Нет, Анна. Здесь не хочу. Я хочу в другое место.

— Со мной?

— Выпила лишнего?

— Ты не увиливай.

Но на этом хождение Игоря Михайловича в искусство не закончились. Даже в тот самый последний день, то есть тот, который мы посчитали за последний, он, кажется, решил, что жизненное его предназначение выполнено. Он состоялся как художник. Никогда он никаким художником не был, и никто его этому ремеслу не учил. Но вот мы оказались на улице Гранд-Шомьер.

— Здесь они покупали краски и холсты.

— Кто?

— Все. Здесь должны быть магазины «Лонель» и «Летрасент». Ага, вот они.

И Дядя Ваня углубился в изучение витрин. Битый час мы переходили от прилавка к прилавку, но он все не видел того, что ему нужно. Я думала, что он ограничится скромной баночкой акварели и альбомчиком. Не тут-то было. Если бы я не знала, какова толщина пачечки банкнот в нашем кошельке, я бы и слова не сказала, но он словно с цепи сорвался. И так свободно обсуждал достоинства и недостатки бумаги для гуаши, что я заподозрила, что он меня всю жизнь разыгрывал, а на самом деле тайком мазал свои несуразицы. Но нет. Оказалось, это впервые. Просто та полка его книг, что относилась к ремеслу живописца, была им зачитана до дыр. Он все так в жизни делал. Но почему же сам не брал кистей?

— Я верил, что окажусь вот так однажды здесь, и тогда все и начнется. Впрочем, здесь должен быть еще один магазин, напротив.

Действительно, на другой стороне улицы оказался магазин «Тсеннельер». На витрине, с надписью «Материалы для художников», баночки с гуашью. Вот к этим-то гуашам он сразу и прикипел. Здесь же купил и листов десять бумаги. И палитру, и папку с завязками, и кисти.

Он перебрал кистей сто в больших стаканах. Все они были в полиэтиленовых чехольчиках, которые нужно было аккуратно снимать, совершать ритуал опробования кисти на ладони и щеке, потом цокать языком, качать головой. Продавец настолько проникся уважением к Дяде Ване, что подарил ему еще какую-то брошюру по технике пейзажей и коробочку с тремя тюбиками редкой и дорогой краски. Учитель был счастлив.

Наконец мы вышли на воздух. Превращение Дяди Вани из любителя в настоящего обладателя баночек с французской гуашью произошло. К тому времени пары абсента улетучились из его головы, и в ближайшей забегаловке мы выпили хорошего светлого пива. Первый раз я пиво пила в пятом классе, довелось и портвешку попробовать, и чего покрепче. Но это пиво было просто изумительным.

— Смотри, вот Академия живописи и скульптуры, совсем недалеко.

Портал был весь в вывесках. То ли это те художники, что здесь учились или преподавали, то ли это сегодняшние. Я так и не поняла.

— Здесь они брали уроки!

— Кто?

— Потом расскажу.

Поезд на Марсель уходил в девятнадцать тридцать, и у нас оставалось еще три часа на все про все. Мы не знали, удастся ли еще когда-нибудь побывать в Париже, и потому отправились в путешествие безо всякой системы, примерно представляя наше местонахождение и поглядывая на часы.

Сена к вечеру стала розовой. Улица Бак, улица Бреа, Монпарнас. Волшебный воздух и призрачное крыло свободы, под которым мы оказались на полдня.

Меня постигло разочарование. Учитель, может быть, и ожидал увидеть нечто подобное. Он старше и привык к неудачам. А мне хотелось праздника. Хотя бы чужого.

Вначале мы пришли днем. Мусор, какие-то бомжацкого вида, неустроенные, низкие дома, шум и гам. Латинос, арабос, славянос. Африканцы. Лавки, вроде наших ларьков, только еще грязнее. Неискоренимая шаверма, шашлыки из собачатины и всякая другая мерзость. Впрочем, может быть, я пристрастна. Учитель скушал водочки, поморщился, выругался, запил пивком и взял нечто вроде лавашика. Мимо слонялись бесцельные какие-то мужики. На меня пялились. Учителю явно завидовали.

Вечером мы зашли сюда случайно. Заблудились слегка. Да и поезд скоро уходил. И я приторчала. Соседние площади и бульвары в неоне. Все светится и мигает. Секс-шопы.

— Зайдем, папашка?

— Когда все закончится, я тебя сдам в детский дом.

— Сдай меня лучше в бордель. От тебя все равно никакого толку.

— Анна!

— Что?

— Ничего.

К сожалению, живых проституток мы так и не увидели. Говорят, они теперь на улице Сен-Дени. Или в Булонском лесу. Но в лес нам дорога сейчас закрыта. Нам надо на поезд и в Марсель-город. Мы взяли такси, и Дядя Ваня, как заправский француз, скомандовал к вокзалу.

Кресла у них в вагонах жесткие и препротивные. Я села в угол, свернулась в нем, и поезд тронулся.

Мы потеряли их. Доктор Малахов бежал. Станислав, однако, оставался на даче. Допросили его с предъявлением фотографий Желнина, старик безошибочно выбрал из десяти ту самую и показал следующее. Доктор привез едва зашитого корреспондента на дачу эту, вместе со своим ассистентом Костей, оставил медикаменты, два раза Костя приезжал и делал перевязку, один раз сам доктор Малахов. Вел себя корреспондент спокойно, не вредничал, под себя не гадил, как мог, помогал по дому. Потом исчез. Старик оказался законопослушным и доложил про пистолетик газовый, переделанный в боевой. Не простил Желнину воровства.

— Он ему, конечно, нужен был. Но мог бы и попросить.

— А откуда он у вас-то, пистолетик?

— А нашел.

— За хранение оружия полагается…

— Ничего сейчас не полагается. А пистолетик этот доктора Малахова. Я здесь не при чем.

— Хорошо с вами разговаривать. Всех сдаете. Чистосердечно, не скрываясь. Власть-то нынешнюю не любите небось?

— Не люблю. Но всякая власть от Бога. А я человек богобоязненный.

Был объявлен всероссийский розыск. Не тот, что с объявлениями по телевизору и портретами на стендах, а другой, посерьезней.

Мы потеряли их, но при предъявлении фотографий и словесных портретов проводникам поездов на потенциально возможных направлениях обнаружили их след в Москве. Там и началась операция «Учитель». Как началась, так и закончилась. Некто господин Карпов, бывший внештатник, с которым давно никто не работал, вдруг позвонил по телефону, который уже успел измениться, и попросил встречи. Зачем он это сделал, он сам толком объяснить не мог. Нуждался господин Карпов и надеялся просто получить какую-то копейку за информацию. И он ее получил. В его задачу когда-то входила систематизация сведений обо всех, кто интересовался оккультными науками, что он добросовестно и делал. Времена меняются, и вся эта компания из кухонь и общежитских красных уголков переместилась в редакции газет и на экраны телевизоров. Другой уровень. Но господин Карпов хотел быть нужен, и Желнин ему не понравился. Стечение обстоятельств. Никакой информации о местонахождении воскресшего корреспондента он дать не мог, о ближайших планах тем более. Зачем приходил? Взять интервью для журнала, в котором не работал. Что-то хотел узнать, что — непонятно. Значит, Иванов хотел что-то выяснить у специалиста по Нострадамусу, каковым Карпов тем не менее являлся. Готовил встречу. Разведку проводил. И только по прошествии месяца (!) снова вышел на нас и вспомнил, что давал адрес своего безумного коллеги во Франции. Во Францию эта уездная компания уж никак не могла попасть, но мы все же послали человека в Марсель, на улицу Мадлен, — и пришли в ужас.

Стали прокручивать возможный канал ухода компании за границу. Сами они такой подвиг, без посторонней помощи, совершить не могли. И тогда в Питере подняли на уши всех. Изготовители документов хороших наперечет. Вышли на одного. Взяли в работу. А потом, как говорится, в поле зрения правоохранительных органов попал и некто по кличке Жгут. Когда вопрос приобретает государственную важность, можно найти и иголку в стоге сена. Финские алкаши по фотографиям опознали Иванова и Желнина. Девочку никто из них не видел. А пересекли они границу под Выборгом. И Желнин сидел в финском СИЗО, потом пропал без вести, потом нашелся. Опять полетели погоны и головы. Но слезами горю не поможешь. Пришлось «разморозить» нашего человека во Франции.

Поезд шел, наплывали холмы, оставались сзади, вдали показалось море. Потом я увидела белый город. Учитель спал. Он прозевал это первое свидание. Где-то здесь, в белом прекрасном городе, живет Серж Жюли. Коллега учителя по постижению ходов во времени. Ходи туда, ходи оттуда. Только не задерживайся надолго. Привыкаешь.

Мы не пошли сразу к Сержу. Решили погулять. Имелся печальный опыт посещения профессорских квартир в Питере. Но те, кто нас искал, и помыслить не могли, что мы доберемся сюда, в этот портовый город, описанный и воспетый слишком многими, чтобы сказать: «Здравствуй, Серж. Мы из России. Есть тут проблемы…» Ненавижу это слово. Тонкой стальной проволочкой прошло оно через фильмы и рекламные клипы. За ним армия психоаналитиков и педиков. Мы не скажем Сержу про проблемы. Мы просто прикинемся праздношатающимися личностями, интересующимися Нострадамусом. И Серега Жилин, бывший русский, как-нибудь нам поможет.

Итак, по улице Каннебьер мы вышли к гавани. Порт как порт, бежит паромчик, а по железнодорожному мосту тянется состав. Рыбачьи лодки и яхты покачиваются на легких волнах. И на другой стороне залива старинные дома. Мы купили путеводитель и скоро знали, что гавань эта не простая, а Старая, а новая подальше. А вот тот красивый форт — это Святой Николай. Покровитель путешественников в том числе.

Мы стали слоняться по припортовым кварталам. Узкие улочки Риги — просто баловство по сравнению с кривыми, косыми, падающими улочками возле Старой гавани Марселя. Лотки с рыбой и фруктами, утренние и свежие.

— Папашка! Купи мне бананов.

— Ты что, дома их не налопалась?

— Хочу бананов. Хоть умри.

— А может, гренадины, папайи, маракуйи?

— А ты хоть знаешь, как они выглядят?

Он покупает мне гроздь бананов, и я не успокаиваюсь, пока не съедаю килограмма полтора, на скамеечке, в сквере.

— Выпей водочки, — предлагаю я, — текилы какой-нибудь, винца.

Учитель не отзывается. Он греется на солнышке. Сумку нашу походную, одну на двоих, мы сдали в камеру хранения на вокзале. На нас свежие, новые майки. В гавани мы нашли укромное местечко и искупались. Теперь у учителя полная апатия. Ему страшно от того, каким образом сошлись жизненные обстоятельства. А мне хорошо. Из головы моей глупой вылетели все французские строфы. Чиста моя голова. И мозг промыт. Можно записывать все заново.

Потом мы поднимаемся в город. Со смотровой площадки видна гавань, церковь, посмотри-ка, папашка, как она называется. Ага, она называется длинно и чудно — Нотр-Дам де ля Гард. Город храним горами, что и справа, и слева. А вот на том молу будет совершенно чудесно гулять ночью. Но ночью учитель предпочитает спать или лежать, глядя в потолок, засунув в ухо блошку с проводком. Он слушает радио.

По пыльной проселочной дороге, вдоль яблоневых садов и обширных травяных угодий я возвращался в городок. Это совсем небольшой городок, населенный пункт, как назвали бы его канувшие в лету начальники моей несуществующей страны и как называют, должно быть, и сейчас в оперативных документах, подготовленных для доблестной армии, на случай высадки русских войск в Нормандии. Должны же быть такие планы и карты? Иначе зачем едят хлеб в штабах отцы-командиры? Ведь будем же мы куда-нибудь высаживаться, в конце концов? Ведь есть у нас наступательная доктрина?

В ближайшем будущем вторжение русской армии в Нормандию мне не угрожало, хотя это решило бы многие проблемы. Надкусывая яблоки и выбрасывая их, если они казались недостаточно хороши, возвращался домой. А как прикажешь называть эту хижину? Другого дома у меня сейчас не было. В городке, где церковь, окруженная дряхлыми домишками, что расположились по обе стороны шоссе, я достиг полного покоя.

Холмы, холмы и почти никакого леса. Создатель решил, что леса здесь не нужны. Гораздо важнее ему показалось оделить эту местность садами и травяными угодьями — только это русское слово может объяснить роскошное травяное пиршество. Здесь пасется скот. Здесь вволю мяса, сыра, кальвадоса и сидра. Слова, которые я произносил мысленно два десятилетия, слова-скрепы, кирпичи смысла и мироздания, слова, наиважнейшие для понимания этой земли. И вот теперь в моем жилище стоит большая бутыль с сидром и поменьше — с кальвадосом. При одновременном употреблении человека непосвященного сочетание этих двух напитков валит с ног.

То, что я вижу, — совершеннейший из миражей. Убогие хаты под соломенными крышами, стены в трещинах, свежие глиняные швы. Впрочем, встречаются и современные коттеджи с гаражами и саунами. А в основном какой-то малоросский пейзаж. Только вот холмов избыток. Тиха нормандская ночь. Редкая птица долетит до середины… Страны нужно изучать вот так — ногами и желудком, и ни-ни по книгам.

Мое достоинство в знании языка. Акцент, поначалу принимаемый всеми за немецкий, со временем исчезнет. Я быстро ловлю диалект и интонационные ударения, плавные переливы речи и рубленые фразы.

Мой дом — брошенная ферма. Жилой дом, конюшня, сараи для сена и для яблок, пресс для выжимания яблочного сока. Мой персональный холм плавно спускается к реке. Рыбы я не ловлю. У меня есть сейчас более важные дела. Например, блуждания по пыльным дорогам, вдоль этих холмов.

На ферме есть колодец. Не такой, как у нас, рубленый, с петушком на навесе, с воротом. Дыра в земле и крышка. Но воду можно пить без опаски. Я не стал заводить коротких отношений с соседями. Только купля-продажа еды и кальвадоса, только вопросы о погоде. Да и характер жителей городка не располагает к общению.

Я художник, и нет никому никакого дела до моей мазни. Никакого сидения с соседями на кухне по вечерам, никаких романов с перезрелыми вдовушками. Тем более что я на ферме не один.

Я вернулся. Хранительница очага, однако, отлучилась. Нет ее. Должно быть, этот велосипед, доставшийся нам по случаю и приведший ее в такой восторг, сейчас перемещается вместе со своей хозяйкой где-то в окрестностях. Погода располагает к путешествиям.

Дверь закрыта на старый висячий замок. Ключ под порожком. То, что может быть здесь украдено, спрятано надежно. Я достаю ключ, вкладываю в замочную щель, поворачиваю два раза, снимаю замок. Можно войти.

В доме две комнаты. Сразу за дверью кухня, с очагом, сложенным лет сто назад — так что камни спеклись намертво, — с дубовым столом, с табуретками. Гордость этой кухни, ее центр — великолепный посудный шкаф, украшенный резьбой, покрытый лаком, с бронзовыми петлями и ручками. Это ясень. Полки внутри из яблони. Наверное, шкаф этот ровесник очага. Дом же не раз перестраивался, от пола до крыши. Так рассказывал мне хозяин.

Вторая комната — гостиная, спальня, мастерская, центр мироздания. Исторической кровати, на которой спали несколько поколений, нет. Ее вывезли в городскую квартиру. Вместо нее наскоро сколоченные полати. Матрасы, одеяла, подушки, простыни — все свежее. Я сбрасываю кроссовки, носки, рубашку и брюки. Для мытья здесь служат корыто, таз и кувшин. Я откатываюсь холодной водой. Пыль дорог и проселков, пот путешественника. Переодеваюсь в блузу.

Лежать вот так, поверх одеяла, на жесткой лежанке — совершенно упоительное занятие. Но я встаю и совершаю короткое путешествие в погреб. Он на кухне, возле стола. Здесь наши небольшие припасы. Окорок, сыр, сидр. Я нацеживаю кувшин этого лучшего напитка всех времен и народов, отрезаю изрядный кусок мяса, поднимаюсь наверх. Хлеб я принес с собой. Купил по пути в лавчонке.

Стоят длинные волшебные вечера. Примерно час я лежу отдыхая, затем встаю, раздвигаю занавески, из-за полатей достаю папку, беру чистый лист. Тюбики с гуашью ждут меня на столе…

Белое поле листа сочится дурманом. Я глажу рукой плотную дорогую бумагу — грешную плоть беспечальнейшей в мире юдоли. В тубах, полных, не использованных еще, таятся все мои восходы и закаты и, может быть, тот закат, что будет последним. И когда будет тот последний, то музыка его зазвучит высоко, так, что и подумать страшно.

Прежде я чистой влажной широкой кистью промываю бумагу, чтобы влага вошла в белую основу неглубоко, но основательно. Три краски главные. Я выдавливаю на палитру голубую, светло-желтую и красную. Затем начинаю составлять тот волшебный зеленовато-прозрачный, тот, которым верхние срезы холмов соприкасаются с небом. Когда мне кажется, что я попал в цвет, начинаю утяжелять его, насыщать и, когда четыре градации зеленого выстраиваются на палитре, беру ту самую главную кисть, с которой уже неделю не расстаюсь. То провожу ею по щеке, то рассматриваю, то постукиваю по ребру ладони.

Около восьми я в первый раз положил краску на лист, и следующие два часа пролетели, как будто их и не было. Я немного слукавил все же. Была у меня еще и умбра, и сажа, и белила были…

Подорожный ковер не жег подошвы, а деревья и травы, тронутые умброй, ожили. Холмы дышали воздухом этого вечера, и солнце скатывалось по краю дальнего. Я спешил — уходил свет — доделать этюд этот, по памяти, памяти не только сегодняшнего вечера, дня, но всех тех дней и вечеров, которые я прожил на этой земле, блуждая по окрестностям французской деревни, словно выпавшей из времени.

Подняв голову от листа, в оконном окоеме я увидел женщину возле колодца…

Я познакомился с ним сегодня днем, а уже ночью отправился в гости.

— Все рушится. Они заставили все этими говняными супермаркетами. Этим дерьмом американским кормят людей. Когда-то у нас было несколько небольших магазинчиков. И Дюран и Дюпон разорились. Но я еще держусь. Я булочник. А без багета, извините, они не скоро обойдутся. Замороженная пицца — воплощение дерьма. Хлеб — это плоть Родины.

Я пил божоле и закусывал свежайшим белым хлебом, полчаса назад вынутым из печи. Теодор переоделся, но все не спешил покидать свою пекарню.

— Ты встаешь-то во сколько?

— Первым встает сын. Включает печь, готовит стол, проверяет замес. Он года два учился, прежде чем я его пустил в дело.

— А захочет он принять от тебя бизнес?

— Гастон-то? Пусть попробует. Вообще-то нация возвращается к земле. Все меньше молодежи интересуется деньгами, ценными бумагами, спекуляциями с недвижимостью. Вот посмотришь. Еще десять лет, может быть, даже пять-шесть, — и никакого супермаркета здесь не будет.

— А что будет?

— Будут три-четыре магазинчика и шикарный рынок. Там будет все. Давай еще выпьем.

— А во сколько твоему сыну нужно вставать?

— Где-то в половине четвертого. Печь мы будем до двух дня. Потом можно отдохнуть до пяти. И до семи вечера снова сюда.

— Но сейчас не семь вечера и не два ночи.

— У меня проблемы. Муку неудачную купил. Оплошал. Теперь вот кручусь.

— Но хлеб-то прекрасный.

— Это ты приукрашиваешь. Хлеб хуже, чем всегда. Но мог быть совершенно плохой.

— Ничего, если я еще посижу?

— Сиди, конечно. Нужно иногда расслабиться.

— Ты вообще-то пьющий?

— Не понимаю твоего вопроса…

— Виноват.

— Опять не понимаю. Откуда ты?

— Я из Польши. Преподаю язык.

— В каком городе?

— В Кракове.

— Я не был в Кракове. А кто ты по рождению?

— Дедушка из Нормандии, мать из Гаскони. Война. Родился вообще в СССР. Но потом родители оказались на оккупированной территории. На Север не вернулись.

— О! Как там зимой? Очень холодно?

— Я слабо помню. Помню, что в детстве носил валенки. Играл в снежки. Белоруссия не самое холодное место.

— Ты, значит, из России. Ты сибиряк.

— Нет. Это еще дальше.

— Раз ты сибиряк, выпьем водки. У меня есть анисовая. У меня тут все есть.

— Нельзя ли еще хлеба?

— Почему же нельзя? Ты и вправду не француз. Но говоришь здорово. Сейчас я принесу булочки с маком. И масло есть. Давай.

Теодор возвращается.

— У меня полтора выходных в неделю. И на пенсию я надеюсь уйти в пятьдесят пять. Домик уже купил. Ты любишь ловить рыбу?

— Давно этим не занимался.

— Я не могу не ловить.

— А сколько лет ты печешь хлеб?

— Шестнадцать.

— Ты настоящий мужик.

— Хочешь, научу тебя печь? Пойдем, сделаешь десяток булочек.

Мы уходим. Теодор показывает, как лепить булочки, как работает печь, как ставить. Я делаю с десяток, потом он отбирает у меня рабочее место.

— Ты посмотри. Они совершенно кособокие. Надо мной смеяться будут. Дай-ка я сделаю все снова. Пойди выпей водки.

Он возвращается через пять минут.

— Ты думаешь, для чего я это все делаю? Встаю в три часа, света белого не вижу?

— Для чего?

— А ты не догадываешься?

— Любишь это дело.

— Я людей люблю. Хлеб может быть совершенно разным. Не то что дерьмо из супермаркета. Хотя и они мне иногда делают заказы. А людям нужно одним поподжаристей, другим не очень пропеченный. Штучный заказ. Потом, пирожные. Этим занимается жена. Ореховый торт уже никому не нужен. А ведь недавно это была наша гордость. Но мы выкрутимся. Приезжай к нам через год. Приедешь? Давай еще выпьем. По-сибирски.

Мы допиваем бутылку как раз к трем часам, когда на смену приходит его сын, вместе с женой. Она уводит Теодора. Мне нужно возвращаться.

— Так кто все-таки эти люди?

— Серж их привез. Серж Жюли, хозяин дома.

— Он сам тут живет?

— Нет. Его здесь не было года два, мы с Фернандой присматривали за домом. По-соседски. А Серж живет в Марселе. Работает в ателье.

— В каком?

— У художника. Он и сам художник.

— Это его работа?

— Дайте-ка сюда… Нет. Это не рука Сержа. И притом он, как это называется, ну, современная живопись, где ничего непонятно.

— Абстракционизм?

— Нет. Не то слово. Я забыл.

— Так это не его лист?

— Нет. Это пейзаж. Наши окрестности. Вот, я узнаю холмы. Видите? Церковь вдали. Хороший художник. Но не очень опытный.

— Почему вы так решили?

— Рука не очень верна, и нет какой-то целостности. Вы уж поверьте, я эти вещи чувствую. Ремесло есть ремесло. У Сержа как бы ничего не понять, но рука твердая, и настроение есть.

— Вам бы критические статьи писать.

— Да зачем? Пусть это делают те, кто в этом ничего не понимает. Иначе им не заработать на хлеб. Все это новое искусство выдумано теми, кто ленится или не может сделать настоящую вещь, а другие, кто и этого не может, втолковывают людям, что в этом что-то есть. Так вот они и кормят друг друга.

— А ваши-то дела как?

— Урожай был в том году неважный, а в этом будет еще хуже. Но голодать не придется.

— Так, давайте начнем сначала. Дом достался Сержу по наследству.

— Да. Жака мы похоронили четыре года назад. Он жил один восемь лет, Анна ушла раньше.

— А кроме Сержа был у них кто-нибудь?

— Нет. Только он.

— И что? Часто он их навещал?

— Нет… Как-то раз прожил здесь целое лето. Это когда у него были проблемы с Жаклин.

— А теперь?

— Теперь у них все нормально. Но она сюда не приезжала. У нее идиосинкразия на родителей Сержа. Так. К Рождеству. И то не всегда.

— Ну а эти люди? Кто они?

— Мы толком и не знаем. Серж привез их и сказал, что это его друзья. Из Лотарингии. Акцент и правда, тот еще.

— Они тоже художники?

— Нет. Просто знакомые. Мужчине лет сорок. Девочке лет семнадцать.

— Они родственники?

— Вначале мы думали, что это отец и дочь. Но потом…

— Интимные отношения?

— Да. Они особенно и не скрывались. Ну как, скажем, молодожены.

— И что они тут делали?

— Они ссорились.

— Ссорились?

— Да. И потом путешествовали по окрестностям. Он по своим местам, она по своим. Потом он ей купил велосипед, и она стала гонять на нем, как ребенок.

— Кто-нибудь с ними общался?

— Почти никто. Девочка по французски-то говорила плохо.

— Как плохо?

— То есть все правильно, но слишком. Как по учебнику. Она не француженка.

— А кто?

— Это, наверное, вам лучше знать.

— Ну какой у нее был акцент? Немецкий? Английский?

— Славянский.

— Почему вы так думаете?

— Я воевал. При высадке союзников оказался в Сопротивлении. Союзников остановили не немцы.

— А кто?

— Русские.

— Что вы, шутки со мной шутите?

— Война — хитрая штука. Про генерала Власова слыхали?

— Был такой.

— Так вот. Оборону на побережье держали власовцы. Немцы отошли. Они изначально должны были открыть фронт. Так было задумано. И вся война пошла бы по-другому. И русским бы пришлось решать большие проблемы.

— Это несколько меняет мои представления о войне.

— Поверьте старому человеку. Кто мог подумать, что эти пленные остановят американцев и едва не сбросят их в залив. Так бы и получилось, не вмешайся, как это теперь называется, мировое сообщество. Они все заодно. И тогда, и сейчас. Все против России.

— А вы не коммунист?

— Нет, что вы! Я просто фермер.

— И что? Вы тогда общались с русскими?

— Знаете, Андре, я и сейчас не стану рассказывать, при каких обстоятельствах это происходило. Я был в составе специальной группы. Но говорили русские именно с таким акцентом. Так вот эти два языка сливаются. И дают такой чудный акцент.

— А может, это сербский, словацкий? Может быть, она полька?

— Это вам лучше знать.

— А мужчина?

— Этот говорил классно. И знаете, день ото дня акцент исправлялся. Если бы это был диалект, такого бы не происходило. Он, наверное, какой-то специалист. Очень хорошо знает дело. Через месяц его будет не отличить от француза.

— Сколько времени они прожили здесь?

— Две недели.

— То есть они слонялись по окрестностям. А вина в кабачке выпить?

— Нет. У меня они купили и кальвадос, и сидр. Я говорил, что сидр не нужно переливать в бутыль. Лучше брать каждый день по кувшину. Но он меня не послушался. Окорок купили. А хлеб, зелень, сыр и всякую мелочь покупали в лавчонке Тобе.

— То есть жили они скромно.

— Скромней не бывает. Можете заглянуть в погреб. Там наверняка ничего лишнего.

— Уже побывал там. Скажите, а какие-нибудь признаки беспокойства у них были перед отъездом и вообще, как это произошло?

— А так и произошло. Накануне у них были гости. В их отсутствие. Искали что-то. Приехали на «мерседесе». Три человека. Потом убрались. Но гости Сержа, кажется, узнали про визит. То есть те трое из «мерседеса» ждали до полуночи, потом убрались. Поговорили с кем-то по телефону из машины и уехали.

— И что?

— А потом появился мужчина.

— Только он?

— Да. Только он.

— А как его звали?

— Никак.

— То есть?

— Они не назвали своих имен.

— А ваше спросили?

— Да.

— Значит, просто друзья Сержа?

— Да. Я думал, со дня на день мы познакомимся ближе. Посидим и поболтаем. Так бы и было, но не довелось.

— Расскажите, как он появился в последний раз и исчез.

— Он подошел с другой стороны. Не с той, с какой обычно. Из-за сараев. Видимо, чего-то опасался. Потом вошел в дом и очень быстро вышел.

— Что у него было в руках?

— Небольшая дорожная сумка.

— А девочка?

— Она, наверное, ждала где-то неподалеку.

— А как вошли те, из «мерседеса»?

— Взяли ключ под порожком, сняли замок и вошли.

— А вы почему не помешали?

— Знаете, господин инспектор, я старый человек и понимаю, когда нужно и можно вмешиваться, а когда этого совсем не нужно делать. Мне еще урожай нужно собрать.

— И с того дня больше никто не появлялся?

— Почему не появлялся? Снова был «мерседес». Потом они уехали. И все. То есть те из «мерседеса» их упустили.

— А Серж не появлялся после этого?

— Нет.

— А не угостите ли вашим сидром? Пить очень хочется.

— Прошу в дом.

— А этюд этот я возьму с собой, если не возражаете.

— Вообще-то это дом Сержа.

— Я потом верну все.

— Тогда нет проблем. Я думаю, Серж не будет в обиде. Манера у него совсем другая.

Поужинав в доме Клода Леви, инспектор отправился далее пешком. Он хотел эти шесть километров пройти и увидеть предмет ежедневных прогулок Игоря Михайловича Иванова и Ани Сойкиной, заявленных к розыску Интерполом. Холмы были прекрасны, и очертания их легки. Игорь Михайлович оказался для начинающего совсем неплохим художником.

Жизнь продолжалась. Наступило время отлива. Силуэт девчонки далеко, примерно в километре, жалкий и вопросительный. Она почти неразличима. Берег ровный и долгий, как будто не кончается. Морская трава и призрачный сор, выброшенный на берег, служат добычей детям, которые отыскивают в бурых пучках водорослей раковины и камушки. Их свора подобна львиной — они лохматы, и гривы их несутся вдоль кромки прибоя, то припадая к песку, то гордо поднимаясь в торжестве ликования. Они нашли что-то. Скорее всего, это раковины. Я наклонился и поднял одну, приложил к уху и услышал не равномерный шум, а скрип. Я слишком сильно сдавил раковину, и она вскрикнула от боли. Я продолжил свой опыт и попробовал раздавить ракушку, но она не хотела рассыпаться. Этот маленький мир в раковине не хотел раскрываться.

Я шел по кромке прибоя. Свежий ветер был слишком силен, и я укрыл лицо в воротнике, как какой-нибудь персонаж из пьесы. Были когда-то такие пьесы. Теперь так не пишут. Пришла мода на других героев. Но я все же вот такой, традиционный и консервативный герой из старой пьесы. Скрываю свои боли, холю их и лелею. Я взращиваю их. А веселые львы бегут по вселенскому пляжу. Жизнь продолжается, и, воплощенная в жалость, приближается то ли девочка, то ли женщина. Она, несомненно, замерзла на ветру, а значит, пришло время выпить.

Город этот расположен в устье Сены, именно в том месте, где она впадает в Ла-Манш. Своеобразие здешнего климата — внезапные дожди. Потоки воды появляются ниоткуда и исчезают в никуда. В порту всегда много яхт из разных стран, и потому столбы, мачты украшены флагами. Все прелести порта. Матросы, кабачки, широкие зонты. Неплохо бы было поселиться здесь и стать частью праздника. Но наш путь лежит к Монблану.

Автобус отходит от автостанции, и мы сразу засыпаем, несмотря на мокрую одежду и бурное веселье в салоне. Пьяная компания возвращается домой.

…Мы приближаемся к швейцарской границе. Нет больше холмов. Промелькнули поля, леса Бургундии. Это было после Лиона. В Лионе у нас пересадка. Автобуса приходится ждать три часа. Мы успеваем переодеться, даже принять душ. Небольшая комната в мотеле на три часа стоит недорого. Пока девчонка моется, я смотрю телевизор. Про нас ни слова, и это хорошо. Но если начнется настоящий поиск, то вот так уже не отдохнешь, да и на дорогу не выйдешь. Придется искать нору.

Среди полей, наплывающих гор, чернеющих внизу ущелий, на обочине серого полотна автострады вдруг возникла бензозаправка, раскрашенная в красный, голубой, желтый. Вся в плакатах и рекламе. Остановка короткая, всего пять минут, и мы остаемся в креслах.

Город такой же низенький, приземистый, как и десяток городов, через которые мы проехали сегодня. Мы единственные пассажиры, осилившие весь маршрут. Здесь все не так, как в Нормандии. Это рабочий городок. Рядом заводы Пежо. Единственная достопримечательность — кажется, церковь. Современная, протестантская. Двухколонный портик, две широкие входные двери, и над ними мозаика. Слева от главного фасада ротонда. Мы еще насмотримся на нее.

…Комната наша большая и светлая. Даже низкий потолок не крадет этот свет. Широкая кровать, холодильник, неизбежный телевизор, душ за полупрозрачной дверью. Мы с Аней по-прежнему не разговариваем. Она молча уходит в душ, потом я. Потом мы ужинаем внизу, в баре, и уходим в город.

Я начал новый этюд утром. Влажной кистью прошелся по листу, подождал, пока влага проникнет в его поры.

Я закрыл глаза. Голубое небо, золотое солнце, красноватая охра каменистой земли. Хвоя южных сосен отливает серебром. На ветках длинные мягкие иглы. Совсем рядом растут оливы. На горизонте — горные кряжи. Душистые травы, гарь лесных пожаров, оливковое масло на горячей сковороде и горячая сухая пыль. Я должен все это написать. Юг этот, мимолетный, как и все наше путешествие, которое, кажется, скоро должно закончиться, вошел в мое сердце и остался в нем.

Я начинаю с земли. Вот эта охра — то, что нужно. Добавим немного желтого. Самую малость…

Я писал до самого обеда. Она неслышно вошла в комнату, встала за моей спиной.

Это Север. Там, за проливом, Англия. Можно продолжить этот побег, продлить агонию. Но мне гораздо милее умереть здесь. Можно в Бретани, можно в Нормандии. Или в Артуа. Во Фландрии. Только здесь, на Севере. Это небо, совершенно перламутровое, эти облака, проносящиеся, подобно экспрессу, и сеющие дождь. Вот они есть, а вот их нет. И опять солнце. Воды Атлантики — совершеннейший свинец. Тот, что войдет мне под лопатку, в бедро, а потом в уже беспомощный и беззащитный затылок. А пока сырой прохладный ветер тянется со свинцовых вод Атлантики.

Должно быть, по утрам на пастбища, разделенные колючей проволокой, приходят туманы. Туманы над пастбищами и яблоневыми садами. Если двигаться в направлении Родины, на Восток, то за Па-де-Кале начнутся бесконечные картофельные поля, а потом шахты. Постепенно исчезнут виноградники. Там Восток. Северо-восток. Там ледяные замки, не чета песочным, там Северные правители. Там паленая водка и рекомендации Международного валютного фонда. Медведь. Славянский народ. Так именовал Мишель Нострадамус несчастную землю. Великое войско собрано Молодым человеком. Он отдаст себя в руки врагов. Однако Старец, сын половины свиньи, сделает друзьями Шалон и Маскон, то бишь Москву. Так вот старик Завалишин трактовал Мишеля. Только это когда еще будет. Прежде арабы придут в Европу, потом китайцы двинут через Урал. Это потом полсвиньи и Маскон. А пока сиди на берегу Ла-Манша и медитируй.

Что плохо на Севере? Не на том, настоящем, а на этом, относительном. Пикандрия или Фландрия. Чем дальше на север, тем меньше кафе. Как на Юге, где ярко-красные огромные абажуры, где столики на улице. На этом Севере предпочитают скрываться от непогоды дома и надираться кальвадосом втихую. Тяжелая мебель, которой заставлены жилища. Камины и жаровни. Сыр понэвек или бри. Камамбер так себе.

Я поднимаюсь и иду к рынку. Здесь у фонтана самодостаточные мужчины играют в петак. Катают шары. Я могу часами следить за их игрой. Шары тяжелые, от частого употребления блестящие, будто кто-то начистил их. Поверхность неровная, в мелких выбоинах. Это сталь такая мягкая. Как сыр. Там, на настоящем Севере, плавят настоящую сталь.

Голубое небо, золотое солнце, красноватая земля. Хвоя сосен, отливающих серебром. По сравнению с работой, оставленной Игорем Михайловичем в Нормандии, прогресс налицо. Такой этюд не страшно повесить и у себя дома. Но это вещественное доказательство. Только вот чего? Того, что этот Игорь Михайлович был здесь, спал с девчонкой, слонялся по городку, писал этюды? И потом, как и в прошлый раз, почувствовав приближение опасности, покинул жилище и сбежал? Еда в тарелке, майки и рубашки на стуле и в шкафу. Покидали комнату они быстро. Сейчас начнется рутина — обыск и составление протокола. А пока нужно побеседовать с хозяином гостиницы.

— Жерар Мерме. Рад все рассказать.

— Отлично. Пойдемте в бар. Очень хочется пить.

— Вина, пива?

— Минеральной воды. Или ситро. Есть у вас?

— Конечно. Какое предпочитаете?

— На ваше усмотрение. Я недавно был в Нормандии…

— Наше нисколько не хуже.

— Вот и отлично. Когда эти двое сняли комнату и как записались в книге?

— Месье и мадмуазель Гар.

— А паспорта?

— Не принято. Есть же полиция. Время от времени они проводят проверки. Но сейчас все было спокойно.

— Спокойно для кого?

— Для этих господ. А в чем дело? Что они натворили?

— И я хотел бы это знать. Это они? — Инспектор вынул из бумажника фотографии.

— Трудно сказать. А где это? Фото как бы не наши. Странные.

— А они вам странными не показались?

— Господин Эжен Гар сказал, что они из Нормандии.

— Да. Они там побывали. Ну и что странного?

— Да нет. Так он себя и вел. Нормандцы — народ осторожный, сдержанный, себе на уме. Говорят двусмысленно и неопределенно. Чтобы впросак не попасть.

— А он как говорил?

— Да почти и не говорил вовсе.

— А по произношению?

— В наше время «уи» звучит везде одинаково. Но северяне глотают немые «е», гасят неносовые звуки. Скорее, этот парень был с Юго-Запада. У него «р» как-то на их манер. Раскатисто. Скажем, район Беарна. А в общем, по нему нельзя было определить его родные места. Он говорил слишком правильно.

— Как иностранец?

— Как иностранец.

— И что они делали?

— Отдыхали. Гуляли.

— Алкоголь, наркотики?

— Нет. Легкое вино. Только они не дочь и отец. Это видно все же. И все время ссорились.

— А картины?

— Он этот лист бумаги положил на стол, едва приехал. Пару раз мазнул кистью. А потом я заходил утром, когда они сбежали.

— За номер заплатили?

— Даже вперед. С этим не было проблем.

— У них был кто-нибудь?

— Нет. Но сразу за ними, следом, подъехали господа. Спрашивали их. Вернее, похожих на них. Я сказал, что они были в девятнадцатом номере.

— И что?

— Они сказали, что им, возможно, оставлено письмо в номере. Мы поднялись. Никакого письма не было.

— А как выглядели эти люди?

— Как агенты.

— Агенты чего?

— Чего угодно. Как в фильмах.

— Теперь, если позволите, арманьяка. Ветчину и хлеб.

— Да, господин инспектор.

— Знаешь ли ты, что такое мистраль, девочка?

— Не называй меня девочкой.

— Хорошо.

— Хорошо после бани.

— Что-то я не слыхал такой поговорки.

— Поменьше читать надо, больше жизнью интересоваться.

— Ну, у тебя-то с этим полный порядок.

— Не жалуюсь.

Окна в автобусе были открыты. Старенький автобус, похожий на ЛАЗ, только красный. С желтой горизонтальной полосой и рекламой чипсов на правом боку. В салоне, кроме нас, всего шесть человек. Двое стариков в черных одинаковых рубашках, новых. В проходе возле стариков корзина, прикрытая белой материей. Наверное, оливки. Они здесь на каждом шагу. Продаются на маленьких рынках, свежие, консервированные, всякие. Я попробовала один раз и осталась недовольной. Учитель жрет их беспрерывно.

Остальные четверо — какие-то работяги. У них с собой плетеная бутыль красного вина. Они передают ее друг другу и отхлебывают из горлышка. Закусывают время от времени белым хлебом и опять же оливками. Счастливые часов не наблюдают. Я наблюдаю окрестности. Пейзаж за окном меняется беспрерывно и значительно. Только что была изрядная вершина, потом горы пониже, потом земля, только очень каменистая, потом опять горы. Я заснула, когда начались заливные луга.

Это просто безумно красиво. Дело шло к вечеру, и некоторая розоватость в бликах уже замечалась. Зеленое, розовое, голубое. Учитель сам не свой. Сейчас он запоминает основные цвета, примерную композицию. Завтра начнется «волшебство». Дела у него, как видно, идут неплохо. Даже я вижу. Стал бы он там, на Севере, художником. Ходил был по инстанциям и перфомансам. Копейку бы зашибал. И сюда ездил, за деньги какие-нибудь муниципальные. Но тут отец со своим трофеем. Тут я с любовью к романской группе языков. Все одно к одному. А вот и они. Легендарные оливковые рощи.

— Это оливки?

— Они самые.

— А ты откуда знаешь?

— Характерные листья. У тебя со зрением плохо?

— Большое видится на расстоянии. А оливки не видятся. А вот это что за дерево?

— Трудно сказать. Должно быть, кипарис. И пожалуйста, говори по-французски. Не надо привлекать внимание.

— Я своим французским скорее привлеку.

— Неправда. Очень прилично говоришь. Только вот будущее время в некоторых глаголах…

Но в это время в окна ворвался солнечный вечер. Мгновенно все переменилось вокруг, и безумное это перемещение вдруг прекратилось. Автобус остановился.

Водитель покинул автобус, отправился по каким-то своим делам. Никакой стоянки тут не было. Просто ручей. Первыми вышли старики, у них была с собой какая-то чекрыжка. Они черпали воду, пили, умывались. Мужики с бутылью выскочили следом, поснимали рубахи, обмылись по пояс, пили из ладоней. Мы остались в салоне, и, когда все вернулись, между нами и остальными пассажирами появилось некоторое отчуждение.

Автобус еще долго стоял. Шофер решил покопаться в двигателе, что-то ему там не нравилось. Ветра не было, мы были защищены от него деревьями, и тогда я услышала пение миллиона сверчков, но каких-то странных.

— Что это, Дядя Ваня?

— Это цикады. Ты на Юге была?

— Нет.

— Ладно. Не переживай. Скоро город Авиньон. Не пройдет и часа.

— Что это за трезвон, милый?

— Это колокола.

— Кого-то хоронят?

— Тогда бы трезвонили по-другому. Я думаю, это свадьба.

— А нас не пригласят?

— Отчего вдруг?

— А у нас будет свадьба?

— У вас, наверно, будет.

— А у вас?

— У нас, наверное, нет. Я уже стар.

Любопытство победило осторожность. Утром мы вышли поглядеть. Это была суббота. Мы даже в церковь зайти осмелились и встали с краю.

Маленькие пажи в бархатных костюмчиках, спускаясь по лестнице, разбрасывали конфетки. Я подняла одну, развернула. Так себе. Самые дешевые. Специальные дешевые конфеты в праздничных упаковках.

За караваном, за толпой мы шли в стороне. В одном из дворов оказались накрытыми столы. Человек на сто. Мы продефилировали мимо, потом еще раз, третий. Как молодые пьют белое вино из ночного горшка, нам увидеть не довелось. То ли опоздали, то ли пришли позже. Но гомон и веселье были невообразимые. Нас прихватили и потащили к столу. К столу мы не пошли, учитель очень вежливо и пространно отказался, но винца треснули. Кислое, легкое.

Ближе к ночи заиграл аккордеон, и у невесты отобрали и разорвали на мелкие части фату. Потом пьяные гости, нацепив белые тряпки на антенны машины, стали уезжать и приезжать. Веселились, одним словом. На некоторых антеннах оказалось нижнее белье. Конца мероприятия мы не стали дожидаться и отправились к себе. В номера…

…Дождь застал нас посредине огромного поля. Мистраль вошел в нас. Мы уже не представляли себе, как может не быть этого легендарного ветра. И мы тоже, как многие до нас, шедшие по этому полю, сошли с ума. Помешательство это было нестрашным. Можно было вернуться к своему берегу. Это утешало, и, утешаясь, мы не заметили, что ветер перестал.

«На Севере произойдут большие перемены. Три главных события связаны будут с черным цветом. Когда чернолицый уйдет, в стране медведя отыщутся эти тексты. Троим придется спасаться от неминуемой гибели. Учитель посетит Салон, и через семнадцать дней снова падет власть в Масконе, и две летающих птицы падут возле городов. Пройдет еще день, и правитель будет повешен далеко от Маскона…» Из второго предисловия к сыну Цезарю (ранее неизвестного).

Мы добрались до Салона первого августа. Я, признаться, и забыл про все эти прибаутки. Мне хотелось просто жить. Прованс, начало августа, белила, кобальт и краплак. Короче, у меня появились новые взгляды на жизнь и на то, как пройдет ее остаток. «Церковь Кордельеров» была всюду. На открытках, пивных кружках, в буклетах.

— Попрактикуйся в чтении, деточка.

— А и то, верно. Что тут про него пишут благодарные земляки?

Аня углубилась в перевод.

Мы сидели в скверике, недалеко от церкви, рядом вились шмели, и солнце грело уже по-осеннему. Девчонка за время наших странствий загорела и вытянулась. А может быть, мне это только казалось.

— Почему «белиберду»? Все это записано было в церковных и земельных книгах. Заверено подписями уважаемых граждан.

— Но тут пишут, что, когда его гроб переносили в более почетное место, то есть вмуровывали вот туда, где сейчас экскурсовод машет ручонками, горожане заглянули в гроб и увидели на шее у скелета медальон. И потом, жуткая история с солдатом и черепом. Попил винца и получил пулю. Я думаю, это прибаутки.

— А я вот не думаю. Но только мне что-то не хочется приближаться. Мне и ехать сюда не хотелось.

— Чушь все это. Смотри, какой чудный городок. Будешь писать этюд, по памяти, память у тебя хорошая.

— Я же учитель.

— Ничему хорошему от тебя не научишься.

— Анька!

— Да пойди ты к черту!

Мы еще послонялись по городку и напились чудесного легкого вина. К могиле пророка пришлось подойти. Вдруг он да и не заметит нас. И тогда пророчество не сработает, а мне хотелось, чтобы все закончилось быстрее. Я устал от этой дурацкой несуразной жизни. А революции — к ним нам не привыкать. Лишь бы не переименовали вновь наш уездный городок.

На улице Пуассонье, в квартале Фаррьеру, хорошенький дом, где жил счастливо во втором браке и почил прорицатель. Анни закрыла ему глаза. Анни Повар. Анни Повар Гемель. По ночам горел свет только в одном окне во всем Салоне. Мракобес и колдун. Тогда почему же я сейчас стою перед твоим домом, как и было предначертано, и рядом девчонка, а еще ближе, где-то совсем рядом, полиции всех стран, разведка, президенты, банкиры, революционеры, мракобесы иных времен и прочие проходимцы? Только благодаря Божественному промыслу мы еще живы, не запытаны и не зомбированы. Ты не от Сатаны, Мишель, ты не оттуда. И ты оберегал меня в квартире моей, в уездном городке, когда взбесившийся оперативник хотел, силился, да не смог прекратить мое судорожное и смешное стремление выжить. Старик Сойкин свое сделал, и он ушел, как ушел, должно быть, Желнин, спасенный тобой в убогой больнице, проведенный через морг и выведенный из-под наружен и личек. Только знать бы, что нам уготовано теперь. Но, впрочем, пора уезжать из Салона.

Дом Бланшо продуваем всеми ветрами. От берега залива метров двести. Деревня расположена правее, а этот дом вроде сам по себе. Сейчас в нем никто не живет, хотя молодой Бланшо изредка навещает свою хижину. Таких вот брошенных домов на побережье все больше. Такие деревни потихоньку умирают. Землю скупают строительные фирмы и агентства. Когда позволят обстоятельства, они начнут здесь что-нибудь строить. Большой отель — это безумие, а кемпинги в экзотическом, недорогом месте — совсем другое дело. Пока в деревне таких домов три. Здесь все на виду, и, когда вчера мужчина и женщина поздним вечером пришли со стороны Двадцать третьего шоссе, это, естественно, не осталось незамеченным. В другое время никто бы и не подумал звонить в полицию, в это время года многие передвигаются автостопом, но после обращения к гражданам по телевизору звонки посыпались один за одним. Вряд ли эти двое не понимали, что подставляются, но, судя по всему, силы их были на исходе. Полиция двое суток не давала им преклонить голову. Наверное, они решили отдохнуть час-другой и вскоре уйти, но сон свалил их.

Лемуан мог бы потребовать вертолет и группу захвата, но посчитал это излишним. Трех человек, бывших с ним, было совершенно достаточно. Двое остались снаружи, он и сержант Ален Боске подошли к дверям. Но прежде Тардье с местным комиссаром осмотрели все постройки. Здесь не ступала нога человека по крайней мере месяца три. Пыль и запустение. У жителей деревни своих забот хватает.

Наконец Гардье встал за угол сарая, а комиссар — за угол дома с другой стороны. Лемуан стал медленно открывать дверь. Тонкий, едва слышный, но все же пронзительный скрип. Оружие можно не доставать. Не тот случай. Главное — овладеть ситуацией сразу. Если бы беглецы спали там, где и положено, в большой комнате возле холодного камина, они бы, несомненно, проснулись. За дни преследования у них, очевидно, выработался инстинкт, на грани предчувствия, иначе они давно бы уже оказались в Париже, на известной улице. Такие важные птицы. Но вот поди ж ты. В чужой стране, безо всякой помощи, почти без денег, владея только академическим французским языком и совершенствуя знание это изо дня в день, они умудрились, перемещаясь по стране так долго, оставлять с носом стольких людей, занимавшихся их поиском.

На потолке комнаты люк. Он закрыт, и, очевидно, и лестница шаткая втянута наверх… Может быть, и щеколда наверху задвинута. В мансарду можно попасть и с улицы. Вторая лестница валяется во дворе, метрах в пятидесяти от дома.

Ален тихо выходит во двор, и вот уже вместе с Гардье они приставляют лестницу к мансардному окошку. Теперь шум услышан, и наверху некоторое оживление. Андре слышит осторожные шаги, кто-то явно ищет щель возле люка, чтобы оценить ситуацию, но комиссар уже поднимается по лестнице, и потому люк распахивается и другая лестница (совершенно не такая, какую представлял Лемуан, — стремянка для снятия книг с верхней полки) опускается вниз. Она низковата, и вытянутые руки мужчины упускают ее. Вот и его лицо, свесившееся сверху. Стремянка повисает на мгновение, потом падает.

— Месье Иванов, не пугайтесь. Нам нужно всего лишь поговорить. Спускайтесь вниз.

— Кто вы?

— А вы сами как думаете?

— Надеюсь, вы из полиции?

— Можете не сомневаться.

— Хорошо. Мы спускаемся.

— Подождите, я стремянку поправлю. И пожалуйста, без глупостей. Дом окружен.

— Не сомневаюсь.

— Оружие у вас есть?

— А вы как считаете?

— Перестаньте балагурить и спускайтесь. Хотя прежде пусть будет ваша дама. Так спокойнее.

В комнате уже Ален. Комиссар смотрит снаружи в окошко. Путешествие закончено. Девушка показывается наверху. Она в джинсах, в майке, худая, совсем ребенок. Андре помогает ей слезть, велит отойти к стене. Затем принимает ее учителя.

— Там остались какие-нибудь вещи, наверху?

— Есть немного.

— Ален, обыщите с Гардье каждый дюйм. Мы ждем вас в машине.

— Хорошо.

В автомобиле Андре предлагает русским свой термос и бутерброды. Вначале они отказываются, но потом девушка не выдерживает и берет хлеб.

— Игорь Михайлович, не скромничайте. Когда в последний раз ели?

— Не так давно. Важно, что и в какой компании.

Они съедают все и выпивают половину литрового термоса крепчайшего кофе. В машине, кроме Андре, Пьер Гэрр. Они не ожидают никакого подвоха. Задержанные никуда не побегут. У них сил нет. Примерно через час из дома выходит комиссар и Ален. Они выносят рюкзачок, тряпки какие-то, листы бумаги, свернутые в трубочку.

Андре расстилает накидку на земле, раскладывает найденное. Косметика, карманный нож, рубашки, белье, баночки с краской, кисти, бумага. Андре разворачивает рулон. Игорь Михайлович явно поймал за хвост птицу счастья. Две последние гуаши просто великолепны.

— А где тексты? — заглядывая в салон, спрашивает он художника.

— Какие?

Потом по телефону из машины Андре докладывает о задержании, долго ждет ответа и получает наконец указания. Гардье и Ален должны остаться в доме и охранять его до приезда спецгруппы из Парижа, а Андре, не теряя времени, должен везти русских туда, куда сейчас прибудет вертолет. Это всего двадцать километров. Трогаться можно только по прибытии машины сопровождения.

— Так что полчаса у нас есть. Можете пока поспать в салоне. Поверьте, я испытываю к вам искреннюю симпатию.

— Спасибо на добром слове, — отвечает Аня Сойкина.

Учитель в окно рассматривает их последнее пристанище.

Андре садится на переднее сиденье, включает музыку. Мексиканские песни. Длинные и тягучие. Примерно то же, что и музыка черных рабов на плантациях.

— Вы не возражаете? — спрашивает он Иванова.

— Да ну вас к черту!

— «В моей стране растрепанные птицы и нежные свидетельства весны нам всем дороже отдаленных целей», — декламирует Аня.

— Это русский поэт? Какая прелесть.

— Это не русский поэт. Это французский поэт.

— Неужели?

Какой это поэт, узнать Андре Лемуану было не суждено. На дороге показался BMW, с мигалкой на крыше, с людьми в форме внутри, все, как и положено, но только вот что-то Андре в нем не понравилось. BMW остановился, и пока из него никто не выходит. Двадцать километров для такой машины — смешное расстояние, ехала она тридцать семь минут, многовато. Но все же Андре выходит навстречу, ждет, поглядывает направо. Гардье медленно идет к ним от дома. Что не так? Номер машины. Он может быть любым, но это местная полиция. Значит, должен быть наклеен белый овал с буквами СНТ. «Штими». Прозвище северян. А здесь оранжевый, в красную полоску. «ОС». Окситания. Юго-Запад страны. Хотя в операции задействовано множество людей и служб. Вполне могло быть и такое, что машина эта… Додумать он не успевает. Распахиваются дверцы фальшивой полицейской машины, и, перерезанный напополам пулями крупного калибра, комиссар, перегибаясь, падает на зеленую траву, не видя, как, пригибаясь и виляя, падая и вскакивая, пытается вернуться в дом Гардье, но пули из четырех стволов отсекают его от тщеты спасения, и вот уже и он разорван свинцом. Пьера, попытавшегося было утопить педаль акселератора и рвануть с места, находит пуля в висок, прямо в открытое окно салона.

Ален в доме. Сейчас он со своим «магнумом» в руке пытается понять, что же делать. Он не стреляет, и в этом его счастье. За руль «рено» Лемуана садится человек из BMW, труп Пьера падает на землю, и обе машины исчезают…

Потом Ален садится на пол, кладет «магнум» справа от себя, обхватывает руками голову. Немного погодя он выходит наружу. Минут десять он ищет телефон, звонит. Молчание, крики, приказы.

Джип полицейский обнаруживается недалеко, в десяти километрах, на обочине. Еще четыре трупа полицейских рядом, лицом вниз. Контрольные выстрелы в затылок. Потом Ален несколько часов дает объяснения, пишет доклады, снова и снова рассказывает о том, что произошло. Наконец его отпускают домой. Обе машины как в воду канули. К вечеру находятся и они.

Еще через час прибывает генеральный прокурор республики со свитой. Алена снова извлекают из квартиры, и он снова говорит и объясняет. Еще через час по национальному телевидению выступает министр и призывает граждан к бдительности.

Так как материалы о командировке г-на Сойкина в Молдавию, во время вооруженного конфликта, с целью эвакуации важного оборудования, находившегося предположительно в одном из «ящиков», то есть на режимном предприятии, отсутствовали, нами были проведены проверки всех подобных командировок, и действительно по одной из них проходил допрашиваемый, причем он дал подписку о неразглашении государственной тайны в течение двадцати лет, в чем и преуспел. Четкого маршрута и документов о командировке не сохранилось, и даже неясно по линии Министерства обороны, Комитета государственной безопасности или Министерства внутренних дел он был командирован. Следы теряются в уничтоженных спецархивах ЦК КПСС. Учитывая особую важность получения информации и непростую ситуацию, связанную с утерянными документами, имеющими важное государственное значение, допрашиваемый был подвергнут медикаментозному воздействию, а затем загипнотизирован. В процессе снятия информации подтвердилась версия о том, что все рассказываемое им ранее было хорошо вложенной в подсознание легендой, он буквально заучил ее и впоследствии развил, насытив массой мелких подробностей. Те неточности и несуразности, которые обнаружились, при сопоставлении мелких деталей с реалиями местности в Молдавии привели к однозначному выводу: объект был в другом регионе, причем сам не знал, в каком. Можно было понять только, что это одна из кавказских республик. Находился он там в горной местности, куда был доставлен вертолетом. Он действительно проводил экспертизу найденного специфического оборудования, после чего был эвакуирован. Но перед эвакуацией у него произошел незапланированный и несанкционированный контакт с неким человеком, предположительно славянской внешности, который передал ему папку с документами и просьбой сохранить их. Человек этот назвался ученым и обещал забрать документы позднее. Видимо, он погиб впоследствии. Описание места пребывания следующее.

Сойкин находился в доме, предположительно сакле. Это коробка с земляной крышей, поросшей травой. Две трубы выходили из двух половин сакли, состоявшей из двух комнат, разделенных сенями, где находились старые кожи, седло, разбитые кадушки. Входная дверь находилась в середине, со стороны двора. Посредине верхней потолочной рамы уложена была ведущая балка, на которую поперек укладывались жердочки. Стены побелены. Предположительно сплетены из хвороста и обмазаны глиной. На потолке четырехугольное отверстие, закрытое внутренней ставней. Под самой трубой на полу — глиняный настил со следами кострища. У трубы прикреплена цепь с крюком снизу, где, видимо, в свое время находился котел для пищи. На стенах сакли — полки-нары, застеленные войлоком.

Всего имеется десять страниц подробного описания заброшенного жилища в горах и описание местности. Несмотря на то что общался Сойкин только с лицами славянской национальности, видимо, сотрудниками эвакуируемого предприятия и обеспечивавшими безопасность оперативниками и военными, из анализа полученной информации следует, что Сойкин находился на территории Чечни, предположительно в районе Итум-Кале (следует из сравнения времени движение на всех направлениях и некоторых подробностей местности), где до последнего момента велись закрытые работы по выяснению природного феномена, (повышенный в несколько сот раз на замкнутом участке территории радиоактивный фон, без наличия в этом районе тяжелых и радиоактивных элементов). Более того, при работе со специалистами по идентификации внешности Сойкин назвал характерные приметы (следы двух ранений на лице, полученных в спецоперациях), предположительно относящиеся к офицеру ГРУ Старкову В. Л., пропавшему без вести за полтора года до срока командировки Сойкина на Кавказ. На лбу Старкова вырезан православный крест, который он скрывает или надвинутым козырьком кепки, или вязаной шапочкой.

В работе Сойкин находился несколько суток, и воспоминания о допросе у него в сознании заблокированы. Учитывая состояние его здоровья и возможность развития операции, отпущен и оставлен под наблюдением…

Патруль этот на дороге никакого страха у похитителей наших не вызвал. Говорили они на французском, косясь на меня, но все же это были не французы. Произношение подгуляло. Но для диверсионной группы из другой страны прилично. В машине, кроме меня, — сопровождающий справа, на переднем сиденье еще один «шкафчик». Водитель посматривает на меня в зеркальце. Глаза упрятаны глубоко, не простые, не шоферские. Какой-нибудь майор.

Следом, метрах в пятидесяти, везут Аньку. Там сопровождение попроще. Человек рядом и водитель. Бояться им нечего. Форма полицейских ладно скроена, ехать, как видно, недалеко. Радио на полицейской волне молчит. Слишком мало времени прошло. Тут-то все и случилось. Бугорок впереди, травой прикрытый, вдруг распрямился, и прямо из-под колес возник, как из воздуха, новый персонаж — в камуфляже, с коротким автоматом, с тонкой какой-то шеей и звериной грацией. Он вскочил на подножку, сквозь опущенное стекло вошла рука с ножом, и водитель наш захлебнулся кровью и тут же сквозь распахнутую дверку вылетел наружу. Я оглянулся назад и понял, что там все произошло еще быстрее. Машины рванули с места. Еще через двадцать минут меня пересадили в фургончик какой-то, вроде «рафика», и тот, что резал шофера, приставил к моему запястью пистолетик маленький. Это был спецшприц. Через пять секунд меня подхватили волны звездного ветра, и врата роковые распахнулись.

…Вспоминая потом все перипетии возвращения на Родину и прикидывая маршрут, время передвижения на катере, в машине, в самолете, опять в машине, пытаясь поймать алгоритм и направления движения, я так и не смог понять, в какой стране находится тот самый коттедж, где вот уже две недели я «проходил реабилитацию». Радио не было, телевизора подавно, только плейер с двумя десятками дисков. Четыре раза в день приносили еду, классную и сбалансированную. Неограниченно минералка и соки и бутылка джина «Гордон» в личном пользовании из расчета граммов сто пятьдесят в день. Однажды я попробовал напиться, и утром мне не принесли даже пива. Потом бутылка появилась снова. Ровно через пять дней — другая.

Коттедж однокомнатный, с ванной и кухней, где можно приготовить кофе и чай, скоротать время за какими-нибудь консервами и печеньем и посидеть под абажуром, поскольку свет в коттедже искусственный, а окно только одно и в него виден сад, где общечеловеческие яблони и кустарники перед проволочной оградой. А за ней такой же неопределенно-долгий ландшафт. Однажды по двору провели Аньку, и она махнула мне рукой. Дескать, все в порядке, Дядя Ваня, пей и закусывай. Наконец появился Георгий.

— Ну что, пора за работу?

— Возможно. Но вот какова плата?

— По выработке. Держи.

Георгий оставил мне аналитические записки по президенту, многовариантные схемы его продвижения и ликвидации, прочую дурь, международные дела и протоколы московских мудрецов. Я работал еще неделю, составил катрены и стилизацию под Немчина, потом опять напился, потом скандалил, и меня долго били, а еще через день-другой Георгий пришел с очень красивым и авторитетным мужчиной, по-видимому, генералом. Он просмотрел сочиненные мной компиляции, кивнул, бросил их на стол и, наконец, задал тот самый вопрос, которого я ждал все эти долгие месяцы как Страшного суда, боялся и желал одновременно:

— Где?

Я встал с кресла своего, потянулся, глянул в окно и завалился на диван, положив руки под голову. Гости мои молчали. На потолке пятнышко привычное и уже любимое почти подмигивало мне, сочувствовало. За время своего пребывания в этом следственном изоляторе оно было моим другом и оппонентом. Пятнышко, блик на стене, вот еще бы сверчка под полом.

Генерал помедлил, плеснул себе джина из моей бутылки, граммов так сто сразу, глотнул и поморщился. А потом начал говорить:

— Давайте сыграем в одну игру. Я буду рассказывать. Вы мне будете верить. Или делать вид, что верите. После этого вы станете секретоносителем государственной важности, то есть высшей категории, а пока вы так, прикоснулись к ну… к служебной информации. Естественно, к вам потом отношение другое. Шаг вправо, шаг влево… Но жизнь пристойная и добротная. И девочка с вами.

— А с какой стати я вам должен верить?

— А с какой стати мы с вами возимся?

— Ответ разумный. Хотя упаковать меня в крематорий не составляет труда. Только вот хочется тот самый документ вернуть. Не ксерокопии, не с печатью через сканер, а оригинал. Чтобы экспертиза подтвердила. Да, тот самый. Признаки те-то, те-то и те-то. Оригинал. А все остальное — досужие вымыслы и фантазии заинтересованных лиц и продажных журналистов.

— Ну вот. Мы и договорились.

— Ни фига! — воспрял я. — Потом меня не станет.

— А тебя не станет в любом случае. Рано или поздно. А вот такая жизнь тебе нравится?

— В Марселе было совсем неплохо. И в Провансе.

— А хочешь снова в Прованс? Или в Каталонию? Там, знаешь ли, еще лучше.

— Я испанский плохо знаю. На бытовом уровне.

— А зачем же лучше?

— Хочется познать душу народа.

— Да бросьте…

Георгий вышел ненадолго и вернулся с финской водкой, мясом на большой тарелке и интернациональным белым хлебом.

— Да вы скажите хотя бы, где я?

— На русской земле, мальчик.

— А почему же нет русской национальной еды?

— Это какой?

— Пельменей в пачках.

— Да потому, что ты ведешь себя не по-русски…

Тогда я вовсе отвернулся лицом к стене и сделал вид, что задремал.

— То, что в дело был давно введен двойник, давно все понимают. Но нельзя было с ним работать больше. Слишком много проколов, — начал генерал. — Естественно, все великие державы в курсе подмены. Но пипл должен хавать совсем другое. А этого уже не получается. Одно дело, когда оппозиционная пресса бредит, совершенно другое — когда проколы настолько грубые, что только тупой и ленивый не понимает сути происходящего. Последняя капля — День Конституции. Главные редакторы газет, руководители телеканалов, деятели культуры и искусства, бывшие сотрудники администрации, Сатаров и Филатов. Их так и не пустили в зал, где гуляли президент с приближенными. А позволили лишь посмотреть все по телевизору. Как потом оказалось, трансляция была не прямой, а режиссура на живой нитке.

— А как же все случилось?

— Да так вот как-то. Давайте я ваше любопытство утешу. Ум ваш аналитический порадую. А вы потом скажете, где.

— А потом?

— А потом вам никто не поверит. Оригинал есть оригинал. А дальше выберите себе место пребывания, деньги получите, документы и катитесь на все четыре стороны.

— А если я не соглашусь?

— Да зачем вам это надо? Девку вашу на ремни разрежем прилюдно, а вас сломаем, выбросим. Информация у вас упрятана. Даже гипнозом и фармакологией не достать. Нельзя все узнать. Не верьте никому. Если человек не хочет, он не скажет. А вся эта парапсихология — чушь.

— Чушь, конечно.

— Ну вот, договорились.

И я неожиданно для себя согласился.

Пока мы летели на вертолете к моему городу, генерал рассказывал.

— Умер президент за неделю до операции. Совершенно неожиданно. Банально и тупо. Заначил бутылочку, выпил в сортире и подох. Ну, сколько можно? А дальше все и произошло. Дежурный кремлевский врач, прибывший по истерическому вызову супруги, констатировал смерть и, пока окружение было в шоке, выправил свидетельство о смерти, на бланке с печатью и двумя подписями уважаемых коллег. После этого он прожил меньше часа. Работа шла уже по высшей цифре. Но свидетельство-то — тю-тю. Пройти-то им было только до служебного транспорта. Все обыскали. Нет бумажки! И тогда решили было, что это им померещилось. Ну, рассыпалась она в пепел. Сглазилась. Галлюцинация и химера. Так вот и жили с той мыслью. Прооперировали двойника, запустили в работу. А оказалось все еще лучше. Генеральный штаб подсуетился со своей службой. Бумагу прямо из Кремля вынесли. Но вместо сейфа Квашнина она оказывается в другом месте. В семье не без урода, и бумага уплывает в Чечню. В ней, кстати, причина многих непонятных событий и нестыковок. Больно деньги большие были потрачены. Но там ее отбивает некто Старков. Глубоко законспирированный человек ГРУ в команде Масхадова. Эту операцию будут описывать в учебниках. Потом его раскрывают, он бежит, прячется и почти перед смертью успевает сделать из дедушки Сойкина почтовый ящик, голубя почтового, только никому не успевает передать его. А сам гибнет. А потом ты, дорогой учитель, из озорства интерпретируешь ее в своих катренах, вместе с фрагментами документов по операции «Мишель», которая действительно проводилась, и документы тоже оказались в Чечне, и даже в своем тихом городке привлекаешь внимание Службы безопасности Президента. Никакого президента нет, а служба работает.

Я присел на бугорке возле места исторического изъятия главного вещдока всех времен и народов. Укладывался в фургон инструментарий, водолаз костюм свой специальный снял, расправил, отряхнул, скатал. Шланги унес в другую машину, баллоны. Группа сопровождения потихоньку покидала нас. То, за чем мы приезжали, упокоилось в контейнере-дипломате, щелкнул замок, и пломбочка легла на место. Порученец контейнер пристегнул цепочкой к запястью и скрылся во чреве серого «вольво».

— Ну что, брат, задумался? — окликнул меня генерал.

— Так. Сижу, ничего плохого никому не делаю.

— А планы какие?

— Что значит «какие»?

— Ну потом-то куда?

— То есть?

— Что значит «то есть»? Ну вот встанешь, дальше пойдешь куда?

— На хрен…

Я имел право обижаться, как имеет несомненное это право подрасстрельный на краю оврага. Хотелось как можно скорее почувствовать тупой толчок в лопатку и другой, в голову.

— Работа, конечно, сделана большая. Требуется отдых. И мне, и вам. Где можно отдохнуть у вас в городке?

— Трудно сказать. Я давно дома не был.

— Как жаль, что домой вам сейчас нельзя.

— А если увидит кто меня именно сегодня и именно сейчас?

— Район оцеплен. Если кто случайно и издалека, скажут, что померещилось. Я бы сейчас в шалмане каком посидел, шашлыка скушал.

— Есть одно место.

— Ресторан «Витязь»?

— Да нет. Лесничество. При нем турбаза бывшая. Я там не был ни разу. Так что свидетелей убирать не придется.

— Далеко отсюда? И почему убирать-то сразу?

— Верст пять. Вниз по реке.

— Один момент. На машине доберемся?

— Естественно.

Генерал, не оборачиваясь, махнул рукой, и тотчас возник за спиной сотрудник, еще один порученец, которому и была кратко изложена программа. Тому предстояло быстренько прокачать объект на предмет минимума персонала и обеспечить культурный отдых руководства совместно с объектом и предметом его головной боли.

Видимо, дела у этой гоп-компании в России не очень складывались, раз мое свидание с учителем определили в этом кошмарном городке. Казалось бы, даже усеченная страна огромна. Ледники, лесищи, пустыни и города-мегаполисы. Отвези меня в Челябу, кинь в спальный район и забудь. Но не тут-то было. Ну скачают эти мастера ножа и кинжала с Дяди Вани последнюю информацию, а что она есть, я после допросов с применением транквилизаторов не сомневалась. Только зря они мастурбировали мое подсознание и память возбуждали. Еще про одну бумажку я не знала, и о чем она — тем более. Я думаю, что папа ее сразу отсеял и от греха заныкал. А потом, когда дело вписалось в формат триллера, умудрился передать моему прибабахнутому. И тот имел неосторожность куда-то бумажку, или что там еще, спрятать, вместо того чтобы сжечь. А дальше все проще апельсина. Хочешь, дяденька, свою сладкую девочку — отдай вещь. А потом, как мы захотим. То ли в Аргентину, на ранчо, откуда не выпустят никогда, то ли на кладбище для бомжей. Есть, впрочем, альтернатива — крематорий понадежней. Потом мне назначили месяц, неделю, день…

И опять ничего не вышло. Халтурщики. Мне снова нужно было ждать. Ждать и жрать мандарины.

…В городе Тхенгуане, на просторной площади, построено ажурное здание. Это ни кабак, ни мэрия, ни райком. Это даже не дом терпимости. Хотя во Вьетнаме с этим делом нет проблем. Говорят, на Кубе тоже. Лучше бы на Кубу. Там ром «Баккарди» и индустрия развлечений. Там железный команданте. Он все делает четко и вовремя. Классный мужик. А здешние вожди лукавы и велиречивы. Знали бы они, кто находится на их территории и кто еще ожидается.

Здесь живут ветви народностей лоло. Именно ветви. Не люди населяют Вьетнам, а какие-то растения. Одушевленные деревяшки. Маленькие и забавные.

Есть черные лоло и цветистые. Черные женщины лоло носят черные платки, отороченные бахромой, черные юбки и блузы. Широкие рукава и орнамент. Цветистые лоло носят цветные платки, вырез на блузках у них круглый, а у черных лоло — квадратный. Они обвешаны цветными бусами. Наверняка на работе и в быту они одеты в шорты или там шаровары, футболки, кепочки бейсбольные. А вот вам от мертвого осла уши. Когда моя компаньонка — а охраняет меня здесь женщина-переводчик, та еще дрянь, — так вот, когда мы ездили в местный колхоз, то на полях вкалывали эти самые лоло в тех самых костюмах. А что они носят на выходные и в праздник? То же самое, только надевают на шею разные серебряные обручи.

Варвара Петровна работает здесь лет двадцать. Лет сорока пяти. Мужа нет. Был мужик, с которым она сюда приехала (раньше иначе было нельзя), да весь вышел.

У нее теперь гражданство бельгийское, какие-то дела в Европе. Серьезные люди приезжают и не знают, что она подпольщица. А как ее еще назвать? Крот, по-американски, или по-немецки. Резидент по-нашему. Естественно, это я предполагаю про ее связи с каким-то осколком ГРУ. Кому еще доверить залог в виде Ани Сойкиной, как не своим? А впрочем, может быть, она и не знает ничего. У нее своя жизнь, у меня — своя. Живу я у нее дома. Хорошая библиотека на местных языках и наречиях. Кое-что из нашего. По-французски говорит хорошо, но с сильным акцентом.

Домок наш кирпичный, как будто откуда-то из Уфы. С местными прибабахами в плане архитектуры, тонкими перегородками внутри, печкой хорошей, голландской, и удобной низкой мебелью.

С канализацией здесь проблемы. Ночной горшок не хотите? Я предпочитаю путешествовать в отель или в еще одно место. Там за маленькую монетку получаешь возможность посидеть на стульчаке и принять душ настоящий. Компаньонка моя худая и небольшого роста. Она так долго жила здесь, что все европейское потихоньку с нее смыло. Даже разрез глаз меняется. У нее есть дружок в районном центре, из местных. Когда я узнала, то мне стало все остальное безразлично. Мне кажется, это все равно что с тараканом.

В горных деревушках живут другие персонажи. Этих женщин называют зао. У них костюмы, расшитые серебряными украшениями, преобладают черный, красный и белый цвета. Естественно, эти ветви называются красными, белыми и черными зао.

Нужно сказать, что Советы хорошо проинвестировали этот народ. В горах построены хорошие дома, больницы, школы. В нашем райцентре есть училище, где готовят агрономов.

Сейчас осень. Время если не золотое, то пристойное. Уже не валит с ног жара, и влажный этот воздух не проникает в поры.

Варвара, рассказывая про январь, закрывает глаза. Это совсем неприятно. Это холодные дожди и пронзительные ветры. Они рвут и разбрасывают по вселенной низкие грязные тучи, цепляющиеся за вершины гор, а по горам стекает и стекает вода.

Иногда в горах выпадает снег. Это случается редко, и тогда она, несмотря на непогоду, едет к подножию и ощущает хладное прикосновение вечности. Снег быстро тает, и приходится планировать сеанс ностальгии на раннее утро. А к концу месяца снова становится тепло и даже жарко. Снова солнышко готовится расплавлять мозги.

Однажды Варвара повезла меня к водопаду. Это было хорошо. В прозрачном воздухе были далеко видны горные дали, и зеленые побеги бамбука были прелестны. Проехав километров пятьдесят по горному серпантину, мы прибыли на место.

Горная река двумя длинными изогнутыми уступами падала на дно котловины. Несколько потоков образовывали отдельные водопады. Один и вовсе прелестный. Метров тридцати высотой. Обалденные брызги, переливающиеся на солнце. Вода шипит, будто ругается. А потом спокойная голубая река. Все когда-то заканчивается покоем.

В конце января, говорит Варвара, расцветают в долинах первые персиковые сады. А потом и Новый год по лунному календарю. Весна-матушка.

У этого народа век состоит из шестидесяти лет, в полном соответствии с гороскопом. Вернее, гороскоп идет оттуда. Нужно будет посетить настоящего мракобеса. Пусть все посчитает и обмерит. Я хочу знать свое будущее. Нострадамус мне не указ. Вот эти тараканчики генетически постигают время. Потому что они еще и растения. Через них проходит кровь времен. А новогодний праздник здесь называется ТЭТ.

Елок здесь днем с огнем. Есть, впрочем, пихтовые. Но ставить на Новый год нужно ветки персикового дерева, накануне. У них сиреневато-розовые цветы. А в новогоднюю ночь пожалте поставить мандариновое дерево, в кадку с землей. Варвара, впрочем, достает пихтовую ветку и импровизирует из нее елочку, украшает ее игрушками. Иногда из Европы привозят с оказией маленькую елку в целлофане. Но это в последний раз случилось так давно.

Стены домов обвешиваются длинными бумажками, на которых пишут пожелания и поздравления. Во дворах развешиваются фонарики. Те самые бумажные фонарики.

Главное новогоднее блюдо — новогодний пирог. Там внутри рис, горох, свиное сало, завернутое в плотные зеленые листья. Никто не мешает накрыть и европейский стол. Варвара делает с каждым годом все меньше и меньше блюд из той жизни. Она уже пускает корни. Становится растением. Беги, баба-дура! Она бы рада, но есть, наверное, и на нее залог и клятва. Она мечтает вернуться. Только это уже почти невозможно.

На второй день нового года начинается браталово. Все ходят в гости друг к другу. Вмазывают помалу. У них тут есть приличное пойло. Три дня нельзя подметать и ругать детей. Можно делать им подарки. И главное — салют. Безумно до отпада и красиво в хлам.

Если мне суждено покинуть Вьетнам, я хочу напоследок пошататься по Ханою. В новогоднюю ночь. Варвара мне часами рассказывала про Озеро возвращенного меча, Башню черепахи, Храм алмазной горы. Там есть Храм литературы. Странно мне это. Наверное, тараканы и кустарники заедят англосаксов, арийцев и французов. Всюду будут цвести персиковые сады и стоять пагодки. Маленькие разборные пагодки из современных материалов.

Однажды я намертво нажралась бананов. Теперь не смогу взять в рот мандарины. Здесь много разных тропических фруктов, и стоит это все смешные деньги. Только у меня колом в горле стоит.

Я питаюсь консервами дома. Деньги карманные мне дает Варвара. Что нельзя покупать и чего совать в оральное отверстие, я уяснила. Не хочу страдать жидко и неопрятно.

Я не могу уехать отсюда. Однажды попробовала сесть на автобус до райцентра, и тут же подошел тараканчик в рубашке с галстуком. На сносном русском спросил, куда я собралась. Да! Собралась-таки… Географическое расположение нашего городка не позволяет покинуть его автономно. Я просто сдохну в джунглях. Пока там мой ненаглядный парит мозги комитету, я прикована к домику с горшком.

По ночам мы часто говорим с Варварой по-французски. Она бывала в Париже. Мы берем книгу о лучшем городе в мире. Между холмами вьется старая римская дорога, пересекающая Сену там, где расположился остров Сите. Идя от Северного вокзала по бульвару Страсбург, можно свернуть на улицу Сен-Дени. Там много примечательного. Я бы пошла в бутик, а учитель в свою пивнушку с креветками. Потом бы мы через весь город отправились к Бурбонскому дворцу, а совсем рядом церковь с игривым названием Мадлен. Там площадь Согласия, где рубили головы Людовику Шестнадцатому, Марии-Антуанетте, Шарлотте Карден, Робеспьеру и многих другим уважаемым людям. Там, в этом замечательном городе, улицы днем забиты машинами. Там и по тротуарам ползут маленькие авто, тесня пешеходов. Там метро, грязное и безобразное, но очень веселое. Там на Монпарнасе гигантский небоскреб, там эта зараза пониже, в Бельвиле. Как же без небоскребов в наше время? Где же уместить всех клерков? Там этот жуткий Центр Помпиду, раскрашенный, как попугай, а в вечернее время подобный аквариуму.

В этом городе я была, я несу на подошвах пыль его мостовых. Я не хочу в Аргентину. Я не хочу в Москву. Единственный город для меня — это Париж. Пусть на чердаке. Пусть на панели. Я, наверное, уже не увижу своего несравненно нескладного учителя. Если меня не отравят и не столкнут в водопад, я буду жить там. И кончено.

Варвара хорошо сложена, умна, эрудированна. Она живет ради какой-то идеи. Наверное, не всегда она жила ради этого. Я здесь как белая ворона. Ношу из озорства национальную шляпу, пытаюсь говорить по-тараканьи, забываю то, что нельзя забывать. Через год у меня начнут в подошвах прорастать маленькие корешки. Потом пальцы превратятся потихоньку в лапки. Меня переварят и ассимилируют.

Несомненно, местный начальник знает о моем присутствии. А это значит, что есть огромные земли и страны, которые молчаливо ждут нашего генерала. Ничего не кончилось. Все только начинается, потому что все предатели засветились, все сомневающиеся поверили, а все верившие отринули веру.

Душа есть и у букашки. Закажите мне реферат на эту тему, господин учитель. Продиктуйте домашнее задание.

По ночам в сетки бьются москиты. Я изрядно покусана. Потными нудными ночами я маюсь от расцарапанных укусов и слушаю, как бьются в сетку маленькие твари. Климат в этом местечке терпимый. Мне не светит тропическая лихорадка. Во-первых, меня поддерживают медикаментозно, во-вторых, вода только из баллонов, в-третьих, обрыдлые консервы. И в этой тьмутаракани, в которую я попала военным рейсом, через левый аэродром, тайную доктрину и стечение прочих обстоятельств, меня никто никогда не найдет. Если я встречу тут Новый год, то повешусь. На тонком и крепком поясе от халата, встав ногами на горшок и оттолкнувшись от него, округлого и содержательного.

Толстые шерстяные носки я нашел в хозяйском шкафу. Нога у него сорок второго размера, и мне опять везет. Хорошая разношенная кирза к месту. Учитывая то, что я бросил на берегу реки и взял здесь, наследил, набедокурил, пригнал назад лодочку с трупом порученца, провалился по самые уши в море улик и доказательств, о будущем можно не беспокоиться. Подставили меня классически и многовариантно. Куда ни пойди, какую дорожку ни выбери — убивец и изощренный душегуб. Но вот вопрос — зачем? Я подхожу к тому окну, которое на реку. Лодочка, видимо, была просто рыбацкая. Но, проплывая мимо «зоны отдыха» и созерцая тела порученцев, на пятачке и в лодке, наверное, никак не идентифицировали их с просто пьяными озорниками. И потому просто унесли ноги. Так бы на их месте в наше время поступил каждый. Только отморозки от образования блукают по месту происшествия и переодеваются в одежду жертв. Так ведь холодно. И тут я увидел генерала. А он меня. То самое «вольво» возвратилось к шашлыкам, и из него вышел сначала один хорошо координированный господин с видом праздношатающегося туриста, потом генерал, потом еще двое. И мой наставник уже не управлял ситуацией. Он как-то весь сгорбился и понурился и лишь бросил взгляд на окно дома, в котором я подставлялся, замер и сразу сделал жест, направляющий внимание спутников своих в противоположную сторону. Я из окна исчез и, полупригнувшись, перебежал к другому, к тому, что на лес, осторожно выглянул.

Мне было безумно интересно, что там дальше будет происходить на пятачке, возле сгоревшей баранины, но счет шел на мгновения. Окно открылось сразу. Распахнулось просто и естественно, как и должно было происходить сегодня все. Высоты здесь метра четыре. Если опуститься на руках и, разжав их, постараться, чуть оттолкнувшись, попасть ногами вот в тот холмик, то и шума никакого не произойдет…

В десяти примерно верстах от места побоища должно быть полузаброшенное селение Мадино. Я не совсем конченый человек. Читал как-то краеведение, добирал часы до тарифа, подменял историчку. В памяти оттиснулась карта. Больше бежать некуда. Не домой же, на родную улицу! Да и ключи давно отсутствуют, а там наверняка живет еще какой-нибудь порученец. Мне пробираться к этим сараюшкам несколько часов, прислушиваясь к музыке возможной погони, поглядывая на небо, где может повиснуть винтокрылый, прикидывая, под каким корневищем залечь.

Село это появилось и росло в крутой излучине среднего течения нашей реки, освоенного в период заселения всего бассейна. Со временем, когда река обмелела, Мадино оказалось отрезанным от судоходных путей и долго оказывалось неисследованным. Было не до того.

При малых реках села строили на обоих берегах. Мадино состоит из трех деревень. Состояло. Две деревни подревней — Ряхово на левом берегу, Мятино на правом. Позднее, возле дороги на Нижний Котук, сложилась деревня Шутиха. В конце девятнадцатого века здесь было сто тридцать дворов.

Я иду примерно на северо-восток, озираюсь, представляю себя следопытом, радуюсь глубокому мху, перехожу ручей, сняв сапоги и штаны. Резвлюсь.

Мне снова хочется жить. В робе побрякивают спички, находится перочинный нож с шестью лезвиями и какие-то квитанции. Полпачки «Примы» мне ни к чему, я некурящий. Но пусть остается. Более в карманах нет ничего. Наверное, придется закурить с горя.

Генерал, судя по всему, попал как кур во щи. То, что мне казалось придурью и хитромудрым выстраиванием маленькой его оперативной идеи, обратилось в кошмар с трупами и глотком свободы для меня.

…Важнейший компонент любого селения — его общественный центр. Где-то там должно остаться что-то от храмового комплекса. Так и оказалось. Я еще отлежался слегка в быстрых осенних сумерках в кустах, перед крайней развалюхой, а затем потихоньку переполз к ней.

Церкви здесь стояли на полуострове, образованном крутой излучиной реки, так что и шатровая церковь, и пятиглавая, и колокольня хорошо видны были со всех сторон. До этого дня дожила одна колокольня, примерно середины восемнадцатого века. Во время Гражданской войны это был идеальный наблюдательный пункт. Две дороги вели к селу — с севера и северо-востока. Две улицы обращены на юг и на погост, туда, ближе к ручью, по которому я уже блукал.

Никаких признаков жизни за время сидения в развалинах я не обнаружил. Никто за мной не пошел от лесничества. Если бы я воспользовался генеральской картой и схемой передвижения, то был бы уже взят, как взят был сам ее рисовальщик. А то, что я ему привиделся в окне турбазы этой, — главный выигрыш. В полной уже темноте я отправился вдоль улицы, прямиком выводящей к колоколенке. Теперь она служила храмом.

Дома строились тогда из хорошего дерева и по-умному. Кровли под тридцать градусов, чтобы вода стекала и снег сдувало. Деталей минимум. Силуэты крупные и надежные.

Луна появилась ясная, и стало светло. Я выбрал дом недалеко от площади. Крыльцо, которое, наверное, переживет и сам дом, даже не скрипнуло от моих шагов. Двери на доме уже не было. Я шагнул внутрь. Хозяйственные постройки составляли с домом одно целое, и территория обитания этой ночью для меня оказывалась обширной.

Спички горели быстро, но информации я не получал почти никакой. Только полуразобранные, полусгнившие половицы, темное чрево следующего «отсека» и запах какого-то тления. Будто бы я оказался в хорошем гробу. Не вовремя вспомнился Стивенсон. О том, что настанет утро, и живые позавидуют мертвым. И про кости матроса — а что еще здесь можно найти? Не епископа же?

Я вышел во двор и прогулялся до ближайшего кустарника, которым заросло все вокруг. Примерно через час у меня было ложе из веток, а запах свежих листьев успокаивал, Часов около двух я уснул.

Я пришлый. Тыщи две километров отсюда. Между Иртышом и Обью степи есть. Слыхали о таких? Там такие черноземы, что и в Воронеже не стыдно показать. Озера там и пресные, и соленые. Такие там случаются солончаки, что любо-дорого. Про те края мало кто в Рассее знает. Поля пшеницы, кукурузы. Кукуруза — вещь хорошая и давно выращивается. Это из-за Хрущева ее смешным растением стали считать. А через всю нашу Кулунду — сосняки. Это здесь раньше реки текли. Ледник таял, и они текли и высыхали. Потом ветер песок в дюны сгонял, и на них сосна росла.

Несправедливо это. Почему-то белые ночи — Ленинград. Дюны — Юрмала. У нас этого добра хватает. И без латышей и чухонцев. И растет там только сосна. Отборная. Красивая. Редко где березка на отшибе или осина. Ни пихты, ни кедра. Просто здесь, кроме сосны, ничего расти не может. Почва такая. Летом жара до шестидесяти градусов, не смейся, дядя. Зимой морозы под сорок и ветра. И осадков самый минимум. Ленточные боры называется это. И сосна своими корнями почву скрепляет и держит суховеи. Я бы русским деревом не дуб сделал, а сосну. Наше оно. Неистребимое. Там, в Кулунде, дерево хвою по пять лет не сбрасывает. Силы экономит. И нам бы так.

Наверху она кронами сцепляется, а внизу на мхах черника, брусника, травы… Сколько девок на этих травах перепорчено! И нигде такой калины ярой нет. А зимой тоже счастье. Красота дикая.

В эти спокойные края, что ни Европа, ни Сибирь и как-то к Северу поближе, но и не Север, я попал во время Горбатого. Предпринимательством занялся. А потом, как водится, ни квартиры, ни семьи, на хвосте братаны. Все, что наработано, отобрано убойным блоком чиновник-братан, при ликовании присутствующих. Пить — не работать. Сострадать и завидовать — любо-дорого. Сострадать себе любимому. О судьбах родины опять же под исландскую сельдь доходчиво можно излагать.

Образование у меня высшее техническое, а порода эта известна. Та девка, что страну на соревнованиях продвигает, а потом в «Плейбое» сиськи показывает, — наша. Сиськи эти с виду никчемные, а на руке тяжелы. Есть у наших баб такая особенность. Основательность, при видимой легкомысленности. Но порода неоспорима. Единство и борьба противоположностей.

В Мадино я уже год. Обжил дом. Аккуратно в населенные пункты наведываюсь. Огород у меня. Сетку ставлю на рыбу. В принципе, можно вернуться в мир. Начать все сначала. Только срок не вышел моему здесь сидению. Так мне Полкан поведал. Не собачка дворовая, не продукт галлюциногенный. Полкан — это Бог. Тот же Кентавр. Только наш. Русский.

Он часто во сне ко мне приходит. Как посланник. Я уже серьезно собирался уходить отсюда. Дом запер. Крест-накрест забил двери и окна. Собрал все, что нажил тут. Мелочь всякую. Вещи личные, немножко денег, что зашакалил. В Питер-город собрался. Голова есть, руки приделаны, не старик еще. Я бы там зацепился и поднялся. Но сон был — не уходить. Гость, дескать, будет, и от него великое преображение не только моей жизни, а всякой.

Вначале я в деревне был не один. Здесь жила пара семейная. Фермеры бывшие. Так же как и я, кинутые на кредитах. Лехе сорок лет, Крале около того. Имени ее никто не знал, и кроме как Кралей он ее не звал. Я думал, каприз такой, а это, как они объяснили, тотем. Прошлая жизнь, прошлое имя. Как вернутся, так и назовется по-новому. Не вернулись. Думали здесь перезимовать только, но она заболела. В прорубь провалилась, а лекарств, кроме хлебного вина, под рукой не было. Я предлагал тащить ее в больничку, и мы уже отправились было, но Краля умерла. Мы ее на погосте зарыли, и гроб хороший сделали. Материала много. Крест справили. А Леха потом долго не в себе был и сгинул. Я думаю, из болота не вернулся. Он там стал силки ставить на птичку. Сутками пропадал. К тому времени у нас инструмент кой-какой собрался, посуда. Даже иконки нашарили по чердакам. Поселения эти на три ряда следопыты вычистили. Но если живешь здесь и суглинок этот просеиваешь сквозь пальцы каждый день, то в культурном этом и бытовом слое можно все для жизни отыскать.

Жителей здесь нет давно вовсе. Неперспективная деревня. У нее и при перспективах как-то с властями не сложилось, а старики все вымерли. Участковый бывал здесь раз-другой, еще при Крале; понятно, у нас один документ на троих, и тот комсомольский билет Лехи. Но бомж, как несчастье. Он неискореним, и страна вся потихоньку в это сословие переходит. Участковый парень здравый. Поговорил с нами с полдня, по ориентировкам своим прикинул, отпечатки взял и, попросив не баловать, отбыл. Мы государству обуза, а так оно как-то само по себе все сделается. И естественно, если кто еще появится в нашем департаменте, доложить по инстанции.

Не все так плохо при нынешней власти. Вот приемнички эти, за сто рублей, а подороже и вовсе приличные. Я батарейки берегу, слушаю только перед сном и в семь вечера. Узнаю, не идет ли Красная армия. Ан нет. Буржуинство сыплется, но держится.

Чужого человека я почувствовал, еще когда он к деревеньке приближался. Когда в кустах сидел и выжидал, я был на той самой колоколенке, на которую он пялился. И я когда увидел этого человека на нашей главной улице, подумал: а вдруг вот оно? Случилось. Ему и оставлю все хозяйство. А сам в Питер или на небо. Только я еще не знал тогда, насколько близок к истине в последней инстанции.

Вел он себя очень осторожно, и это мне сразу не понравилось. Просто бомж или отморозок так не прячется. Мне только беглого с бабками не хватало. Бежать отсюда уже некуда, потому что бессмысленно.

Сразу подходить нельзя. Разведка прежде всего. И я решил ждать его на колоколенке. У меня тут оборудован запасной аэродром. И одеяло, и чай в литровой банке. А бинокль я еще давно выменял в городском бомжатнике на полмешка картошки.

Уже под утро, когда я прислал чуток, отключился, звук случился. Это гость из дома вышел, по малой нужде, во-первых, а во-вторых, солнышку порадоваться. Время утра, предзимнего, когда уже не осень, но зима крылья свои не расправила над лесом, когда солнышко повисло, тепло первое обозначилось, — время это нужно на улице встречать. И то, что человек этот выполз наружу, показало его не совсем бросовым. Отлить он мог и у себя в развалинах. Он повернулся ко мне лицом, а я бинокль поднял. Не явно я на него смотрел, а сквозь щель, бойница вроде под бинокль, а может, еще для чего. Лицо у него ничего так. Не спитое, не толстое. И взгляд не командирский. К бизнесу, пожалуй, отношения не имеет. Такая у меня выходила физиономистика, но это через стекла, а они и исказить могут. Только в панораме, за спиной гостя, мелькнуло что-то. Я бинокуляр приподнял и на самой окраине, там, где дорога старая, его и увидел. Полкана. Лик его был ужасен. Он от природы такой. И тот, что во сне приходил, был более похож на человека. А этот копытом трахнул по земле, постоял немного и исчез. Это знак мне. Значит, гость пришел именно ко мне.

Я сел, прижавшись спиной к деревяхе истлевающей, и задумался. Есть такие вещи, как Явь и Навь. Явь — это проявленная сущность бытия. То есть то, в чем мы живем. Для нас это, кроме дерьма и черного нала, свет утренний этот, который из Нави пришел. А Навь — это непроявленная сущность бытия, мир невидимый и потусторонний. Тонкий мир, тот свет, мир духов и душ. А это значит, что только что приоткрылась для меня форточка в тот мир. Для меня или для гостя. Полкан просто так сюда не выйдет. Его призывали для битв. И предки наши вместе с Полканом были непобедимы. Когда снова я посмотрел на дорогу, гостя там уже не было. Ушел погреться чуток и сообразить, как день прожить.

Когда я поймал блик от бинокля, а более ничего быть на колокольне не могло, голова моя была настроена на этот образный ряд, где СМЕРШ, оперативники и стрельба по-македонски, то сообразил, что это никак не могли быть мои преследователи, для них сидеть на колокольне с биноклем слишком мелко. Деревня давно была бы прихвачена и зачищена. Это абориген. Но кроме подзорной какой-нибудь трубы у него мог быть арсенал обрезов всяких и парабеллумов. В такой-то глуши…

Я дом покинул через задний выход, где стены вовсе не было, а так, пристенок, аккуратно пробрался на задворки и залег в кустах. Ждать пришлось недолго. Мужик крепкий, поджарый, образ жизни располагает. Камушек поднял, бросил, потом прутиком почертил. Видимых признаков оружия не наблюдается. Это он к «терке» со мной готовится и прокачивает объективку. Что он в оптику свою разглядел и какие выводы сделал.

— Веди меня в дом, хозяин. Я не жрамши сутки и заболеваю, кажется.

— Болеть не нужно. Хотя на погосте нашем места достаточно.

— Ты мне потом мое место покажешь. Чаю дай…

— А ты кто таков? Не дизертир? Не каторжник бутырский?

— Я раб обстоятельств. Ты один в деревне?

— Все тебе расскажи. Много нас. И все под контролем. У тебя выпить с собой нет?

— Ни выпить, ни закусить.

— А от кого бежишь?

— От судьбы.

— Оно и видно. Ну пошли. Спал-то как сегодня?

— Хреново. Голова болит.

— Так ты черемухи наломал. Голова садовая. Теперь долго болеть будет.

— Дух приятный.

— Весной под ней даже рыбу не ловят. Дурман. Ну пошли.

Хозяин деревни дом свой обиходил. Двор прибран, дрова поколоты, ведра какие-то, кадки. Крыша подправлена, и крыльцо стоит неколебимо, с видимыми следами ремонта. Стекла в оконцах. Я вошел внутрь. Ведро с чистой водой справа от входа в прирубе, потом еще одна дверь со следами затесов и подгонки и то, что было горницей. В углу кровать с панцирной сеткой, стол, табуретки, кресло-качалка, посуда на полках. На печи чугунок.

— Тебя как звать, хозяин?

— Хорьков. Бомж.

— А по имени?

— А тебя?

— Иван. Дядя Ваня.

— А меня Леша. Леший то есть. А в миру меня по-другому звать. Только я имя себе поменял.

— Ну и ладно. Я разуюсь?

— Чего спрашиваешь? Сейчас печь притоплю и чаю попьем. Кирза у тебя хиляет?

— Перловка?

— Она родимая.

— Годится.

Печь старая мгновенно полыхнула. В доме и без того тепло, но еда — дело первое. Да и действительно холод какой-то из низа живота поднимался, и голова отяжелела. Леший чугунок вынес на улицу, сполоснул, поставил на печь, отмерил воды и сыпанул крупы, соли. Чайник старый медный налил до половины. В печи уже гудело.

— Посуда у тебя уникальная.

— И не только она. Я вообще-то много тут на пузе облазил. Из черепков да блюдечек колотых все и собрал. Хоть в музей отдавай. И прялка есть.

— Так и отдай. Бабки заработаешь.

— Бабки, детки. Кто ж из дома последнее уносит?

— Ты же не деревенский. Пришлый.

— Почем знаешь?

— Потём. У тебя вуз технический на лбу написан.

— А зори здесь тихие…

Водку он выставил, но сам пить не стал. Дескать, с утра не приучен, а дел полно еще. Мне же для здоровья была необходима. Каша в чугунке удалась мастерская. Я налупился ее до тех пор, пока не полезла из горла назад. Чай он заварил смородиновый, сахара немного добавил и малину дал в блюдечке. Полный курс лечения. Через пятнадцать минут я спал в дальней каморке на вполне пристойной раскладушке, под ватным одеялом.

Пакет тот самый перед падением в черную яму сна переложил себе в трусы, потом лег на живот, обхватив руками тяжелую подушку в цветастой, засаленной наволочке.

Пока гость спал, я обыскал его спецовку, под подушку руку засунул, посмотрел еще раз на непонятного мужчину. Коли тот знал славянское летосчисление, значит, был не самым плохим. И по жизни ему досталось. Гость спит, нужно вход стеречь.

Я вышел, сел на крыльцо, посмотрел на все четыре стороны света и стал вспоминать свою главную мечту. Ленинград — это этап. Чтобы подняться. Денежку собрать. Много не нужно. Денежка, документы какие-никакие, отогреться возле паровой батареи. Под бабским боком. В кино сходить и попить пива разливного и хорошего. А потом на Сихотэ-Алинь. Про него долго и основательно рассказывал Леха. Там и остаться навсегда. Там жизнь. Туда скоро агресор двинется. Ждали из Европы, пойдет через азиатчину и с Приморья. Курилы отдадут, и начнется разброд в головах. Люди там будут нужны. Не летуны и пердуны отставники, которые страну надорвали своей основательной жизнью. Мужики. Но до этого времени я еще пожить хотел.

Там на вершине хребта рядом с шоссе бетонный обелиск. И Пржевальский перевал прошел, и Арсеньев. На этом перевале и надо лечь, но не отдать. Если простой мужик, до уровня мыслящей молекулы опущенный, в землю зубами вцепится, то не пройдет ни китаец, ни америкос.

Там, рассказывал Леха, тайфун, пока дойдет до перевалов, превращается в мелкий долгий дождь. А когда дождь этот растворяется, истончается, то как бы раздвигается горизонт. Не видно сопок, сплошная белизна, а за ней океан.

Только там, на реке Иман, можно понять, что такое большая вода. Она законам физики не подчиняется. Берега осинником заросли, а вода несется выше берегов. Ручейки, ручьи, притоки. Это излишек воды с реки уходит. Лодки там называются батами, и рубят их из стволов даурской лиственницы. А хорошие батчики там в цене. Два мотора цепляй, шестом запасайся и вперед. По плесам. Шпонок побольше с собой. В верховьях топляки кругом. Там село Картун есть, и растянулось оно на пять верст. Мужики — речники и охотники. Тигра поймать — озорство. А огород — это так, обуза, необходимая, но в тягость. Там у Лехи друганы остались, и, значит, работа будет. А баб картунских можно хоть сейчас на подиум. Редкой они породы. Похожей на нашу.

Мне Приморье это снится часто. Там рис в колхозах выращивают и утку. А в тайге лимонник.

Жить надо на краю империи. Или на Мурмане, или на Шикотане, или в пустыне азиатской. Чтобы жизнь чувствовать. И чтобы народ по стране циркулировал. Магистраль ведь не от дурного глаза придумали. Идея должна быть. А русский человек, если нет войны, стройки послевоенной или другой разрухи, загнивает, и тогда делай с ним что хочешь.

В полдень Иван еще спал, а участковый уже вот он. Не запылился.

— Здорово, бродяга.

— Здравствуйте, гражданин начальник.

— Один?

— Как перст.

— Дело нужное. Какие планы по жизни?

— Клюкву продать да припасы на зиму делать. Грибов насушили. Возьмете связочку?

— Остерегусь. Почитаешь газеты, так через одного бутулизм или необъяснимая отрава. Рыбы бы взял. Сижок идет уже?

— Плохо пока. Через неделю. Заходите.

— Зайду, пожалуй. Заеду.

— А сейчас-то «уазик» где?

— В лесу тут, за дорогой, у ручья. А что ты спросил?

— Да так. Тихо как-то все подкрадываются.

— «Все» — это кто?

— Да Леха. Кому еще. В дом зайдете?

— Зайду, пожалуй.

Так участковый Аркадий Ефимович оказался в пяти метрах от гостя, который спал за дверью. На столе одна миска, один стакан, одна чайная чашка. Сапоги новые подозрений не вызвали. Мало ли что мы притараним.

— Выпьете с устатку?

— Благодарствуй. Ты вот что. Опасный человек один бродит здесь. Если заглянет, дай знать. Чтоб одна нога здесь, другая там. Всего-то десять верст.

— А вы мне мобильник купите…

— Если схитришь, тебе зимовать придется в другом месте. Если придется вообще. Держи…

Дядя Ваня на фотографиях похож на того мужика, что спит неподалеку, не очень, но все же узнаваемо. Если сейчас он проснется и пойдет до ветру, всему конец.

Потом Аркадий Ефимович на рации своей кнопочку утопил и машину вызвал. Вот она метрах в трехстах выворачивает. Совсем не оттуда, где, по его словам, оставил свой транспорт. УАЗ затормозил, и он на подножку встал тяжело, дверку открыл ему сержант изнутри. А на сиденье автомат. На сержанте броник. Дело житейское. Угроза терроризма. Уехали.

Дорога к месту обитания этому тяжелая, разбитая. Машину губить только. Если приехали, значит, приспичило. Я снова на крыльцо сел и окончательно задумался.

Гость вышел несколькими минутами позже. Значит, слышал шум и очнулся от забытья. Или давно не спит. Сон с усталости глубокий и короткий. Это я хорошо уяснил.

— Что натворил?

— А кто был?

— Двое с лопатами и один с топором. На КамАЗе.

— Два чина на отечественном подобии джипа?

— Значит, не спал. Молодец. Ты кто?

— Жертва.

— Какого масштаба?

— Общегосударственного.

Как он себя назвал? Иваном? И снова как бы дуновение от него какое-то прошло. Морок.

— Ты в дом войди. Если ищут, рассмотрят издалека.

— И то верно.

Слукавил я. Сиг-то уже вовсю идет. Если бы сказал, участковый задержался бы. Он от рыбы сам не свой.

Я в подпол спустился. Там мои припасы. И Лехины с некоторых пор тоже. Рыба — вот она, в пластмассовой кадушке присолена. Я выбрал какую покрупнее, клюквы стаканчик зацепил, наверх поднялся. Если бы нужно было, Иван этот меня бы в подполе и запер. Запор надежный. Не для того он здесь.

— Давай, брат, перекусим. Обеденное время.

— Я не против. Участковый-то что сказал?

— Фото твое показывал. Сказал, если что, то все…

— А на фото я какой? Оставил он?

— Нет. Забрал.

— Это правильно. А какой?

— Да свежее фото. В спортивном костюме. Ты спортсмен, что ли?

— Я учитель.

— Физкультуры?

— Не… Французского языка.

— И что?

— Ничего. Прочел лишнее.

Я картошку вареную поставил на стол. Пока суд да дело, заварил котелок. Мне что бандит беглый, что участковый, что генерал с лампасами. Только остаться в этой мертвой деревне мне никто не даст. Коллективный синдром самоуничтожения. Я бомж. Значит, социально опасен. Меня нужно потихоньку искоренить. А чиновник ближайший не даст мне в этом доме жить потому, что его жаба душит. Я же ему ничего в клюве не принес, чтобы на развалинах, им же созданных, жить мог, воздухом дышать и картошку, собственноручно выращенную, кушать. У них все приватизировано, даже петля с мылом. Хочешь удавиться — заплати бабки.

Мы примерно половину предназначенного выпили, когда в небе гул возник, приблизился и остался. Я выглянул аккуратно в окно, но ничего не увидел, пришлось тогда в сени выйти и поглядеть, чуть высунувшись. Вертолет висел над нашим малонаселенным пунктом. А это значит, что участковому что-то не понравилось здесь. А может, его на разведку посылали. По всем законам жанра сейчас вертолет должен снизиться, выскочат из него лихие маскари, и конец нашей трапезе. Но и на этот раз обошлось. Только пыль на бывшей главной улице поднялась и медленно стала оседать, а машина винтокрылая пошла над верхушками деревьев, вдоль реки. Я вернулся в дом.

— Ты как сумел проскочить, что тебе десять верст простили?

— Почем знаешь, что десять?

— А кроме, как в лесничестве, с тобой поблизости ничего не могло произойти. Самое подходящее место.

— Правильно рассуждаешь.

— Вот что, — сказал я наконец, обсасывая косточку рыбью. — Ты колись, прохожий, а не то сдам тебя властям. Мне крыша над головой дороже.

День потихоньку переваливал к вечеру.

После того как я имитировал свое убытие в служебную командировку в Екатеринбург и пришел на эту конспиративную квартиру, прошло ровно две недели. Еще через пять дней я должен был вернуться к месту своей постоянной службы и забыть все, что со мной происходило за последнее время. А не происходило, собственно говоря, ничего, поскольку телефон молчал. Но если бы он зазвонил, звонок этот завершил бы цепь событий, которая, подобно цепи в руках лихого человека, могла сломать плавное, хмельное, вялотекущее бытие…

Оперативный высокопоставленный сотрудник, производивший выемку документа с места захоронения, попал в беду. Мы не знали подробностей, известно было только, что вместо немедленного передвижения на спецаэродром он изменил маршрут, сорвал график, затеял какие-то мероприятия на местности, прилегающей к месту его скорой гибели. Как стало потом понятно, документ попытались у него изъять, то есть опять была утечка информации, банальная измена. Источник у нас вычислялся достаточно быстро, но уровень его присутствия в структуре был трагически высок. Человек работал против нас два десятилетия и не вызывал подозрений. Он был одним из первых. Все неудачи, все провалы стали возможны исключительно из-за его предательства. Но и его время заканчивалось, потому что документ неумолимо приближался к месту назначения. Достоверно этого не знал никто, но предчувствие многих обращалось в уверенность, тем более что противная сторона пребывала в прострации. Перед гибелью наш человек успел вновь вывести документ за игровое поле. Его владельцем снова стал тот самый учитель французского и с присущей ему легкостью и непринужденностью исчез. Теперь он должен был доставить бумажку в Петербург, передать ее в руки тех, кому она предназначалась, и отправиться на некоторое время в другую страну, где его ожидала встреча с Аней Сойкиной. Их личные взаимоотношения нас не интересовали. Эти персонажи более не являлись секретоносителями и могли через некоторое время жить, как все нормальные люди, учитывая те изменения многострадальной общественно-экономической формации, которые должны были произойти вскоре.

— …Вселенная наша находится в постоянном движении, циклическом, колебательном. Одновременно она сложно вращается вокруг многих осей, и это движение именуется колесом Сварога. Колесо это укреплено у Полярной звезды. Земная ось, как ось волчка, медленно вращается. Полный оборот составляет двадцать шесть тысяч лет. Полный оборот делится на двенадцать зодиакальных эр. Это колесо Сварога. Коло.

— Это какое отношение имеет к происходящему?

— Самое прямое. В каждом Коло Сварога история во многом повторяется. Ныне мы живем в кошмарную эру Рыб, но вот она уже на исходе, и начнется эра Водолея. Но нельзя дать Сатане хлопнуть дверью. Иначе кердык, Апокалипсис. А он постарается хлопнуть.

— При каких обстоятельствах вы получили этот пакет?

— При странных. Но я не должен был удивляться, потому что Полкан приходил и велел сохранять спокойствие.

— Полкан — это кто? Друг ваш?

— Полкан — это Полкан. Вы не поймете. Существо. Год сейчас какой?

— Две тысячи первый.

— То-то и оно. Не поймете. Считайте, что персонаж. Во сне привиделся.

— Это он вам пакет передал?

— Пакет мне передал учитель.

— Как его звали?

— Иваном. Пять дней, как это произошло. Село Мадино. Из всех реестров снесено. Обитель скорбного духа. Потому сыскари и прохлопали. Они карты имели с населенными пунктами и коммуникациями. А Мадино существует только в воображении. А на самом деле там несколько домов, пригодных для жилья. И только когда участковый посетил меня, а потом, на какой-то оперативке, обмолвился, и начались, как это принято называть, оперативно-розыскные мероприятия, точнее, распространились на мою деревеньку.

— А вы думаете, учитель кто? Супермен?

— Раз он всех так приложил, то отчасти да. Но ему Полкан помог. Он нас там курировал.

— Это дух святой, что ли?

— Примерно так. Полубог необыкновенной силы и прыткости бега. Вы кентавра представляете? Так вот, это жалкое подобие Полкана. Не исключаю, что он помог учителю до Мадино добраться.

— Ладно, добрался. Потом что?

— Вначале я перловки заварил, потом картошечки. С рыбкой. На сига походит, но местная какая-то. И, естественно, хлебного вина. Для поддержания сил. Постелил ему в дальней комнате.

— Потом?

— Потом суп с котом. Вы мне чаю дайте. И бутерброд какой.

Пока Алексей Хорьков ел пельмени и размягчался пивом, а после чаем, проводилась срочная идентификация его личности по тем местам жительства и работы, которые он указал. Впрочем, уже без нас эту работу делала противная сторона, так что нашим людям в комитете и милиции оставалось только скачивать информацию.

Все походило на правду. Но правдой было и то, что в данное время шел поиск самого Дяди Вани, к чему мы и вернулись после полдника, устроенного для господина Хорькова.

— Как вообще он вам передал пакет? Причины и обстоятельства? Вот просто передал и отправил в Питер?

— Когда стало ясно, что нас в покое не оставят, а вертолет проклятый опять появился, Иван спросил, смогу ли я скрытно покинуть деревню и добраться до Питера. «А на кой ляд мне в Питер?» — спросил я его. «А на тот, — ответил он мне, — что в этом пакете судьба Родины».

— А вы знаете, что там?

— Знать должны те, кто этим занимается. Открытием важной информации. Или сокрытием.

Пакет вскрыли в соседней комнате. Документ был в полном порядке и на месте. Два заграничных паспорта на учителя и его девку, крупная сумма денег в валюте и рублях. По характерным признакам документ был определен как подлинный. Мы вернулись к Хорькову.

— Что же происходило потом? Предметно и подробно.

— А что будет с учителем?

— В Мадино его не нашли.

— А кто искал?

— Ну не мы же. Мы со стороны следили.

— Он там. В надежном месте. Ему же нельзя по дорогам шастать. Верная смерть.

— Так где же он? Там все проверено, включая ходы и пещеры. Там инфракрасные приборы и ультразвук применяли.

— А колодец?

— Какой?

— Обыкновенный.

Я справедливо предполагал, что, как бомж и косвенный член общества, Хорьков не лишен некоторой свободы передвижения, хотя в скором времени ее лишится. Хорькову не составит никакого труда сесть на электричку, потом спрыгнуть с нее, на всякий случай, подсесть на попутку и так далее. Деньги придется тратить свои, поскольку те, что лежали в пакете, были неприкосновенны. Во-первых, чужого брать нельзя, во-вторых, нельзя открывать пакет. К тому же в спецовке обнаружился стольник. У Хорькова некоторые накопления имелись, и при определенной сметке их должно было хватить. По словам генерала, пакет можно было вскрыть, только проделав определенные манипуляции. В противном случае там внутри все просто испепелится. Такой плотный, запаянный пластик, серого цвета. Деньги-то ладно. А бумажка, на которой судьба Родины?

Генерал умный, и, когда только дуновение воздуха прошло, а до стрельбы еще было далеко, а пути к отступлению уже отрезались, он затеял этот экспромт с рыбалкой, который, по промыслу Божьему, вывел меня с пакетом в Мадино. А язычник Леха Хорьков ждал меня всю свою жизнь. Я провел с ним два часа, повторяя упражнения по запоминанию телефонного номера, которым научил меня генерал. Еще через два часа убедился, что можно его выпускать. Оставалось понять, что делать со мной.

— Ты воду хорошо держишь? Пойдешь в колодец.

— Куда?

— В колодец. Там ниша. Пронырнешь немного, потом будет по пояс, с полкилометра идти, дальше ползти, и пещерка. Над ней другая пустота. Красная полоса по-научному. Прибор не возьмет. Да и не ждет тебя никто здесь. Чушь это все.

— А потом?

— А потом, Ваня, суп с котом. Отсидишься несколько. Назад выходи таким же способом. Аккуратно. Время выжди. Несколько дней. Я тебе фонарик дам. Экипируем тебя. Одежду сухую, валенки и спички запаяем в полиэтилен. Харч. Поролонку, чтобы спать. А я нашим про тебя все расскажу.

— Каким, к черту, нашим?

— Дождались, Ваня. Все теперь пойдет как по писаному. Восстановление разрушенного хозяйства, военная угроза, талоны, рабочие места и борьба с тунеядством.

— Оккупируют.

— Не выйдет. Они югов обманом взяли, а мы в своей автаркии всех пересидим. В Сухуми будем по профсоюзным путевкам ездить. В кино ходить. Только про Интернет забудь и связь автоматическую со всем миром. И про колбасы из силикона.

— Из силикона, Леха, сиськи. Колбасы из сои и нитратов. Ладно. Когда думаешь меня в колодец?

— Немедленно. Ты себя партизаном представляй, а те, что сейчас в оцепление вышли, — полицаи.

— Ты мракобес.

— Ошибаешься. Я государственник.

Собирал меня в поход Хорьков быстро, но основательно. Кастрюльки с собой сунул, супы в пакетах, сала в тряпочке. Всем, что на зиму собирал, делился. Что-то ему на дорогу, что-то в надежное место. И нельзя показать явно, что он из дома ушел. Конспирация.

— А откуда ты все знаешь про тайны деревни?

— Земля слухом полнится. Под валунами, где церковь стояла, книги были. Попы здесь те еще служили. Знали кое-что… Потом по погребам полазил, по огородам. Там любили шкатулки закапывать. Есть кое-что на черный день.

Можно было собраться еще более основательно, но Леший после очередной побегушки на свою колоколенку слетел оттуда мигом, и я понял — идут.

— Быстро, облачайся.

Я влез в робу, поднялся на сруб, и Хорьков медленно стал опускать ворот. Рюкзачок с припасами и сухой одеждой лежал в самой бадейке.

— Не трусь, парень. Мы тебя потом вызволим…

Такой холодной воды я не встречал никогда. Меня прохватило всего, от души до пяток. Страшно не было. Пришел ужас. Только бы сердечко выдержало, маленькое и смешное. И сам я, крошечный, никакой, сквозь трубу, через тоннель тот самый продвигаюсь, не к свету только, а в тьму кромешную и последнюю…

Наконец бадейка встала на дно. Ноги погрузились по щиколотку в тяжелый грунт, и замер воздух внутри. Я быстро провел, не открывая глаз по стенке, и нашел нишу сразу, чуть левее. Потом, выпуская пузыри, нагнулся и потащил за лямку рюкзак. По скользким ступеням, которые рубились не в наше время, поднялся немного, и глотнул воздуха. Подземное это тепло показалось мне райским. А дальше, как и обещал бомж, сотни метров вброд. Идти нужно пригнувшись, а временами на карачках. Свод белый, из песчаника, местами подпирается деревяхами, наверное дубовыми, или что там в воде каменеет, осина?

Когда я доковылял до сухого места, силы меня оставили. Я упал и потерял сознание, не надолго, но чтобы организм немного поддернул себя, выправил. Наконец сумрак подземный вернулся, я открыл очи. Рюкзачок как был, так и болтался на плече. Я открыл его и попробовал разорвать толстый полиэтилен, запаянный разогретой в печи железякой. Нож перочинный был в кармане спецухи. Я и его-то едва открыл, а потом взрезал упаковку. Бутылка, завернутая в мягкую тряпку, попалась первой. Фонарик прилеплен скотчем. Я включил его. Где-то там, под одеждой, десяток батареек, свечки, спички. Водка заводская, с завинчивающейся крышечкой. Я отхлебнул три огромных глотка и поперхнулся. Потом аккуратно завинтил крышку и поставил сокровенный сосуд на грунт. Потом, когда разделся, натянул теплое нижнее белье, телогрейку, шапку, валенки, стало и вовсе хорошо. Аккуратно сложил мокрую одежду — понадобится для обратного пути — и пошел, как и указывалось, наверх. Тоннель предполагал еще метров сто. Так оно и вышло.

Пещеру можно было счесть совсем уютным жилищем. Пламя свечи слегка наклонилось влево, значит, туда идет воздух. Мне предстояло провести здесь, наверное, дня два, чтобы не оплошать. Я намеревался потом пробраться в колодец, сначала послушать, а потом по веревке подняться наверх. Если ее не окажется, то подниматься, упираясь ногами в неровности сруба.

Я достал поролоновый матрасик, очень туго свернутый и сложенный вчетверо, тонкое армейское одеяло, прочее барахло, почувствовал жуткий голод, отыскал хлеб, сало, поел жадно, отхлебнул еще немного из бутылки и опять поел. Заботливый Леха припас несколько луковиц и карамельки. Попутешествовав по пещере, я отыскал самое дорогое здесь послание из того светлого мира — березовые чурбачки, аккуратно сложенные у старого кострища. Не сомневаюсь, что и сам Леха здесь бывал, хотя бы из любопытства, а может, и его лихие транзитные спутники. Я не имел опыта путешествия под землей и не знал, будет выдавать меня дым от костерка или нет, но по здравому размышлению решил, что он рассосется, рассеется на пути к небу.

Я согрелся, и потому можно было снять шапку, да и телогрейку. Рядом с кострищем нашелся топорик. Сталь почерневшая и в зазубринах. Но следующая находка меня поразила, хотя что здесь еще могло быть, — кости человеческие и наган, а в барабане пять патронов. Я крутанул пальцем колесико, и барабан мягко пошел…

Кости были совершенно гладкие, без признаков одежды. Череп лежал на боку, уютно, как-то по-домашнему. Мог бы и предупредить Хорьков, скотина. Но тогда бы я и не полез сюда. Дело бы испортил. Да и хорошо ему здесь, покойнику. Люди иногда приходят. Тлеет огонек костра. Свеча горит. Можно узнать, что там наверху.

А наверху осень…

Алексей Хорьков прошел две тысячи верст, как нож сквозь масло. Не обошлось здесь без его языческих богов. Теперь операция вошла в заключительную фазу. Все держалось, в сущности, на тончайших живых нитках. Ну ладно, после изъятия из тайника документа соображать и принимать решения должен был профессионал. Дядя Ваня не простой учитель — прирожденный оперативник, потом, на нем уже есть кровь. И потом, он вел себя молодцом. Всю французскую полицию в свое время на уши поставил. А почему он решился отдать пакет в руки бомжа, и почему тот не сделал ноги с деньгами, не вскрыл упаковку, по крайней мере, не попытался? Байка про воспламеняющиеся бумажки — это страшилка. Можно было сделать пропитку, но не было времени и условий. Чистое доверие и чистое везение…

Время медленно, но верно катилось к Новому году. Я все же подхватила и легкую дизентерию, и еще какое-то райское заболевание, и меня отвезли в район, в больничку. Палата отдельная, тараканчики охраняют со стороны двора и в коридоре. Варвара носит домашнюю еду, и сортир с настоящим сливным бачком. Мне здесь даже понравилось.

Потом началось какое-то движение. Приехал строгий доктор из другого города, европеец, кажется, немец. Как жизнь людей носит и таскает. Французского не знал, помял мне живот, попу, посмотрел горло, карту анализов, и мне стали вкалывать какие-то убойные уколы. Дело пошло на лад.

А потом однажды ясным, уже не жарким полднем в палату вошел этот жуткий человек.

— Ты откуда? — спросила я его.

— Из Москвы.

— И как там?

— Ты телевизор-то смотришь? Радио слушаешь?

— Нет, конечно. Обкакалась несколько, не до того. А Варвара мне новости давно не пересказывает.

— Тогда тебе многое предстоит узнать.

— Мы опять бежим? Ты как сюда пробрался?

— Мы больше не бежим. Мы возвращаемся.

— В Париж?

— Для начала в Москву. Потом домой. Ты в школе много пропустила.

— А в Париж?

— Можно на каникулах.

— Я ничего не понимаю, но забери меня из этой страны побыстрее.

— Я вчера день провел в их столице. Вполне приличный город. И пиво. И креветки здоровенные. Впрочем, тебе придется посидеть на диете. Здесь такое прелестное звездное небо. И одного созвездия уже не стало.

— Какого, если не секрет?

— Оно называлось, если мне не изменяет память, созвездие Мертвеца.

— А ты можешь сделать со мной кое-что прямо сейчас? — спросила я с надеждой на лучшее.

— Нужно спросить у лечащего врача. А так я не против.

Он вышел куда-то, потом вернулся, закрыл дверь изнутри, а потом все сделал, как и обещал. Не думаю, чтобы врач ему разрешил, но это было здорово. И теперь так будет всегда.