Однажды мы засиделись за полночь. Разговор зашел о рассказе Стивенсона «Черт в бутылке». Этот занятный вымысел, услышанный голландским коммерсантом Пелем впервые, вызвал в нем воспоминания, связанные с его пребыванием на Востоке.

Мы сидели в курительной комнате на борту голландского судна, принадлежавшего компании Стумворт и курсировавшего между Сингапуром и Генуей.

Выслушав рассказ Стивенсона, Пель заявил, что он считает его вполне правдоподобным. И он рассказал о китайце Ян-Ян, который держал в ящичке дьявола; Пель видел этот ящичек собственными глазами и слышал свист дьявола и его царапанье в попытке выбраться вон.

— Это был могущественный дьявол, имевший силу над живыми и мертвыми, — добавил рассказчик.

Слушатели усмехнулись.

— А почему нет? — произнес Грант, шотландский джентльмен лет семидесяти, имевший репутацию крупного коммерсанта в северных морях. — Не смейтесь, друзья мои. Если бы вы провели на Востоке и на островах столько времени, сколько я там прожил, вы бы поверили всем сказкам «Тысячи и одной ночи», в особенности той части, где речь идет о духах. Помните вы сказку Шехерезады о рыбаке и духе в бутылке? Сорок пять лет тому назад подобный случай произошел на Рати.

— Да возможно ли это? — перебили его некоторые из слушателей.

— Уверяю вас. Выслушав меня, вы сможете сами судить. Правда, обстановка здесь несколько другая, но сущность та же самая: «Дух, выходящий из бутылки».

Рати — один из наиболее старых островов Тихого океана. Расположен он на север от Раротонги.

Пальмовые деревья, покрывающие этот остров, уходят своими вершинами высоко в голубое небо. Рати сверкает среди океана, словно драгоценный камень. В то время еще ни одно судно не приближалось к нему, ни единая частичка пароходного дыма не грязнила его красоты. Сандаловые деревья тогда стояли в полной неприкосновенности, и кокосовые пальмы еще не были знакомы с мыльными компаниями. Тихий океан тогда походил на хранилище драгоценностей, почти неисследованное. И среди прочих островов его находился и Рати, со своей красотой и богатствами.

Двести пятьдесят островитян, никогда не видавших миссионеров, не имевших ни малейшего понятия об одежде, не проявлявших никаких дурных качеств, за исключением каннибализма и то лишь при удобном случае, обитали на Рати. Они ловили рыбу в лагуне, любили и плодились, жили и умирали. Время здесь застыло, подобно огромному голубому своду, простиравшемуся над островом.

Первый звук, который слышал всякий вновь рождающийся, был звук моря, этот монотонный непрекращающийся шум воды, разбиваемой о рифы. И всю дальнейшую жизнь он обречен был слушать этот голос волн, грозный во время бури и тихий в спокойную погоду.

Голос моря был первым звуком, который восприняло и ухо Каноа.

Это же море принесло однажды на своих волнах с северо-востока, от берегов острова Вари огромный челн, наполненный людьми, вооруженными копьями и палицами.

Эти люди высадились на берег, рассыпались среди деревьев и стали преследовать и убивать туземцев, словно играя.

Каноа был еще настолько мал, что не мог отдать себе ясного отчета в происходившем. Мимо него промчались два человека, один преследуемый, другой преследующий. Преследуемый споткнулся. Преследователь настиг его и размозжил ему череп. Каноа увидел белый мозг, брызнувший словно сок из раздавленного плода. Тогда смертельный страх охватил его, и он бросился бежать и спрятался в чаще деревьев.

Возможно, что вследствие этого Каноа вырос таким пугливым, застенчивым, нерешительным, похожим скорее на девушку; но в то же время он был высок ростом и строен, как стрела, его тело было мускулисто и гибко.

Воинственные мужи Вари не возвращались больше на Рати, чтобы закончить начатое ими истребление. Изменившееся направление циклона погнало их к другим берегам, где они продолжали истребление островитян, избивая их до последнего человека, чего им не удалось сделать на Рати. Как знать, может быть, война не дала бы проявиться в Каноа тем качествам, которые развились в мирной обстановке, но пока произошло нечто другое.

Любовь, как вы, вероятно, заметили, мало обращает внимания на социальный статус намеченных его жертв или на их моральные и умственные дефекты. Каноа имел очень привлекательный вид, и однажды любовь поймала его на берегу, когда он прогуливался с Мали, дочерью Надаба, рыболова-охотника. Она охватила их так крепко, что они не смогли более разлучиться, и вопрос шел лишь о том, Мали ли пойдет в дом Каноа или он к ней.

Надабу более улыбалась последняя комбинация. Мали была очень полезна ему: она делала из тростника западни для зверей, ловила рыбу, бегала на посылках и, кроме того, приготовляла пищу.

Если бы Каноа имел более самостоятельный характер, он бы не пошел на это, но таким, каков он был, он легко согласился и окончательно укрепил в народе Рати сложившееся о нем мнение.

По прошествии первой брачной недели, во время которой Мали была ласкова, в ее характере стали проявляться неприятные черты, которые свойственны всякой женщине и всякому мужчине, рожденному от женщины. Эти черты постепенно разрастались. Она стала заставлять его делать то одно, то другое, покрикивала на него, а он, как дурак, опустив голову на грудь, беспрекословно подчинялся всему. Она быстро подобрала все вожжи в свои руки и взяла кнут.

Каждый мальчишка, завидев Каноа, кричал ему: «Мали командует тобой!» Рыбак Сини, брат его жены, когда шел рыбачить ночью с факелом и острогой, брал его с собой для услуг, и сам Надаб во время работы нередко звал его принести инструмент, словно раба или собаку.

Так прошел целый год. И однажды Каноа забыл и Мали, и Надаба, и свою брачную жизнь, и свое несчастье: с востока на голубом фоне неба показалось нечто такое, чего никогда прежде глаз Каноа не видел.

Нечто белое, похожее на крыло огромной чайки. Это было судно под полными парусами.

Каноа бросился в поселок сообщить новость. Весь народ высыпал на берег и вытянулся лентой вдоль него. Несмотря на долгий срок, посещение пришельцев с берегов Вари еще не совсем изгладилось из памяти жителей Рати, и многие мужи пришли вооруженные дубинами и копьями. И так они стояли и созерцали, пока шхуна не прошла рифов и не вошла в тихие воды бухты.

Самого же Каноа не было среди доблестной компании, расположившейся на берегу: к стыду его, он спрятался в лесу. Было достаточно одного взгляда на шхуну, и перед ним, как живые, встали лица воинов Вари, он слышал ужасные крики убиваемых, удары палиц. Эти страшные призраки прошлого гнали его прочь. Сквозь пальмовую рощу он добрался до сандалового леса, а оттуда до холма. Взобравшись на вершину его и спрятавшись в ветвях густого дерева, он хорошо мог видеть шхуну со вздутыми парусами, направлявшуюся по ветру к берегу. Напряженный слух Каноа ловил звуки. Он слышал, как заревела цепь бросаемого якоря, затем шхуна онемела, и ее крылья стали опадать, как падают листья с деревьев в ветреную погоду.

Каноа наблюдал ее долгое время, но ничего особенного не происходило: люди не высаживались на берег, не бежали, как воины Вари, за жителями, избивая и уничтожая их, никаких криков не долетало до него по ветру. Привычные звуки царили вокруг: крики морских чаек, гул волн, разбиваемых о рифы, и шум деревьев. Шхуна не спускала бота. Очевидно, люди, бывшие на борту, не зная обитателей Рати, боялись враждебных действий с их стороны.

И вдруг Каноа увидел пироги своих соотечественников, пересекавшие лагуну. Подобно мышам, подбирающимся к кусочкам сыра, стремились пироги к «Борго» — так называлась прибывшая шхуна. Каноа продолжал наблюдать, как челны прошли вдоль шхуны и обогнули ее, а затем он увидел своих соплеменников на ее борту, на ее удивительном борту, невредимыми, прикасающимися к ней. И он, Каноа, не был с ними, а сидел здесь на дереве. Постыдная трусость лишила его таких чудесных переживаний.

Его глаза, острые, как глаза птицы, теперь уже могли различить маленькие фигуры прибывших на «Борго». Среди них были Надаб и Сипи. Они беседовали с людьми, находившимися на борту, и те не убивали их.

Каноа, оставив дерево, спустился с холма и побежал через лес в деревню. Она была пуста. Он выбежал на берег, где собрались женщины, дети, старики. Завидев его, они стали кричать, обзывая его беглецом, трусливой собакой. Каноа почти ничего не слыхал. Страх оставил его. Он смотрел на шхуну, качавшуюся в лагуне, окруженную со всех сторон челнами, словно наседка цыплятами. И вдруг прежний страх снова охватил его, и он бросился бежать, провожаемый насмешками толпы, и скрылся в чаще деревьев.

«Борго» был финским судном под командой некоего Нейлса Нистада. Своим видом оно очень напоминало пиратские суда той тихоокеанской эпохи.

Финнов на море торговцы недолюбливали. Нелюбовь эта связывалась со страхом; как известно, эти люди имели особую власть над ветром, могли заглядывать в будущее и повелевать темными силами; кроме того, они имели странную внешность, резко отличаясь от норвежцев, шведов, янки, итальянцев и других народов.

Капитан же Нистад имел особенно странную внешность: лицо его было совершенно плоско, а черные волосы начинались почти над самыми бровями. Он был одним из тех занятых людей, которые, куда бы их ни забрасывала судьба, могли говорить на языке народа или племени, среди которого находились. Он уже два года плавал в Тихом океане, имея своим основным местопребыванием Джибвинк, лежащий севернее Папуа. Его дело требовало широких рейсов. Это дело, которое на грубом языке янки можно было назвать «похищением негров», на более деликатном называлось «ловлей черных дроздов». Ловля велась различными способами. Не вполне легальный способ заключался просто в краже людей и доставке их на плантации, причем оплата их труда выражалась в снижении цены торговых продуктов. При наиболее гуманной форме чернокожих не заковывали в цепи, а заманивали в тенета торговых предпринимателей, где с ними заключались контракты на определенный срок. За свою работу чернокожие получали условленную плату и по истечении времени отпускались на свободу и могли вернуться обратно на свои острова.

Метод капитана Нистада лежал как раз между двумя этими крайностями. Он не желал ни борьбы, ни лишней возни, он просто заманивал канаков на борт своего судна, поднимал паруса и отплывал вместе с ними. Чернокожие обратно не возвращались.

Остров Рати особенно подходил для такой игры. Он был совершенно первобытным, его обитателям абсолютно не известны были уловки белых.

Нистад бросил якорь как раз в тот момент, когда Каноа наблюдал его судно с вершины холма. Высаживаться на берег капитан не стал; он рассчитал, что чернокожие в самый короткий срок должны появиться на его борту, привлеченные любопытством, и он не ошибся.

Вскоре челны пересекали волны, направляясь к прибывшему судну. В них сидели вооруженные мужи. Инициатива и руководство, видимо, принадлежали Надабу, находившемуся среди них.

Приблизившись к судну, Надаб увидел капитана Нистада и штурмана Бирни. Капитан помахал ему рукой. Надабу это очень польстило, так как он инстинктивно почувствовал, что Нистад начальник этих людей и приветствует его, как вождя Рати, каким он на самом деле не был. Рати не имело вождя, но тем не менее отданные знаки отличия очень польстили старому охотнику-рыболову.

Он направил свой челн вдоль борта судна, причалил и взобрался на палубу. Остальные прибывшие последовали за ним. На одно мгновение они растерялись, умолкли и сбились в кучу, подобно напуганным овцам. Вид палубы, мачт, вооружения подействовал на их ум в первый момент угнетающе, но затем, оправившись, они застрекотали, словно сороки в гнезде.

Не теряя времени, Нистад пустил в ход свою магию. Он показал Надабу десятицентовое зеркальце. Надаб увидел в нем лицо, смотревшее на него в упор; оно хмурилось, когда он хмурился, и высовывало язык в тот самый момент, когда он это проделывал; а позади этой вещицы никого не было, и она сама была плоская и тоненькая.

— Это ты сам и есть, — говорил капитан Нистад, даря ему зеркальце. Сипи он преподнес коробку спичек, этих прекрасных тоненьких палочек, которые от прикосновения к коробке загорались ярким пламенем. Прочим гостям он также надавал много хороших вещей, например: лоскутки миткаля, расписанные яркими цветами, ящик, который издавал звуки, свистел и пел, словно птица, и прочее.

— Вы в них уверены? — спросил капитана Бирни, когда гости вместе со своими сокровищами отбыли. — А я что-то побаиваюсь.

Каноа, находившийся в бегах, не присутствовал при возвращении. Он не видел, как Надаб, выбравшись на берег, пустился бежать домой с зеркальцем в руках и преподнес его Мали; не видел, как она, взяв зеркальце в руки и заглянув в него, уронила его наземь и разбила. И когда Надаб взял его снова в руки, на нем были звезды, а когда заглянул, то увидел лишь кусочки своего лица. Это был дурной знак. С Сипи же дело обстояло еще хуже. Коробок, который Сипи держал в руках, зажигая спичку, вспыхнул весь и обжег ему руку.

Каноа, прятавшийся в гуще деревьев, ничего этого не знал. Страх уже отошел от его сердца, и он мучился сознанием, что не увидел того, что видели другие.

В этот момент шхуна представлялась ему самым прекрасным и желаемым предметом во всем мире, и те люди, которые были на ней, казались ему счастливейшими смертными. Он не знал, что Сипи, обжегший руки, и Надаб, разбивший свое зеркало, говорили, что чужеземцев нужно избегать, так как их дары приносят зло.

На следующий день, когда капитан Нистад высадился с частью своей команды на берег, чернокожие бросились бежать от него в лес.

— На нас наложено табу, — произнес Нистад. — Теперь возможно лишь одно: дождаться ночи и, высадив всю нашу команду на берег, окружить деревню, пока эти скоты будут спать. Вы ведь знаете, как правило, я мягок, но здесь это неуместно.

Они вернулись к лодке и направились обратно на шхуну. Каноа, выбравшийся, наконец, из своего убежища, видел их возвращение. Он испытывал непреодолимое желание оставить лес, броситься к отплывавшей лодке и просить взять его с собою. Он так бы и поступил, если бы его не удержала боязнь насмешек. Он не хотел стать смешным в глазах Мали, которая стала бы говорить: «Да, конечно, ты стал храбр, когда другие показали дорогу; сначала ты удрал, а когда посмотрел на других, стал смелее».

— Нет, — сказал сам себе Каноа, — я дождусь ночи, когда меня не сможет никто увидеть, я поплыву к ним и попрошу их взять меня к себе; они покажут мне все вещи и разрешат потрогать их.

Приняв такое решение, он улегся на живот, подложив руки под голову, и крепко заснул.

Он проснулся лишь ночью. Луна всплывала над водой с востока. На освещенное берегу виднелись рыбачьи шалаши и лодки.

Каноа вышел из своего убежища, на минуту остановился, наблюдая и чутко прислушиваясь. Песчаная отмель берега, изгибаясь, убегала вдаль белой лентой и упиралась в «Борго», которое покачивалось на якоре, залитое лунным светом. По песчаной косе двигалось что-то темное — это был силуэт черепахи.

Каноа хотел добраться вплавь до шхуны, но взгляд, брошенный на пироги, изменил его решение, и он направился к одной из них. В ней ничего не было, кроме копья и весла. Каноа осторожно спустил пирогу в воду, влез в нее и взялся за весло. В этот момент он увидел в направлении небольшого мыса, лежащего к востоку от бухты, три темных пятна. Это были три шлюпки с «Борго». В каждой сидели по шесть человек, хорошо вооруженных, кроме того, каждый имел веревку такой длины, что мог связать целую толпу пленников.

Каноа, конечно, ничего этого не подозревал. Из всего виденного он понял лишь одно, что эти небольшие лодки принадлежат той большой. Эта мысль на минуту приостановила его действия, но затем он вновь замахал веслом и, движимый любопытством и желанием все видеть и ко всему прикоснуться, направился вперед.

Шхуна, когда он подплыл к ней, не проявляла никаких признаков жизни. На ней не было света; за кормой непрерывно движущаяся вода разбивалась о цепь, спущенного якоря и ударялась о борта судна. Помимо этих звуков и обычного рокота рифов, никаких голосов не слышалось в тиши лунной ночи.

Направившись вдоль шхуны и выбрав удобное место, он укрепил челн и словно кошка вскарабкался на борт.

Единственный матрос, оставленный на судне, лежал на палубе и крепко спал.

Каноа увидел спящую фигуру, стал оглядываться вокруг. Высокие мачты, колеса, компас, блестящие металлические части, вооружение — все эти предметы были залиты лунным светом. Он слышал шум воды, звон цепи, треск судна, происходящий от легкой качки. И вдруг его глаза заметили свет, исходящий из кают-компании. Там горела оставленная на столе лампа, и ее свет казался янтарным на бледном фоне лунного света. Он двинулся к двери и заглянул вниз.

Тусклый свет лампы освещал нижнюю часть лестницы, верхняя же освещалась луной. Он никогда прежде не видел ступенек, ему никогда не приходилось спускаться вниз, разве только слезая с дерева.

Хотя темнота этого удивительного места пугала его, но любопытство, охватившее все его существо, пересилило страх. Он опустился на ступеньки и присел, еле переводя дух, с сильно бьющимся сердцем. Так он спускался по лестнице, присаживаясь на каждой ступеньке, пока не стал на циновку перед раскрытой дверью. Это удивительное место освещалось не менее удивительным предметом. Он никогда прежде не видел ни лампы, ни кушетки, покрытой плюшевым пледом, ни стола, ни стульев, ни ковра; ни один из предметов, находившихся в этом удивительном месте, не был ему знаком. Вид всего окружающего произвел на него впечатление разорвавшейся бомбы. Здесь же находились компас и стенные часы, стрелки которых двигались. Отведя глаза от этих изумительных вещей, он увидел на шкафу стаканы. Они казались сделанными из тяжелой твердой воды. Он потрогал их, а затем и бутылку, стоявшую рядом.

В этой бутылке капитан Нистад, финн, собственник этого судна, держал дух дьявола. Но Каноа ничего не знал про это. Он взял бутылку в руки и занялся обследованием пробки, она легко подалась, и запах заключенного духа обдал его.

Каноа поднес бутылку к своему носу. Запах, выходящий оттуда, был настолько хорош, что он приблизил горлышко к своему рту. Вырвавшийся дух обжег нёбо и сквозь горло стал входить в его нутро. Каноа кашлял, задыхался, но не переставал глотать. Держа бутылку руками за горлышко, он опустился на кушетку. Джин начал свое действие в его желудке, по всему телу разлилась приятная теплота, позывающая вновь приложить горлышко к губам.

Он не замедлил это сделать, и с ним приключилось нечто чудесное: он стал расти и раздуваться; он раздался на целый фут в вышину и на полфута в ширину, а когда все содержимое бутылки перешло в его внутренности, его рост достиг двадцати футов.

Тут он загоготал и стал фыркать. Его глаза метали искры, и все существо рвалось к действию.

Заслышав отдаленные крик и скрип, долетевшие до него сквозь открытую дверцу люка, он вскочил на ноги, бросился к лестнице и выскочил на палубу. Здесь он встретился с матросом, оставленным на судне. Тот бросился к нему, не обратив внимания на его громадный рост и силу. Каноа схватил его, как хватают цыпленка, ударил головой о мачту и перебросил через борт. Остановившись, он облокотился руками о борт и устремил свой взор на песчаную отмель берега, вдоль которого Нистад со своими людьми преследовал Надаба и вместе с ним тридцать других доблестных воинов, из которых около десятка были вооружены.

Каноа бросился в челн, где лежало блестящее копье, и поплыл к берегу.

Поначалу события разыгрывались так, как и предполагал капитан Нистад. Когда его матросы, завыв страшными голосами, окружили деревню, перепуганные дети и женщины — товар ненужный — бросились бежать в лес, а вместе с ними подростки-мальчишки и трусы, и только сорок человек мужчин, по большей части невооруженных, остались на месте. Они-то и были ему нужны.

Но островитяне оказались сообразительнее, чем он предполагал, и стали отступать к берегу, где их нельзя было окружить, и в случае чего можно было пуститься вплавь и укрыться в рифах.

Двое из их числа уже были мертвыми, среди команды Нестада насчитывалось четверо выбывших. Преследуемые чернокожие продвигались к берегу, рассчитывая прибегнуть к последнему средству спасения, как вдруг позади них пристала к берегу лодка и из нее выскочил сам бог войны — Каноа. С копьем в руке, испускающий дикие вопли, словно демон, бросился он сквозь ряды сражающихся прямо на Нистада. В это же мгновение Надаб напал на штурмана Бирни. Нистад грохнулся на землю, пронзенный копьем. Бирни пал под ударом палицы. Команда «Борго» в панике пустилась бежать, но встретила на своем пути женщин и детей, оставивших, наконец, свое убежище.

Когда побоище закончилось, всюду валялись тела, и среди них выделялась могучая фигура Каноа, героя битвы, мертвецки пьяного.

Грант сообщил, что этот рассказ он слышал из уст самого Каноа спустя много лет после этих событий, когда тот, уже сильно ожиревший, был вождем Рати. Каноа сообщил, что после того случая он никогда больше не имел дела с духом из бутылки и вот по какой причине: на следующий день, когда дух окончательно вышел из Каноа, он стал лишь двух футов высотой, совсем сгорбился и настолько ослаб, что не смог даже принять участия в таком интересном и веселом зрелище, как сожжение шхуны и перенос тела Нистада на рифы, где оно было брошено на съедение акулам.

Впервые на русском языке рассказ был напечатан в приложении к журналу «Вокруг света» в 1928 году.