Сборник загадок, сказок и басен для детей от 5 до 10 лет. Рисунки А. Рахманова, О. Серебряковой.
v 1.0 – создание файла
Сказки любят дети и взрослые во всем мире. И это не удивительно, ведь сказка – настоящий кладезь мудрости, источник добра и светлых переживаний. Читая сказку, мы сочувствуем положительным героям и желаем им победить всех злодеев, встречающихся на пути. А дочитав сказку до конца, радуемся – ведь все закончилось хорошо!
В сказках о животных говорится о проделках и приключениях зверей, птиц, рыб и насекомых. Отношения между ними очень похожи на отношения между людьми. Характеры зверей тоже уподобляются некоторым человеческим характерам: Заяц трусоват, Волк жаден, Лиса хитра, Медведь глуповат. Благодаря сказкам мы учимся различать добро и зло, узнаем в себе черты характера некоторых героев – как положительные, так и отрицательные. Можно смело утверждать, что сказки помогают нам открыть в себе самые лучшие черты и избавиться от недостатков.
В сказках также можно увидеть зимние, летние, осенние и весенние пейзажи. Особенно много сказок придумано про зиму. Возможно, это связано с тем волшебным, сказочным настроением, которое приходит к людям в новогодние и рождественские дни. Когда-то зима считалась у крестьян временем отдыха: старый урожай уже собран, а новые посадки еще делать рано. Почему бы не посидеть в теплой избе и не посочинять сказки? А раз уж за окошком идет снег и свирепствует стужа, то и сказка выходит «зимней». Кроме того, зима приносит множество испытаний, в которых проявляются самые разные качества сказочных героев. Сразу становится ясно, кто добрый, а кто злой, кто трудолюбивый, а кто лентяй и лежебока.
В баснях заложены вековые истины, традиции, мудрость. Они помогают нам разобраться в себе и в других, лучше понять характеры и мотивы поведения людей. Мы читаем басни в минуты сомнений и раздумий о добре и зле, правде и лжи, любви и ненависти. Благодаря басням дети имеют возможность лишний раз посмотреть со стороны на самих себя и на свои взаимоотношения со сверстниками и взрослыми. Молодым басни помогают обрести смысл жизни, а пожилым – осмыслить пройденное. Одним словом, мудрые мысли веков необходимы людям любого возраста, поскольку стремление сориентироваться в нравственных вопросах, найти правильное решение и выбрать единственно возможный вариант поведения сопутствует нам на протяжении всей жизни.
Разгадывание загадок – увлекательное занятие! В давние времена их разгадывали всей семьей. Все главные дела сделаны, можно и отдохнуть. Усядутся рядом папа с сыном, мама с дочкой, бабушка с дедушкой – и начнется потеха! Кто самый смекалистый? Кто самый наблюдательный? В этой книге мы постарались собрать самые лучшие сказки, басни и загадки. Очень хочется, чтобы вы получили удовольствие!
Одна лукавая лисица захотела поесть рыбки, а не знала, где взять; думала, думала да и вздумала лечь на дорогу. И вот едет мужик с рыбой; вдруг у мужика лошадь остановилась; мужик и говорит сам про себя: «Что бы это значило, что там лежит?» Пошел посмотреть; смотрит – лежит лисица; он ее пнул, а она будто околела; он ее взял и положил в воз с рыбой и закрыл рогожей. Едет мужик, радуется, что лисицу нашел славную: оттает, так снимет шкуру. А лисица в эту пору прогрызла дыру в санях да и спускает по рыбке в дыру, а мужик едет и ничего не замечает. Вот лисица чуть ли не всю рыбу выудила из воза, выскочила из-под рогожи – и в лес.
Мужик как-то остановился, посмотрел – лисицы нет, да и давай реветь; ревел-то он, ревел, да что сделаешь! «Экая проклятая! Ведь отогрелась, черт ее возьми! Ну, не дорого дана, не больно и жаль!» Он поехал вперед и не хватился рыбы. А лисица подобрала рыбку, сносила ее в свою лачужку да и лакомится. Приходит к ней волк и говорит: «Хлеб-соль, кумушка!» – «В хлев зашел, так двери ищи, куманек!» – «Ой, милая кумушка, ты еще рыбку ешь?» – «Как же! Сегодня маленько, бог дал, наудила!» – «Ой ли! Где ты удила?» – «В проруби, в проруби, мой миленький куманек!» – «А как?» – «Очень просто: только хвост погрузи в воду, так такие рыбины прицепятся, что любо-дорого! Чем дольше посидишь, тем больше наудишь; только не дергай скоро, дай заклевать; а если клевать не будет, то заговор читай: „Рыбка, клюнь – попади, меня за хвост потяни!“»
Куманек опрометью кинулся к проруби удить. Пришел и запустил хвост в воду. Вот сидит, сидит, а клева нет, да и только. И хвост у него так вмерз в прорубь, что и пятерым волкам не вытащить. Вот идет баба за водой и видит «рыбака». Стала она сначала гнать его словами: «Пошел ты к черту, прожора! Нашел место хвост полоскать!» Но видит, что волк – ни с места, подошла к нему и давай его коромыслом бить. Волк сколько ни ревел, ни бился, ни рвался, во все стороны ни метался, так хвост и не отрывался. А баба ему так набила бока, что, когда хвост оторвался, он кое-как уплелся. А лисица в это время прибежала в избу, где жила баба, и давай из квашни тесто есть. Маленькие ребята испугались, забрались все на печь и говорят лисице: «Не тронь, не меси, лиса, квашню! Мамка сама хлеб испечет!»
Но лиса, знай, свое делает: ест тесто, да и только; наелась так, что бока еле несет, а рыло и уши в тесте. И убежала из избы. Пошла, легла на дорогу, по которой куманьку идти. Лежит и стонет, плутовка. Идет волк и говорит ей: «Нет, кумушка, плохой был лов; слава богу, только хвост проудил, а не голову! Ох, кумушка, а что это у тебя голова-то испроломана?» – «Молчи уж лучше, куманек, видишь, у меня голова вся испроломана коромыслом, и мозг вышел!» – «Ой, бедная, нечего делать, садись на меня, увезу до двора!»
Волк везет ее и думает: «Не мне хоть одному досталось!» А лисица едет и похохатывает: «Хи-хи-хи, битый небитого везет!»
Вот волк привез лису домой и говорит ей: «Не нужно ли духовника, кумушка любезная?» – «Нет, куманек любезный, не волнуйся, мне теперь получше! А тебе не дурно ли, мой друг?» – «Да вот не знаю, скоро ли кровь перестанет капать из хвоста, больно!» Лисица волку говорит: «Дай-ка я тебе заговорю кровь: как рукой снимет!» – «Заговори, кумушка!» Она и давай заговаривать: «Встань на камень, кровь не канет; стань на кирпич, кровь закипит; у сороки боли, у вороны боли, у сыча всех шибче! Ну, куманек, если не отвалится, и так переболит!»
Жили-были старик со старухой.
Посеяли они репку. Вот повадился медведь репку у них воровать. Старик пошел посмотреть и видит: много репы нарвано да разбросано кругом.
Воротился он домой и рассказывает старухе.
А она ему говорит:
– Да кто же репу нарвал? Если бы люди, так унесли бы. Наверное, это медведь проказит! Поди-ка, старик, покарауль вора!
Старик взял топор и пошел караулить на ночь. Лег под плетень и лежит. Вдруг приходит медведь и давай таскать репу – нагреб целое беремя и полез через плетень.
Старик вскочил, бросил в него топором и отрубил ему лапу. Сам убежал, спрятался.
Заревел медведь и ушел на трех лапах в лес.
Старик взял отрубленную лапу, принес домой:
– На, старуха, вари.
Старуха ободрала медвежью лапу, варить поставила, шерсть с кожи общипала, на кожу села и начала шерсть прясть.
Старуха прядет. А медведь сделал себе липовую ногу и пошел к старику со старухой.
Вот медведь идет, нога поскрипывает, он сам приговаривает:
Старуха услышала это и говорит:
– Поди-ка ты, старик, запри дверь, медведь идет…
А медведь уже в сени вошел, дверь отворяет, сам приговаривает:
В те поры старик со старухой испугались.
Старик спрятался на полати под корыто, а старуха – на печь, под черные рубахи.
Медведь влез в избу, стал искать старика со старухой да и угодил в подполье.
Тут собрался народ и убили медведя.
Жили-были мужик да баба. Была у них собака верная. Смолоду сторожила она дом, а как пришла старость, так и брехать перестала.
Надоела она мужику. Вот он взял веревку, зацепил собаку за шею и повел в лес. Привел к осине и хотел было удавить, да как увидел, что у старого пса текут горькие слезы, стало ему жалко.
Отпустил мужик собаку, а сам отправился домой.
Остался пес в лесу. Лежит под деревом голодный и проклинает собачью долю.
Вдруг идет медведь:
– Что ты, пес, здесь улегся?
– Хозяин меня прогнал.
– А что, пес, хочется тебе есть?
– Еще как хочется-то!
– Ну, пойдем со мной, я тебя накормлю.
Вот они и пошли. Попадается им навстречу жеребец. Медведь схватил жеребца. Жеребец упал. Медведь разорвал его и говорит собаке:
– На, ешь сколько хочешь, а как съешь все, приходи ко мне.
Живет собака, ни о чем не тужит. А как все съела да опять проголодалась, побежала к медведю.
– Ну что, брат, съел жеребца?
– Съел, опять приходится голодать.
– Зачем голодать! Знаешь ли, где ваши бабы жнут?
– Знаю!
– Тогда пойдем, я подкрадусь к твоей хозяйке и ухвачу ребенка, а ты догоняй меня да отнимай. Как отнимешь, отнеси хозяйке. Она за то станет тебя по-старому кормить.
Вот прибежал медведь на ниву, где бабы жнут, и унес ребенка.
Ребенок закричал, бабы бросились за медведем, догоняли, догоняли, не могли догнать, так и воротились. Мать плачет, бабы тужат.
Откуда ни возьмись – прибежал пес, догнал медведя, отнял ребенка и несет его назад.
– Смотрите, – говорят бабы, – пес-то отнял ребенка!
Мать уж так рада-радешенька.
– Теперь, – говорит, – я этого пса ни за что не покину!
Привела собаку домой, налила молока, накрошила хлебца:
– На, покушай!
А мужику говорит:
– Вот, муженек, эту собаку надо беречь да кормить: она нашего ребенка у медведя отняла.
Поправился пес, отъелся и живет припеваючи. Стал он медведю первый друг.
Один раз у мужика была вечеринка. На ту пору медведь пришел к собаке в гости.
– Здорово, пес! Ну, как поживаешь – хлеб поедаешь?
– Слава богу, – отвечает пес, – не житье, а масленица! Чем же тебя потчевать? Пойдем в избу, хозяева загуляли, не увидят. Только ты войдешь – поскорее лезь под печку. Вот я, что добуду, тем и стану тебя потчевать.
Ладно, забрался медведь в избу – под печку.
Собака видит, что гости и хозяева порядком развеселились, – и ну таскать со стола, угощать приятеля.
Медведь выпил стакан, выпил другой – и разобрало его. Гости затянули песни. И медведь стал свою песню заводить.
Собака его уговаривает:
– Не пой, а то беда будет.
Куда! Медведь не утихает, а все громче заводит песню.
Гости услыхали вой под печью, похватали колья и давай медведя по бокам охаживать.
Насилу медведь вырвался, убежал.
Вот тебе и сходил в гости!
Жил да был старик. Поехал он в гости со старухой. Сели рядом, стали говорить ладом. Ехали-ехали – ногами по дороге. Хлобыстнул старик кобылу бичом треузлым и уехали ночью верст на пять-шесть, оглянулись – тут и есть, еще и с места не подались! Дорога худая, гора крутая, телега немазаная!
Ехали-ехали, до бору доехали. В бору стоят семь берез, восьмая – сосна виловата. На той сосне виловатой кукушечка-горюшечка гнездо свила и детей вывела. Откуда ни возьмись – скоробогатая птица, погуменная сова – серые бока, голубые глаза, суконный воротник, нос крючком, глаза – по ложке, как у сердитой кошки. Гнездо разорила, детей погубила и в землю схоронила.
Пошла кукушечка, пошла горюшечка к зую праведному. Зуй праведный по песочку гуляет, чулочки обувает, сыромятные коты. Наряжает синичку-рассы л очку, воробушка-десятника к царю-лебедю, к гусю-губернатору, к павлину-архиерею, к коршуну-исправнику, к грачу-становому, к ястребу-уряднику, к тетереву-старосте.
Собрались все чиновники и начальники: царь-лебедь, гусь-губернатор, павлин-архиерей, коршун-исправник, грач-становой, ястреб-урядник, тетерев-староста, синичка-рассылочка, воробей-десятник и из уездного суда тайная полиция: сыч и сова, орел и скопа. «Что есть на белом свете за скоробогатая птица, погуменная сова – серые бока, голубые глаза, суконный воротник?»
И догадались, что ворона. И присудили ворону наказать: привязали ко грядке ногами и начали сечь по мягким местам. И ворона взмолилась: «Кар-каратаите, мое тело таратаите, никаких вы свидетелей не опрашиваете!» – «Кто у тебя есть свидетель?» – «У меня есть свидетель воробей». – «Знаем мы твоего воробья – ябедника, клеветника и потаковщика. Крестьянин поставит нову избу – воробей прилетит, дыр навертит; крестьянин избу топит, тепло в избу пропускает, а воробей – на улицу выпускает!»
Неправильного свидетеля сказала ворона, и наказывают ворону пуще того. И ворона взмолилась: «Кар-каратаите, мое тело таратаите, никаких вы свидетелей не опрашиваете!» – «Кто у тебя есть свидетель?» – «У меня есть свидетель жолна!» – «Знаем мы твою жолну – ябедницу, клеветницу и потаковщицу! Стоит в лесу липа, годится на иконостас. Жолна прилетит, дыр навертит, дождь пошел, липа и сгнила – не годится на иконостас; после того и лопаты из нее не сделать!»
Неправильного свидетеля назвала ворона, пуще того ее стегают. Опять ворона взмолилась: «Кар-каратаите, мое тело таратаите, никаких вы свидетелей не опрашиваете!» – «Кто у тебя есть свидетель?» – «У меня есть свидетель последний – дятел!» – «Знаем мы твоего дятла – ябедника, клеветника и потаковщика! Крестьянин загородил новый огород, а дятел прилетел, жердь передолбил, и две передолбил, и три передолбил; дождь пошел, огород размылся и развалился!»
И ворону наказали, от грядки отвязали. Ворона крылышки разбросала, лапочки раскидала: «Из-за кукушечки, из-за горюшечки, из-за ябедницы я, ворона-праведница, пострадала! Ничем крестьянина не обижаю: поутру рано на гумно вылетаю, крылышками разметаю, лапочками разгребаю – тем себе и пищу добываю! Она, кукушечка, она, горюшечка, она, ябедница, она, клеветница! Крестьянин нажнет один суслон, кукушечка прилетит и тот сдолбит! Больше того под ноги спустит!»
И выслушали Воронины слова. И ворону подхватили, на красный стул посадили. А кукушечку-горюшечку, в наказание ей, в темный лес отправили на тридцать лет, а поглянется – живи хоть весь век!
И теперь кукушка в лесу проживает и гнезда не знает!
Летела сова – веселая голова; вот она летела, летела и села, да хвостиком повертела, да по сторонам посмотрела и опять полетела; летела, летела и села, хвостиком повертела да по сторонам посмотрела… Это присказка, сказка вся впереди.
Жили-были на болоте журавль да цапля; построили они себе по концам болота избушки. И вот показалось журавлю скучно жить одному и задумал он жениться: «Дай пойду посватаюсь к цапле!»
Пошел журавль – тяп, тяп! – семь верст болото месил; приходит и спрашивает: «Дома ли, цапля?» – «Дома». – «Выходи за меня замуж». – «Нет, журавль, не пойду за тебя замуж: у тебя ноги долги, платье коротко, сам худо летаешь, да и кормить-то меня тебе нечем! Ступай прочь, долговязый!» Журавль, как несолоно хлебал, ушел домой.
Цапля же потом передумала и сказала: «Чем жить одной, лучше пойду замуж за журавля». Приходит к журавлю и говорит: «Журавль, возьми меня замуж!» – «Нет, цапля, мне тебя не надо! Не хочу жениться, не беру тебя замуж. Убирайся!» Цапля заплакала от стыда и воротилась назад. Журавль же передумал и сказал: «Напрасно не взял за себя цаплю: ведь одному-то скучно. Пойду теперь и возьму ее замуж». Приходит и говорит: «Цапля! Я вздумал на тебе жениться, поди за меня…» – «Нет, журавль, не пойду за тебя замуж! Ступай прочь, долговязый!» И пошел журавль опять домой несолоно хлебавши.
Тут цапля передумала: «Зачем отказала? Что одной-то жить? Лучше пойду за журавля замуж!» Приходит свататься, а журавль не хочет ее замуж брать.
Вот так и ходят они до сих пор один к другому свататься, да никак не женятся.
Жила муха-горюха. У одной хозяйки был сметаны горшок. Ну вот, муха-горюха летела, перевернула его и назвала теремом.
Бежит блоха: «Кто в терему, кто в высоком?» А муха отвечает: «Я – муха-горюха, а ты кто?» – «Я – блоха-поскакуха. Пусти меня на подворье!» – «Иди».
Летит комар: «Кто в терему, кто в высоком?» – «Муха-горюха, блоха-поскакуха, а ты кто?» – «Комар-пискун. Пустите меня на подворье!» – «Поди!»
Таракан бежит: «Кто в терему, кто в высоком?» – «Муха-горюха, блоха-поскакуха, комар-пискун… А ты кто?» – «Таракан-шеркун! Пустите меня на подворье!» – «Ну, иди!»
Вот уж четверо живут. Бежит ящерица, спрашивает: «Кто в терему, кто в высоком?» – «Муха-горюха, блоха-поскакуха, комар-пискун, таракан-шеркун… А ты кто?» – «Ящерица-ширикаленка! Пустите меня!» – «Иди!»
Живут. Бежит мышь: «Кто в терему, кто в высоком?» – «Муха-горюха, блоха-поскакуха, комар-пискун, таракан-шеркун, ящерица-ширикаленка… А ты кто?» – «Мышь – толста колоколенка… Пустите меня!» – «Иди!»
Бежит горностай: «Кто в терему, кто в высоком?» – «Муха-горюха, блоха-поскакуха, комар-пискун, таракан-шеркун, ящерица-ширикаленка, мышь – толста колоколенка… А ты кто?» – «Я – горносталюшко-чирикалюшко! Пустите меня!» – «Что ж, иди».
Вот уж их сколько! Живут да живут. Бежит зайко: «Кто в терему, кто в высоком?» – «Я, муха-горюха, блоха-поскакуха, комар-пискун, таракан-шеркун, ящерица-ширикаленка, мышь – толста колоколенка, горносталюшко-чирикалюшко… А ты кто?» – «Я – заюшко-попытаюшко, ушки долги, ножки коротеньки». – «Иди к нам!»
Вот живут. Бежит лисица: «Кто в терему, кто в высоком?» – «Муха-горюха, блоха-поскакуха, комар-пискун, таракан-шеркун, ящерица-ширикаленка, мышь – толста колоколенка, горносталюшко-чирикалюшко, заюшко-попытаюшко… А ты кто?» – «Лисица – подхила гузница… Пустите меня!» – «Поди!»
Тоже лисицу пустили. Бежит волк: «Кто в терему, кто в высоком?» – «Муха-горюха, блоха-поскакуха, комар-пискун, таракан-шеркун, ящерица-ширикаленка, мышь – толста колоколенка, горносталюшко-чирикалюшко, заюшко-попытаюшко, лисица – подхила гузница… А ты кто?» – «Волчище – большой ротище… Пустите меня!»
Пустили и того. Идет медведь: «Кто в терему, кто в высоком?» – «Муха-горюха, блоха-поскакуха, комар-пискун, таракан-шеркун, ящерица-ширикаленка, мышь – толста колоколенка, горносталюшко-чирикалюшко, заюшко-попытаюшко, лисица – подхила гузница, волчище – большой ротище… А ты кто?» – «Медведище – толсты пятища». – «Иди, к нам!»
Он их всех лапой и задавил.
Пахал мужик ниву, пришел к нему медведь и говорит: «Мужик, я тебя заломаю!» – «Нет, не трогай: я вот сею репу, себе возьму хоть корешки, а тебе отдам вершки!» – «Быть так, – сказал медведь, – а коли обманешь – так в лес по дрова ко мне хоть не езди!» Сказал и ушел в дубраву.
Пришло время, мужик репу копает, а медведь из дубравы вылезает: «Ну, мужик, давай делить!» – «Ладно, медведюшка! Давай я привезу тебе вершки», – и отвез ему воз ботвы. Медведь остался доволен честным разделом.
Вот мужик наклал свою репу на воз и повез в город продавать, а навстречу ему медведь: «Мужик, куда ты едешь?» – «А вот, медведюшка, еду в город корешки продавать». – «Дай-ка попробовать, каков корешок!» Мужик дал ему репу. Медведь съел и заревел: «А-а-а! Ты меня обманул, мужик! Корешки твои сладеньки! Теперь не езжай ко мне по дрова, а то задеру!»
Мужик воротился из города и боится ехать в лес; пожег и полочки, и лавочки, и кадочки, да делать нечего – надо в лес ехать. Въезжает потихонечку, откуда ни возьмись – лиса. «Что ты, мужичок, – спрашивает она, – так тихо бредешь?» – «Боюсь медведя: сердит на меня, обещал задрать». – «Не бойся медведя, руби дрова, а я стану порскать; коли спросит медведь: „Что такое?“ – скажи: „Ловят волков и медведей"».
Мужик принялся рубить, глядь – а медведь бежит и кричит: «Эй, старик! Что это за крик?» Мужик говорит: «Волков ловят да медведей!» – «Ох, мужичок, положи меня в сани, закидай дровами да увяжи веревкой – авось подумают, что колода лежит!» Мужик положил его в сани, увязал веревкою и давай обухом гвоздить в голову, пока он совсем не окочурился.
Прибежала лиса и говорит:
Мужик едет, а лиса впереди бежит; стал мужик подъезжать к дому, свистнул своим собакам и притравил лисицу.
Пустилась она к лесу и юрк в нору; спряталась в норке и спрашивает: «Ох вы, мои глазоньки, что вы делали, когда я бежала?» – «Ох, лисонька, мы смотрели, чтоб ты не споткнулась». – «А вы, ушки, что делали?» – «А мы все слушали, далеко ли псы гонят». – «А ты, хвост, что делал?» – «Я-то, – сказал хвост, – все мотался под ногами, чтоб ты запуталась, да упала, да к собакам в зубы попала!» – «А-а, каналья! Так пусть же тебя собаки едят!»
И высунув из норы хвост, лиса закричала: «Ешьте, собаки, лисий хвост!» Собаки за хвост потащили и лисицу из норы вытащили…
Так часто бывает: от хвоста и голова пропадает.
Жили-были кот, дрозд да петушок Золотой гребешок. Жили они в лесу, в избушке.
Кот да дрозд ходят в лес дрова рубить, а петушка одного оставляют.
Уходят, строго наказывают:
– Мы пойдем далеко, а ты оставайся домовничать, да голоса не подавай; когда придет лиса, в окошко не выглядывай.
Проведала лиса, что кота и дрозда дома нет, прибежала к избушке, села под окошко и запела:
Петушок и выставил головку в окошко. Лиса схватила его в когти, понесла в свою нору. Закричал петушок:
Кот и дрозд услыхали, бросились в погоню и отняли у лисы петушка.
В другой раз кот и дрозд пошли в лес дрова рубить и опять наказывают:
– Ну, теперь, петух, не выглядывай в окошко, мы еще дальше пойдем, не услышим твоего голоса.
Они ушли, а лиса опять прибежала к избушке и запела:
Петушок сидит, помалкивает. А лиса опять:
Петушок и выставил головку в окошко:
– Ко-ко-ко! Как не дают?!
Лиса схватила его в когти, понесла в свою нору.
Закричал петушок:
Кот и дрозд услыхали, бросились в погоню. Кот бежит, дрозд летит… Догнали лису – кот дерет, дрозд клюет, и отняли петушка.
Долго ли, коротко ли, опять собрались кот да дрозд в лес дрова рубить. Уходя, строго-настрого наказывают петушку:
– Не слушай лисы, не выглядывай в окошко, мы еще дальше уйдем, не услышим твоего голоса.
И пошли кот да дрозд далеко в лес дрова рубить. А лиса – тут как тут: села под окошечко и поет:
Петушок сидит, помалкивает. А лиса опять:
Петушок все помалкивает. А лиса опять:
Петушок тут и выставил головку в окошко:
– Ко-ко-ко! Как не дают?!
Лиса схватила его в когти плотно, понесла в свою нору, за темные леса, за быстрые реки, за высокие горы…
Сколько петушок ни кричал, ни звал – кот и дрозд не услышали его. А когда вернулись домой – петушка-то нет.
Побежали кот и дрозд по Лисицыным следам. Кот бежит, дрозд летит… Прибежали к Лисицыной норе. Кот настроил гусельцы и давай натренькивать:
Лисица слушала, слушала и думает:
«Дай-ка посмотрю – кто это так хорошо на гуслях играет, сладко напевает».
Взяла да и вылезла из норы. Кот и дрозд ее схватили – и давай бить-колотить. Били и колотили, покуда она ноги не унесла.
Взяли они петушка, посадили в лукошко и принесли домой.
И с тех пор стали жить да быть, да и теперь живут.
Жили-были кум с кумой – волк с лисой. Была у них кадочка медку. А лисица любит сладенькое; и вот лежит она с кумом в избушке да украдкой хвостиком постукивает. «Кума, кума, – говорит волк, – кто-то стучит!» – «А, знать, меня на повой зовут!» – бормочет лиса. «Так поди», – говорит волк.
Вот кума из избы да прямехонько к меду; нализалась и вернулась назад. «Что бог дал?» – спрашивает волк. «Початочек», – отвечает лисица.
В другой раз опять лежит кума да постукивает хвостиком. «Кума! Кто-то стучится», – говорит волк. «На повой, знать, зовут!» – «Так сходи!»
Пошла лисица, да опять к меду, нализалась досыта; медку только на донышке осталось. Приходит к волку. «Что бог дал?» – спрашивает ее волк. «Середышек!»
В третий раз опять так же обманула лисица волка и долизала уж весь медок. «Что бог дал?» – спрашивает ее волк. «Поскребышек!»
Долго ли, коротко ли – прикинулась лисица хворою, просит кума медку принести. Пошел кум, а меду – ни капли. «Кума, кума, – кричит волк, – ведь мед съеден!» – «Как съеден?
Кто же съел? Кому кроме тебя!» – закричала лисица.
Волк и крестится, и божится. «Ну, хорошо! – говорит лисица. – Давай ляжем на солнышке: у кого вытопится мед, тот и виноват!»
Пошли, легли. Лисице не спится, а серый волк храпит во всю пасть. Глядь-поглядь, у кумы-то и показался медок; она ну-тко скорее перемазывать его на волка. «Кум, кум, – толкает волка, – это что? Вот кто съел!» И волк, нечего делать, повинился.
Вот вам сказка, а мне кринка масла!
Жили-были лиса да заяц. У лисицы была избенка ледяная, а у зайчика – лубяная; пришла весна – у лисицы избенка растаяла, а у зайчика стоит по-старому. Лиса попросилась у зайчика погреться да зайчика-то и выгнала. Идет зайчик да плачет, а ему навстречу собаки: «Тяф-тяф-тяф! Про что, зайчик, плачешь?»
А зайчик говорит: «Отстаньте, собаки! Как мне не плакать? Была у меня избенка лубяная, а у лисы – ледяная, попросилась она ко мне да меня и выгнала». – «Не плачь, зайчик! – говорят собаки. – Мы ее выгоним». – «Нет, не выгоните!» – «Нет, выгоним!» Подошли к избенке: «Тяф-тяф-тяф! Поди, лиса, вон!» А она им с печи: «Как выскочу, как выпрыгну – пойдут клочки по заулочкам!» Собаки испугались и убежали.
Зайчик опять идет да плачет. Ему навстречу медведь: «О чем, зайчик, плачешь?» А зайчик говорит: «Отстань, медведь! Как мне не плакать? Была у меня избенка лубяная, а у лисы – ледяная; попросилась она ко мне да меня и выгнала». – «Не плачь, зайчик! – говорит медведь. – Я выгоню ее». – «Нет, не выгонишь! Собаки гнали – не выгнали, и ты не выгонишь». – «Нет, выгоню!» Пошли гнать. Медведь заревел: «Поди, лиса, вон!» А она с печи: «Как выскочу, как выпрыгну – пойдут клочки по заулочкам!» Медведь испугался и ушел.
Идет опять зайчик да плачет, а ему навстречу бык: «Про что, зайчик, плачешь?» – «Отстань, бык! Как мне не плакать? Была у меня избенка лубяная, а у лисы – ледяная; попросилась она ко мне да меня и выгнала». – «Пойдем, я ее выгоню». – «Нет, бык, не выгонишь! Собаки гнали – не выгнали, медведь гнал – не выгнал, и ты не выгонишь». – «Нет, выгоню!» Подошли к избенке: «Поди, лиса, вон!» А она с печи: «Как выскочу, как выпрыгну – пойдут клочки по заулочкам!» Бык испугался и ушел.
Идет опять зайчик да плачет, а ему навстречу петух с косой: «Ку-ка-ре-ку! О чем, зайчик, плачешь?» – «Отстань, петух! Как мне не плакать? Была у меня избенка лубяная, а у лисы – ледяная; попросилась она ко мне да меня и выгнала». – «Пойдем, я ее выгоню». – «Нет, не выгонишь! Собаки гнали – не выгнали, медведь гнал – не выгнал, бык гнал – не выгнал, и ты не выгонишь». – «Нет, выгоню!» Подошли к избенке. Петух: «Ку-ка-ре-ку! Несу косу на плечи, хочу лису посечи! Поди, лиса, вон!» А она услыхала, испугалась, говорит: «Одеваюсь…» Петух опять: «Ку-ка-ре-ку! Несу косу на плечи, хочу лису посечи! Поди, лиса, вон!» А она: «Шубу надеваю…» Петух в третий раз: «Ку-ка-ре-ку! Несу косу на плечи, хочу лису посечи! Поди, лиса, вон!» Лисица выбежала, а петух ее зарубил косой, и стали они с зайчиком жить да поживать.
Вот вам сказка, а мне кринка масла!
В одной деревне жил-был мужик, у него была собака; смолоду сторожила она весь дом, а как пришла тяжелая старость – и брехать перестала. Надоела она хозяину. Вот он собрался, взял веревку, зацепил собаку за шею и повел в лес; привел к осине и хотел было удавить, да как увидел, что у старого пса текут по морде горькие слезы, ему и жалко стало: смиловался, привязал собаку к осине, а сам отправился домой.
Остался бедный пес в лесу и начал плакать и проклинать свою долю. Вдруг идет из-за кустов большущий волк, увидал его и говорит:
«Здравствуй, пестрый кобель! Долгонько поджидал тебя в гости. Бывало, ты прогонял меня от своего дома, а теперь сам ко мне попался: что захочу, то над тобой и сделаю. Уж я тебе за все отплачу!» – «А что ты хочешь, серый волчок, со мною сделать?» – «Да немного: съем тебя со всей шкурой и костями!» – «Ах ты, глупый серый волк! С жиру сам не знаешь, что делаешь; так уж после вкусной говядины станешь ты есть старое и худое песье мясо! Зачем тебе понапрасну ломать свои старые зубы? Мое мясо теперь словно гнилая колода. А вот я лучше тебя научу: поди-ка да принеси мне пудика три хорошей кобылятинки, поправь меня немножко да тогда и делай со мною, что угодно!» Волк послушал кобеля, пошел и притащил ему половину кобылы: «Вот тебе и кобылятинка! Смотри, поправляйся!» Сказал и ушел.
Собака стала прибирать мясцо и все поела. Через два дня приходит серый дурак и говорит кобелю: «Ну, брат, поправился али нет?» – «Маленько поправился; коли б еще принес ты мне какую-нибудь овцу, мое мясо сделалось бы не в пример слаще!» Волк и на то согласился, побежал в чистое поле, лег в лощине и стал караулить, когда погонит пастух свое стадо. Вот пастух гонит стадо; волк повысмотрел из-за куста овцу, которая пожирнее да побольше, вскочил и бросился на нее; ухватил за шиворот и потащил к собаке: «Вот тебе овца, поправляйся!»
Стала собака поправляться; съела овцу и почуяла в себе силу. Пришел волк и спрашивает: «Ну что, брат, каков теперь?» – «Еще немножко худ. Вот когда б ты принес мне какого-нибудь кабана, так я бы разжирел, как свинья!» Волк добыл и кабана, принес и говорит: «Это моя последняя служба! Через два дня приду к тебе в гости!» – «Ну ладно, – думает собака, – через два дня я с тобою справлюсь». Через два дня идет волк к откормленному псу, а пес завидел и стал на него брехать. «Ах ты, мерзкий кобель, – зарычал серый волк, – смеешь ты меня бранить?!» – и тут же бросился на собаку и хотел ее разорвать. Но собака собралась уже с силами, стала с волком в дыбки и начала его так потчевать, что с серого только космы летят. Волк вырвался да бежать скорее; отбежал далече, захотел остановиться, да как услышал собачий лай – опять припустился.
Прибежал в лес, лег под кустом и начал зализывать свои раны, что дались ему от собаки.
«Ишь как обманул мерзкий кобель! – говорит волк сам с собою. – Постой же, теперь на кого ни попаду, уж тот из моих зубов не вырвется!»
Зализал волк раны и пошел за добычей. Смотрит – на горе стоит большой козел; он ему и говорит: «Козел, а козел! Я пришел тебя съесть!» – «Ах ты, серый волк! Для чего станешь ты понапрасну ломать об меня свои старые зубы? А ты лучше стань под горою и разинь свою широкую пасть: я разбегусь да так прямо к тебе в рот – ты меня и проглотишь!» Волк стал под горою и разинул свою широкую пасть, а козел себе на уме: полетел с горы, как стрела, ударил волка в лоб, да так крепко, что тот с ног свалился. А козел и был таков!
Часа через три очнулся волк, голову так и ломит от боли. Стал он думать: проглотил ли он козла или нет? Дум ал-дум ал, гадал-гадал: «Коли бы я съел козла, у меня брюхо-то было бы полнехонько; кажись, он, бездельник, меня обманул! Ну, уж теперь я буду знать, что делать!»
Сказал волк и пустился к деревне; увидал свинью с поросятами и бросился было схватить поросенка, а свинья не дает. «Ах ты, свиная харя! – говорит ей волк. – Как смеешь грубить? Да я и тебя разорву, и твоих поросят за один раз проглочу!» А свинья отвечает: «Ну, до сей поры не ругала я тебя, а теперь скажу, что ты большой дурачина!» – «Как так?» – «А вот как! Сам ты, серый, посуди: как тебе есть моих поросят? Ведь они недавно родились: надо их обмыть. Будь ты моим кумом, а я твоей кумою, станем их, малых детушек, крестить!»
Волк согласился. Пришли они к большой мельнице. Свинья говорит волку: «Ты, любезный кум, становись по ту сторону заставки, где воды нету, а я пойду, стану поросят в чистую воду окунать да тебе по одному подавать». Волк обрадовался, думает: «Вот когда попадет в зубы добыча-то!» Пошел серый дурак под мост, а свинья тотчас схватила заставку зубами, подняла и пустила воду. Вода как хлынет – и потащила за собой волка и начала его вертеть! А свинья с поросятами отправилась домой; пришла, наелась и с детками на мягкую постель спать повалилась.
Узнал серый волк лукавство свиньи: насилу кое-как выбрался на берег и пошел с голодным брюхом рыскать по лесу. Долго терпел он голод, не вытерпел, пустился опять к деревне и увидел: лежит около гумна какая-то падаль. «Хорошо, – думает, – вот придет ночь, наемся хоть этой падали». Нашло на волка неурожайное время – рад и падалью поживиться! Все лучше, чем с голоду зубами пощелкивать да по-волчьи песенки распевать!
Пришла ночь; волк направился к гумну и стал уписывать падаль. А охотник уж давно его поджидал – приготовил для приятеля пару хороших орехов; ударил он из ружья, и серый волк покатился с разбитой головой.
Так и окончил свою жизнь серый волк!
Жили себе старик со старушкой, и у них только и было именья, что один боров. Пошел боров в лес желуди есть. Навстречу ему идет волк.
– Боров, боров, куда ты идешь?
– В лес, желуди есть.
– Возьми меня с собою.
– Я бы взял, – говорит, – тебя с собою, да там яма глубока, широка, ты не перепрыгнешь.
– Ничего, – говорит, – перепрыгну.
Вот и пошли; шли, шли по лесу и пришли к этой яма.
– Ну, – говорит волк, – прыгай.
Боров прыгнул – перепрыгнул. Волк прыгнул, да прямо в яму. Ну, потом боров наелся желудей и отправился домой.
На другой день опять идет боров в лес. Навстречу ему медведь.
– Боров, боров, куда ты идешь?
– В лес, желуди есть.
– Возьми, – говорит медведь, – меня с собою.
– Я бы взял тебя, да там яма глубока, широка, ты не перепрыгнешь.
– Небось, – говорит, – перепрыгну.
Подошли к этой яме. Боров прыгнул – перепрыгнул; медведь прыгнул – прямо в яму угодил. Боров наелся желудей, отправился домой.
На третий день боров опять пошел в лес желуди есть.
Навстречу ему косой заяц.
– Здравствуй, боров!
– Здравствуй, косой заяц!
– Куда ты идешь?
– В лес, желуди есть.
– Возьми меня с собою.
– Нет, косой, там яма широка, глубока, ты не перепрыгнешь.
– Вот перепрыгну, как не перепрыгнуть!
Пошли и пришли к яме. Боров прыгнул – перепрыгнул. Заяц прыгнул – попал в яму. Ну, боров наелся желудей, отправился домой.
На четвертый день идет боров в лес желуди есть. Навстречу ему лисица; тоже просится, чтоб взял ее боров с собою.
– Нет, – говорит боров, – там яма глубока, широка, ты не перепрыгнешь!
– Ай, – говорит лисица, – перепрыгну!
Ну, и она попалась в яму.
Вот их набралось в яме четверо, и стали они горевать, как им еду добывать. Лисица и говорит:
– Давайте-ка голос тянуть; кто не встанет – того и есть станем.
Вот начали тянуть голос; один заяц отстал, а лисица всех перетянула. Взяли зайца, разорвали и съели. Проголодались и опять стали уговариваться голос тянуть: кто отстанет – чтоб того и есть.
– Если, – говорит лисица, – я отстану, то и меня есть, все равно!
Начали тянуть; только волк отстал, не мог тянуть голос. Лисица с медведем взяли его, разорвали и съели.
Только лисица надула медведя: дала ему немного мяса, а остальное припрятала от него и ест себе потихоньку. Вот медведь начинает опять голодать и говорит:
– Кума, кума, где ты берешь себе еду?
– Экий ты, кум! Ты возьми-ка просунь себе лапу в ребра, зацепись за ребро – так и узнаешь, как есть.
Медведь так и сделал, зацепил себя лапой за ребро, да и околел. Лисица осталась одна. После этого, убрамши медведя, начала лисица голодать.
Над этой ямой стояло древо, на этом древе вил дрозд гнездо. Лисица сидела, сидела в яме, все на дрозда смотрела и говорит ему:
– Дрозд, дрозд, что ты делаешь?
– Гнездо вью.
– Для чего ты вьешь?
– Детей выведу.
– Дрозд, накорми меня, если не накормишь, я твоих детей поем.
Дрозд горевать, дрозд тосковать, как лисицу ему накормить. Полетел в село, принес ей курицу. Лисица курицу убрала и говорит опять:
– Дрозд, дрозд, ты меня накормил?
– Накормил.
– Ну, напои ж меня.
Дрозд горевать, дрозд тосковать, как лисицу напоить. Полетел в село, принес ей воды. Напилась лисица и говорит:
– Дрозд, дрозд, ты меня накормил?
– Накормил.
– Ты меня напоил?
– Напоил.
– Вытащи ж меня из ямы.
Дрозд горевать, дрозд тосковать, как лисицу вынимать. Вот начал он палки в яму метать; наметал так, что лисица выбралась по этим палкам на волю и возле самого древа легла, протянулась.
– Ну, – говорит, – накормил ты меня, дрозд?
– Накормил.
– Напоил ты меня?
– Напоил.
– Вытащил ты меня из ямы?
– Вытащил.
– Ну, рассмеши ж меня теперь.
Дрозд горевать, дрозд тосковать, как лисицу рассмешить.
– Я, – говорит он, – полечу, а ты, лиса, иди за мною.
Вот хорошо, полетел дрозд в село, сел на ворота к богатому мужику, а лисица легла под воротами. Дрозд и начал кричать:
– Бабка, бабка, принеси мне сала кусок! Бабка, бабка, принеси мне сала кусок!
Выскочили собаки и разорвали лисицу.
Я там была, мед-вино пила, по губам текло, в рот не попало. Дали мне синий кафтан; я пошла, а вороны летят да кричат:
– Синь кафтан, синь кафтан!
Я думала: «Скинь кафтан», – взяла да и скинула. Дали мне красный шлык. Вороны летят да кричат:
– Красный шлык, красный шлык!
Я думала, что «краденый шлык», скинула – и осталась ни с чем.
Жили-были на одном дворе козел да баран; жили промеж себя дружно: сена клок – и тот пополам, а коли вилы в бок – так одному коту Ваське. Он такой вор и разбойник – каждый час на промысле, и где плохо лежит – тут у него и брюхо болит!
Вот однажды лежат себе козел да баран и разговаривают; откуда ни взялся котишко-мурлышко, серый лобишко, идет да так жалостно плачет! Козел да баран и спрашивают: «Кот-коток, серенький лобок! О чем ты плачешь, почему на трех ногах скачешь?» – «Как мне не плакать? Била меня старая баба; била, била, уши выдирала, ноги поломала да еще удавку припасла!» – «А за какую вину такая тебе погибель?» – «Эх, за то погибель была, что себя не опознал да сметанку слизал!» И опять заплакал кот-мурлыко. «Кот-коток, серый лобок! О чем же ты еще плачешь?» – «Как не плакать? Баба меня била да приговаривала: „Ко мне придет зять, где будет сметаны взять? Хочешь не хочешь, а придется заколоть козла да барана!“» Заревели козел и баран: «Ах ты, серый кот, бестолковый лоб! За что ты нас-то загубил? Вот мы тебя забодаем!»
Тут мурлыко вину свою приносил и прощенья просил. Они простили его и стали втроем думу думать: как быть и что делать? «А что, середний брат баранко, – спросил мурлыко, – крепок ли у тебя лоб: попробуй-ка о ворота!» Баран с разбегу стукнулся о ворота лбом: покачнулись ворота, да не отворились. Поднялся старший брат, мрасище-козлище, разбежался, ударился – и ворота отворились…
Пыль столбом подымается, трава к земле приклоняется; бегут козел да баран, а за ними скачет на трех ногах кот – серый лоб. Устал он и взмолился названым братьям: «Ни то старший брат, ни то средний брат! Не оставьте меньшого братишку на съедение зверям!» Взял козел, посадил его на себя, и понеслись они опять по горам, подолам, по сыпучим пескам. Долго бежали, и день и ночь, пока в ногах силы хватило.
Вот пришло крутое крутище, под тем крутищем – скошенное поле, на том поле стога, что города, стоят. Остановились козел, баран и кот отдыхать, а ночь была осенняя, холодная. «Где огня добыть?» – думают козел да баран.
А мурлышко уже добыл бересты, обернул козлу рога и велел ему с бараном стукнуться лбами. Стукнулись козел с бараном, да так крепко, что искры из глаз посыпались: берестечко так и вспыхнуло! «Ладно, – молвил серый кот, – теперь обогреемся». Да за словом и затопил стог сена.
Не успели они путем обогреться, глядь – жалует незваный гость, мужик-серячок Михайло Иванович. «Пустите, – говорит, – обогреться да отдохнуть: что-то неможется!» – «Добро жаловать, мужик-серячок муравейничек! Откуда, брат, идешь?» – «Ходил на пасеку да подрался с мужиками, оттого и хворь прикинулась; иду к лисе лечиться».
Стали вчетвером темну ночь делить: медведь – под стогом, мурлыко – на стогу, а козел с бараном – у огня. Идут семь волков серых, восьмой белый – и прямо к стогу, «фу-фу, – говорит белый волк, – нерусским духом пахнет. Какой такой народ здесь? Давайте силу пытать!» Заблеяли козел и баран от страха, а мурлыко такую речь повел: «Ахти, белый волк, над волками князь! Не серди нашего старшего: он, помилуй бог, сердит! Как расходится, никому несдобровать. Аль не видите у него бороды: в ней-то и сила, бородою он зверей побивает, а рогами только кожу сымает. Лучше с честью подойдите да попросите: хотим, дескать, поиграть с твоим меньшим братишкой, что под стогом-то лежит!» Волки козлу поклонились, обступили Мишку и стали его задирать. Вот он крепился, крепился да как хватит на каждую лапу по волку: запели они Лазаря, выбрались кое-как, да, поджав хвосты, подавай бог ноги!
А козел да баран тем временем подхватили мурлыку и побежали в лес и опять наткнулись на серых волков. Кот вскарабкался на самую макушку ели, козел с бараном схватились передними ногами за еловый сук и повисли. А волки стоят под елью, зубы оскалили и воют, глядя на козла и барана.
Видит кот – серый лоб, что дело плохо, стал кидать в волков еловые шишки да приговаривать: «Раз волк! Два волк! Три волк! Всего-то по волку на брата. Я, мурлыко, давеча двух волков съел, и с косточками, так еще сытехонек, а ты, большой брат, за медведями ходил, да не изловил, бери себе и мою долю!» Только сказал он эти речи, как козел сорвался с дерева и упал рогами прямо на волка. А мурлыко, знай, свое кричит: «Держи его, лови его!» Тут на волков такой страх нашел, что со всех ног припустились они бежать без оглядки.
А козел, баран да кот – серый лобок быстрехонько побежали домой.
Попался было бирюк в капкан, да кое-как вырвался и стал пробираться в глухую сторону. Завидели его охотники и стали следить за ним. Пришлось бирюку бежать через дорогу, а в ту пору шел по ней с поля мужик с мешком и цепом. Бирюк к нему: «Сделай милость, мужичок, схорони меня в мешок! За мной охотники гонятся». Мужик согласился, запрятал его в мешок, завязал и взвалил на плечи. Идет дальше, а навстречу ему охотники. «Не видал ли, мужичок, бирюка?» – спрашивают они. «Нет, не видал!» – отвечает мужик.
Охотники поскакали вперед и скрылись из виду. «Что, ушли мои злодеи?» – спросил бирюк. «Ушли». – «Ну, теперь выпусти меня на волю». Мужик развязал мешок и выпустил его на вольный свет. Бирюк и говорит: «А что, мужик, я тебя съем!» – «Ах, бирюк, бирюк! Я тебя из какой неволи выручил, а ты меня съесть хочешь!» – «Старая хлеб-соль забывается», – отвечал бирюк. Мужик видит, что дело-то плохо, и говорит: «Ну, коли так, пойдем дальше, и если первый, кто с нами встретится, скажет по-твоему, что старая хлеб-соль забывается, делать нечего – съешь меня!»
Пошли они дальше. Повстречалась им старая кобыла. Мужик к ней с вопросом: «Сделай милость, кобылушка-матушка, рассуди нас! Вот я бирюка из большой неволи выручил, а он хочет меня съесть!» – и рассказал ей все, как было. Кобыла подумал а-подумал а и сказала: «Я жила у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят, изо всех сил на него работала, а как стала стара и пришло мне невмоготу работать, он взял да и стащил меня под яр; уж я лезла, лезла – насилу вылезла и теперь вот плетусь куда глаза глядят. Да, старая хлеб-соль забывается!» – «Видишь, моя правда!» – молвил бирюк.
Мужик опечалился и стал просить бирюка, чтоб тот подождал до другой встречи. Бирюк согласился и на это. Повстречалась им старая собака. Мужик к ней с тем же вопросом. Собака подумала-подумала и сказала: «Служила я хозяину двадцать лет, оберегала его дом и скотину, а как состарилась и перестала брехать, он прогнал меня со двора, и вот я плетусь куда глаза глядят. Да, старая хлеб-соль забывается!» – «Ну, видишь, моя правда!» Мужик еще пуще опечалился и упросил бирюка обождать до третьей встречи:
«А там делай, как знаешь, коли хлеба-соли моей не помнишь».
В третий раз повстречалась им лиса. Мужик рассказал ей все и повторил свой вопрос. Лиса говорит: «Да как это можно, чтобы бирюк, этакая большая туша, мог поместиться в таком малом мешке?» И бирюк, и мужик побожились, что это истинная правда, но лиса все-таки не верила и сказала: «А ну-ка, мужичок, покажи, как ты сажал его в мешок-то!» Мужик расставил мешок, а бирюк всунул туда голову. Лиса закричала: «Да разве ты одну голову прятал в мешок?!» Бирюк влез совсем. «Ну-ка, мужичок, – продолжала лиса, – покажи, как ты мешок завязывал?» Мужик завязал. «Ну-ка, мужичок, как ты в поле хлеб-то молотил?» Мужик и начал молотить цепом по мешку. «Ну-ка, мужичок, как ты колосья отворачивал?» Мужик стал отворачивать голову бирюку да задел и лису по голове и убил ее до смерти, приговаривая: «Старая хлеб-соль забывается!»
Жил старик со старухой. У них никого не было, только один козел. Этот козел три года за печкой жил.
Вот бежит козел по полю, побежал вдоль по дорожке, а ему волк навстречу. Испугался козел, убежал козел на двадцать метров в лес и спрашивает у волка:
– Не видал ли ты, волк, двух волков – двух брателков?
– На что тебе-то их?
– Подраться, побороться, побаталиться!
Испугался волк и говорит:
– Видел – они за двумя болотами, за осиновыми колодами…
Козел опять побежал вдоль по дорожке и опять ему навстречу волк. Испугался козел, на пять метров в лес убежал и спрашивает:
– Не видал ли ты двух волков – двух брателков?
– На что тебе их?
– Подраться, побороться, побаталиться!
– Ну-ка, давай со мной бороться!
Ему козел и говорит:
– Давай. Мне ведь надо рогами – так давай разбежимся!
Согласился волк. Стал козел разбегаться – да и убежал домой.
А волк и доныне его ждет в лесу.
Ершишко-кропачишко, ершишко-пагубнишко склался на дровнишки со своими маленькими ребятишками; пошел он в Кам-реку, из Кам-реки – в Трос-реку, из Трос-реки – в Кубенское озеро, из Кубенского озера – в Ростовское озеро. И в этом озере выпросился остаться на одну ночку, от одной ночки – на две ночки, от двух ночек – на две недели, от двух недель – на два месяца, от двух месяцев – на два года, а от двух годов жил тридцать лет.
Стал он по всему озеру похаживать, мелкую и крупную рыбу подкалывать. Тогда мелкая и крупная рыба собрались во един круг и стали выбирать себе судью праведного – рыбу сом с большим усом: «Будь ты, – говорят, – нашим судьей!»
Сом послал за ершом, добрым человеком, и говорит: «Ерш, добрый человек! Почему ты нашим озером завладел?» – «Потому, – говорит, – я вашим озером завладел, что ваше озеро Ростовское горело снизу и доверху, с Петрова дня и до Ильина дня, выгорело оно снизу и доверху и запустело!» – «Ни вовек, – говорит сом, – наше озеро не гарывало! Есть ли у тебя в том свидетели, письменные грамоты?» – «Есть у меня в том свидетели и письменные грамоты: сорога-рыба на пожаре была, глаза запалила – и понынче у нее красны!»
И посылает сом-рыба за сорогой-рыбой. Стрелец-боец, карась-палач, две горсти мелких молей, туда же понятых (это государские посыльщики) зовут сорогу-рыбу: «Сорога-рыба! Зовет тебя рыба сом с большим усом пред свое величество!»
Сорога-рыба, не дошедши сом-рыбы, кланялась. И говорит ей сом: «Здравствуй, сорога-рыба, вдова честная! Гарывало ли наше озеро Ростовское с Петрова дня до Ильина дня?» – «Ни вовек, – говорит сорога-рыба, – не гарывало наше озеро!» Говорит сом: «Слышишь, ерш, добрый человек! Сорога-рыба в глаза обвинила!»
А сорога тут же примолвила: «Кто ерша знает да ведает, тот без хлеба обедает!»
Ерш не унывает, на бога уповает. «Есть же у меня, – говорит, – в том свидетели и письменные грамоты: окунь-рыба на пожаре был, головешки носил – и понынче у него крылья красны!»
Стрелец-боец, карась-палач, две горсти мелких молей, туда же понятых (это государские посыльщики) приходят и говорят: «Окунь-рыба! Зовет тебя рыба сом с большим усом пред свое величество!»
И приходит окунь-рыба. Говорит ему сом: «Скажи, окунь-рыба, гарывало ли наше озеро Ростовское с Петрова дня до Ильина дня?» – «Ни вовек-то, – говорит, – наше озеро не гарывало! Кто ерша знает да ведает, тот без хлеба обедает!»
Ерш не унывает, на бога уповает, говорит сом-рыбе: «Есть же у меня в том свидетели и письменные грамоты: щука-рыба, вдова честная, скажет истинную правду! Она на пожаре была, головешки носила – и понынче черна!»
Стрелец-боец, карась-палач, две горсти мелких молей, туда же понятых (это государские посыльщики) приходят и говорят: «Щука-рыба! Зовет рыба сом с большим усом пред свое величество». Щука-рыба, не дошедчи сом-рыбы, кланялась: «Здравствуй, ваше величество!» – «Здравствуй, щука-рыба, вдова честная! – говорит сом. – Гарывало ли наше озеро Ростовское с Петрова дня до Ильина дня?» Щука-рыба отвечает: «Ни вовек-то не гарывало наше озеро Ростовское! Кто ерша знает да ведает, тот всегда без хлеба обедает!»
Ерш не унывает, на бога уповает. «Есть же, – говорит, – у меня в том свидетели и письменные грамоты: налим-рыба на пожаре был, головешки носил – и понынче он черен!»
Стрелец-боец, карась-палач, две горсти мелких молей, туда же понятых (это государские посыльщики) приходят к налим-рыбе и говорят: «Налим-рыба! Зовет тебя рыба сом с большим усом пред свое величество!» – «Ах, братцы! Нате вам гривну за труды и за волокиту; у меня губы толстые, брюхо большое, в городе не бывал, пред судьями не стаивал, говорить не умею, кланяться, право, не могу!»
Эти государские посыльщики пошли домой; тут поймали ерша и посадили его в петлю. А по ершовым-то молитвам бог дал дождь да слякоть: ерш из петли и выскочил; пошел он в Кубенское озеро, из Кубенского озера – в Трос-реку, из Трос-реки – в Кам-реку. В Кам-реке идут щука да осетр. «Куда вас черт понес?» – говорит им ерш.
Услыхали рыбаки ершов голос тонкий и начали ерша ловить. Изловили ерша, ершишку-кропачишку, ершишку-пагубнишку! Пришел Бродька – бросил ерша в лодку, пришел Петрушка – бросил ерша в плетушку. «Наварю, – говорит, – ухи да и скушаю!»
Тут и смерть ершова!
Живало-бывало, жил дед да с другой женой. У деда была дочка, и у бабы была дочка. Все знают, как за мачехой жить: перевернешься – бита и недовернешься – бита. А родная дочь что ни сделает – за все гладят по головке: умница. Падчерица и скотину поила-кормила, дрова и воду в избу носила, печь топила, избу мела – еще до свету… Ничем старухе не угодишь – все не так, все худо. Ветер хоть пошумит, да затихнет, а старая баба расходится – не скоро уймется. Вот мачеха и придумала падчерицу со свету сжить.
– Вези, вези ее, старик, – говорит мужу, – куда хочешь, чтобы мои глаза ее не видали! Вези ее в лес, на трескучий мороз.
Старик затужил, заплакал, однако делать нечего, бабы не переспоришь. Запряг лошадь:
– Садись, мила дочь, в сани.
Повез бездомную в лес, свалил в сугроб под большую ель и уехал. Девушка сидит под елью, дрожит, озноб ее пробирает. Вдруг слышит – невдалеке Морозко по елкам потрескивает, с елки на елку поскакивает, пощелкивает. Очутился на той ели, под которой девица сидит, и сверху ее спрашивает:
– Тепло ли тебе, девица?
– Тепло, Морозушко, тепло, батюшка.
Морозко стал ниже спускаться, сильнее потрескивает, пощелкивает:
– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
Она чуть дух переводит:
– Тепло, Морозушко, тепло, батюшка.
Морозко еще ниже спустился, пуще затрещал, сильнее защелкал:
– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Тепло ли тебе, лапушка?
Девица окостеневать стала, чуть-чуть языком шевелит:
– Ой, тепло, голубчик Морозушко!
Тут Морозко сжалился над девицей, окутал ее теплыми шубами, отогрел пуховыми одеялами. А мачеха по ней уже поминки справляет, печет блины и кричит мужу:
– Ступай, старик, вези свою дочь хоронить!
Поехал старик в лес, доезжает до того места – под большою елью сидит его дочь, веселая, румяная, в собольей шубе, вся в золоте, в серебре, и около – короб с богатыми подарками. Старик обрадовался, положил все добро в сани, посадил дочь, повез домой. А дома старуха печет блинцы, а собачка под столом:
– Тяф, тяф! Старикову дочь в злате, в серебре везут, а старухину замуж не берут.
Старуха бросит ей блин:
– Не так тявкаешь! Говори: «Старухину дочь замуж берут, а стариковой дочери косточки везут…»
Собака съест блин и опять:
– Тяф, тяф! Старикову дочь в злате, в серебре везут, а старухину замуж не берут.
Старуха блины ей кидала и била ее, собачка – все свое… Вдруг заскрипели ворота, отворилась дверь, в избу идет падчерица – в злате-серебре, так и сияет. А за ней несут короб высокий, тяжелый. Старуха глянула – и руки врозь…
– Запрягай, старик, другую лошадь! Вези, вези мою дочь в лес да посади на то же место…
Старик посадил старухину дочь в сани, повез ее в лес на то же место, вывалил в сугроб под высокой елью и уехал. Старухина дочь сидит, зубами стучит. А Морозко по лесу потрескивает, с елки на елку поскакивает, пощелкивает, на старухину дочь поглядывает:
– Тепло ли тебе, девица?
А она ему:
– Ой, студено! Не скрипи, не трещи, Морозко…
Морозко стал ниже спускаться, пуще потрескивать, пощелкивать.
– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
– Ой, руки-ноги отмерзли! Уйди, Морозко…
Еще ниже спустился Морозко, сильнее приударил, затрещал, защелкал:
– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
– Ой, совсем застудил! Сгинь, пропади, проклятый Морозко!
Рассердился Морозко да так хватил, что старухина дочь окостенела.
Чуть свет старуха посылает мужа:
– Запрягай скорее, старик, поезжай за дочерью, привези ее в злате-серебре…
Старик уехал. А собачка под столом:
– Тяф, тяф! Старикову дочь женихи возьмут, а старухиной дочери в мешке косточки везут.
Старуха кинула ей пирог:
– Не так тявкаешь! Скажи: «Старухину дочь в злате, серебре везут…»
А собачка – все свое:
– Тяф, тяф! Старухиной дочери в мешке косточки везут…
Заскрипели ворота, старуха кинулась встречать дочь. Рогожу отвернула, а дочь лежит в санях мертвая. Заголосила старуха, да поздно.
Идет из деревни бык, а навстречу ему – баран. «Куда идешь?» – спрашивает барана бык. «Иду искать лето», – отвечает тот. «Пошли вместе», – говорит бык.
И пошли они вместе. Идут вдвоем, а навстречу им – свинья. «Куда идете, братцы?» – спрашивает их свинья. «Идем от зимы к лету», – отвечают те.
«И я с вами пойду», – просится свинья.
И пошли они дальше. Идут, а навстречу им – гусь. «Куда, гусь, идешь?» – спрашивают они. «От зимы к лету», – отвечает гусь. «Пойдем вместе», – говорит бык.
И пошли они вчетвером. Шли, шли и встретили петуха. «Куда, петух, идешь?» – спрашивает гусь: «От зимы иду к лету», – отвечает петух. «Пошли вместе», – позвал бык.
Идут они и разговаривают между собой: «Приходит зима, наступают морозы: куда деваться?» Бык и говорит: «Надо хату ставить!» А баран говорит: «У меня хорошая шуба, видишь, какая шерсть, я и так зиму перезимую!» А свинья говорит: «Я глубоко в землю зарываюсь; зароюсь в землю и так зиму перезимую!» А гусь с петухом говорят: «У нас по два крыла: взлетим на ель, одним крылом постелемся, другим накроемся и так зиму перезимуем».
И разошлись, кто куда.
Бык остался один и начал ставить хату. Ставил, ставил и поставил. Настала суровая зима: лютые морозы, снегопады и метели. Приходит баран к хате быка и говорит: «Пусти, брат, согреться!»
Бык отвечает: «У тебя хорошая шуба, видишь, какая шерсть, ты и так зиму перезимуешь!»
Баран говорит: «Ежели не пустишь согреться, я разгонюсь и рогами дверь твою в щепки разобью, и тебе будет холодно!» Бык думает: «Что делать? Ведь он меня заморозит». И пустил бык барана в свою хату, и стали они жить вдвоем.
Приходит свинья: «Пусти, братец…» Бык и говорит: «Ты глубоко в землю зарываешься; заройся в землю и так зиму перезимуешь!» Свинья говорит: «Ежели не пустишь, я вырою весь фундамент твоей хаты, и тебе будет холодно!» Бык думает: «Что делать? Ведь она же меня заморозит!» Пустил и свинью. Стали жить втроем.
Приходят и гусь с петухом: «Пусти, братец…» Бык говорит: «У вас ведь по два крыла; взлетите на ель, одним крылом постелитесь, другим накроетесь и так зиму перезимуете!» Тогда гусь и говорит: «Ежели не пустишь, я из стен своим клювом выдергаю мох, и тебе будет холодно!» А петух кричит: «Ежели не пустишь, я влезу на потолок и с потолка своими когтями сгребу землю, и тебе будет холодно!» Подумал, подумал бык и пустил их в хату.
Петух согрелся и начал песни напевать. Бежала лиса по лесу и услыхала. Подбежала к окну, смотрит в окно и видит, что у быка есть петух, гусь, свинья и баран. Побежала лиса к волку и медведю; прибежала и говорит: «Знаешь что, куманек, и ты, дядя Михаил Потапыч? Идемте к быку! У быка есть петух, гусь, свинья и баран. Я схвачу гуся и петуха, а вы – свинью и барана».
И пошли. Подходят к дверям, лиса говорит: «А ну-ка, Михаил Потапыч, отворяй дверь!» Медведь открыл дверь, и лиса вскочила в хату. А бык как прижмет ее рогами к стене, а баран давай рогами по бокам осаживать! И до тех пор осаживал, пока из нее дух вон. Потом вскочил в хату волк. Бык волка тоже прижал к стене, а баран рогами его до тех пор тер, пока душа не выкатилась колесом. Медведь тоже было бросился в хату, но они так принялись за него, что он чуть жив выбрался…
А бык с друзьями и до сих пор живут в своей хате. Живут, поживают и добра наживают.
Жил-был старик. У него было три сына: двое умных, третий – дурачок Емеля.
Те братья работают, а Емеля целый день лежит на печке, знать ничего не хочет.
Один раз братья уехали на базар, а бабы, невестки, давай посылать его:
– Сходи, Емеля, за водой!
А он им с печки:
– Неохота…
– Сходи, Емеля, а то братья с базара воротятся, гостинцев тебе не привезут!
– Ну ладно!
Слез Емеля с печки, обулся, оделся, взял ведра да топор и пошел на речку. Прорубил лед, зачерпнул ведра и поставил их, а сам глядит в прорубь. И увидел Емеля в проруби щуку. Изловчился и ухватил щуку в руку:
– Вот уха будет сладка!
Вдруг щука говорит ему человечьим голосом:
– Емеля, отпусти меня в воду, я тебе пригожусь.
А Емеля смеется:
– На что ты мне пригодишься? Нет, понесу тебя домой, велю невесткам уху сварить. Будет уха сладка.
Щука взмолилась опять:
– Емеля, Емеля, отпусти меня в воду, я тебе сделаю все, что ни пожелаешь.
– Ладно, только покажи сначала, что не обманываешь меня, тогда отпущу.
Щука его спрашивает:
– Емеля, Емеля, скажи – чего ты сейчас хочешь?
– Хочу, чтобы ведра сами пошли домой и вода бы не расплескалась…
Щука ему говорит:
– Запомни мои слова: когда что тебе захочется – скажи только: «По щучьему веленью, по моему хотенью».
Емеля и говорит:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – ступайте, ведра, сами домой…
Только сказал – ведра сами и пошли в гору.
Емеля пустил щуку в прорубь, а сам пошел за ведрами.
Идут ведра по деревне, народ дивится, а Емеля идет сзади, посмеивается…
Зашли ведра в избу и сами встали на лавку, а Емеля полез на печь.
Прошло много ли, мало ли времени – невестки говорят ему:
– Емеля, что ты лежишь? Пошел бы дров нарубил.
– Неохота…
– Не нарубишь дров, братья с базара воротятся, гостинцев тебе не привезут.
Емеле неохота слезать с печи. Вспомнил он про щуку и потихоньку говорит:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – поди, топор, наколи дров, а дрова – сами в избу ступайте и в печь кладитесь…
Топор выскочил из-под лавки – и на двор, и давай дрова колоть, а дрова сами в избу идут и в печь лезут.
Много ли, мало ли времени прошло – невестки опять говорят:
– Емеля, дров у нас больше нет. Съезди в лес, наруби!
А он им с печки:
– Да вы-то на что?
– Как мы на что?.. Разве наше дело в лес за дровами ездить?
– Мне неохота…
– Ну, не будет тебе подарков.
Делать нечего. Слез Емеля с печи, обулся, оделся. Взял веревку и топор, вышел на двор и сел в сани:
– Бабы, отворяйте ворота!
Невестки ему говорят:
– Что ж ты, дурень, сел в сани, а лошадь не запряг?
– Не надо мне лошади.
Невестки отворили ворота, а Емеля говорит потихоньку:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – ступайте, сани, в лес…
Сани сами поехали в ворота, да так быстро – на лошади не догнать.
А в лес-то пришлось ехать через город, и тут он много народу помял, подавил. Народ кричит: «Держи его! Лови его!» А он знай сани погоняет. Приехал в лес:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – топор, наруби дровишек посуше, а вы, дровишки, сами валитесь в сани, сами вяжитесь…
Топор начал рубить, колоть сухие дерева, а дровишки сами в сани валятся и веревкой вяжутся. Потом Емеля велел топору вырубить себе дубинку – такую, чтобы насилу поднять. Сел на воз:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – поезжайте, сани, домой…
Сани помчались домой. Опять проезжает Емеля по тому городу, где давеча помял, подавил много народу, а там его уж дожидаются. Ухватили Емелю и тащат с возу, ругают и бьют. Видит он, что плохо дело, и потихоньку:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – ну-ка, дубинка, обломай им бока…
Дубинка выскочила – и давай колотить. Народ кинулся прочь, а Емеля приехал домой и залез на печь.
Долго ли, коротко ли – услышал царь об Емелиных проделках и посылает за ним офицера: его найти и привезти во дворец.
Приезжает офицер в ту деревню, входит в ту избу, где Емеля живет, и спрашивает:
– Ты – дурак Емеля?
А он с печки:
– А тебе на что?
– Одевайся скорее, я повезу тебя к царю.
– А мне неохота…
Рассердился офицер и ударил его по щеке. А Емеля говорит потихоньку:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – дубинка, обломай ему бока…
Дубинка выскочила – и давай колотить офицера, насилу он ноги унес.
Царь удивился, что его офицер не мог справиться с Емелей, и посылает своего самого набольшего вельможу:
– Привези ко мне во дворец дурака Емелю, а то голову с плеч сниму.
Накупил набольший вельможа изюму, черносливу, пряников, приехал в ту деревню, вошел в ту избу и стал спрашивать у невесток, что любит Емеля.
– Наш Емеля любит, когда его ласково попросят да красный кафтан посулят, тогда он все сделает, что ни попросишь.
Набольший вельможа дал Емеле изюму, черносливу, пряников и говорит:
– Емеля, Емеля, что ты лежишь на печи? Поедем к царю.
– Мне и тут тепло…
– Емеля, Емеля, у царя будут хорошо кормить-поить – пожалуйста, поедем.
– А мне неохота…
– Емеля, Емеля, царь тебе красный кафтан подарит, шапку и сапоги.
Емеля подумал-подумал:
– Ну ладно, ступай ты вперед, а я за тобой вслед буду.
Уехал вельможа, а Емеля полежал еще и говорит:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – ну-ка, печь, поезжай к царю…
Тут в избе углы затрещали, крыша зашаталась, стена вылетела, и печь сама пошла по улице, по дороге, прямо к царю.
Царь глядит в окно, дивится:
– Это что за чудо?
Набольший вельможа ему отвечает:
– А это Емеля на печи к тебе едет.
Вышел царь на крыльцо:
– Что-то, Емеля, на тебя много жалоб! Ты много народу подавил.
– А зачем они под сани лезли?
В это время в окно на него глядела царская дочь Марья-царевна.
Емеля увидал ее в окошке и говорит потихоньку:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – пускай царская дочь меня полюбит…
И сказал еще:
– Ступай, печь, домой…
Печь повернулась и пошла домой, зашла в избу и стала на прежнее место. Емеля опять лежит-полеживает.
А у царя во дворце крик да слезы. Марья-царевна по Емеле скучает, не может жить без него, просит отца, чтобы выдал он ее за Емелю замуж.
Тут царь забедовал, затужил и говорит опять набольшему вельможе:
– Ступай, приведи ко мне Емелю живого или мертвого, а то голову с плеч сниму.
Накупил набольший вельможа вин сладких да разных закусок, поехал в ту деревню, вошел в ту избу и начал Емелю потчевать. Емеля напился, наелся, захмелел и лег спать. А вельможа положил его в повозку и повез к царю. Царь тотчас велел прикатить большую бочку с железными обручами. В ее посадили Емелю и Марью-царевну, засмолили и бочку в море бросили.
Долго ли, коротко ли – проснулся Емеля; видит – темно, тесно:
– Где же это я?
А ему отвечают:
– Скучно и тошно, Емелюшка! Нас в бочку засмолили, бросили в синее море.
– А ты кто?
– Я – Марья-царевна.
Емеля говорит:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – ветры буйные, выкатите бочку на сухой берег, на желтый песок…
Ветры буйные подули. Море взволновалось, бочку выкинуло на сухой берег, на желтый песок. Емеля и Марья-царевна вышли из нее.
– Емелюшка, где же мы будем жить? Построй какую ни на есть избушку.
– А мне неохота…
Тут она стала его еще пуще просить, он и говорит:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – выстройся каменный дворец с золотой крышей…
Только он сказал – появился каменный дворец с золотой крышей. Кругом – зеленый сад: цветы цветут, и птицы поют.
Марья-царевна с Емелей вошли во дворец, сели у окошечка.
– Емелюшка, а нельзя тебе красавчиком стать?
Тут Емеля недолго думал:
– По щучьему веленью, по моему хотенью – стать мне добрым молодцем, писаным красавцем…
И стал Емеля таким, что ни в сказке сказать ни пером описать.
А в ту пору царь ехал на охоту и видит – стоит дворец, где раньше ничего не было.
– Это что за невежа без моего дозволения на моей земле дворец поставил?
И послал узнать-спросить: «Кто такие?» Послы побежали, стали под окошком, спрашивают.
Емеля им отвечает:
– Просите царя ко мне в гости, я сам ему скажу.
Царь приехал к нему в гости. Емеля его встречает, ведет во дворец, сажает за стол. Начинают они пировать. Царь ест, пьет и не надивится:
– Кто же ты такой, добрый молодец?
– А помнишь дурачка Емелю – как приезжал к тебе на печи, а ты велел его со своей дочерью в бочку засмолить, в море бросить? Я – тот самый Емеля. Захочу – все твое царство пожгу и разорю.
Царь сильно испугался, стал прощенья просить:
– Женись на моей дочери, Емелюшка, бери мое царство, только не губи меня!
Тут устроили пир на весь мир. Емеля женился на Марье-царевне и стал править царством.
Тут и сказке конец, а кто слушал – молодец.
Жили-были петушок да курочка. Побежали они к попу на мельницу искать зернышки.
Бегали, бегали, петушок нашел большое зернышко и думает: «Один съем, не дам курочке!» А зернышко-то в горле застряло, петушок и подавился. Увидала курочка, что петушок подавился, и побежала к молочнице просить молока: «Молочница, молочница, дай молочка!» – «Куда с молоком?» – «Петушок подавился у попа на мельнице зернышком!» Молочница сказала: «Беги к сенокосцам, пускай накосят сена, тогда и молочка дам».
Пришла к сенокосцам: «Сенокосцы, сенокосцы, накосите сенца!» – «Зачем тебе, – говорят, – сенца?» – «Молочнице снести». – «Зачем молочнице?» – «Молочка даст». – «Куда с молочком?» – «Петушок подавился у попа на мельнице зернышком!» – «А сбегай, – говорят, – к кузнецам, пускай скуют косу, тогда мы тебе накосим и сена».
Пришла к кузнецам: «Кузнецы, кузнецы, скуйте косу!» – «Зачем коса?» – «Сенокосцам снести». – «Зачем сенокосцам?» – «Сена накосят». – «Зачем сено?» – «Молочнице снести». – «Зачем молочнице?» – «Молочка даст». – «Куда с молочком?» – «Петушок подавился у попа на мельнице зернышком!» – «Сбегай, – говорят, – к угольнице, попроси угольков, тогда и косу скуем».
Побежала курочка к угольнице: «Угольница, угольница, дай угольков!» – «Зачем угольки?» – «Кузнецам снести: они косу скуют». – «Зачем коса?» – «Сенокосцам снесу: они сена накосят». – «Куда с сеном?» – «Молочнице дать». – «Зачем молочнице?» – «Молочка даст». – «Куда с молочком?» – «Петушку дать: петушок подавился у попа на мельнице зернышком».
Угольница дала угольков, курочка потащила их к кузнецам, кузнецы сковали косу, она потащила ее сенокосцам, сенокосцы накосили сена, она сено потащила к молочнице, молочница дала молочка, курочка принесла молочко, а петушок уже задохся…
И молочко не помогло!
В далекие времена жили-были курочка, мышка и тетерев. Однажды нашла курочка ячменное зерно и от радости даже раскудахталась: «Нашла зерно, зерно нашла!.. Надо его смолоть! А кто понесет на мельницу?» – «Не я», – сказала мышка. «Не я», – сказал тетерев.
Нечего делать, взяла курочка зерно и понесла. Пришла на мельницу, смолола зерно. «Кто домой муку нести будет?» – спросила. «Не я», – сказала мышка.
«И не я», – сказал тетерев.
Нечего делать, взяла курочка муку и принесла домой. «Кто хлеб замесит?» – спросила курочка. «Не мы», – крикнули мышка и тетерев.
Замесила курочка тесто, и печку затопила, и хлеб сама посадила в печь. Вышел каравай на славу: пышный да румяный. Курочка на стол его поставила и спрашивает: «А кто есть его будет?» – «Я», – сказала мышка. «И я», – сказал тетерев. И оба залезли за стол.
В ночь на Иванов день родилась щука в Шексне, да такая зубастая, что боже упаси! Лещи, окуни, ерши – все собрались глазеть на нее и дивовались такому чуду. Вода той порой в Шексне всколыхалася; шел паром через реку да чуть не затопился, а красные девки гуляли по берегу да все порассыпались. Экая щука родилась зубастая! И стала она расти не по дням, а по часам: что день – на вершок прибавится; и стала щука зубастая в Шексне похаживать да лещей, окуней подавливать: издали увидит леща, хвать его зубами – леща как не бывало, только косточки хрустят на зубах у щуки зубастой!
Экая оказия случилась в Шексне! Что делать лещам да окуням? Тошно приходится: щука всех приест, прикарнает. Собралась вся мелкая рыбица; стали думать, как извести щуку зубастую да такую торовастую. На совет пришел Ерш Ершович и так наскоро сказал: «Полно думу думать да голову ломать, полно мозг портить, а вот послушайте, что я буду баить. Тошно нам всем теперь в Шексне: щука зубастая проходу не дает, всякую рыбу на зуб берет! Не житье нам в Шексне, переберемтесь-ка лучше в мелкие речки жить – в Сизму, Коному да Славенку; там нас никто не тронет, будем мы жить припеваючи да деток наживаючи!»
И поднялись все ерши, лещи, окуни из Шексны в мелкие речки Сизму, Коному да Славенку. По дороге, как шли, хитрый рыбарь многих из их братьи изловил на удочку и сварил славную ушицу, да тем, кажется, и заговелся. С тех пор в Шексне совсем мало мелкой рыбицы. Закинет рыбарь удочку в воду, да ничего не вытащит; когда попадется стерлядка, да тем и ловле шабаш!
Вот вам и вся байка о щуке зубастой да такой торовастой. Много наделала плутовка хлопот в Шексне, да после и сама не сдобровала: как не стало мелкой рыбицы, пошла хватать червячков и попалась сама на крючок. Рыбарь сварил уху, хлебал да хвалил: такая была жирная!
Я там был, уху хлебал; по усам текло, а в рот не попало…
Подружилась лиса с журавлем, даже покумилась с ним у кого-то на родинах.
Вот и вздумала однажды лиса угостить журавля, пошла звать его к себе в гости.
– Приходи, куманек, приходи, дорогой! Уж я как тебя угощу!
Идет журавль на званый пир, а лиса наварила манной каши и размазала по тарелке. Подала и потчевает:
– Покушай, мой голубчик – куманек! Сама стряпала.
Журавль клоп-клоп по тарелке носом, стучал, стучал, ничего не попадает!
А лисица в это время лижет себе да лижет кашу, так всю сама и скушала. Каша съедена.
Лисица говорит:
– Не обессудь, любезный кум! Больше потчевать нечем.
– Спасибо, кума, и на этом! Приходи ко мне в гости.
На другой день приходит лиса, а журавль приготовил окрошку, налил в кувшин с малым горлышком поставил на стол и говорит:
– Кушай, кумушка! Право, больше нечем потчевать.
Лиса начала вертеться вокруг кувшина, и так зайдет и этак, и лизнет его, и понюхает-то, все ничего не достанет! Не лезет голова в кувшин. А журавль меж тем клюет себе да клюет, пока все поел.
– Ну, не обессудь, кума! Больше угощать нечем.
Взяла лису досада, думала, что наестся на целую неделю, а домой пошло как несолоно хлебала. Как аукнулось, так и откликнулось!
С тех пор и дружба у лисы с журавлем врозь.
Бежала лисица по лесу, увидала на дереве тетерева и говорит ему:
– Терентий, Терентий! Я в городе была.
– Бу-бу-бу, бу-бу-бу! Была, так была.
– Терентий, Терентий! Я указ добыла.
– Бу-бу-бу, бу-бу-бу! Добыла, так добыла.
– Чтобы вам, тетеревам, не сидеть по деревам, а все бы гулять по зеленым лугам.
– Бу-бу-бу, бу-бу-бу! Гулять, так гулять.
– Терентий! Кто там едет? – спрашивает лиса, услышав конский топот и собачий лай.
– Мужик.
– Кто за ним бежит?
– Жеребенок.
– Какой у него хвост-то?
– Крючком.
– Ну, так прощай, Терентий! Мне дома недосуг.
Шла лиса по дорожке и нашла лапоть, пришла к мужику и просится:
– Хозяин, пусти меня ночевать.
Хозяин говорит:
– Негде, лисонька! Тесно!
– Да много ли нужно мне места!
Я сама лягу на лавку, а хвост спрячу под лавку.
Пустил ее ночевать. Лиса и говорит:
– Положи мой лапоть к вашим курочкам.
Положил хозяин лапоть в курятник, а лисонька ночью встала и выбросила свой лапоть в окно. Поутру встает она и спрашивает:
– Где мой лапоть?
А хозяева говорят:
– Лисонька, ведь он пропал!
– Ну, тогда отдайте мне за него курочку.
Взяла лиса курочку, приходит в другой дом и просит, чтобы ее пустили переночевать, а курочку посадили к хозяйским гусям.
Ночью лиса припрятала курочку, а утром получила гуся. Идет довольная, что всех обманула. Шла она так, шла. Увидела новый дом и просится переночевать. Да говорит, чтобы гуся посадили к барашкам. Опять схитрила, взяла за гуся, барашка и пошла еще в один дом.
Осталась ночевать и просит посадить ее барашка к бычкам. Ночью лисонька украла и барашка, а поутру требует, чтобы ей отдали бычка.
Всех – курочку, гуся, барашка и бычка – лиса спрятала. Взяла шкуру, набила соломой – получился бычок. Лиса поставила его на дороге.
Идут медведь с волком, а лиса и говорит:
– Возьмите сани, да поедем кататься.
Вот они украли сани и хомут, впрягли бычка, уселись в сани. Лиса стала править и кричит:
– Бычок, соломенный бочок. Сани чужие, хомут не свой, погоняй, не стой!
Бычок не идет.
Она прыгнула из саней и закричала:
– Оставайтесь, дураки!
А сама ушла. Медведь с волком обрадовались добыче и давай рвать бычка: рвали, рвали, видят, что одна шкура да солома, покачали головами и разошлись в разные стороны.
Вот так хитрая лиса всех обманула.
А тут мимо бежали собаки, увидели лису – и за ней. Такую трепку ей задали, чтобы неповадно было обманывать других. Отобрали и курочку, и гуся, барашка и бычка. А лиса убежала в лес с потрепанным хвостом. Так ей и надо!
Бежала однажды лиса по дороге, засмотрелась на ворону и упала в колодец. Воды в колодце было немного: утонуть нельзя, но и выскочить тоже нельзя.
Сидит лиса в колодце и думает, что делать?
В это время по дороге шел козел – умная голова. Заглянул в колодец и увидел там лису.
– Что ты там, лиса, делаешь?
– Отдыхаю, голубчик, – отвечает лиса. – Наверху жарко, а здесь прохладно, хорошо! Воды холодной – сколько хочешь!
А козел давно пить хотел.
– А хороша ли вода? – спрашивает козел.
– Отличная! – отвечает лиса. – Чистая, холодная! Прыгай сюда, если хочешь. Здесь и тебе, и мне место есть.
Прыгнул козел в колодец, а она ему говорит:
– Эх ты, и прыгнуть-то не умеешь – всю меня обрызгал.
Вскочила лиса козлу на спину, со спины – на рога, так и выскочила из колодца.
А козел чуть было не умер с голоду в колодце. Еле нашли его и за рога вытащили.
Жили волк и лиса. У волка избушка хворостяная, у лисички – ледяная. Пришла ростепель, у лисы избушка растаяла. Явилась лиса к волку на ночлег проситься:
– Пусти меня, куманек, обогреться!
– Мала моя избушка, – говорит волк. – Одному повернуться негде. Куда тебя пущу?
Не пустил волк лису.
Явилась лиса другой раз, явилась третий. Заладила каждый день к волку ходить:
– Хоть на приступочку, куманек, пусти!
Сжалился волк, пустил лису. Первую ночь лиса на приступочке спала, на вторую забралась в избу, а на третью на печи развалилась. Волк спит под печью, внизу, а лиса на печи. И всю-то ночь сама с собой разговоры разговаривает.
Услыхал волк, спрашивает:
– Кто у тебя, кума?
– Никого, куманек, нету.
Легли спать, а лиса, знай, лапкой в печную трубу стучит: «Тук, тук, тук! Тук, тук, тук!» Проснулся волк:
– Выйди, кума, спроси: кто там стучится?
Вышла лиса в сени. А из сеней забралась в кладовушку, где волк запасы берег. Стала в кладовушке сметанку да маслице слизывать. Лижет и приговаривает:
– Хороша у волка сметанка! Вкусное маслице!
Вылизала все маслице и сметанку, муку рассыпала. Вернулась на печь, облизывается.
– С кем ты, кумушка, в сенях разговаривала? – спрашивает волк.
– Это за мной послы приезжали, – отвечает лиса. – Звали меня на свадьбу, на почестный пир. Да отказалась я ехать.
Поверил волк лисе.
Утром задумал волк блины печь. Говорит лисе:
– Я буду дрова носить, печку топить. А ты сходи, кумушка, в кладовушку, посмотри там хорошенько. Было у меня и маслице, и сметанка, была и мучица. Печку затопим, напечем блинков.
Пошла лиса в кладовушку. Явилась из кладовушки, волку говорит:
– Я под старость слеповата стала, вижу плохо – ничего не нашла в твоей кладовушке. Сходи, куманек, сам.
Пошел волк сам в свою кладовушку. На полочки посмотрел, под полочки поглядел: все в кладовушке подлизано! Вернулся, спрашивает у лисы:
– Не ты ли у меня, кумушка, сметанку и маслице слизала да муку рассыпала?
Стала отрекаться лиса:
– Я слепа и убога. Не видала маслица, не лизала сметанки, не рассыпала твоей муки!
Снова поверил волк хитрой лисе, оставил до весны в избушке жить.
Жила лиса до весны, жила до холодной осени.
И теперь у волка в избушке живет.
Идет волк по лесу. Видит, дятел долбит дерево; он ему и говорит: «Вот ты, дятел, все долбишь и долбишь, работаешь, работаешь, а хатки за свой век построить не можешь!» А дятел волку и говорит: «А ты, волк, все режешь и режешь скот, а кожуха за свой век не сошьешь!» Подумал волк, что дятел правильно ему говорит, приходит к лисе: «Лиса, сшей мне шубу. А я тебе принесу овечек!»
Согласилась лиса.
Вот волк приносит лисе овец: одну, другую, третью, а шубы все нет. А лиса мясо съест, шерсть же на базаре продаст. Наконец, волк и спрашивает: «Когда же, лиса, шуба готова будет?» А лиса говорит: «Сегодня к вечеру шуба готова будет, надо только на обводы шерсти. Пойди к людскому огороду, там лошадь стоит. Ты зарежь ее и принеси хвост и гриву на обводы!»
Пошел волк и видит лошадь. Подкрался к ней сзади и только хотел вцепиться в нее зубами, она как ударит его копытами – и убила насмерть…
И сейчас по снегу волчьи косточки блестят.
Жила-была коза с козлятами. Уходила коза в лес есть траву шелковую, пить воду студеную. Как только уйдет – козлятки запрут избушку и сами никуда не выходят.
Воротится коза, постучится в дверь и запоет:
Козлятки отопрут дверь и впустят мать. Она их покормит, напоит и опять уйдет в лес, а козлята запрутся крепко-накрепко.
Волк подслушал, как поет коза. Вот раз коза ушла, волк побежал к избушке и закричал грубым голосом:
Козлята ему отвечают:
– Слышим, слышим – да не матушкин это голосок! Наша матушка поет тонюсеньким голосом и не так причитает.
Волку делать нечего. Пошел он на кузницу и велел себе горло перековать, чтоб петь тонюсеньким голосом. Кузнец ему горло перековал, волк опять побежал к избушке и спрятался за куст.
Вот приходит коза и стучится:
Козлята впустили мать и давай рассказывать, как приходил волк, хотел их съесть.
Коза накормила, напоила козлят и строго-настрого наказала:
– Кто придет к избушечке, станет проситься грубым голосом да не переберет всего, что я вам причитываю, – дверь не отворяйте, никого не впускайте.
Только ушла коза, волк опять шасть к избушке, постучался и начал причитывать тонюсеньким голосом:
Козлята отворили дверь, волк кинулся в избу и всех козлят съел, только один козленочек схоронился в печке.
Приходит коза: сколько ни звала, ни причитывала – никто ей не отвечает.
Видит – дверь отворена, вбежала в избушку – там нет никого. Заглянула в печь и нашла там одного козленочка.
Как узнала коза о своей беде, как села она на лавку – начала горевать, горько плакать:
Услыхал это волк, входит в избушку и говорит козе:
– Что ты на меня грешишь, кума? Не я твоих козлят съел. Полно горевать, пойдем лучше в лес, погуляем.
Пошли они в лес, а в лесу была яма, а в яме костер горел. Коза и говорит волку:
– Давай, волк, попробуем, кто перепрыгнет через яму?
Стали они прыгать. Коза перепрыгнула, а волк прыгнул, да и ввалился в горячую яму.
Брюхо у него от огня лопнуло, козлятки оттуда выскочили, все живые – прыг к матери! И стали они жить-поживать по-прежнему.
Сошлись раз зайцы и стали плакаться на свою жизнь:
– И от людей, и от собак, и от орлов, и от прочих зверей погибаем. Уж лучше раз умереть, чем в страхе жить и мучиться, давайте утопимся!
И поскакали зайцы на озеро топиться. Лягушки услыхали зайцев и забултыхали в воду.
Один заяц и говорит:
– Стойте, ребята! Подождем топиться: вот лягушачье житье, видно, еще хуже нашего: они и нас боятся!
Были-жили старик да старушка, и была у них дочь. Держали они козу. И очень старик эту козу любил, никому не доверял ее кормить – только дочери. Раз он посылает дочь:
– Поди, покорми козу!
И вот дочь погнала козу в лес, поит, кормит целый день и гонит обратно домой. А старичок дожидается у ворот и спрашивает сразу:
– Коза ты моя, козынька, что сегодня пила и ела?
– Твоя дочка прогоняла меня целый денек, а я съела один только листок!
Осерчал старик и говорит:
– Ну, старуха, завтра ты иди!
Вот погнала на другой день старуха козу в лес. Пасет целый день, поит, кормит, а вечером ждет старик опять козу домой и спрашивает:
– Коза ты моя, козынька, что сегодня пила, ела?
– Гоняла твоя старушка меня целый денек, я только успела схватить один листок! Осерчал старик:
– Ну, ладно, завтра сам пойду пасти!
И вот пошел старик сам пасти. Коза целый день ест, пьет. Так день прошел. Прибежал старик домой раньше козы, вышел навстречу:
– Ну, коза ты моя, козынька, что сегодня пила, ела?
– Сегодня пробегала целый денек, схватила один только листок!
– Ну, держите козу, сейчас зарежу… Давайте нож!
Коза видит, что хозяин хочет ее зарезать, рванулась и бежать. И убежала. Бежала, бежала, прибегает в лес – в заинькову избушку, завалилась на печь и лежит. Вдруг заинька прибегает:
– Кто, кто в мою избушку зашел?
А коза с печи отвечает:
Заинька испугался, побежал прочь. Попадает ему навстречу лиса:
– Что, заинька, плачешь?
– Не знаю, кто-то в избушку пришел, не могу выгнать!
– Ну, пойдем, я выгоню!
Вот пошли они; приходит лиса на порог и кричит:
– Поди отсюда прочь!
Отвечает коза:
Лиса испугалась, прочь побежала, и заинька вслед бежит, плачет. Попадает волк навстречу:
– Что ты плачешь?
– Да вот не знаю, кто-то в избушку зашел, не могу выгнать!
– Ну, пойдем, я выгоню!
И пошли. Приходит волк к избушке и кричит:
– Кто в избушке заинькиной, ступай прочь!
И волк испугался, побежал прочь. Идет заинька, плачет. А навстречу ему медведь:
– Что ты, заинька, плачешь?
– Да не знаю, кто-то зашел в избушку, не могу выгнать.
– Ну, пойдем, я тебе помогу!
Пришел медведь к избушке и закричал:
– Выходи прочь, кто здесь сидит!
А коза с печи отвечает:
Подумал медведь, испугался и прочь побежал. Идет заинька, плачет. Вдруг петушок навстречу:
– Здорово, заинька, что плачешь?
– Да вот забрался кто-то в избушку, не могу выгнать!
– Пойдем, я выгоню.
И пошли. Пришли, петушок взлетел на порог и закричал:
– Кто в заинькиной избушке, выходи прочь!
Отвечает коза:
Петушок не испугался и говорит:
Коза так сильно испугалась, что упала с печи, разбилась и тут же околела. Петушок да заинька насилу вытащили ее, а сами стали жить да быть в избушке.
И до сих пор живут.
Жил-был заяц в лесу: летом ему было хорошо, а зимой плохо – приходилось к крестьянам на гумно ходить, овес воровать.
Приходит он к одному крестьянину на гумно, а тут уж стадо зайцев. Вот он и начал им хвастать:
– У меня не усы, а усищи, не лапы, а лапищи, не зубы, а зубищи, я никого не боюсь.
Зайцы и рассказали тетке вороне про эту хвасту. Тетка ворона пошла хвасту разыскивать и нашла его под кокориной. Заяц испугался:
– Тетка ворона, я больше не буду хвастать!
– А как ты хвастал?
– А у меня не усы, а усищи, не лапы, а лапищи, не зубы, а зубищи.
Вот она его маленько и потрепала:
– Более не хвастай!
Раз сидела ворона на заборе, собаки ее подхватили и давай мять, а заяц это увидел. И думает: как бы вороне помочь.
Выскочил на горочку и сел. Собаки увидали зайца, бросили ворону – да за ним, а ворона опять на забор. А заяц от собак ушел.
Немного погодя ворона опять встретила этого зайца и говорит ему:
– Вот ты молодец, не хваста, а храбрец!
Летела ворона по-над морем, смотрит: рак ползет – хап его! И понесла в лес, чтобы, усевшись где-нибудь на ветке, хорошенько закусить. Видит рак, что приходится пропадать, и говорит вороне:
– Эй, ворона, ворона! Знал я твоего отца и твою мать – славные были люди!
– Угу! – ответила ворона, не раскрывая рта.
– И братьев и сестер твоих знаю: что за добрые были люди!
– Угу!
– Да все же хоть они и хорошие люди, а тебе не ровня. Мне сдается, что разумнее тебя никого нет на свете.
Понравились эти речи вороне; каркнула она во все горло и упустила рака в море.
Встретился с лисицей журавль:
– Что, лисица, умеешь ли летать?
– Нет, не умею.
– Садись на меня, научу.
Села лисица на журавля. Унес ее журавль высоко-высоко.
– Что, лисица, видишь ли землю?
– Едва вижу: с овчину земля кажется!
Журавль ее и стряхнул с себя.
Лисица упала на мягкое место, на сенную кучу.
Журавль подлетел:
– Ну как, умеешь, лисица, летать?
– Летать-то умею – садиться тяжело!
– Садись опять на меня, научу.
Села лиса на журавля. Выше прежнего унес он ее и стряхнул с себя.
Упала лисица на болото: на три сажени ушла в землю.
Так лисица и не научилась летать.
Жил-был мужик. У этого мужика был кот, только такой баловник, что беда! Надоел он до смерти. Вот мужик думал, думал, взял кота, посадил в мешок и понес в лес. Принес и бросил его в лесу – пускай пропадает.
Кот ходил, ходил и набрел на избушку. Залез на чердак и полеживает себе. А захочет есть – пойдет в лес, птичек, мышей наловит, наестся досыта – опять на чердак, и горя ему мало!
Вот пошел кот гулять, а навстречу ему лиса. Увидала кота и дивится: «Сколько лет живу в лесу, такого зверя не видывала!»
Поклонилась лиса коту и спрашивает:
– Скажись, добрый молодец, кто ты таков? Как ты сюда зашел и как тебя по имени величать?
А кот вскинул шерсть и отвечает:
– Зовут меня Котофей Иванович, я из сибирских лесов прислан к вам воеводой.
– Ах, Котофей Иванович! – говорит лиса. – Не знала я про тебя, не ведала. Ну, пойдем же ко мне в гости.
Кот пошел к лисице. Она привела его в свою нору и стала потчевать разной дичинкой, а сама все спрашивает:
– Котофей Иванович, женат ты или холост?
– Холост.
– И я лисица-девица. Возьми меня замуж!
Кот согласился, и начался у них пир да веселье.
На другой день отправилась лиса добывать припасов, а кот остался дома.
Бегала, бегала лиса и поймала утку. Несет домой, а навстречу ей волк:
– Стой, лиса! Отдай утку!
– Нет, не отдам!
– Ну, я сам отниму.
– А я скажу Котофею Ивановичу, он тебя смерти предаст!
– А кто такой Котофей Иванович?
– Разве ты не слыхал? К нам из сибирских лесов прислан воеводой Котофей Иванович! Я раньше была лисица-девица, а теперь нашего воеводы жена.
– Нет, не слыхал, Лизавета Ивановна. А как бы мне на него посмотреть?
– У! Котофей Иванович у меня такой сердитый: кто ему не по нраву придется, сейчас съест! Ты приготовь барана да принеси ему на поклон: барана-то положи на видное место, а сам схоронись, чтобы кот тебя не увидал, а то, брат, тебе туго придется!
Волк побежал за бараном, а лиса – домой.
Идет лиса, и повстречался ей медведь:
– Стой, лиса, кому утку несешь? Отдай мне!
– Ступай-ка ты, медведь, подобру-поздорову, а то скажу Котофею Ивановичу, он тебя смерти предаст!
– А кто такой Котофей Иванович?
– А который прислан к нам из сибирских лесов воеводою. Я раньше была лисица-девица, а теперь нашего воеводы, Котофея Ивановича, жена.
– А нельзя ли посмотреть его, Лизавета Ивановна?
– У! Котофей Иванович у меня такой сердитый: кто ему не приглянется, сейчас съест. Ты ступай, приготовь быка да принеси ему на поклон. Да смотри, быка-то положи на видное место, а сам схоронись, чтобы Котофей Иванович тебя не увидел, а то тебе туго придется!
Медведь пошел за быком, а лиса – домой.
Вот принес волк барана, ободрал шкуру и стоит раздумывает. Смотрит – и медведь лезет с быком.
– Здравствуй, Михайло Иванович!
– Здравствуй, брат Левон! Что, не видал лисицы с мужем?
– Нет, Михайло Иванович, сам их дожидаю.
– А ты сходи-ка к ним, позови, – говорит медведь волку.
– Нет, не пойду, Михайло Иванович. Я неповоротлив, ты лучше иди.
– Нет, не пойду, брат Левон. Я мохнат, косолап, куда мне!
Откуда ни возьмись – бежит заяц.
Волк и медведь как закричат:
– Поди сюда, косой!
Заяц так и присел, уши поджал.
– Ты, заяц, поворотлив и на ногу скор: сбегай к лисе, скажи ей, что медведь Михайло Иванович с братом Левоном Ивановичем давно уже готовы, ждут тебя-де с мужем, с Котофеем Ивановичем, хотят поклониться бараном да быком.
Заяц пустился к лисе во всю прыть.
А медведь и волк стали думать, где бы им спрятаться.
Медведь говорит:
– Я полезу на сосну.
А волк ему говорит:
– А я куда денусь? Ведь я на дерево не взберусь. Схорони меня куда-нибудь.
Медведь спрятал волка в кустах, завалил сухими листьями, а сам влез на сосну, на самую макушку, и поглядывает, не идут ли Котофей Иванович с лисой.
Заяц меж тем прибежал к Лисицыной норе:
– Медведь Михайло Иванович с волком Левоном Ивановичем прислали сказать, что они давно ждут тебя с мужем, хотят поклониться вам быком да бараном.
– Ступай, косой, сейчас будем.
Вот и пошли кот с лисою. Медведь увидел их и говорит волку:
– Какой же воевода-то Котофей Иванович маленький!
Кот сейчас же кинулся на быка, шерсть взъерошил, начал рвать мясо и зубами и лапами, а сам мурчит, будто сердится:
– May! May!
Медведь опять говорит волку:
– Невелик, да прожорлив! Нам четверым не съесть, а ему одному мало. Пожалуй, он и до нас доберется!
Захотелось и волку посмотреть на Котофея Ивановича, да сквозь листья не видать. И начал волк потихоньку разгребать листья. Кот услыхал, что листья шевелятся, подумал, что это мышь, да как кинется – и прямо волку в морду вцепился когтями.
Волк перепугался, вскочил и давай утекать.
А кот сам испугался и полез на дерево, где сидел медведь.
«Ну, – думает медведь, – увидел он меня!»
Слезать-то было некогда, вот медведь как шмякнется с дерева оземь, все печенки отбил, вскочил – да наутек.
А лисица вслед кричит:
– Бегите, бегите, как бы он вас не задрал!..
С той поры все звери стали кота бояться. А кот с лисой запаслись на всю зиму мясом и стали жить да поживать.
И теперь живут.
Жили курочка с кочетком.
Пришли они в лес по орехи.
Кочеток залез на орешню орехи рвать, а курочке велел на земле подбирать.
Кочеток кидает, а курочка подбирает.
Вот кинул кочеток орешек и попал курочке в глазок.
Курочка пошла – плачет.
Едут мимо бояре и спрашивают:
– Курочка, курочка! Что ты плачешь?
– Мне кочеток вышиб глазок.
– Кочеток, кочеток! На что ты курочке вышиб глазок?
– Мне орешня портки разорвала.
– Орешня, орешня! На что ты кочетку портки разорвала?
– Меня козы подглодали.
– Козы, козы! На что вы орешню подглодали?
– Нас пастухи не берегут.
– Пастухи, пастухи! На что вы коз не бережете?
– Нас хозяйка блинами не кормит.
– Хозяйка, хозяйка! На что ты пастухов блинами не кормишь?
– А у меня свинья опару пролила.
– Свинья, свинья! На что ты у хозяйки опару пролила?
– У меня волк поросеночка унес.
– Волк, волк! На что ты у свиньи поросеночка унес?
– Я есть захотел.
Раз на реке лев со щукой разговаривал, а человек стоял поодаль и слушал.
Только щука увидала человека, сейчас же ушла в воду.
Лев ее после спрашивает:
– Чего ты ушла в воду?
– Человека увидела.
– Ну, так что же?
– Да он хитрый.
– Что за человек? – спрашивает лев. – Подай мне его, я его съем.
Пошел лев человека искать. Идет навстречу мальчик.
– Ты человек?
– Нет, я еще не человек. Я мальчик. Еще когда буду человеком-то!
Лев его не тронул, прошел мимо. Идет навстречу старик.
– Ты человек?
– Нет, батюшка лев! Какой я теперь человек! Был когда-то человеком.
И этого лев не тронул:
– Что за диковина! Не найдешь человека нигде!
Шел, шел лев, встретил солдата с ружьем и с саблей.
– Ты человек?
– Человек.
– Ну, я тебя съем!
– А ты погоди, – говорит ему солдат. – Отойди от меня, я сам тебе в пасть кинусь. Разинь пасть пошире!
Лев отошел, разинул пасть. Солдат наметился да как бабахнет из ружья! Потом подбежал да саблей ухо у льва отсек. Лев – бежать.
Прибегает к реке. Выплывает щука, спрашивает:
– Ну что, видел человека?
– Да что, – говорит лев, – хитер человек! Сразу-то я его не нашел: то говорит, что был человеком, то говорит, что еще будет человеком, а как нашел человека – так я и не обрадовался. Он мне велел отойти да раскрыть пасть, потом как плюнет мне в пасть, и сейчас еще жжет, а потом как высунет язык, да ухо мне и слизнул!
– То-то же, я тебе говорила, что хитер человек…
Дрозд на дереве гнездышко свил, яички снес и вывел детенышей. Узнала про это лисица. Прибежала и – тук-тук! – хвостом по дереву.
Взглянул дрозд из гнезда, а лиса ему:
– Дерево хвостом подсеку, тебя, дрозда, съем и детей твоих съем!
Дрозд испугался и стал просить, стал лису молить:
– Лисанька-матушка, дерева не руби, детушек моих не губи! Я тебя пирогами да медом накормлю.
– Ну, накормишь пирогами да медом – не буду дерева рубить!
– Вот пойдем со мной на большую дорогу.
И отправились лиса и дрозд на большую дорогу: дрозд летит, лиса вслед бежит.
Увидел дрозд, что идет старуха с внучкой, несут корзину пирогов и кувшин меду.
Лисица спряталась, а дрозд сел на дорогу и побежал, будто лететь не может: взлетит от земли да и сядет, взлетит да и сядет.
Внучка говорит бабушке:
– Давай поймаем эту птичку!
– Да где нам с тобой поймать!
– Как-нибудь поймаем. У ней, видать, крыло подбито. Уж больно красивая птичка!
Старуха с внучкой поставили корзину да кувшин на землю и побежали за дроздом.
Отвел их дрозд от пирогов да от меду. А лисица не зевала: вволю пирогов да меду наелась и в запас припрятала.
Взвился дрозд и улетел в свое гнездо.
А лиса тут как тут – тук-тук! – хвостом по дереву:
– Дерево хвостом подсеку, тебя, дрозда, съем и детей твоих съем!
Дрозд высунулся из гнезда и ну лисицу просить, ну лисицу молить.
– Лисанька-матушка, дерево не руби, детушек моих не губи! Я тебя пивом напою.
– Ну, пойдем скорей. Я жирного да сладкого наелась, мне пить хочется!
Полетел опять дрозд на дорогу, а лисица вслед бежит.
Дрозд видит – едет мужик, везет бочку пива. Дрозд к нему: то на лошадь сядет, то на бочку. До того рассердил мужика, тот захотел убить его. Сел дрозд на гвоздь, а мужик как ударит топором – и вышиб из бочки гвоздь. Сам побежал догонять дрозда.
А пиво из бочки на дорогу льется. Лиса напилась, сколько хотела, пошла, песни запела.
Улетел дрозд в свое гнездо. Лисица опять тут как тут – тук-тук! – хвостом по дереву:
– Дрозд, а дрозд, накормил ты меня?
– Накормил!
– Напоил ты меня?
– Напоил!
– Теперь рассмеши меня, а то дерево хвостом подсеку, тебя, дрозда, съем и детей твоих съем!
Повел дрозд лису в деревню. Видит – старуха корову доит, а рядом старик лапти плетет. Дрозд сел старухе на плечо. Старик и говорит:
– Старуха, ну-ка не шевелись, я убью дрозда!
И ударил старуху по плечу, а в дрозда не попал. Старуха упала, подойник с молоком опрокинула. Вскочила старуха и давай старика ругать. Долго лисица смеялась над глупым стариком.
Улетел дрозд в свое гнездо. Не успел детей накормить, лисица опять хвостом по дереву: тук-тук-тук!
– Дрозд, а дрозд, накормил ты меня?
– Накормил!
– Напоил ты меня?
– Напоил!
– Рассмешил ты меня?
– Рассмешил!
– Теперь напугай меня!
Рассердился дрозд и говорит:
– Закрой глаза, беги за мной!
Полетел дрозд, летит-покрикивает, а лисица бежит за ним – глаз не открывает.
Привел дрозд лису прямо на охотников.
– Ну, теперь, лиса, пугайся!
Лиса открыла глаза, увидела собак – и наутек. А собаки – за ней. Едва добралась до своей норы.
Однажды лиса всю большую осеннюю ночь протаскалась по лесу не евши. На заре прибежала она в деревню, взошла на двор к мужику и полезла на насест к курам.
Только что подкралась и хотела схватить одну курицу, а петуху пришло время петь: вдруг он крыльями захлопал, ногами затопал и закричал во все горло. Лиса с насеста-то так со страху полетела, что недели три лежала в лихорадке.
Вот раз вздумалось петуху пойти в лес – разгуляться, а лисица уж давно его стережет; спряталась за куст и поджидает: скоро ли петух подойдет.
А петух увидел сухое дерево, взлетел на него и сидит себе.
В то время лисе скучно показалось дожидаться, захотелось сманить петуха с дерева; вот думала-думала, да и придумала: «Дай прельщу его!»
Подходит к дереву и стала здороваться:
– Здравствуй, Петенька!
«Зачем ее лукавый занес?» – думает петух.
А лиса приступает со своими хитростями:
– Я тебе, Петенька, добра хочу – на истинный путь наставить и разуму научить. Ты, Петя, на исповеди ни разу не бывал. Слезай ко мне и покайся, а я все грехи с тебя сниму и на смех не подниму.
Петух стал спускаться ниже и ниже и попал прямо лисе в лапы. Схватила его лиса и говорит:
– Теперь я задам тебе жару! Ты у меня за все ответишь: попомнишь про свои худые дела! Вспомни, как я в осеннюю темную ночь приходила и хотела попользоваться одним куренком, а я в то время три дня ничего не ела, и ты крыльями захлопал и ногами затопал!..
– Ах, лиса! – говорит петух. – Ласковые твои словеса! Премудрая княгиня! Вот у нашего архиерея скоро пир будет; в то время стану я просить, чтоб тебя сделали просвирнею, и будут нам с тобой просвиры мягкие, кануны сладкие, и пойдет про нас слава добрая.
Лиса распустила лапы, а петух – порх на дубок.
Вышла баба на поле жать и спрятала за кусты кувшин с молоком. Подобралась к кувшину лиса, всунула в него голову, молоко вылакала; пора бы и домой, да вот беда – головы из кувшина вытащить не может.
Ходит лиса, головой мотает и говорит:
– Ну, кувшин, пошутил, да и будет, – отпусти же меня, кувшинушко! Полно тебе, голубчик, баловать – поиграл, да и полно!
Не отстает кувшин, хоть ты что хочешь.
Рассердилась лиса:
– Погоди же ты, проклятый, не отстанешь честью, так я тебя утоплю.
Побежала лиса к реке и давай кувшин топить. Кувшин-то утонуть утонул, да и лису за собой потянул.
Убежала у одного мужика овца.
Навстречу ей – лиса:
– Куда, овечка, идешь? Куда путь держишь?
– Ох, лисичка-сестричка! Была я у мужика, да житья мне не стало: где баран сдурит-напроказит, а все я виновата! Вот и вздумала уйти куда глаза глядят.
– И я тоже! – говорит лиса. – Где коршун ли, ястреб ли курочку словят, а все я, лиса, виновата. Побежим-ка вместе!
Встретился им голодный волк:
– Овца и лиса, далече ли бредете?
Лиса ему:
– А куда глаза глядят!
– Пойдемте вместе!
Пошли они втроем.
Вдруг волк говорит овце:
– А что, овца, ведь на тебе тулуп-то мой!
Лиса услышала это и подхватила:
– Вправду, братец, твой?
– Верно говорю, мой тулуп.
– И к присяге пойдешь?
– Пойду, – говорит волк.
– Тогда целуй присягу!
Лиса сметила, что мужик на тропинке поставил капкан. Подвела волка к капкану и говорит:
– Вот здесь и целуй!
Волк сдуру сунулся туда мордой; капкан щелкнул и ухватил его.
Лиса с овцой убежали подобру-поздорову.
Пошел козел лыки драть, а коза орехи рвать.
Пришел козел с лыками – нет козы с орехами.
Нет козы с орехами, нет козы с калеными!
– Ну, добро же, коза! Пошлю на тебя волка.
Волк нейдет козу гнать.
Нет козы с орехами, нет козы с калеными!
– Добро же, волк! Пошлю на тебя медведя.
Медведь нейдет волка драть, волк нейдет козу гнать.
Нет козы с орехами, нет козы с калеными!
– Добро же, медведь! Пошлю на тебя людей.
Люди нейдут медведя стрелять, медведь нейдет волка драть, волк нейдет козу гнать.
Нет козы с орехами, нет козы с калеными!
– Добро же, люди! Пошлю на вас дубье. Дубье нейдет людей бить, люди нейдут медведя стрелять, медведь нейдет волка драть, волк нейдет козу гнать.
Нет козы с орехами, нет козы с калеными!
– Добро же, дубье! Пошлю на тебя топор.
Топор нейдет дубье рубить, дубье нейдет людей бить, люди нейдут медведя стрелять, медведь нейдет волка драть, волк нейдет козу гнать.
Нет козы с орехами, нет козы с калеными!
– Добро же, топор! Пошлю на тебя камень.
Камень нейдет топор тупить, топор нейдет дубье рубить, дубье нейдет людей бить, люди нейдут медведя стрелять, медведь нейдет волка драть, волк нейдет козу гнать.
Нет козы с орехами, нет козы с калеными!
– Добро же, камень! Пошлю на тебя огонь.
Огонь нейдет камень палить, камень нейдет топор тупить, топор нейдет дубье рубить, дубье нейдет людей бить, люди нейдут медведя стрелять, медведь нейдет волка драть, волк нейдет козу гнать.
Нет козы с орехами, нет козы с калеными!
– Добро же, огонь! Пошлю на тебя воду.
Вода нейдет огонь заливать, огонь нейдет камень палить, камень нейдет топор тупить, топор нейдет дубье рубить, дубье нейдет людей бить, люди нейдут медведя стрелять, медведь нейдет волка драть, волк нейдет козу гнать.
Нет козы с орехами, нет козы с калеными!
– Добро же, вода! Пошлю на тебя ветер.
Ветер послушался и пошел воду гнать, вода пошла огонь заливать, огонь пошел камень палить, камень пошел топор тупить, топор пошел дубье рубить, дубье пошло людей бить, люди пошли медведя стрелять, медведь пошел волка драть, волк пошел козу гнать.
Пришла коза с орехами, пришла коза с калеными!
Жил да был себе старик со старухою, бедные-бедные! Хлеба-то у них не было. Вот они поехали в лес, набрали желудей, привезли домой и начали есть. Долго ли, коротко ли они ели, только старуха уронила один желудь в подполье. Пустил желудь росток и в небольшое время дорос до полу. Старуха заприметила и говорит:
– Старик! Надобно пол-то прорубить. Пускай дуб растет выше. Как вырастет, не станем в лес за желудями ездить, станем в избе рвать.
Старик прорубил пол. Деревцо росло-росло и выросло до потолка. Старик разобрал и потолок, а после и крышу снял: деревцо все растет да растет, и доросло до самого неба.
Не стало у старика со старухой желудей, взял он мешок и полез на дуб. Лез-лез… и взобрался на небо. Ходил-ходил по небу, увидал: сидит кочеток Золотой гребешок, а возле него стоят жерновцы. Старик долго не думал, захватил с собой и кочетка, и жерновцы и спустился в избу. Спустился и говорит старухе:
– Как нам быть, что нам есть?
– Постой, – молвила старуха, – я попробую жерновцы.
Взяла жерновцы и стала молоть: ан блин да пирог, блин да пирог, что ни повернет – все блин да пирог! И накормила старика.
Ехал мимо какой-то боярин и заехал к старику со старушкой в хату.
– Нет ли, – спрашивает, – чего-нибудь поесть?
Старуха говорит:
– Чего тебе, родимый, дать – разве блинков?
Взяла жерновцы и намолола: нападали блинки да пирожки.
Боярин поел и говорит:
– Продай мне, бабушка, твои жерновцы.
– Нет, – отвечает старуха, – продавать нельзя.
Он позавидовал чужому добру и украл у ней жерновцы. Как увидали старик со старухою, что украдены жерновцы, стали горевать.
– Постой, – говорит кочеток Золотой гребешок, – я полечу, догоню!
Прилетел он к боярским хоромам, сел на ворота и кричит:
– Ку-ка-ре-ку! Боярин, боярин! Отдай наши жерновцы, золотые, голубые!
Как услыхал боярин, сейчас приказывает:
– Эй, малый! Возьми да брось его в воду.
Поймали кочетка, бросили в колодец. Он и стал приговаривать:
– Носик, носик, пей воду! Ротик, ротик, пей воду… – и вытянул весь колодец.
Выпил воду и полетел к боярским хоромам. Уселся на балкон и опять кричит:
– Ку-ка-ре-ку! Боярин, боярин! Отдай наши жерновцы, золотые, голубые! Боярин, боярин! Отдай наши жерновцы, золотые, голубые!
Боярин велел повару бросить его в горячую печь. Поймали кочетка, бросили в горячую печь – прямо в огонь. Он и стал приговаривать:
– Носик, носик, лей воду! Ротик, ротик, лей воду… – и залил весь жар в печи.
Вспорхнул, влетел в боярские палаты и опять кричит:
– Ку-ка-ре-ку! Боярин, боярин! Отдай наши жерновцы, золотые, голубые! Боярин, боярин! Отдай наши жерновцы, золотые, голубые!
В то же самое время боярин гостей принимал. Гости услыхали, что кричит кочеток, и тотчас же побежали вон из дому. Хозяин бросился догонять их, а кочеток Золотой гребешок подхватил жерновцы и улетел с ними к старику и старухе.
Жил да был старик со старухой. У них была внучка Снегурушка.
Пошла она летом с подружками по ягоды. Ходят по лесу, собирают ягоды. Деревцо за деревцо, кустик за кустик. И отстала Снегурушка от подруг. Они аукали ее, аукали, но Снегурушка не слыхала.
Уже стало темно, подружки пошли домой.
Снегурушка как увидела, что осталась одна, влезла на дерево и стала горько плакать да припевать:
Идет медведь и спрашивает:
– О чем ты, Снегурушка, плачешь?
– Как мне, батюшка-медведушка, не плакать? Я одна у дедушки, у бабушки внучка Снегурушка. Меня подружки в лес заманили, заманивши – покинули.
– Сойди, я тебя отнесу домой.
– Нет. Я тебя боюсь, ты меня съешь!
Медведь ушел от нее. Она опять заплакала, заприпевала:
Идет волк:
– О чем ты, Снегурушка, плачешь?
– Как мне, серый волк, не плакать, меня подружки в лес заманили, заманивши – покинули.
– Сойди, я тебя отнесу домой.
– Нет. Ты меня съешь!
Волк ушел, а Снегурушка опять заплакала, заприпевала:
Идет лисица:
– Чего ты, Снегурушка, плачешь?
Как мне, Лиса-олисава, не плакать? Меня подружки в лес заманили, заманивши – покинули.
– Сойди, я тебя отнесу.
Снегурушка сошла, села на спину к лисице, и та помчалась с нею. Прибежала к дому и стала хвостом стучаться в калитку.
– Кто там?
Лиса отвечает:
– Я принесла вашу внучку Снегурушку!
– Ах ты наша милая, дорогая Лиса! Войди к нам в избу. Где нам тебя посадить? Чем нам тебя угостить?
Принесли молока, яиц, творогу и стали лисицу потчевать за ее услугу. А потом простились и дали ей на дорогу еще курочку.
У старика со старухой были паренек да девушка, петушок да курочка, пять овец, шестой – жеребец.
Прибежал к избушке голодный волк и завыл:
– Старик, старик, отдай петушка да курочку, а то съем старуху!
Жалко стало старику петушка да курочку, но делать нечего – отдал их волку.
На другой день волк опять прибежал:
– Старик, старик, отдай овечек, а то съем старуху!
Жалко стало старику овечек, а старуху еще жальче, отдал он волку овечек.
На третий день прибежал волк:
– Старик, старик, отдай жеребца, а то съем старуху!
Отдал старик жеребца. Волк наутро опять прибегает:
– Старик, старик, отдай паренька да девушку, а то съем старуху!
Старику так жалко стало паренька да девушку, схватил он кочергу и давай возить волка. Бил, бил, покуда у того брюхо не лопнуло, и выскочили оттуда жеребец, а за ним пять овец, а за овечками и петушок с курочкой.
В одном городе жил купец с купчихою, и дал им господь сына не по годам смышленого, по имени Василий.
Раз как-то обедали они втроем; а над столом висел в клетке соловей и так жалобно пел, что купец не вытерпел и проговорил:
– Если б сыскался такой человек, который отгадал бы мне вправду, что соловей распевает и какую судьбу предвещает, кажись, при жизни бы отдал ему половину имения, да и по смерти отказал много добра.
А мальчик – ему было лет шесть тогда – посмотрел отцу с матерью в глаза озорливо и сказал:
– Я знаю, что соловей поет, да сказать боюсь.
– Говори без утайки! – пристали к нему отец с матерью.
И Вася со слезами вымолвил:
– Соловей предвещает, что придет пора-время, будете вы мне служить: отец станет воду подавать, а мать полотенце – лицо, руки утирать.
Слова эти больно огорчили купца с купчихою, и решились они сбыть свое детище; построили небольшую лодочку, в темную ночь положили в нее сонного мальчика и пустили в открытое море.
На ту пору вылетел из клетки соловей-вещун, прилетел в лодку и сел мальчику на плечо.
Вот плывет лодка по морю, а навстречу ей корабль на всех парусах летит.
Увидал корабельщик мальчика, жалко ему стало, взял его к себе, расспросил про все и обещал держать и любить его, как родного сына.
На другой день говорит мальчик новому отцу:
– Соловей-де напевает, что подымится буря, поломает мачты, прорвет паруса; надо поворотить в становище.
Но корабельщик не послушался.
И впрямь поднялась буря, поломала мачты, оборвала паруса.
Делать нечего, прошлого не воротишь; поставили новые мачты, поправили паруса и поплыли дальше. А Вася опять говорит:
– Соловей-де напевает, что навстречу идут двенадцать кораблей, все разбойничьих, во полон нас возьмут!
На тот раз корабельщик послушался, приворотил к острову и видел, как те двенадцать кораблей, все разбойничьих, пробежали мимо. Выждал корабельщик, сколько надобно, и поплыл дальше.
Ни мало, ни много прошло времени, пристал корабль к городу Хвалынску; а у здешнего короля уже несколько годов перед дворцовыми окнами летают и кричат ворон с воронихою и вороненком, ни днем, ни ночью никому угомону не дают.
Что ни делали, никакими хитростями не могут их от окошек отжить; даже дробь не берет! И приказано было от короля прибить на всех перекрестках и пристанях такову грамоту: ежели кто сможет отжить от дворцовых окошек ворона с воронихою, тому король отдаст в награду полцарства своего и меньшую королевну в жены; а кто возьмется за такое дело, а дела не сделает, тому отрублена будет голова.
Много было охотников породниться с королем, да все головы свои под топор положили.
Узнал про то Вася, стал проситься у корабельщика:
– Позволь пойти к королю, – отогнать ворона с воронихою.
Сколько ни уговаривал его корабельщик, никак не мог удержать.
– Ну, ступай, – говорит, – да если что недоброе случится – на себя пеняй!
Пришел Вася во дворец, сказал королю и велел открыть то самое окно, возле которого воронье летало.
Послушал птичьего крику и говорит королю:
– Ваше величество, сами видите, что летают здесь трое: ворон, жена его ворониха и сын их вороненок; ворон с воронихою спорят, кому принадлежит сын – отцу или матери, и просят рассудить их. Ваше величество! Скажите, кому принадлежит сын?
Король говорит:
– Отцу.
Только изрек король это слово, ворон с вороненком полетели вправо, а ворониха – влево.
После того король взял мальчика к себе, жил он при нем в большой милости и чести; вырос и стал молодец-молодцом, женился на королевне и взял в приданое полцарства.
Вздумалось ему как-то поездить по разным местам, по чужим землям, людей посмотреть и себя показать; собрался и поехал странствовать.
В одном городе остановился он ночевать; переночевал, встал поутру и велит, чтоб подали ему умываться.
Хозяин принес ему воду, а хозяйка подала полотенце; разговорился с ними королевич и узнал, что то были отец его и мать, заплакал от радости и упал к их ногам родительским; а после взял их с собою в город Хвалынск, и стали они все вместе жить-поживать да добра наживать.
Жили себе дед да баба. Дед говорит бабе:
– Ты, баба, пеки пироги, а я поеду за рыбой.
Наловил рыбы и везет домой целый воз. Вот едет он и видит: лисичка свернулась калачиком и лежит на дороге.
Дед слез с воза, подошел к лисичке, а она не ворохнется, лежит себе, как мертвая.
– Вот будет подарок жене, – сказал дед.
Взял лисичку и положил на воз, а сам пошел впереди.
А лисичка улучила время и стала выбрасывать полегоньку из воза все по рыбке да по рыбке, все по рыбке да по рыбке. Повыбросала всю рыбу и сама ушла.
– Ну, старуха, – говорит дед, – какой воротник привез я тебе на шубу.
– Где?
– Там, на возу, – и рыба и воротник.
Подошла баба к возу: ни воротника, ни рыбы, и начала ругать мужа:
– Ах ты!.. Такой-сякой! Ты еще вздумал обманывать!
Тут дед смекнул, что лисичка-то была не мертвая; погоревал, погоревал, да делать-то нечего. А лисичка собрала всю разбросанную по дороге рыбу в кучку, села и ест себе. Навстречу ей идет волк:
– Здравствуй, кумушка!
– Здравствуй, куманек!
– Дай мне рыбки!
– Налови сам, да и ешь.
– Я не умею.
– Эка, ведь я же наловила; ты, куманек, ступай на реку, опусти хвост в прорубь – рыба сама на хвост нацепляется, да смотри, сиди подольше, а то не наловишь.
Волк пошел на реку, опустил хвост в прорубь; дело-то было зимою. Уж он сидел, сидел, целую ночь просидел, хвост его и приморозило; попробовал было приподняться: не тут-то было.
«Эка, сколько рыбы привалило, и не вытащишь!» – думает он.
Смотрит, а бабы идут за водой и кричат, завидев серого:
– Волк, волк! Бейте его! Бейте его!
Прибежали и начали колотить волка – кто коромыслом, кто ведром, кто чем попало.
Волк прыгал, прыгал, оторвал себе хвост и пустился без оглядки бежать. «Хорошо же, – думает, – уж я тебе отплачу, кумушка!»
А лисичка-сестричка, покушавши рыбки, захотела попробовать, не удастся ли еще что-нибудь стянуть; забралась в одну избу, где бабы пекли блины, да попала головой в кадку с тестом, вымазалась и бежит. А волк ей навстречу:
– Так-то учишь ты? Меня всего исколотили!
– Эх, куманек, – говорит лисичка-сестричка, – у тебя хоть кровь выступила, а у меня мозг, меня больней твоего прибили; я насилу плетусь.
– И то правда, – говорит волк, – где тебе, кумушка, уж идти; садись на меня, я тебя довезу.
Лисичка села ему на спину, он ее и понес. Вот лисичка-сестричка сидит, да потихоньку и говорит:
– Битый небитого везет, он битый небитого везет.
– Что ты, кумушка, говоришь?
– Я, куманек, говорю: «Битый битого везет».
– Так, кумушка, так!..
Жил кот с кочетком. Кот идет за лыками в лес и бает кочетку:
– Если лиса придет звать в гости и станет кликать, не высовывай ей головочку, а то унесет тебя.
Вот пришла лиса звать в гости, стала кликать:
– Кочетунюшка, кочетунюшка! Пойдем на гумен позолоты яблочки катать.
Он глянул, она его и унесла. Вот он и стал кликать:
– Котинька, котинька! Несет меня лиса за крутые горы, за быстрые воды.
Кот услыхал, пришел, избавил кочетка от лисы. Кот опять идет за лыками и опять приказывает:
– Если лиса придет звать в гости, не высовывай головку, а то опять унесет.
Вот лиса пришла и по-прежнему стала кликать. Кочеток глянул, она его и унесла. Вот он и стал кричать:
– Котунюшка, котунюшка! Несет меня лиса за крутые горы, за быстрые воды!
Кот услыхал, прибежал, опять избавил кочетка. Кот опять скрутился идти за лыками и говорит:
– Ну, теперь я уйду далеко. Если лиса опять придет звать в гости, не высовывай головку, а то унесет, и не услышу, как будешь кричать.
Кот ушел; лиса опять пришла и стала опять кликать по-прежнему. Кочеток глянул, лиса опять унесла его. Кочеток стал кричать; кричал, кричал – нет, не идет кот.
Лиса принесла кочетка домой и крутилась уж жарить его. Тут прибежал кот, стал стучать хвостом об окно и кликать:
– Лисонька! Живи хорошенько своим подворьем: один сын – Димеша, другой – Ремеша, одна дочь – Чучилка, другая – Пачучилка, третья – Подмети-шесток, четвертая – Подай-челнок!
К коту стали выходить лисонькины дети, один за другим; он их всех поколотил; после вышла сама лиса, он и ее убил и избавил кочетка от смерти. Пришли оба домой, стали жить да поживать да денежки наживать.
В одном курятнике жил-был петух. Ходит петух по двору, ходит, по всем сторонам оглядывается, за порядком смотрит и важничает. Вскочил петух на ограду и кричит:
– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Я – шах-петух, пади шах-петух, и хан-петух, и султан-петух! Курочки мои миленькие, черненькие, беленькие, пестренькие, золотенькие, кто на свете красивей всех? Кто на свете храбрее всех?
Сбежались все курочки – чернушки, пеструшки, серенькие, беленькие, золотенькие, – обступили своего шаха, великого падишаха, своего светлого хана, могучего султана и запели:
– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! – запел еще громче петух. – У кого на свете голос громче львиного? У кого ноги могучие, у кого пестрое платье?
– У тебя, наш шах, платье пестрое; у тебя, падишах, ноги крепкие; у тебя, султан, голос громче львиного, – запели куры.
Петух надулся от важности, поднял свой высокий гребень и запел изо всех сил:
– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку? Ближе ко мне подходите да громче мне скажите: у кого на голове корона выше всех?
Подошли курочки к самой ограде, низко кланяясь важному петуху, запели:
– У тебя на голове корона, как жар, блестит. Ты наш единый шах, ты наш единственный падишах!
А толстый повар подкрался к петуху и схватил его.
– Ку-ка-ре-ку! Ай, горе! Ай, беда!
– Куд-ку-да! Ку-да, ку-да? – закричали куры. Поймал повар могучего падишаха за правую ногу, зарезал повар великого шаха острым ножом, ощипал повар со светлого хана пестрое платье, сварил повар из непобедимого султана вкусный суп.
А люди едят да похваливают:
– Ай да вкусный петух! Ай да жирный петух!
Пришла однажды евражка к ручью воды попить. Смотрит: а на другом берегу, прямо против нее, стоит бурый медведь и тоже воду пьет.
– Здравствуй, медведь, – говорит евражка. Как живешь?
– Здравствуй, евражка, – отвечает медведь. – Не плохо живу, но и не хорошо.
– Чего ж так?
– Да берлога у меня тесновата. Спать в ней тепло, а как повернусь, об стены бока обдираю.
– А у меня другая беда, – говорит евражка. – Всем была хороша моя нора, да вот прошел сильный дождь, размыл землю, великовато стало жилище.
– Эх, – сказал медведь, – нашла на что жаловаться!
Будь у меня берлога попросторней, я бы только радовался.
– Так давай поменяемся! – говорит евражка. – Я тебе отдам свою большую нору, а ты мне тесную берлогу.
– Давай! – обрадовался медведь. – Ты где живешь?
– Вон там, на холме, – ответила евражка и показала на кочку на своем берегу. – А ты где живешь?
– Тоже на холме, – сказал медведь и кивнул на сопку на своем берегу.
Медведь перебрел через ручей на этот берег, а евражка по камушкам перебралась на тот берег. И пошли они в разные стороны, каждый в свое новое жилье.
Пришла евражка в медвежью берлогу. Огляделась. Пробежала в один конец, пробежала в другой конец, задрала голову – вверх посмотрела. Села на задние лапки и заплакала:
– Что я буду делать в такой огромной пещере? Лисица прибежит – съест меня, ворон залетит – заклюет меня! Некуда спрятаться, и от ветра негде укрыться!
Плакала евражка, вдруг слышит – кто-то топает. Это медведь явился.
Евражка быстро вытерла слезы и говорит:
– Ты зачем пришел?
– Да вот, – отвечает медведь, – не могу я втиснуться в твою норку. И лапами вперед пробовал, и хвостом вперед, и боком – все никак не влезть!
– Носом вперед надо лезть, – говорит евражка.
– И нос совал – не лезет.
– Ну, уж этого быть не может! – обиделась евражка. – Я-то вся помещаюсь в норе, и еще много места остается. Дай-ка я с твоим носом померяюсь.
Улеглась евражка на носу медведя. Потом сказала:
– Подумать только, какая я, оказывается, маленькая! Никогда этого раньше не замечала.
Медведь сказал:
– Подумать только, какой я, оказывается, большой! Никогда этого раньше не замечал. Что же теперь делать?
– Давай опять меняться, – предложила евражка.
– Давай! – обрадовался медведь.
Он остался в своей берлоге на сопке. А евражка побежала в свою норку под кочкой.
И оба были очень довольны. Никогда больше на свое жилье не жаловались.
Однажды гусь, плавая в воде, вдруг стал хвастаться перед другими птицами своими способностями: «Я и по земле хожу, я и в воде плаваю!» А журавль, услышав эти хвалебные слова, говорит гусю: «Как ты глуп! А ты можешь, как сайгак, быстро бегать по степи? Как рыба, плавать в реке? Как орел, летать в вышине?»
Тогда глупый гусь, сраженный доводами журавля, обиженно замолчал. Ведь истина заключается в том, что, чем много дел знать плохо, лучше знать одно, но хорошо.
Жили-были мышь да воробей. Дружно, согласно жили-поживали, ни ссор, ни обид не знали. Перед всяким делом совет друг с другом держали, любую работу вместе выполняли.
Однажды мышь с воробьем нашли на дороге три ржаных зернышка. Думали-подумали, что с ними сделать, и надумали поле засеять. Мышка землю пахала, воробышек – боронил.
Славная рожь уродилась! Мышь острыми зубами споро сжала ее, а воробей крылышками ловко обмолотил. Зернышко к зернышку собрали они весь урожай и стали делить его пополам: одно зерно мышке, одно – воробью, одно – мышке, одно – воробью… Делили, делили, и последнее зернышко лишнее осталось.
Мышь первая говорит:
– Это зерно мое: когда я пахала, нос и лапки до крови натрудила.
Воробей не согласился:
– Нет, это зерно мое. Когда я боронил, крылышки до крови избил.
Долго ли, коротко ли они спорили – кто слыхал, тот и знал, а нам неизвестно. Только воробей вдруг склюнул лишнее зернышко и улетел прочь. «Пусть-ка попробует меня догнать и мое зернышко отнять», – думал он.
Мышка не погналась за воробьем. Огорчилась, что первая затеяла спор. Свою долю в норку перетаскала.
Ждала, ждала воробья, чтобы помириться, не дождалась. И его часть в свою кладовку ссыпала. Всю зиму прожила сытнехонька.
А жадный воробей остался ни с чем, до весны голодный пропрыгал.
Жила-была на берегу большой реки мышка. Звали ее Вострохвостик. Каждый день она садилась у входа в норку, грызла зернышки и поглядывала на реку. Смотрела, как по реке, к далеким берегам, плывут ладьи под парусами. И захотелось мышке путешествовать, побывать в неведомых краях. Но как туда добраться?
Однажды мышка Вострохвостик бежала по берегу и увидела у самой воды арбузную корку.
«Вот мой кораблик! – подумала мышка. – На нем я буду путешествовать!»
Ухватила она арбузную корку, столкнула в воду, сама забралась в нее и поставила из березового лычка парус. Потянул попутный ветер, и кораблик поплыл.
Плывет мышка на кораблике по реке. Навстречу зайчик берегом бежит и кричит:
– Мышка Вострохвостик! Ты куда держишь путь?
– Я отправилась путешествовать, – отвечает мышка, – хочу поглядеть, как живут в неведомых краях, и узнать, нет ли там сладких корешков мне на зубок.
– Возьми и меня с собой! Я принесу морковку.
А будешь ли ты мне другом?
– Буду! – говорит зайчик.
Посадила мышка зайчика на кораблик, и поплыли они вдвоем. Плывут они, плывут, а по берегу навстречу лисичка бежит, спрашивает:
– Мышка Вострохвостик, ты куда держишь путь?
– Я отправилась путешествовать, – отвечает мышка, – хочу поглядеть, как живут в неведомых краях, и узнать, нет ли там сладких корешков мне на зубок.
– Возьми и меня с собой! Я принесу гусиную лапку, на всех хватит.
– А будешь ли ты дружить с нами?
– Почему же нет? Буду! – говорит лисичка.
Взяли они лисичку на кораблик и поплыли втроем. Плыли они, плыли, а по берегу навстречу волк бежит.
Видит, плывет кораблик, и завыл:
– У-у-у! Мышка Вострохвостик! Ты куда держишь путь?
– Я отправилась путешествовать, – отвечает мышка, – хочу поглядеть, как живут в неведомых краях, и узнать, нет ли там сладких корешков мне на зубок.
– Возьми и меня с собой! Я принесу большой мясной хуплу-пирог.
– А будешь ли ты дружить с нами?
– Чем я хуже других? Буду! – говорит волк. Посадили они волка на кораблик и дальше поплыли.
А навстречу по берегу медведь идет. Увидал кораблик и заревел:
– Ох-ох-ох! Чей это кораблик по реке плывет! Кто хозяин?
– Я капитан на кораблике, – отвечает мышка, – мы плывем поглядеть, как живут в неведомых краях, и узнать, нет ли там сладких корешков мне на зубок.
– Возьмите и меня с собой! Я принесу меда, всем хватит.
– Кораблик маленький! – говорит зайчик. – Нас и так много!
– Тебе и сесть негде! – кричит лисичка.
– Все потонем! – завыл волк.
– Я осторожно сяду…
– Ну, так садись! – запищала мышка. – Места всем хватит!
Уселся медведь на кораблик. Плывут звери по реке, пьют, едят, друг на друга глядят, песни поют, приплясывают. Мышка весело попискивает, зайчик лапкой стучит: тук-тук-тук, лисичка посвистывает, волк зубами щелкает, медведь на губах гудит.
Плыли они день, другой, а на третий день припасы к концу подошли. Принялись звери припасы делить. Заспорили. Медведь кивает на волка, что он все один съел, зайчик – на лисичку. А лисичка в стороне сидит да на мышку наговаривает… Заревел на мышку медведь, завыл волк, залаяла лисичка, запищал зайчик.
Испугалась мышка Вострохвостик, задрожала, хвостиком вильнула и парус повалила. Кораблик перевернулся. Все звери в воду упали. Мышка быстрее всех на берег выбралась да за кустик спряталась.
Построила мышка Вострохвостик себе новую норку. Каждый день, как прежде, садилась она у входа, грызла зернышки и поглядывала на реку. Смотрела, как по реке к далеким берегам плывут ладьи под парусами. И досадно было мышке, что друзья помешали ей побывать в неведомых краях. С тех пор мышка Вострохвостик надеется найти себе верных друзей. Сидит она изо дня в день у норки и мечтает, как отправится на кораблике в новое путешествие.
В давние времена, много, очень много лет назад, говорят, повздорили между собой Зима и Королек. Не знаю толком, из-за чего.
– Я тебя проучу, пичужка! – грозилась Зима.
– Это мы еще увидим! – отвечал Королек.
К ночи Зима наслала трескучий мороз.
Поутру Зима, видя, что Королек как всегда весел и молодцеват, удивилась и спросила его:
– Где ты провел ночь?
– В прачечной, где поденщицы стирают, – ответил Королек.
– Ладно, сегодня я уж до тебя доберусь.
В эту ночь стало так холодно, что вода замерзала в очаге.
Но Королек был совсем не там, где все замерзало, и на другое утро Зима, видя, что он по-прежнему бодр и весел, спросила его:
– Где ты провел ночь?
– В хлеву, с волами, – ответил Королек.
В следующую ночь настал такой лютый холод, такая небывалая стужа, что у волов хвосты примерзли к заду, а Королек утром все же порхал и чирикал, словно на дворе был май.
– Как, ты еще не помер? – спросила Зима, дивясь тому, что Королек опять тут как тут. – Где же ты провел ночь?
– У молодоженов, в их постели.
– Вот где нашел себе местечко! Кто бы догадался там его искать? Ну да ничего, за мной не пропадет. Сегодня ночью я тебя доконаю.
– Это мы еще увидим! – ответил Королек.
В ту ночь Зима наслала такой мороз, стало так холодно, так холодно, что на другое утро молодоженов нашли насмерть закоченевшими в постели.
Королек приютился во впадине стены, возле жаркой печи булочника, где холод не мог его пронять. Но там он встретился с мышью, тоже искавшей местечка потеплее, и они не на шутку поссорились. Так как они не могли между собою поладить, то решено было покончить дело, назначив через неделю на горе Бре великий бой между всеми пернатыми и всеми четвероногими того края.
Все звери были оповещены, и в условленный день птицы всей округи с утра собрались на горе Бре. Длинной вереницей тянулись туда обитатели птичьих дворов – утки, гуси, индюки, павлины, петухи и куры – и всякие иные птицы: сороки, вороны, сойки, дрозды; там же сошлись лошади, ослы, волы, коровы, бараны, козы, собаки, кошки, крысы и мыши, – никто не мог помешать им в этом. Бой выдался жестокий; шел он с переменным успехом. Перья так и летали в воздухе, а земля была усеяна клочьями шерсти, со всех сторон неслись крики, мычанье, ржанье, хрюканье, блеянье, мяуканье. Вот страшно было!
Уже казалось, что победа останется за четвероногими, как вдруг прилетел Орел, сильно запоздавший; он бросился в самую гущу схватки. Куда бы он ни ударил, он всех разил насмерть, и вскоре перевес оказался на стороне пернатых.
Королевский сын следил за сражением из окна своего дворца. Видя, как Орел расправляется с четвероногими, он улучил минуту, когда тот поравнялся с окном, и ударил его саблей так сильно, что у Орла сломалось крыло, и он упал наземь. Благодаря этому победу все-таки одержали четвероногие. Однако Королек, сражавшийся как герой, пропел свою песню на колокольне святого Эрве, которая по сей день еще высится на горе Бре.
А раненый Орел не мог больше летать и сказал королевскому сыну:
– Теперь тебе придется в продолжение девяти месяцев кормить меня куропатками и зайцами.
– Я согласен, – сказал Принц.
По прошествии девяти месяцев Орел, совершенно исцелившись, сказал Королевскому сыну:
– Теперь я полечу к своей матушке; я желаю, чтобы ты отправился со мной поглядеть на мой замок.
– Охотно, – сказал Принц, – но как я туда попаду? Ведь ты летаешь по воздуху, а я ни пешком, ни верхом не могу за тобой угнаться.
– Садись ко мне на спину.
Принц так и сделал. Они понеслись над горами, над долами, лесами и морями.
– Здравствуйте, матушка, – сказал Орел, прилетев домой.
– Это ты, дорогой сынок? Долго ты отсутствовал на этот раз, я уже тревожилась, что тебя все нет.
– Я сильно хворал, милая матушка, – ответил Орел и, указав на Принца, добавил:
– Это сын короля Нижней Бретани, он приехал повидаться с вами.
– Королевский сын! – вскричала старая Орлица. – Вот лакомый кусочек; мы попируем на славу!
– Нет, матушка, не делайте ему зла; он хорошо со мной обходился в течение тех девяти месяцев, что я прохворал у него; я пригласил его погостить у нас, в нашем замке, – надо его получше принять.
У Орла была красавица сестра, и Принц влюбился в нее с первого же взгляда. Орел и его мать очень были этим недовольны.
Прошел месяц, затем второй, третий; миновало шесть месяцев, а Принц и речи не заводил о том, чтобы вернуться домой. Старухе это совсем не нравилось, и, наконец, она сказала сыну, что если его друг не уберется восвояси, то она изжарит его на обед и подаст под каким-нибудь вкусным соусом.
Услыхав, что задумала мать, Орел предложил Принцу сыграть с ним в кегли с условием: если Принц проиграет, он теряет жизнь, если выиграет – сестра Орла станет его женой.
– Я согласен, – сказал Принц. – Где кегли?
Они вошли в широкую, длинную аллею старых дубов, где стояли кегли.
Когда Принц их увидел, у него сердце замерло. Кегли эти были чугунные, каждая из них весила пятьсот фунтов. Орел взял одну из них и давай ею забавляться: он играючи подбрасывал ее высоко-высоко, а затем ловил, словно яблоко. А бедный Принц свою кеглю даже сдвинуть с места не мог.
– Ты проиграл, теперь я хозяин твоей жизни, – сказал Орел.
– А я отыграюсь, – сказал ему на это Принц.
– Так и быть, завтра сыграем еще партию.
Принц пошел к сестре Орла и со слезами на глазах рассказал ей обо всем.
– Вы обещаете хранить мне верность? – спросила она его.
– Да, до самой смерти, – ответил Принц.
– Тогда вот что надо сделать: есть у меня два больших бычьих пузыря, я выкрашу их в черный цвет, чтобы они стали похожи на кегли, и поставлю их между кеглями брата, в той аллее; завтра, когда вы туда явитесь, постарайтесь первым начать игру и выберите себе два пузыря.
Затем вы им скажете: «Косули, подымитесь повыше и скорее летите в Египет – вот уже семь лет, как вы здесь, и ни разу не отведали железа»; они тотчас взлетят в поднебесье, да так высоко, так высоко, что их и не видно будет. Мой брат вообразит, что это вы их так ловко подбросили; ему самому никак не удастся бросить свои кегли также высоко, и он должен будет признать себя побежденным.
И вот они снова пошли в аллею, где стояли кегли. Принц взял свои две кегли, вернее сказать – два бычьих пузыря, и принялся ими забавляться, подбрасывая их в воздух с такой легкостью, словно в руках у него были два мяча, набитых отрубями; а его противник дивился, глядя на него.
«Что бы это значило?» – с тревогой спрашивал себя Орел.
Сам он первый подбросил свои кегли, да так высоко, что прошло добрых четверть часа, прежде чем они снова упали наземь.
– Ловко! – сказал Принц. – Теперь моя очередь.
Вслед за тем он тихонько прошептал слова:
– Косуля, лети на родину, в Египет, – вот уже семь лет, как ты здесь, и ни разу не отведала железа.
Тотчас же кегля поднялась в поднебесье, да так высоко, так высоко, что скоро ее не стало видно; и сколько они оба ни ждали, она не упала наземь.
– Я выиграл! – сказал Принц.
– Значит, каждый из нас выиграл по одной партии; завтра мы сыграем в другую игру, – сказал Орел.
Он в слезах вернулся домой и поведал свое горе старой Орлице. Та сказала:
– Надо его зарезать и съесть, к чему еще мешкать?
– Но ведь я его еще не одолел, матушка; завтра мы сыграем в другую игру, посмотрим, как он выпутается.
– Пока что принесите мне воды из родника, во всем доме ни капли нет.
– Ладно, матушка, завтра утром мы с Принцем пойдем за водой, и я предложу ему потягаться, кто больше притащит за один раз в бочке.
Орел тотчас отправился к Принцу и сказал ему:
– Завтра утром мы сходим за водой для моей матушки – посмотрим, кто из нас больше притащит за один раз.
– Отлично, – сказал Принц, – ты только покажи мне, в чем ее надобно носить.
Орел тотчас показал Принцу две бочки, вместимостью в пять бочонков каждая; сам он легко подымал по одной такой доверху полной бочке на ладони каждой руки – ведь он был то человеком, то орлом, по своей прихоти.
Принц обеспокоился пуще прежнего и опять пошел к сестре Орла.
– Вы обещаете хранить мне верность? – спросила она его.
– До самой смерти, – ответил Принц.
– Так вот, завтра утром, когда брат возьмет свою бочку, чтобы идти с ней к роднику, вы ему скажете: «Да на что нам бочки? Оставь их тут, они совсем не нужны, а лучше дай мне кирку, лопату и носилки». Брат спросит: «На что это тебе?» Вы ответите: «Чтобы снять родник с места и перенести его сюда, это ведь гораздо удобнее: можно будет брать воду, когда только вздумается». Услыхав это, он пойдет за водой один – ведь ни он, ни матушка не захотят испортить прекрасный свой родник.
Утром следующего дня Орел сказал Принцу:
– Пойдем за водой для моей матушки.
– Пойдем! – ответил Принц.
– Вот моя бочка, а ты возьми вон те, – продолжал Орел, указывая на две огромные бочки.
– Бочки? На что они нам? Чтобы терять время понапрасну?
– А как же иначе нам наносить воды?
– Дай мне просто-напросто кирку, лопату и носилки.
– Зачем они тебе?
– Как зачем? Остолоп! Да затем, чтобы перенести родник сюда, к самой двери кухни, тогда не придется ходить за водой в такую даль.
«Ну и силач!» – подумал Орел, а вслух он сказал:
– Вот что, оставайся здесь, а я уж один схожу за водой для матушки.
Так он и сделал.
Когда на другой день старуха опять стала говорить Орлу, что самый верный способ избавиться от Принца – это зарезать его, изжарить на вертеле и съесть, Орел ответил, что с ним хорошо обходились у Принца и он не хочет выказывать неблагодарность, но что он подвергнет Принца другим испытаниям, из которых тому трудно будет выйти с честью.
И действительно, Орел объявил Принцу:
– Сегодня я управился один, а завтра уж настанет твоя очередь.
– А какая завтра будет работа? – спросил Принц.
– Матушке моей нужны дрова, ей нечем топить кухню. Нужно будет срубить аллею старых дубов – вон там – и сложить их здесь, во дворе, чтобы у нее был запас дров на зиму; все это должно быть сделано до захода солнца.
– Ладно, сделаю, – сказал Принц, притворяясь беззаботным, хотя на самом деле сильно обеспокоился.
Он и в этот раз пошел к сестре Орла.
– Вы обещаете хранить мне верность? – опять спросила она его.
– До самой смерти, – ответил Принц.
– Так вот, завтра, когда вы с деревянным топором, который вам дадут, придете в лес, снимите камзол, положите его на старый дубовый пень, что лежит там с вывороченными корнями, затем ударьте этим деревянным топором по стволу ближнего дерева, и вы увидите, что произойдет.
Принц так и сделал: чуть свет пошел в лес с деревянным топором на плече, снял камзол, положил его на тот старый, с вывороченными корнями дубовый пень, который был ему указан, затем деревянным своим топором ударил по стволу ближнего дерева, и оно тотчас затрещало и рухнуло.
«Ладно, – сказал себе Принц, – если это такое немудрое дело, я мигом с ним справлюсь».
Он тотчас хватил топором второе дерево, потом третье, – оба они с первого же удара повалились наземь, и так дело шло дальше, пока во всей аллее не осталось ни одного несрубленного дуба. После этого Принц не спеша вернулся в замок.
– Как, ты уже все сделал? – спросил его Орел.
– Все! – ответил Принц.
Орел мигом побежал в свою аллею; увидя, что все его прекрасные дубы повалены наземь, он заплакал и пошел к матери.
– Бедная моя матушка, я побежден. Все мои прекрасные деревья срублены! Я не в силах одолеть этого дьявола, ему, наверно, помогает какой-нибудь могучий волшебник.
В то время как он жаловался матери, вошел Принц и сказал ему:
– Я трижды тебя одолел, теперь ты должен отдать мне свою сестру!
– Увы, это так, – молвил Орел. – Забирай ее и уходи поскорее.
Вот как случилось, что Принц увел с собой сестру Орла. Но она пока что не соглашалась выйти за него замуж и не хотела даже сопровождать его во владения его отца. Она сказала ему:
– Теперь нам придется некоторое время пробыть в разлуке, потому что мы еще не можем пожениться. Но будьте верны мне, что бы ни случилось, и, когда придет время, мы встретимся вновь. Вот вам половинка моего кольца и половинка моего носового платка: берегите их – они помогут вам в будущем узнать меня, если в том будет нужда.
Принц сильно опечалился. Он взял половинку кольца и половинку носового платка и один вернулся в отцовский замок, где все от души рады были его возвращению после такого долгого отсутствия.
Сестра Орла нанялась в услужение к ювелиру, проживавшему в том городе и работавшему для королевского двора.
Спустя недолгое время Принц совершенно забыл свою невесту: он влюбился в одну принцессу, прибывшую ко двору его отца из соседнего королевства. Вскоре назначен был день свадьбы; стали готовить великое пиршество и созывать многочисленных гостей. Ювелира, которому были заказаны обручальные кольца и всякие иные украшения, тоже пригласили, вместе с его женой и даже с ее прислужницей, которая славилась своей красотой и благородной осанкой.
Прислужница попросила своего хозяина отлить ей из чистого золота маленького петушка и такую же курочку и, отправляясь на свадебный пир, положила их в карман. За столом ее посадили как раз напротив новобрачных. Она положила на стол рядом с собой половинку кольца, вторая половинка которого была у Принца.
Увидев эту половинку, новобрачная сказала мужу:
– У меня точь-в-точь такая.
Оказывается, Принц подарил ей свою. Тотчас обе половинки были приложены одна к другой; они сошлись, и кольцо снова сомкнулось.
То же произошло и с обеими половинками носового платка. Все присутствовавшие выражали изумление. Один только Принц оставался спокойным и, казалось, ни о чем не догадывался. Тогда сестра Орла поставила на стол перед собой сработанных из золота петушка и курочку, а затем положила на свою тарелку горошину. Петушок вмиг ее проглотил.
– Опять ты, обжора, съел горошину, – сказала ему курочка.
– Молчи, – ответил петушок, – следующую я дам тебе!
– Как бы не так! Королевский сын тоже обещал, что будет верен мне до самой смерти, когда шел играть в кегли с Орлом, моим братом.
Принц насторожился. Сестра Орла бросила на свою тарелку вторую горошину; петушок и на этот раз склевал ее.
– Опять ты, обжора, съел горошину! – снова сказала курочка.
– Молчи, – ответил петушок, – следующую я отдам тебе.
– Как бы не так! Королевский сын тоже обещал, что будет верен мне до самой смерти, когда брат мой Орел велел ему пойти с ним вместе к роднику за водой.
Все присутствовавшие были крайне удивлены и терялись в догадках. Тем временем сестра Орла кинула на свою тарелку третью горошину, которую петушок мигом проглотил, как и те две.
– Опять ты съел горошину, обжора! – в третий раз сказала курочка.
– Молчи, милая моя курочка, следующую я уж непременно отдам тебе.
– Как бы не так! Королевский сын тоже обещал, что будет верен мне до самой смерти, когда брат мой Орел послал его вырубить деревянным топором длинную аллею старых дубов.
Теперь Принцу все стало ясно. Он встал и, обернувшись к своему тестю, сказал ему так:
– Дорогой тесть, мне надобно спросить у вас совета. У меня был прекрасный золотой ларец, заключавший в себе бесценное сокровище. Я его лишился и раздобыл другой. Но случилось так, что я снова нашел первый ларец, и теперь у меня их два. Какой из них мне надлежит оставить у себя: первый или второй?
– Преимущество всегда должно быть отдано более давнему, – ответил старец.
– Я тоже так думаю, – сказал принц. – Так вот, до вашей дочери я любил другую девушку и обещал ей, что возьму ее в жены. Вот она!
С этими словами он подошел к служанке ювелира – а это ведь была сестра Орла! – и, к изумлению всех присутствующих, взял ее за руку.
Другая невеста и ее отец и мать, вместе с родственниками и гостями, удалились, сильно раздосадованные.
Несмотря на это, пиры, игры и забавы продолжались, так что свадьба Принца и сестры Орла была отпразднована с должным великолепием.
Как-то раз залезла черепаха в дупло и давай играть на свирели. Мальчик по имени Каипора услыхал и говорит сам себе: «Это наверняка черепаха играет. Хорошо бы мне ее поймать!»
Подкрался он к дуплу, а черепаха наигрывает:
– Ли, ри, ли, ри…
Ле, ре, ле, ре.
Тут зовет ее Каипора:
– Черепаха, а черепаха!
– Что тебе? – отвечает черепаха.
– Выходи, черепаха, давай силами померяемся!
– Ну что же, я не прочь, – говорит черепаха. Отправился Каипора в заросли, срезал там лиану, притащил ее на берег реки, да и говорит черепахе:
– Ну, начнем, ты прыгай в речку, а я останусь на берегу.
Прыгнула черепаха в речку, привязала лиану к хвосту дельфина, а сама потихоньку вылезла на берег и спряталась под кустом.
Начал Каипора тянуть за лиану. Но дельфин поднатужился и потащил Каипору в воду. Тут Каипора поднатужился и чуть не вытащил дельфина из воды. А дельфин еще поднатужился, опять совсем было утянул Каипору в реку.
А черепаха, сидя под кустом, все видела и посмеивалась.
Наконец Каипора устал и говорит:
– Довольно, черепаха!
Прыгнула черепаха в воду, отвязала лиану от дельфиньего хвоста и важно выползла на берег. Спрашивает ее Каипора:
– Ты сильно устала, черепаха?
– Что ты, – отвечает черепаха, – я даже не вспотела. Удивился Каипора и говорит:
– Теперь-то уж я наверняка знаю, что ты сильнее меня, черепаха. Я ухожу.
Жил когда-то не царь-царевич, не король-королевич, не мудрец и не волшебник, не кудесник и не отшельник, не шляхтич и не пан ясновельможный, не политик осторожный, не министр, не военный, не чиновник надменный, не купчишка тучный, не певец сладкозвучный, не лекарь и не знахарь, одним словом – просто пахарь, удалой мужичок, по имени Бурачок. А имел он разум не царский и не шляхетский, и не панский, а, как говорят, самый что ни на есть крестьянский.
Как-то раз был Бурачок в городе, зашел на рынок и купил там за несколько грошей пучеглазую сову – сыну в подарок. Побрел он с ней назад в свою деревню. К вечеру устал Бурачок и стал подумывать о ночлеге. Смотрит – поблизости огонек в хате светится. «Дай-ка, думает, загляну туда, авось добрые люди и переночевать пустят». Подходит к окошку и видит: на столе, покрытом белой скатертью, лежит пирог, пышный да румяный, прямо сам в рот просится, а рядом гусь жареный да меду бутылочка. На лавке сидит толстуха-молодуха, варежки вяжет, песни напевает, муженька своего поджидает.
«Ничего не скажешь – ужин подходящий!» – подумал Бурачок и постучался в окно: тук-тук!
– Кто там? Это ты, Метэк?
– Пусти, красавица, погреться прохожего.
Хозяйка засуетилась, забегала по избе: в один миг пирог полетел со стола в квашню, бутылка меду – в сундук, а гусь жареный – в печь.
«Э, видать, не для пса колбаса! У такой хозяйки и сухой коркой не поживишься!» – с досадой сказал сам себе Бурачок, и только успел отскочить от окна, как вдруг нежданно-негаданно заскрипели по снегу легкие сани и подкатили к дому. Здоровенный широкоплечий мужик в теплом тулупе вылез из саней, подошел к воротам, забарабанил изо всей силы в калитку и крикнул что было мочи:
– Эй, жена, открывай! Ворота в тот же миг распахнулись, хозяйка провела коня во двор, а хозяин, увидев Бурачка, обратился к нему:
– А ты, братец, кто такой будешь?
– Я человек прохожий, – ответил Бурачок, – пусти, хозяин, переночевать.
– Что же, заходи, мы гостям всегда рады! – сказал гостеприимный хозяин и, обращаясь к жене, добавил: – А ты, жена, накрывай на стол!
– Да что накрывать-то! – вздохнула хозяйка и покосилась на Бурачка. – Ничего-то у меня в доме нет, кроме хлеба да соли. Не ждала я тебя, Метэк, так скоро, вот ничего и не приготовила. И гостя-то угостить нечем.
– Ну, на нет и суда нет, – ответил миролюбиво хозяин. – Что делать? Чем богаты, тем и рады: хлеб, соль да вода – тоже еда. Давай, что есть, было бы что съесть!
И, пока хозяйка накрывала на стол, хозяин, заметив на коленях у Бурачка пучеглазую сову, спросил:
– А скажи-ка, братец, что это у тебя за чудо-юдо.
– А это совушка – мудрая головушка, птица умная да разумная, все насквозь видит и врунов ненавидит.
– Вот как? Хитрая, значит, у тебя птица! – похвалил хозяин сову и принялся с аппетитом уплетать хлеб с солью.
Мужичок Бурачок тем временем ущипнул пучеглазую, и та отозвалась по-своему.
– Что это она говорит? – полюбопытствовал хозяин.
– Да говорит, что в квашне пирог лежит!
– Пирог? А ну-ка, жена, посмотри!
– Да откуда ему там быть? – ответила жадная хозяйка и с испугом уставилась на вещую птицу. – Может быть, какой-нибудь залежалый кусок? Вот посмотрю… – Она заглянула в квашню и руками всплеснула, будто бы удивилась. Делать нечего – вынула из квашни румяный пирог.
Хозяин и гость переглянулись и, не говоря ни слова, молча принялись уписывать пирог за обе щеки. Бурачок, недолго думая, снова ущипнул совушку – умную головушку, и она опять запищала.
– Ну, а теперь что она говорит? – спросил хозяин с любопытством.
– Да все свое плетет, – как бы смущаясь, ответил Бурачок. – Говорит, будто в сундуке бутылка меду лежит!
– А что, пожалуй, резонно говорит! – воскликнул хозяин, весело потирая руки. – А ну-ка, жена, проверь!
– Вот уж, право, не знаю. Откуда ей быть? Может, осталась какая капля. Вот посмотрю… – и на столе появилась целая бутылка меду.
Хозяин и гость снова посмотрели друг на друга с лукавой усмешкой, молча выпили по чарочке и принялись с аппетитом закусывать пирогом.
– Да замолчишь ли ты, скаженная! – тихо прикрикнул Бурачок на сову, которая, получив новый щипок, в третий раз подала свой голос. – Замолчи, не твое дело!
Но любопытный хозяин быстро прервал беседу Бурачка со всезнайкой-совой:
– Нет уж, говори, братец, что там еще напророчила твоя сова – умная голова.
– Да пустое мелет! – как бы нехотя ответил Бурачок. – Говорит, будто в печке гусь жареный.
– Гусь? Слышишь жена? Гусь, да еще и жареный! А ну-ка, тащи его сюда да заодно посмотри, нет ли там еще чего-нибудь.
Хозяйка бросилась к печке, заглянула туда и опять всплеснула руками:
– Ну, так и есть! Ах, боже мой, как это случилось? Еще недавно ничего не было, и вдруг откуда-то взялся этот жареный гусь! Ума не приложу, чудеса, да и только!
Добродушный хозяин расхохотался, подмигнул Бурачку и предложил выпить еще чарочку за совушку – мудрую головушку, птицу умную да разумную, которая все насквозь видит и врунов ненавидит.
Когда на другой день, плотно позавтракав остатками сытного ужина, Бурачок простился с гостеприимным домом, хозяин подмигнул жене и весело рассмеялся:
– Ох, как ни хитра ты, Каська, да не промах и кот Васька! Эк он тебя за твою жадность проучил. Видать, не простачок этот бравый мужичок!
Жил в старину один богатый барин. Была у барина здоровенная рябая свинья, и паслась она в поле. Однажды барин глядит – бедняк встал на колени и отвешивает свинье поклоны. Барин спрашивает:
– Зачем ты моей свинье кланяешься?
Бедняк говорит в ответ:
– Прошу ее ко мне сегодня прийти, я на вечер гостей назвал.
– Ну, тогда забирай ее с собой, – сказал барин.
Взял бедняк свинью и увел. Барин ждал, ждал, когда бедняк приведет свинью обратно, и, не дождавшись, поехал за ней сам. Приехал к бедняку и просит отдать свинью. Бедняк говорит, что теперь, мол, свинья у соседа, у него тоже гости. Пошел бедняк за свиньей, да вскоре вернулся, просит у барина лошадь, потому как сосед богатый и совестно идти к нему пешком. Дал барин лошадь. Проехав полпути, бедняк смекает, что надо бы попросить у барина и одежу получше. Сказано – сделано. Бедняк вернулся, и барин дал ему одежу.
Вот едет бедняк барином к соседу за свиньей, а барин, напялив ветхую одежонку бедняка, дожидается его, да тот и не помышляет возвращаться.
Прождал барин до вечера, окоченел от холода и пошел в свою усадьбу. Заметила барыня мужичка в драной одежке, приняла его за нищего и велела поколотить как следует, чтобы ему неповадно было на барскую усадьбу соваться.
Слуги, когда били, хоть и признали барина, да рады были свести с ним счеты.
Барыня только тогда узнала своего мужа, когда он стал звать на помощь, однако было уже поздно – сама ведь приказала поколотить его.
Понял теперь барин, как надул его бедняк. А тот живет себе и в ус не дует, держит барскую свинью, лошадь и в барской одежде щеголяет.
У одного человека была дочь на выданье. Пришел день свадьбы. Невеста со своей родней и друзьями отправилась в церковь, а рабыни остались на кухне готовить праздничный обед. И вдруг не хватило воды, чтоб подлить в кастрюли, уже стоявшие на огне. Тогда одна из служанок взяла кувшин и побежала к роднику.
Приходит и видит: сидит на ветке птичка колибри. Сидит и поет:
Поставила негритянка кувшин на землю и давай самбу плясать. Про все на свете забыла: и про воду, и про обед, и про свадьбу. Ждут ее дома, ждут, не дождутся, а она все у родника. Птичка колибри все поет, а негритянка все пляшет. Прошло много времени, и отправилась к роднику другая рабыня: посмотреть, что там ее товарка поделывает, почему воду не несет. А та увидела подругу и запела:
Подбежала подруга и тоже пустилась в пляс. Стали теперь в доме ждать двоих. Звали, кричали – ни ответа, ни привета. Тут и третья рабыня пошла к роднику, вслед за ней четвертая и так все до одной. Придут и ну плясать самбу, как полоумные.
Когда в доме не осталось больше ни одной рабыни, пошла за ними одна из сестер невесты.
Едва негритянки увидели ее, как принялись петь:
– Ах, хозяюшка-душа…
Вошла девушка в круг и так заплясала, что только держись. Пошла другая сестра. Но едва первая заметила ее, как запела во все горло:
– Ах, сестричка, ах, душа…
Та ни минуты не колебалась. Пустилась плясать без оглядки. А мать девушек сидит как на иголках, не знает, что делать: обед подгорает, гости не идут и вообще ничего не готово. Все, кто в доме оставался, торчат зачем-то у родника и воду не несут.
Сказала она тогда себе:
– Да нет, с ними со всеми что-нибудь случилось там, у родника. Пойду-ка сама погляжу.
Накинула она шаль на голову и пошла. Еще издалека она услышала, как под ногами пляшущих земля кипит, а уж когда увидела, что все собрались в круг и пляшут самбу, и услышала, как птичка колибри заливается, то еще издали принялась выписывать ногами такие узоры, что только держись. А тут еще дочери, едва завидев ее, запели хором:
– Ах ты, матушка-душа…
Старуха не выдержала и сама пустилась в пляс, что было мочи. То-то веселье пошло! Птичка так распелась, ну просто на части разрывалась. И чем больше она пела, тем отчаяннее плясали женщины.
Дома остался только старик, досадуя, что не идут новобрачные, не идут гости и куда-то подевались все женщины, которые ушли к роднику: жена, дочери, рабыни – одним словом, все. Он готов был лопнуть от злости. Наконец, проклиная все на свете, он схватил плеть и сказал:
– Погодите мне, ужо я вас разыщу!
И помчался по дороге к роднику, вне себя от гнева. Старуха, как только его заметила, так сразу подбоченилась и запела:
– Ах, старик мой, ах, душа!..
Старик вошел в круг и принялся хлестать всех плетью направо и налево, приговаривая:
Досталось тут жене, досталось дочерям, досталось рабыням, и такой тут поднялся шум, что хоть святых вон выноси. Вмиг закончилась самба. Птичка колибри поглядела на всю эту свалку, взмахнула крылышками и улетела.
Когда-то в одной речке жил краб, большой-большой. И краб этот очень любил спать. Да разве эти лягушки поспать дадут? Квакают и квакают без конца – какой уж тут сон!
Долго терпел краб, но в один прекрасный день терпение его лопнуло, и он закричал:
– Да что же это за безобразие, лягушки, почему от вас столько шума?
– Не сердись на нас, – ответили лягушки, – это мы смеемся над черепахой и не можем остановиться – уж очень она смешная.
– Что же в ней такого смешного? – удивился краб.
– А то, что свой дом она все время носит у себя на спине, – ответили лягушки.
– Так вот, значит, из-за кого я не сплю! – воскликнул краб. – Ну что ж, пойду к черепахе, поговорю с ней.
И краб пополз к черепахе.
– Ты почему это все время носишь свой дом у себя на спине? – строго спросил он у черепахи.
– Почему ношу? – сказала черепаха. – Потому что боюсь его оставить: я уйду, а светлячок возьмет и подожжет его. Что я тогда буду делать? А ведь светлячок всегда носит при себе огонь. Да вон он, не веришь – посмотри сам.
– Ты почему все время носишь с собой огонь? Ну-ка отвечай! – краб угрожающе поднял над светлячком свою правую клешню.
– А потому ношу, что боюсь, – ответил светлячок. – Если не буду носить огонь – москит возьмет и ужалит меня.
Краб отправился искать москита.
– Ты почему хочешь ужалить светлячка? Ну-ка отвечай! – грозно сказал москиту краб.
Москит бросился от него прочь, налетел с перепугу на лягушку и ужалил ее.
– Ах вот ты какой? Квак! – и лягушка слизнула москита языком.
С тех пор и началась вражда между москитами и лягушками. Москиты летают целыми роями и ищут лягушек, чтобы их жалить, а лягушки, боясь укусов, прячутся от них в болото. Но горе москиту, который отобьется от роя!
Жила когда-то очень добрая и доверчивая черепаха. У нее было много друзей, и среди них – обезьяна. Но обезьяна эта не была настоящим другом, потому что всегда думала только о себе.
Как-то раз обезьяна пришла к черепахе и сказала:
– Давай сходим в соседнюю деревню на праздник. Дня за три мы туда доберемся.
– Давай, – согласилась черепаха.
И на другое утро они отправились в путь. Обезьяна была ленивая и, чтобы нести поменьше, взяла с собою совсем мало еды. Черепаха же, зная, что идти далеко, взгромоздила на себя большой узел съестного. Увидев, что обезьяна очень веселая, идет налегке, черепаха удивилась и спросила:
– Что же ты так мало взяла еды на дорогу? Ведь идти нам придется долго.
Но обезьяна только рассмеялась в ответ. Уже на второй день пища у обезьяны кончилась. Добрая черепаха поделилась с ней своими припасами, но обезьяна была очень прожорлива. Она быстро съела то, что ей дала черепаха, и стала просить:
– Дай мне еще чего-нибудь, я хочу есть!
– Подожди немного, – сказала черепаха, – ведь мы только что поели.
Они пошли дальше. Вдруг обезьяна остановилась и сказала:
– Неужели ты не можешь идти побыстрее?
– Не могу, – ответила черепаха, – ведь я несу на спине тяжелую ношу.
– Дай я понесу узел, тогда мы пойдем быстрее, – сказала хитрая обезьяна.
Доверчивая черепаха отдала обезьяне свой узел. Та схватила его и побежала.
– Подожди меня! – взмолилась черепаха.
Но обезьяна крикнула только:
– Поторапливайся, не отставай!
И скрылась где-то впереди, а черепаха, задыхаясь от усталости, поползла за ней следом.
Наконец, оставив черепаху далеко позади, обезьяна вскарабкалась на дерево у дороги и посмотрела, где ее спутница. Черепахи не было видно, и тогда обезьяна, усевшись на ветке, развязала узел и набросилась на еду. Черепаха тем временем доползла до дерева и стала просить обезьяну:
– Дай мне, пожалуйста, чего-нибудь из моих припасов, я очень устала и проголодалась.
– Пройдем еще немного, – сказала лживая обезьяна, – скоро мы дойдем до места, где будет вода. Там и поедим.
Черепахе только и оставалось, что послушаться обезьяны и ползти дальше. Обезьяна снова побежала вперед, а потом опять взобралась на дерево и доела то малое, что оставалось от припасов черепахи.
Наконец, тяжело дыша, черепаха доползла до дерева.
– Почему ты так отстала? – спросила у нее обезьяна.
– Потому что я голодна и у меня уже нет сил идти быстрее, – ответила черепаха. – Отдай мне мою еду.
– А у меня ничего не осталось, ты очень мало с собой взяла. Я съела, что было, и все равно не наелась.
Голодная черепаха молча поползла следом за обезьяной. Они прошли совсем немного, когда встретили охотника. Обезьяна, увидев его, мигом вскарабкалась на дерево, а черепахе спрятаться было некуда, и охотник поймал ее.
Обезьяна, глядя, как охотник уносит черепаху с собой, начала, сидя на дереве, над ней потешаться:
– Ну что, доползалась? Не ползать надо, а взбираться на деревья, как я!
Но охотник этот был добрый человек. Он не убил черепаху, а привязал к банану и стал хорошо кормить ее и о ней заботиться.
Прошло несколько дней, и обезьяна случайно набрела на дом охотника. Увидев черепаху привязанной к банану, она снова начала над ней насмехаться:
– Что это ты не ползешь домой, а сидишь под бананом? Погуляла бы, как я!
– А зачем мне ползти домой? Мне и здесь хорошо – видишь, сколько передо мной еды?
Обезьяне стало очень завидно. Не сказав ни слова, она ушла.
Когда наступила ночь и охотник лег спать, обезьяна подошла к черепахе и попросила:
– Пусти меня на свое место.
– Не пущу, мне и самой тут хорошо, – ответила черепаха.
– Ну хоть ненадолго! – начала упрашивать ее обезьяна.
В конце концов черепаха согласилась. Обезьяна отвязала черепаху и привязала себя. Черепаха уползла, а обезьяна, радуясь, что перехитрила, стала с нетерпением ждать утра. Она думала о том, чем накормит ее охотник, когда проснется.
Проснувшись рано утром, охотник выглянул из окна и увидел под бананом обезьяну. Он решил, что она ворует его бананы, схватил дубинку и выскочил из дома. Обезьяне еще повезло – веревка оказалась тонкая и оборвалась, когда обезьяна увертывалась от ударов. Со всех ног бросилась обезьяна в лес, подальше от охотника и его банана.
Вот как была наказана лживая и завистливая обезьяна.
Однажды жила-была обезьяна. Как-то раз стала она мести пол у себя дома и нашла монетку.
Обрадовалась обезьяна, бросилась со всех ног в лавку и накупила себе конфет. Потом забралась высоко на дерево и принялась лакомиться.
Но по своему обыкновению, сидеть спокойно она не могла – все вертелась в разные стороны и гримасы строила, ну и уронила одну конфетку в дупло. Она ловко спустилась вниз и попробовала достать конфетку, но не тут-то было: никак не могла ухватить обезьяна свое лакомство. Побежала она тогда к кузнецу и сказала ему:
– Кузнец, а кузнец, сделай мне топор, я срублю дерево и достану свою конфетку, которая провалилась в дупло.
– Как же, буду я тебе топор делать только для того, чтобы ты достала свою конфету! На вот тебе монетку да поди купи себе еще конфет.
Хитрая обезьяна взяла монетку, а сама пошла к королю и сказала ему:
– Король, прикажи кузнецу сделать топор, чтобы я могла достать свою конфету!
– Зачем, ты, обезьяна, беспокоишь меня из-за какой-то конфеты. Вот возьми монетку и накупи себе конфет. Обезьяна взяла монетку и пошла к королеве.
– Королева, вели королю сделать по-моему, чтобы я достала свою конфету.
А королева, как и кузнец, и король, дала ей монетку и отослала прочь.
Обезьяна спрятала монету и пошла к мыши.
– Мышь, изгрызи платье королевы, чтобы королева сделала по-моему!
Мышь тоже дала ей монетку и велела уходить. Обезьяна положила монету в карман и пошла к кошке.
– Кошка, поймай мышь, чтобы она сделала по-моему! Кошка дала ей монету на конфеты и прогнала. Обезьяна положила монету в карман и пошла к собаке.
– Собака, поймай кошку, чтобы она сделала по-моему! Собака дала ей денег на конфеты и прогнала. Обезьяна взяла монету и пошла к палке.
– Палка, побей собаку, чтобы она сделала по-моему! Палка дала ей монету и сказала уходить. Обезьяна взяла монету и пошла к огню.
– Огонь, подожги палку, она не хочет делать, как я велю!
– Иди ты прочь! На вот, возьми монетку, купи себе конфет и не приставай ко мне!
Обезьяна взяла монетку и пошла к воде.
– Вода, залей огонь, он не хочет сделать, как я велю.
– Этого еще не хватало! Вот возьми деньги, купи себе конфет и исчезни с глаз моих!
Обезьяна взяла монетку и побежала к быку.
– Бык, выпей воду, она не хочет сделать, как я велю!
– На тебе монетку, купи конфет и не мешай мне пастись!
Взяла обезьяна монетку и пошла к крестьянину.
– Крестьянин, убей быка, он не хочет сделать по-моему!
– Оставь меня в покое, обезьяна. У меня много работы, я ведь не бездельник вроде тебя. Возьми деньги на конфеты и уходи!
Спрятав монетку, обезьяна пошла к Смерти и попросила:
– Смерть, возьми крестьянина, который не хочет убить быка, который не хочет выпить воду, которая не хочет залить огонь, который не хочет сжечь палку, которая не хочет побить собаку, которая не хочет поймать кошку, которая не хочет поймать мышь, которая не хочет грызть платье королевы, которая не хочет поговорить с королем, который не хочет приказать кузнецу сделать топор, чтобы я срубила дерево и достала конфету, которую я уронила в дупло.
– Подожди, я сейчас вернусь, – ответила ей Смерть и пошла к крестьянину.
– Не убивай меня! – крикнул человек.
– Тогда убей быка! – сказала Смерть.
Крестьянин побежал с ножом в загон. Бык замычал:
– Не убивай меня!
– Тогда выпей воду! – сказал крестьянин.
Бык побежал к воде, и она в страхе прожурчала:
– Не пей меня!
– Тогда залей огонь! – приказал бык. Вода бросилась к огню, а он протрещал:
– Не заливай меня!
– Тогда сожги палку! – сказала вода.
Огонь кинулся к палке, а она скрипнула:
– Не жги меня!
– Тогда побей собаку! – велел огонь.
Палка накинулась на собаку, а она заскулила:
– Не бей меня!
– Тогда поймай кошку, – ответила палка.
Собака погналась за кошкой, а она мяукнула:
– Не лови меня!
– Тогда поймай мышь!
Кошка бросилась за мышью, а она пропищала:
– Не лови меня!
– Тогда грызи платье королевы, – сказала кошка.
Мышь принялась грызть платье королевы, королева увидела и закричала:
– Не грызи мое платье!
– Тогда поговори с королем, чтобы он велел кузнецу сделать топор для обезьяны! – ответила мышь.
Королева поговорила с королем, и король сразу же велел кузнецу сделать топор и отдать его обезьяне.
Кузнец повиновался, сделал большой топор и отдал его обезьяне, которая срубила дерево и достала конфету. А кроме конфеты, у нее теперь была куча денег.
У мамы-муравьихи был сынок муравьишка, и вот однажды рано утром он захотел пойти погулять.
– Нельзя гулять так рано, – сказала муравьиха, – трава сейчас еще мокрая, ты, сынок, можешь заболеть.
Но муравьишка был непослушный. Он поднял свой красный хоботок и ответил:
– Я уже не маленький, я не боюсь сырой травы. Сказав это, муравьишка отправился на прогулку. Совсем немного прополз он и вдруг попал в каплю росы. Капля была такая большая, что он еле из нее выбрался, а когда выбирался, то сломал ножку. Горько заплакал муравьишка и пополз, хромая, к себе домой.
– Ах, матушка, – сказал он, заливаясь слезами, – что мне делать? Я попал в большую каплю росы и сломал из-за нее ножку.
– Ведь я говорила тебе – нельзя так рано гулять, говорила – не ходи по сырой траве, – стала бранить муравьиха сына.
– Прости меня, матушка, – отозвался, рыдая, муравьишка. – Не сердись, ведь у меня и так болит ножка. Лучше скажи, что мне теперь делать.
– Попроси солнце, – сказала мать, – чтобы оно высушило каплю росы, из-за которой ты сломал ногу.
Муравьишка с трудом выполз на порог, посмотрел на солнце и попросил у него:
– Солнце-солнце, высуши каплю росы, из-за которой я сломал ножку!
– Почему это я должно сушить росу? – удивилось солнце.
– Из жалости ко мне, – отвечал муравьишка.
– Не сделаю я этого, – сказало солнце, – не стану сушить росу! Ты сам виноват – почему не послушался матери, почему пошел так рано гулять?
Огорченный муравьишка огляделся, увидел, что по небу плывет туча, и стал просить ее:
– Туча-туча, закрой солнце!
– Почему это я должна закрыть солнце? – удивилась туча.
– Потому что оно не хочет высушить каплю росы, из-за которой я сломал ножку.
– Нет, не закрою, – ответила муравьишке туча. – Ты сам виноват во всем – не послушался матери, пошел гулять слишком рано.
В это время мимо пролетал ветер, и муравьишка стал его просить:
– Ветер-ветер, прогони тучу!
– Почему это я должен гнать тучу? Она мне ничего плохого не сделала, – сказал ветер.
– Из жалости ко мне, – отвечал муравьишка. – За то, что она не хотела закрыть солнце, которое не хотело высушить большую каплю росы, из-за которой я сломал ножку.
– Нет, не прогоню, – сказал ветер. – Ведь ты сам во всем виноват – не послушался матери, пошел гулять слишком рано.
Муравьишка снова посмотрел вокруг, увидел кирпичную стену и попросил ее:
– Стена-стена, загороди дорогу ветру! Очень удивилась стена, когда услышала слова муравьишки, и спросила:
– Почему это я должна загораживать дорогу ветру? Он не сделал мне ничего плохого.
– Из жалости ко мне, – сказал муравьишка. – За то, что он не хотел прогнать тучу, которая не хотела закрыть солнце, которое не хотело высушить большую каплю росы, из-за которой я сломал ножку.
– Нет, не загорожу, – ответила стена. – Говорят, ты сам во всем виноват – не послушался матери, пошел гулять слишком рано.
Муравьишка увидел неподалеку мышь и стал просить ее:
– Мышка-мышка, прогрызи стену! Очень удивилась мышь, когда услышала, о чем просит муравьишка, и сказала:
– Почему это я должна прогрызать стену? Она не сделала мне ничего плохого. Муравьишка ответил, плача:
– За то, что она не хотела загородить дорогу ветру, который не хотел прогнать тучу, которая не хотела закрыть солнце, которое не хотело высушить большую каплю росы, из-за которой я сломал ножку.
– Нет, не буду грызть, – ответила мышь. – Не стану я тебе помогать. Говорят, что во всем виноват ты сам – не послушался матери и пошел гулять очень рано.
Рядом пробегала кошка, и муравьишка попросил ее:
– Добрая кошка, съешь мышку! Очень удивилась кошка, когда услышала эту просьбу, и сказала:
– Не хочу, я сейчас сыта. Да и почему я должна ее есть?
– Из жалости ко мне, – ответил муравьишка и показал кошке сломанную ногу. – Вот, посмотри.
– Как это с тобой случилось? – спросила кошка.
– Я сломал ее из-за капли росы. Так что очень прошу тебя, съешь мышку – она не хотела прогрызть стену, которая не хотела загородить дорогу ветру, который не хотел прогнать тучу, которая не хотела закрыть солнце, которое не хотело высушить большую каплю росы, из-за которой я сломал ножку.
Кошка покачала головой.
– Нет, не стану я ее есть, – сказала она. – Все знают, что виноват ты сам – не послушался матери и пошел гулять по росе.
Еще сильней загоревал муравьишка. «Никто не хочет помочь мне, – думал он, – нет у меня друзей».
Тут он увидал собаку.
– Добрая собака, укуси кошку! – попросил он. Очень удивилась собака, когда услышала, о чем ее просит муравьишка.
– Почему это я должна кусать кошку? – спросила она. – Кошка не сделала мне ничего плохого.
– Ее надо укусить потому, что она не хотела съесть мышку, которая не хотела прогрызть стену, которая не хотела загородить дорогу ветру, который не хотел прогнать тучу, которая не хотела закрыть солнце, которое не хотело высушить большую каплю росы, из-за которой я сломал ножку.
Собака покачала головой.
– Нет, не укушу! – сказала она. – Все говорят, что виноват ты сам – не послушался матери и пошел гулять.
Муравьишка пополз дальше, увидел большой котел с водой и начал просить воду:
– Вода-вода, утопи собаку!
– Утопить собаку трудно, – ответила вода, – собака умеет плавать. Да и почему я должна ее топить? Она не сделала мне ничего плохого.
– Ее надо утопить, потому что она не хотела укусить кошку, которая не хотела съесть мышку, которая не хотела прогрызть стену, которая не хотела загородить дорогу ветру, который не хотел прогнать тучу, которая не хотела закрыть солнце, которое не хотело высушить большую каплю росы, из-за которой я сломал ножку.
Вода задумалась, а потом сказала:
– Не хочу я топить собаку! Я слышала, что во всем виноват ты сам – не послушался матери и пошел гулять.
Муравьишка совсем упал духом. Сил у него почти уже не оставалось, но тут он увидал огонь. Муравьишка подполз к огню и сказал, плача:
– Добрый огонь, только ты можешь мне помочь! Помоги мне в моей беде!
– О какой беде ты говоришь? – спросил огонь.
Муравьишка показал ему сломанную ногу:
– Вот, посмотри, какой я несчастный – у меня сломана ножка!
– Как же это случилось? – спросил огонь. Муравьишка заплакал еще горше.
– У меня ножка сломана, а ты задаешь столько вопросов, – сказал он. – Лучше вскипяти воду.
– А почему это я должен кипятить воду? – спросил огонь. – Она не сделала мне ничего плохого.
– Из жалости ко мне, – сказал муравьишка. – Ее надо вскипятить потому, что она не хотела утопить собаку, которая не хотела укусить кошку, которая не хотела съесть мышку, которая не хотела прогрызть стену, которая не хотела загородить дорогу ветру, который не хотел прогнать тучу, которая не хотела закрыть солнце, которое не хотело высушить большую каплю росы, из-за которой я сломал ножку. Вот что со мной случилось! Пожалей меня и помоги мне, добрый огонь.
Огню стало жалко плачущего муравьишку, и он сказал:
– Ну ладно, не плачь – я вскипячу воду в котле, только ты подкармливай меня дровами.
Сказав это, огонь полез под котел, полный воды, и муравьишка стал кормить его. Огонь жадно пожирал дрова, и от этого делался все выше и смеялся все громче. Вскоре котел накалился, и вода в нем начала закипать.
– Не плачь, муравьишка! Ха-ха-ха! – хохотал огонь. – Сейчас мы ей покажем, этой воде, – вся выкипит! Смотри только дрова подкладывай понемножку! Ха-ха-ха!
Но непослушный муравьишка, желая поскорее наказать воду, опять сделал по-своему – дал огню сразу много дров. Вода в котле забурлила и хлынула через край – прямо на огонь. Огонь испугался воды и исчез.
Муравьишка начал искать своего друга. Долго искал он его, наконец, нашел в спичках.
– Так вот ты где! – удивился муравьишка.
– Не говори никому, где ты меня нашел, – прошептал огонь. – Это из-за тебя мне пришлось спрятаться. Посмотри, что со мной стало – я теперь скрываюсь в спичках, в камнях, в сухом дереве.
И доныне огонь прячется. Ударь камнем о камень – посыплются искры. Чиркни спичкой – тоже появится огонь. И до сих пор огонь боится воды.
А что же стало с каплей росы, из-за которой сломал себе ногу муравьишка? Поднялось солнце выше – и ее как не бывало.
Рассказывают, что однажды кума лисица, которой надоело жить одной, решила выйти замуж, а когда решила, то время даром терять не стала. И тут все звери узнали, что кума лиса помолвлена с кумом волком. Два врага, вы только подумайте! Вряд ли этому браку суждено быть прочным…
Но свадебные подарки куме лисице начали подносить все звери без исключения – конечно, получив непременное согласие царя зверей – льва.
И вот, наблюдая всеобщее оживление, хозяин леса лев, который был благодарен лисе за то, что она, с присущей ей хитростью, всегда выполняла его поручения, тоже решил ей что-нибудь подарить. Но только ведь его подарок должен быть гораздо лучше, интереснее, чем подарки других! И надумал он предоставить лисе право выбрать погоду для дня своей свадьбы: хоть солнце, хоть дождь – что захочет. Позвал лев лису, чтобы узнать, что же она предпочтет. И спросил ее:
– Ответь-ка мне на один вопрос, кума лисица. Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя в день твоей свадьбы? Всем известно, что я царь зверей, и все в моей власти. Я могу солнце удержать на небе или вызвать дождь, стоит мне только захотеть. А что ты пожелаешь: чтобы было солнечно или дождливо в день твоей свадьбы?
Растроганная лисица, поклонившись, произнесла:
– Что правда, то правда, царь наш лев! Кто всемогущ, тот все может!
– Тогда выбирай, что же ты хочешь, – приказал лев. – Но сначала подумай хорошенько: ведь если в день вашей свадьбы появится солнце, празднество будет необычайно веселым и многолюдным. Если же пойдет дождь, свадьба не будет такой оживленной, но зато считается, что дождь в день свадьбы приносит счастье…
Кума лисица, несравненная хитрюга и плутовка, задумалась, сразу став серьезной; она прикрыла мордочку лапами, будто решала вопрос огромной важности, и так застыла на какое-то время.
Лев, который не привык ждать, нетерпеливо прорычал:
– Ну что? Решить не можешь, что ли?.. Лиса-плутовка задрожала от страха и ответила:
– Вот о чем я думаю, кум… Я знаю, что царю зверей – любое дело по плечу: если захочет, он может вызвать дождь или сделать так, чтобы светило солнце, но ведь его власти не хватит на то, чтобы… дождь и солнце появились одновременно!..
Хозяин леса, который, конечно, был тщеславен, ответил с видимым безразличием:
– Ну, и глупа же ты! Смеешь сомневаться в могуществе царя зверей? А я-то полагал, что кума лиса куда умнее. Я сделаю так, как ты хочешь. В день твоей свадьбы – всем на удивленье – будет и дождь, и солнце одновременно.
И в назначенный день царь лесов выполнил свое обещание. Ведь слово царя назад не возьмешь! С тех самых пор, каждый раз, когда в лесу справляют лисью свадьбу, в природе властвуют дождь и солнце. И все вокруг знают: пошел грибной дождь, – значит, опять лисья свадьба…
Случилось это давным-давно. Стояла среди гор маленькая деревушка. Тихо и спокойно жили там люди. Только стали вдруг поговаривать, что поселилась на перевале лиса-оборотень и людей морочит. Думали-думали жители деревни, что им делать, и решили на перевал отправиться – посмотреть, вправду ли лиса там живет. Взяли они фонари, пошли в горы, да прежде договорились: кто лису приметит, фонарем знак подаст.
Жил в той деревне один парень. Звали его Гонсукэ. Вот идет Гонсукэ и думает: «Эх, хорошо бы мне ту лису увидеть! Уж я-то ее бы одурачил!»
А тем временем все по лесу разбрелись. Остался Гонсукэ один, за деревом спрятался и стал ждать. Вдруг видит: кусты зашевелились, и лиса из зарослей выходит. Заметался Гонсукэ, словно воздушный змей в небе, – как бы лисе на глаза не попасться!
А лиса в его сторону и не смотрит. Присела она под большим деревом, что у самой дороги росло – отдыхает. Посидела-посидела, а потом давай с дерева листья рвать да на голову себе сыпать. Не успел Гонсукэ и ахнуть, как превратилась лиса в красивую девушку с волосами до пят. Наклонилась девушка, собрала с земли сочные плоды, подняла руку над головой и – засверкал у нее в волосах чудесный гребень.
Смотрит Гонсукэ на лису, дивится.
«Ну и повезло же мне, – думает. – Не каждый день увидишь, как лиса к своим плутовским забавам готовится».
Сорвала тут девушка-лиса пучок сухой травы да себя им по спине ударила. Глядь – а это уж и не солома вовсе, а младенец! Огляделась лиса вокруг и прямо к дереву-фуки направилась. Листья с него стряхнула, и обратились они в зеленое покрывало. Завернула лиса в него младенца и на спину себе посадила. Смотрит Гонсукэ на лисьи превращения, глазам своим не верит. Вышла лиса на горную тропинку. Видит – на дороге конский навоз валяется. Провела она рукой, и появились на том месте сладкие рисовые лепешки. Взяла лиса листья прицветника – стали они узелком для гостинцев; завернула в них лепешки и по тропинке к деревне спускаться стала. Идет девушка по лесу, а Гонсукэ за ней тихо-тихо крадется. Шли они, шли и подошли, наконец, к большому дому.
Стукнула лиса в дверь раз, стукнула другой и говорит:
– Это я пришла, дочка ваша! Отоприте дверь!
– Ох, доченька! Заждались тебя совсем, – услышал Гонсукэ голоса из-за двери.
Видит – на пороге старик со старухой стоят. Испугался Гонсукэ не на шутку:
«Вот хитрая бестия! – думает. – В старикову дочку обратилась и теперь морочить их будет! А старикам-то и невдомек, что лиса это!»
Ворвался он в дом, да как закричит:
– Гоните ее, гоните! Я – Гонсукэ из деревни, что под самой горой! Эй, старик, не дочка это твоя, а лиса-оборотень! Я сам видел! Берегись – обманет она тебя!
Подскочил Гонсукэ к девушке, да крепко-накрепко за волосы схватил.
– Эй, парень, не тронь дочку нашу! – накинулся на него старик. – Никакая это не лиса!
– Да нет же, – не унимался Гонсукэ, – лиса это! Я сам в горах видел, как она в девушку превратилась. И не младенец у нее за спиной, а пучок сухой травы! А сладкие лепешки в узелке – из конского навоза!
– Ты, негодный, в дом чужой врываешься, да еще и глупость всякую несешь! – вконец рассердился старик.
– Да не вру я, не вру! – чуть не заплакал от досады Гонсукэ. – Ну, не верите – проверьте! Подпалите ей подол платья – коли прав я, она тотчас в лису обернется!
– А что, может, и впрямь огнем ее испытать? – обратился старик к своей старухе.
Взял он из очага головешку, да к дочкиному подолу поднес. Заплакала девушка, запричитала:
– Какая же, какая же я лиса? А искорки уж по платью побежали. Вспыхнула девушка и в тот же миг умерла.
– Что ты наделал! – закричал старик. – Дочку нашу страшной смертью погубил! Что теперь нам, старым, делать, как жить?!
Залилась старуха слезами горькими. Побледнел Гонсукэ, а потом тоже заплакал:
– Я ведь и вправду думал, что лиса это. Спасти вас хотел!
Вот сидят они втроем, слезы льют. Вдруг слышат – по деревне монах идет, сутру читает. Бросился старик к монаху:
– Господин монах, – стал просить он, – в дом мой зайдите. Беда у меня случилась.
Согласился монах, в дом вошел. Рассказали ему старики обо всем. Выслушал монах, а потом и говорит Гонсукэ:
– Дурной поступок ты совершил – дочь старикову убил. Должно теперь тебе монахом стать – так закон велит. Возьму тебя к себе в ученики, и будешь ты молиться духу усопшей, прощение вымаливать.
Сказал так и к старикам обернулся:
– Не горюйте, старики, – говорит, – была дочка ваша доброй и ласковой, потому и на небесах покой обретет. Научу я Гонсукэ уму-разуму. Отслужит он по девушке заупокойную, душа ее счастьем и наполнится.
Усадил монах Гонсукэ посреди комнаты, молитву прочитал, а потом и голову брить начал. И спереди сбрил волосы, и сзади. Стала голова на большой шар похожа.
– Делайте, господин монах, все, что положено, – говорит Гонсукэ смиренно. – Надо мне вину свою искупить.
Закрыл он глаза, сидит, голову наклонив. Вдруг слышит чей-то голос:
– Эй, Гонсукэ, что с тобой случилось? Кто тебе голову обрил? Уж не лиса ли?
– Какое там! – отвечает Гонсукэ. – Совершил я дурной поступок, вот и пришлось мне в ученики к монаху идти.
Раздался тут в ответ громкий смех. Очнулся Гонсукэ, голову поднял. Видит – стоят вокруг деревенские парни, со смеху покатываются. Огляделся он вокруг: нет старика, нет старухи, да и монаха тоже нет. Лежит перед ним лишь куча конского навоза, да фонарь у самых ног валяется.
– Обморочила! – только и смог выкрикнуть Гонсукэ. Схватился он руками за голову – а она-то бритая! Ни одного волоска лиса-оборотень не оставила!
Вот такую историю сказывают!
Как-то один молодой олень щипал в лесу траву и увидел вдруг: вверх по тонкому ростку бамбука ползет улитка. Олень стал смотреть, как неуклюже, как медленно она движется. Смотрел-смотрел он на нее, а потом сказал:
– До чего же плохо ты ходишь! Неужели не можешь научиться ходить быстрей? Вот я не только быстро хожу, но и очень быстро бегаю, и хотя за мной часто гоняются собаки, мои ноги меня спасают. А что будешь делать ты, если за тобой погонится враг? Ведь тебя ноги не спасут.
Улитка остановилась, посмотрела на оленя и увидела, какой он красивый и сильный и какие длинные у него ноги. Ей даже стало завидно, но она подумала: «Хоть я и не такая красивая, как олень, и ноги у меня не такие, как у него, зато я умнее». И она сказала:
– Заносчив ты, олень, но не очень умен. Видно, не знаешь ты: если сильно захочешь, можно добиться очень многого. Давай попробуем – побежим отсюда наперегонки через луг до берега речки.
Олень расхохотался:
– Да ты что, и вправду надеешься меня перегнать?
– Там будет видно, – ответила улитка. – Если хочешь, позовем кого-нибудь в судьи.
– Давай позовем сову, – предложил олень.
– Давай, – согласилась улитка.
Олень побежал к сове и сказал ей:
– Здравствуй, сова! Улитка предложила мне бежать с ней наперегонки через луг до берега речки. Согласна ты быть нашим судьей?
Сова ответила:
– Вообще-то я хочу спать, но так и быть, я согласна.
Улитка, пока они разговаривали, приползла под дерево, где сидела сова. Увидев ее, сова сказала:
– Когда ухну – бегите.
Она ухнула, и олень с улиткой побежали. Улитка, конечно, сразу же отстала. На лугу, через который они бежали, трава была сочная и зеленая, и олень подумал:
«Пощиплю-ка я травки – все равно я обогнал улитку, торопиться мне не нужно. Когда увижу, что догоняет, тогда и побегу снова».
Олень стал щипать траву, а она была такая сочная и вкусная, что он наелся ее до отвала, ему захотелось спать. Олень подумал: «Пока улитка до меня доползет, я успею выспаться», – и он заснул.
Но он так крепко спал, что не услышал, как улитка проползла мимо. Солнце уже клонилось к закату, когда олень проснулся. Он вскочил на ноги и стремглав бросился к реке, но еще издали увидел, что судья-сова и улитка ждут его на берегу.
Когда он подбежал к ним, тяжело дыша, сова сказала:
– Ты проспорил, олень. Хвастовство и беспечность – плохие помощники!
Бродили раз по лесу волк и лиса и набрели на чей-то дом. Долго они гадали, кто здесь живет, а потом заметили на дереве обезьяну и спросили:
– Скажи, обезьяна, кто живет в таком красивом доме?
– Заяц живет, – отвечает обезьяна. – Он сейчас побежал на огород за морковкой.
Забрались звери к зайцу в дом и обезьяну к себе впустили.
– Мы будем на охоту ходить, а ты за домом присматривать, – сказал волк обезьяне.
Вернулся заяц домой, только хотел открыть дверь – вдруг слышит звериные голоса.
– Что-то я проголодался, – говорит волк.
– Ничего, – тявкает лиса. – Сейчас придет заяц, мы его и съедим.
Всякий другой заяц умер бы от страха, услышав такой разговор, но этот заяц был храбр и умен. Он спрятал под порог свою морковку, распахнул широко дверь и вошел в свой дом.
Волк увидел зайца и от жадности щелкнул зубами, заяц же поклонился всем и сказал:
– Хорошо бы сейчас поесть как следует!
– Неплохо бы, – говорит волк, а у самого глаза так и горят. Вот-вот бросится на зайца.
– Если хотите, я вас всех сегодня накормлю досыта, – предложил заяц.
– Чем же ты нас накормишь? – спрашивает, оскалив клыки, волк. – Не морковкой ли?
– Что вы, что вы! – засмеялся заяц. – Я отлично знаю, что волки не терпят морковки. Слушайте же! Сегодня в полдень по лесной тропе возвращается в монастырь почтенный лама. Этот лама читал молитвы у самого императора и получил от него в награду один мешок с вещами, другой – с едой. Стоит отобрать у него мешок с едой, и мы прекрасно поедим.
– Глупый заяц! – рассердился волк. – Разве мы можем отобрать у человека мешок?!
– Я сделаю так, что лама сам бросит мешок на землю. Только уж тогда вы не зевайте. Сразу же хватайте добычу и тащите сюда!
Пошли заяц, волк, лиса и обезьяна к лесной тропе, спрятались в кустах, ждут, когда появится лама. А волк одним глазом на тропу смотрит, другим – на зайца. Очень ему хочется зайчатины свежей попробовать.
Вдруг все звери увидели на тропинке ламу. В каждой руке он держал по огромному мешку.
Заяц выскочил из-за кустов и давай юлить возле ламы.
Стал лама гоняться за зайцем. А заяц вокруг да около бегает, вот-вот попадется. Монах от жадности обо всем забыл: очень ему хочется живого зайца поймать. А заяц прямо сам в руки лезет, да руки-то у ламы заняты: в каждой – мешок тяжелый.
Не выдержал лама, бросил мешки на землю, скинул с себя халат и погнался налегке за зайцем.
Прыгнул заяц в сторону, – лама за ним; бросился заяц на полянку, – лама за ним. Запнулся лама за какой-то пень и растянулся на траве. А заяц увидел, что звери уже утащили оба мешка и халат, да и пустился домой. Вскочил лама на ноги – от зайца и следов не осталось.
Прибежал заяц домой, а лиса как раз первый мешок развязывает. В мешке – огромные сапоги кожаные, новые штаны, четки и барабан.
– Ну, этот мешок неинтересный, – говорит волк. – Давайте посмотрим, что в другом мешке. А заяц говорит:
– Никуда от нас мешок с едой не денется. Сейчас надо вот что делать: ты, волк, надень сапоги и ступай в баранье стадо. Бараны увидят тебя в сапогах, подумают, что пастух пришел. А ты пригони все стадо в лес, и будет у тебя тогда круглый год праздник.
– А мне что делать? – спрашивает обезьяна.
– А ты, обезьяна, надень штаны и ступай в ближний сад. Все подумают, что ты человек, и ты сможешь нарвать себе, сколько захочешь, абрикосов, персиков и груш. Тогда и у тебя будет круглый год праздник.
– Что же это такое? – воскликнула лиса. – У всех будет круглый год праздник, а я буду голодной сидеть?!
– И ты не останешься в обиде, – сказал заяц. – Надень на себя халат, возьми четки, барабан, иди в соседнее селенье. Придешь в селенье – бей в барабан! Когда на шум прибежит народ, ты перебирай четки и бормочи себе что-нибудь под нос. Все примут тебя за святого ламу и начнут дарить тебе курочек, цыплят, уток. Тогда и ты будешь круглый год лакомиться.
– Какой умный заяц! – закричал волк. – Как хорошо, что я не успел его съесть!
– Замечательный заяц! – поддержала обезьяна. – Как он все хорошо придумал!
– Первый раз встречаю такого хитрого зайца! – согласилась с приятелями лиса.
И все трое сделали так, как сказал заяц. А дальше было вот что. Натянул волк сапоги, влез в баранье стадо. Учуяли волчий запах собаки, залаяли сердито. Бросился волк бежать – собаки за ним. Бежит волк, спотыкается – сапоги мешают. А собаки все ближе да ближе, вот-вот набросятся. Догадался волк сапоги сбросить. Только тем и спасся. Хоть с рваной шкурой, а все-таки живой вырвался.
Обезьяна же тем временем натянула штаны, пробралась во фруктовый сад и залезла на грушевое дерево. Она срывала грушу за грушей и сбрасывала вниз.
Вдруг она услышала поблизости мальчишеский голос:
– Обезьяна на дереве! Обезьяна на дереве! – кричал один мальчишка.
– Ловите ее! – кричал другой. – Ловите!
В ужасе обезьяна начала спускаться с дерева, но штаны ее то и дело цеплялись за сучья, и она никак не могла спрыгнуть на землю. Когда же она, наконец, оказалась на земле, мальчики были совсем близко. Один из них ткнул ее палкой, другой бросил в нее камнем, а третий собрался накинуть веревочную петлю.
Обезьяна бросилась к лесу. Но бежать быстро она не могла: штаны цеплялись за деревья и кусты, и она то и дело падала на землю. Мальчишки, не отставая, гнались за ней по пятам.
Избитая, еле живая от страха, обезьяна едва-едва спаслась от плена.
А с лисой в это время приключилось вот что.
Надела она халат, захватила четки, взяла барабан и пошла в соседнее селенье. Там она остановилась на середине улицы и начала бить в барабан.
Услышали люди шум, стали сбегаться. А лиса перебирает четки и бормочет себе что-то под нос.
Люди увидели лису, стали кричать:
– Держи воровку! Держи рыжую!
Бросилась лиса наутек, да разве в халате далеко убежишь! Путается халат под ногами, мешает бежать. А тут еще четки за каждый кустик цепляются. Пришлось лисе сбросить с себя халат, кинуть четки и спасать свою шкуру.
И вот неподалеку от заячьего дома снова встретились волк, лиса и обезьяна. Рассказали они друг другу о своих злоключениях и догадались, что заяц нарочно все это придумал, чтобы их погубить.
– Надо было мне его сразу съесть! – прорычал волк. – Сейчас я с ним расправлюсь!
С этими словами волк бросился к дому зайца. А за ним лиса с обезьяной побежали.
Ворвались они в дом, а заяц лежит на полу и стонет:
– Ох, какие вы счастливые, что ничего не попробовали из мешка ламы! Этот лама – злой волшебник. Кто к его еде притронется, с тем обязательно несчастье случится. Вот я из его мешка съел один персик и теперь умираю. Прощайте!
Сказал так заяц, закрыл глаза и опять застонал жалобно.
Поверили звери зайцу. Весь день ругали они ламу, вечером легли спать голодные.
Утром звери встали, смотрят – нет зайца. И мешка с едой тоже нет.
Догадались звери, что опять обманул их заяц. Бросились за ним в погоню, рыскали-рыскали, вдруг видят: сидит на вершине горы их заяц и плетет большую корзину.
– Ну, теперь тебе не уйти от нас! – закричал волк. – Сейчас мы с тобой расправимся!
Заяц посмотрел на зверей и говорит:
– Вы, должно быть, меня с каким-то другим зайцем спутали. Я вас всех первый раз вижу.
– Да разве не за тобой гонялся вчера лама?
– Что вы, что вы! Я с этой горы целую неделю не спускался. Все время корзину плету. Вас, наверное, обманул тот заяц, что недавно пробежал с мешком в долину.
– Это он! Это он! – обрадовались звери.
– Трудно вам будет его поймать, – сказал заяц. – Уж очень быстро бегает этот обманщик. Но я-то, конечно, знаю, как его поймать!
– Помоги нам, пожалуйста! – стали просить лиса, волк и обезьяна.
– Ладно, уж если вы так просите, я вам помогу, – смилостивился заяц. – Ваш враг бежит в долину по тропинке, а вы сядете в корзину. Я вас в один миг спущу на веревке, и вы окажетесь в долине раньше его. Только предупреждаю: в долине сегодня выпал снег и там очень холодно.
– Мы не боимся морозов! – крикнул волк. – Спускай нас вниз!
Залезли волк, лиса и обезьяна в корзину. Заяц прикрыл их крышкой, перевязал накрепко корзину веревкой и толкнул ее с вершины горы.
Летит корзина с горы, стукается о камни, о деревья, о выступы. Завыл от боли волк, закричала обезьяна, затявкала лиса, а корзина все мчится и мчится.
Докатилась она до снежной долины и остановилась. Захотели звери вылезти, да не тут-то было: перевязана корзина крепкими веревками. Бились, бились они, наконец, волк прогрыз в корзине дыру и все они выбрались на волю.
Бросились звери искать обманщика, немного пробежали, видят: сидит на льду заяц и греется у костра.
– Да ведь это он сбросил нас с горы! – закричала лиса.
– Конечно он! – завизжала обезьяна.
– Теперь ему конец! – рявкнул волк.
Подбежали звери к зайцу; тот уставился на них и говорит:
– Здравствуйте, почтенные господа. Никогда еще не приходилось мне принимать в нашей долине таких уважаемых гостей!
– Ладно, ладно! – закричал волк. – Больше ты нас не обманешь. Разве не ты жил вместе с нами? Разве не ты украл мешок у ламы? Разве не ты столкнул нас в корзине с вершины горы?
– Ах, вот что! – воскликнул заяц. – Понимаю! Вас обманул похожий на меня заяц. Могу сказать вам, что недавно с горы прискакал сюда какой-то заяц и спрятался вон за той скалой. Вероятно, это и есть ваш обманщик!
– Бежим к скале! – закричала обезьяна.
– Тише! – зашикал на нее заяц. – Если обманщик услышит ваши голоса, он сразу же убежит. Сегодня на рассвете он придет к этому костру греться. Сидите смирно у костра и не шевелитесь. Стоит этому зайцу услышать подозрительный шорох, и он навсегда исчезнет из наших мест.
Звери уселись вокруг костра и стали молча ожидать рассвета. Заяц подбросил в костер хворост, и огонь разгорелся так сильно, что лед, на котором сидели звери, подтаял. И хотя волку, обезьяне и лисе очень неприятно было сидеть в холодной воде, они не решились даже пошевелиться, потому что боялись, что враг их услышит шум и убежит.
Вскоре костер начал гореть тише, огонь становился все меньше и меньше, так что обезьяна начала дрожать от холода.
Тогда заяц сказал:
– Я пойду поищу хвороста, а вы сидите молча и не двигайтесь.
Сказал так заяц и ушел.
Миновал час, другой, третий, а заяц все не возвращался.
Наконец, когда совсем уже рассвело, лиса догадалась, что у костра сидел тот самый заяц, который все время обманывал их.
– Неужели он уйдет от нас?! – злобно завыл волк. – Догоним его и разорвем на части!
Но, когда звери хотели вскочить со льда, оказалось, что их хвосты накрепко примерзли ко льду.
– А вдруг заяц побежал за охотниками! – всполошилась лиса. – Ну, так и есть! Мне кажется, я слышу человеческие голоса и собачий лай!
В страхе звери рванулись с такой силой, что все трое остались без хвостов. Они помчались вдоль долины и уже почти достигли леса, как вдруг снова увидели своего врага. Заяц сидел на колодце и внимательно смотрел в воду.
– Ну, теперь тебе смерть! – крикнул, подбегая, волк.
– Теперь ты нас не проведешь! – затявкала лиса.
– Почему вы бранитесь? – возмутился заяц. – Разве вы не знаете, что я поймал вашего обманщика? Я загнал его в этот колодец и теперь стерегу, чтобы он не убежал.
Посмотрел волк в колодец, увидел там в воде отражение того зайца, который сидел на колодце, и закричал радостно:
– И правда – он здесь! Теперь ему конец!
А заяц сидит на колодце и говорит:
– Одному тебе, волк, не поймать его. Уж очень он хитрый. Надо вам всем броситься на этого зайца. Как только я скажу «три!», сразу же бросайтесь на обманщика.
И, подняв лапу вверх. Заяц громко прокричал:
– Раз, два, три!
На счете «три» волк, лиса и обезьяна бросились вниз головой в глубокий колодец и, конечно, захлебнулись в нем.
А заяц как ни в чем не бывало отправился к себе домой доедать припрятанную морковку.
Однажды летела ворона и вдруг увидела: на земле лежит большой кусок мяса. Ворона схватила его и поднялась на верхушку высокого дерева. Только она уселась поудобней и начала есть, как видит: мимо летит птица Касай-касай и в клюве у нее мертвая мышь.
– Касай-касай, где ты раздобыла мышь? – крикнула ворона. Но маленькая птица, не ответив, продолжала свой путь. Видя, что Касай-касай не обращает на нее никакого внимания, ворона рассердилась и закричала ей вслед:
– Касай-касай, остановись и дай мне кусок мыши, не то я догоню тебя и отниму все!
Но Касай-касай не отвечала вороне и улетала все дальше. Жадная ворона разозлилась еще больше и решила во что бы то ни стало заполучить мышь. Она оставила мясо, которое ела, на дереве и погналась за птичкой. Но хоть и мала была Касай-касай, летала она быстрей вороны, и та не смогла догнать ее.
Все это видел и слышал пролетавший мимо ястреб. Он схватил мясо, которое оставила ворона, и улетел прочь.
Делать нечего – ворона вернулась на дерево, где оставила мясо. Увидев, что мяса нет, она чуть не умерла от досады.
Тем временем ястреб съел мясо и полетел назад. Подлетев к вороне, он крикнул насмешливо:
– Знаешь ли ты, жадная ворона, что это я взял мясо? Тебе мало было большого куска – ты погналась за маленькой Касай-касай, чтобы отнять у нее всю добычу. Вот я и наказал тебя за твою жадность. Придется тебе поголодать.
И ястреб понесся дальше и скрылся в небе.
Давным-давно, когда город Киото еще был столицей Японии, жила в Киото лягушка. Жила она не где-нибудь, а при храме, в маленьком полувысохшем колодце во дворце.
Хорошо ей там было: дно мягкое, липкое, сырое.
Но вот наступило жаркое лето. Такое жаркое, что все кругом повысохло – лужи, канавы, ручьи. И старый колодец, конечно, тоже совсем пересох. Дно потрескалось, стало сухое и твердое. Даже не верилось, что в колодце сидишь.
«Придется переезжать! – подумала бедная лягушка. – Но куда же? Поблизости все кругом высохло. Пойду-ка я в город Осака. Осака, говорят, у моря, а я моря никогда не видела. Хоть погляжу, какое оно!»
Выбралась лягушка из колодца и тихонько поскакала по дороге в город Осака.
А в городе Осака жила другая лягушка. В большом круглом пруду ей жилось привольно. Она зарывалась с головой в мягкий ил или плавала в мутной воде среди качающихся водорослей, а в солнечный день грелась на теплом гладком камне.
Но и в Осака тоже стало очень жарко. Там тоже высохли и канавы, и ручьи, и пруды. Высох и тот круглый пруд, в котором жила лягушка. Дно совсем обмелело. Всю жизнь жила лягушка в пруду и вдруг очутилась на суше – ни воды, ни ила, одна сухая пыль.
«В Осака засуха! – подумала лягушка. – Надо куда-нибудь перебираться. Пойду-ка я в город Киото. Киото, говорят, столица Японии. Заодно посмотрю на столичные дворцы и храмы».
Подумала так лягушка и поскакала не спеша по дороге в Киото.
И случилось так, что обе лягушки отправились в путь в один и тот же день и даже в один и тот же час – рано утром. Одна поскакала из Киото в Осака. Другая из Осака в Киото. Скакали лягушки не торопясь: скок – и посидят, скок – и посидят. И так как вышли они в путь в одно и то же время, а каждая из них скакала не быстрее и не медленнее другой, значит, и встретиться они должны были как раз посередине дороги.
А как раз посередине дороги между Осака и Киото стоит гора Тэнодзан. Вот лягушки прискакали к этой горе, отдохнули немного и стали потихоньку взбираться вверх по склону. Взбирались они, конечно, очень медленно, потому что не привыкли скакать по горам. Пыхтя и надуваясь, лезли они все выше и выше. Друг друга они еще не видели, потому что между ними была гора. Наконец лягушки добрались до самой вершины. Тут-то они столкнулись головами.
– Вот так-так! – сказала киотоская лягушка.
– Вот так-так! – сказала осакская лягушка.
– Я лягушка из Киото и скачу в Осака. А вы? – спросила киотоская лягушка.
– Я лягушка из Осака и скачу в Киото. У нас в Осака такая засуха!
– В Осака засуха? В Осака засуха? – всполошилась киотоская лягушка. – Как и в Киото? Как и в Киото?
– А разве в Киото тоже жарко?
– Как же, как же! У нас в Киото не то что лужи, а даже и колодцы пересохли.
– Значит, незачем нам и скакать дальше, – печально сказала осакская лягушка. – Если у вас засуха и у нас засуха, так уж лучше погибать у себя дома.
Лягушки замолчали и задумались. Обидно возвращаться с полдороги!
Думали они, думали и решили друг друга проверить. Мало ли что тебе наговорят прохожие!
– Я вот что думаю, – сказала киотоская лягушка. – Уж если я взобралась на этакую гору, так хоть погляжу отсюда на город Осака. Ведь с горы, должно быть, можно увидеть и море.
– Вот это хорошо придумано! – сказала осакская лягушка. – Посмотрю-ка и я с вершины горы. Ведь отсюда, пожалуй, можно увидеть и дворцы, и храмы города Киото.
Обе лягушки поднялись на задние лапки, вытянулись во весь свой лягушечий рост, выкатили свои лягушечьи глаза и стали глядеть вдаль.
Смотрели, смотрели, и вдруг киотоская лягушка шлепнулась на землю и сердито сказала:
– Да что же это такое? Ничего нового, ничего интересного! Точь-в-точь наш Киото! Все говорят: море, море! А никакого моря я в Осака не вижу.
И осакская лягушка тоже рассердилась:
– Что же это такое! Какая же это столица! Точь-в-точь наш Осака. Я-то думала увидеть столичные дворцы и храмы. А на самом деле ничего там нет интересного, все как у нас.
– Ну, если так, надо возвращаться в Киото! – сказала киотоская лягушка. – Будем ждать дождя дома.
– Ну, если так, надо возвращаться в Осака! – сказала осакская лягушка. – Если пойдет дождь, и дома мокро будет.
Лягушки простились, повернули каждая в свою сторону и зашлепали вниз по горе. И как только скакнули разок-другой, так и потеряли друг друга из виду, потому что между ними снова поднялась острая вершина горы.
Тем все и кончилось: киотоская лягушка вернулась в Киото, а осакская лягушка – в Осака. И до конца своей жизни думали они, что город Киото как две капли воды похож на город Осака, а город Осака – на город Киото.
Но только это неверно. Совсем не похожи эти города.
Так в чем же дело?
А в том, что киотоская лягушка видела вовсе не Осака, а свой родной Киото, а осакская лягушка видела вовсе не Киото, а Осака.
Ведь у лягушек глаза на макушке. И поэтому, когда они стали на задние лапки и задрали головы кверху, то глаза у них оказались сзади.
Вот они и смотрели не вперед, а назад: каждая лягушка смотрела туда, откуда пришла.
Только сами они об этом не знали.
И вот осакская лягушка вернулась в Осака, в свой пруд, и грустно сказала своим лягушатам:
– Что Осака, что Киото – все одно болото! И лягушата горько заплакали. Оттого и говорят: «Дети лягушки – те же лягушки». А киотоская лягушка вернулась в Киото, на старое место, забралась опять в свой колодец и сказала соседкам-лягушкам:
– Никакого моря на свете нет!
Оттого и говорят: «Колодезная лягушка моря не знает».
Давно-давно жил в одной деревне скупой и жестокий помещик. Каждый день он подзывал к себе свою служанку Ту Кхой и внушал ей:
– Если найдешь что-нибудь, когда подметаешь дом, будь то ценная вещь или безделка, сразу неси мне. А утаишь – повешу.
И вот однажды Ту Кхой и в самом деле подобрала золотую пуговицу. Она хотела отдать ее хозяину, но вдруг испугалась, как бы тот не заподозрил ее в воровстве. Не зная, куда девать находку, она положила ее за щеку, а потом нечаянно проглотила.
Вскоре после этого служанка почувствовала, что у нее будет ребенок. Разгневанный помещик хотел казнить ее. Ту Кхой с плачем принялась оправдываться:
– Пощадите, клянусь, я ни в чем не виновата.
– Если не виновата, так откуда же ребенок?
Служанка рассказала историю с пуговицей, но помещик ей не поверил. Однако, поразмыслив, он решил обождать с казнью, чтобы увидеть, на кого будет похож ребенок, и уличить виновную.
Наступил срок, и служанка родила Черепаху. Жестокий помещик изгнал женщину из деревни. А народ удивлялся и жалел Ту Кхой. С тех пор все стали называть ее вдовой.
Сын-Черепаха рос не по дням, а по часам. Когда на полях третий раз созрел рис, сын уже умел говорить и всякий раз за обедом спрашивал мать:
– Мама, наш дом совсем обветшал, вот-вот упадет. Почему ты не построишь новый?
– Сынок, – со вздохом отвечала ему мать, – мы очень бедны, где уж нам думать о новом доме…
Видя печаль матери, сын старался ее утешить, как мог:
– Не горюй, мама, когда вырасту, построю тебе новый дом.
Мать только грустно улыбалась ему в ответ.
Через несколько лет помещик послал Черепаху пасти буйволов. А буйволов стало у него столько, что пересчитать их не хватало пальцев на руках; пять дочерей помещика не могли управиться с ними. Каждый день буйволы травили рисовые поля.
Черепаха не мог вскарабкаться на спину буйвола, и дочерям помещика приходилось каждый раз помогать ему. Старшие дочери делали это неохотно, не забывая щелкнуть Черепаху по носу или сказать ему что-нибудь обидное. Только младшая, Нам, обходилась с ним ласково и почтительно.
Буйволы, когда их стал пасти Черепаха, сделались на диво послушными; теперь они не разбредались и не травили поля.
Каждый день Черепаха отводил их на лужайку с сочной травой и, пока буйволы паслись, взлетал в воздух и резвился там, как птичка. Обед ему приносили дочери помещика. Старшие делали это неохотно, а младшая с радостью выполняла свою обязанность. Однажды, придя на пастбище, она не нашла там Черепахи.
– Черепаха! Где ты? Иди обедать! – закричала Нам.
– О-го-го! – донеслось сверху.
– Черепаха! Возьми и меня с собой!
– Хорошо, – ответил тот, – только крепко зажмурь глаза.
Девушка послушалась и вдруг почувствовала, что поднимается в воздух. А когда она открыла глаза, перед нею был уже не Черепаха, а прекрасный юноша. Весь день они летали по небу и с той поры полюбили друг друга.
Спустя некоторое время Черепаха сказал матери:
– Иди сватай за меня младшую дочь помещика. Опечаленная мать принялась увещевать сына:
– В уме ли ты сынок: ты так беден да еще Черепаха! Где тебе мечтать о дочери богача!
Но сын был настойчив, и матери пришлось отправиться выполнять его поручение.
Едва она переступила порог помещичьего дома, как хозяин гаркнул:
– Ну, что еще? Зачем пришла?
Перепуганная женщина не осмелилась сказать правду и притворилась, будто пришла попросить огня.
– Огонь нужен – иди на кухню.
Мать Черепахи взяла огонь и поспешила убраться восвояси.
– Что тебе ответил помещик? – спросил ее сын, когда она вернулась.
– Он мне и слова вымолвить не дал, – вздохнула мать, – где уж там было спрашивать.
На следующий день Черепаха снова послал мать к помещику. Дрожа от страха, она на это раз исполнила просьбу сына. Взбешенный помещик приказал схватить ее и удушить дымом, но его младшая дочь залила огонь водой. Тогда помещик созвал всех дочерей и спросил, кто из них пожелает выйти замуж за Черепаху.
– Мы прекрасны, как феи, – ответили старшие дочери. – Слыханное ли дело взять в мужья вонючего Черепаху!..
Только младшая дочь, Нам, объявила о своем согласии.
Узнав, что его дочь любит Черепаху, помещик назначил Черепахе за нее выкуп: лошадь с девятью гривами, петуха с девятью шпорами и двенадцать бамбуковых стволов, наполненных жиром, вытопленным из кузнечиков.
Услышав поставленное помещиком условие, мать впала в отчаяние и, вернувшись домой, осыпала сына упреками, но тот сказал ей:
– Успокойся, мама, и спи спокойно. А наутро увидишь, что будет.
В ту ночь разразилась страшная гроза. Удары грома, раздававшиеся возле самого домика, заставляли мать в страхе плотнее закутываться в одеяло. А наутро она вдруг увидела себя в большом богатом доме, и все, что необходимо для свадьбы, было уже приготовлено.
Солнце не успело еще высушить ночную росу, как целая процессия направилась к дому помещика. Невесть откуда взявшиеся слуги несли сосуды с жиром кузнечиков, петуха с девятью шпорами, подгоняли чудесного коня. Сам Черепаха важно возлежал на золотом блюде, которое один из слуг нес на голове. Следом бежала толпа удивленных людей.
Церемония бракосочетания состоялась по всем правилам, у жертвенного столика. Глядя, какой нелепый вид имеет подле невесты в красивом платье жалкий Черепаха, неуклюже вытягивающий шею из панциря, зрители покатывались со смеху. Особенно усердствовали в насмешках старшие дочери помещика.
Когда обряд был закончен, новобрачные удалились в свою комнату, а гости начали пировать. Вдруг в комнате молодоженов блеснул ослепительно яркий свет. Все в испуге вскрикнули и даже лишились на мгновение дара речи. Но едва лишь все пришли в себя, сестры невесты подкрались к комнате супругов и тихонько заглянули туда.
Каковы же были их зависть и удивление, когда на месте Черепахи они увидели прекрасного юношу! И сестры набросились на отца, требуя, чтобы он и их отдал замуж за черепах.
Помещик тотчас послал людей поймать четырех черепах, и в тот же день состоялись новые свадьбы. Однако эти черепахи никак не хотели вести себя, как полагается во время брачной церемонии. Они все время норовили разбежаться в разные стороны и пугали детей.
С наступлением темноты каждая из сестер отнесла своего мужа в опочивальню. Время шло, а черепахи все никак не превращались в юношей. Когда сестры пытались привлечь их к себе, те вырывались и больно царапали им кожу своими когтистыми лапами. Все в слезах от злости и боли, девушки наконец выкинули черепах во двор.
Наутро они с плачем рассказали обо всем отцу. Помещик испугался, что от старших дочерей внуков ему не дождаться, и объявил младшую дочь своей единственной наследницей.
С тех пор завистливые сестры только о том и помышляли, как бы сжить Черепаху со света.
Однажды им удалось подстеречь его в засаде и смертельно ранить. Черепаха добрался до дому и, чувствуя, что конец близок, дал жене свою пропитанную кровью рубашку.
– Когда наступит твой смертный час, – сказал он, – надень эту рубашку, и мы с тобой встретимся на небесах.
Произнеся эти слова, Черепаха взлетел на небо.
Его вдова, не желая примириться со своей утратой, на следующий же день отправилась на самую высокую гору в надежде как-нибудь добраться до мужа. Дорога вела все выше и выше. И тут женщине повстречался старик верхом на лошади. Догадываясь, что это уже житель неба, Нам спросила его, правильный ли путь она выбрала.
– Скоро ты доберешься до развилки, – ответил ей старик, – дальше ступай по дороге, на которой увидишь большие следы, и не ходи туда, куда ведут маленькие…
Нам последовала совету старика. Вскоре она встретила дерущихся змею и лисицу. Когда кто-нибудь из противников изнемогал в схватке, он лишь прикасался к стоявшему возле дереву, и у него вновь появлялись силы. Нам прогнала животных, оторвала от дерева кусок коры и продолжала свой путь на небо.
Вечером она остановилась на ночлег в маленькой хижине на краю деревни. Хозяйка хижины только что зарезала свинью. Нам откусила маленький кусочек коры волшебного дерева, пожевала и стала дуть на свинью. Дунула раз – и свинья зашевелилась, дунула другой раз – и свинья вскочила на ноги, дунула третий – та захрюкала и побежала к стаду. Хозяйка очень удивилась и рассказала Нам, что в соседней деревне умер человек.
Не дожидаясь утра, молодая женщина зашагала прямо туда. Гроб с телом был уже заколочен, и крестьяне долго не соглашались открыть его, чтобы испробовать действие чудесного снадобья. Но Нам все же уговорила их. Она старательно разжевала кору дерева и, смешав ее с водой, обрызгала все тело умершего. Тот сразу же ожил.
Сделав свое доброе дело, молодая женщина вернулась в домик, где ее приютили на ночь, и попросила хозяйку оставить ее в своей семье как приемную дочь.
Время шло, и вот однажды, отправившись к ручью за водой, Нам встретила молодого человека, которого она когда-то оживила. Юноша купался в ручье. Пристально вглядевшись в него, Нам удивилась его сходству со своим мужем. Она быстро побежала домой и принесла рубашку, которую муж завещал ей перед смертью. Когда юноша увидел эту рубашку, он сразу все вспомнил и бросился к своей жене.
Счастью супругов не было конца. Жители деревни с радостью пожертвовали им, кто что мог, и второй раз была сыграна веселая свадьба.
А солнце, узнав про эту историю, так разгневалось, что спустилось вниз и испепелило вероломных сестер. Это произошло 22 июня. И с тех пор каждый год в этот день, день летнего солнцестояния, оно спускается ниже, чем обычно, и нещадно палит землю своими жгучими лучами, заставляя всех людей жестоко страдать от жары.
Первый осенний холод, от которого пожелтела трава, привел всех птиц в большую тревогу. Все начали готовиться в далекий путь и все имели такой серьезный, озабоченный вид. Да, нелегко перелететь пространство в несколько тысяч верст… Сколько бедных птиц дорогой выбьется из сил, сколько погибнет от разных случайностей, – было о чем серьезно подумать.
Серьезная, большая птица – лебеди, гуси и утки – собирались в дорогу с важным видом, сознавая всю трудность предстоящего подвига; а более всех шумели, суетились и хлопотали маленькие птички – кулички-песочники, кулички-плавунчики, чернозобики, черныши, зуйки. Они давно уж собирались стайками и переносились с одного берега на другой, по отмелям и болотам, с такой быстротой, точно кто бросил горсть гороху. У маленьких птичек была такая большая работа…
Лес стоял темный и молчаливый, потому что главные певцы улетели, не дожидаясь холода.
– И куда эта мелочь торопится! – ворчал старый Селезень, не любивший себя беспокоить. – В свое время все улетим… Не понимаю, о чем тут беспокоиться.
– Ты всегда был лентяем, поэтому тебе и неприятно смотреть на чужие хлопоты, – объяснила его жена, старая Утка.
– Я был лентяем? Ты просто несправедлива ко мне, и больше ничего. Может быть, я побольше всех забочусь, а только не показываю вида. Толку от этого немного, если буду бегать с утра до ночи по берегу, кричать, мешать другим, надоедать всем.
Утка вообще была не совсем довольна своим супругом, а теперь окончательно рассердилась:
– Ты посмотри на других-то, лентяй! Вон наши соседи, гуси или лебеди, – любо на них посмотреть. Живут душа в душу… Небось, лебедь или гусь не бросит своего гнезда и всегда – впереди выводка. Да, да… А тебе до детей и дела нет. Только и думаешь о себе, чтобы набить зоб. Лентяй, одним словом… Смотреть-то на тебя даже противно!
– Не ворчи, старуха!.. Ведь я ничего не говорю, что у тебя такой неприятный характер. У всякого есть свои недостатки… Я не виноват, что гусь – глупая птица и поэтому нянчится со своим выводком. Вообще мое правило – не вмешиваться в чужие дела. Зачем? Пусть всякий живет по-своему.
Селезень любил серьезные рассуждения, причем оказывалось как-то так, что именно он, Селезень, всегда прав, всегда умен и всегда лучше всех. Утка давно к этому привыкла, а сейчас волновалась по совершенно особенному случаю.
– Какой ты отец? – накинулась она на мужа. – Отцы заботятся о детях, а тебе – хоть трава не расти!..
– Ты это о Серой Шейке говоришь? Что же я могу поделать, если она не может летать? Я не виноват…
Серой Шейкой они называли свою калеку-дочь, у которой было переломлено крыло еще весной, когда подкралась к выводку Лиса и схватила утенка. Старая Утка смело бросилась на врага и отбила утенка; но одно крылышко оказалось сломанным.
– Даже и подумать страшно, как мы покинем здесь Серую Шейку одну, – повторяла Утка со слезами. – Все улетят, а она останется одна-одинешенька. Да, совсем одна… Мы улетим на юг, в тепло, а она, бедняжка, здесь будет мерзнуть… Ведь она наша дочь, и как я ее люблю, мою Серую Шейку! Знаешь, старик, останусь-ка я с ней зимовать здесь вместе…
– А другие дети?
– Те здоровы, обойдутся и без меня.
Селезень всегда старался замять разговор, когда речь заходила о Серой Шейке. Конечно, он тоже любил ее, но зачем же напрасно тревожить себя? Ну, останется, замерзнет, – жаль, конечно, а все-таки ничего не поделаешь. Наконец, нужно подумать и о других детях. Жена вечно волнуется, а нужно смотреть на вещи просто. Селезень про себя жалел жену, но не понимал в полной мере ее материнского горя. Уж лучше было бы, если бы тогда Лиса совсем съела Серую Шейку, – ведь все равно она должна погибнуть зимою.
Старая Утка, ввиду близившейся разлуки, относилась к дочери-калеке с удвоенной нежностью. Бедная Серая Шейка еще не знала, что такое разлука и одиночество, и смотрела на сборы других в дорогу с любопытством новичка. Правда, ей иногда делалось завидно, что ее братья и сестры так весело собираются к отлету, что они будут опять где-то там, далеко-далеко, где не бывает зимы.
– Ведь вы весной вернетесь? – спрашивала Серая Шейка у матери.
– Да-да, вернемся, моя дорогая… И опять будем жить все вместе.
Для утешения начинавшей задумываться Серой Шейки мать рассказала ей несколько таких же случаев, когда утки оставались на зиму. Она была лично знакома с двумя такими парами.
– Как-нибудь, милая, перебьешься, – успокаивала старая Утка. – Сначала поскучаешь, а потом привыкнешь. Если бы можно было тебя перенести на теплый ключ, что и зимой не замерзает, – совсем было бы хорошо. Это недалеко отсюда… Впрочем, что же и говорить-то попусту, все равно нам не перенести тебя туда!
– Я буду все время думать о вас… – повторяла бедная Серая Шейка. – Все буду думать: где вы, что вы делаете, весело ли вам… Все равно и будет, точно и я с вами вместе.
Старой Утке нужно было собрать все силы, чтобы не выдать своего отчаяния. Она старалась казаться веселой и плакала потихоньку ото всех. Ах, как ей было жаль милой, бедненькой Серой Шейки!.. Других детей она теперь почти не замечала и не обращала на них внимания, и ей казалось, что она даже совсем их не любит.
А как быстро летело время! Был уже целый ряд холодных утренников, от инея пожелтели березки и покраснели осины. Вода в реке потемнела, и самая река казалась больше, потому что берега оголились, – береговая поросль быстро теряла листву. Холодный осенний ветер обрывал засыхавшие листья и уносил их. Небо часто покрывалось тяжелыми облаками, ронявшими мелкий осенний дождь. Вообще хорошего было мало, и который день уже неслись мимо стаи перелетной птицы…
Первыми тронулись болотные птицы, потому что болота уже начинали промерзать. Дольше всех оставались водоплавающие. Серую Шейку больше всего огорчал перелет журавлей, потому что они так жалобно курлыкали, точно звали ее с собой. У нее в первый раз сжалось сердце от какого-то тайного предчувствия, и она долго провожала глазами уносившуюся в небе журавлиную стаю.
«Как им, должно быть, хорошо!» – думала Серая Шейка.
Лебеди, гуси и утки тоже начинали готовиться к отлету. Отдельные гнезда соединялись в большие стаи. Старые и бывалые птицы учили молодых. Каждое утро эта молодежь с веселым криком делала большие прогулки, чтобы укрепить крылья для далекого перелета. Умные вожаки сначала обучали отдельные партии, а потом – всех вместе. Сколько было крика, молодого веселья и радости…
Одна Серая Шейка не могла принимать участия в этих прогулках и любовалась ими только издали. Что делать, приходилось мириться со своей судьбой. Зато как она плавала, как ныряла! Вода для нее составляла все.
– Нужно отправляться… пора! – говорили старики вожаки. – Что нам здесь ждать?
А время летело, быстро летело… Наступил и роковой день. Вся стая сбилась в одну живую кучу на реке.
Это было ранним осенним утром, когда вода еще была покрыта густым туманом. Утиный косяк сбился из трехсот штук. Слышно было только кряканье главных вожаков.
Старая Утка не спала всю ночь – это была последняя ночь, которую она проводила вместе с Серой Шейкой.
– Ты держись вон около того берега, где в реку сбегает ключик, – советовала она. – Там вода не замерзнет целую зиму…
Серая Шейка держалась в стороне от косяка, как чужая… Да все были так заняты общим отлетом, что на нее никто не обращал внимания. У старой Утки все сердце изболелось за бедную Серую Шейку. Несколько раз она решала про себя, что останется; но как останешься, когда есть другие дети и нужно лететь вместе с косяком?..
– Ну, трогай! – громко скомандовал главный вожак, и стая поднялась разом вверх.
Серая Шейка осталась на реке одна и долго провожала глазами улетевший косяк. Сначала все летели одной живой кучей, а потом вытянулись в правильный треугольник и скрылись.
«Неужели я совсем одна? – думала Серая Шейка, заливаясь слезами. – Уж лучше было бы, если бы тогда Лиса меня съела…»
Река, на которой осталась Серая Шейка, весело катилась в горах, покрытых густым лесом. Место было глухое – и никакого жилья кругом. По утрам вода у берегов начинала замерзать, а днем тонкий, как стекло, лед таял.
«Неужели вся река замерзнет?» – думала Серая Шейка с ужасом.
Скучно ей было одной, и она все думала про своих улетевших братьев и сестер. Где-то они сейчас? Благополучно ли долетели? Вспоминают ли про нее? Времени было достаточно, чтобы подумать обо всем. Узнала она и одиночество. Река была пуста, и жизнь сохранялась только в лесу, где посвистывали рябчики, прыгали белки и зайцы.
Раз со скуки Серая Шейка забралась в лес и страшно перепугалась, когда из-под куста кубарем выкатил Заяц.
– Ах, как ты меня напугала, глупая! – проговорил Заяц, немного успокоившись. – Душа в пятки ушла… И зачем ты толчешься здесь? Ведь все утки давно улетели…
– Я не могу летать: Лиса мне крылышко перекусила, когда я была еще совсем маленькой…
– Уж эта мне Лиса!.. Нет хуже зверя. Она и до меня давно добирается… Ты берегись ее, особенно когда река покроется льдом. Как раз сцапает…
Они познакомились. Заяц был такой же беззащитный, как и Серая Шейка, и спасал свою жизнь постоянным бегством.
– Если бы мне крылья, как птице, так я бы, кажется, никого на свете не боялся!.. У тебя вот хоть и крыльев нет, так зато ты плавать умеешь, а не то возьмешь и нырнешь в воду, – говорил он. – А я постоянно дрожу со страху… У меня – кругом враги. Летом еще можно спрятаться куда-нибудь, а зимой все видно.
Скоро выпал и первый снег, а река все еще не поддавалась холоду. Все, что замерзало по ночам, вода разбивала. Борьба шла не на живот, а на смерть. Всего опаснее были ясные, звездные ночи, когда все затихало и на реке не было волн. Река точно засыпала, и холод старался сковать ее льдом сонную.
Так и случилось. Была тихая-тихая звездная ночь. Тихо стоял темный лес на берегу, точно стража из великанов. Горы казались выше, как это бывает ночью. Высокий месяц обливал все своим трепетным, искрившимся светом. Бурлившая днем горная река присмирела, и к ней тихо-тихо подкрался холод, крепко-крепко обнял гордую, непокорную красавицу и точно прикрыл ее зеркальным стеклом.
Серая Шейка была в отчаянии, потому что не замерзла только самая середина реки, где образовалась широкая полынья. Свободного места, где можно было плавать, оставалось не больше пятнадцати сажен.
Огорчение Серой Шейки дошло до последней степени, когда на берегу показалась Лиса – это была та самая Лиса, которая переломила ей крыло.
– А, старая знакомая, здравствуй! – ласково проговорила Лиса, останавливаясь на берегу. – Давненько не видались… Поздравляю с зимой.
– Уходи, пожалуйста, я совсем не хочу с тобой разговаривать, – ответила Серая Шейка.
– Это за мою-то ласку! Хороша же ты, нечего сказать!.. А впрочем, про меня много лишнего говорят. Сами наделают что-нибудь, а потом на меня и свалят… Пока – до свиданья!
Когда Лиса убралась, приковылял Заяц и сказал:
– Берегись, Серая Шейка: она опять придет.
И Серая Шейка тоже начала бояться, как боялся Заяц. Бедная даже не могла любоваться творившимися кругом нее чудесами. Наступила уже настоящая зима. Земля была покрыта белоснежным ковром. Не оставалось ни одного темного пятнышка. Даже голые березы, ольхи, ивы и рябины убрались инеем, точно серебристым пухом. А ели сделались еще важнее. Они стояли засыпанные снегом, как будто надели дорогую теплую шубу.
Да, чудно хорошо было кругом! А бедная Серая Шейка знала только одно, что эта красота – не для нее, и трепетала при одной мысли, что ее полынья вот-вот замерзнет и ей некуда будет деться. Лиса действительно пришла через несколько дней, села на берегу и опять заговорила:
– Соскучилась я по тебе, уточка… Выходи сюда, а не хочешь, так я и сама к тебе приду… Я не спесива…
И Лиса принялась ползти осторожно по льду к самой полынье. У Серой Шейки замерло сердце. Но Лиса не могла подобраться к самой воде, потому что там лед был еще очень тонок. Она положила голову на передние лапки, облизнулась и проговорила:
– Какая ты глупая, уточка… Вылезай на лед! А впрочем, до свиданья! Я тороплюсь по своим делам…
Лиса начала приходить каждый день – проведать, не застыла ли полынья. Наступившие морозы делали свое дело. От большой полыньи оставалось всего одно окно, в сажень величиной. Лед был крепкий, и Лиса садилась на самом краю. Бедная Серая Шейка со страху ныряла в воду, а Лиса сидела и зло посмеивалась над ней:
– Ничего, ныряй, а я тебя все равно съем… Выходи лучше сама.
Заяц видел с берега, что проделывала Лиса, и возмущался всем своим заячьим сердцем:
– Ах, какая бессовестная эта Лиса!.. Какая несчастная эта Серая Шейка! Съест ее Лиса…
По всей вероятности, Лиса и съела бы Серую Шейку, когда полынья замерзла бы совсем, но случилось иначе.
Заяц все видел своими собственными косыми глазами.
Дело было утром. Заяц выскочил из своего логовища покормиться и поиграть с другими зайцами. Мороз был здоровый, и зайцы грелись, поколачивая лапку о лапку. Хотя и холодно, а все-таки весело.
– Братцы, берегись! – крикнул кто-то.
Действительно, опасность была на носу. На опушке леса стоял сгорбленный старичок охотник, который подкрался на лыжах совершенно неслышно и высматривал, которого бы зайца застрелить.
«Эх, теплая старухе шуба будет!» – соображал он, выбирая самого крупного зайца.
Он даже прицелился из ружья, но зайцы его заметили и кинулись в лес как сумасшедшие.
– Ах, лукавцы! – рассердился старичок. – Вот ужо я вас… Того не понимают, глупые, что нельзя старухе без шубы. Не мерзнуть же ей… А вы Акинтича не обманете, сколько ни бегайте. Акинтич-то похитрее будет… А старуха Акинтичу вон как наказывала: «Ты смотри, старик, без шубы не приходи!» А вы – бегать…
Старичок пустился разыскивать зайцев по следам, но зайцы рассыпались по лесу, как горох. Старичок порядком измучился, обругал лукавых зайцев и присел на берегу реки отдохнуть.
– Эх, старуха, старуха, убежала наша шуба! – думал он вслух. – Ну, вот отдохну и пойду искать другую.
Сидит старичок, горюет, а тут, глядь – Лиса по реке ползет, – так и ползет, точно кошка.
– Э-ге-ге, вот так штука! – обрадовался старичок. – К старухиной-то шубе воротник сам ползет… Видно, пить захотела, а то, может, и рыбки вздумала половить.
Лиса действительно подползла к самой полынье, в которой плавала Серая Шейка, и улеглась на льду. Стариковские глаза видели плохо и из-за Лисы не замечали утки.
«Надо так ее застрелить, чтобы воротника не испортить, – соображал старик, прицеливаясь в Лису. – А то вот как старуха будет браниться, если воротник-то в дырьях окажется… Тоже своя сноровка везде надобна, а без снасти и клопа не убьешь».
Старичок долго прицеливался, выбирая место в будущем воротнике. Наконец грянул выстрел. Сквозь дым от выстрела охотник видел, как что-то метнулось на льду, – и со всех ног кинулся к полынье. По дороге он два раза упал, а когда добежал до полыньи, только руками развел: воротника как не бывало, а в полынье плавала одна перепуганная Серая Шейка.
– Вот так штука! – ахнул старичок, разводя руками. – В первый раз вижу, как Лиса в утку обратилась… Ну и хитер зверь!
– Дедушка, Лиса убежала, – объяснила Серая Шейка.
– Убежала? Вот тебе, старуха, и воротник к шубе… Что же я теперь буду делать, а? Ну, и грех вышел… А ты, глупая, зачем тут плаваешь?
– А я, дедушка, не могла улететь вместе с другими. У меня одно крылышко попорчено…
– Ах, глупая, глупая!.. Да ведь ты замерзнешь тут или Лиса тебя съест… Да…
Старичок подумал-подумал, покачал головой и решил:
– А мы вот что с тобой сделаем: я тебя внучкам унесу. Вот-то обрадуются… А весной ты старухе яичек нанесешь да утяток выведешь. Так я говорю? Вот то-то, глупая…
Старичок добыл Серую Шейку из полыньи и положил за пазуху.
«А старухе я ничего не скажу, – соображал он, направляясь домой. – Пусть ее шуба с воротником вместе еще погуляет в лесу. Главное – внучки вот как обрадуются…»
Зайцы все это видели и весело смеялись. Ничего, старуха и без шубы на печке не замерзнет.
Одна девочка ушла из дома в лес. В лесу она заблудилась и стала искать дорогу домой, да не нашла, а пришла в лесу к домику.
Дверь была отворена; она посмотрела в дверь, видит: в домике никого нет, и вошла. В домике этом жили три медведя. Один медведь был отец, звали его Михаил Иваныч. Он был большой и лохматый. Другой была медведица. Она была поменьше, и звали ее Настасья Петровна. Третий был маленький медвежонок, и звали его Мишутка. Медведей не было дома, они ушли гулять по лесу.
В домике было две комнаты: одна – столовая, другая – спальня. Девочка вошла в столовую и увидела на столе три чашки с похлебкой. Первая чашка, очень большая, была Михаилы Ивановичева; вторая чашка, поменьше, была Настасьи Петровнина, третья, синенькая чашечка, была Мишуткина. Подле каждой чашки лежала ложка: большая, средняя и маленькая.
Девочка взяла самую большую ложку и похлебала из самой большой чашки; потом взяла среднюю ложку и похлебала из средней чашки; потом взяла маленькую ложечку и похлебала из синенькой чашечки; и Мишуткина похлебка ей показалась лучше всех.
Девочка захотела сесть и видит у стола три стула: один большой – Михаилы Иванычев, другой поменьше – Настасьи Петровнин и третий маленький, с синенькой подушечкой, – Мишуткин. Она полезла на большой стул и упала; потом села на средний стул, на нем было неловко; потом села на маленький стульчик и засмеялась: так было хорошо. Она взяла синенькую чашечку на колена и стала есть. Поела всю похлебку и стала качаться на стуле.
Стульчик проломился, и она упала на пол. Она встала, подняла стульчик и пошла в другую горницу. Там стояли три кровати: одна большая – Михаилы Иванычева, другая средняя – Настасьи Петровнина, третья маленькая – Мишенькина.
Девочка легла в большую – ей было слишком просторно; легла в среднюю – было слишком высоко; легла в маленькую – кроватка пришлась ей как раз впору, и она заснула.
А медведи пришли домой голодные и захотели обедать. Большой медведь взял свою чашку, взглянул и заревел страшным голосом:
– Кто хлебал в моей чашке?
Настасья Петровна посмотрела свою чашку и зарычала не так громко:
– Кто хлебал в моей чашке?
А Мишутка увидал свою пустую чашечку и запищал тонким голосом:
– Кто хлебал в моей чашке и все выхлебал?
Михаил Иваныч взглянул на свой стул и зарычал страшным голосом:
– Кто сидел на моем стуле и сдвинул его с места?
Настасья Петровна взглянула на свой стул и зарычала не так громко:
– Кто сидел на моем стуле и сдвинул его с места?
Мишутка взглянул на свой сломанный стульчик и пропищал:
– Кто сидел на моем стуле и сломал его?
Медведи пришли в другую горницу.
– Кто ложился в мою постель и смял ее? – заревел Михайло Иваныч страшным голосом.
– Кто ложился в мою постель и смял ее? – зарычала Настасья Петровна не так громко.
А Мишенька подставил скамеечку, полез в свою кроватку и запищал тонким голосом:
– Кто ложился в мою постель?
И вдруг он увидал девочку и завизжал так, как будто его режут:
– Вот она! Держи, держи! Вот она! Вот она! Ай-ай-ай! Держи!
Он хотел ее укусить. Девочка открыла глаза, увидела медведей и бросилась к окну. Окно было открыто, она выскочила в окно и убежала. И медведи не догнали ее.
Худой волк ходил подле деревни и встретил жирную собаку. Волк спросил у собаки:
– Скажи, собака, откуда вы корм берете? Собака сказала:
– Люди нам дают.
– Верно, вы трудную людям службу служите?
Собака сказала:
– Нет, наша служба нетрудная. Дело наше – по ночам двор стеречь.
– Так только за это вас так кормят? – сказал волк. – Это я бы сейчас в вашу службу пошел, а то нам, волкам, трудно корма достать.
– Что ж, иди, – сказала собака. – Хозяин и тебя так же кормить станет.
Волк был рад и пошел с собакой к людям служить. Стал уже волк в ворота входить, видит он, что у собаки на шее шерсть стерта. Он сказал:
– А это у тебя, собака, чего?
– Да так, – сказала собака.
– Да что так?
– Да так, от цепи. Днем ведь я на цепи сижу, так вот цепью и стерло немного шерсть на шее.
– Ну, так прощай, собака, – сказал волк. – Не пойду к людям жить. Пускай не так жирен буду, да на воле.
Летала сова – веселая голова; вот она летела, летела да и села, головой повертела, по сторонам посмотрела, снялась и опять полетела; летала, летала да села, головой повертела, по сторонам посмотрела, а глаза у нее, как плошки, не видят ни крошки!
Это не сказка, это присказка, а сказка впереди.
Пришла весна по зиму и ну ее солнышком гнать-допекать, а травку-муравку из земли вызывать; высыпала-выбежала травка на солнышко поглядеть, вынесла цветы первые – подснежные: и голубые, и белые, сине-алые и желто-серые.
Потянулась из-за моря перелетная птица: гуси да лебеди, журавли да цапли, кулики да утки, певчие пташки и хвастунья-синичка. Все слетелись к нам на Русь гнезда вить, семьями жить. Вот разошлись они по своим краям: по степям, по лесам, по болотам, по ручьям.
Стоит журавль один в поле, по сторонам все поглядывает, головушку поглаживает, а сам думает: «Надо-де мне хозяйством обзавестись, гнездо свить да хозяюшку добыть».
Вот свил он гнездо вплоть у болота, а в болоте, в кочкарнике, сидит долгоносая-долгоносая цапля, сидит, на журавля поглядывает да про себя посмеивается: «Ведь уродился же неуклюжий какой!»
Тем временем надумался журавль: «Дай, – говорит, – посватаю цаплю, она в наш род пошла: и клюв наш, и на ногах высока». Вот и пошел он нетореной дорожкой по болоту: тяп да тяп ногами, а ноги да хвост так и вязнут; вот он упрется клювом – хвост вытащит, а клюв увязнет; клюв вытащит – хвост увязнет; насилу до цаплиной кочки дошел, поглядел в тростник и спрашивает:
– А дома ли сударушка-цапля?
– Здесь она. Что надо? – ответила цапля.
– Иди за меня замуж, – сказал журавль.
– Как бы не так, пойду я за тебя, за долговязого: на тебе и платье короткое, и сам ты пешком гуляешь, скупо живешь, меня на гнезде с голоду уморишь!
Слова эти показались журавлю обидными. Молча он повернул да и пошел домой: тяп да тяп, тяп да тяп.
Цапля, сидючи дома, пораздумалась: «А что ж, и вправду, для чего я ему отказала, нешто мне лучше жить одной? Он хорошего роду, зовут его щегольком, ходит с хохолком; пойду к нему доброе слово перемолвить».
Пошла цапля, а путь по болоту не близок: то одну ногу увязит, то другую. Одну вытащит – другую увязит. Крылышко вытащит – клюв засадит; ну пришла и говорит:
– Журавль, я иду за тебя!
– Нет, цапля, – говорит ей журавль, – уж я раздумал, не хочу на тебе жениться. Иди туда, откуда пришла!
Стыдно стало цапле, закрылась она крылышком и пошла к своей кочке; а журавль, глядя за нею, пожалел, что отказал; вот он выскочил из гнезда и пошел следом за нею болото месить. Приходит и говорит:
– Ну, так уж быть, цапля, я беру тебя за себя.
А цапля сидит сердитая-пресердитая и говорить с журавлем не хочет.
– Слышь, сударыня-цапля, я беру тебя за себя, – повторил журавль.
– Ты берешь, да я не иду, – отвечала она.
Нечего делать, пошел опять журавль домой.
«Этакая нравная, – подумал он, – теперь ни за что не возьму ее!»
Уселся журавль в траве и глядеть не хочет в ту сторону, где цапля живет. А та опять передумала: «Лучше жить вдвоем, чем одной. Пойду помирюсь с ним и выйду за него».
Вот и пошла опять ковылять по болоту. Путь до журавля долог, болото вязко: то одну ножку увязит, то другую. Крылышко вытащит – клюв засадит; насилу добралась до журавлиного гнезда и говорит:
– Журонька, послушай-ка, так и быть, я иду за тебя!
А журавль ей в ответ:
– Нейдет Федора за Егора, а и пошла бы Федора за Егора, да Егор не берет.
Сказав такие слова, журавль отвернулся. Цапля ушла.
Думал, думал журавль да опять пожалел, для чего было ему не согласиться взять за себя цаплю, пока та сама хотела; встал скорехонько и пошел опять по болоту: тяп, тяп ногами, а ноги да хвост так и вязнут; вот упрется он клювом, хвост вытащит – клюв увязит, а клюв вытащит – хвост увязнет.
Вот так-то и по сию пору ходят они друг за дружкой; дорожку проторили, а пива не сварили.
Жила-была кума-Лиса; надоело Лисе на старости самой о себе промышлять, вот и пришла она к Медведю и стала проситься в жилички:
– Впусти меня, Михайло Потапыч, я лиса старая, ученая, места займу немного, не объем, не обопью, разве только после тебя поживлюсь, косточки огложу.
Медведь, долго не думав, согласился. Перешла Лиса на житье к Медведю и стала осматривать да обнюхивать, где что у него лежит. Мишенька жил с запасом, сам досыта наедался и Лисоньку хорошо кормил. Вот заприметила она в сенцах на полочке кадочку с медом, а Лиса, что Медведь, любит сладко поесть; лежит она ночью да и думает, как бы ей уйти да медку полизать; лежит, хвостиком постукивает да Медведя спрашивает:
– Мишенька, никак, кто-то к нам стучится?
Прислушался Медведь.
– И то, – говорит, – стучат.
– Это, знать, за мной, за старой лекаркой, пришли.
– Ну что ж, – сказал Медведь, – иди.
– Ох, куманек, что-то не хочется вставать!
– Ну, ну, ступай, – понукал Мишка, – я и дверей за тобой не стану запирать.
Лиса заохала, слезла с печи, а как за дверь вышла, откуда и прыть взялась! Вскарабкалась на полку и ну починать кадочку; ела, ела, всю верхушку съела, досыта наелась; закрыла кадочку ветошкой, прикрыла кружком, заложила камешком, все прибрала, как у Медведя было, и воротилась в избу как ни в чем не бывало.
Медведь ее спрашивает:
– Что, кума, далеко ль ходила?
– Близехонько, куманек; звали соседки, ребенок у них захворал.
– Что же, полегчало?
– Полегчало.
– А как зовут ребенка?
– Верхушечкой, куманек.
– Не слыхал такого имени, – сказал Медведь.
– И-и, куманек, мало ли чудных имен на свете живет!
Медведь уснул, и Лиса уснула.
Понравился Лисе медок, вот и на другую ночку лежит, хвостом об лавку постукивает:
– Мишенька, никак опять кто-то к нам стучится?
Прислушался Медведь и говорит:
– И то кума, стучат!
– Это, знать, за мной пришли!
– Ну что же, кумушка, иди, – сказал Медведь.
– Ох, куманек, что-то не хочется вставать, старые косточки ломать!
– Ну, ну, ступай, – понукал Медведь, – я и дверей за тобой не стану запирать.
Лиса заохала, слезая с печи, поплелась к дверям, а как за дверь вышла, откуда и прыть взялась! Вскарабкалась на полку, добралась до меду, ела, ела, всю середку съела; наевшись досыта, закрыла кадочку тряпочкой, прикрыла кружком, заложила камешком, все, как надо, убрала и вернулась в избу.
А Медведь ее спрашивает:
– Далеко ль, кума, ходила?
– Близехонько, куманек. Соседи звали, у них ребенок захворал.
– Что ж, полегчало?
– Полегчало.
– А как зовут ребенка?
– Середочкой, куманек.
– Не слыхал такого имени, – сказал Медведь.
– И-и, куманек, мало ли чудных имен на свете живет! – отвечала Лиса.
С тем оба и заснули.
Понравился Лисе медок; вот и на третью ночь лежит, хвостиком постукивает да сама Медведя спрашивает:
– Мишенька, никак, опять к нам кто-то стучится? Послушал Медведь и говорит:
– И то, кума, стучат.
– Это, знать, за мной пришли.
– Что же, кума, иди, коли зовут, – сказал Медведь.
– Ох, куманек, что-то не хочется вставать, старые косточки ломать! Сам видишь – ни одной ночки соснуть не дают!
– Ну-ну, вставай, – понукал Медведь, – я и дверей за тобой не стану запирать.
Лиса заохала, закряхтела, слезла с печи и поплелась к дверям, а как за дверь вышла, откуда и прыть взялась! Вскарабкалась на полку и принялась за кадочку; ела, ела, все последки съела; наевшись досыта, закрыла кадочку тряпочкой, прикрыла кружком, пригнела камешком и все, как надо, убрала. Вернувшись в избу, она залезла на печь и свернулась калачиком.
А Медведь стал Лису спрашивать:
– Далеко ль, кума, ходила?
– Близехонько, куманек. Звали соседи ребенка полечить.
– Что ж, полегчало?
– Полегчало.
– А как зовут ребенка?
– Последышком, куманек, Последышком, Потапович!
– Не слыхал такого имени, – сказал Медведь.
– И-и, куманек, мало ли чудных имен на свете живет!
Медведь заснул, и Лиса уснула.
Вдолге ли, вкоротке ли, захотелось опять Лисе меду – ведь Лиса сластена, вот и прикинулась она больной: кахи да кахи, покою не дает Медведю, всю ночь прокашляла.
– Кумушка, – говорит Медведь, – хоть бы чем ни на есть полечилась.
– Ох, куманек, есть у меня снадобье, только бы медку в него подбавить, и все как есть рукой сымет.
Встал Мишка с полатей и вышел в сени, снял кадку – ан кадка пуста!
– Куда девался мед? – заревел Медведь. – Кума, это твоих рук дело!
Лиса так закашлялась, что и ответа не дала.
– Кума, кто съел мед?
– Какой мед?
– Да мой, что в кадочке был!
– Коли твой был, так, значит, ты и съел, – отвечала Лиса.
– Нет, – сказал Медведь, – я его не ел, все про случай берег; это, значит; ты, кума, сшалила?
– Ах ты, обидчик этакий! Зазвал меня, бедную сироту, к себе да и хочешь со свету сжить! Нет, друг, не на такую напал! Я, лиса, мигом виноватого узнаю, разведаю, кто мед съел.
Вот Медведь обрадовался и говорит:
– Пожалуйста, кумушка, разведай!
– Ну что ж, ляжем против солнца – у кого мед из живота вытопится, тот его и съел.
Вот легли, солнышко их пригрело. Медведь захрапел, а Лисонька – скорее домой: соскребла последний медок из кадки, вымазала им Медведя, а сама, умыв лапки, ну Мишеньку будить.
– Вставай, вора нашла! Я вора нашла! – кричит в ухо Медведю Лиса.
– Где? – заревел Мишка.
– Да вот где, – сказала Лиса и показала Мишке, что у него все брюхо в меду.
Мишка сел, протер глаза, провел лапой по животу – лапа так и льнет, а Лиса его корит:
– Вот видишь, Михайло Потапович, солнышко-то мед из тебя вытопило! Вперед, куманек, своей вины на другого не сваливай!
Сказав это, Лиска махнула хвостом, только Медведь и видел ее.
Зимней ночью шла голодная кума по дорожке; на небе тучи нависли, по полю снежком порошит. «Хоть бы на один зуб чего перекусить», – думает лисонька. Вот идет она путем-дорогой; лежит ошметок. «Что же, – думает лиса, – в иную пору и лапоток пригодится». Взяла лапоть в зубы и пошла далее. Приходит в деревню, у первой избы и постучалась.
– Кто там? – спросил мужик, открывая оконце.
– Это я, добрый человек, лисичка-сестричка. Пусти переночевать!
– У нас и без тебя тесно! – сказал старик и хотел было задвинуть окошечко.
– Что мне, много ли надо? – просила лиса. – Сама лягу на лавку, а хвостик под лавку, – и вся тут.
Сжалился старик, пустил лису, а она ему и говорит:
– Мужичок, мужичок, спрячь мой лапоток!
Мужик взял лапоток и кинул его под печку.
Вот ночью все заснули, лисичка слезла тихонько с лавки, подкралась к лаптю, вытащила его и закинула далеко в печь, а сама вернулась как ни в чем не бывало, легла на лавочку, а хвостик спустила под лавочку.
Стало светать. Люди проснулись; старуха затопила печь, а старик стал снаряжаться в лес по дрова.
Проснулась и лисица, побежала за лапотком – глядь, а лаптя как не бывало. Взвыла лиса:
– Обидел старик, поживился моим добром, а я за свой лапоток и курочки не возьму!
Посмотрел мужик под печь – нет лаптя! Что делать? А ведь сам клал! Пошел, взял курицу и отдал лисе. А лиса еще ломаться стала, курицу не берет и на всю деревню воет, орет о том, как разобидел ее старик.
Хозяин с хозяйкой стали ублажать лису: налили в чашку молока, покрошили хлеба, сделали яичницу и стали лису просить не побрезговать хлебом-солью. А лисе только того и хотелось. Вскочила на лавку, поела хлеб, вылакала молочка, уплела яичницу, взяла курицу, положила в мешок, простилась с хозяевами и пошла своим путем-дорогой.
Идет и песенку попевает:
Вот подходит она вечером к другой деревне. Стук, тук, тук – стучит лиса в избу.
– Кто там? – спросил мужик.
– Это я, лисичка-сестричка. Пусти, дядюшка, переночевать!
– У нас и без тебя тесно, ступай дальше, – сказал мужик, захлопнув окно.
– Я вас не потесню, – говорила лиса. – Сама лягу на лавку, а хвост под лавку, – и вся тут!
Пустили лису. Вот поклонилась она хозяину и отдала ему на сбережение свою курочку, сама же смирнехонько улеглась в уголок на лавку, а хвостик подвернула под лавку.
Хозяин взял курочку и пустил ее к уткам за решетку. Лисица все это видела и, как заснули хозяева, слезла тихонько с лавки, подкралась к решетке, вытащила свою курочку, ощипала, съела, а перышки с косточками зарыла под печью; сама же, как добрая, вскочила на лавку, свернулась клубочком и уснула.
Стало светать, баба принялась за печь, а мужик пошел скотинке корму задать.
Проснулась и лиса, начала собираться в путь; поблагодарила хозяев за тепло и за угрев да стала у мужика спрашивать свою курочку.
Мужик полез за курицей – глядь, а курочки как не бывало! Оттуда сюда перебрал всех уток: что за диво – курицы нет как нет!
А лиса стоит да голосом причитает:
– Курочка моя, чернушка моя, заклевали тебя пестрые утки, забили тебя сизые селезни! Не возьму я за тебя любой утицы!
Сжалилась баба над лисой и говорит мужу:
– Отдадим ей уточку да покормим ее на дорогу!
Вот накормили, напоили лису, отдали ей уточку и проводили за ворота.
Идет кума-лиса, облизываясь, да песенку свою попевает:
Шла лиса близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли – стало смеркаться. Завидела она в стороне жилье и свернула туда; приходит: тук, тук, тук в дверь!
– Кто там? – спрашивает хозяин.
– Я – лисичка-сестричка, сбилась с дороги, вся перезябла и ноженьки отбила бежавши! Пусти меня, добрый человек, отдохнуть да обогреться!
– И рад бы пустить, кумушка, да некуда!
– И-и, куманек, я непривередлива: сама лягу на лавку, а хвост подверну под лавку, – и вся тут!
Подумал, подумал старик да и пустил лису. Алиса и рада. Поклонилась хозяевам да и просит их сберечь до утра ее уточку-плосконосочку.
Приняли уточку-плосконосочку на сбережение и пустили ее к гусям. А лисичка легла на лавку, хвост подвернула под лавку и захрапела.
– Видно, сердечная, умаялась, – сказала баба, влезая на печку. Невдолге заснули и хозяева, а лиса только того и ждала: слезла тихонько с лавки, подкралась к гусям, схватила свою уточку-плосконосочку, закусила, ощипала дочиста, съела, а косточки и перышки зарыла под печью; сама же как ни в чем небывало легла спать и спала до бела дня. Проснулась, потянулась, огляделась; видит – одна хозяйка в избе.
– Хозяюшка, а где хозяин? – спрашивает лиса. – Мне бы надо с ним проститься, поклониться за тепло, за угрев.
– Вона, хватилась хозяина! – сказала старуха. – Да уж он теперь, чай, давно на базаре.
– Так счастливо оставаться, хозяюшка, – сказала, кланяясь, лиса. – Моя плосконосочка уже, чай, проснулась. Давай ее, бабушка, скорее, пора и нам с нею пуститься в дорогу.
Старуха бросилась за уткой – глядь-поглядь, а утки нет! Что будешь делать, где взять? А отдать надо! Позади старухи стоит лиса, глаза куксит, голосом причитает: была у нее уточка, невиданная, неслыханная, пестрая в прозолоть, за уточку ту она бы и гуська не взяла.
Испугалась хозяйка, да и ну кланяться лисе:
– Возьми же, матушка Лиса Патрикеевна, возьми любого гуська! А уж я тебя напою, накормлю, ни маслица, ни яичек не пожалею.
Пошла лиса на мировую, напилась, наелась, выбрала что ни есть жирного гуся, положила в мешок, поклонилась хозяйке и отправилась в путь-дороженьку; идет да и припевает про себя песенку:
Шла лиса да приумаялась. Тяжело ей стало гуся в мешке нести: вот она то привстанет, то присядет, то опять побежит. Пришла ночь, и стала лиса ночлег промышлять; где в какую дверь ни постучит, везде отказ. Вот подошла она к последней избе да тихонько, несмело таково стала постукивать: тук, тук, тук, тук!
– Чего надо? – отозвался хозяин.
– Обогрей, родимый, пусти ночевать!
– Негде, и без тебя тесно!
– Я никого не потесню, – отвечала лиса, – сама лягу на лавочку, а хвостик под лавочку, – и вся тут.
Сжалился хозяин, пустил лису, а она сует ему на сбережение гуся; хозяин посадил его за решетку к индюшкам. Но сюда уже дошли с базару слухи про лису.
Вот хозяин и думает: «Уж не та ли это лиса, про которую народ бает?» – и стал за нею присматривать. А она, как добрая, улеглась на лавочку и хвост спустила под лавочку; сама же слушает, когда заснут хозяева. Старуха захрапела, а старик притворился, что спит. Вот лиска – прыг к решетке, схватила своего гуся, закусила, ощипала и принялась есть. Ест, поест да и отдохнет, – вдруг гуся не одолеешь! Ела она, ела, а старик все приглядывает и видит, что лиса, собрав косточки и перышки, снесла их под печку, а сама улеглась опять и заснула.
Проспала лиса еще дольше прежнего, – уж хозяин ее будить стал:
– Каково-де, лисонька, спала-почивала?
А лисонька только потягивается да глаза протирает.
– Пора тебе, лисонька, и честь знать. Пора в путь собираться, – сказал хозяин, отворяя ей двери настежь.
А лиска ему в ответ:
– Не почто избу студить, и сама пойду, да наперед свое добро заберу. Давай-ка моего гуся!
– Какого? – спросил хозяин.
– Да того, что я тебе вечор отдала на сбережение; ведь ты у меня его принимал?
– Принимал, – отвечал хозяин.
– А принимал, так и подай, – пристала лиса.
– Гуся твоего за решеткой нет; поди хоть сама посмотри – одни индюшки сидят.
Услыхав это, хитрая лиса грянулась об пол и ну убиваться, ну причитать, что за своего-де гуська она бы и индюшки не взяла!
Мужик смекнул лисьи хитрости. «Постой, – думает он, – будешь ты помнить гуся!»
– Что делать, – говорит он. – Знать, надо идти с тобой на мировую.
И обещал ей за гуся индюшку. А вместо индюшки тихонько подложил ей в мешок собаку. Лисонька не догадалась, взяла мешок, простилась с хозяином и пошла.
Шла она, шла, и захотелось ей спеть песенку про себя и про лапоток. Вот села она, положила мешок на землю и только было принялася петь, как вдруг выскочила из мешка хозяйская собака – да на нее, а она – от собаки, а собака – за нею, не отставая ни на шаг.
Вот забежали обе вместе в лес; лиска – по пенькам да по кустам, а собака – за нею.
На лисонькино счастье, случилась нора; лиса вскочила в нее, а собака не пролезла в нору и стала над нею дожидаться, не выйдет ли лиса…
А лиса с испугу дышит, не отдышится, а как поотдохнула, то стала сама с собой разговаривать, стала себя спрашивать:
– Ушки мои, ушки, что вы делали?
– А мы слушали да слушали, чтоб собака лисоньку не скушала.
– Глазки мои, глазки, вы что делали?
– А мы глядели да глядели, чтобы собака лисоньку не съела!
– Ножки мои, ножки, что вы делали?
– А мы бежали да бежали, чтоб собака лисоньку не поймала.
– Хвостик, хвостик, ты что делал?
– А я не давал тебе ходу, за все пеньки да сучки цеплялся.
– А, так ты не давал мне бежать! Постой, вот я тебя! – сказала лиса и, высунув хвост из норы, закричала собаке:
– На вот, съешь его!
Собака схватила лису за хвост и вытащила из норы.
Жил-был мужичок в крайней избе на селе, что стояла подле самого леса. А в лесу жил медведь и, что ни осень, заготовлял себе жилье, берлогу, и залегал в нее с осени на всю зиму; лежал да лапу сосал. Мужичок же весну, лето и осень работал, а зимой щи и кашу ел да квасом запивал. Вот и позавидовал ему медведь; пришел к нему и говорит:
– Соседушка, давай задружимся!
– Как с вашим братом дружиться: ты, Мишка, как раз искалечишь! – отвечал мужичок.
– Нет, – сказал медведь, – не искалечу. Слово мое крепко – ведь я не волк, не лиса: что сказал, то и сдержу! Давай-ка станем вместе работать!
– Ну ладно, давай! – сказал мужик.
Ударили по рукам.
Вот пришла весна, стал мужик соху да борону ладить, а медведь ему из лесу вязки выламывает да таскает. Справив дело, уставив соху, мужик и говорит:
– Ну, Мишенька, впрягайся, надо пашню подымать. Медведь впрягся в соху, выехали в поле. Мужик, взявшись за рукоять, пошел за сохой, а Мишка идет впереди, соху на себе тащит. Прошел борозду, прошел другую, прошел третью, а на четвертой говорит:
– Не полно ли пахать?
– Куда тебе, – отвечает мужик, – еще надо дать концов десятка с два!
Измучился Мишка на работе. Как покончил, так тут же на пашне и растянулся.
Мужик стал обедать, накормил товарища да и говорит:
– Теперь, Мишенька, соснем, отдохнувши, надо вдругорядь перепахать.
И в другой раз перепахали.
– Ладно, – говорит мужик, – завтра приходи, станем боронить и сеять репу. Только уговор лучше денег. Давай наперед положим, коли пашня уродит, кому что брать: все ли поровну, все ли пополам, или кому вершки, а кому корешки?
– Мне вершки, – сказал медведь.
– Ну, ладно, – повторил мужик, – твои вершки, а мои корешки.
Как сказано, так сделано: пашню на другой день заборонили, посеяли репу и сызнова заборонили.
Пришла осень, настала пора репу собирать. Снарядились наши товарищи, пришли на поле, повытаскали, повыбрали репу: видимо-невидимо ее.
Стал мужик Мишкину долю – ботву срезать, вороха навалил с гору, а свою репу на возу домой свез. И медведь пошел в лес ботву таскать, всю перетаскал к своей берлоге. Присел, попробовал, да, видно, не по вкусу пришлась!..
Пошел к мужику, поглядел в окно; а мужик напарил сладкой репы полон горшок, ест да причмокивает.
«Ладно, – подумал медведь, – вперед умнее буду!»
Медведь пошел в лес, залег в берлогу, пососал, пососал лапу да с голодухи заснул и проспал всю зиму.
Пришла весна, поднялся медведь, худой, тощий, голодный, и пошел опять набиваться к соседу в работники – пшеницу сеять.
Справили соху с бороной. Впрягся медведь и пошел таскать соху по пашне! Умаялся, упарился и стал в тень.
Мужичок сам поел, медведя накормил, и легли оба соснуть. Выспавшись, мужик стал Мишку будить:
– Пора-де вдругорядь перепахивать. Нечего делать, принялся Мишка за дело! Как кончили пашню, медведь и говорит:
– Ну, мужичок, уговор лучше денег. Давай условимся теперь: на этот раз вершки твои, а корешки мои. Ладно, что ли?
– Ладно! – сказал мужик. – Твои корешки, мои вершки! Ударили по рукам. На другой день пашню заборонили, посеяли пшеницу, прошли по ниве бороной и еще раз тут же помянули, что теперь-де медведю корешки, а мужичку вершки.
Настала пора пшеницу убирать; мужик жнет не покладаючи рук; сжал, обмолотил и на мельницу свез. Принялся и Мишка за свой пай: надергал соломы с корнями целые вороха и пошел таскать в лес к своей берлоге. Всю солому переволок, сел на пенек отдохнуть да своего труда отведать. Пожевал соломки – нехорошо!
Пожевал корешков – не лучше того! Пошел Мишка к мужику, заглянул в окно, а мужичок сидит за столом, пшеничные лепешки ест, бражкой запивает да бороду утирает.
«Видно, уж моя такая доля, – подумал медведь, – что из моей работы проку нет: возьму вершки – вершки не годятся; возьму корешки – корешки не едятся!»
Тут Мишка с горя залег в берлогу и проспал всю зиму, да уж с той поры не ходил к мужику в работу. Коли голодать, так лучше на боку лежать.
Стояла в лесу этакая славненькая елочка; место у нее было хорошее: и солнышко ее пригревало, и воздуха было вдосталь, а вокруг росли товарищи постарше, ель да сосна. Только не терпелось елочке самой стать взрослой: не думала она ни о теплом солнышке, ни о свежем воздухе; не замечала и говорливых деревенских детишек, когда они приходили в лес собирать землянику или малину. Наберут полную кружку, а то нанижут ягоды на соломины, подсядут к елочке и скажут:
– Какая славная елочка!
А ей хоть бы и вовсе не слушать таких речей.
Через год подросла елочка на один побег, через год вытянулась еще немножко; так, по числу побегов, всегда можно узнать, сколько лет росла елка.
– Ах, быть бы мне такой же большой, как другие! – вздыхала елка. – Уж как бы широко раскинулась я ветвями да выглянула макушкой на вольный свет! Птицы вили бы гнезда у меня в ветвях, а, как подует ветер, я кивала бы с достоинством, не хуже других!
И не были ей в радость ни солнце, ни птицы, ни алые облака, утром и вечером проплывавшие над нею.
Когда стояла Зима и снег лежал вокруг искрящейся белой пеленой, частенько являлся вприпрыжку заяц и перескакивал прямо через елочку – такая обида! Но прошло две Зимы, и на третью елка так подросла, что зайцу уже приходилось обегать ее кругом. «Ах! Вырасти, вырасти, стать большой и старой – лучше этого нет ничего на свете!» – думала елка.
По осени в лес приходили дровосеки и валили сколько-то самых больших деревьев. Так случалось каждый год, и елка, теперь уже совсем взрослая, всякий раз трепетала – с таким стоном и звоном падали наземь большие прекрасные деревья. С них срубали ветви, и они были такие голые, длинные, узкие – просто не узнать. Но потом их укладывали на повозки, и лошади увозили их прочь из лесу. Куда? Что их ждало?
Весной, когда прилетели ласточки и аисты, елка спросила у них:
– Вы не знаете, куда их увезли? Они вам не попадались?
Ласточки не знали, но аист призадумался, кивнул головой и сказал:
– Пожалуй, что знаю. Когда я летел из Египта, мне встретилось много новых кораблей с великолепными мачтами. По-моему, это они и были, от них пахло елью. Я с ними много раз здоровался, и голову они держали высоко, очень высоко.
– Ах, если бы я была взрослой и могла поплыть через море! А какое оно из себя, это море? На что оно похоже?
– Ну, это долго рассказывать, – ответил аист и улетел.
– Радуйся своей молодости! – говорили солнечные лучи. – Радуйся своему здоровому росту, юной жизни, которая играет в тебе!
И ветер ласкал елку, и роса проливала над ней слезы, но она этого не понимала.
Как подходило Рождество, рубили в лесу совсем юные елки, иные из них были даже моложе и ниже ростом, чем наша, которая не знала покоя и все рвалась из лесу. Эти деревца, а они, кстати сказать, были самые красивые, всегда сохраняли свои ветки, их сразу укладывали на повозки, и лошади увозили их из лесу.
– Куда они? – спрашивала елка. – Они ведь не больше меня, а одна так и вовсе меньше. Почему они сохранили все свои ветки? Куда они едут?
– Мы знаем! Мы знаем! – чирикали воробьи. – Мы бывали в городе и заглядывали в окна! Мы знаем, куда они едут! Их ждет такой блеск и слава, что и не придумаешь! Мы заглядывали в окна, мы видели! Их сажают посреди теплой комнаты и украшают замечательными вещами – золочеными яблоками, медовыми пряниками, игрушками и сотнями свечей!
– А потом? – спрашивала елка, трепеща ветвями. – А потом? Потом что?
– Больше мы ничего не видали! Это было бесподобно!
– А может, и мне суждено пойти этим сияющим путем! – ликовала елка. – Это еще лучше, чем плавать по морю. Ах, как я томлюсь! Хоть бы поскорей опять Рождество! Теперь и я такая же большая и рослая, как те, которых увезли в прошлом году. Ах, только бы мне попасть на повозку! Только бы попасть в теплую комнату, со всей этой славой и великолепием! А потом?.. Ну а потом будет что-то еще лучше, еще прекраснее, а то к чему же еще так наряжать меня? Уж конечно, потом будет что-то еще более величественное, еще более великолепное! Но что? Ах, как я тоскую, как томлюсь! Сама не знаю, что со мной делается!
– Радуйся мне! – говорили воздух и солнечный свет. – Радуйся своей юной свежести здесь, на приволье!
Но она ни капельки не радовалась; она росла и росла, зиму и лето стояла она зеленая; темно-зеленая стояла она, и все, кто ни видел ее, говорили: «Какая славная елка!» – и под Рождество срубили ее первую. Глубоко, в самое нутро ее вошел топор, елка со вздохом пала наземь, и было ей больно, было дурно, и не могла она думать ни о каком счастье, и тоска была разлучаться с родиной, с клочком земли, на котором она выросла: знала она, что никогда больше не видать ей своих милых старых товарищей, кустиков и цветов, росших вокруг, а может, даже и птиц. Отъезд был совсем невеселым.
Очнулась она, лишь когда ее сгрузили во дворе вместе с остальными и чей-то голос сказал:
– Вот эта просто великолепна! Только эту!
Пришли двое слуг при полном параде и внесли елку в большую красивую залу. Повсюду на стенах висели портреты, на большой изразцовой печи стояли китайские вазы со львами на крышках; были тут кресла-качалки, шелковые диваны и большие столы, а на столах книжки с картинками и игрушки, на которые потратили, наверное, сто раз по сто риксдалеров, – во всяком случае, дети говорили так. Елку поставили в большую бочку с песком, но никто бы и не подумал, что это бочка, потому что она была обернута зеленой материей, а стояла на большом пестром ковре. Ах, как трепетала елка! Что-то будет теперь? Девушки и слуги стали наряжать ее. На ветвях повисли маленькие сумочки, вырезанные из цветной бумаги, и каждая была наполнена сластями; золоченые яблоки и грецкие орехи словно сами выросли на елке, и больше ста маленьких свечей, красных, белых и голубых, воткнули ей в ветки, а на ветках среди зелени закачались куколки, совсем как живые человечки – елка еще ни разу не видела таких, – закачались среди зелени, а вверху, на самую макушку ей посадили усыпанную золотыми блестками звезду. Это было великолепно, совершенно бесподобно…
– Сегодня вечером, – говорили все, – сегодня вечером она засияет!
«Ах! – подумала елка. – Скорей бы вечер! Скорей бы зажгли свечи! И что же будет тогда? Уж не придут ли из леса деревья посмотреть на меня? Уж не слетятся ли воробьи к окнам? Уж не приживусь ли я здесь, уж не буду ли стоять разубранная зиму и лето?»
Да, она изрядно во всем разбиралась и томилась до того, что у нее прямо-таки раззуделась кора, а для дерева это все равно что головная боль для нашего брата.
И вот зажгли свечи. Какой блеск, какое великолепие! Елка затрепетала всеми своими ветвями, так что одна из свечей пошла огнем по ее зеленой хвое; горячо было ужасно.
– Господи помилуй! – закричали девушки и бросились гасить огонь. Теперь елка не смела даже и трепетать. О, как страшно ей было! Как боялась она потерять хоть что-нибудь из своего убранства, как была ошеломлена всем этим блеском… И тут распахнулись створки дверей, и в зал гурьбой ворвались дети, и было так, будто они вот-вот свалят елку. За ними степенно следовали взрослые. Малыши замерли на месте, но лишь на мгновение, а потом пошло такое веселье, что только в ушах звенело. Дети пустились в пляс вокруг елки и один за другим срывали с нее подарки.
«Что они делают? – думала елка. – Что будет дальше?»
И выгорали свечи вплоть до самых ветвей, и, когда они выгорели, их потушили, и дозволено было детям обобрать елку. О, как они набросились на нее! Только ветки затрещали. Не будь она привязана макушкой с золотой звездой к потолку, ее бы опрокинули.
Дети кружились в хороводе со своими великолепными игрушками, а на елку никто и не глядел, только старая няня высматривала среди ветвей, не осталось ли где забытого яблока или финика.
– Сказку! Сказку! – закричали дети и подтащили к елке маленького толстого человечка, и он уселся прямо под ней.
– Так мы будем совсем как в лесу, да и елке не мешает послушать, – сказал он, – только я расскажу всего одну сказку. Какую хотите: про Иведе-Аведе или про Клумпе-Думпе, который с лестницы свалился, а все ж таки в честь попал да принцессу за себя взял?
– Про Иведе-Аведе! – кричали одни.
– Про Клумпе-Думпе! – кричали другие.
И был шум и гам, одна только елка молчала и думала: «А я-то что же, уж больше не с ними, ничего уж больше не сделаю?» Она свое отыграла, она, что ей было положено, сделала.
И толстый человечек рассказал про Клумпе-Думпе, что с лестницы свалился, а все ж таки в честь попал да принцессу за себя взял. Дети захлопали в ладоши, закричали: «Еще, еще расскажи!», им хотелось послушать и про Иведе-Аведе, но пришлось остаться при Клумпе-Думпе. Совсем притихшая, задумчивая стояла елка, птицы в лесу ничего подобного не рассказывали. «Клумпе-Думпе с лестницы свалился, а все ж таки принцессу за себя взял! Вот-вот, бывает же такое на свете!» – думала елка и верила, что все это правда, ведь рассказывал-то такой славный человек. «Вот-вот, почем знать? Может, и я с лестницы свалюсь и выйду за принца». И она радовалась, что назавтра ее опять украсят свечами и игрушками, золотом и фруктами. «Уж завтра-то я не буду так трястись! – думала она. – Завтра я вдосталь натешусь своим торжеством. Опять услышу сказку про Клумпе-Думпе, а может, и про Иведе-Аведе». Так, тихая и задумчивая, простояла она всю ночь.
Поутру пришел слуга со служанкой. «Сейчас меня опять начнут наряжать!» – подумала елка. Но ее волоком потащили из комнаты, потом вверх по лестнице, потом на чердак, а там сунули в темный угол, куда не проникал дневной свет.
«Что бы это значило? – думала елка. – Что мне тут делать? Что я могу тут услышать?» И она прислонилась к стене и так стояла и все думала, думала. Времени у нее было достаточно. Много дней и ночей миновало; на чердак никто не приходил. А когда наконец кто-то пришел, то затем лишь, чтобы поставить в угол несколько больших ящиков. Теперь елка стояла совсем запрятанная в угол, о ней как будто окончательно забыли.
«На дворе зима! – подумала она. – Земля затвердела и покрылась снегом, люди не могут пересадить меня, стало быть, я, верно, простою тут под крышей до весны. Как умно придумано! Какие они все-таки добрые, люди!.. Вот если б только тут не было так темно, так страшно одиноко… Хоть бы один зайчишка какой! Славно все-таки было в лесу, когда вокруг снег, да еще заяц проскочит, пусть даже и перепрыгнет через тебя, хотя тогда-то я этого терпеть не могла. Все-таки ужасно одиноко здесь, наверху!»
– Пип! – сказала вдруг маленькая мышь и выскочила из норы, а за нею следом еще одна малышка. Они обнюхали елку и стали шмыгать по ее ветвям.
– Тут жутко холодно! – сказали мыши. – А то бы просто благодать! Правда, старая елка?
– Я вовсе не старая! – отвечала елка. – Есть много деревьев куда старше меня!
– Откуда ты? – спросили мыши. – И что ты знаешь? – Они были ужасно любопытные. – Расскажи нам про самое чудесное место на свете! Ты была там? Ты была когда-нибудь в кладовке, где на полках лежат сыры, а под потолком висят окорока, где можно плясать по сальным свечам, куда войдешь тощей, откуда выйдешь жирной?
– Не знаю я такого места, – сказала елка, – зато знаю лес, где солнце светит и птицы поют!
И рассказала елка все про свою юность, а мыши отродясь ничего такого не слыхали и, выслушав елку, сказали:
– Ах, как много ты видела! Ах, как счастлива ты была!
– Счастлива? – переспросила елка и задумалась над своими словами. – Да, пожалуй, веселые были денечки!
И тут рассказала она про сочельник, про то, как ее разубрали пряниками и свечами.
– О! – сказали мыши. – Какая же ты была счастливая, старая елка!
– Я вовсе не старая! – сказала елка. – Я пришла из лесу только нынешней зимой! Я в самой поре! Я только что вошла в рост!
– Как славно ты рассказываешь! – сказали мыши и на следующую ночь привели с собой еще четырех послушать ее, и чем больше елка рассказывала, тем яснее припоминала все и думала: «А ведь и в самом деле веселые были денечки! Но они вернутся, вернутся! Клумпе-Думпе с лестницы свалился, а все ж таки принцессу за себя взял, так, может, и я за принца выйду!» И вспомнился елке этакий хорошенький молоденький дубок, что рос в лесу, и был он для елки настоящий прекрасный принц.
– А кто такой Клумпе-Думпе? – спросили мыши.
И елка рассказала всю сказку, она запомнила ее слово в слово. И мыши подпрыгивали от радости чуть ли не до самой ее верхушки.
На следующую ночь мышей пришло куда больше, а в воскресенье явились даже две крысы. Но крысы сказали, что сказка вовсе не так уж хороша, и мыши очень огорчились, потому что теперь и им сказка стала меньше нравиться.
– Вы только одну эту историю и знаете? – спросили крысы.
– Только одну! – отвечала елка. – Я слышала ее в самый счастливый вечер всей моей жизни, но тогда я и не думала, как счастлива я была.
– Чрезвычайно убогая история! А вы не знаете какой-нибудь еще – со шпиком, с сальными свечами? Истории про кладовую?
– Нет, – отвечала елка.
– Так премного благодарны! – сказали крысы и убрались восвояси. Мыши в конце концов тоже разбежались, и тут елка сказала, вздыхая: – А все ж хорошо было, когда они сидели вокруг, эти резвые мышки, и слушали, что я им рассказываю! Теперь и этому конец. Но уж теперь-то я не упущу случая порадоваться, как только меня снова вынесут на белый свет! Но когда это случилось… Да, это было утром, пришли люди и шумно завозились на чердаке. Ящики передвинули, елку вытащили из угла; ее, правда, больнехонько шваркнули об пол, но слуга тут же поволок ее к лестнице, где брезжил дневной свет.
«Ну вот, это начало новой жизни!» – подумала елка. Она почувствовала свежий воздух, первый луч солнца, и вот уж она на дворе. Все произошло так быстро; елка даже забыла оглядеть себя, столько было вокруг такого, на что стоило посмотреть. Двор примыкал к саду, а в саду все цвело. Через изгородь перевешивались свежие, душистые розы, стояли в цвету липы, летали ласточки. «Вить-вить! Вернулась моя женушка!» – щебетали они, но говорилось это не про елку.
«Уж теперь-то я заживу», – радовалась елка, расправляя ветви. А ветви-то были все высохшие да пожелтевшие, и лежала она в углу двора в крапиве и сорняках. Но на верхушке у нее все еще сидела звезда из золоченой бумаги и сверкала на солнце.
Во дворе весело играли дети – те самые, что в сочельник плясали вокруг елки и так радовались ей. Самый младший подскочил к елке и сорвал звезду.
– Поглядите, что еще осталось на этой гадкой старой елке! – сказал он и стал топтать ее ветви, так что они захрустели под его сапожками.
А елка взглянула на сад в свежем убранстве из цветов, взглянула на себя и пожалела, что не осталась в своем темном углу на чердаке; вспомнила свою свежую юность в лесу, и веселый сочельник, и маленьких мышек, которые с таким удовольствием слушали сказку про Клумпе-Думпе.
– Конец, конец! – сказало бедное деревце. – Уж хоть бы я радовалась, пока было время. Конец, конец!
Пришел слуга и разрубил елку на щепки – вышла целая охапка; жарко запылали они под большим пивоваренным котлом; и так глубоко вздыхала елка, что каждый вздох был как маленький выстрел; игравшие во дворе дети сбежались к костру, уселись перед ним и, глядя в огонь, кричали:
– Пиф-паф!
А елка при каждом выстреле, который был ее глубоким вздохом, вспоминала то солнечный летний день, то звездную зимнюю ночь в лесу, вспоминала сочельник и сказку про Клумпе-Думпе – единственную, которую слышала и умела рассказывать… Так она и сгорела.
Мальчишки играли во дворе, и на груди у самого младшего красовалась звезда, которую носила елка в самый счастливый вечер своей жизни; он прошел, и с елкой все кончено, и с этой историей тоже. Кончено, кончено, и так бывает со всеми историями.
Ну, начнем! Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать больше, чем сейчас. Так вот, жил-был тролль, злой-презлой, сущий дьявол. Раз был он в особенно хорошем расположении духа: смастерил такое зеркало, в котором все доброе и прекрасное уменьшалось дальше некуда, а все дурное и безобразное так и выпирало, делалось еще гаже. Прекраснейшие ландшафты выглядели в нем вареным шпинатом, а лучшие из людей – уродами, или казалось, будто стоят они кверху ногами, а животов у них вовсе нет! Лица искажались так, что и не узнать, а если у кого была веснушка, то уж будьте покойны – она расползалась и на нос, и на губы. А если у человека являлась добрая мысль, она отражалась в зеркале такой ужимкой, что тролль так и покатывался со смеху, радуясь своей хитрой выдумке.
Ученики тролля – а у него была своя школа – рассказывали всем, что сотворилось чудо: теперь только, говорили они, можно увидеть весь мир и людей в их истинном свете. Они бегали повсюду с зеркалом, и скоро не осталось ни одной страны, ни одного человека, которые не отразились бы в нем в искаженном виде.
Напоследок захотелось им добраться и до неба. Чем выше они поднимались, тем сильнее кривлялось зеркало, так что они еле удерживали его в руках. Но вот они взлетели совсем высоко, как вдруг зеркало до того перекорежило от гримас, что оно вырвалось у них из рук, полетело на землю и разбилось на миллионы, биллионы осколков, и оттого произошло еще больше бед. Некоторые осколки, с песчинку величиной, разлетаясь по белу свету, попадали людям в глаза, да так там и оставались. А человек с таким осколком в глазу начинал видеть все навыворот или замечать в каждой вещи только дурное – ведь каждый осколок сохранял свойство всего зеркала. Некоторым людям осколки попадали прямо в сердце, и это было страшнее всего: сердце делалось как кусок льда. Были среди осколков и большие – их вставили в оконные рамы, и уж в эти-то окна не стоило смотреть на своих добрых друзей. Наконец, были и такие осколки, которые пошли на очки, и худо было, если такие очки надевали для того, чтобы лучше видеть и правильно судить о вещах.
Злой тролль надрывался от смеха – так веселила его эта затея. А по свету летало еще много осколков. Послушаем же про них!
В большом городе, где столько домов и людей, что не всем хватает места хотя бы на маленький садик, а потому большинству жителей приходится довольствоваться комнатными цветами в горшках, жили двое бедных детей, и садик у них был чуть побольше цветочного горшка. Они не были братом и сестрой, но любили друг друга, как брат и сестра.
Родители их жили в каморках под крышей в двух соседних домах. Кровли домов сходились, и между ними тянулся водосточный желоб. Здесь-то и смотрели друг на друга чердачные окошки от каждого дома. Стоило лишь перешагнуть через желоб, и можно было попасть из одного окошка в другое.
У родителей было по большому деревянному ящику, в них росла зелень для приправ и небольшие розовые кусты – по одному в каждом ящике, пышно разросшиеся. Родителям пришло в голову поставить эти ящики поперек желоба, так что от одного окна к другому тянулись словно две цветочные грядки. Зелеными гирляндами спускался из ящиков горох, розовые кусты заглядывали в окна и сплетались ветвями. Родители позволяли мальчику и девочке ходить друг к другу в гости по крыше и сидеть на скамеечке под розами. Как чудесно им тут игралось!
Зима клала конец этой радости. Окна зачастую совсем замерзали, но дети нагревали на печи медные монеты, прикладывали их к замерзшим стеклам, и сейчас же оттаивало чудесное круглое отверстие, а в него выглядывал веселый ласковый глазок – это смотрели, каждый из своего окна, мальчик и девочка, Кай и Герда.
Летом они одним прыжком могли очутиться в гостях друг у друга, а зимою надо было сначала спуститься на много-много ступеней вниз, а потом подняться на столько же вверх.
На дворе перепархивал снежок.
– Это роятся белые пчелки! – говорила старая бабушка.
– А у них тоже есть королева? – спрашивал мальчик. Он знал, что у настоящих пчел есть такая.
– Есть! – отвечала бабушка. – Снежинки окружают ее густым роем, но она больше их всех и никогда не присаживается на землю, вечно носится в черном облаке. Часто по ночам пролетает она по городским улицам и заглядывает в окошки, вот оттого-то и покрываются они морозными узорами, словно цветами.
– Видели, видели! – говорили дети и верили, что все это сущая правда.
– А сюда Снежная королева не может войти? – спрашивала девочка.
– Пусть только попробует! – отвечал мальчик. – Я посажу ее на теплую печку, вот она и растает.
Но бабушка погладила его по голове и завела разговор о другом. Вечером, когда Кай был дома и почти совсем разделся, собираясь лечь спать, он вскарабкался на стул у окна и поглядел в оттаявший на оконном стекле кружочек. За окном порхали снежинки. Одна из них, побольше, упала на край цветочного ящика и начала расти, расти, пока, наконец, не превратилась в женщину, закутанную в тончайший белый тюль, сотканный, казалось, из миллионов снежных звездочек. Она была так прелестна и нежна, но изо льда, из ослепительно сверкающего льда, и все же живая! Глаза ее сияли, как две ясных звезды, но не было в них ни теплоты, ни покоя. Она кивнула мальчику и поманила его рукой. Кай испугался и спрыгнул со стула. А мимо окна промелькнуло что-то похожее на большую птицу.
На другой день было ясно и морозно, но потом настала оттепель, а там и весна пришла. Заблистало солнце, проглянула зелень, строили гнезда ласточки. Окна растворили, и дети опять могли сидеть в своем садике в водосточном желобе над всеми этажами.
Розы в то лето цвели пышно как никогда. Дети пели, взявшись за руки, целовали розы и радовались солнцу. Ах, какое чудесное стояло лето, как хорошо было под розовыми кустами, которым, казалось, цвести и цвести вечно!
Как-то раз Кай и Герда сидели и рассматривали книжку с картинками – зверями и птицами. На больших башенных часах пробило пять.
– Ай! – вскрикнул вдруг Кай. – Меня кольнуло прямо в сердце, и что-то попало в глаз!
Девочка обвила ручонкой его шею, он часто-часто моргал, но в глазу как будто ничего не было.
– Должно быть, выскочило, – сказал он.
Но это было не так. Это были как раз осколки того дьявольского зеркала, о котором мы говорили вначале.
Бедняжка Кай! Теперь его сердце должно было стать как кусок льда. Боль прошла, но осколки остались.
– О чем ты плачешь? – спросил он Герду. – Мне совсем не больно! Фу, какая ты некрасивая! – вдруг крикнул он. – Вон ту розу точит червь. А та совсем кривая. Какие гадкие розы! Не лучше ящиков, в которых торчат.
И он пнул ящик ногою и сорвал обе розы.
– Кай, что ты делаешь! – закричала Герда, а он, видя ее испуг, сорвал еще одну розу и убежал от милой маленькой Герды в свое окно.
Принесет ли теперь ему Герда книжку с картинками, он скажет, что эти картинки хороши только для грудных ребят; расскажет ли что-нибудь старая бабушка – придерется к ее словам. А то дойдет даже до того, что начнет передразнивать ее походку, надевать ее очки, говорить ее голосом. Выходило очень похоже, и люди смеялись. Скоро Кай научился передразнивать и всех соседей. Он отлично умел выставлять напоказ все их странности и недостатки, и люди говорили:
– Удивительно способный мальчуган!
А причиной всему были осколки, что попали ему в глаз и в сердце. Потому-то он и передразнивал даже милую маленькую Герду, а ведь она любила его всем сердцем.
И забавы его стали теперь совсем иными, такими мудреными. Раз зимою, когда шел снег, он явился с большим увеличительным стеклом и подставил под снег полу своей синей куртки.
– Погляди в стекло, Герда, – сказал он.
Каждая снежинка казалась под стеклом куда больше, чем была на самом деле, и походила на роскошный цветок или десятиугольную звезду. Это было так красиво!
– Видишь, как хитро сделано! – сказал Кай. – Гораздо интереснее настоящих цветов! И какая точность! Ни единой неправильной линии! Ах, если б только они не таяли!
Немного спустя Кай явился в больших рукавицах, с санками за спиною, крикнул Герде в самое ухо: «Мне позволили покататься на большой площади с другими мальчиками!» – и убежал.
На площади каталось множество детей. Кто посмелее, привязывал свои санки к крестьянским саням и катился далеко-далеко. Это было куда как занятно.
В самый разгар веселья на площади появились большие сани, выкрашенные в белый цвет. В них сидел кто-то укутанный в белую меховую шубу и в такой же шапке. Сани объехали вокруг площади два раза. Кай живо привязал к ним свои санки и покатил. Большие сани понеслись быстрее, затем свернули с площади в переулок. Сидевший в них человек обернулся и приветливо кивнул Каю, точно знакомому. Кай несколько раз порывался отвязать свои санки, но человек в шубе все кивал ему, и он продолжал ехать за ним.
Вот они выбрались за городские ворота. Снег повалил вдруг хлопьями, и стало темно, хоть глаз выколи. Мальчик поспешно отпустил веревку, которою зацепился за большие сани, но санки его точно приросли к ним и продолжали нестись вихрем.
Кай громко закричал – никто не услышал его. Снег валил, санки мчались, ныряя в сугробы, перескакивая через изгороди и канавы. Кай весь дрожал.
Снежные хлопья все росли и обратились под конец в больших белых кур. Вдруг они разлетелись в стороны, большие сани остановились, и сидевший в них человек встал. Это была высокая, стройная, ослепительно белая женщина – Снежная королева; и шуба и шапка на ней были из снега.
– Славно проехались! – сказала она. – Но ты совсем замерз – полезай ко мне в шубу!
Посадила она мальчика в сани, завернула в свою медвежью шубу. Кай словно в снежный сугроб опустился.
– Все еще мерзнешь? – спросила она и поцеловала его в лоб. У! Поцелуй ее был холоднее льда, он пронизал его насквозь и дошел до самого сердца, а оно и без того уже было наполовину ледяным. Каю показалось, что еще немного – и он умрет… Но только на минуту, а потом, напротив, ему стало так хорошо, что он даже совсем перестал зябнуть.
– Мои санки! Не забудь мои санки! – спохватился он.
Санки привязали на спину одной из белых кур, и она полетела с ними за большими санями. Снежная королева поцеловала Кая еще раз, и он позабыл и Герду, и бабушку, и всех домашних.
– Больше не буду целовать тебя, – сказала она. – Не то зацелую до смерти.
Кай взглянул на нее. Как она была хороша! Лица умней и прелестней он не мог себе и представить. Теперь она не казалась ему ледяною, как в тот раз, когда сидела за окном и кивала ему.
Он совсем не боялся ее и рассказал ей, что знает все четыре действия арифметики, да еще с дробями, знает, сколько в каждой стране квадратных миль и жителей, а она только улыбалась в ответ. И тогда ему показалось, что на самом-то деле он знает совсем мало.
В тот же миг Снежная королева взвилась с ним на черное облако. Буря выла и стонала, словно распевала старинные песни; они летели над лесами и озерами, над морями и сушей; студеные ветры дули под ними, выли волки, искрился снег, летали с криком черные вороны, а над ними сиял большой ясный месяц. На него смотрел Кай всю долгую-долгую зимнюю ночь, а днем заснул у ног Снежной королевы.
А что же было с Гердой, когда Кай не вернулся? Куда он девался? Никто этого не знал, никто не мог дать ответ.
Мальчики рассказали только, что видели, как он привязал свои санки к большим великолепным саням, которые потом свернули в переулок и выехали за городские ворота.
Много было пролито по нему слез, горько и долго плакала Герда. Наконец решили, что Кай умер, утонул в реке, протекавшей за городом. Долго тянулись мрачные зимние дни.
Но вот настала весна, выглянуло солнце.
– Кай умер и больше не вернется! – сказала Герда.
– Не верю! – отвечал солнечный свет.
– Он умер и больше не вернется! – повторила она ласточкам.
– Не верим! – отвечали они.
Под конец и сама Герда перестала этому верить.
– Надену-ка я свои новые красные башмачки (Кай ни разу еще не видел их), – сказала она как-то утром, – да пойду спрошу про него у реки.
Было еще очень рано. Она поцеловала спящую бабушку, надела красные башмачки и побежала одна-одинешенька за город, прямо к реке.
– Правда, что ты взяла моего названого братца? – спросила Герда. – Я подарю тебе свои красные башмачки, если ты вернешь мне его!
И девочке почудилось, что волны как-то странно кивают ей. Тогда она сняла свои красные башмачки – самое драгоценное, что у нее было, – и бросила в реку. Но они упали у самого берега, и волны сейчас же вынесли их обратно – река словно бы не хотела брать у девочки ее драгоценность, так как не могла вернуть ей Кая. Девочка же подумала, что бросила башмачки недостаточно далеко, влезла в лодку, качавшуюся в тростнике, встала на самый краешек кормы и опять бросила башмачки в воду. Лодка не была привязана и от ее толчка отошла от берега. Девочка хотела поскорее выпрыгнуть на берег, но, пока пробиралась с кормы на нос, лодка уже совсем отплыла и быстро неслась по течению.
Герда ужасно испугалась и принялась плакать и кричать, но никто, кроме воробьев, не слышал ее. Воробьи же не могли перенести ее на сушу и только летели за ней вдоль берега и щебетали, словно желая ее утешить:
– Мы здесь! Мы здесь!
Лодку уносило все дальше. Герда сидела смирно, в одних чулках: красные башмачки ее плыли за лодкой, но не могли догнать ее.
«Может быть, река несет меня к Каю?» – подумала Герда, повеселела, встала на ноги и долго-долго любовалась красивыми зелеными берегами.
Но вот она приплыла к большому вишневому саду, в котором ютился домик под соломенной крышей, с красными и синими стеклами в окошках. У дверей стояли два деревянных солдата и отдавали честь всем, кто проплывал мимо. Герда закричала им – она приняла их за живых, но они, понятно, не ответили ей. Вот она подплыла к ним еще ближе, лодка подошла чуть не к самому берегу, и девочка закричала еще громче. Из домика вышла старая-престарая старушка с клюкой, в большой соломенной шляпе, расписанной чудесными цветами.
– Ах ты бедное дитятко! – сказала старушка. – И как это ты попала на такую большую, быструю реку да забралась так далеко?
С этими словами старушка вошла в воду, зацепила лодку клюкой, притянула к берегу и высадила Герду.
Герда была рада-радешенька, что очутилась, наконец, на суше, хоть и побаивалась незнакомой старухи.
– Ну пойдем, да расскажи мне, кто ты и как сюда попала, – сказала старушка.
Герда стала рассказывать ей обо всем, а старушка покачивала головой и повторяла: «Гм! Гм!» Когда девочка кончила, она спросила старушку, не видала ли она Кая. Та ответила, что он еще не проходил тут, но, верно, пройдет, так что горевать пока не о чем, пусть Герда лучше отведает вишен да полюбуется цветами, что растут в саду: они красивее, чем в любой книжке с картинками, и все умеют рассказывать сказки. Тут старушка взяла Герду за руку, увела к себе в домик и заперла дверь на ключ.
Окна были высоко от пола и все из разноцветных – красных, синих и желтых – стеклышек; от этого и сама комната была освещена каким-то удивительным радужным светом. На столе стояла корзинка с чудесными вишнями, и Герда могла есть их сколько угодно. А пока она ела, старушка расчесывала ей волосы золотым гребешком. Волосы вились кудрями и золотым сиянием окружали милое, приветливое, круглое, словно роза, личико девочки.
– Давно мне хотелось иметь такую миленькую девочку! – сказала старушка. – Вот увидишь, как ладно мы с тобой заживем!
И она продолжала расчесывать кудри девочки и чем дольше чесала, тем больше забывала Герда своего названого братца Кая – старушка умела колдовать. Только она была не злою колдуньей и колдовала лишь изредка, для своего удовольствия; теперь же ей очень захотелось оставить у себя Герду. И вот она пошла в сад, дотронулась клюкой до всех розовых кустов, и те как стояли в полном цвету, так все и ушли глубоко-глубоко в землю, и следа от них не осталось. Старушка боялась, что Герда при виде этих роз вспомнит о своих, а там и о Кае, да и убежит от нее.
Потом старушка повела Герду в цветник. Ах, какой аромат тут был, какая красота: самые разные цветы, и на каждое время года! Во всем свете не нашлось бы книжки с картинками пестрее, красивее этого цветника. Герда прыгала от радости и играла среди цветов, пока солнце не село за высокими вишневыми деревьями. Тогда ее уложили в чудесную постель с красными шелковыми перинками, набитыми голубыми фиалками. Девочка заснула, и ей снились сны, какие видит разве королева в день своей свадьбы.
На другой день Герде опять позволили играть в чудесном цветнике на солнце. Так прошло много дней. Герда знала теперь каждый цветок в саду, но, как ни много их было, ей все же казалось, что какого-то недостает, только какого? И вот раз она сидела и рассматривала соломенную шляпу старушки, расписанную цветами, и самым красивым из них была роза – старушка забыла ее стереть, когда спровадила живые розы под землю. Вот что значит рассеянность!
– Как! Тут нет роз? – сказала Герда и сейчас же побежала в сад, искала их, искала, да так и не нашла.
Тогда девочка опустилась на землю и заплакала. Теплые слезы падали как раз на то место, где стоял прежде один из розовых кустов, и, как только они увлажнили землю, куст мгновенно вырос из нее, такой же цветущий, как прежде.
Обвила его ручонками Герда, принялась целовать розы и вспомнила о тех чудных розах, что цвели у нее дома, а вместе с тем и о Кае.
– Как же я замешкалась! – сказала девочка. – Мне ведь надо искать Кая!.. Вы не знаете, где он? – спросила она у роз. – Правда ли, что он умер и не вернется больше?
– Он не умер! – отвечали розы. – Мы ведь были под землей, где лежат все умершие, но Кая меж ними не было.
– Спасибо вам! – сказала Герда и пошла к другим цветам, заглядывала в их чашечки и спрашивала: – Вы не знаете, где Кай?
Но каждый цветок грелся на солнышке и думал только о своей собственной сказке или истории. Много их наслушалась Герда, но ни один не сказал ни слова о Кае.
Тогда Герда пошла к одуванчику, сиявшему в блестящей зеленой траве.
– Ты, маленькое ясное солнышко! – сказала ему Герда. – Скажи, не знаешь ли ты, где мне искать моего названого братца?
Одуванчик засиял еще ярче и взглянул на девочку. Какую же песенку спел он ей? Увы! И в этой песенке ни слова не говорилось о Кае!
– Был первый весенний день, солнце грело и так приветливо светило на маленький дворик. Лучи его скользили по белой стене соседнего дома, и возле самой стены проглянул первый желтенький цветок, он сверкал на солнце, словно золотой. Во двор вышла посидеть старая бабушка. Вот пришла из гостей ее внучка, бедная служанка, и поцеловала старушку. Поцелуй девушки дороже золота – он идет прямо от сердца. Золото на ее губах, золото в сердце, золото и на небе в утренний час! Вот и все! – сказал одуванчик.
– Бедная моя бабушка! – вздохнула Герда. – Верно, она скучает обо мне и горюет, как горевала о Кае. Но я скоро вернусь и его приведу с собой. Нечего больше и расспрашивать цветы – толку от них не добьешься: они знай твердят свое! – И она побежала в конец сада.
Дверь была заперта, но Герда так долго шатала ржавый засов, что он поддался, дверь отворилась, и девочка так, босоножкой, и пустилась бежать по дороге. Раза три оглядывалась она назад, но никто не гнался за нею.
Наконец она устала, присела на камень и осмотрелась: лето уже прошло, на дворе стояла поздняя осень. Только в чудесном саду старушки, где вечно сияло солнышко и цвели цветы всех времен года, этого не было заметно.
– Господи! Как же я замешкалась! Ведь уж осень на дворе! Тут не до отдыха! – сказала Герда и опять пустилась в путь.
Ах, как ныли ее бедные, усталые ножки! Как холодно, сыро было вокруг! Длинные листья на ивах совсем пожелтели, туман оседал на них крупными каплями и стекал на землю; листья так и сыпались. Один только терновник стоял, весь покрытый вяжущими, терпкими ягодами. Каким серым, унылым казался весь мир!
Пришлось Герде опять присесть отдохнуть. На снегу прямо перед ней прыгал большой ворон. Долго смотрел он на девочку, кивая ей головою, и наконец молвил:
– Кар-кар! Здррравствуй!
Выговаривать по-человечески чище он не мог, но он желал девочке добра и спросил ее, куда это она бредет по белу свету одна-одинешенька. Что такое «одна-одинешенька», Герда знала очень хорошо, сама на себе испытала. Рассказав ворону всю свою жизнь, девочка спросила, не видал ли он Кая.
Ворон задумчиво покачал головой и сказал:
– Может быть! Может быть!
– Как! Правда? – воскликнула девочка и чуть не задушила ворона – так крепко она его расцеловала.
– Потише, потише! – сказал ворон. – Думаю, это был твой Кай. Но теперь он, верно, забыл тебя со своею принцессой!
– Разве он живет у принцессы? – спросила Герда.
– А вот послушай, – сказал ворон. – Только мне ужасно трудно говорить по-вашему. Вот если бы ты понимала по-вороньи, я рассказал бы тебе обо всем куда лучше.
– Нет, этому меня не учили, – сказала Герда. – Как жалко!
– Ну ничего, – сказал ворон. – Расскажу, как сумею, хоть и плохо.
И он рассказал все, что знал:
– В королевстве, где мы с тобой находимся, есть принцесса, такая умница, что и сказать нельзя! Прочла все газеты на свете и позабыла все, что в них прочла, – вот какая умница! Раз как-то сидит она на троне – а веселья-то в этом не так уж много, как люди говорят, – и напевает песенку: «Отчего бы мне не выйти замуж?» «А ведь и в самом деле!» – подумала она, и ей захотелось замуж. Но в мужья она хотела выбрать такого человека, который бы умел отвечать, когда с ним говорят, а не такого, что умел бы только важничать, – это ведь так скучно! И вот барабанным боем созывают всех придворных дам, объявляют им волю принцессы. Уж так они все обрадовались! «Вот это нам нравится! – говорят. – Мы и сами недавно об этом думали!» Все это истинная правда! – прибавил ворон. – У меня при дворе есть невеста – ручная ворона, от нее-то я и знаю все это.
На другой день все газеты вышли с каймой из сердец и с вензелями принцессы. А в газетах объявлено, что каждый молодой человек приятной наружности может явиться во дворец и побеседовать с принцессой; того же, кто будет держать себя непринужденно, как дома, и окажется всех красноречивее, принцесса изберет в мужья. Да, да! – повторил ворон. – Все это так же верно, как то, что я сижу здесь, перед тобою. Народ валом повалил во дворец, пошла давка и толкотня, да все без проку ни в первый, ни во второй день. На улице все женихи говорят отлично, а стоит им перешагнуть дворцовый порог, увидеть гвардию в серебре да лакеев в золоте и войти в огромные, залитые светом залы – и их оторопь берет. Подступят к трону, где сидит принцесса, да и повторяют за ней ее же слова, а ей вовсе не это было нужно. Ну, точно на них порчу напускали, опаивали дурманом! А выйдут за ворота – опять обретут дар слова. От самых ворот до дверей тянулся длинный-длинный хвост женихов. Я сам там был и видел.
– Ну а Кай-то, Кай? – спросила Герда. – Когда же он явился? И он пришел свататься?
– Постой! Постой! Вот мы дошли и до него! На третий день явился небольшой человечек, не в карете, не верхом, а просто пешком, и прямо во дворец. Глаза блестят, как твои, волосы длинные, вот только одет бедно.
– Это Кай! – обрадовалась Герда. – Я нашла его! – И она захлопала в ладоши.
– За спиной у него была котомка, – продолжал ворон.
– Нет, это, верно, были его санки! – сказала Герда. – Он ушел из дому с санками.
– Очень может быть! – сказал ворон. – Я не особенно вглядывался. Так вот, моя невеста рассказывала, как вошел он в дворцовые ворота и увидел гвардию в серебре, а по всей лестнице лакеев в золоте, ни капельки не смутился, только головой кивнул и сказал: «Скучненько, должно быть, стоять тут на лестнице, войду-ка я лучше в комнаты!» А все залы залиты светом. Тайные советники и их превосходительства расхаживают без сапог, золотые блюда разносят, – торжественнее некуда! Сапоги его страшно скрипят, а ему все нипочем.
– Это наверняка Кай! – воскликнула Герда. – Я знаю, он был в новых сапогах. Я сама слышала, как они скрипели, когда он приходил к бабушке.
– Да, они таки скрипели порядком, – продолжал ворон. – Но он смело подошел к принцессе. Она сидела на жемчужине величиною с колесо прялки, а кругом стояли придворные дамы со своими служанками и служанками служанок и кавалеры со слугами и слугами слуг, а у тех опять прислужники. Чем ближе кто-нибудь стоял к дверям, тем выше задирал нос. На прислужника, стоявшего в самых дверях, нельзя было и взглянуть без дрожи – такой он был важный!
– Вот страх-то! – сказала Герда. – А Кай все-таки женился на принцессе?
– Не будь я вороном, я бы сам женился на ней, хоть я и помолвлен. Он завел с принцессой беседу и говорил не хуже, чем я по-вороньи, – так, по крайней мере, сказала мне моя ручная невеста. Держался он очень свободно и мило и заявил, что пришел не свататься, а только послушать умные речи принцессы. Ну и вот, она ему понравилась, он ей тоже.
– Да-да, это Кай! – сказала Герда. – Он ведь такой умный! Он знал все четыре действия арифметики, да еще с дробями! Ах, проводи же меня во дворец!
– Легко сказать, – отвечал ворон, – трудно сделать. Постой, я поговорю с моей невестой, она что-нибудь придумает и посоветует нам. Ты думаешь, что тебя вот так прямо и впустят во дворец? Как же, не очень-то впускают таких девочек!
– Меня впустят! – сказала Герда. – Когда Кай услышит, что я тут, он сейчас же прибежит за мною.
– Подожди меня тут, у решетки, – сказал ворон, тряхнул головой и улетел.
Вернулся он уже совсем под вечер и закаркал:
– Кар, кар! Моя невеста шлет тебе тысячу поклонов и вот этот хлебец. Она стащила его на кухне – там их много, а ты, верно, голодна!.. Ну, во дворец тебе не попасть: ты ведь босая – гвардия в серебре и лакеи в золоте ни за что не пропустят тебя. Но не плачь, ты все-таки попадешь туда. Невеста моя знает, как пройти в спальню принцессы с черного хода и где достать ключ.
И вот они вошли в сад, пошли по длинным аллеям, где один за другим падали осенние листья, и, когда огни во дворце погасли, ворон провел девочку в полуотворенную дверь.
О, как билось сердечко Герды от страха и нетерпения! Точно она собиралась сделать что-то дурное, а ведь она только хотела узнать, не здесь ли ее Кай! Да, да, он, верно, здесь! Герда так живо представляла себе его умные глаза, длинные волосы, и как он улыбался ей, когда они, бывало, сидели рядышком под кустами роз. А как обрадуется он теперь, когда увидит ее, услышит, на какой длинный путь решилась она ради него, узнает, как горевали о нем все домашние! Ах, она была просто вне себя от страха и радости!
Но вот они на площадке лестницы. На шкафу горела лампа, а на полу сидела ручная ворона и осматривалась по сторонам. Герда присела и поклонилась, как учила ее бабушка.
– Мой жених рассказывал мне о вас столько хорошего, барышня! – сказала ручная ворона. – И ваша жизнь также очень трогательна! Не угодно ли вам взять лампу, а я пойду вперед. Мы пойдем прямою дорогой, тут мы никого не встретим.
– А мне кажется, за нами кто-то идет, – сказала Герда, и в ту же минуту мимо нее с легким шумом промчались какие-то тени: лошади с развевающимися гривами и тонкими ногами, охотники, дамы и кавалеры верхами.
– Это сны! – сказала ручная ворона. – Они являются сюда, чтобы мысли высоких особ унеслись на охоту. Тем лучше для нас, удобнее будет рассмотреть спящих.
Тут они вошли в первую залу, где стены были обиты розовым атласом, затканным цветами. Мимо девочки опять пронеслись сны, но так быстро, что она не успела рассмотреть всадников. Одна зала была великолепнее другой, так что было от чего прийти в замешательство. Наконец они дошли до спальни.
Потолок напоминал верхушку огромной пальмы с драгоценными хрустальными листьями; с середины его спускался толстый золотой стебель, на котором висели две кровати в виде лилий. Одна была белая, в ней спала принцесса, другая – красная, и в ней Герда надеялась найти Кая. Девочка слегка отогнула один из красных лепестков и увидала темно-русый затылок. Это Кай! Она громко назвала его по имени и поднесла лампу к самому его лицу.
Сны с шумом умчались прочь; принц проснулся и повернул голову… Ах, это был не Кай!
Принц походил на него только с затылка, но был так же молод и красив. Из белой лилии выглянула принцесса и спросила, что случилось. Герда заплакала и рассказала всю свою историю, упомянув и о том, что сделали для нее вороны.
– Ах ты бедняжка! – сказали принц и принцесса, похвалили ворон, объявили, что ничуть не гневаются на них – только пусть они не делают этого впредь, – и захотели даже наградить их.
– Хотите быть вольными птицами? – спросила принцесса. – Или желаете занять должность придворных ворон, на полном содержании из кухонных остатков?
Ворон с вороной поклонились и попросили должности при дворе. Они подумали о старости и сказали:
– Хорошо ведь иметь верный кусок хлеба на старости лет!
Принц встал и уступил свою постель Герде – больше он пока ничего не мог для нее сделать. А она сложила ручки и подумала: «Как добры все люди и животные!» – закрыла глаза и сладко заснула. Сны опять прилетели в спальню, но теперь они везли на маленьких саночках Кая, который кивал Герде головою. Увы, все это было лишь во сне и исчезло, как только девочка проснулась.
На другой день ее одели с ног до головы в шелк и бархат и позволили ей оставаться во дворце, сколько она пожелает.
Девочка могла жить да поживать тут припеваючи, но прогостила всего несколько дней и стала просить, чтобы ей дали повозку с лошадью и пару башмаков – она опять хотела пуститься разыскивать по белу свету своего названого братца.
Ей дали и башмаки, и муфту, и чудесное платье, а когда она простилась со всеми, к воротам подъехала карета из чистого золота, с сияющими, как звезды, гербами принца и принцессы: у кучера, лакеев, форейторов – дали ей и форейторов – красовались на головах маленькие золотые короны.
Принц и принцесса сами усадили Герду в карету и пожелали ей счастливого пути.
Лесной ворон, который уже успел жениться, провожал девочку первые три мили и сидел в карете рядом с нею – он не мог ехать, сидя спиною к лошадям.
Ручная ворона сидела на воротах и хлопала крыльями. Она не поехала провожать Герду, потому что страдала головными болями, с тех пор как получила должность при дворе и слишком много ела.
Карета была битком набита сахарными крендельками, а ящик под сиденьем – фруктами и пряниками.
– Прощай! Прощай! – закричали принц и принцесса.
Герда заплакала, ворона – тоже. Через три мили простился с девочкой и ворон. Тяжелое было расставание! Ворон взлетел на дерево и махал черными крыльями до тех пор, пока карета, сиявшая как солнце, не скрылась из виду.
Вот Герда въехала в темный лес, в котором жили разбойники; карета горела как жар, она резала разбойникам глаза, и они просто не могли этого вынести.
– Золото! Золото! – закричали они, схватив лошадей под уздцы, убили маленьких форейторов, кучера и слуг и вытащили из кареты Герду.
– Ишь какая славненькая, жирненькая! Орешками откормлена! – сказала старуха разбойница с длинной, жесткой бородой и мохнатыми, нависшими бровями. – Жирненькая, что твой барашек! Ну-ка, какова на вкус будет?
И она вытащила острый сверкающий нож. Какой ужас!
– Ай! – вскрикнула она вдруг: ее укусила за ухо ее собственная дочка, которая сидела у нее за спиной и была такая необузданная и своевольная, что просто любо. – Ах ты, дрянная девчонка! – закричала мать, но убить Герду не успела.
– Она будет играть со мной, – сказала маленькая разбойница. – Она отдаст мне свою муфту, свое хорошенькое платьице и будет спать со мной в моей постели.
И девочка опять так укусила мать, что та подпрыгнула и завертелась на месте. Разбойники захохотали:
– Ишь, как пляшет со своей девчонкой!
– Хочу в карету! – закричала маленькая разбойница и настояла на своем – она была ужасно избалована и упряма.
Они уселись с Гердой в карету и помчались по пням и кочкам в чащу леса.
Маленькая разбойница была ростом с Герду, но сильнее, шире в плечах и гораздо смуглее. Глаза у нее были совсем черные, но какие-то печальные. Она обняла Герду и сказала:
– Они тебя не убьют, пока я не рассержусь на тебя. Ты, верно, принцесса?
– Нет, – отвечала девочка и рассказала, что пришлось ей испытать и как она любит Кая.
Маленькая разбойница серьезно поглядела на нее, слегка кивнула и сказала:
– Они тебя не убьют, даже если я и рассержусь на тебя, – я лучше сама убью тебя!
И она отерла слезы Герде, а потом спрятала обе руки в ее хорошенькую мягкую теплую муфточку.
Вот карета остановилась: они въехали во двор разбойничьего замка.
Он был весь в огромных трещинах; из них вылетали вороны и вороны. Откуда-то выскочили огромные бульдоги, казалось, каждому из них нипочем проглотить человека, но они только высоко подпрыгивали и даже не лаяли – это было запрещено. Посреди огромной залы с полуразвалившимися, покрытыми копотью стенами и каменным полом пылал огонь. Дым подымался к потолку и сам должен был искать себе выход. Над огнем кипел в огромном котле суп, а на вертелах жарились зайцы и кролики.
– Ты будешь спать вместе со мной вот тут, возле моего маленького зверинца, – сказала Герде маленькая разбойница.
Девочек накормили, напоили, и они ушли в свой угол, где была постлана солома, накрытая коврами. Повыше сидело на жердях больше сотни голубей. Все они, казалось, спали, но когда девочки подошли, слегка зашевелились.
– Все мои! – сказала маленькая разбойница, схватила одного голубя за ноги и так тряхнула его, что тот забил крыльями. – На, поцелуй его! – крикнула она и ткнула голубя Герде прямо в лицо. – А вот тут сидят лесные плутишки, – продолжала она, указывая на двух голубей, сидевших в небольшом углублении в стене, за деревянною решеткой. – Их надо держать взаперти, не то живо улетят! А вот и мой милый старичина бяшка! – И девочка потянула за рога привязанного к стене северного оленя в блестящем медном ошейнике. – Его тоже нужно держать на привязи, иначе удерет! Каждый вечер я щекочу его под шеей своим острым ножом – он до смерти этого боится.
С этими словами маленькая разбойница вытащила из расщелины в стене длинный нож и провела им по шее оленя. Бедное животное забрыкалось, а девочка захохотала и потащила Герду к постели.
– Неужели ты и спишь с ножом? – спросила ее Герда.
– Всегда! – отвечала маленькая разбойница. – Мало ли что может статься! Ну, расскажи мне еще раз о Кае и о том, как ты пустилась странствовать по белу свету.
Герда рассказала. Лесные голуби в клетке тихо ворковали; другие голуби уже спали. Маленькая разбойница обвила одною рукой шею Герды – в другой у нее был нож – и захрапела, но Герда не могла сомкнуть глаз, не зная, убьют ее или оставят в живых. Вдруг лесные голуби проворковали:
– Курр! Курр! Мы видели Кая! Белая курица несла на спине его санки, а он сидел в санях Снежной королевы. Они летели над лесом, когда мы, птенцы, еще лежали в гнезде. Она дохнула на нас, и все умерли, кроме нас двоих. Курр! Курр!
– Что вы говорите! – воскликнула Герда. – Куда же полетела Снежная королева? Знаете?
– Наверно, в Лапландию – ведь там вечный снег и лед. Спроси у северного оленя, что стоит тут на привязи.
– Да, там вечный снег и лед. Чудо как хорошо! – сказал северный олень. – Там прыгаешь себе на воле по огромным сверкающим равнинам. Там раскинут летний шатер Снежной королевы, а постоянные ее чертоги – у Северного полюса, на острове Шпицберген.
– О Кай, мой милый Кай! – вздохнула Герда.
– Лежи смирно, – сказала маленькая разбойница. – Не то пырну тебя ножом!
Утром Герда рассказала ей, что слышала от лесных голубей.
Маленькая разбойница серьезно посмотрела на Герду, кивнула головой и сказала:
– Ну, так и быть!.. А ты знаешь, где Лапландия? – спросила она затем у северного оленя.
– Кому же и знать, как не мне! – отвечал олень, и глаза его заблестели. – Там я родился и вырос, там прыгал по снежным равнинам.
– Так слушай, – сказала Герде маленькая разбойница. – Видишь, все наши ушли, дома одна мать; немного погодя она хлебнет из большой бутылки и вздремнет, тогда я кое-что сделаю для тебя.
И вот старуха хлебнула из своей бутылки и захрапела, а маленькая разбойница подошла к северному оленю и сказала:
– Еще долго можно было бы потешаться над тобой! Уж больно ты уморительный, когда тебя щекочут острым ножом. Ну, да так и быть! Я отвяжу тебя и выпущу на волю. Можешь бежать в свою Лапландию, но за это ты должен отвезти к дворцу Снежной королевы эту девочку – там ее названый брат. Ты ведь, конечно, слышал, что она рассказывала? Она говорила громко, а у тебя вечно ушки на макушке.
Северный олень так и подпрыгнул от радости. А маленькая разбойница посадила на него Герду, крепко привязала ее для верности и даже подсунула под нее мягкую подушку, чтобы ей удобнее было сидеть.
– Так и быть, – сказала она затем, – возьми назад свои меховые сапожки – ведь холодно будет! А муфту уж я оставлю себе, больно она хороша. Но мерзнуть я тебе не дам: вот огромные рукавицы моей матери, они дойдут тебе до самых локтей. Сунь в них руки! Ну вот, теперь руки у тебя, как у моей уродины матери.
Герда плакала от радости.
– Терпеть не могу, когда хнычут! – сказала маленькая разбойница. – Теперь ты должна радоваться. Вот тебе еще два хлеба и окорок, чтобы не пришлось голодать.
И то и другое было привязано к оленю. Затем маленькая разбойница отворила дверь, заманила собак в дом, перерезала своим острым ножом веревку, которою был привязан олень, и сказала ему:
– Ну, живо! Да береги, смотри, девочку!
Герда протянула маленькой разбойнице обе руки в огромных рукавицах и попрощалась с нею.
Северный олень пустился во всю прыть через пни и кочки по лесу, по болотам и степям. Выли волки, каркали вороны.
– Уф! Уф! – послышалось вдруг с неба, и оно словно зачихало огнем.
– Вот мое родное северное сияние! – сказал олень. – Гляди, как горит.
И он побежал дальше, не останавливаясь ни днем, ни ночью. Хлебы были съедены, ветчина тоже, и вот они очутились в Лапландии.
Олень остановился у жалкой лачуги. Крыша спускалась до самой земли, а дверь была такая низенькая, что людям приходилось проползать в нее на четвереньках.
Дома была одна старуха лапландка, жарившая при свете жировой лампы рыбу. Северный олень рассказал лапландке всю историю Герды, но сначала рассказал свою собственную – она казалась ему гораздо важнее. Герда же так окоченела от холода, что и говорить не могла.
– Ах вы, бедняги! – сказала лапландка. – Долгий же вам еще предстоит путь! Придется сделать сто с лишним миль, пока доберетесь до Финляндии, где Снежная королева живет на даче и каждый вечер зажигает голубые бенгальские огни. Я напишу несколько слов на сушеной треске – бумаги у меня нет, – и вы снесете послание финке, которая живет в тех местах и лучше моего сумеет научить вас, что надо делать.
Когда Герда согрелась, поела и попила, лапландка написала несколько слов на сушеной треске, велела Герде хорошенько беречь ее, потом привязала девочку к спине оленя, и тот снова помчался.
– Уф! Уф! – послышалось опять с неба, и оно стало выбрасывать столбы чудесного голубого пламени.
Так добежал олень с Гердой и до Финляндии и постучался в дымовую трубу финки – у нее и дверей-то не было. Ну и жара стояла в ее жилье! Сама финка, низенькая толстая женщина, ходила полуголая. Живо стащила она с Герды платье, рукавицы и сапоги, иначе девочке было бы жарко, положила оленю на голову кусок льда и затем принялась читать то, что было написано на сушеной треске.
Она прочла все от слова до слова три раза, пока не заучила наизусть, а потом сунула треску в котел – рыба ведь годилась в пищу, а у финки ничего даром не пропадало.
Тут олень рассказал сначала свою историю, а потом историю Герды. Финка мигала своими умными глазами, но не говорила ни слова.
– Ты такая мудрая женщина… – сказал олень. – Не изготовишь ли ты для девочки такое питье, которое бы дало ей силу двенадцати богатырей? Тогда бы она одолела Снежную королеву!
– Силу двенадцати богатырей! – сказала финка. – Да много ли в том проку!
С этими словами она взяла с полки большой кожаный свиток и развернула его: он был весь исписан какими-то удивительными письменами.
Финка принялась читать их и читала до того, что пот градом покатился с ее лба.
Олень опять принялся просить за Герду, а сама Герда смотрела на финку такими умоляющими, полными слез глазами, что та опять заморгала, отвела оленя в сторону и, меняя ему на голове лед, шепнула:
– Кай в самом деле у Снежной королевы, но он вполне доволен и думает, что лучше ему нигде и быть не может. Причиной же всему осколки зеркала, что сидят у него в сердце и в глазу. Их надо удалить, иначе Снежная королева сохранит над ним свою власть.
– А не можешь ли ты дать Герде что-нибудь такое, что сделает ее сильнее всех?
– Сильнее, чем она есть, я не могу ее сделать. Не видишь разве, как велика ее сила? Не видишь, что ей служат и люди, и звери? Ведь она босая обошла полсвета! Не у нас занимать ей силу, ее сила в ее сердце, в том, что она невинный милый ребенок. Если она сама не сможет проникнуть в чертоги Снежной королевы и извлечь из сердца Кая осколок, то мы и подавно ей не поможем! В двух милях отсюда начинается сад Снежной королевы. Отнеси туда девочку, спусти у большого куста, обсыпанного красными ягодами, и, не мешкая, возвращайся обратно.
С этими словами финка посадила Герду на спину оленя, и тот бросился бежать со всех ног.
– Ай, я без теплых сапог! Ай, я без рукавиц! – закричала Герда, очутившись на морозе.
Но олень не смел остановиться, пока не добежал до куста с красными ягодами. Тут он спустил девочку, поцеловал ее в губы, и по щекам его покатились крупные, блестящие слезы. Затем он стрелой пустился назад.
Бедная девочка осталась одна на трескучем морозе, без башмаков, без рукавиц.
Она побежала вперед что было мочи. Навстречу ей несся целый полк снежных хлопьев, но они не падали с неба – небо было совсем ясное, и в нем полыхало северное сияние, – нет, они бежали по земле прямо на Герду и становились все крупнее и крупнее.
Герда вспомнила большие, красивые хлопья под увеличительным стеклом, но эти были куда больше, страшнее и все живые.
Это были передовые дозорные войска Снежной королевы. Одни напоминали собой больших безобразных ежей, другие – стоглавых змей, третьи – толстых медвежат с взъерошенной шерстью. Но все они одинаково сверкали белизной, все были живыми снежными хлопьями.
Однако Герда смело шла все вперед и вперед и, наконец, добралась до чертогов Снежной королевы.
Посмотрим же, что было в это время с Каем. Он и не думал о Герде, а уж меньше всего о том, что она так близко от него.
Стенами чертогам были вьюги, окнами и дверями – буйные ветры. Сто с лишним зал тянулись здесь одна за другой так, как наметала их вьюга. Все они освещались северным сиянием, и самая большая простиралась на много-много миль. Как холодно, как пустынно было в этих белых, ярко сверкающих чертогах! Веселье никогда и не заглядывало сюда. Никогда не устраивались здесь медвежьи балы с танцами под музыку бури, на которых могли бы отличиться грацией и умением ходить на задних лапах белые медведи; никогда не составлялись партии в карты с ссорами и дракою, не сходились на беседу за чашкой кофе беленькие кумушки лисички.
Холодно, пустынно, грандиозно! Северное сияние вспыхивало и горело так правильно, что можно было точно рассчитать, в какую минуту свет усилится, в какую померкнет. Посреди самой большой пустынной снежной залы находилось замерзшее озеро. Лед треснул на нем на тысячи кусков, таких одинаковых и правильных, что это казалось каким-то фокусом. Посреди озера сидела Снежная королева, когда бывала дома, говоря, что сидит на зеркале разума; по ее мнению, это было единственное и лучшее зеркало на свете.
Кай совсем посинел, почти почернел от холода, но не замечал этого – поцелуи Снежной королевы сделали его нечувствительным к холоду, да и самое сердце его было все равно что кусок льда. Кай возился с плоскими остроконечными льдинами, укладывая их на всевозможные лады. Есть ведь такая игра – складывание фигур из деревянных дощечек, которая называется китайской головоломкой. Вот и Кай тоже складывал разные затейливые фигуры, только из льдин, и это называлось ледяной игрой разума.
В его глазах эти фигуры были чудом искусства, а складывание их – занятием первостепенной важности. Это происходило оттого, что в глазу у него сидел осколок волшебного зеркала. Складывал он и такие фигуры, из которых получались целые слова, но никак не мог сложить того, что ему особенно хотелось, – слово «вечность». Снежная королева сказала ему: «Если ты сложишь это слово, ты будешь сам себе господин, и я подарю тебе весь свет и пару новых коньков». Но он никак не мог его сложить.
– Теперь я полечу в теплые края, – сказала Снежная королева. – Загляну в черные котлы.
Так она называла кратеры огнедышащих гор – Этны и Везувия.
– Побелю их немножко. Это хорошо для лимонов и винограда.
Она улетела, а Кай остался один в необозримой пустынной зале, смотрел на льдины и все думал, думал, так что в голове у него трещало. Он сидел на месте, такой бледный, неподвижный, словно неживой. Можно было подумать, что он совсем замерз.
В это-то время в огромные ворота, которыми были буйные ветры, входила Герда. И перед нею ветры улеглись, точно заснули.
Она вошла в огромную пустынную ледяную залу и увидела Кая. Она тотчас узнала его, бросилась ему на шею, крепко обняла его и воскликнула:
– Кай, милый мой Кай! Наконец-то я нашла тебя!
Но он сидел все такой же неподвижный и холодный. И тогда Герда заплакала; горячие слезы ее упали ему на грудь, проникли в сердце, растопили ледяную кору, растопили осколок. Кай взглянул на Герду и вдруг залился слезами и плакал так сильно, что осколок вытек из глаза вместе со слезами. Тогда он узнал Герду и обрадовался:
– Герда! Милая Герда!.. Где же это ты была так долго? Где был я сам? – И он оглянулся вокруг. – Как здесь холодно, пустынно!
И он крепко прижался к Герде. А она смеялась и плакала от радости. И это было так чудесно, что даже льдины пустились в пляс, а когда устали, улеглись и составили то самое слово, которое задала сложить Каю Снежная королева. Сложив его, он мог сделаться сам себе господином да еще получить от нее в дар весь свет и пару новых коньков.
Герда поцеловала Кая в обе щеки, и они опять зарделись, как розы; поцеловала его в глаза, и они заблестели; поцеловала его руки и ноги, и он опять стал бодрым и здоровым.
Снежная королева могла вернуться когда угодно – его отпускная лежала тут, написанная блестящими ледяными буквами.
Кай с Гердой рука об руку вышли из ледяных чертогов. Они шли и говорили о бабушке, о розах, что цвели в их садике, и перед ними стихали буйные ветры, проглядывало солнце. А когда дошли до куста с красными ягодами, там уже ждал их северный олень.
Кай и Герда отправились сначала к финке, отогрелись у нее и узнали дорогу домой, а потом – к лапландке. Та сшила им новое платье, починила свои сани и поехала их провожать.
Олень тоже провожал юных путников вплоть до самой границы Лапландии, где уже пробивалась первая зелень. Тут Кай и Герда простились с ним и с лапландкой.
Вот перед ними и лес. Запели первые птицы, деревья покрылись зелеными почками. Из леса навстречу путникам выехала верхом на великолепной лошади молодая девушка в ярко-красной шапочке с пистолетами за поясом.
Герда сразу узнала и лошадь – она была когда-то впряжена в золотую карету, – и девушку. Это была маленькая разбойница. Она тоже узнала Герду. Вот была радость!
– Ишь ты, бродяга! – сказала она Каю. – Хотелось бы мне знать, стоишь ли ты того, чтобы за тобой бегали на край света?
Но Герда потрепала ее по щеке и спросила о принце и принцессе.
– Они уехали в чужие края, – отвечала разбойница.
– А ворон? – спросила Герда.
– Лесной ворон умер; ручная ворона осталась вдовой, ходит с черной шерстинкой на ножке и сетует на судьбу. Но все это пустяки, а ты вот расскажи-ка лучше, что с тобой было и как ты нашла его.
Герда и Кай рассказали ей обо всем.
– Ну, вот и сказке конец! – сказала молодая разбойница, пожала им руки и обещала навестить их, если когда-нибудь заедет к ним в город.
Затем она отправилась своей дорогой, а Кай и Герда – своей. Они шли, и на их пути расцветали весенние цветы, зеленела трава. Вот раздался колокольный звон, и они узнали колокольни своего родного города. Они поднялись по знакомой лестнице и вошли в комнату, где все было по-старому: часы говорили «тик-так», стрелки двигались по циферблату. Но, проходя в низенькую дверь, они заметили, что стали совсем взрослыми.
Цветущие розовые кусты заглядывали с крыши в открытое окошко; тут же стояли их детские стульчики. Кай с Гердой сели каждый на свой, взяли друг друга за руки, и холодное, пустынное великолепие чертогов Снежной королевы забылось как тяжелый сон.
Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло лето, теплое, благодатное лето.
– Так и хрустит во мне! Славный морозец! – сказал снеговик. – Ветер-то, ветер-то так и кусает! Просто любо! А ты что таращишься, пучеглазое? – Это он про солнце говорил, которое как раз заходило. – Впрочем, валяй, валяй! Я и не моргну! Устоим!
Вместо глаз у него торчали два осколка кровельной черепицы, вместо рта красовался обломок старых граблей; значит, он был и с зубами.
На свет он появился под радостные «ура» мальчишек, под звон бубенчиков, скрип полозьев и щелканье извозчичьих кнутов.
Солнце зашло, и на голубое небо выплыла луна – полная, ясная!
– Ишь, с другой стороны ползет! – сказал снеговик. Он думал, что это опять солнце показалось. – Я все-таки отучил его пялить на меня глаза! Пусть себе висит и светит потихоньку, чтобы мне было видно себя!.. Ах, как бы мне ухитриться как-нибудь сдвинуться! Так бы и побежал туда, на лед, покататься, как давеча мальчишки! Беда – не могу сдвинуться с места!
– Вон! Вон! – залаял старый цепной пес; он немножко охрип – ведь когда-то он был комнатною собачкой и лежал у печки. – Солнце выучит тебя двигаться! Я видел, что было в прошлом году с таким, как ты, и в позапрошлом тоже! Вон! Вон! Все убрались вон!
– О чем ты толкуешь, дружище? – сказал снеговик. – Вон та пучеглазая выучит меня двигаться? – Снеговик говорил про луну. – Она сама-то удрала от меня давеча; я так пристально посмотрел на нее в упор! А теперь вон опять выползла с другой стороны!
– Много ты мыслишь! – сказал цепной пес. – Ну да, ведь тебя только что вылепили! Та, что глядит теперь, луна, а то, что ушло, солнце; оно опять вернется завтра. Уж оно подвинет тебя – прямо в канаву! Погода переменится! Я чую – левая нога заныла! Переменится, переменится!
– Не пойму я тебя что-то! – сказал снеговик. – А сдается, ты сулишь мне недоброе! То красноглазое, что зовут солнцем, тоже мне не друг, я уж чую!
– Вон! Вон! – пролаяла цепная собака, три раза повернувшись вокруг самой себя, и улеглась в своей конуре спать.
Погода и в самом деле переменилась. К утру вся окрестность была окутана густым, тягучим туманом; потом подул резкий, леденящий ветер и затрещал мороз. А что была за красота, когда взошло солнышко!
Деревья и кусты в саду стояли все покрытые инеем, точно лес из белых кораллов! Все ветви словно оделись блестящими белыми цветочками! Мельчайшие разветвления, которых летом и не видно из-за густой листвы, теперь ясно вырисовывались тончайшим кружевным узором ослепительной белизны; от каждой ветви как будто лилось сияние! Плакучая береза, колеблемая ветром, казалось, ожила; длинные ветви ее с пушистою бахромой тихо шевелились – точь-в-точь как летом! Вот было великолепие! Встало солнышко… Ах, как все вдруг засверкало и загорелось крошечными, ослепительно-белыми огоньками! Все было точно осыпано алмазною пылью, а на снегу переливались крупные бриллианты!
– Что за прелесть! – сказала молодая девушка, вышедшая в сад с молодым человеком. Они остановились как раз возле снеговика и смотрели на сверкающие деревья.
– Летом такого великолепия не увидишь! – сказала она, вся сияя от удовольствия.
– И такого молодца тоже! – сказал молодой человек, указывая на снеговика. – Он бесподобен!
Молодая девушка засмеялась, кивнула головкой снеговику и пустилась с молодым человеком по снегу вприпрыжку, у них под ногами так и захрустело, точно они бежали по крахмалу.
– Кто такие эти двое? – спросил снеговик цепную собаку. – Ты ведь живешь тут подольше меня; знаешь ты их?
– Знаю! – сказала собака. – Она гладила меня, а он бросал косточки; таких я не кусаю.
– А что же они из себя изображают? – спросил снеговик.
– Пар-рочку! – сказала цепная собака. – Вот они поселятся в конуре и будут вместе глодать кости! Вон! Вон!
– Ну, а значат они что-нибудь, как вот я да ты?
– Да ведь они господа! – сказал пес. – Куда как мало смыслит тот, кто только вчера вылез на свет божий! Это я по тебе вижу! Вот я так богат и годами, и знанием! Я всех, всех знаю здесь! Да, я знавал времена получше!.. Не мерз тут в холоде на цепи! Вон! Вон!
– Славный морозец! – сказал снеговик. – Ну, ну, рассказывай! Только не греми цепью, а то меня просто коробит!
– Вон! Вон! – залаял цепной пес. – Я был щенком, крошечным, хорошеньким щенком, и лежал на бархатных креслах там, в доме, лежал на коленях у знатных господ! Меня целовали в мордочку и вытирали лапки вышитыми платками! Звали меня Милкой, Крошкой!.. Потом я подрос, велик для них стал, меня подарили ключнице, я попал в подвальный этаж. Ты можешь заглянуть туда; с твоего места отлично видно. Так вот, в той каморке я и зажил как барин! Там хоть и пониже было, да зато спокойнее, чем наверху: меня не таскали и не тискали дети. Ел я тоже не хуже, если не лучше! У меня была своя подушка, и еще там была печка, самая чудеснейшая вещь на свете в такие холода! Я даже уползал под нее!.. О, я и теперь еще мечтаю об этой печке! Вон! Вон!
– Разве уж она так хороша, печка-то? – спросил снеговик. – Похожа она на меня?
– Ничуть! Вот сказал тоже! Печка черна как уголь: у нее длинная шея и медное пузо! Она так и пожирает дрова, огонь пышет у нее изо рта! Рядом с нею, под нею – настоящее блаженство! Ее видно в окно, погляди!
Снеговик посмотрел и в самом деле увидал черную блестящую штуку с медным животом; в животе светился огонь. Снеговика вдруг охватило такое страшное желание – в нем как будто зашевелилось что-то… Что такое нашло на него, он и сам не знал и не понимал, хотя это понял бы всякий человек, если, разумеется, он не снеговик.
– Зачем же ты ушел от нее? – спросил снеговик пса, он чувствовал, что печка – существо женского пола. – Как ты мог уйти оттуда?
– Пришлось поневоле! – сказал цепной пес. – Они вышвырнули меня и посадили на цепь. Я укусил за ногу младшего барчука – он хотел отнять у меня кость! «Кость за кость!» – думаю себе… А они осердились, и я оказался на цепи! Потерял голос… Слышишь, как я хриплю? Вон! Вон! Вот тебе и вся недолга!
Снеговик уже не слушал; он не сводил глаз с подвального этажа, с каморки ключницы, где стояла на четырех ножках железная печка величиной с самого снеговика.
– Во мне что-то странно шевелится! – сказал он. – Неужели я никогда не попаду туда? Это ведь такое невинное желание, отчего ж бы ему не сбыться! Это мое самое заветное, мое единственное желание! Где же справедливость, если оно не сбудется? Мне надо туда, туда, к ней… Прижаться к ней во что бы то ни стало, хоть бы разбить окно!
– Туда тебе не попасть! – сказал цепной пес. – А если бы ты и добрался до печки, то тебе конец! Вон! Вон!
– Мне уж и так конец подходит, того и гляди, свалюсь!
Целый день снеговик стоял и смотрел в окно; в сумерки каморка выглядела еще приветливее; печка светила так мягко, как не светить ни солнцу, ни луне! Куда им! Так светит только печка, если брюшко у нее набито.
Когда дверцу открыли, из печки метнулось пламя и заиграло ярким отблеском на белом лице снеговика. В груди у него тоже горело пламя.
– Не выдержу! – сказал он. – Как мило она высовывает язык! Как это идет ей!
Ночь была длинная-длинная, только не для снеговика; он весь погрузился в чудесные мечты – они так и трещали в нем от мороза.
К утру все окна подвального этажа покрылись прекрасным ледяным узором, цветами; лучших снеговик и желать не мог бы, но они скрыли печку! Мороз так и трещал, снег хрустел, снеговику радоваться да радоваться бы, так нет! Он тосковал о печке! Он был положительно болен.
– Ну, это опасная болезнь для снеговика! – сказал пес. – Я тоже страдал этим, но поправился. Вон! Вон! Будет перемена погоды!
И погода переменилась, началась оттепель. Зазвенела капель, а снеговик таял на глазах, но он не говорил ничего, не жаловался, а это плохой признак.
В одно прекрасное утро он рухнул. На месте его торчало только что-то вроде железной согнутой палки; на ней-то мальчишки и укрепили его.
– Ну, теперь я понимаю его тоску! – сказал цепной пес. – У него внутри была кочерга! Вот что шевелилось в нем! Теперь все прошло! Вон! Вон!
Скоро прошла и зима.
– Вон! Вон! – лаял цепной пес, а девочки на улице пели:
У одной вдовы было две дочери: родная дочка и падчерица. Родная дочка была ленивая да привередливая, а падчерица – хорошая и прилежная. Но мачеха не любила падчерицу и заставляла ее делать всю тяжелую работу. Бедняжка целыми днями сидела на улице у колодца и пряла. Она так много пряла, что все пальцы у нее были исколоты до крови.
Вот как-то раз девочка заметила, что ее веретено испачкано кровью. Она хотела его обмыть и наклонилась над колодцем. Но веретено выскользнуло у нее из рук и упало в воду. Девочка горько заплакала, побежала к мачехе и рассказала ей о своей беде.
– Ну что ж, сумела уронить – сумей и достать, – ответила мачеха.
Девочка не знала, что ей делать, как достать веретено. Она пошла обратно к колодцу да с горя и прыгнула в него. У нее сильно закружилась голова, и она даже зажмурилась от страха. А когда снова открыла глаза, то увидела, что стоит на прекрасном зеленом лугу, а вокруг много-много цветов и светит яркое солнышко.
Пошла девочка по этому лугу и видит – стоит печка, полная хлебов.
– Девочка, девочка, вынь нас из печки, а то мы сгорим! – закричали ей хлебы.
Девочка подошла к печке, взяла лопату и вынула один за другим все хлебы. Пошла она дальше, видит – стоит яблоня, вся усыпанная спелыми яблоками.
– Девочка, девочка, стряхни нас с дерева, мы уже давно созрели! – закричали ей яблоки. Девочка подошла к яблоне и так стала трясти ее, что яблоки дождем посыпались на землю. Она трясла до тех пор, пока на ветках ни одного яблочка не осталось. Потом собрала все яблоки в кучу и пошла дальше.
И вот пришла она к маленькому домику, и вышла из этого домика к ней навстречу старушка. У старушки были такие огромные зубы, что девочка испугалась. Она хотела убежать, но старушка крикнула ей:
– Не бойся, милая девочка! Останься-ка лучше у меня да помоги мне в хозяйстве. Если ты будешь прилежна и трудолюбива, я щедро награжу тебя. Только ты должна так взбивать мою перину, чтобы из нее пух летел. Я ведь Метелица, и когда из моей перины летит пух, то у людей на земле снег идет.
Услыхала девочка, как приветливо говорит с ней старушка, и осталась жить у нее. Она старалась угодить Метелице, и, когда взбивала перину, пух так и летел вокруг, будто снежные хлопья. Старушка полюбила прилежную девочку, всегда была с ней ласкова, и девочке жилось у Метелицы гораздо лучше, чем дома.
Но вот пожила она сколько-то времени и стала тосковать. Сначала она и сама не знала, почему тоскует. А потом поняла, что соскучилась по родному дому.
Пошла она тогда к Метелице и сказала:
– Мне очень хорошо у вас, бабушка, но я так соскучилась по своим! Можно мне пойти домой?
– Это хорошо, что ты соскучилась по дому: значит, у тебя доброе сердце, – сказала Метелица. – А за то, что ты мне так прилежно помогала, я сама провожу тебя наверх.
Она взяла девочку за руку и привела ее к большим воротам. Ворота широко распахнулись, и, когда девочка проходила под ними, на нее полил золотой дождь, и она вся покрылась золотом.
– Это тебе за твою прилежную работу, – сказала бабушка Метелица; потом она подала девочке ее веретено.
Ворота закрылись, и девочка очутилась на земле возле своего дома. На воротах дома сидел петух. Увидел он девочку и закричал:
Увидели и мачеха с дочкой, что девочка вся в золоте, и встретили ее ласково, начали расспрашивать. Девочка рассказала им обо всем, что с ней случилось. Вот мачеха и захотела, чтобы ее родная дочка, ленивица, тоже разбогатела. Она дала ленивице веретено и послала ее к колодцу. Ленивица уколола себе нарочно палец о колючки шиповника, измазала веретено кровью и бросила его в колодец. А потом и сама туда прыгнула. Она тоже, как ее сестра, попала на зеленый луг и пошла по дорожке.
Дошла она до печки, хлебы и ей закричали:
– Девочка, девочка, вынь нас из печки, а то мы сгорим!
– Очень надо мне руки пачкать! – ответила им ленивица и пошла дальше.
Когда проходила она мимо яблони, яблоки крикнули:
– Девочка, девочка, стряхни нас с дерева, мы давно созрели!
– Нет, не стряхну! А то упадете еще мне на голову – ушибете, – ответила ленивица и пошла дальше.
Пришла ленивая девочка к Метелице и ничуть не испугалась ее длинных зубов. Ведь сестра уже рассказала ей, что старушка совсем не злая.
Вот и стала ленивица жить у бабушки Метелицы. В первый день она кое-как скрывала свою лень и делала, что ей велела старушка. Уж очень хотелось ей получить награду! Но на второй день начала лениться, а на третий не захотела даже встать утром с постели.
Она совсем не заботилась о перине Метелицы и взбивала ее так плохо, что из нее не вылетало ни одного перышка.
Бабушке Метелице очень не понравилась ленивая девочка.
– Пойдем, я отведу тебя домой, – сказала она через несколько дней ленивице.
Ленивица обрадовалась и подумала: «Наконец-то и на меня золотой дождь польется!»
Привела ее Метелица к большим воротам, но, когда ленивица проходила под ними, на нее не золото посыпалось, а вылился целый котел черной смолы.
– Вот, получай за свою работу! – сказала Метелица, и ворота закрылись.
Когда подошла ленивица к дому, увидел петух, какая она стала чумазая, взлетел на колодец и закричал:
Мылась, мылась ленивица – никак не могла отмыть смолу. Так и осталась замарашкой.
Жили однажды волк да лиса. Лисе приходилось делать все, что приказывал ей волк. Волк-то сильнее лисы, вот она и боялась его. И стала лиса придумывать, как бы ей от волка избавиться.
Идут они как-то раз лесом, волк и говорит:
– Лиса, раздобудь-ка мне чего-нибудь поесть, а не то я съем тебя.
– Я знаю, у одного крестьянина есть молоденькие ягнята. Если хочешь, я принесу тебе ягненочка, – отвечала лиса.
Волку это очень понравилось. Пробралась лиса в деревню, притащила волку ягненочка и убежала.
А волк съел ягненка, да не наелся, и захотелось ему стащить еще одного. Отправился волк сам в овчарню. Но он был очень неуклюжий и наделал там страшного шуму. Услыхала этот шум мать ягненочка, большая овца. Закричала она, заблеяла что было мочи. Сбежались на ее крик крестьяне и избили волка до полусмерти. Прибежал избитый волк к лисе и закричал:
– Ну и подвела ты меня! Я хотел было утащить второго ягненочка, а крестьяне поймали меня да избили. Чуть жив остался.
– Так тебе и надо! Не будь таким обжорой, – отвечала лиса.
На другой день шли волк с лисой полем, волк и говорит лисе:
– Лиса, раздобудь мне чего-нибудь поесть, а не то я съем тебя.
А лиса отвечает:
– Жена одного крестьянина печет сегодня вечером оладьи. Мы их стащим у нее.
Пришли они к дому крестьянина, и лиса до тех пор вертелась да вынюхивала вокруг дома, пока не разведала, где стоит миска с оладьями. Она схватила шесть оладий, принесла их волку, а сама убежала. Волк проглотил все сразу и только еще больше есть захотел. Уж очень вкусные были оладьи!
Забрался волк в дом, да и потянул к себе всю миску! Миска упала и разбилась вдребезги. На шум прибежала хозяйка. Увидела она волка и стала громко звать на помощь. Сбежались люди и так побили волка, что он едва до лесу добрался.
– Ну и подвела ты меня! – закричал он на лису. – Крестьяне с меня чуть шкуру не содрали.
– Так тебе и надо! Не будь жадным обжорой, – отвечала лиса.
На третий день волк опять сказал:
– Лиса, принеси мне чего-нибудь поесть, а не то я съем тебя.
– Один крестьянин убил корову, – сказала лиса, – и бочка с мясом стоит у него в погребе. Давай его стащим.
– Хорошо, – отвечал волк, – только пойдем туда вместе. Если на меня нападут, ты помоги мне выбраться из беды.
– Ну что ж, ладно, – ответила лиса и повела волка разными тропками да лазейками в деревню.
Наконец они забрались в погреб. Волк увидел мясо, набросился на него с жадностью, ест и ворчит:
– Ну, я не так-то скоро уйду отсюда! Лиса тоже полакомилась мясцом. Но она все время оглядывалась по сторонам и поминутно бегала к лазейке: все примерялась, не очень ли она потолстела от еды и пролезет ли обратно.
Заметил это волк и спрашивает:
– Лисичка-сестричка, что это ты все бегаешь взад и вперед да скачешь через лазейку?
– Должна же я поглядеть, не идет ли сюда кто-нибудь! – отвечает хитрая лиса. – А ты, волк, смотри не объешься.
– Я кончу только тогда, когда бочка опустеет, – сказал волк.
В это время крестьянин услыхал шум в погребе и пошел посмотреть, кто это шумит. Лиса увидала его, выскочила через лазейку – да и была такова. Волк тоже бросился к лазейке. Но он так растолстел от еды, что застрял и никак не мог выбраться из погреба. Тут крестьянин и поймал его.
А лиса убежала в лес и была очень рада, что наконец-то избавилась от ненасытного волка.
Эту историю почему-то считают выдумкой, а между тем в ней все – истинная правда. Мой дедушка, рассказывая ее мне, каждый раз говорил:
– Конечно, это было на самом деле, а иначе разве я стал бы об этом рассказывать?
А история вот какая.
Это было в одно воскресное утро летом, как раз когда цвела гречиха. Солнце ярко светило на ясном небе, теплый утренний ветерок веял над полями. Жаворонки звенели в вышине, пчелы жужжали в гречихе. Все живое радовалось, и ежик тоже.
Еж стоял у дверей своего дома, скрестив на груди руки. Он подставлял мордочку теплому ветерку и напевал песенку – ни плохо, ни хорошо, а именно так, как обычно напевают ежи в погожее воскресное утро.
Стоял он так да напевал вполголоса и вдруг подумал: «Пока жена моется и наряжается, я мог бы прогуляться по полю и посмотреть, как растет моя брюква».
А брюква была посажена тут же, возле его дома. Еж с семьей охотно лакомился ею и поэтому считал своей собственностью.
Сказано – сделано. Еж закрыл дверь и отправился в поле.
Он был еще совсем близко от дома и только собрался обогнуть куст терновника и свернуть к брюквенному полю, как вдруг ему повстречался заяц. Заяц тоже спешил по делам – осмотреть свою капусту.
Еж приветливо поздоровался с зайцем и пожелал ему доброго утра.
Но заяц считал себя знатным барином и был ужасно высокомерен. Он не ответил на поклон ежа, а сказал ему с самым презрительным видом:
– Как это ты в такую рань уже очутился здесь, в поле?
– Я вышел погулять, – ответил еж.
– Погулять? – засмеялся заяц. – Я думаю, твои ноги не очень-то годятся для прогулок.
Этот ответ разозлил ежа. Он многое мог стерпеть, но о своих ногах не позволял ничего говорить, потому что они были у него кривые.
– Ты воображаешь, – сказал еж, – что от твоих ног больше толку?
– Я думаю, – ответил заяц.
– Это еще надо проверить, – сказал еж. – Готов поспорить, что если мы побежим наперегонки, я обгоню тебя.
– Это же курам на смех! – закричал заяц. – Ты – с твоими кривыми ногами! Ну ладно, будь по-твоему: если уж тебе так хочется, бежим хоть сейчас.
– Нет, нам незачем так спешить, – ответил еж. – Я еще ничего не ел. Я зайду домой, немножко закушу и через полчаса буду опять здесь, на этом самом месте.
Заяц согласился, и еж ушел.
По дороге он рассуждал: «Заяц надеется на свои длинные ноги, но я проведу его. Хоть он и знатный барин, но зато круглый дурак».
Пришел еж домой и сказал своей жене:
– Собирайся скорее, жена, и пойдем со мной в поле.
– А что случилось? – спросила жена.
– Я поспорил с зайцем: буду бегать с ним наперегонки, а ты должна быть свидетелем.
– Ах, боже мой, ты совсем одурел, муженек? – закричала на него ежиха. – В своем ли ты уме? Да как ты можешь тягаться с зайцем?
– Молчи! – сказал еж. – Это тебя не касается, не вмешивайся в мужские дела. Собирайся, и пойдем.
Что было делать ежихе! Волей-неволей ей пришлось послушаться.
По дороге еж сказал жене:
– Ну, слушай внимательно. Вон на том поле мы будем бегать. Заяц по одной борозде, а я – по другой. Мы побежим с того конца. Тебе нужно только стоять здесь, в борозде, и, когда заяц прибежит, крикнуть ему: «А я уже здесь!»
Когда они пришли на пашню, еж указал жене ее место и поспешил на другой конец поля.
Заяц был уже там.
– Можно начинать? – спросил он.
– Конечно, – ответил еж.
Тут они стали каждый в свою борозду. Заяц сосчитал: «Раз, два, три!» – и вихрем понесся по пашне.
А еж пробежал шага три, а потом свернулся в клубок и спокойно улегся в борозде.
Когда заяц во весь дух примчался на другой конец пашни, верная супруга ежа крикнула ему:
– А я уже здесь!
Заяц остолбенел от изумления – он подумал, конечно, что видит перед собой самого ежа. Ведь всем известно, что супруга ежа выглядит точнехонько, как ее муж.
«Здесь что-то нечисто!» – подумал заяц и закричал:
– Бежим еще раз? Поворачивай! – и опять помчался вихрем – так, что у него чуть уши от головы не оторвались.
А супруга ежа спокойно осталась на своем месте. Когда же заяц примчался обратно, еж крикнул ему:
– А я уже здесь!
Заяц разозлился и закричал:
– Бежим еще раз! Поворачивай!
– Мне это ничего не стоит, – ответил еж. – Пожалуйста, сколько тебе угодно.
Заяц пробежал так еще семьдесят три раза. И каждый раз, когда он прибегал на другой конец пашни, еж или его супруга говорили ему:
– А я уже здесь!
На семьдесят четвертом разе заяц не добежал до конца и упал посреди поля.
А еж позвал свою жену, и они, довольные друг другом, отправились домой. И если они не умерли, то живут до сих пор.
Так случилось, что однажды еж совсем загонял зайца. И с той поры ни один заяц не соглашается бегать наперегонки с ежом.
Это было очень-очень давно. Вздумалось птицам избрать себе короля, чтобы он правил ими. Птицы хотели хорошенько обсудить это важное дело. Слетелись они со всех концов, изо всех лесов и полей. Тут были и орел, и зяблик, и сова, и ворона, и жаворонок, и воробей… Да разве всех перечтешь? Прилетела и самая крошечная пичужка, у которой даже и именито не было. И постановили птицы, что королем будет тот, кто сможет взлететь выше всех. Решили начать состязание прямо с раннего утра, чтобы потом никто не говорил: «Я поднялся бы еще выше, но стало очень темно, и потому я не смог».
И вот все птицы полетели. Захлопали, зашумели крылья. Над полем поднялись целые клубы пыли, и стало так темно, будто налетела черная туча.
Маленькие птички вскоре выбились из сил и попадали на землю. Большие птицы выдержали подольше. Но ни одна из них не могла сравняться с орлом: он взлетел так высоко, что мог бы даже солнцу глаза выклевать. Увидел орел, что все птицы остались далеко внизу, и подумал: «Зачем мне лететь еще выше? Я и так буду королем». И он стал спускаться. А все птицы в один голос кричали ему снизу:
– Ты – наш король! Ты взлетел выше всех!
– Кроме меня! – пискнула маленькая безымянная пичужка, которая спряталась в перьях на груди орла.
Она вылетела оттуда и стала подниматься все выше и выше. А так как все время, пока орел летел, она отдыхала, то и поднялась теперь выше самого орла. А потом сложила крылышки, спустилась камешком вниз и крикнула:
– Король-то я! Король-то я!
– Ты – наш король?! – сердито закричали на нее все птицы. – Ну нет! Ты добилась победы только плутовством и хитростью.
И они поставили новое условие: королем будет тот, кто сумеет глубже всех уйти под землю.
Какой же тут начался переполох! Широкогрудый гусь спешил поскорей выбраться из пруда на землю. Петух изо всех сил торопился выкопать ямку. Утке досталось больше всех. Она спрыгнула в канаву, да сломала себе лапку и заковыляла обратно к пруду. И по дороге все крякала:
– Кря-кря-кря! Все зря, зря, зря!
А безымянная пичужка отыскала мышиную норку, юркнула в нее, да и кричит оттуда тоненьким голоском:
– Король-то я! Король-то я!
– Ты – наш король?! – закричали на нее птицы. – Напрасно ты думаешь, что твоя хитрость поможет тебе!
И они решили наказать птичку и не выпускать ее из мышиной норки. «Пусть, – думают, – она умрет там с голоду».
А сторожить норку поставили сову. Так как уже наступил вечер, а птицы очень устали от состязаний, то все они разлетелись по своим гнездышкам. Только одна сова осталась у мышиной норки и не сводила с нее глаз. Но она тоже очень устала и потому подумала: «Закрою-ка я один глаз, а другим буду следить. Злодейка и так не ускользнет от меня». Закрыла она один глаз, а другим пристально уставилась на норку. Только было высунула пичужка головку из норки и хотела уже улизнуть, а сова тут как тут. Пришлось птичке спрятаться обратно.
Потом сова закрыла тот глаз, который был до сих пор открыт, и открыла другой. Так она и хотела делать всю ночь.
Но вот случилось, что закрыла сова один глаз, а другой-то забыла открыть. А как только закрыла сова оба глаза, так и заснула.
Пленница сейчас же это заметила и поскорей упорхнула.
С тех пор, как только завидят птицы сову, так и набрасываются на нее. Потому-то сова и боится показываться среди бела дня, а вылетает только по ночам. Да и маленькая хитрая пичужка тоже не особенно охотно показывается на глаза птицам. Она боится, как бы они не свернули ей голову, и поэтому всегда старается прошмыгнуть поближе к заборам, где растет крапива.
А когда она чувствует себя в полной безопасности, то иногда кричит:
– Я король! Я король!
И за это птицы в насмешку прозвали ее корольком и крапивником.