Здесь следует заметить, что как бы враждебно ни относились друг к другу соседние племена, тем не менее они поддерживают между собой постоянные сношения при помощи дымных сигналов. Таким путем вести о подвигах и деяниях какого-нибудь вождя с быстротой молнии облетают все соседние племена. Кроме того, здесь в обычае на всех корробореях воспевать свои или чужие подвиги, т. е. подвиги какого-нибудь излюбленного героя с неимоверным преувеличением и прибавлением, причем герой или певец неизбежно должен наглядно демонстрировать виденное или содеянное им.

Возвращаюсь к своему рассказу.

Многие места того необъятного пространства, которое мы с Ямбой прошли после того, как покинули ее родину, у берегов Кэмбриджского залива, были удивительно Богаты всякого рода минералами, особенно золотом — и наносным, и в кварце.

Однажды, идя по каменистой, гранитной почве вдоль берега одного из заливов, я заметил на земле какие-то красноватые блестящие камни, которые тотчас же признал за рубины громадной ценности. Не имея возможности нести их с собой, я бросил их тут же, на дороге, как совершенно ненужную бесполезную вещь, так как здесь они не имели для меня ровно никакой цены. Я встречал также в большом количестве и олово, но и оно было для меня совершенно бесполезно; способ, посредством которого я узнавал, олово ли это на самом деле, был очень прост: я просто скреб его своим ножом. Что олово! Когда даже громадные куски золотых самородков валялись у моих ног, и я не останавливался и не подбирал их, а если иногда и делал это, то только разве из любопытства. Да и к чему мне было это золото? Что мог я сделать с ним? Я отдал бы все эти слитки за одну щепотку соли. Впоследствии я, впрочем, придумал для этого драгоценного металла весьма полезное употребление, — но об этом расскажу после.

В одном месте, в западной части Австралии, я набрел на громадный кварц, столь Богатый золотом, что его можно было принять за сплошной слиток самородного золота. Я показал его Ямбе и сказал, что люди в моей стране готовы были бы отправиться на край света и перенести всевозможные трудности и лишения, чтобы добыть вот этот металл, но подобное предположение показалось Ямбе очень забавным, и она подумала, что я шучу. Кстати, упомяну здесь, что в некоторых местностях туземцы привешивали к своим копьям для тяжести куски чистого золота. Золотые зерна я встречал только у берегов быстрых рек и заливчиков, и то только во время или после сильного ливня. Кроме того, в здешних горах попадались местами в малом, местами — в большом количестве превосходные опалы. Я вздумал было украшать этими чудными камнями головки своих копьев, но оказалось, что они слишком легки и хрупки для такого употребления.

Заговорив о копьях, я скажу, кстати, что здесь я видел каменоломню, из которой добывался камень для изготовления всякого рода оружия. Каменоломня эта была хорошо разработана и, что нетрудно себе представить, являлась весьма ценным приобретением для того племени, на земле которого она находилась. Туземцы со всех концов, часто даже из очень далеких стран, стекались сюда и выменивали этот камень на раковины и другие украшения, каких местные жители не имели. Этот камень, род кремня, отличавшийся чрезвычайной твердостью, можно было обточить очень остро, причем конец не обламывался, — эти-то качества камня и придавали ему такую ценность в глазах туземцев.

Способ добывания этого камня, надо сказать, очень любопытен: туземцы раскладывают на камне костры и, раскалив его докрасна, льют на него воду то в малом, то в большом количестве, но так искусно и ловко, что камень растрескивается в нужном направлении на желаемые части.

Во многих горных скалистых местах каменная гряда была, очевидно, очень Богата разными минеральными сокровищами, но я, признаюсь, не давал себе труда изучать их. Местами золотоносный кварц являлся для нас чистым проклятием, потому что вся дорога наша была усеяна острыми голышами кварца и шифера, благодаря чему каждый шаг являлся для нас нестерпимою мукой. Эта страна конгломератов почти непроходима, особенно для верблюдов.

Между прочим, я нашел случайно самородок чистого золота, весом в несколько фунтов; он имел в длину около трех или четырех дюймов и более дюйма в толщину. Этот слиток я положил на обрубок дерева и разбивал его камнем до тех пор, пока он не обратился в тонкую пластинку, которую я мог свернуть пальцем, как хотел, и тогда я изготовил из него обруч в виде сетки для волос Ямбы. Этот головной убор она носила затем в продолжение многих лет. Мы были уже около девяти месяцев в глуши, когда случилось вдруг одно событие, совершенно изменившее все мои планы и намерения. Мы проходили бесплодной холмистой местностью, где, кроме сыпучего песка, терновника и изредка жалких, заморенных пальм, не было ничего. По пути нас встретило человек восемь туземцев; все они были молодые, сильные, здоровые парни, отправлявшиеся в какую-то экспедицию частного характера; так как и они шли на юг, то ради компании мы пошли вместе и хорошо сделали, потому что без них мы, вероятно, погибли бы от полнейшего отсутствия воды. А эти дикари умели как-то находить ее. Я заметил, что они постоянно разыскивали выбоины почвы под известного рода пальмами и затем принимались рыть руками и палками яму, причем каждый раз находили воду на более или менее незначительной глубине.

Однажды мы только что стали спускаться с вершины небольшого холма, как вдруг я увидел в нескольких сотнях шагах расстояния впереди себя, в долине, четырех белых всадников! Если не ошибаюсь, они имели при себе еще несколько запасных лошадей, но я смотрел только на всадников и видел только их одних. Они носили обычную одежду австралийцев: большие сомбреро (шляпы), фланелевые рубашки и грязные белые брюки, заправленные в сапоги. Я хорошо помню, что они медленно плелись по дороге, очевидно, кони их были сильно утомлены — и вот, еще раз мое непреодолимое волнение при виде белых людей погубило все дело.

«Наконец-то, наконец-то цивилизация!» — воскликнул я и с обычным воинственным криком чернокожих туземцев, как безумный, кинулся вперед, крича до хрипоты, размахивая своим громадным самострелом, с развевающимися по ветру волосами и почти нисколько не отличаясь цветом кожи от настоящих дикарей. Как потом оказалось, — и это было вполне естественно, — все остальные мои спутники бежали за мной следом с тем же угрожающим видом, так как они думали, что я желал истребить этих белых. Конечно, видя такого рода демонстрацию, всадники приняли ее за проявление враждебных к ним отношений туземцев и, вскинув ружья, дали залп. Лошади, напуганные выстрелами и нашим неистовым криком, шарахнулись в сторону; некоторые даже взвились на дыбы и тем только еще более увеличили общий переполох. Шум выстрелов и свист пуль заставили меня очнуться, и хотя я не был ранен, но из чувства самосохранения быстро кинулся на землю и спрятался в высокой густой траве; моему примеру тотчас же последовали Ямба и все остальные.

Тогда точно луч молнии осветил мне всю нелепость моего поведения, и я готов был снова вскочить на ноги и бежать догонять их уже один, чтобы изложить им смиренно мою просьбу, но Ямба удержала меня от этого, уверяя, что это значит идти на верную смерть.

Как только всадники увидели, что мы скрылись в траве, они поспешно повернули своих коней и поскакали по направлению к югу, тогда как раньше, если я не ошибаюсь, они ехали на запад. Мы же, как только немного очнулись от страха, направились к ряду холмов, тянувшихся к югу; здесь мы расстались с нашими чернокожими попутчиками, которые пошли к юго-западу, тогда как мы продолжали свой путь к югу.

Чувство неизъяснимого бешенства, бессильной злобы, ненависти и безумного отчаяния овладели мною после того, как белые скрылись из виду. Как видно, в глазах каждого белого я был каким-то отверженным парией, и рука каждого из них всякий раз подымалась на меня.

Разочарование за разочарованием с одной стороны и постоянные увещания Ямбы и ее единомышленников, относившихся ко мне с такой любовью и радушием, мало-помалу примиряли меня с жизнью среди дикарей, и в душу мою медленно стала прокрадываться мысль, что мне никогда не удастся вернуться в цивилизованный мир, а потому следует покориться своей участи и остаться там, где я был. С неизъяснимой горечью я думал о том, что должен вернуться к тем племенам чернокожих туземцев, которые живут в горах, где мы уже гостили некоторое время, и поселиться с ними там, где среди диких неприступных гор мы будем в безопасности от этих безжалостных, жестоких белых людей и их смертоносного оружия. И я, действительно, пошел обратно в сопровождении верной Ямбы и неразлучного Бруно. Мы не пошли прямо на север, как надо было полагать, судя по нашему намерению поселиться где-нибудь в горах, если не навсегда, то уж во всяком случае на наступающую зиму. Зимовать там, где мы находились в данный момент, было немыслимо, во-первых, потому что здесь было слишком холодно, а во-вторых, потому что Ямба здесь лишь с большим трудом находила коренья, да и животными страна эта была не Богата.

И вот, несколько дней спустя после этого принятого мною решения, мы безмолвно и уныло брели по дороге, постепенно удаляясь от той гряды холмов, которая преграждала путь к югу, как вдруг Ямба тихонько вскрикнула и остановилась, указывая на несомненные, отчетливые следы человеческих ног на песке и уверяя меня, что это след белого, лишившегося рассудка и бесцельно бродившего по этой ужасной бесплодной пустыне. Ей, конечно, не трудно было решить, что это след белого, а не туземца. Но как могла она знать, что он лишился рассудка? На это она дала следующее объяснение, весьма простое в сущности: следы эти оставлены человеком, носящим обувь, что уже ясно доказывает, что он не туземец; затем, судя по тому, как эти следы бестолково скрещиваются, колесят и блуждают, ясно, что тот, кто оставил их, не в полном рассудке. Я все еще сгорал жаждой мести и в глубине души ненавидел белых; и вот у меня явилась мысль идти по следу, разыскать этого человека и выместить на нем свою злобу. Право, чувства мои были скорее чувствами чернокожего туземца, и сам я стал за это время таким же чернокожим дикарем, обуреваемым злобными инстинктами ненависти и мстительности! У меня даже явилось желание тайно преследовать тех четверых всадников и под покровом темной ночи предательски убить их всех.

В продолжение более двух суток мы с Ямбой шли по следам заблудившегося белого человека, которые описывали какие-то странные круги, постепенно все уклоняющиеся влево. Наконец, мы стали натыкаться на различные предметы, которые, очевидно, были разбросаны блуждавшим. Прежде всего мы нашли часть письма, адресованного кому-то, кажется, в Аделаиде; писано оно было, по-видимому, женщиной. Она поздравляла своего корреспондента с тем, что он является теперь участником экспедиции, которая намеревается пройти из края в край весь австралийский континент; что это доставляет ему громкую известность; что она желает ему счастья, удачи и успеха, и что никто не будет так рад его возвращению на родину, как она. Подписи не было.

Местность, по которой мы тогда шли, представляла собой бесплодную песчаную пустыню, изредка поросшую низкорослым терновником. Ямба шла вперед, разглядывая след. Вдруг она тихонько вскрикнула, нагнулась, подняла что-то и, обернувшись ко мне, показала большую шляпу (сомбреро), какую обыкновенно носят австралийские пионеры.

Пройдя немного, мы подняли мужскую сорочку, а затем — пару брюк, далее валялся ременной пояс и пара изношенных сапог. Взойдя на песчаный пригорок, мы вдруг увидели перед собою, на песке, всего в нескольких шагах от подножья пригорка, совершенно нагую человеческую фигуру, лежавшую лицом вниз. Мы быстро сбежали с пригорка и прямо наткнулись на него, но первое мое впечатление, когда мы очутились подле распростертого на песке человека, было то, что он мертв. Лицо его было слегка обращено в правую сторону, руки раскинуты, а пальцы судорожно впились в песок.

Я никогда не забуду того чувства неизъяснимого волнения, с каким мы с Ямбой прикоснулись к этому несчастному. Когда я перевернул его лицом кверху и убедился, что он дышит, то испытал чувство беспредельной радости и благодарности к Богу.

«Слава Создателю! — подумал я. — Наконец-то я нашел себе товарища, который снова приведет меня в соприкосновение с внешним миром!»

О непримиримой ненависти и злобе не было и помину, — все зло, накипевшее во мне, сменилось чувством беспредельной жалости при виде этого человека. Сколько всякого рода мук, лишений и страданий должен он был вынести, прежде чем дошел до такого печального состояния! Единственной моей заботой теперь было — привести его в сознание и вернуть к жизни.

Прежде всего, я смочил его рот водой, которую Ямба всегда имела при себе в своеобразном бурдючке из шкуры опоссума, а затем принялся сильно растирать его, стараясь восстановить кровообращение. Вскоре наш небольшой запас воды истощился, и тогда Ямба предложила сбегать опять к водоему и снова наполнить наш бурдючок. Она пробыла в отсутствии около часа, и все это время я не переставал массажировать моего больного, но, несмотря на все мои старания, в нем не заметно было ни малейших признаков возвращения к жизни. Когда Ямба вернулась со свежим запасом воды, я попытался было заставить своего пациента проглотить несколько капель этой живительной влаги, но и это не удалось мне. Тогда мы дотащили его до ближайшего дерева; прислонив больного к нему, я смочил водой его сорочку и обернул ему горло, между тем как моя усердная помощница брызгала на него водой и растирала ему пульс и виски.

Наконец, он издал какой-то звук: не то хрип, не то стон; я вздрогнул, нервная дрожь пробежала по моему телу, точно электрический ток. Тогда, полагая, что он теперь будет в состоянии проглотить несколько капель воды, я осторожно влил их ему в рот. Он, действительно, проглотил, но сознание все еще не возвращалось. Между тем уже совсем стемнело, и мы решили остаться здесь до утра. Мы с Ямбой поочередно дежурили над больным и все время смачивали ему губы и язык водой. Под утро он уже ожил настолько, что открыл глаза и взглянул на меня.

Как страстно ждал я этого взгляда, и как ужасно было мое разочарование: на меня смотрели совершенно бессмысленные глаза, очевидно, ничего не сознававшие. Все еще не теряя надежды, я приписал эту бессмысленность взгляда его болезненному состоянию. Мне хотелось закидать его вопросами, узнать: кто он такой, откуда, как сюда попал, какие вести он имеет о внешнем мире и т. п., но я сдерживался и заботился только об одном, как бы окончательно привести его в чувство. Еще до полудня он уже настолько пришел в себя, что мог сидеть, а спустя несколько дней был уже в состоянии сопровождать нас к водоему, где мы расположились на стоянке и пробыли там до тех пор, пока он не оправился окончательно, т. е. не стал бродить без посторонней помощи.

Но вы, вероятно, хотите спросить меня, неужели этот человек за все время не проронил ни слова. Наоборот, он говорил очень много, и я с жадностью ловил каждый звук, но все это был удивительно многословный лепет без всякой связи и смысла. Иногда он исподтишка глядел на меня и затем замечал, подмигивая насмешливо кому-то, будто он вполне уверен, что мы идем не тем путем, каким бы следовало. Между тем, мы одели его в его платье, подобранное нами на пути, так как он ужасно страдал от палящих лучей солнца.

Долго я не хотел верить, что этот несчастный — неизлечимо помешанный. Я не отходил от него ни на шаг ни днем, ни ночью, все ожидая от него какого-нибудь здравого слова. Однако горькая истина стала, наконец, ясна для меня, и мы оба, т. е. и Ямба, и я, поняли, что вместо отрады и утешения, какие надеялись найти в обществе этого человека, мы только нажили себе страшную обузу и очутились в несравненно худшем положении, чем были. Мы теперь шли обратно тем же путем, каким шли раньше, но вперед продвигались очень медленно вследствие того, что наш новый товарищ был еще слаб. Я пытался несколько раз вызвать его на осмысленные ответы, но он только бормотал что-то непонятное, точно малый ребенок. Я пробовал и бить, и угрожать, и уговаривать, но все было напрасно. Вскоре я сознал, что это бессмысленное существо — положительно мельничный жернов, навязанный мне на шею. Иногда у него являлась фантазия сесть и сидеть несколько часов кряду на одном месте и тогда ничто не могло его заставить сдвинуться, пока он сам того не пожелает.

Замечательно, что Бруно как-то сразу сильно привязался к нему и ни на шаг не отходил. Я был очень рад этому, потому что Бруно снимал с меня немалую заботу: надо сказать, что наш новый товарищ, несмотря на все наши старания и усилия, уходил от нас и шел себе один своей дорогой, и если бы не Бруно, за которым несчастный шел куда угодно, нам бы было немало хлопот отыскивать его перед ночлегом и не дать ему окончательно заблудиться. Кроме того, я постоянно боялся, чтобы кто-нибудь из встречных туземцев не заколол его, не заметив его «блаженного», т. е. идиотского состояния.

Наконец, мы добрались до большой лагуны, на берегах которой прожили около двух лет. Меня, быть может, спросят, почему я вздумал поселиться здесь? На это я отвечу, что наш новый спутник сделался для нас совершенно нестерпимой обузой в пути. Он был ужасно неопрятен, — я стараюсь выразиться как можно мягче и деликатнее, чтобы не оскорблять слуха читателей, — и к тому же постоянно страдал самыми изнурительными приступами дизентерии.

Не подлежит сомнению, что я намеревался вернуться к родным моим местам, у берегов Кэмбриджского залива, так как к этому времени уже совершенно решился снова поселиться с родственными мне дикарями, убедившись на опыте, что, живя там, на месте, я скорее найду возможность при помощи какого-нибудь проходящего судна вернуться в цивилизованные страны, чем бродя по неизвестным пустыням австралийского материка. Но это намерение стало совершенно неосуществимо благодаря нашему новому товарищу. Он являлся для нас обоих, т. е. для меня и для Ямбы, предметом постоянного беспокойства и тревоги, и мы решили, что не можем идти ни к северу, ни к югу, ни куда бы то ни было до тех пор, пока наш бедный товарищ не поправится и не наберется сил. Я никогда не давал ему в руки никакого оружия и, хотя нашел прекрасный нож в ножнах, счел за лучшее подарить его одному из вождей дружественного племени, который был за него очень признателен.

По пути к берегам большой лагуны нам пришлось пересечь дикую страну; это были гряды скал, громоздившихся целым рядом террас одна на другую, представляя почти отвесные гладкие стены, которые казались совершенно недоступными. Тут-то мы испытали немало горя с нашим питомцем; он был все еще слаб и легко утомлялся, кроме того, он рисковал ежеминутно скатиться в пропасть, и потому мне приходилось брать его к себе на спину и тащить таким образом по страшно тяжелой и трудной дороге.

Это путешествие наше было истинным испытанием для нас. Не раз, в минуты отчаяния, я хотел совершенно отказаться продолжать путь, но это было, конечно, немыслимо: не могли же мы основаться на какой-нибудь вершине скалы, где нельзя было достать ни пищи, ни воды, ни крова!

Встречавшиеся мне на пути туземцы не раз советовали мне бросить нашего больного, но я ни на минуту не останавливался на этой мысли, быть может, отчасти и потому, что туземцы смотрели на него как на полубожество. Первое время наш питомец носил брюки и сорочку, но затем они пришли в такой вид, что их уже поневоле пришлось бросить: терновники и всякого рода колючие, цепкие кустарники изодрали их в лохмотья. Одно время у меня явилась было мысль заставить его ходить нагим, как я сам, но кожа у него была еще не так привычна к палящим лучам солнца, как моя, и потому я решил оставить на нем рубашку. Конечно, нам с Ямбой приходилось заботиться о пище и питье для этого несчастного, который принимал то и другое как без малейшей благодарности, так и без удовольствия. Ямбе же приходилось еще каждый раз, когда мы останавливались на ночлег, делать ему шалаш или навес, иначе он не ложился спать, а бродил всю ночь и поутру был до того утомлен, что не мог двинуться с места. Итак, этот несчастный, в котором мы надеялись найти незаменимого товарища, являлся для нас такой страшной обузой, что я не раз в минуты горького отчаяния сожалел о том, что не дал ему умереть там, в пустыне.

При всем том, я все-таки надеялся, что мне удастся когда-нибудь доставить моего бедного товарища в одну из цивилизованных стран и там доискаться, кто он такой и откуда приехал. Долгое время я полагал, что он пострадал от солнечного удара и что рассудок рано или поздно должен вернуться к нему; я, конечно, почти ничего не мог сделать для его выздоровления, разве только кормить его как можно лучше. Замечательно, что он никогда никого не замечал: ни меня, ни Ямбы, ни туземных дружественных вождей; никого не узнавал и, казалось, даже не видел: взгляд его скользил по всем, точно по пустому пространству; когда он не спал, то все время бесцельно бродил около одного места, что-то бормоча и жестикулируя без устали.

Мы не мешали ему, поручив его надзору и присмотру Бруно, и заботились только об удовлетворении всех его нужд и потребностей. Я должен сказать, что Ямба не любила нашего товарища и не скрывала этого от меня, но ради меня была не только удивительно терпелива с ним, но и до крайности заботлива и добра. Эта чернокожая женщина из дикого племени людоедов была поистине образцом женщины и жены всегда и во всем. Живя на берегах большой лагуны, я получил однажды весьма любопытное приглашение от одного из соседних племен. Вскоре после того, как я здесь поселился, до меня дошел слух, что по ту сторону какой-то злой дух вселился в тихие воды лагуны и нагоняет страх и ужас на бедных женщин, когда они приходят за водой. И вот, как и следовало ожидать, слава о подвигах и всяких великих деяниях белого человека вскоре разнеслась по всей окрестности, — и я получил лестное для меня приглашение отправиться на тот берег лагуны и избавить туземных жителей от присутствия нечистого духа.

Оставив нашего беспомощного товарища под надзором верного Бруно, мы с Ямбой пустились в путь и несколько дней спустя добрались до лагеря того туземного племени, которое присылало за нами послов. Здесь лагуна была окружена красивой лесистой местностью, слегка холмистой и чрезвычайно живописной. По пути я успел узнать от гонцов, или посланных, что воды лагуны уже давно тревожит какая-то громадная рыба или чудовище, дикие скачки и прыжки которого постоянно приводят в ужас жителей всех полов и возрастов.

«Чудовище это подплывает к самому берегу, — говорили они, — и старается пронзить бедных женщин громадным оружием, которое оно держит во рту». Так вот каков был злой дух лагуны! Признаюсь, этот рассказ сильно смущал меня. Я думал, что, по всем вероятиям, это было не что иное, как какая-нибудь громадная рыба, упавшая из дождевого облака, когда она была еще крошечной, вместе с другими бесчисленными рыбами более мелких видов, затем она стала расти и достигла, наконец, своих настоящих размеров. Таково было мое предположение, и я признаюсь, очень был рад случаю выказать перед туземцами свои, по их мнению, сверхъестественные силы. Прежде чем пуститься в путь, я запасся кое-чем необходимым для того, чтобы быть в состоянии изловить страшное водяное чудовище. Под вечер того же дня, когда я прибыл в селение, я спустился к берегу лагуны в сопровождении всех туземцев: мужчин, женщин и детей. Нам недолго пришлось ждать; вскоре я заметил, что в воде бешено плескалось и металось что-то громадное, очевидно, рыба. При виде ее туземцы пришли в неописанное волнение, принялись плясать, кричать, бесноваться, надеясь этим отогнать злого духа. Первое мое действие должно было быть только пробой; я хотел поближе взглянуть на чудовище и с этой целью старался выудить его крючком, сделанным мною из сильно заостренной кости. Затем я достал громадные сети, изготовленные Ямбой из сырых шкур и мочалистых волокон древесной коры. Расположив эти сети на берегу, я приказал Ямбе живо сделать маленькую лодочку или челн из древесной коры, в котором мы с ней могли бы поместиться только вдвоем.

Когда лодочка эта была готова, то мы сели в нее и, отъехав на несколько сот аршин от берега, закинули наши сети. Смоченные заранее, они быстро развернулись во всю ширину и длину; но едва мы успели справиться с этим делом, как неведомое чудовище сделало на нас бешеное нападение, вызывая страшное волнение на поверхности воды. Ни я, ни Ямба не стали дожидаться рокового удара чудовища, а бросились в воду за борт лодки, как раз в тот момент, когда белое пилообразное оружие чудовища показалось над водой, всего в нескольких футах расстояния от лодки. Вслед за тем мы услышали страшный удар и, обернувшись, увидели, что длинное рыло рыбы проткнуло оба борта нашей лодки и застряло в ней, тогда как сама рыба запуталась в наших сетях. Чудовище с таким бешенством ударило в лодку, что теперь наше маленькое судно являлось для него страшной помехой; оно билось с невероятной силой, подымая целую бурю в лагуне, превращая ее зеркальную поверхность в какой-то мельничный водоворот. Громадная рыба минутами вся выскакивала из воды, извивалась в воздухе и продолжала неистово кружиться и биться в воде. Несколько раз наша лодочка высоко взлетала на воздух, и вслед за тем громадная рыба пыталась затопить ее под водой, но это не удавалось ей вследствие чрезвычайной легкости лодочки.

Между тем мы с Ямбой вполне безопасно доплыли до берега и стали наблюдать за бешеной борьбой чудовища, окруженные толпой беснующихся и злорадствующих туземцев. Когда порывы чудовища стали заметно ослабевать, так как силы его истощались в этой борьбе, мы сели в другую такую же лодочку из древесной коры (Ямба умела изготовлять их удивительно проворно) и, подплыв близко к обессилевшему уже чудовищу, с помощью моего топора без труда справились с ним.

Здесь следует упомянуть о том, что местные, не приморские туземцы до этого времени никогда не видали ни лодки, ни челнока, ни чего-либо подобного и не имели понятия о том, что на воде можно держаться не только вплавь, а потому наши лодочки вызвали в них неимоверное удивление и были сочтены ими за какие-то сверхъестественные снаряды.

Когда мы приволокли при помощи сетей и вытащили на берег чудовище с его длинным рылом, завязшим в нашей маленькой лодке, я тотчас же узнал, что этот мнимый злой дух туземцев был никто иной, как громадная пила-рыба, длиною не менее 14 футов, причем одна пила ее равнялась не менее, чем 5 футам. Любопытное оружие это я потребовал себе, как трофей моей победы над этим водяным гигантом; когда я вернулся восвояси, то выставил его напоказ туземцам, приходившим со всех сторон посмотреть на оружие злого духа, о котором они давно уже слышали. Сама же громадная рыба была сварена и съедена во время одного из величайших корробореев, при каком мне когда-либо приходилось присутствовать.

Так как туземцы не имели никакого представлении о том, каким образом эта рыба попала в их лагуну, то я со своей стороны могу только допустить то предположение, которое я высказал раньше, а именно, что она попала сюда из облака, будучи еще очень маленькой.

Туземцы до того были признательны мне за эту услугу, что решили оказать мне наивысший почет и предложили навсегда остаться с ними и стать их вождем. Но я отказался от этого лестного предложения, так как был намерен вернуться к своим друзьям на берега Кэмбриджского залива.

Вскоре после моего возвращения из этой славной экспедиции на ту сторону лагуны я случайно узнал, что у моих соседей туземцев живет девушка-метиска, рожденная от туземки и белого. Дальнейшие мои разведки обнаружили, что отец этой девушки был белый, который пробрался в эти глухие места и прожил некоторое время среди местных туземцев почти так же, как и я. Однажды я случайно набрел на пирамидку, сложенную из отдельных плоских камней, от 5 до 6 футов высотой, и сразу увидел, что пирамидка эта построена не туземцем. На многих из камней виднелись изображения и надписи, полустершиеся от времени, и разобрать которые не было никакой возможности; но на одном из камней, находившемся в более защищенном месте, я ясно прочел инициалы «L. R.».

Весьма естественно, что я стал расспрашивать об этой пирамидке у всех более пожилых туземцев и от них я узнал, что лет 20 тому назад какой-то человек, такой же белый, как я, вдруг появился в этих местах и умер здесь несколько месяцев спустя, прежде даже чем жена, которой его, согласно местному обычаю, тотчас же наделили туземцы, успела разрешиться от бремени той маленькой девочкой-метиской, которая теперь стояла передо мной уже вполне развившейся женщиной. Никто здесь не знал ни его имени, ни места, откуда он пришел сюда. Девушка, дочь этого пришельца, никоим образом не могла назваться красивой, и цвет ее кожи скорее подходил к цвету кожи туземцев, но при первом же взгляде на ее руки можно было сказать, что в ней есть доля крови европейской расы.

В силу нашей расовой родственности любезные туземцы предложили мне ее в жены, и я принял ее, главным образом, в качестве помощницы для Ямбы, которой было уж слишком много хлопот с нашим питомцем. Звали эту девушку Луиги. Ямба ничего не имела против увеличения моей семьи, напротив, она желала, чтобы у меня было, по меньшей мере, дюжина жен, во-первых, потому, что это более соответствовало бы моему высокому положению и громадным заслугам всякого рода, а во-вторых, она полагала, что столько жен могли бы скорее привязать меня к этой стране, чем она одна. Но я не соглашался с ней в этом.

Воспоминание об этом племени туземцев особенно ярко удержалось в моей памяти, быть может, потому, что я прожил с ними по соседству около двух лет, а во-вторых, и потому еще, что мне теперь все кажется, что эта девушка-метиска была дочь Людвига Лейхгардта, без вести пропавшего австралийского путешественника и исследователя. Жаль говорить о нем: Людвиг Лейхгардт был врач и прекраснейший ботаник, удачно и с большим успехом проведший экспедицию от залива Мортон и до порта Эссингтон, на северном прибрежье. Здесь было основано военное, а также и карательное поселение правительством Нового Южного Валлиса. Сюда-то после крайне утомительного, исполненного всякого рода трудностей путешествия, или вернее странствования, продолжавшегося полтора года, прибыла, наконец, экспедиция, предводительствуемая почтенным тружеником науки, Людвигом Лейхгардтом; все члены ее были изнурены и измучены до последней степени.

О печальной судьбе, постигшей Лейхгардта в центральной Австралии, не имеется никаких достоверных сведений. Совершив благополучное путешествие и также благополучно вернувшись из тех стран, исследование которых, как надо полагать, стоило жизни бедному Лейхгардту, я к великому моему сожалению нигде не встретил никаких следов экспедиции Лейхгардта.

Я продолжал жить на берегу большой лагуны в надежде, что мой пациент постепенно окрепнет и поправится, и тогда я собирался двинуться дальше к северу. Но прошло уже почти два года, как он был с нами, а я все еще не научился понимать его лепет, хотя он постоянно твердил все одни и те же имена лиц и неизвестных мне местностей, говорил о какой-то экспедиции с целью исследований и т. п. Меня он никогда ни о чем не спрашивал, а с туземцами никогда не вступал в пререкания; впрочем, те смотрели на него, как на высшее существо, и ни в чем не противоречили ему, оказывая всякий почет и снисхождение. Он не проявлял также дурных или вредных склонностей, а только впал в детство и идиотизм.

Однако я стал замечать, что мой товарищ, вместо того, чтобы поправляться и приобретать силы, заметно ослабевал. Он почти постоянно страдал одной ужасной болезнью и, сверх того, на него временами находили такие приступы уныния, что он по целым суткам не выходил из своего шалаша и никому из нас не показывался на глаза. Когда его не было видно, я всегда знал, что такое с ним происходит. Иногда я заходил посмотреть на него, пытался развеселить, ободрить его, показывал ему что-нибудь забавное, насвистывал на дудочке, — все было напрасно. Должен сознаться, что я не любил посещать его жилище, так как оно не отличалось опрятностью.

У него также была жена, заменявшая ему няньку и ухаживавшая за ним с удивительной преданностью и любовью. Она, очевидно, считала его за самый нормальный тип белого человека. Мало того, она даже очень гордилась вниманием, которое все оказывали ее супругу, и тем уважением, с каким относились к нему ее единоплеменники. Благодаря ему, и она считалась, так сказать, избранной личностью, так как состояла в таком близком родстве с человеком, на которого туземцы смотрели, как на полуБога. Эта славная девушка неотступно следила за ним, караулила его и держала его шалаш настолько чисто, насколько это вообще было возможно.

Однажды, рано поутру, что-то, очевидно, случилось, так как девушка прибежала ко мне испуганная, взволнованная и стала звать меня скорее в свой шалаш. Я тотчас же поспешил туда и увидел, что на земле лежал вытянувшись наш бедный товарищ; я тотчас же сообразил, что с ним какой-то припадок. Когда этот припадок прошел, и к нему вернулось сознание, Ямба, я и его жена, все мы были около него. Я не видал его уже несколько дней, и изменившийся вид его сразу поразил меня: лицо его подернулось мертвенной бледностью и, кроме того, он ужасно исхудал в эти несколько дней. Я понял, что час его смерти близок.

Я, как сейчас, помню, все мы стояли вокруг него, выжидая момента, когда он откроет глаза, — и вот, он медленно открыл их, а взгляд его остановился на мне. Этот безмолвный взгляд потряс меня до глубины души: я понял сразу, что на меня глядит разумное существо, человек в полном своем уме. Первое его слово было: «Где я? Кто вы такой?» Дрожащий и взволнованный, я опустился на колени подле него и подробно рассказал ему все, как я его нашел, и что он вот уже два года как живет со мной; я указал ему на нашего верного Бруно, который неотлучно всегда находился при нем, не раз охранял его от ядовитых змей и приводил домой из далеких прогулок. Я сообщил ему, что он находится теперь в самом сердце Австралии, и послал Ямбу в наш шалаш за письмом, которое мы тогда нашли на дороге. Письмо это я прочел ему вслух, но он не сказал мне, кто был автор этого письма. Сначала он слушал меня с крайним удивлением, которое затем сменилось утомлением, а потом полнейшим упадком сил. Он попросил меня вынести его из шалаша на солнышко, что я тотчас же сделал; здесь, под открытым небом, он как будто немного ожил. Я прилег подле него и завязал с ним другой разговор. Он сказал мне, что зовут его — Гибсон, и что он был одним из участников экспедиции Жиля в 1774 году.

С этого времени я ни на минуту не отлучался от него ни днем, ни ночью. Когда он чувствовал себя посильнее, то много рассказывал мне об этой экспедиции, но я не вполне уверен, была ли то ложь, бред или истина, а потому не решаюсь передавать здесь того, что я слышал от него. Он, по-видимому, вполне сознавал, что умирает, но это скорее радовало, нежели печалило или огорчало его. Очевидно, он уже слишком исстрадался, слишком устал жить, чтобы желать проводить еще долее эту жизнь.

Я познакомил его с Ямбой, и мы общими силами делали все возможное, чтобы развлечь и развеселить его, но он слабел с каждым часом все более и более. Незадолго перед концом взгляд его вдруг принял какое-то напряженное выражение, и я видел, что он медленно начинает отходить. Мысль, что скоро всему конец, была для меня отрадна; я бы солгал, если бы сказал противное. Уже за несколько недель я ясно видел, что он не будет жить; день за днем в нем совершалась борьба жизни со смертью и я, глядя на это, до того измучился, что, право, этот человек становился для меня непосильной тягостью. Кроме того, он вообще не мог жить той жизнью, какой жили мы с Ямбой: кожа у него была до того нежна, что нам приходилось постоянно заботиться об одежде для него, некоторое время он обходился своей рубашкой, но, когда она износилась, нам пришлось сшить ему одеяние из шкур; ноги его были тоже до того чувствительны, что он положительно не мог ходить босиком, и приходилось постоянно обувать его в сандалии из шкур, да и те часто натирали ему ноги. Во время своей последней болезни он целые дни проводил под открытым небом на солнышке, — и только на ночь я вносил его в шалаш и укладывал в гамак, который я давно уже сплел для него. Ямба еще раньше меня поняла, что он умирает, и теперь ей было страшно жаль его, но что могла она сделать. Мы испробовали на нем действие знаменитой целебной травы «pecnon», но и она не оживила его. Эта «pecnon» — особого рода лист, который туземцы жуют при упадке сил, угнетенном состоянии духа и т. п. недугах, и он имеет на них удивительно бодрящее и веселящее действие.

В день его кончины приготовил ему душистую и мягкую постель из листьев эвкалипта; в последние его минуты при нем были его жена, прекраснейшая, преданная и любящая девушка, Ямба, я и Бруно.

Бедняга Бруно, очевидно, прекрасно понимал, что его друг не жилец на этом свете; он целыми часами лизал его руки, грудь и, не находя ответа на свою ласку, свертывался клубочком, как можно ближе к нему, и подолгу лежал не шевелясь; затем он тихо, поджав хвост выходил из шалаша и принимался жалобно выть. Бедный Гибсон! Женщины особенно любили его за то, что он никогда не уходил с мужчинами ни в какие походы или экскурсии, а всегда оставался с ними и с Бруно, который в течение этих двух лет положительно ни на минуту не разлучался с ним не только днем, но и ночью, и даже спал всегда вместе с ним.

Глядя на его бледное, страшно исхудавшее лицо и впалые глаза, я видел, что сейчас должен быть конец. Я присел подле него на колени и держал в своих руках его руку. Вдруг он сделал невероятное усилие и, обернувшись ко мне, спросил: «Слышите вы что-нибудь?» Я прислушался и отвечал отрицательно. «А я слышу чьи-то голоса, — сказал он, — мне кажется, что это друзья мои зовут меня». Я подумал, что он бредит, но он смотрел на меня совершенно осмысленно и, казалось, угадал мою мысль. «Нет, — сказал он, — я отлично знаю, что говорю, они меня зовут, они пришли за мной! Наконец-то!» Лицо его осветилось бледной улыбкой, которая скоро исчезла, он слабо сжал мою руку и прошептал: «Прощайте, я ухожу, и вы когда-нибудь придете туда, прощайте!» С этими словами несчастный страдалец тихо отошел в вечность. После похорон жена Гибсона, по установленному обычаю, трое суток оплакивала мужа и выла по нем, ударяя себя в голову камнями и костями и разбивая ее до крови, а затем, в продолжение целого месяца, обмазывала себя глиной в знак траура. Тело Гибсона не было предано земле; его набальзамировали травами и листьями, обмазали глиной и снесли на вершину одиноко стоящей скалы, где и оставили в небольшой пещере.

Туземцы были убеждены, что бедняга не умер, а только вернулся на свою родину, в Царство Духов, откуда он приходил к ним, а так как он был великий и хороший человек, то, без сомнения, должен опять вернуться в образе птицы или какого-либо другого животного.

Я лично был о Гибсоне иного мнения, чем туземцы; даже в то время, когда сознание вернулось к нему и он был в полном уме, покойный производил впечатление человека весьма ограниченного, стоящего на очень низком уровне умственного развития и совершенно не культурного. В силу этого я и не придавал особенного значения тому, что он мне говорил. Если не ошибаюсь, он говорил, что экспедиция, в которой он участвовал, покинула Аделаиду с целью пройти сухим путем через весь Австралийский материк. Так как эта экспедиция была прекрасно снаряжена, то участники ее долгое время не нуждались ни в чем и не терпели никаких лишений; словом, все шло благополучно. Но вот однажды двое из них отлучились из лагеря для исследований страны и он, Гибсон, заблудился в пустыне. Он полагает, что уже тогда мозги его пострадали от влияния солнца, потому что в первую ночь он даже не подумал разыскивать своих товарищей и главную стоянку, а преспокойно улегся спать под деревом. На следующее утро он, однако, довольно ясно осознал весь ужас своего положения и скакал весь день безостановочно все вперед и вперед, не думая ни о пище, ни о питье, в надежде, что скоро доберется до главного лагеря. Так он гнал своего коня до самой ночи; когда же наступила ночь, то конь его был окончательно измучен, а он все также блуждал в пустыне, томимый мучительной жаждой до потери сознании, потому что запас воды, бывший при нем, давно уже истощился. Проснувшись поутру, он, к немалому своему ужасу, увидел, что лошадь ушла, оставив его в совершенно безвыходном положении. Что было с ним дальше, он совершенно не помнил. Иногда ему смутно припоминалось, что он искал воды, но почти бессознательно, и он шел, шел, сам не зная куда, пока не потерял сознания и не лишился чувств. Сколько времени он блуждал в пустыне, когда я нашел его, он положительно не мог сказать, потому что не знал даже ничего о том, каким путем он был спасен от верной смерти.

Этот несчастный являлся довольно типичным представителем типа австралийских пионеров по своей внешности: ростом немного выше пяти футов, физически прекрасно развитый, с длинной густой бородой лопатой и прямодушным, но не умным взглядом голубых глаз. Ему было не более тридцати лет.

Слушая мой рассказ о том, что мне пришлось пережить в последние годы, он выказал искреннее сочувствие и затем сказал мне, что если я когда-либо вздумаю вернуться в общество подобных мне людей, то должен буду идти на юго-восток, так как Аделаида лежит именно в этом направлении. Кроме того, он сообщил мне, что главный трансконтинентальный телеграф будет проведен с севера на юг, и советовал мне следовать вдоль телеграфной линии, так как это самый кратчайший и верный путь.

Здесь я позволю себе привести несколько выдержек из книги Жиля «Австралия, дважды пройденная», в которой изложены самим главой экспедиции некоторые подробности о Гибсоне.

Жиль совершил всего до пяти экспедиций, с целью исследования страны, в центральную часть Южной Австралии и в Западную Австралию, между 1872 и 1876 годами. О своей второй экспедиции, участником которой был злополучный Гибсон, Жиль пишет следующее: «Я уведомил своего друга, барона фон Мюллера, о неудаче моей первой экспедиции по телеграфу из Шарлотт-Ватерс, и он тотчас же энергично принялся за дело, так что в весьма непродолжительном времени собрал для меня новые средства, на которые я мог бы продолжать свои труды. В конце января 1873 г. я прибыл в Аделаиду, где собрал своих товарищей; а в начале марта мы не спеша тронулись с места, направляясь к Бельтана через Финис Спрингс до Пика. Здесь нас радушно встретили гг. Багот на Каттль-Стешен (Cattle Station, т. е. станция скота) и Блуд (Blood), член телеграфного департамента. Здесь мы оставили всю нашу поклажу и продали Баготу наш фургон или повозку, а себе купили двадцать вьючных и четырех верховых лошадей.

Здесь же ко мне подошел небольшого роста молодой человек и осведомился, помню ли я его. Он сказал мне, что его зовут Альф. Лицо его показалось мне знакомо, но я не мог припомнить, где видел его. Тогда он сообщил, что имя его Альф Гибсон и что он видел меня на северо-западном повороте Муррея, и просил взять его с собой. На это я сказал ему: „Хорошо, я согласен, но скажите, умеете вы ковать лошадей? Умеете вы ездить? Умеете вы голодать? Умеете ли терпеть жажду? И что вы скажете, если туземцы пожелают заколоть вас своими копьями?“ Он сказал мне, что знает все это и не боится туземцев. Конечно, этот Гибсон был не такого сорта человек, за которым я бы полез в болото, но люди были редки в то время и лишний человек не мешал мне, к тому же ему, очевидно, так хотелось отправиться с нами, что я согласился взять его с собой.

Экспедиция наша состояла теперь из четырех лиц: моей собственной персоны (Эрнеста Жиля), мистера Вильяма Генри Тишкинса, Альфа Гибсона и Джемса Эндрюса, при двадцати четырех лошадях и двух собаках.

В конце апреля или начале мая 1874 г. Гибсон и я направились к западу. Я ехал на Ра1Г ГЛаМ оГ Регг. п (название лошади), а Гибсон на высоком иноходце Вас1дег, третью лошадь мы пустили под вьюк, нагрузив ее двумя мехами воды, содержащими до двадцати галлонов воды, что составляет 90 литров. Едучи рядом с Гибсоном, я рассказывал ему о различных экспедициях с целью исследования разных стран, о постигшей их участи, в большинстве случаев довольно печальной. — „Почему это во всех этих экспедициях столько людей гибнет? — сказал Гибсон. — Я бы не желал умереть здесь, в пустыне, при каких бы то ни было условиях!“

Затем мы поужинали копченой кониной. Было уже довольно поздно и кони наши очень нуждались в отдыхе, а главное — в питье, особенно вьючная лошадь, которая всю ночь бродила около нашего лагеря, всячески стараясь добраться до наших запасов воды. Один небольшой мех с водой мы повесили на дерево и вот, моя кобыла прямо подошла к тому месту, где висел наш мех, и схватила его зубами так, что выбила пробку; вода, которой мы так дорожили, струей брызнула из меха. Теперь Гибсон стал каяться, что обменял иноходца на вьючную лошадь, с которой было довольно трудно, во-первых, потому, что она была тугоуздая, а во-вторых, грузная и ленивая. Во весь этот день дул знойный северный ветер, а на следующее утро, 23-го апреля, в воздухе чувствовалась какая-то странная сырость и меня мучило весь этот день какое-то тяжелое предчувствие, подобное, вероятно, тем предчувствиям, какими обладали древние авгуры, так как после этого дня я уже не видал Гибсона.

Следуя за мной в нескольких саженях расстояния, Гибсон вдруг крикнул мне, что лошадь под ним сейчас падет. Ваа'дег пала раньше, так что я хотел сколько можно поберечь эту: до видневшейся на западе гряды холмов оставалось еще 25–30 миль; я решил отказаться от мысли добраться до них и повернул обратно, следуя по тому же следу. Между тем лошадь под Гибсоном окончательно ослабела, чем ставила нас обоих в весьма затруднительное положение: она была совершенно не в состоянии везти своего седока и все старалась лечь. С милю мы вели ее в поводу, но затем она повалилась и тут же пала. Моей кобыле теперь приходилось везти седло Гибсона и весь его вьюк. Мы продолжали путь пешком и верхом, поочередно садясь на лошадь. Отложив около тридцати миль обратного пути от того места, которое я назвал Кегс, я крикнул Гибсону, который ехал впереди меня, чтоб он остановился и подождал, когда я подойду к нему. К этому времени у нас оставалось не более полулитра воды и мы поделили ее между собой. Тогда я сказал ему: „Слушайте, Гибсон, вы сами видите, что мы в ужасно трудном положении, имея всего одну лошадь на двоих. Итак, ехать может только один из нас, а другой должен остаться здесь. Я останусь, но только выслушайте меня хорошенько. Если наша кобыла не получит вскоре воды, то и она падет, а потому поезжайте прямо, доезжайте до Кегса, если возможно, сегодня к вечеру и напоите ее. Теперь, когда у нас с вами осталась всего одна лошадь, на ее долю будет приходиться тем большее количество воды. Завтра, рано поутру, вы увидите перед собою, на расстоянии 25 миль от Кэгса, Раулинсон. Поезжайте все время по нашему следу и не уклоняйтесь от него. Напоив лошадь и наполнив водой меха, оставьте и на мою долю столько воды, сколько возможно. Запомните, что я рассчитываю на вас, — что вы приведете мне помощь“.

Гибсон ответил, что если бы у него был компас, то ему легче было бы продолжать путь ночью. Я знал, что он нисколько не понимал компаса, так что последний не мог быть ему полезен: сам я не раз старался объяснять его употребление Гибсону и знал, что все эти толкования мои пропали даром. Кроме того, тот компас, который я имел при себе, был совершенно особой конструкции и мне очень не хотелось расставаться с ним, тем более, что у меня другого не было. Но так как он очень настаивал на этом, я отдал его ему, и он тронулся с места. Я еще крикнул ему вдогонку, чтобы он не уклонялся от следа; он ответил: „Ладно!“, а вслед за тем почти тотчас же скрылся из глаз.

У меня не было никакой другой пищи, кроме одиннадцати кусков завалявшейся копченой конины весом около полутора унций каждый.

Первого мая, как я узнал впоследствии, в час пополуночи, я прибрел в наш лагерь и с рассветом разбудил Тишкинса. Он уставился на меня, как будто я был не живой человек, а какой-то выходец с того света. Я спросил его, видел ли он Гибсона, так как прошло уже около восьми суток с тех пор, как я расстался с ним, но здесь его не видели. Первым делом было, конечно, отыскать труп несчастного Гибсона. Шестого мая мы, наконец, прибыли к тому месту, где наш злополучный товарищ сбился с пути. Пока он шел по следу, нетрудно было проследить его путь, но затем несчастный почему-то покинул след и стал удаляться к югу, где ему пришлось взбираться и спускаться по весьма крутым и мало доступным песчаным холмам. Мы нашли следы небольшого костра на том месте, где он покинул наш конский след. Ошибся ли он, следуя по компасу, или же произвольно изменил направление — трудно решить, — но вместо того, чтобы идти к востоку, как ему следовало, он пошел на юг или почти по тому направлению.

Мне было очень горько при мысли, что несчастный в свои последние минуты сознания должен был еще скорбеть и горевать о том, что благодаря тому, что он заблудился, и я также обречен на неминуемую гибель.

Я назвал эту грустную местность, лежащую между Раулинсоновской грядой и следующим водяным пространством, которое, вероятно, должно было находиться где-нибудь дальше к северу, Гибсоновской степью в честь первой ее жертвы.

Вернувшись в лагерь после этих бесплодных поисков, мы разобрали кое-какие вещи покойного Гибсона и нашли старую записную книжку, какую-то песню в честь чарки и вина, а также брачное свидетельство Гибсона. Он никогда не говорил нам, что он женат, и никто из нас не знал об этом».

После смерти и похорон Гибсона я решил переселиться подальше на север и, согласно этому моему решению, окончательно поселился со всем своим семейством (женой и двумя детьми, мальчиком и девочкой, родившимися у меня во время пребывания моего на берегу лагуны) в живописную горную местность под тропиками, миль 200 или 300 к северу от лагуны. Я имел намерение лишь временно поселиться здесь, но у меня явились новые связи, и к тому же мои малютки были далеко недостаточно сильны, чтобы предпринять столь трудное и дальнее путешествие, какое я имел в виду. Здесь я должен сказать, что сделал роковую ошибку, пожелав воспитать их иначе, чем воспитывают своих детей туземцы.

На пути нашем к северу произошел следующий случай: однажды Ямба прибежала ко мне, буквально дрожа от ужаса, и объявила мне, что она набрела на невиданный и неведомый след, очевидно, след какого-то громадного животного — такого страшного чудовища, о котором здесь не имеют никакого понятия. Она повела меня к тому месту, где видела таинственный след, приведший ее в такой неописанный ужас, но который я тотчас же признал за след верблюда. Не знаю почему, но я решил идти по этому следу, хотя он был далеко не свежий, здесь прошел верблюд, может быть, за месяц или даже и того раньше, а потому нагнать караван, конечно, не было ни малейшей надежды, но я рассуждал так, что, идя по этому следу, мог найти какие-либо брошенные или оброненные предметы, которые могли мне быть полезны. Как бы то ни было, но мы шли по этому следу в течение нескольких недель или, быть может, даже месяцев: мы находили множество жестянок от мясных и других консервов, которые мы впоследствии применяли в качестве посуды. Однажды я набрел на иллюстрированный номер журнала; то был сиднейский журнал 1875 или 1876 года. Это был полный номер, даже в обложке, и, как мне ясно помнится, в этом номере был рисунок, изображающий скачки, кажется, в Парраматта. Я тут же расположился в кустах и с жадностью принялся читать этот журнал. Ямба к этому времени уже достаточно ознакомилась с английским языком, а потому я стал читать вслух. Не смею, конечно, утверждать, что она понимала все, что слышала, но она видела, что я до крайности заинтересован и обрадован этой находкой, а потому и она была рада пробыть подле меня целые сутки и слушать мое чтение. Читатель, вероятно, успел уже заметить, что при всех обстоятельствах и условиях нашей жизни я был доволен моей верной Ямбой, всегда столь преданной, заботливой и любящей. Итак, хотя мы в продолжение нескольких недель шли по этому следу, все же не нагнали каравана верблюдов. Мне показалось, что Ямбе, в конце концов, стало докучать это упорное следование по чужому следу, да и сам-то я сознавал, что это пустая трата времени. Трудно сказать, какой драгоценностью являлся для меня этот журнал; я читал и перечитывал его до тех пор, пока не заучил наизусть всего его содержания от начала до конца, не исключая даже и объявлений. В числе последних меня особенно поразило одно, помещенное, вероятно, исстрадавшейся матерью, разыскивающей какие-либо сведения о своем пропавшем сыне. Это объявление невольно навело меня на мысль о моей матери. Но, благодарение Богу, думал я, она-то не имеет надобности разыскивать меня: я знаю, что она теперь уже примирилась с утратой сына и не питает уже ни малейшей надежды увидеть меня живым, потому что считает давно умершим. И странно, это размышление примирило меня с мыслью о моем отчуждении от всего цивилизованного мира. Если бы я мог допустить, хотя на мгновение, что моя мать еще питает надежду когда-нибудь увидеть меня и что она переживает мучительные сомнения относительно постигшей меня участи, мне кажется, я бросил бы все на свете и решился бы положительно на все, чтобы вернуться к ней. Но я наверное знал, что она слышала о гибели «Вейелланда» и давно уже примирилась с потерей сына, считая его безвозвратно погибшим.

Трудно себе представить, с каким наслаждением я читал и перечитывал свой журнал; рисунки, помещенные в нем, я показывал своим детям, а также и своим чернокожим дикарям, и последние приходили в неописанный восторг от этих изображений, в особенности от картины скачек. С течением времени листы журнала стали рваться, и я сделал для них прочную обложку из шкуры кенгуру. В настоящее время вся библиотека моя состояла из Нового Завета в англо-французском тексте и этого журнала.

Теперь я расскажу об одном очень важном явлении в связи с этим случайно найденным мною периодическим изданием. Пробежав его в первый раз, я испытал такое сильное волнение, что, право, даже опасался некоторое время за свой рассудок. Дело в том, что в журнале на довольно видном месте я прочел следующую фразу: «Депутаты Эльзаса и Лотарингии отказались вотировать в германском рейхстаге».

Так как мне ничего не было известно о кровопролитной войне 1870 года и об изменениях, происшедших на карте Европы, явившихся последствием этой войны, то фраза эта поразила меня до крайности: я положительно не верил своим глазам, читал и перечитывал эти слова все снова и снова, все более и более удивляясь тому, что я читал. «Боже правый! — восклицал я чуть ли не в сотый раз. — Как попали в германский рейхстаг депутаты Эльзаса и Лотарингии? Что они могли делать там?» Наконец, замечая, что вопрос этот слишком волнует меня, и что я положительно выхожу из себя, я отбросил в сторону журнал и пошел дальше.

Но это не помогло, я все обдумывал этот самый вопрос, и он казался мне до того непонятным и необъяснимым, что я пришел, в конце концов, к тому убеждению, что, вероятно, я не так прочел или неверно понял смысл фразы, что глаза мои обманули меня. И вот я бегом вернулся назад, поднял журнал вторично и снова ясно увидел перед глазами те же слова. Напрасно я подыскивал им объяснение и, в конце концов, мне взбрело в голову, что вследствие какой-то неправильности функций моего мозга буквы кажутся мне не теми, каковы они в действительности, и что я, по всем вероятиям, теряю рассудок. Даже и Ямба не могла мне вполне сочувствовать на этот раз, потому что дело это было такого рода, что я не в силах был бы растолковать ей так, чтобы она поняла меня. Я всячески старался окончательно выкинуть эту мысль из головы, но этот непонятный, мучивший меня до физической боли параграф так и звучал у меня в ушах, так и стоял в моих глазах до тех пор, пока я чуть было не впал в идиотизм.

Что меня спасло от окончательного умопомешательства, так это то, что мы пришли в благословенную гористую страну, которую я избрал местом своего пребывания. Я ничуть не преувеличиваю, если скажу, что мое новое место жительства в самом центре австралийского материка было поистине раем земным. Травы и папоротники были здесь удивительной вышины; местность гористая, защищенная от ветров и украшенная великолепными лесами эвкалиптов и белой резины.

В долине я построил себе дом таких размеров, каких туземцы никогда не видали раньше: он имел 20 футов в длину, 18 футов в ширину и около 10 в высоту. Внутри весь дом был разукрашен папоротниками, боевым оружием и звериными шкурами всех сортов, а затем на самом видном месте красовался меч пилы-рыбы, трофей моей победы над мнимым нечистым духом лагуны. Дом мой, конечно, не имел очага, так как вся стряпня всегда производилась под открытым небом; стены дома были построены из неотесанных бревен, а пазы замазаны землей от муравейников. Хотя я и сказал выше, что построил себе дом, но в сущности выражение это не совсем точно; вернее было бы сказать, что Ямба и остальные женщины построили его под моим руководством, так как сам я не смел срубить ни единого дерева, потому что такого рода труд считался унизительным для мужчины и главы семьи. В сущности, я не имел надобности в доме, но для меня являлось особым наслаждением сознание, что вот это строение — мой дом, моя собственность, мой родной уголок.

И вот, когда я окончательно поселился здесь, то был избран полновластным вождем одного туземного племени, в котором насчитывалось до пятисот душ. Слава о моих подвигах и необычайных, сверхъестественных способностях разнеслась на сотни миль в окружности; ежемесячно, или вернее — каждое новолуние я устраивал у себя прием для депутатов различных соседних племен, приходивших ко мне издалека. То племя чернокожих, вождем которого я был избран, уже имело своего вождя, но мое положение было совершенно исключительное и несравненно более влиятельное, чем его; мое слово имело гораздо больше веса и значения, чем его, хотя я был избран и признан вождем, не пройдя мучительного и унизительного искуса, которому неизбежно подвергаются все кандидаты в вожди племени. Конечно, я был обязан этим своей громкой известности и тем сверхъестественным способностям, которые приписывались мне. Я неизменно участвовал на всех военных советах и совещаниях моего племени; даже на другие племена имел большое влияние. Я не упускал ни одного случая, чтобы придать приятность моему новому жилищу и даже не поленился сделать целое путешествие с намерением добыть саженки виноградных лоз; но, хотя они прекрасно принялись у меня, плод их по-прежнему сохранил острокислый вкус, неприятный для горла. Кроме того, я изловил живого какаду и обучил его нескольким английским фразам, как, например, «Good morning» («С добрым утром») и «How are you?» («Как вы поживаете?»). Попка этот, кроме забавы, был еще и полезен мне: он садился на какой-нибудь сук в лесу и своей неумолчной болтовней привлекал множество других своих собратьев, так что я с помощью моего лука и стрел мог набить столько птиц, сколько мне было угодно.

К этому времени у меня был уже целый зверинец домашних животных, в том числе и ручное кенгуру.

За это время я, конечно, имел много случаев изучать этнографию моего народа и вскоре убедился, что мои чернокожие — крайние спиритуалисты и мистики. Каждый год они справляли особое торжество, которое, если описать его, может возбудить недоверие моих читателей. Празднество это справлялось всегда в ту пору, «когда солнце возрождается», т. е. приблизительно в Новый год. К этому времени все воины из ближних и дальних селений собирались в известном месте и, после целого ряда празднеств, усаживались, наконец, в кружок на большой лужайке, чтобы присутствовать при спиритическом «сеансе», руководимом женщинами, очень старыми, страшными на вид колдуньями, очевидно, обладавшими какими-то тайными силами и способностями и пользовавшимися среди своих соплеменников большим уважением. Эти колдуньи обыкновенно содержатся за счет всего племени; их звание не переходит от матери к дочери, не наследуется, а может быть доступно только женщинам, одаренным сверхъестественными силами. После великого корроборея все усаживаются, поджав под себя ноги, полукругом на траве; старые и почетные воины в первом ряду, позади них рассаживаются молодые воины, затем юноши, далее женщины, а за ними дети. В центре этого полукруга разводится громадный костер. После довольно продолжительного безмолвия некоторые из воинов начинают воспевать подвиги давно усопших героев, за ними, вторя их монотонному пению, подхватывают все остальные присутствующие, сопровождая свое пение усердным покачиванием головы и хлопаньем ладоней о бедра. Затем молодые воины исполняют перед всем собранием особую пляску. Чем дальше, тем больше мужчины доводят себя этим пением, при всеучащающемся темпе качания головы, хлопания ладоней, а также движений пляшущих, до самых крайних пределов возбужденности, до положительного беснования, усиливающегося еще более при внезапном появлении трех или четырех колдуний у костра. Все они очень стары и тощи до невероятия, с кожей, напоминающей иссохший пергамент, с всклокоченными жидкими волосами и пронзительными, глубоко ушедшими в свои орбиты глазами. На них нет никаких украшений, и они больше походят на обтянутые кожей скелеты выходцев с того света, чем на живые существа. Покружившись некоторое время в какой-то бешеной кругообразной пляске вокруг костра, они вдруг все разом распростираются на земле, пение мгновенно прекращается и воцаряется мертвая тишина, в которой невольно чувствуется какое-то таинственное веяние; затем распростертые на земле колдуньи начинают взывать особым голосом, выкликая имена усопших воинов. Взоры всех присутствующих, при водворившемся снова гробовом молчании, устремляются на клубы и струйки дыма, медленно подымающегося от костра к вечерним небесам. Немного погодя ведьмы или колдуньи опять возобновляют свои заклинания и жалобно вызывают усопших славных вождей и воинов; наконец, я к немалому своему удивлению, почти ужасу, увидел странные формы и очертания, вырисовывающиеся в дыму костра. Поначалу очертания эти были смутны, неявственны, но постепенно они принимали формы человеческих существ, и тогда присутствующие с восторгом признали в них именно тех из их умерших вождей и воинов, имена которых упоминали в своих заклинаниях старые колдуньи. В первые разы, когда мне случалось присутствовать при этих спиритических сеансах моих чернокожих, я предполагал, что это появление духов не что иное, как результат какого-нибудь ловкого обмана, но впоследствии, год от года присутствуя на этих празднествах, пришел к тому убеждению, что этот факт следует отнести к разряду таких фактов, которые стоят вне нашего понимания, вне пределов нашей философии. Надо заметить, что никому не разрешалось подходить настолько близко к этим духам, чтобы можно было дотронуться до них, да и в том случае, если бы это допускалось, навряд ли кто-либо из туземцев решился отважиться на подобный поступок, питая непреодолимый страх и безотчетный ужас ко всему, что было в связи с усопшими.

Каждый из этих сеансов продолжался около двадцати минут или получаса. В продолжение всего времени, когда духи были видимы, колдуньи оставались распростертыми на земле, а остальные присутствующие не сводили глаз с привидений, не шевелясь и не издавая ни звука. Мало-помалу привидения эти начинали расплываться в облаках дыма и, наконец, совершенно исчезали, после чего все собрание расходилось в совершенном молчании, а на следующее утро все пришедшие из других местностей расходились по своим селениям и домам.

Колдуньи же, как я узнал впоследствии, жили совсем особняком в пещерах; они были, действительно, одарены даром провидения и прорицания, что я испытал даже лично на себе. Когда я поселился здесь в горах, они предсказали мне, что я проживу с их народом долгие годы, но затем вернусь к себе подобным людям. Воины туземцы также обыкновенно обращались к этим колдуньям и спрашивали их относительно предстоящей охотничьей или военной экспедиции, и всегда, во всем в точности следовали советам этих авгуров.

Теперь скажу несколько слов о моих детях: они были для меня большим утешением и отрадой в моей жизни; конечно, они были полукровные метисы и больше подходили к типу матери, чем к европейскому типу отца, но их беленькие ручки и ногти ясно свидетельствовали об их происхождении. Они, конечно, не были крещены по христианскому обряду, но, вместе с тем, не были воспитаны так, как обыкновенно воспитывают своих детей туземцы. Я обучил их английскому языку и любил их от всей души, постоянно занимался ими, изготовлял для них различные украшения из чистого золота и не позволял им принимать участия в грубых играх туземных ребятишек. Однако это нисколько не мешало им быть весьма популярными и пользоваться общей любовью. Они отличались особенной ласковостью и привлекательностью в обращении и проявляли чрезвычайно большую способность все заучивать и запоминать. Я часто рассказывал им о том, как живут люди в других странах, где раньше жил и я; но, говоря о цивилизованном мире, не делал никакого различия между различными нациями, называя всех равно, как французов, так и швейцарцев, англичан и американцев. Замечательно, что дети мои более всего интересовались животным царством других стран, и когда я сказал им, что надеюсь когда-нибудь увезти их в свою страну и показать им животных, которые там водятся, то радость их не знала границ. Особенно им хотелось видеть лошадь, слона и льва. Часто вооружившись палкой, я рисовал им на песке изображение того или другого животного, что приводило в неописуемый восторг не только моих детишек, но и всех взрослых членов моего племени, собиравшихся вокруг меня и ожидавших с нетерпением моих пояснений относительно каждого из этих невиданных животных и о том, какое их назначение и чем они могут быть полезны. Необходимо было преимущественно останавливаться на утилитарной стороне всего, о чем мне приходилось им рассказывать. Дети мои умерли впоследствии один за другим в 1891 и 1892 году. Девочка моя была крещена, а мальчик скончался, прежде чем над ним мог быть совершен обряд святого крещения. Детки мои весьма гордились моим исключительным положением и громадным влиянием среди народа, с которым мы жили. К этому времени и я сам стал более похож на чернокожего туземца, чем на европейца: не столько от влияния солнца и климата, сколько вследствие постоянного смазывания всего тела смесью угля и жира, что является прекраснейшим предохранительным средством как от зноя, так и от стужи, а также и от укусов различных насекомых.

Мои дети никогда не могли понять, что мое пребывание среди туземцев было не добровольное, а вынужденное невозможностью вернуться в цивилизованные страны. Все дети чрезвычайно интересовали меня и, даже имея своих, я не переставал относиться с любовью к ребятишкам туземцев, которые с своей стороны очень любили меня. Для меня было истинным удовольствием смотреть на них, как они резвились, возились и забавлялись где-нибудь на просторной, открытой лужайке; вся их жизнь была сплошным весельем, счастливым, беззаботным праздничным днем. Не было у них ни школ, ни учителей, ни задач, ни уроков, ни наказаний, ни взысканий. Нет детей более счастливых, как дети дикарей! Эти дети почти никогда не ссорятся между собой, так как они довольны своей участью, чужды зависти, злобы и всяких желаний; целыми днями они упражняются в метании своих тростниковых копий, лазают по деревьям, отыскивая соты диких пчел и придумывая различные веселые забавы. Часто, глядя на этих сильных, здоровых и ловких малышей, я с грустью сравнивал их с моими детьми, которые были такие худенькие, тоненькие, нежные с самого начала и затем дали мне столько душевных мучений и страха.

Когда я, после смерти Гибсона, поселился в прекрасной местности, о которой говорил выше, мне даже в голову не приходило, что я проживу здесь многие годы, но по мере того, как проходили год за годом, не только мысль, но даже и само желание вернуться в цивилизованные страны совершенно покинули меня. Теперь я был вполне доволен своей участью; я чувствовал, что если бы сюда явился громадный караван и предложил мне увезти меня с собой, вместе с моей женой и детьми, то я, конечно, согласился бы вернуться с этим караваном в цивилизованные страны, но ни под каким бы видом не решился бы расстаться теперь с теми близкими мне существами, которые были мне так дороги. Я даже не раз имел случай вернуться один в цивилизованные страны, но всякий раз отказывался воспользоваться им, чувствуя, что не в силах буду оставить свою семью. Прожив без малого двадцать лет в этой прекрасной гористой стране, где я поселился после моего переселения с берегов лагуны, я за это долгое время пережил и был свидетелем многих интересных явлений и происшествий.

Однажды великая тьма, подобная, вероятно, библейской тьме египетской, объяла всю страну; только на дальнем горизонте виднелась яркая полоса огненного зарева. Вся атмосфера была пропитана тончайшим пеплом, садившимся на луга, горы и холмы в таком количестве, что он покрывал густым слоем всю растительность и совершенно застилал собою лагуны и водяные ямы, которых в нашей местности было очень много. Я сразу приписал это явление вулканическим причинам, а впоследствии, наведя справки путем расспросов и догадок, убедился, что действительно все это объяснялось извержением вулкана Кракатау. Следует заметить, что все явления такого рода повергали суеверных до крайности туземцев в неописанный ужас и уныние, убежденных в том, что это — проявление гнева духов, недовольных их действиями и поступками.

Я не пытался разубеждать их в этом, но только смутно дал им понять, что не совсем чужд этому делу, и сказал им, что Великий Дух, коего я был представителем, сжигает огнем землю там, где видно зарево, чему они внимали с великим страхом и трепетом, опасаясь и для себя такой напасти.

Другое подобное же явление, приведшее чернокожих в большое смущение, было солнечное затмение. Никогда еще мне не случалось видеть моих друзей в таком волнении и страхе, как в тот момент, когда вдруг в яркий полдень наступила черная ночь. Движимые каким-то безотчетным страхом, они жались ко мне; я стоял молча, окруженный припавшими к моим ногам туземцами, не считая нужным нарушать в этот момент торжественную тишину и безмолвие, простиравшиеся даже и на весь животный мир. Очевидно, мои чернокожие не только никогда не видали, но даже и не слыхали об этом явлении; как видно, этот феномен не принадлежал к числу тех событий и явлений, которые их предки имели привычку облекать в мистические вымыслы, возбуждая суеверный страх в своих слушателях и передавая эти измышления по преданию, от отца к сыну. Так как затмение продолжалось весьма долго, то мои чернокожие безмолвно стали расходиться по своим углам и ложиться спать, не пропев даже своих обычных вечерних песен, что они постоянно делают перед тем, как отходить ко сну.

Не упуская ни одного случая повлиять на чернокожих туземцев, я задумал, имея под руками все необходимые составные части, изготовить порох, но усилия мои не увенчались особенным успехом. У меня были и уголь, и селитра, и сера — и я пробовал делать смесь всего этого в самых разнообразных пропорциях, но в результате получался весьма грубый вид пороха, в сущности, не обладавший никакой взрывчатой силой, но вспыхивавший с забавным шумом. Однако я очень желал добиться изготовления настоящего взрывчатого пороха не только с целью поразить своих дикарей, но и с намерением добывать с его помощью некоторые камни и минералы, которые, как я полагал, могли быть мне полезны. Тем не менее, хотя я и не добился желаемого, — в конце концов у меня получился порох, горевший без шума; все эти опыты мои возбудили до крайней степени любопытство моих чернокожих, которые никак не могли сообразить, откуда брался огонь или почему там, где я зажигал порох, почва горела.

Видя тот интерес, с которым туземцы не переставали следить за чудесами белого человека, я попытался было фабриковать лед — нечто такое, о чем мои дикари, конечно, не имели ни малейшего понятия. Эта мысль явилась у меня однажды, когда я случайно очутился в чрезвычайно холодной пещере, в подземелье одной из соседних гор, и тут же, в этом же самом подземелье, нашел ключ удивительно студеной воды. Задумав приготовить лед, я наполнил этой водой несколько мехов и оставил их в самом холодном месте подземелья, накрыв их сверху изрядным количеством селитры; однако, опыт этот мне совершенно не удался. Конечно, чудеса мои не всегда мне удавались, но все такого рода неудачи не только не смущали меня, а, напротив того, побуждали к изобретению новых чудес, которые должны поразить моих чернокожих друзей.

И вот, когда я однажды совершал довольно отдаленную прогулку в окрестностях наших гор, взгляд мой случайно остановился на узеньком ручейке какой-то зеленоватой жидкости, струившейся из каменистого грунта и не походившей на воду. При ближайшем осмотре оказалось, что я случайно открыл источник нефти. Наполнив этой жидкостью один кенгуровый мех, на что потребовалось немало времени, так как нефть медленно просачивалась между камнями, я отправился с этим новым моим приобретением домой, размышляя о том, какую пользу я могу извлечь из этой новой моей находки, и в то же время соображая, как изумят моих дикарей магические свойства этого масла. Конечно, я никому не сказал о своем открытии, не исключая даже и Ямбы, а молча принялся сооружать подобие небольшого плота из древесных сучьев, предварительно пропитав их нефтью. Кроме того, я поместил еще емкий кожаный резервуар с этим горючим веществом на переднем конце плота и замаскировал его, прикрыв мелкими прутьями, ветками и листьями. Покончив со всеми этими приготовлениями, я спустил свой плот на воду в нашей тихой лагуне, а сделав все это, послал пригласить все соседние, дальние и ближние племена, чтобы они шли смотреть, как я стану зажигать воду. Так как в ту пору я уже давно пользовался громкой известностью, то легковерные и жадные до зрелищ дети природы не замедлили явиться на зов. Под вечер, когда на землю уже спустился таинственный сумрак австралийской ночи, громадные толпы туземцев собрались на берегу нашей лагуны. Как и во всех подобных случаях, я всегда предусмотрительно заботился о том, чтобы мои почтенные зрители не стояли слишком близко, хотя на этот раз трудно было ожидать какой-либо неудачи в задуманном мною деле, тем более, что туземцы давно уже привыкли во всем слепо доверять мне.

И вот я, наконец, с большой торжественностью зажег свой маленький плот, поднял на нем небольшой лодочный парус и оттолкнул его от берега.

Плот этот лежал очень низко в воде; поэтому зрители, не спускавшие с него глаз, видя, как он ровно плывет по тихой гладкой поверхности спокойных вод лагуны, объятый пламенем и дымом, вообразили, что я действительно зажег саму воду. Они все стояли, не шевелясь, затаив дыхание, и смотрели на чудо до тех пор, пока пламя не стало понемногу утихать и, наконец, совсем затухло, после чего все они поспешили к себе домой, внутренне дивясь этому неслыханному чуду, какое им привелось видеть на этот раз, и более чем когда-либо убежденные в том, что белый человек, поселившийся с ними, действительно великий и могущественный дух, принявший человеческий образ.

Но натура человеческая везде и всюду одинакова, а потому весьма естественно, что громкая слава о моих великих делах возбудила зависть и злобу у некоторых туземных кудесников или чародеев, и надо только удивляться, как этого не случилось раньше. Так вот, чародей и кудесник моего племени — с того момента, как я поселился среди его единоплеменников, оказался вдруг в тени, утратил разом все свое прежнее значение именно потому, что он не мог производить таких неслыханных чудес, какие делал я. Результатом его тайной зависти и озлобления против меня явился, конечно, целый ряд обидных для меня инсинуаций и старание истолковать как нечто совершенно естественное и ничуть не удивительное все то, что поражало и удивляло его соплеменников. Он старался всячески убедить их, что если я и на самом деле дух, а не заурядный человек, то уж, конечно, дух зла или нечистый дух. Он ни разу не упускал случая осмеять меня и мои действия и, в конце концов, я стал уже замечать кое-какие тревожные симптомы в отношениях моих чернокожих ко мне, что ясно указало мне на необходимость немедленно победить и унизить моего тайного врага каким-нибудь блестящим приемом и восторжествовать над ним самым несомненным образом, на глазах всех. Между тем мой неутомимый враг пытался воспроизводить или подражать всем моим фокусам и чудесам.

Однажды я бродил одиноко вблизи нашего лагеря или селения, размышляя о том, каким путем доставить себе торжество и победу над чернокожим кудесником, как вдруг совершенно случайно наткнулся на такую характерную особенность местности, которая сразу навела меня на мысль, сулившую мне самое блестящее решение занимавшего меня вопроса.

Я неожиданно очутился на краю своеобразного углубления почвы, напоминавшего по своей форме неглубокий бассейн, в котором, благодаря очевидной сырости и влажности этого углубления, поросшего густым кустарником и точно умышленно выложенного большими глыбами камня, — я тотчас же признал идеальное убежище для змей и других гадов. Хорошенько заметив это место и запомнив ведущий к нему путь, я вернулся домой, обдумывая различные подробности того потрясающего приема, к которому решился прибегнуть, чтобы навсегда восторжествовать над своим врагом. Каждый день я приходил сюда, в это змеиное гнездо, и ловил множество черных и крапчатых змей, которым тут же вырезал ядоносные железы и клыки и затем, пометив их крестом на голове посредством моего стилета, снова пускал их на волю, заранее убежденный, что они никогда не покинут этого идеального, с их точки зрения, убежища. Я оперировал таким образом сотни этих ужасных ядовитых гадов; конечно, некоторые из них подохли тут же под ножом и, вероятно, в яме оставалось еще немало таких, которые и вовсе не попали под операцию и, конечно, не раз я мог поплатиться жизнью в этом опасном деле, если бы мне не помогала во всем моя верная Ямба. Покончив с этим опасным делом, я избрал наиболее драматический момент на одном из больших корробореев, чтобы бросить вызов моему врагу, вплетая сам текст этого вызова в воинственную песню, какие поются обыкновенно на этих торжественных собраниях. Текст этот был таков: «Вы говорите моему народу, что вы так же могущественны и велики, как я, всемогущий белый человек-дух! Так вот, я вызываю вас перед лицом всего нашего народа и всех доблестных воинов нашего имени состязаться со мной таким путем, чтобы исполнить то самое, что исполню я в известный день и в известном месте». День, избранный мной, был следующий день за этим корробореем, а место, понятно, та змеиная яма, где я производил свои хирургические подвиги. Вызов мой произвел громадный эффект.

Завидовавший моей славе кудесник, маг и чародей, смело и открыто вызванный мной в присутствии всего племени, не имел времени приготовить какой-нибудь уклончивый ответ и волей-неволей принужден был тут же принять мой вызов. Спешные извещения были разосланы во все концы туземцами, любителями всякого рода зрелищ, состязаний, спорта и всяких развлечений. На следующий день, около полудня, вокруг ямы собрались толпы чернокожих зрителей, страстных охотников до состязаний и соревнований в чем бы то ни было.

Ради этого случая я был блестящим образом разрисован наподобие зебры и, не теряя ни минуты времени, смело спрыгнул в яму, вооружившись одной лишь палкой и тростниковой свирелью, которую я сделал себе специально для того, чтобы вызывать и приманивать змей, заставляя их выползать из их сокровенных убежищ. Когда все эти гады стали выползать одни за другими, я метнул вызывающий, торжествующий взгляд на неподвижно стоявшего и совершенно невозмутимого до этого момента врага и соперника, который до того не имел ни малейшего представления о том, какого рода испытание предстояло ему. Я принялся наигрывать самый веселенький мотивчик, какой только возможно было извлечь из ограниченного числа тонов моей свирели, и не прошло и двух минут, как змеи стали выползать отовсюду из своих нор, покачивая головами из стороны в сторону, взад и вперед, как будто они были зачарованы. Выбрав громаднейшую черную змею с несомненным знаком креста на голове, я нагнулся и, схватив ее, дал ей обвиться вокруг моей обнаженной руки. Раздразнив страшного гада, я позволил ему укусить меня настолько сильно, что кровь сейчас же брызнула из ранок, затем я допустил проделать то же самое еще десяток таких же оперированных мною змей до тех пор, пока все руки, плечи и ноги мои от бедра и до ступней, а также почти все тело не было покрыто кровью от укусов змей. Я даже не ощущал никакой особенной боли от этих укусов, так как, в сущности, это были не более, как простые уколы. Я знал, что избранные мною змеи безусловно обезврежены, но, конечно, многие, не помеченные крестом змеи так же добирались до меня, и мне надо было очень следить за ними, чтобы не допустить их до себя, постоянно отбрасывая от себя своей длинной палкой.

В продолжение всего этого времени мои чернокожие зрители не умолкая кричали от возбуждения и восторга и, как мне кажется, многие выражали даже сожаление и скорбели о моем безумии, тогда как другие со злобным упреком обращались к моему сопернику, обвиняя его в том, что он, до некоторой степени, является причиной моей смерти. Выбрав удобный момент, я проворно выскочил из ямы и очутился лицом к лицу с помертвевшим от ужаса чародеем. В ответ на мой торжествующий вызов спуститься в яму и проделать то же, что сделал я, он отвечал робким, трепетным отказом. Даже он, я в том убежден, признал теперь за мною нечеловеческие, сверхъестественные силы. Однако его отказ стоил ему довольно дорого; вследствие этого отказа он навсегда утратил свой престиж и был позорно изгнан из племени, как трус и обманщик, тогда как моя слава возросла чуть не до небес. Чернокожие предложили мне тут же принять на себя звание и обязанности чародея и заклинателя, но я отклонил это предложение и назначил на эту почетную должность одного юношу туземца, весьма подходящего к исполнению этих обязанностей. Следует заметить, что туземцы никогда не убивают чародеев и кудесников, питая к ним какой-то суеверный страх. Мой посрамленный соперник пользовался громадным влиянием на своих единоплеменников, и я отлично знал, что, не восторжествуй я над ним, он, наверное, добился бы моего изгнания из племени.

Заговорив здесь о змеях, я упомяну, кстати, об одном крайне любопытном спорте, которым особенно увлекаются туземцы, а именно, о борьбе змеи с ящерицами игуанами. Эти маленькие создания вечно враждуют со змеями, и обыкновенно первой нападает игуана, как бы велика ни была змея. Ядовита она или нет — для злобной, смелой и воинственной игуаны это не составляет разницы. Я лично был свидетелем, как игуана нападала на громадную черную змею длиной до десяти футов, тогда как сами игуаны редко достигают более 3 или 4 футов. Обыкновенно, игуана набрасывается и хватает змею за шею, немного пониже головы; змея тотчас защищается, впиваясь в игуану своими ядовитыми клыками. Затем случается нечто совершенно непредвиденное: игуана выпускает своего врага и бежит со всех ног к особого рода папоротниковому растению, которого и наедается вдоволь; лист этого папоротника является превосходнейшим противоядием, а потому, как только игуана считает, что приняла его в достаточной дозе, то тотчас же спешит к тому месту, где оставила змею и снова повторяет свое нападение; замечательно, что змея постоянно ожидает ее на том же месте. И вот, змея все снова и снова кусает игуану, а та каждый раз прибегает к парализующему действие яда папоротнику; борьба эта часто продолжается более часа, но, в конце концов, почти всегда побеждает игуана. Последняя схватка чрезвычайно интересна. Игуана хватает змею дюймов на пять или на шесть ниже головы и на этот раз не отпускает ее, несмотря на то, что змея все время продолжает сильно бороться, обвивая игуану своими кольцами; борющиеся катаются по земле, но игуана не выпускает своей жертвы, не разжимает рта, челюсти ее сжимаются сильнее всяких тисков; змея, видимо, начинает ослабевать и, наконец, вытягивается и умирает. Тогда торжествующая игуана медленно уползает в кусты.

Туземцы никогда не убивают игуан частью потому, что уважают в них мужество и силу, а также и потому, что мясо их пропитано ядом от змеиных укусов.

Кроме того, мне приходилось видеть борьбу змей различных пород. Как бы мала ни была по своим размерам змея, она никогда не отказывается от вызова даже самой громадной из своих сестер. Вызов этот выражается тем, что змея взвивается кверху, протягивает голову к своей сопернице и при этом шипит; тогда маленькая змейка медленно подползает к своей антагонистке и старается укусить ее, но обыкновенно большая змея уничтожает ее прежде даже, чем та успеет причинить какой-нибудь вред.

Однажды мне попались на дороге две громадных змеи, которые, очевидно, сражались между собой, потому что победительница начала уже поглощать свою ослабевшую соперницу. В тот момент, когда я подошел к ним, победительница успела уже поглотить около 3 футов своей жертвы. Я без труда овладел обеими. Вскоре после того у меня еще раз явилась надежда на возможность вернуться в цивилизованные страны: до меня дошли слухи, что на севере, неподалеку от нашего стана, туземцы видели следы каких-то громадных, невиданных доселе животных. Не теряя времени, в сопровождении одной только Ямбы, я отправился осматривать эти следы; оказалось, что то были следы верблюдов. Так как Ямба сообщила мне, что, судя по расположению следов, при животных не было людей, то я решил, что, вероятно, эти животные некогда принадлежали какой-нибудь экспедиции исследователей, давно погибших в этой безводной стране, и теперь одичали и свободно бродят по пустыне.

Наконец-то, подумал я, мне представляется возможность вернуться с женой и детьми в среду подобных мне людей. Если только мне удастся разыскать этих верблюдов, а в этом не было ничего невозможного, — я загоню их к себе, приручу понемногу и тогда двинусь со всей своей семьей на юг. Размышляя таким образом, я вернулся обратно к своим чернокожим спутникам и, взяв с собой небольшой отряд из числа самых смелых и смышленых туземцев того племени, вождем которого я считался, отправился с ним по следам верблюдов. После нескольких дней неотступного преследования этих животных мы, наконец, настигли их. Верблюдов оказалось четыре; эти совершенно одичалые, злобного вида животные бродили тесной кучкой, не разлучаясь со своим вожаком. Когда я попытался было разъединить их с предводителем, то этот последний с разбега погнался за нами, оскалив зубы и с несомненнейшими признаками бешенства устремляясь на нас, так что мои дикари, все до единого, объятые паническим страхом, обратились в бегство. Я один шел за животными еще в продолжение нескольких дней в надежде загнать их в какой-нибудь овраг, где, как я рассчитывал, мне удалось бы путем систематического лишения пищи привести их к покорности и до известной степени приручить к себе. Но это мне не удалось. Верблюды неизменно следовали по пути, ведущему от одного туземного колодца, или вернее водяной ямы, к другому, и при этом совершали свои переходы довольно поспешно, так что следовать за ними далее становилось все труднее и труднее. В конце концов я отказался от всякой надежды овладеть ими и не без горького сожаления проводил глазами этих безобразных, неуклюжих животных, когда они наконец совершенно стали скрываться из глаз за грядою песчаных холмов.

Понятно, я не сказал никому о том намерении, с каким я желал приобрести для себя этих верблюдов, хотя и постарался объяснить туземцам, для чего употребляются людьми в других частях света эти сильные и выносливые животные.

Странный случай произошел с Ямбой вскоре после того, как мы с ней поселились в горах; случай этот служит ярким доказательством того, как строго преследуется у дикарей всякого рода браконьерство. Однажды такого рода погрешность чуть было не стоила мне и жене моей жизни. Возвращаясь с Ямбой с одной из наших многочисленных экскурсий, часто весьма отдаленных, продолжавшихся иногда несколько недель, а иногда даже месяцев, мы расположились на привал в послеполуденное время и Ямба, по обыкновению, отправилась на поиски кореньев и дичи к ужину. Прошло немного времени после ее ухода, как я вдруг услышал столь знакомый мне призывный крик Ямбы, по которому тотчас же узнал, что она нуждается в моей помощи, попав в какую-нибудь беду. Схватив свое оружие, я поспешил к ней на выручку, направляясь по ее следам, и на расстоянии какой-нибудь четверти мили наткнулся на сцену такого рода: моя бедная Ямба отчаянно отбивалась от целой толпы чернокожих туземцев, которые с криком и воем старались увлечь ее куда-то. Я сразу понял, в чем дело; очевидно, Ямба, по незнанию местности, забрела для своих поисков за кореньями на территорию такого племени, с которым мы еще не успели вступить в дружеские отношения, и так как она явно нарушила воспрещение перехода за грань чужих владений, то, согласно местным законам, она была задержана. Я подбежал к чернокожим и стал с ними объясняться и возражать, протестуя против их действия, говоря с ними на их родном языке, но они были крайне неподатливы и упорно стояли на своем, ни за что не соглашаясь отпустить мою перепуганную и плачущую Ямбу. Наконец, мы пошли на компромиссы: я согласился сопровождать свою жену в их селение с тем, чтобы уладить это дело переговорами с их вождем. По счастью, селение их отстояло недалеко от того места, где происходила эта сцена. Как и следовало ожидать, вождь принял сторону своих воинов и поспешил заявить, что берет Ямбу себе. Напрасно я старался втолковать ему, что жена моя не умышленно, а только по незнанию местности переступила границу территории его племени, и что знай я, что его племя находится здесь так близко, я не замедлил бы прийти к ним и пробыть с ними несколько ночей, давая этим понять вождю, какая я великая персона. В подтверждение этого намека я тут же проделал перед ним и в присутствии всего собравшегося племени часть моего акробатического репертуара, а Бруно, как бы угадавший чутьем, что что-то неладно, поспешно проделал сам по себе все свои фокусы: кувыркался через голову в ту и другую сторону и при этом то лаял, то визжал.

Не знаю, намеревался ли этот хитрый вождь подольше удержать нас при себе или нет, но только он посматривал на меня свирепо и грозно, как бы намереваясь настоять на своем. При этом он высказал, что закон гласит очень ясно, что всякий пойманный на чужой земле и перешедший границу без разрешения, конфискуется за браконьерство, а умышленно ли или неумышленно нарушено право перехода через границу, — это в расчет не принимается. И все это было высказано им так спокойно и решительно, что с минуту я серьезно начал опасаться навсегда потерять свою верную подругу.

Когда эта страшная мысль явилась у меня и мне вспомнились все ужасы моего прошлого, в душе моей возникла непреодолимая решимость лучше самому расстаться с жизнью, но только не лишиться Ямбы, и ценой собственной крови я решился отстоять ее.

Приняв весьма надменный вид, я заговорил с вождем этого племени совершенно иным тоном, результатом чего оказалось, что непреклонный вождь вдруг вспомнил о какой-то оговорке в законе, согласно которой ближайшие родственники пленницы могут отвоевать ее путем поединка с конфисковавшим виновную. Именно этого-то мне и было нужно, тем более, что неумолимый вождь еще не был знаком с моим чудесным, магическим оружием. Так как я был убежден, что он изберет метание копий, то заранее был уверен в победе. Он с видом знатока выбрал прекраснейшее во всех отношениях копье, между тем как я достал из своего запаса три стрелы, которыми с намерением потряс в воздухе, с тем, чтобы дать заметить моему противнику, как они малы в сравнении с его копьем. И старый вождь, и воины его от души рассмеялись и с сожалением смотрели на мое жалкое, детское, по их мнению, оружие и потешались, что мне пришла в голову мысль сражаться таким игрушечным оружием. Старый вождь, очевидно, был приведен в прекраснейшее расположение духа и с добродушным, снисходительным презрением взирал на своего противника.

Отмерив расстояние в двадцать шагов, мы встали, каждый на свое место, готовясь вступить в бой, от которого для меня зависело гораздо более ценное, чем даже собственная жизнь. Несмотря на то, что по наружному виду я был не только совершенно покоен и равнодушен, но и смотрел так же гордо и надменно, как и мой противник, однако находился в крайне возбужденном состоянии. Я упорно уставился глазами в сухощавого, но мускулистого вождя и, не дрогнув ни одним членом, дал ему первому пустить в меня копья. Эти грозные орудия с невероятной быстротой и свистом прожужжали в воздухе, прямо над моей головой, но долгий навык и основательное знакомство с манерой метания этих копий туземцами помогли мне благополучно избегнуть всех трех, несмотря на необычайную меткость, с какою они были направлены, и на ту быстроту, с какою они следовали одно за другим. Но едва я успел встать на свое место и принять надлежащую боевую позицию, как с молниеносной быстротой и проворством натянул свой лук и пустил в своего противника стрелу, с намерением сделанную тяжелее других, так как к ней вместо гирьки я привесил целый унц золота. Противник мой, весьма естественно, не мог заметить приближения маленькой оперенной стрелки, которая вонзилась ему прямо в левое бедро, в мясистую часть его, как раз в то место, куда я и метил. Раненый вождь подскочил не столько от боли, сколько от неожиданности и удивления, как будто в него вселился на мгновение нечистый дух, а воины его племени положительно не могли дать себе отчета в случившемся и не могли прийти в себя от изумления. Так как кровь были пролита, то считалось, что и честь, и закон удовлетворены. Ямбу тотчас же возвратили мне, а она, бедняжка, даже сама не верила своему счастью и радости, что теперь ей не придется разлучаться со мной. Быть может, читатели мои пожелают узнать, почему эти чернокожие дикари и людоеды не отказывались от своего уговора и возвратили мне Ямбу, несмотря на то, что я победил их вождя в бою. Но эта честность дикарей во всех их уговорах и сделках происходит от врожденного чувства добросовестности отношений во всем, а также и от их раболепного преклонения перед силой, ловкостью и искусством во всех их проявлениях, а следовательно, и пред неизменным пристрастием к победителю.

И вот, как только раненый вождь оправился от удивления, он приблизился ко мне и горячо приветствовал меня, не позаботившись даже вынуть стрелу из раны, откуда кровь так и сочилась. Мы быстро стали с ним друзьями, и я с женой пробыл у него в качестве почетного гостя несколько дней, а когда мы, наконец, расстались, то он дал мне такой внушительный конвой, как если бы я был вождем дружественного ему племени, оказавшим ему серьезную услугу.

Быть может, мои почтенные читатели пожелают узнать, говорил ли я своим друзьям, чернокожим австралийским людоедам, что-нибудь об обширном мире божием, — на это я скажу, что говорил им о нем лишь настолько, насколько они могли понять, но если бы я вздумал рассказать им более того, они пришли бы в недоумение, а то, чего они не могут понять, неизбежно возбуждает их недоверие и подозрение. Так, например показывая им картины конских скачек и овцеводных ферм, я принужден был объяснять им, что лошадь употребляется только на войне, а овцы — в пищу, но если бы я вздумал говорить о лошади, как о вьючном животном, и стал рассказывать им о том, что изготовляется из шерсти овец, они совершенно не сумели бы усвоить всего этого и я только принес бы им этим более вреда, чем пользы. Об астрономии и мироздании они имели своеобразные понятия и перечить им в этом было бы крайне неразумно. Земля, по их мнению, лежит на одной плоскости, а свод небесный поддерживается над ней, наподобие навеса, столбами или высокими жердинами, расставленными по краям и кроме того поддерживается душами усопших, которым, по словам жрецов и священнослужителей, и вместе с тем колдунов и кудесников, следовало постоянно приносить жертвы, состоящие из питья и пищи, чтобы не прогневать их. Млечный путь представлял собой подобие рая для душ отшедших, тогда как солнце являлось средоточием всей вселенной. Я не раз размышлял о том, каким бы образом можно было внушить дикарям какое-нибудь представление о могуществе и значении Британской империи. Я постоянно имел в виду Британскую империю не только потому, что все мои симпатии клонились в эту сторону, но и потому, что первые друзья, которые будут приветствовать меня по возвращении в среду подобных мне людей, непременно будут британцы. Десятки раз повторял я собравшимся вокруг меня наивным дикарям о том, что правительница Британской империи, простирающейся на целый мир, самая могущественная правительница, какая только существует на земле, и затем я уверял их, что сам лично послан ею, этой могущественной правительницей, к ним для того, чтобы пересказать им о величии и могуществе той нации, к которой принадлежали и они. Я никогда не давал туземцам ни малейшего повода подозревать, что я не более, как несчастный, заброшенный судьбой и злым роком в их среду человек, рвущийся на свободу к подобным мне людям, как узник из душной тюрьмы, а умышленно говорил им, что Британская империя обнимает собою весь мир, потому что ничто иное не произвело бы на моих дикарей надлежащего впечатления и не дало им представления о могуществе и величии Англии и ее правительницы.

Если бы я, например попытался дать им понять, что кроме Британской империи есть еще и Германская, и Российская, то только смутил бы этим моих слушателей, вызвал бы в них недоумение и создал бы себе тем самым массу затруднений. Так, например я скорее инстинктивно, чем умышленно не упоминал о том, что правительница Британской империи — женщина, но однажды, это как-то случайно вырвалось у меня с языка, и тогда надо было видеть, что произошло с моими дикарями! Я тотчас же понял свою ошибку по презрительным минам чернокожих туземцев, и хотя поспешил тут же уверить их, что королева могущественнейшая вождь-женщина, во владениях которой никогда не заходит солнце, и что в настоящее время она является также государыней всех чернокожих австралийцев, а следовательно, и их, но они с гневом отвергали ее и даже выражали ко мне презрение за то, что я мог так превозносить женщину. На этот раз мне пришлось переждать некоторое время и не заговаривать более об этом предмете, который, однако, не выходил у меня из головы. Я положительно не знал, что бы мне придумать для восстановления моего положения в глазах туземцев, не отрекаясь от своих слов. И вот, однажды, когда мы с Ямбой бродили по окрестностям, мы случайно наткнулись с ней на гряду известняковых холмов, изобиловавших пещерами. Осматривая их, мы набрели на громадный отвесный утес с совершенно гладкой, точно отшлифованной поверхностью, и вот у меня вдруг явилась мысль начертить на этой отвесной гладкой стене известняка гигантское изображение ее королевского величества королевы Виктории. Надо сказать, что в то время я был уже признанным и утвержденным вождем того племени туземцев, среди которых жил, и время от времени, именно каждое новолуние, устраивал официальные приемы для своего племени и для туземцев соседних дружественных племен. И я постоянно старался приберегать им для этих торжественных случаев какие-нибудь диковины, повергавшие в восторженное недоумение моих подчиненных. Потому-то мои посетители никогда не пропускали моих приемов и как только получали приглашение, тотчас же спешили стекаться ко мне со всех сторон. К этому времени я всегда заботился о том, чтобы у меня имелись громадные запасы пищи для насыщения моих гостей.

Итак, мы с Ямбой наткнулись на эти известковые скалы вскоре после того, как я так опрометчиво проговорился о том, что ее королевское величество — женщина, и я тут же решил, что к следующему приемному дню задуманный портрет непременно должен быть готов. И вот, выбрав камень такой величины, чтобы его удобно было держать в руке, я стал скрести им гладкую ровную поверхность отвесной скалы известкового утеса, предварительно смочив ее водой, и скреб до тех пор, пока не получилась достаточно мягкая поверхность для того, чтобы можно было без труда начертить углем желаемое изображение. Конечно, для этого потребовалось немало времени, но пока я трудился над этим, Ямба готовила необходимый мне уголь и те притирания, какими туземцы разрисовывают себя для корробореев. Имея кое-какое понятие о рисовании, я взобрался на выдающийся высокий камень и принялся рисовать смелыми размашистыми штрихами самый необычайный портрет королевы Виктории, когда-либо существовавший.

Изображенная мной в профиль фигура имела 7–8 футов вышины.

Само собой понятно, что фигура эта должна была быть представлена без всякого одеяния, иначе это вызвало бы полнейшее недоумение дикарей. Корона также, чтобы быть понятной для туземцев, состояла из самых редких перьев, какие только могут быть у ловкого, хитрого и могучего охотника, как, например перья лирохвостки и райской птицы. Скипетр представлял собой увесистую дубину или палицу, называемую туземцами вадди, которой в случае надобности можно было причинять громаднейший урон врагу или неприятелю. Лицо ее королевского величества имело также свои характерные особенности: нос был чрезвычайно велик, так как это считается у туземцев несомненным признаком выносливости и большой физической силы; вообще мышцы были необычайно развиты. Я постарался наделить ее величество таким множеством мускулов, какого бы хватило на добрую полудюжину профессиональных силачей и атлетов-борцов. Желудок был так велик, что, несомненно, возбудит любопытство моих читателей, которые пожелают, вероятно, узнать, какого рода значение это имело в глазах туземцев. Дело в том, что у чернокожих желудок считается чуть ли не величайшим божеством, какое только известно этим дикарям и, так как в пище часто бывает недостаток, а добывать ее очень трудно, то, по их мнению, человек с очень большим желудком, т. е. с желудком очень полным, несомненно должен быть смелым искусным охотником, а то он не мог бы добыть достаточного количества пищи, чтобы наполнить свое брюшко.

Этот необычайный портрет был затем живо раскрашен самыми яркими и блестящими красками и притираниями и ослепительными брызгами желтого, синего и красного цветов. Я добыл для этого чрезвычайно ярко-красную краску из сока особого рода ползучего растения, которое давил между двух камней. На это произведение искусства я потратил около двух недель. Понятно, нельзя было посвящать этому занятию целые дни; единственные знавшие об этой затее люди были — жена моя, наши детки и ближайшие друзья. Окончив этот великолепный и совершенно необычайный портрет, я удалился оттуда и с нетерпением стал ожидать следующего приема.

Когда мои, жадные до всякого рода зрелищ и увеселений, туземцы собрались снова густой толпой вокруг меня, я сказал, что имею замечательный портрет, т. е. изображение великой британской правительницы, который намерен показать им. И вот, они все до единого; совершенно по-детски предвкушая ожидаемую радость, гурьбой двинулись вслед за мной к тому месту, где я на отвесной стене известкового утеса нарисовал гигантский портрет королевы. Скажу без преувеличения, что вся толпа чернокожих стояла или сидела калачиком на земле в безмолвном изумлении и восторге от громадного яркого изображения, с которого они не сводили глаз; труды рук моих приводили их в неописанный восторг. Затем они вдруг разразились криками радости, смешанными с возгласами удивления и одобрительным похлопыванием себя по бедрам: я указывал им все подробности этого изображения, давал им разные пояснения, которым они внимали с восторгом. Я указал им на громадный рост королевы, на различные эмблемы ее могущества и славы, на различные характерные особенности ее наружности и, наконец, отступив на несколько шагов от изображения, запел прекрасный национальный гимн Англии «Боже, спаси королеву», который я заимствовал от несчастных молодых девушек, так безвременно погибших, и который, как я уже говорил раньше, очень напоминает напев французской песенки «Rute chances».

В результате произведенного этой картиной впечатления получилось то, что не только ошибка моя была совершенно заглажена, но и то обстоятельство, что правитель Англии и Британской империи — женщина, перестало возмущать туземцев. Мало того, мое личное положение в глазах чернокожих было теперь более чем восстановлено и я воспользовался этим, чтобы сообщить моим дикарям, что ее величество королева имеет у себя в услужении большее число людей, чем вся эта толпа собравшихся здесь чернокожих туземцев, и что если размеры моего жилища поражают их своей величиной, то что же бы они сказали про жилище королевы Виктории, которое так велико и обширно, что могло бы вместить все население, целый народ чернокожих австралийцев.

Чтобы совершенно восстановить себя в глазах туземцев, я решился еще усилить впечатление, произведенное на дикарей портретом королевы Виктории. Я сообщил им еще, что королева, при всей своей силе, могуществе и народной любви к ней, будучи самой мудрой и самой строгой и грозной для врагов правительницей, не может водить на войну своих воинов, и в подобных случаях ее заменяет, в качестве предводителя дружин, ее старший сын, весьма грозный и славный воин и метатель копий, который и в других случаях, когда сама королева не может присутствовать, заменяет свою августейшую родительницу. Но так как упоминание о герцоге Валлийском влекло за собой необходимость демонстрирования и его особы, с которой мои дикари также желали познакомиться, то я решил испробовать на этот раз свое искусство в другом роде, а именно, в скульптуре. Я полагаю, что эта мысль пришла мне на ум в то время, когда я с Ямбой проходил по сырой, низменной местности с липкой глинистой почвой. Прежде всего я срубил толстое молодое деревцо, которое, будучи воткнуто в землю, послужило главной подпоркой моей будущей статуе; к этому деревцу я прикрепил еще две большие ветки, расходящиеся в противоположные стороны и призванные служить мне для создания рук и ног моей фигуры. На этой-то основе я и стал лепить из комков сырой липкой глины свою фигуру, и после трех-четырех недель усиленной и старательной лепки мне, наконец, удалось создать статую, долженствовавшую изображать из себя его королевское высочество принца Валлийского, вышиной в 772 футов и с несоразмерно развитыми членами и торсом, весьма похожими, в общих чертах, на живописное изображение его августейшей родительницы. Эту статую я показал своим туземцам на следующем ежемесячном приеме и, если судить по тому впечатлению, какое это никогда не виданное туземцами зрелище произвело на присутствующих, то успех этого второго моего произведения превзошел даже успех первого. Перед лицом статуи принца Валлийского был устроен колоссальный корроборей, на котором прославляли принца, его державную родительницу и меня до глубокой ночи.

К сожалению, это мое произведение искусства стало вскоре постепенно разрушаться под влиянием палящих лучей солнца и это постепенное распадение наместника или вице-правителя великой правительницы ужасно забавляло туземцев, так что я даже принужден был ускорить разрушение этой статуи, опасаясь, чтобы безмерная веселость дикарей не скомпрометировала моего достоинства. Хотя я и не упоминал каждый раз об участии, какое принимал Бруно во всех событиях моей жизни, тем не менее мой верный товарищ играл и теперь, как и прежде, во всем, что со мною случалось, немаловажную роль. Он постоянно был со мной, но следует заметить, что он быстро старился и здешние туземцы отнюдь не проявляли такого страстного желания обладать им, как туземцы с берегов залива Карпентарии. Заговорив о собаках, я упомяну кстати об одном любопытном суеверии туземцев, а именно: туземные женщины нередко выкармливают грудью щенят, будучи уверены в том, что воспитанная на молоке женщины собачонка, когда вырастает, бывает одарена почти человеческими способностями и разумом и потому является бесценной в деле охоты на кенгуру или на какую бы то ни было другую дичь.

Я натыкался на всякого рода любопытные случайности во время моих бродяжнических прогулок; так, например не раз меня вводили в обман различные миражи. Я как сейчас помню мое горькое разочарование, когда мы раз тихонько шли по низменной ровной песчаной местности, и вдруг мне представилось, что там вдали расширяется предо мною беспредельная гладь океана. Со свойственной мне пылкостью я ринулся вперед в твердой уверенности, что мы наконец достигли прибрежья океана. Ямба напрасно уверяла меня, что это не более, как мираж, обман зрения, но я ничего не хотел слышать и, вероятно, пробежал не одну милю, прежде чем обескураженный, усталый и разбитый и телом, и душой наконец решился вернуться к своей терпеливой женушке. Это воспоминание приводит мне на мысль другую подобную же ошибку, еще более странную, как мне кажется. Мы проходили тогда с Ямбой по стране бесконечных холмов и вереска, являющимися главной бедой и проклятием всех путешественников и исследователей Австралии. Я увидел на некотором расстоянии впереди себя нечто такое, что я принял за громадное стадо овец и баранов, мирно пасшихся в ложбинке, поросшей зеленой муравой, где несомненно должна была быть и вода. Я, как безумный, помчался вперед, крикнув только Ямбе: «Овцы, овцы! А где овцы, там и люди! Цивилизованные люди!» И вот, наконец, когда я добежал до мнимого стада овец, так что они уже могли заметить мое приближение, то представьте себе мой ужас и разочарование, как вдруг, точно по команде, сотни голов на высоких шеях поднялись над стадом, и я с первого же взгляда узнал, что вижу перед собой стадо эму, которое теперь во всю прыть улепетывало от меня. Очевидно, эти громадные птицы спокойно паслись, опустив головы, и потому весьма естественно, что я принял их за стадо овец.

Всем, конечно, известно, что продолжительные засухи — вещь весьма обычная в центральной Австралии и что именно они и являются главной причиной бродяжнической, кочевой жизни аборигенов, в особенности же в отдаленных пустынях центральной Австралии. Самая ужаснейшая засуха, какую мне случилось испытать и пережить в бытность мою в этой стране, продолжалась целых три года. Даже лагуна, на берегу которой я выстроил свой дом в горах и которую я считал неиссякаемой, и та вдруг пересохла до того, что повергла всех нас в полнейшее отчаяние. Представьте только себе, что в продолжение более чем трех лет не выпало ни единой капли дождя, а нестерпимо знойное солнце палило и сжигало землю по целым дням своими точно раскаленными лучами. И за все это время землю поила только обычная роса, спускавшаяся каждую ночь. Но эта роса поила только землю и способствовала, тем самым, произрастанию, но отнюдь не пополняла естественные и искусственные водохранилища, столь необходимые для поддержания жизни людей и животных. Последствия этой засухи были поистине ужасны: кенгуру и змеи, эму и какаду, ящерицы и крысы дохли не десятками, а сотнями; повсюду валялись эти несчастные животные, издохшие или издыхающие, а те, которые еще каким-то чудом уцелели, те даже перестали бояться своего естественного врага — человека и как будто искали у него помощи и спасения.

По мере того как я видел, что моя лагуна с каждым днем пересыхает все более и более, я понял, что если только не приму каких-либо радикальных мер к предотвращению грозящей нам страшной беды, то я и народ мой, т. е. те чернокожие туземцы, вождем которых я считался, неизбежно должны будем погибнуть. Весьма понятно также, что эти бедные люди взирали на меня с надеждой, что я сделаю что-либо для спасения их от ужасной смерти, грозившей им в близком будущем. Почти ежедневно до меня доходили неутешительные вести о том, что наиболее известные водохранилища, водоемы и так называемые туземные колодцы пересыхали до дна во всей окрестной стране, и я увидел себя принужденным пригласить все эти соседние племена и предложить им пользоваться наравне с нами моей лагуной, грозившей тоже, не сегодня-завтра, окончательно пересохнуть. Видя эту грозящую всем нам в недалеком будущем опасность, я решил вырыть колодезь. Выбрав более или менее подходящее место у подножия крутой обрывистой горы, я вместе с моей верной Ямбой принялся за работу. Рассчитывая на удачу, я устроил грубое подобие брашпиля, а рабочими орудиями у меня служили самодельная деревянная лопата и каменная кирка. Ямба, оставаясь наверху, работала воротом, то опуская, то подымая кверху ведра с землей, которую она располагала с проворством опытного землекопа. При страшной нестерпимой жаре и скудости в воде, да еще при том условии, что ни один из туземцев ни за какие блага в мире не согласился бы проработать и одного часа, наш труд был крайне тяжелым и утомительным, и работа продвигалась медленно, но мы с Ямбой так усердно работали день за днем, что в конце первой же недели после того, как я стал копать, был прорыт узкий и тесный колодец глубиною свыше 14 футов — и к великой моей радости я стал замечать несомненные признаки того, что немного ниже должна быть вода. В течение следующей за сим недели я вдруг совершенно неожиданно наткнулся на родник. В этот момент я почувствовал, что вознагражден за все свои труды. Даже и тогда, когда наша прекрасная лагуна совершенно пересохла и на виду оставалось одно сухое, песчаное дно ее, наш маленький колодезь не переставал снабжать всех нас водой в количестве более чем достаточном для удовлетворения всех наших нужд и потребностей. Мало того, я вздумал даже снабжать водой несчастных птиц и животных, чтобы дать им возможность поддержать свое существование, утоляя нестерпимую жажду, томившую все живущее.

В нескольких шагах от колодца я построил большой деревянный желоб, который у меня постоянно был наполнен водой и который ежедневно посещался самыми необычайными стаями разноперых птиц, начиная с эму и кончая подобием наших милых воробушков. Громадные змеи, от 10 до 15 футов длиной, часто отгоняли от желоба злополучных кенгуру, и порой вокруг этого желоба жаждущая толпа животных была так велика, что некоторым из несчастных приходилось ожидать по несколько часов очереди утолить свою мучительную жажду, а многие умирали, даже не дождавшись очереди. Я помню, что это обстоятельство и тогда уже поразило меня как нечто ужасное, тем более, что я почти постоянно находился в такое время у желоба и отгонял тех птиц, гадов и животных, которые успели напиться, заставляя их уступать место ожидавшим, и всякий раз, когда замечал, что в дальних рядах кто-нибудь окончательно изнемогал от жажды, спешил подставлять мех с водой для поддержания угасавшей жизни. Обыкновенно эти посетители моего желоба меня совершенно не замечали, но точно инстинктивно сознавали, что я их общий благодетель. Конечно, мне приходилось плотно накрывать отверстие моего колодца, иначе вся поверхность воды была бы завалена скелетами различных животных и птиц.

Однако меня, быть может, спросят, почему я так заботился о всех четвероногих, крылатых и пресмыкающихся, снабжая их водой в то время, когда вода являлась таким ценным продуктом; но на это весьма легко ответить: если бы я допустил подохнуть всем этим животным, то я и все мои чернокожие, оставшись без пищи, принуждены были бы умереть от голода, — а это было бы, пожалуй, даже хуже смерти от жажды. Самыми неблагодарными созданиями оказались, на мой взгляд, змеи. Нередко они с умыслом залегали в самый желоб, сворачивались в нем клубом и не подпускали к нему ни птиц, ни других животных. Я всегда знал, когда что-либо подобное случалось, так как около желоба подымалось страшное волнение и крики, издаваемые возмущенными и негодующими пернатыми. Тогда я спешил к месту происшествия и изгонял непрошеных гостей самодельными деревянными вилами. Однако, я никогда не убивал зачинщиков всей этой сумятицы, так как и без того уже они околевали во множестве. Не только животные, птицы и пресмыкающиеся умирали от жажды, но даже и самые кусты, деревья и травы засыхали, что являлось новой не малой бедой, а именно: причиной страшных степных и лесных пожаров. Заговорив о лесных пожарах, я должен сказать, что нам часто приходилось видеть, как огонь свирепствовал в наших горах, иногда по целым неделям, опустошая пространства в несколько десятков миль. Что же касается нас и нашего селенья, то мы ограждали себя, оцепив свое жилище и всю нашу местность точно кольцом совершенно оголенного и нами самими выжженного пространства. Это, конечно, спасло нас от пожаров, но зато мы порой положительно задыхались от нестерпимой жары, приносимой палящим дыханием знойного ветра, что, в связи с нещадно пекущим солнцем, сжигавшим землю и раскалявшим воздух, — и скудостью воды, сделало жизнь здесь совершенно невыносимой.

Быть может, эти климатические условия немало влияли на бедного Бруно, о котором я теперь хочу сказать несколько слов. К этому времени он стал заметно слабеть, казался каким-то унылым; впрочем, с самой смерти Гибсона он уже был не тот, что прежде, хотя я по-прежнему продолжал пользоваться его удивительной смышленостью для того, чтобы удивлять ею чернокожих.

Одной из моих обычных привычек было запрятать в присутствии Бруно так, чтобы он видел, какой-нибудь предмет, вроде моего томагавка, где-нибудь вблизи дома, и затем отправиться куда-нибудь в лес или в горы в сопровождении моих чернокожих. Пройдя несколько миль от дома, я вдруг делал вид, что забыл дома тот или другой предмет, и приказывал Бруно отправиться за ним и принести мне его, сопровождая свое приказание различным таинственным нашептыванием. Умное доброе животное всегда понимало, что от него требовали, и через час-другой возвращалось ко мне и клало к моим ногам в присутствии всех туземцев требуемый предмет, после чего с видом наивысшего равнодушия принимало лестные о себе отзывы и похвалы моих чернокожих спутников. Бруно был действительно чрезвычайно умная собака; так, например он никогда не забывал, что нужно делать всякий раз, когда мы встречали на своем пути новое племя туземцев, с которыми мы еще не успели познакомиться. Он каждый раз вопросительно поглядывал на меня в этих случаях и как только видел, что я начинаю проделывать свои акробатические штуки, тотчас без всякого понуждения с моей стороны проделывал весь свой репертуар кувырканий, прыжков, лая и катанья кубарем через голову, с удивительной энергией и одушевлением.

Его милое, ласковое обхождение и его привязанность ко мне сделали Бруно особенно дорогим для меня существом, так что я не мог без ужаса подумать о том, чтобы с ним что-нибудь случилось. Однажды, когда мы проходили голой бесплодной песчаной пустыней, Бруно и я жестоко страдали от сыпучего горячего песка, забиравшегося нам между пальцев, — и мой бедный пес протестовал единственным возможным для него способом, т. е. протяжным, жалобным воем; судя по тому, как осторожно и боязливо он переставлял свои лапы, было ясно, что вскоре бедное животное будет уже совершенно не в состоянии идти за мною дальше. Чтобы этого не случилось, я сделал ему мокасины на все четыре лапы из шкуры кенгуру и затем надел их ему. С тех пор он постоянно носил их, когда нам приходилось проходить по такой же песчаной и открытой местности и со временем так привык к своей обуви, что, как только мы подходили к пескам, уже подбегал ко мне и протягивал ко мне свои лапы, изъявляя тем свое желание одеть обувь.

За последнее время старость начинала заметно угнетать его; он уже становился тяжел на ноги и теперь редко отправлялся со мной на охоту, а больше только спал или дремал целыми днями. Некогда он был бесподобный охотник на кенгуру и с особым увлечением предавался этой охоте. Он загонял самых громадных кенгуру под какое-нибудь большое дерево и, если только это громадное животное пыталось уйти от него, хватал его за хвост и принуждал снова оставаться в еще худшем состоянии, чем доселе, и держал его до тех пор, пока я не подоспевал и не убивал его добычу. Конечно, бедному Бруно не раз попадало за его смелость, его кусали и кенгуру, и змеи, и ядовитые, и безвредные, — но все это, по-видимому, проходило у него бесследно. Но Бруно уже и тогда, когда я впервые получил его, как будто примирился с мыслью, что он проживет недолго. За последнее время он стал весьма равнодушно относиться ко мне и к Ямбе, неохотно двигался с места, вяло ел; в таком положении он прожил более года. Однажды утром, войдя во вторую мою хижинку, которая по старой памяти называлась у нас хижиной Гибсона, хотя бедняга никогда в ней не жил, я к неописанному ужасу своему увидел моего Бруно, вытянувшимся и окоченевшим на подстилке из шкуры кенгуру, пожертвованной ему покойным Гибсоном. Несмотря на то, что я давно уже готовился к этому — я положительно поражен был горем при виде бездыханного трупа моего верного товарища. Мне кажется, что сам я не сознавал, насколько он мне был дорог и близок до того момента, пока не утратил его навсегда. И вот, пока я стоял над ним и слезы градом катились по моим щекам, в памяти моей воскресали одни за другими все странные события моей жизни, в которых бедный Бруно неизменно всегда принимал самое деятельное участие. Он был со мной и на разбившемся судне, и на пустынном острове, и во всех моих странствованиях, и не раз выводил меня из беды. А его различные забавные причуды, привычки и ухватки доставляли мне всегда бесконечное удовольствие и развлечение. И вот его не стало! Хотя я давно ожидал этого неизбежного удара, тем не менее горе мое было очень глубоко. Ямба тоже ужасно горевала о нем и оплакивала его смерть, потому что и она так же сильно привязалась к Бруно, как и он к ней. Я закатал его в особого рода глину и затем обернул древесной корой, как это обыкновенно делают со своими покойниками туземцы, затем положил его на самородную полку или выступ в одной из наших горных пещер, где бы дикие собаки не могли добраться до него и где уже лежало тело, или вернее, мумия покойного Гибсона.

Чтобы забыться и не думать о своем горе, я собирал вокруг себя своих дикарей и в дружеской беседе с ними старался отвлечь свои мысли от воспоминаний о Бруно. И вот, во время таких бесед я иногда начинал заговаривать о людоедстве и говорил им, что Великий Дух, которого все они так боялись, дал мне письменный завет, в котором он строго воспрещает употреблять в пищу тела человеческих существ.

Этот завет, или письменное завещание, о котором я говорил им, была моя старая библия. Понятно, что мои дикари не могли усвоить ее значения как книги, потому что у них не было никакой письменности, но мои слова и движения и высоко поднятая мною книга, которую я держал в руке, тем не менее производили на них сильное впечатление. Вообще туземцы с величайшим интересом прислушивались к моим рассказам о жизни, обычаях и приемах цивилизованного мира, но опыт доказал уже мне, что необходимо соизмеряться при этом со способностями усваивания, понимания и мировоззрением туземцев. Так, например я говорил им, что в больших городах (становищах, как я их называл) на моей родине никогда не бывает темно, даже и ночью, потому что у белых людей в их распоряжении имеются такие светила, которые они могут по желанию зажигать и гасить. Причем, конечно, самым подходящим сравнением являлись звезды небесные, но мои слушатели были до крайности удивлены, что такого рода светила могли находиться в зависимости от человеческой воли. Однажды я смастерил маленькую тележечку из тонких бревешек, чтобы возить в ней детей. Так как эти дикари впервые увидели применение колес при передвижении, то это казалось им совершенно непостижимым. С чисто детским восторгом и громкими возгласами радости и удивления, превосходящими всякое описание, и мужчины, и женщины чуть не дрались за честь катить эту первобытным способом сделанную тележечку. Я изготовил ее из тонких бревешек на четырех сплошных деревянных колесах, сделанных из цельного ствола дерева в поперечном разрезе. Немалое удивление возбуждали также в туземцах размеры моего жилища, но удивление их не имело границ, когда я сказал им, что некоторые строения в больших «становищах» белых людей не уступают по величине своей холмам и притом несравненно многочисленнее и стоят теснее друг к другу. Я уже рассказывал о том необычном телеграфе, который существует у туземцев. В начале восьмидесятых годов до меня стали доходить новости, что на севере появились белые; и однажды в одно из своих продолжительных странствий я повстречал группу белых старателей. Я вспомнил об этой примечательной встрече потому, что их временное пристанище предстало предо мной совершенно неожиданно. Так всегда происходит в австралийском буше.

Я выяснил, что это была не единственная артель старателей: я несколько дней прожил среди нескольких становищ белых, после чего вернулся к своему дому в горах. Едва ли нужно говорить, что белые, увидев меня, были поражены этим фактом, гораздо больше, чем я удивился, встретив их. Я мог бы пойти с ними и вернуться к цивилизации, но я не хотел оставлять свою жену-туземку и семью. Я встретил эти партии старателей в районе Кимберли; и хочу отметить, что я и прежде знал о существовании этого золотоносного района. Впоследствии я узнал, что географически плато Кимберли было ближайшей точкой, куда я мог дойти, чтобы добраться до цивилизации.

Затем я снова осел в своем горном жилище, и скоро зажил по-старому, и мой образ жизни практически не отличался от жизни аборигенов, кроме того факта, что я не всегда сопровождал их, когда те переходили на новое место жительства. Аборигены постоянно навещали меня и гостили три-четыре дня. Я поощрял эти визиты и неизменно подготавливал какое-нибудь развлечение для своих гостей — я даже предоставлял им жен, согласно туземному обычаю. Но вы спросите, где же я брал этих жен? Вопрос конечно интересный и требует довольно обстоятельного ответа. Туземцы не в восторге от появления младенцев женского пола, наоборот, зачастую они стараются избавиться от них, чтобы оградить себя от необходимости брать их с собой, когда отправляются странствовать. Поскольку я всегда души не чаял в детишках, я решил попытаться положить конец этому ужасному обычаю — убивать новорожденных девочек, поэтому я повсеместно распространил известие, что родители могут передать своих дочерей мне, а я уже воспитаю и позабочусь о них. В результате этого предложения у меня вскоре образовался настоящий приют — учреждение, которое неоднократно и во многих отношениях приносило мне пользу. Помимо удовлетворения от сознания того, что я уберег от ужасной смерти детей, которых я считал своими приемными дочерьми, ко мне отовсюду приходили молодые люди, чтобы выбрать себе жену.

Как я уже говорил раньше, мои приемные дни начинались в новолуние.

Гости, как и члены моего племени, постепенно проникались уважением к Библии; но я опасался, что причина заключалась не в святости, которую несла эта книга, а скорее в благоговении перед чудесами, о которых в ней говорилось и которые я толковал им, сообразно с их примитивным разумом.

Бывало, что я совершал ошибки. Например, мне казалось, что их весьма заинтересует притча о том, как Моисей ударил скалу и чудесным образом обрел источник воды. Все, что касалось добывания воды в пустыне, невероятно их занимало. Но туземцы попросили меня совершить такое же чудо!

Другая библейская история, которая привела меня в замешательство, повествовала о Валааме и его осле. Решив рассказать эту притчу, я уже по опыту знал, что если я упомяну об осле, то придется пуститься во все возможные пространные объяснения, описывая это животное, что, скорее всего, не приведет ни к чему, а лишь возбудит недоумение моих слушателей; я решил рассказать им о Валааме и его кенгуру. Однако то обстоятельство, что кенгуру Валаама могло говорить человеческим голосом, ужасно смущало их. Очевидно, говорящее животное казалось чем-то особенно забавным для туземцев и, хотя мой рассказ был встречен громким весельем и одобрениями, и даже распространился из одного племени в другое, я все же был того мнения, что им не следует говорить о том, чего они не могут вполне усвоить.

Однажды я рассказал им о гибели Содома и Гоморры от огня и каменного дождя и это снова вовлекло меня в беду. Меня тотчас стали допрашивать, как это возможно, чтобы Великий Дух, или кто-либо другой, мог спалить огнем камни, из которых были построены дома? Понятно, что всякие такого рода вопросы подвергались тотчас же обсуждению каким-нибудь колдуном, или кудесником из чернокожих, или каким-нибудь другим моим завистником, которые, конечно, сейчас же старались дискредитировать меня. Несколько дней спустя после того, как я позабавил своих чернокожих рассказом о гибели Содома и Гоморры, гуляя с Ямбой в Наших горах, я случайно открыл большие залежи сланцеватой глины и, при виде ее, тотчас же решил воспользоваться ею, чтобы демонстрировать чернокожим, что библейский рассказ не только правдив, но и весьма возможен, и что я в состоянии зажечь камень и показать им наглядно, как это было.

С помощью Ямбы и других членов моей семьи я соорудил громадную пирамиду из больших глыб сланцеватой глины, перемешанных с песчаником. Этот песчаник и другой простой камень я употребил на это сооружение частью для того, чтобы скрыть от дикарей однообразие материала, послужившего для постройки, а частью и потому, что, как мне хорошо было известно, эти камни раскалившись трескались с невероятным шумом и производили сильный взрыв, что в сильной степени должно было вызвать страх и ужас в туземцах.

Пирамида эта около 15 футов высотой имела на вершине своей круглое, довольно большое отверстие и несколько малых отверстий по бокам, с разных сторон для того, чтобы лучше была тяга. У основания я оставил также отверстие достаточно большое, чтобы я мог ползком войти в него. Затем я вложил внутрь известное количество горючих веществ вроде сухого дерева и сухой древесной коры и тогда уже счел свое дело оконченным. Так как сооружение это и все эти приготовления заняли у меня немало времени, то, когда я их окончил, новолуние уже приближалось. Имея в виду возможно большее стечение народа, я позаботился заранее разослать приглашения ко всем ближним и дальним племенам, предлагая им прийти посмотреть, как я буду зажигать камни и скалы.

К назначенному времени собралась громадная толпа туземцев; так как они уже издавна знали и много слышали о моих великих чудесах, то и на этот раз были уверены, что увидят нечто необычайное и потому, разжигаемые любопытством, толпами спешили на зов. Я никогда не забуду, с какой жадностью это великое сборище людей ожидало обещанного зрелища, хотя, насколько мне помнится, они к этому времени порядочно попривыкли, так как насмотрелись уже на множество чудес.

И вот, когда ночные сумерки спустились на землю, я осторожно, крадучись, подполз к пирамиде и, вползши внутрь, принялся там действовать с помощью кремня и огнива, которые я там оставил. В одну минуту я зажег дерево и сухую кору, и когда успел убедиться, что все эти горючие материалы весело разгораются, также осторожно выполз из пирамиды и никем не замеченный смешалея с толпой, которой строго запретил подходить близко к пирамиде. Густые облака дыма вскоре повалили из нее, а вслед за тем яркое пламя охватило всю пирамиду и в один момент вся она превратилась в пылающее горнило, из которого со страшным треском и шипением вылетали увесистые камни и пламенеющие огненные глыбы сланцеватой глины и высоко взвивались в воздух, выброшенные силой взрыва.

При виде всего этого мои чернокожие были положительно уничтожены, парализованы ужасом и страхом; многие из них распростерлись на земле и воздевали руки к небу, невзирая на каменный дождь, сыпавшийся на их обнаженные спины и головы. Я бродил между ними, наслаждаясь своей славой, властью, могуществом и успехом моей манифестации. Громадная пирамида горела и пламенела в течение нескольких дней сильнее и ярче, чем даже груда каменного угля, и меня только удивляло, как это туземцы до сих пор не додумались до того, что камень может раскаляться и воспламеняться.

К этому времени я по наружному виду ничем не отличался от чернокожих туземцев и одеяние мое состояло из одного только маленького фартука, или передничка, из шкуры эму, который я носил для защиты от ссадин и царапин во время моих странствований. В обычное время я не носил на себе никаких украшений, кроме этих лоскутьев шкур, но в торжественные дни разукрашивался пестро и вероятно был бы посвящен в возмужалый возраст, как это в обычае у туземцев, если бы только я не был уже вполне взрослым мужчиной во время появления среди них.

Для меня, очевидно, невозможно пересказать подробно все события каждого дня моей жизни среди австралийских дикарей уже потому, что только одни выдающиеся факты и события удержались в моей памяти, да и, кроме того, я, кажется, и так уж отдал должную дань повседневной рутине и повторялся не раз в моем повествовании.

Скажу теперь несколько слов о моих детях. Их слабое здоровье являлось причиной постоянной моей заботы и тревоги о них; я с болью в сердце сознавал, что они не доживут до зрелого или хотя бы даже до юношеского возраста и, быть может, именно вследствие того, что они были, так сказать, осуждены на преждевременную смерть, я любил их еще более страстно. Но вместе с тем, натура человеческая так непостижима, что я нередко ловил себя на мысли о том, что я буду делать, когда ни их, ни Ямбы не станет у меня. Надо сказать, что к этому времени и моя верная подруга и помощница стала заметно терять силы. Не следует забывать, что, когда я впервые встретил ее на безлюдном острове, она была уже стареющая женщина, по местным понятиям, иначе говоря, ей было около тридцати лет.

Как ни готовился я к страшному удару — потере моих детей, тем не менее никогда в жизни я не забуду кончины моего сына. Он подозвал меня к себе и сказал, что он очень счастлив, что умирает, потому что он чувствовал, что никогда не будет в силах пробиться в жизни сам, без посторонней помощи, и переносить все то, что переносят его сверстники, другие туземные мальчики — а потому, добавлял он, он был бы только обузой для меня. Это был добрый, ласковый и очень умный мальчик; его умственные способности были развиты не по его годам и все ровесники его, дети туземцев, в этом отношении далеко отстали от него. Он говорил со мною по-английски, потому что я научил его и его сестренку этому языку и в последние минуты я, наконец, узнал, что его ужасно мучило и терзало сознание, что он никогда не мог соревноваться со своими товарищами, другими чернокожими мальчиками, в играх и забавах, в которых те проявляли свою силу и ловкость, и он знал, что, не будь моим сыном, он был бы отверженцем в своем племени. Последние слова его, которые я едва мог разобрать, были те, что он сумеет быть лучшим для меня помощником в Стране Духов, чем здесь, на земле. Он до последней минуты был в полной памяти, и когда я, опустившись на колени подле его постели из душистых листьев эвкалиптуса, склонился над ним, чтобы уловить последнее его дыхание, он чуть слышно пролепетал мне, что он вступает в прекрасную незнакомую страну, где птички поют не смолкая, а цветы цветут не увядая всегда; он говорил, что чудные голоса духов зовут его и он чувствует, что что-то неудержимо влечет его туда. Я не стану говорить о своих личных чувствах в эти минуты, скажу только, что я целовал своего мальчика в глаза и в губы; затем, с чуть слышным: «Прощай, они пришли за мной», он тихо отошел в вечность.

Я знал, что так должно было случиться. Несколько дней спустя и моя маленькая дочка, единственный оставшийся у меня ребенок, вдруг захворала и была так слаба, что вскоре последовала за своим братишкой в страну, где нет ни забот, ни горя. Несчастья мои, казалось, превзошли всякую меру, но величайшее из них ожидало меня еще впереди. Я упоминал уже о том, что у Ямбы появились симптомы различных болезней — несомненных спутников старости. Я не мог не замечать, с чувством затаенного страха и ужаса, что ее прежняя бодрость духа и живая сообразительность, бойкий находчивый ум стали изменять ей, не говоря уже о замечательной эластичности ее движений и удивительной физической выносливости, какими она отличалась в былое время. Теперь она не могла уже сопровождать меня в те дальние и интересные экскурсии, которые мы с ней постоянно делали в течение стольких лет. Кожа ее стала как-то вянуть и морщиться, и она постепенно делалась совершенно старухой. Это явилось причиной того, что на меня стали находить припадки уныния и горького отчаяния. Я часто сидел дома отчасти потому, что уже давно изучил всю эту страну, а также и вследствие отсутствия своей верной спутницы, моей самоотверженной и неоцененной помощницы Ямбы. Я постоянно тешил себя надеждой, что моя жена только временно прихварывает, и что она так ослабела только вследствие того горя, которое постигло нас в последнее время. Но увы! Она слабела день ото дня. Мы оба знали, что конец ее близок, но по какому-то молчаливому соглашению никогда не намекали на эту близкую катастрофу. Каждый раз, когда я останавливал на ней свой пытливый, вопрошающий взор, с тщетной надеждой отыскать в ее чертах какие-либо признаки улучшения в ее состоянии, она делала вид, что вовсе не замечает этого, и продолжала заниматься своим делом, как ни в чем не бывало.

Иногда я уводил ее с собою в далекую прогулку, которая оказывалась, в сущности, свыше ее сил, только для того, чтобы обмануть и потешить и себя, и ее обманчивой надеждой. И она, бедняжечка моя, шла через силу для того, чтобы доставить мне хотя бы минутное успокоение; так, иногда она принималась скакать, прыгать и бегать впереди меня, резвясь, как дитя, для того только, чтобы доказать мне, что она все еще сильна, молода и весела, как прежде, и вслед за этим, поистине трагическим усилием над собой она старалась всячески скрыть от меня свое изнеможение. Однако вскоре ей пришлось совершенно отказаться от прогулок и видя, что силы окончательно изменяют ей, она собралась с духом и сказала мне однажды, что она знает, что ей недолго осталось жить и что в сущности, она даже очень рада умереть, потому что тогда мне будет легче вернуться в цивилизованные страны, достигнуть этой заветной цели, к которой я стремился всегда в продолжение стольких лет. Она принялась доказывать мне, что теперь это уже будет не так трудно, потому что я уже встречался и имел случай завязать некоторые сношения с белыми людьми, а кроме того, до нас давно уже стали доходить вести о проведении трансконтинентальной телеграфной линии от Аделаиды до Порт-Дарвина. Едва успела она заговорить о своей смерти, как я почти обезумел от горя. Мысль, что ее не будет со мной, была столь ужасна для меня, что при одном упоминании об этом я не помнил себя от горя, ужаса и отчаяния и, бросившись подле нее на землю, рыдал, как безумный.

Я уверял ее, что мне все равно, сколько бы лет мне ни пришлось прожить здесь, среди чернокожих ее собратий, только бы она всегда была со мною, я старался всеми силами уверить ее, что она не только не умрет, а вернется вместе со мной на мою родину и там, перед лицом белых людей, я прославлю ее безграничную преданность и ее достоинства. Но так как на все эти речи она только печально улыбалась, я переменил тему разговора и перешел к воспоминаниям о прошедшем. Стал перебирать всю свою жизнь с того самого момента, когда она была заброшена на безлюдный остров Тимбр; при воспоминании о всех пережитых нами вместе лишениях и страданиях, радостных и счастливых делах всей этой дружно прожитой жизни, она тоже не выдержала и разразилась слезами; тогда мы долго плакали в объятиях друг друга.

Я забыл сказать, что к этому времени она уже приняла христианство и сделала это исключительно по своему собственному желанию и убеждению. Она так безгранично верила в мою мудрость и в мои знания, что постоянно просила меня рассказать ей все о моей религии для того, чтобы и она могла ее принять и верить тому же, чему верю я. Как большинство вновь обращенных, она была преисполнена самой пылкой горячей веры и энтузиазма и теперь, в эту трудную минуту, старалась побороть в себе страх близкой смерти, уверяя меня, что она не боится смерти, потому что уверена в возможности охранять меня больше и лучше, чем прежде. «Как бы все было со мной иначе, если бы я осталась жить среди своего народа, — говаривала она, — я и теперь бы все еще продолжала верить, что величайшей для меня честью после смерти — было бы превратиться в какое-нибудь животное, а теперь, я знаю, что светлое, счастливое будущее ожидает нас всех там, в небесах и что в определенный срок и ты придешь туда и мы свидимся там, чтобы никогда более не расставаться».

Ямба не чувствовала никаких физических страданий и даже слегла в постель не ранее, как дня за четыре до смерти.

Так как моя любовь, моя привязанность и уважение к Ямбе были известны не только всему нашему племени, но и всем соседним племенам, то, как только прошел слух, что она лежит при смерти, отовсюду стали стекаться к моему горному жилищу толпы туземцев. Все они спешили высказать мне свои соболезнования и всякого рода нежное участие. С раннего утра и до поздней ночи к жилищу нашему тянулись вереницы туземных женщин и многие из них пришли сюда издалека, чтобы узнать о состоянии здоровья моей умирающей жены.

Между тем единственной заботой Ямбы в эти последние дни ее жизни была забота о том, чтобы как нельзя лучше снарядить меня в путь в цивилизованные страны. Она целыми часами пересказывала мне различные способы отыскивать воду в безводной пустыне, какими пользуются туземцы; затем несколько раз напоминала мне, что прежде всего мне следует идти к югу до тех пор, пока не дойду до местности, где деревья опалены, и затем следовать тропой, которая идет на запад. Эти последние дни прошли как-то удивительно быстро. Однажды ночью ей вдруг сделалось очень худо. До того времени она никогда не называла меня иначе, как «господин мой», но тут, стоя, так сказать, на краю могилы, она вдруг отбросила эту привычку и, обхватив мою шею обеими руками, нежно прошептала мне: «Прощай мой дорогой супруг, прощай! Я ухожу, ухожу… да, ухожу… я буду ждать тебя там». Что же касается меня, то я не мог смириться с мыслью, мне даже не верилось, что она уходит от меня. Я вскакивал с постели с тем только, чтобы убедиться, не сон ли это, не страшный ли кошмар. Мне вдруг припоминались десятки, сотни примеров ее самоотверженных поступков, ее безграничной привязанности ко мне, и глядя на эту неподвижно лежащую фигуру женщины, которая была мне бесконечно дороже жизни, я чувствовал, что жизнь ничто иное, как ужаснейшая пытка и что мне необходимо сейчас же искать в чем-нибудь забвения, или иначе я лишусь сознания. Мне казалось положительно невозможным, что Ямбы не станет со мною. Ведь это самая возмутительная, самая страшная несправедливость — отнять ее у меня! В бешеном порыве я обхватывал ее обеими руками, сжимал в своих объятиях, старался поставить ее на ноги, умоляя ее, чтобы она мне показала, как она еще сильна, и нашептывал ей все нежные воспоминания прошлого, а она, бедняжка, старалась угодить мне, успокоить меня, делала последние, тщетные усилия устоять на ногах, отвечать мне объятием на объятие, но вдруг опрокинулась назад и испустила последний вздох. Никакие слова не в силах описать мой ужас и отчаяние. Я чувствовал нечто подобное тому, что должен был бы чувствовать человек, которому только что ампутировали обе ноги и обе руки, оставив один искалеченный, истекающий кровью торс. Я сознавал, что для меня нет более в жизни ни радости, ни светлых надежд на отрадное будущее. Я с радостью приветствовал бы смерть как милостивую освободительницу от оков и мук этой грустной жизни. В своем безумном горе я часто умолял моих чернокожих заколоть меня своими копьями… Но я не могу далее говорить об этом, да к тому же почти не помню, что было со мной после. Долгое время я жил точно в бреду, даже люди, которых я встречал в это время, казались мне не живыми существами, а какими-то видениями. Я даже не сознавал своей страшной утраты, но только чувствовал непреодолимую потребность деятельности. Я едва помню искреннее горе моих чернокожих и их усилия утешить и успокоить меня. Женщины долго жалобно выли, что чуть не довело меня до умопомешательства и еще более усилило мое желание как можно скорее покинуть это ужасное место. Я до того стал не похож на самого себя, что мои чернокожие решили, что в меня вселился какой-то страшный дух. Они, очевидно, полагали, что я предоставил им все заботы о погребении, а сам только о том и думал, как бы мне скорее пуститься в путь. Я откровенно сознался моим туземцам в своем намерении и тотчас же сорок человек из них вызвались сопровождать меня в моем странствовании до тех пор, пока я только позволю им идти за мной. Я с готовностью принял это предложение, во-первых, потому, что сознавал, что одиночество сведет меня с ума, а во-вторых, потому еще, что был уверен в безопасности путешествия, раз меня будет сопровождать такой конвой.

Я ничего не взял с собой, а длинные волосы свои срезал стилетом и раздал их на память о себе туземцам, чтобы они наделали себе из них браслеты, ожерелья и другие украшения. Затем я без дальних проволочек покинул то место, где прожил столько лет. Все имущество я роздал остающимся и покинул свой горный приют почти без сожаления. Весь мой наряд состоял из кожаного передника, а у пояса на тонком кожаном ремне висели мой томагавк и стилет, а лук и стрелы я закинул за плечи. Мы шли день за днем, точно совершая экскурсию. Условия местности, конечно, изменялись и я не раз проходил мимо несомненных доказательств минерального Богатства этой страны, особенно изобилующей золотом.

Однажды, когда все мы расположились на отдых у подножия большой скалы, я от нечего делать стал, почти машинально, обкалывать своим томагавком голый камень скалы. Вдруг кусок камня отскочил, обнаружив ярко-желтую блестящую полосу благородного металла. Я вскочил на ноги от удивления и в тот же миг сообразил, что вся эта скала была чрезвычайно золотоносной и что у меня перед глазами лежит громадный самородок, который, если бы его извлечь, оказался бы настолько велик, что его насилу могли бы снести два человека…

Проходила неделя за неделей, а мы все продолжали свой путь, направляясь к югу. Понятно, что с течением времени мои чернокожие, один за другим, стали возвращаться обратно к своим домам и семьям, но за это время я успел уже окончательно слиться и сродниться с другими племенами туземцев и теперь уже без всякого труда переходил от одного племени к другому, всецело рассчитывая на свое знакомство с характером и нравами туземцев, и прибегая постоянно к своему обычному репертуару гимнастических упражнений. По прошествии месяца я дошел, наконец, до опаленных, или меченных деревьев, и затем пошел прямо на запад.

Со мной не случилось за это время почти ничего такого, что стоило бы рассказывать; я неотступно держался своего намеченного пути в продолжение восьми или девяти месяцев — и вот, наконец-то, я увидел несомненный признак близости цивилизованных людей, потому что по пути мы постоянно встречали такие предметы, как ржавые жестянки из-под мясных консервов, старые газеты, изношенное и сильно изъеденное муравьями платье, т. е. отдельные части одежды и множество других признаков жизни пионеров.

В один прекрасный день около полудня я завидел на расстоянии 500 или 600 шагов впереди себя лагерь белых людей, который тотчас же узнал по холщовым палаткам. Я поспешил остановить своих чернокожих спутников, приказав им не двигаться с места, между тем как сам отправился на маленькую рекогносцировку. Странно сказать, вид этих палаток не особенно взволновал меня, я ведь уже встречал исследователей еще в местностях Кимберлея, и кроме того, я так долго ожидал этого, что был только удивлен, что этого не случилось раньше. Бродя вокруг лагеря этих людей, видимо европейцев, в одежде, принятой пионерами и исследователями, мне вдруг сделалось совестно своей наготы, и я вдруг понял, что в таком виде не могу явиться к ним, что мне необходимо подходящее одеяние. Теперь, наученный горьким опытом, я знал, насколько следует быть осторожным, когда приближаешься к людям цивилизованным. Это доказала мне моя встреча с экспедицией Жиля. Вернувшись к своим чернокожим друзьям, я сказал им, что повстречал, наконец, людей моего племени, но до поры до времени не желаю еще пристать к ним — и, избрав двоих самых ловких и смышленых туземцев, сказал им, что мне нужно достать одежду белых людей, и научил их тихонько подползти к лагерю белых, снять пару брюк и сорочку, которые повешены, вероятно, для просушки, за палаткой, и взяв эти вещи, принести их мне. Мои дикари с видимым наслаждением ухватились за это поручение, но когда они вернулись по прошествии нескольких минут, то принесли с собой только одну рубашку, так как брюки сам владелец успел убрать раньше прихода моих чернокожих приятелей. Их чрезвычайно смешил мой вид, когда я надел принесенную ими рубашку, и действительно, принимая во внимание, что эта рубашка являлась единственным предметом одеяния, я, вероятно, представлял собою довольно забавную фигуру. Но вот явилось новое затруднение — не мог же я, в самом деле, явиться к этим людям в украденной у них же рубашке, — и я решил распроститься здесь с моей чернокожей свитой и отправиться одному разыскивать другой подобный лагерь пионеров.

Через день-другой я наткнулся на второй такой лагерь белых и на этот раз решился подойти и объяснить, кто я такой. Однако прежде чем решиться на этот шаг, я соскреб со своего лица всю ту черную глину, которая облепляла все мое тело и лицо по манере дикарей, опалил насколько следует свои волосы и бороду с помощью головешки, бросил мой лук и стрелы, которые являлись теперь единственным моим оружием, и смело направился к лагерю.

Человек пять-шесть загорелых, с медно-красными лицами англичан сидели перед палаткой вокруг костра и, как видно, ужинали в тот момент, когда я приблизился к ним. Когда они заметили меня, то все слегка вздрогнули от удивления и недоумения, но затем разразились громким смехом, полагая, вероятно, что это какой-нибудь из их черномазых слуг вздумал подшутить над ними. Между тем очутившись на расстоянии всего нескольких шагов от них, я крикнул по-английски:

— Здорово! Ребятушки, не найдется ли у вас местечка и для меня? Все они были настолько поражены этой неожиданностью, что не могли отвечать тотчас же, но затем один из них сказал:

— О, да; идите и садитесь с нами!

Я присел к костру, и они стали расспрашивать меня.

— Вы занимались исследованиями? — спросили они.

— Да, — ответил я совершенно спокойно, — я долго находился в отсутствии.

— А где же вы оставили своих товарищей?

— У меня не было товарищей, — отвечал я, — я пустился странствовать один.

Они переглянулись, подмигнули друг другу и стали недоверчиво улыбаться. Затем один из них продолжал допытывать меня, не находил ли я золота.

— О, сколько угодно, — сказал я, — золота здесь очень много.

— И захватили вы с собой сколько-нибудь этого драгоценного металла? Далеко ли вы заходили?

На это я сказал им, что бродил долго по Центральной Австралии, жил, так сказать, в самом сердце этого континента, но не имел возможности носить с собой кварц и зерна чистого золота. Но такого рода объяснение только усилило их веселость, которая достигла крайних пределов, когда я в неожиданный момент вдруг спросил:

— Который у нас теперь год?

Вместо ответа один из них злобно сострил и его остроту весело приветствовали все остальные его товарищи, а я начинал думать, что если цивилизация готовила мне только такой прием, то лучше бы мне было оставаться с моими верными дикарями.

Однако спустя несколько минут обхождение этих людей со мною изменилось и было ясно, что они смотрели теперь на меня как на безобидного полоумного, который только что выбрался из глухих дебрей. Я убедился в том, что мое предположение было верно, когда, неожиданно подняв глаза, увидел, что рудокопы эти переглядывались между собой, указывая пальцем себе на лоб. Я решил не говорить им ни слова более о себе, будучи уверен, что чем больше стану рассказывать, тем более они будут укрепляться в уверенности, что я бездомный полоумный, бродящий по лесам. Я узнал, что эти люди, среди которых я теперь находился, были все приличные молодые люди из Кульгарди. Они предложили мне чаю и закусить и советовали мне провести ночь вместе с ними, но я отклонил их любезное приглашение, хотя с благодарностью принял от них в подарок пару брюк, но от сапог отказался, потому что был уверен, что не буду в состоянии носить их. После того мои неприветливые благодетели сообщили мне, что я встречу еще много таких же лагерей белых людей и к Югу, и к Западу. Затем, простившись с ними, я ушел в лес и провел там ночь совершенно один.

Затем я двинулся по направлению к Моун-Маргарет и по дороге, по которой я шел, находил кирки, лопаты и другие орудия рудокопов, очевидно разбросанные или растерянные погибшими или обескураженными искателями золота. Я решил не входить в этот город, а, миновав его, шел далее к Сусерн Кросс (Южный Крест), а оттуда к Кульгарди.

Побродив некоторое время в этом городе, я направился в Перт, столицу Западной Австралии. Там мне сказали, что для меня лучше всего отправиться в Мельбурн, так как там я легче всего найду судно, которое доставит меня в Европу. Согласно этому совету, я двинулся в Мельбурн, как только мог скорее, и там единственный стоящий внимания инцидент, случившийся со мной, был мой разговор и свидание с французским консулом. Я обратился к этому уважаемому чиновному лицу на отвратительном французском языке и сказал ему, что я французский подданный и желал бы вернуться в Европу. Я поминутно запинался, искал слова, и когда не мог сказать по-французски того, что хотел, то говорил по-английски. Консул, поглаживая свою бороду, терпеливо ожидал, пока я кончу, и глядел на меня весьма подозрительным взглядом.

— Вы требуете, чтобы вам доставили возможность вернуться в Европу на том основании, что вы француз?

— Да, именно так! — отвечал я, невольно возвращаясь к английскому наречию.

— Прекрасно, — холодно продолжал он, отворачиваясь от меня, — но только в другой раз, когда вы станете уверять, что вы француз, то вы уж лучше не говорите по-английски, так как на этом языке вы говорите лучше меня.

Я попытался было разъяснить ему все это, сказал, что потерпел кораблекрушение, но когда сообщил, как давно это было, то он невольно улыбнулся, — и я затем ушел от него.

Из Мельбурна я отправился в Сидней и оттуда в Брисбен.

В мае месяце 1897 года я очутился в Виллингтоне, Новой Зеландии, где, как мне сказали, я мог найти прекраснейший случай отплыть в Англию. И действительно, я отбыл на судне Ново-Зеландской судоходной компании, на «Waikato», и прибыл в Лондон в марте 1898 года.

* Конец *

1898 г.