Увлекательная повесть классика норвежской литературы Юстейна Гордера — история дружбы тяжелобольной девочки Сесилии и ангела Ариэля.
v.1.0 — Scan: fanni; OCR & SpellCheck: Larisa_F
v.2.0 — fb2 convert: remembecoventry
Радость — это бабочка,
Порхающая низко над землёй,
А горе — птица
С большими, сильными, чёрными крыльями.
Они несут тебя высоко над жизнью,
Протекающей внизу, в солнечном свете и зелени.
Птица-горе летит высоко,
Туда, где ангелы боли охраняют
Лагерь смерти[1].
Они оставили дверь в коридор открытой. С нижнего этажа до Сесилии доносились рождественские запахи. Она пыталась отличить один от другого.
Вот так наверняка пахнет кислая капуста. А это, должно быть, ароматизированные свечи, которые папа поставил на камин, перед тем как уйти в церковь. И ещё этот запах ёлки, аромат свежей хвои — уж его-то ни с чем не спутаешь!
Сесилия ещё раз сделала глубокий вдох. Ей казалось, что она почувствовала, как пахнут подарки, лежащие под ёлкой, красная упаковочная бумага, позолоченная фольга, открытки и шёлковые ленточки. Но был и ещё один запах — неопределённый аромат чего-то таинственного и волшебного. Это был дух Рождества.
Принюхиваясь, Сесилия открывала окошечки в рождественском календаре, висевшем у неё над кроватью. Все двадцать четыре уже были открыты, самое большое она распечатала сегодня утром. Девочка взглянула на ангела, склонившегося над яслями, в которых лежал младенец Иисус. Позади яслей стояли Мария и Иосиф, но казалось, что они не замечали ангела.
Невероятно: ангел находился там, в хлеву, а Мария и Иосиф не могли его видеть!
Она оглядела комнату. Сесилия столько раз видела красную люстру на потолке, белые шторы с голубыми незабудками, книжную полку с разными книгами и куклами, кристаллами и поделочными камнями, что всё это стало частью её самой. На письменном столе перед окном рядом со старым изданием детской Библии лежали путеводитель по Криту и «Сказания о богах» Снорри[2]. На стене, разделяющей её комнату и спальню родителей, висел греческий календарь с фотографиями красивых кошечек. На тот же крючок, что и календарь, Сесилия повесила старинное жемчужное ожерелье, подаренное бабушкой.
Сколько же раз она пересчитывала эти двадцать семь колечек на карнизе? Почему одна половина шторы висит на тринадцати колечках, а другая на четырнадцати? Как часто она пыталась пересчитать, сколько номеров журнала «Наука в картинках» лежит в толстой стопке под письменным столом? И каждый раз сбивалась со счёта. Ей не удалось пересчитать и количество незабудок на шторах — какие-нибудь цветки всегда прятались в складках.
Под кроватью лежал китайский дневник. Сесилия пошарила рукой… да, фломастер тоже был там.
Китайский дневник представлял собой обтянутую материей записную книжку, которую Сесилии подарил врач в больнице. Когда она подносила дневник к свету, чёрные, зелёные и красные шёлковые нити начинали переливаться.
У неё не получалось много писать в дневнике, да и писать было особенно не о чем, но Сесилия решила записывать все мысли, которые приходили в голову, пока она лежала и размышляла. Она пообещала себе никогда не зачёркивать то, что пишет, каждое слово должно оставаться в дневнике до самого Судного дня. А как интересно будет читать этот дневник, когда она вырастет! Девочка вывела на всю первую страницу: «ЛИЧНЫЕ ЗАМЕТКИ СЕСИЛИИ СКОТБЮ».
Она тяжело опустилась обратно на подушку и прислушалась к звукам, доносившимся снизу. Иногда мама звенела столовыми приборами на кухне, а в остальном в доме стояла полная тишина…
Они могли вернуться из церкви в любой момент. Прямо перед их возвращением — или сразу после — раздастся рождественский колокольный перезвон. Его услышат те, до кого доносится звук колоколов церкви в Скотбю. Обычно вся семья Сесилии выходила на лестницу, чтобы лучше их слышать.
В это Рождество Сесилия не могла стоять на лестнице и слушать, как колокола возвещают о приходе праздника. Она была больна, и она не просто плохо себя чувствовала, как в октябре и ноябре. Сейчас Сесилия была настолько больна, что Рождество казалось пригоршней песка в кулаке, просачивающейся сквозь пальцы, в то время, как она спала или дремала. Во всяком случае, её забрали из больницы. А там рождественские украшения развесили уже в начале декабря.
Хорошо, что она уже праздновала Рождество раньше. Сесилия считала, что единственное в мире, что никогда не меняется — это Рождество в Скотбю. На протяжении нескольких дней люди делали одно и то же из года в год и даже не задумывались о том, почему они это делают. «Так принято», — говорили они. И этого было достаточно.
В последние дни она старалась следить за всем, что происходило на нижнем этаже. Шум, производимый во время приготовления пищи и развешивания рождественских украшений, доносился до неё в виде маленьких сгустков звуков.
Иногда Сесилия представляла себе, что первый этаж — это земля, а сама она — на небесах.
Вчера вечером они принесли домой ёлку, а потом, после того как Лассе лёг спасть, папа её нарядил. Сесилия её ещё не видела! Она ещё не видела ёлку!
Хорошо, что у неё болтливый младший брат. Он всегда говорил о том, что другие только видели или думали. Он держал её в курсе подготовки к Рождеству и украшения дома. Он вёл для сестры тайные репортажи из нижнего мира.
На прикроватной тумбочке у Сесилии теперь лежал колокольчик. Она в него звонила, когда хотела в туалет или когда ей что-нибудь было нужно. Обычно первым приходил Лассе. Случалось, что Сесилия звонила в колокольчик только для того, чтобы брат рассказал ей о том, как они пекли сладости или как развешивали украшения.
Папа обещал отнести Сесилию в гостиную, когда придет пора распаковывать подарки. Она хотела новые лыжи. Старые доставали ей только до подбородка. Мама предлагала подождать с лыжами и другим спортивным инвентарём до её выздоровления, но тут Сесилия запротестовала. Она хотела получить на Рождество лыжи, и точка!
— Неизвестно, сможешь ли ты встать на лыжи этой зимой, Сесилия.
Услышав это, девочка смахнула вазу с цветами на пол.
— Я точно не смогу встать на лыжи, раз у меня их нет.
Не меняя выражения лица, мама принесла веник и совок. Хуже не придумаешь. Собирая цветы и осколки вазы, она сказала:
— Я думала, что тебе захочется что-нибудь интересное, с чем можно посидеть в постели.
Сесилии показалось, что её ударили в висок. «С чем можно посидеть в постели!» И она уронила на пол блюдце и стакан сока. Мама не рассердилась и на этот раз. Она мела и собирала осколки, мела и собирала.
На всякий случай Сесилия добавила, что ещё она хочет коньки и санки…
На улице с начала декабря стояла морозная зимняя погода. Порой Сесилия совершенно самостоятельно выбиралась из постели и ковыляла к окну. Снег мягким одеялом укутывал заледеневшие окрестности. В саду на большой сосне папа зажёг рождественские фонарики. Он сделал это специально для неё. Обычно они зажигали фонарики на маленькой ёлочке перед входной дверью. Вдалеке, сквозь ветки сосны, она с трудом могла различить очертания горы Равнеколлен.
Никогда прежде пейзаж за окном не был таким чётким, как в эти предрождественские дни. Однажды Сесилия видела почтальона, он ехал на велосипеде, несмотря на то что на улице было почти десять градусов мороза, а дорога завалена рыхлым снегом. Сначала она улыбнулась. Она постучала в окно и помахала ему рукой. Почтальон посмотрел наверх и помахал ей в ответ обеими руками, и тут его велосипед опрокинулся в рыхлый снег. Как только он скрылся за амбаром, Сесилия забралась обратно в постель и заплакала. Казалось, что в почтальоне, едущем на велосипеде по заваленной снегом дороге, теперь заключается весь смысл жизни.
И ещё один раз, когда она стояла у окна, на глаза Сесилии навернулись слёзы. Ей так хотелось выбежать в зимнюю сказку! Перед дверью амбара прыгали взад-вперёд два снегиря, словно играли в какую-то хитрую игру. Сесилия рассмеялась. Как бы ей хотелось быть снегирём. А потом она почувствовала, как в уголках глаз появилась влага. Девочка вытерла слезу пальцем и нарисовала ею ангела на оконном стекле. Осознав, что нарисовала ангела своими собственными слезами, она снова засмеялась.
В чём же разница между слезами ангела и ангелом слёз?
Наверное, она задремала, потому что внезапно проснулась оттого, что в дом кто-то вошёл.
Они вернулись из церкви! Сесилия слышала, как они отряхивают с себя снег. Может, она услышит и звон колоколов?
— С Рождеством, мама!
— С Рождеством, мой мальчик!
— И тебя с Рождеством, Туне!
Дедушкин кашель:
— Да, здесь пахнет праздником!
— Возьми у него пальто, Лассе.
Сесилии казалось, что она их видит. Бабушка улыбнулась и поцеловала всех и каждого, мама сняла красный передник, пока целовалась с дедушкой, папа погладил Лассе по голове, дедушка закурил сигару….
Вот уж что Сесилия научилась делать в последнее время, так это видеть ушами.
Радостные разговоры на нижнем этаже внезапно прервались тихим шёпотом. И в следующий миг папа уже поднимался по лестнице. Он преодолел её за четыре или пять скачков.
— С Рождеством, Сесилия!
Он обнял её и осторожно прижал к себе. А потом вскочил и широко распахнул окно.
— Слышишь?
Она подняла голову с подушки и кивнула:
— Значит, пять часов.
Папа закрыл окно и сел на краешек кровати.
— Так я
Сесилия спросила так, словно надеялась, что он ответит «нет». Тогда у неё снова появился бы повод разозлиться, а это всё-таки лучше, чем лежать и расстраиваться.
Папа приложил палец к губам.
— Никаких поблажек, Сесилия. Подожди и увидишь.
— Так значит, я их получу.
— Ты уверена, что не хочешь полежать на диване, пока мы будем обедать?
Сесилия покачала головой. Об этом они много раз говорили на протяжении последних дней. Лучше хорошенько отдохнуть перед вручением подарков. Всё равно она не могла есть рождественские блюда. Её бы просто вырвало.
— Но пусть все двери будут открыты.
— Обязательно!
— И говорите громко… и шумите за столом сильно-сильно!
— А как же!
— И после того как вы прочитаете о Рождестве в Библии, пусть бабушка поднимется ко мне и прочтёт мне тоже.
— Мы ведь уже договорились об этом.
Она провалилась в большую подушку.
— Дай мне, пожалуйста, плеер.
Папа подошёл к книжной полке и протянул ей кассету и плеер.
— Дальше я сама справлюсь.
Он поцеловал дочку в лоб.
— Больше всего мне хотелось бы посидеть с тобой, — прошептал он. — Но ведь есть и другие, ты же понимаешь. А остаток рождественских праздников я проведу здесь.
— Я же сказала, чтобы вы праздновали Рождество как обычно.
— Да, как обычно.
Он тихо вышел из комнаты.
Сесилия вставила в плеер кассету с рождественским альбомом
Евангелие читала мама. После того как она закончила, они спели «Тихая ночь, дивная ночь».
И бабушка начала подниматься по лестнице. Сесилия сама всё это спланировала.
— Вот и я, Сесилия!
— Тише! Ты должна только читать…
Бабушка уселась на венский стул у кровати и принялась читать:
— «Это случилось в те времена, когда римский император Август повелел сделать перепись населения по всей его земле…»
Когда она оторвала взгляд от Библии, в глазах у Сесилии стояли слёзы.
— Ты плачешь?
Девочка кивнула.
— Но это же не грустно…
Сесилия снова кивнула.
— «И вот вам знак: вы найдёте Младенца в пленах, лежащего в яслях…»
— Думаешь, это
Сесилия кивнула в третий раз.
— Мы плачем, когда чувствуем печаль, — сказала бабушка через некоторое время. — Но когда мы чувствуем красоту, мы тоже иной раз роняем слезу.
— Но ведь мы не хохочем, когда видим что-то некрасивое!
Бабушке пришлось задуматься.
— Мы смеёмся над клоунами, потому что они смешные. А иногда мы смеёмся оттого, что они некрасивые… Смотри-ка! Она скорчила страшную гримасу, и Сесилия не могла не засмеяться.
Бабушка продолжала:
— Может быть, мы грустим, когда видим что-нибудь красивое, потому что знаем, что оно не будет существовать вечно. И мы начинаем смеяться, когда видим что-нибудь некрасивое, потому что понимаем, что оно создано искусственно.
Сесилия внимательно посмотрела на неё. Бабушка была мудрейшим человеком в мире.
— Тебе пора вниз, к другим клоунам, — сказала девочка.
Бабушка поправила подушку Сесилии и погладила её по щеке.
— Я так жду, когда ты тоже спустишься вниз. Нам осталось только поесть…
Когда бабушка ушла вниз, Сесилия нащупала китайский дневник и фломастер. В первую очередь она написала:
Она быстро просмотрела всё, что написала до сих пор. А потом продолжила:
Сесилия снова задремала и проснулась, только когда папа пришёл, чтобы отнести её вниз.
— Раздача подарков! — объявил он.
Он подсунул руки под Сесилию и высоко поднял её вместе с красным одеялом.
Подушка осталась на кровати, поэтому светлые волосы коснулись пола, когда он поднимал дочку. Они успели сильно отрасти.
Внизу у лестницы стояли дедушка и Лассе.
— Ты похожа на ангела, — возвестил дедушка. — А одеяло — на облако из роз.
— Ангелы с неба к земле летят, — пропел Лассе.
Когда они прошли пол-лестницы, Сесилия повернула голову и встретилась с ними взглядом.
— Бред! — запротестовала она. — Ангелы сидят
Дедушка в ответ усмехнулся, выдохнув в комнату плотное облако сигарного дыма.
Папа положил Сесилию на красный диван. Они набросали на него кучу подушек, чтобы девочка могла видеть ёлку. Она взглянула наверх.
— А в прошлом году мы вешали на макушку другую звезду.
Мама быстро подошла к Сесилии — как будто она очень жалела, что нынче не всё было так, как в прошлом году.
— Видишь ли, мы не нашли ту. Папе пришлось купить новую. И куда она только подевалась?
— Вот загадка…
Сесилия оглядела комнату, а остальные наблюдали, как она оглядывает комнату. Они смотрели на неё и следили за направлением её взгляда.
В комнате не было ни одного тёмного угла. Сесилия насчитала двадцать семь зажжённых свечей — ровно столько же, сколько колечек на прабабушкином карнизе в её комнате. Ну не любопытное ли совпадение?
Под ёлкой были сложены все подарки. Единственным отличием от прошлого года было то, что дедушка больше не изображал Санта-Клауса. Это тоже было решением Сесилии:
— Не думаю, что смогу вынести всю эту ерунду с Санта-Клаусом.
На столе стояли десертные тарелки и кофейные чашки, блюдо с тортом, марципановые фигурки домашнего приготовления, покрытые пищевыми красителями.
— Хочешь чего-нибудь?
— Может, лимонада. И песочное пирожное без клубничного крема.
Они все собрались вокруг неё. Лассе держался позади всех. Казалось, что он был ужасно доволен тем, что Сесилия спустилась вниз, чтобы участвовать в раздаче подарков. Во всяком случае, атмосфера была весьма торжественной.
— С Рождеством, Лассе.
— С Рождеством.
— Ну а теперь вручение подарков, — сказал дедушка. — Это ответственное задание поручено мне.
Они расселись вокруг ёлки, и дедушка начал читать карточки на подарках. Сесилия обратила внимание на то, что ни в одной из упаковок не смогли бы поместиться санки или лыжи, но обижаться было ещё рано. Что-нибудь могло быть спрятано в потайных местах в доме. Так уже бывало раньше.
— «Сесилии от Марианны».
Марианной звали её лучшую подругу. Она жила на другом берегу Лэиры, но они учились в одном классе.
Это был очень маленький свёрток. Может быть, в нём лежит украшение? Может быть, что-нибудь новенькое для её коллекции поделочных камней?..
Девочка сорвала упаковочную бумагу и открыла жёлтую коробочку. На маленьком кусочке ваты лежала красная бабочка, брошка… Сесилия вынула её из коробки, но как только она до неё дотронулась, бабочка из красной превратилась в зелёную. Потом она стала синей и фиолетовой.
— Волшебная бабочка…
— …Которая меняет цвет в зависимости от изменений температуры, — кивнул папа.
Разумеется, каждому захотелось подержать бабочку в руках. Когда кто-нибудь плотно прижимал её к ладони, она становилась зелёной и синей. И только в руке у Сесилии она становилась фиолетовой.
— Высокотемпературная бабочка, — сказал Лассе. Но все сделали вид, что не услышали его слов.
Следующий подарок был для него. Он получил спортивные лыжи от тёти Ингрид и дяди Эйнара.
— Лично я предпочла бы нормальные лыжи, — сказала Сесилия. — Я имею в виду — для себя.
Дело продвигалось быстро. По мере того как количество свёртков под ёлкой уменьшалось, на стульях и столах становилось все больше разнообразных вещей. Папа собрал упаковочную бумагу и положил её в чёрный полиэтиленовый мешок.
Потом дедушке понадобилось выйти. Взрослые пили кофе, Лассе пил лимонад. Сесилии дали лекарства.
Когда дедушка вернулся, в руках у него было что-то длинное и тяжёлое, упакованное в синюю бумагу с золотыми звёздами.
Сесилия приподнялась с дивана:
— Лыжи!
— «Лыжной фее от бабушки и дедушки», — прочитал дедушка.
— Лыжной фее?
— Или богине лыжни, — объяснила бабушка. — Речь, знаешь ли, о тебе.
Сесилия сорвала упаковку. Лыжи оказались настолько же красными, насколько синей была упаковочная бумага.
— Стильные! Хотела бы я испробовать их прямо сейчас.
— Да, будем надеяться, что ты скоро снова встанешь на ноги.
Теперь лыжи лежали на диване рядом с Сесилией, а остальные члены семьи продолжали разбирать подарки. Последний подарок был таким большим, что его тоже пришлось принести из другого места, и он тоже предназначался Сесилии. Увидев его издалека, девочка тут же угадала, что это такое.
— Санки! Вы с ума сошли…
Мама наклонилась к ней и погладила по щеке.
— Думаешь, мы рискнули бы подарить тебе что-то другое?
Она пожала плечами.
— Но вы же рискнули не подарить мне коньки.
— А что нам еще оставалось!
Теперь стол был накрыт для кофе с десертом. Сесилия радовалась, глядя на блюдо с тортом, блюда с фруктами, марципаном, домашними конфетами и орешками. Всё было в точности так, как и должно было быть. Как должно быть в Рождество. Сама она съела только маленький кусочек рождественского торта. Ещё она попросила поджаренный кусок хлеба с мёдом.
Дедушка рассказывал, как праздновали Рождество в старые времена. Каждое Рождество на протяжении вот уже шестидесяти с лишним лет он отмечал в этой гостиной. В один год он тоже тяжело болел и не вставал с постели.
Когда пришло время водить хоровод вокруг ёлки, у Сесилии начали слипаться глаза. Она захотела, чтобы её отнесли наверх.
Процессию открывали Лассе и мама со всеми подарками. Сесилия потребовала, чтобы всё отнесли сразу. Потом, после того как все пожелали друг другу хорошего продолжения праздника на следующий день, папа понёс наверх Сесилию.
Сесилия заснула под звуки рождественских песен и хоровода, доносившиеся снизу. Бабушка играла на пианино.
Она проснулась внезапно. Должно быть, стояла глубокая ночь, потому что в доме было совсем тихо. Сесилия открыла глаза и зажгла свет над кроватью.
И тут она вдруг услышала чей-то голос, спросивший:
— Хорошо спала?
Кто это? На стуле у кровати никого не было. На полу тоже.
— Хорошо спала? — прозвучал тот же вопрос.
Сесилия приподнялась и огляделась. Она вздрогнула: кто-то сидел на подоконнике. Там мог поместиться только маленький ребёнок, но это был не Лассе. Кто же это такой?
— Не бойся, — сказал незнакомец, голос его был светлым и чистым.
Он или она был в свободном одеянии и без обуви. Сесилия с трудом могла различить лицо в ярком свете, лившемся с дерева перед окном.
Ей пришлось протереть глаза, но существо в белых одеждах никуда не исчезло — оно продолжало сидеть на подоконнике.
Мальчик это или девочка? Трудно сказать, ведь у незнакомца на голове не было ни одной волосинки. Сесилия решила, что скорее всего перед ней — мальчик, но с тем же успехом она могла бы решить, что это — девочка.
— Просто скажи, ты хорошо спала? — повторил таинственный гость.
— Да… А кто ты?
— Ариэль.
Сесилии вновь пришлось протереть глаза.
— Тебя зовут Ариэль?
— Совершенно верно, Сесилия.
Она покачала головой:
— Но я так и не знаю, кто ты такой.
— А мы знаем о вас почти всё. Это совсем как смотреть сквозь зеркало.
— Сквозь зеркало?
Гость наклонился вперёд, казалось, что он в любой момент может опрокинуться и свалиться на письменный стол.
— Вы видите только самих себя. Вы не можете видеть то, что находится по другую сторону зеркала.
Сесилия испугалась. Когда она была помладше, она часто стояла в ванной перед зеркалом и представляла, что по другую его сторону находится иной мир. Иногда Сесилия опасалась, что те, кто живут там, могли видеть сквозь стекло и шпионили за ней, пока она умывалась. Или ещё хуже: вдруг они сейчас выпрыгнут из зеркала и очутятся прямо в ванной.
— Ты бывал здесь раньше? — спросила девочка.
Ариэль торжественно кивнул.
— А как ты входишь в дом?
— Мы можем войти всюду, Сесилия.
— Папа обычно запирает дверь. Зимой мы и все окна закрываем…
Он отмахнулся:
— Это не имеет для нас никакого значения.
— Что это?
— Запертые двери и тому подобное.
Сесилия крепко задумалась. Ей казалось, что она только что увидела какой-то кинотрюк, а теперь отматывала пленку назад, чтобы ещё раз всё рассмотреть.
— Ты говоришь «мы» и «нас», — уточнила она. — Вас что, так много?
Ариэль кивнул:
— Очень много, да. Ты почти у цели!
Но Сесилии совсем не хотелось отгадывать загадки. Она сказала:
— В мире живёт пять миллиардов человек. К тому же я читала, что Земле пять миллиардов лет. Ты задумывался об этом?
— Конечно. Вы приходите и уходите.
— Что ты сказал?
— Каждую секунду из рукава Божьего плаща появляется совершенно новый ребёнок. Фокус-покус! И каждую секунду какие-то люди исчезают. Раз-два-три, Сесилия — выходи!
Она почувствовала, как порозовели её щёки.
— Ты сам приходишь и уходишь, — сказала она.
Гость решительно покачал маленькой головой, на которой не было ни одной волосинки.
— Ты знала, что эта комната когда-то была спальней твоего дедушки?
— Конечно. А ты откуда это знаешь?
Ариэль начал болтать ногами. Сесилии он казался похожим на куклу.
— Ну вот мы и начали, — провозгласил он.
— Начали что?
— Ты не ответила, хорошо ли спала. Но мы всё равно начали. Всегда требуется немного времени, чтобы начать по-настоящему.
Сесилия задержала дыхание — и тяжело выдохнула. Она заметила:
— Ты тоже не ответил, откуда ты узнал, что это была дедушкина комната.
— «Откуда ты узнал, что это была дедушкина комната», — повторил Ариэль.
— Вот именно!
Он всё сильнее размахивал ногами.
— Мы здесь с начала времён, Сесилия. Когда твой дедушка был маленьким, одно Рождество он пролежал в постели с ужасным воспалением лёгких, и это случилось задолго до того, как изобрели хорошие лекарства.
— А ты в то время тоже был здесь?
Он кивнул:
— Никогда не забуду его печальные глаза. Они были похожи на двух брошенных птенцов.
— «На двух брошенных птенцов», — вздохнула Сесилия.
Девочка взглянула на гостя и поспешила добавить:
— Но всё прошло. Он полностью поправился.
— Полностью поправился, да.
Ариэль сделал резкое движение. За ничтожную долю секунды он встал на подоконник и заслонил собой почти весь оконный проём. Сесилия всё ещё не могла рассмотреть его лица из-за сильного света, лившегося из-за окна.
Как ему удалось встать, не повалившись на письменный стол? Казалось, что ее загадочный гость просто не в состоянии упасть.
— Я помню всех пастырей в поле, — сказал он.
Сесилия вспомнила то, что бабушка читала из Библии:
— «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение». Ты это имеешь в виду?
— Небесные повелители, да. Мы были очень дружной командой.
— Что-то не верится.
Ариэль склонил голову набок, и теперь Сесилия могла рассмотреть его лицо немного лучше. Оно напоминало лицо одной из кукол Марианны.
— Мне тебя жаль, — сказал он.
— Потому что я больна?
Он покачал головой:
— Я имею в виду, что отвратительно не верить своему собеседнику.
— Уф!
— А правда, что иногда вы бываете настолько недоверчивыми, что становитесь совершенно чёрными изнутри?
Сесилия недовольно поморщилась.
— Я просто спросил, — заверил он. — Несмотря на то что мы видим, как люди приходят и уходят, мы толком не понимаем, что такое быть человеком из плоти и крови.
Сесилия повернулась в кровати. Но Ариэль не сдавался:
— Но ведь быть такой недоверчивой нехорошо?
— А ещё хуже врать больной девочке прямо в глаза.
Он прикрыл рот рукой и ахнул от ужаса:
— Ангелы не врут, Сесилия!
Теперь настала очередь Сесилии от удивления хватать ртом воздух:
— Ты что, на
Он коротко кивнул, словно ему было нечем хвастаться. Сесилия немного успокоилась. Но только по прошествии нескольких секунд она сказала:
— Именно так я всё время и думала. Это правда. Но я боялась спросить, вдруг я ошибалась? Ведь я не совсем уверена, что верю в ангелов.
Он махнул рукавом.
— Вот в эту игру, думается мне, мы играть не будем. Подумай, что было бы, если бы я в ответ сказал, что не уверен, что верю в тебя. И оказалось бы совершенно невозможно рассудить, кто из нас прав.
И, словно для того, чтобы продемонстрировать, что он был здоровым и энергичным ангелом, Ариэль спрыгнул с подоконника на письменный стол и начал расхаживать по нему взад-вперёд. Иногда казалось, что он вот-вот потеряет равновесие и свалится на пол, но всякий раз он успевал выпрямиться в самый последний момент.
— Ангел в моём доме, — пробормотала Сесилия себе под нос — как будто это было название прочитанной ею книги.
— Мы сами называем себя просто детьми Бога, — ответил Ариэль.
Она кинула на него быстрый взгляд:
— Во всяком случае, ты…
— Что ты хочешь этим сказать?
Сесилия попыталась сесть в кровати повыше, но тяжело повалилась на подушку.
— Ты ведь ангел-ребёнок, — закончила она.
Гость разразился почти беззвучным смехом.
— А что я сказала такого весёлого? — удивилась девочка.
— «Ангел-ребёнок». Тебе не кажется, что это смешно?
Однако Сесилии это выражение вовсе не казалось таким уж смешным.
— Ты ведь не взрослый ангел, — сказала она. — Поэтому ты должен быть ангелом-ребёнком.
Ариэль снова рассмеялся, на этот раз погромче.
— Ангелы не растут на деревьях, — сказал он. — Мы, на самом деле, вообще не растём, а значит, не становимся взрослыми.
— Я сейчас упаду в обморок! — вырвалось у Сесилии.
— Жалко, мне кажется, что у нас всё так хорошо наладилось.
— Но я думала, что почти все ангелы — взрослые, — настаивала она.
Ариэль пожал плечами:
— Это не твоя вина. Тебе ведь приходится гадать, что там, по другую сторону.
— Ты хочешь сказать, что взрослых ангелов не существует?
Он залился звонким смехом. Этот звук заставил Сесилию вспомнить о том, как Лассе рассыпал свои игральные шарики в кухне. На этот раз ей, по крайней мере, не придётся помогать собирать их с пола.
— Значит, не существует ни одного взрослого ангела, — сделала она вывод. — Мне-то что, но ведь тогда, значит, не существует ни одного нормального священника, потому что все священники рассказывают, что небеса просто кишат взрослыми ангелами.
Мгновение было тихо, а потом ангел Ариэль сделал изящное движение рукой.
— «Небеса кишат взрослыми ангелами!» — рассмеялся он. — «Кишат»!
Когда Сесилия ничего на это не ответила, он сказал:
— С тобой так здорово разговаривать, Сесилия.
Она начала покусывать большой палец. А потом у неё вырвалось:
— Вот я думаю, а как это — быть взрослым?
Ариэль присел на краешек стола и свесил вниз босые ноги.
— Хочешь, поговорим об этом?
Она лежала и смотрела в потолок.
— Мой учитель говорит, что детство — это всего лишь этап на пути к взрослой жизни. Поэтому мы должны делать все уроки и готовиться к взрослой жизни. Ну не глупость?
Ариэль кивнул:
— На самом деле всё наоборот.
— Что всё?
— Взрослая жизнь — это всего лишь этап на пути к рождению новых детей.
Сесилия хорошенько подумала, прежде чем ответить:
— Но ведь первыми были созданы взрослые. Иначе попросту не было бы никаких детей.
Ариэль покачал головой:
— Снова ошибка. Первыми были созданы дети, потому что иначе попросту не было бы никаких взрослых.
У Сесилии появилась замечательная мысль:
— Вопрос в том, что было первым: курица или яйцо.
Он снова начал болтать ногами.
— Вы что, всё ещё пытаетесь разгадать эту древнюю загадку? Я услышал её впервые в Индии от старого птицевода, но это было много тысяч лет назад. Он склонился над курицей, которая только что снесла большое яйцо. А потом почесал в затылке. «Вот интересно, что появилось первым, — сказал он, — курица или яйцо?»
Сесилия смущённо посмотрела на Ариэля, и ангел объяснил:
— Естественно, первым должно было появиться яйцо.
— А почему?
— Потому что иначе попросту не было бы никакой курицы. Ты же не думаешь, что первая в мире курица возникла, размахивая крыльями, прямо из воздуха?
У Сесилии голова пошла кругом. Девочка не знала, понимала ли она то, что говорил ангел, но то, что она уяснила, казалось совершенно правильным. Наконец-то разрешилась древняя загадка, подумала она. Если бы только она смогла не забыть всё это до завтра…
— Так же обстоит дело и с детьми, — продолжал Ариэль. — Именно они появляются в мире первыми. А взрослые всегда ковыляют следом за ними. И чем они старше, тем больше ковыляют.
Слова Ариэля казались Сесилии настолько замечательными, что ей захотелось записать их в китайский дневник, чтобы не забыть. Но девочка не решалась сделать это, пока ангел смотрел на неё. Она сказала:
— Но ведь Адам и Ева были взрослыми.
Ариэль покачал головой:
— Они
— Это правда?
— Я уже говорил, что ангелы не врут.
— Тогда расскажи ещё!
— А потом змей соблазнил их отведать яблоко с древа познания, и они начали расти. Чем больше они ели, тем больше росли. Так постепенно они были изгнаны из рая детства. Маленькие разбойники так жаждали познания, что в конце концов доелись до того, что лишились рая.
Сесилия разинула рот, и Ариэль бросил на неё снисходительный взгляд.
— Но ты, конечно же, слышала об этом раньше, — сказал он.
Она покачала головой:
— Я слышала, что Адама и Еву изгнали из рая, но никто не говорил мне, что это был рай
— Ну кое о чём ты могла и сама догадаться. Но вы понимаете только по частям. Вы видите целое «сквозь тусклое зеркало, гадательно…»[3]
Сесилия лежала и лукаво улыбалась.
— Думаю, что могу представить как маленький Адам и маленькая Ева когда-то бегали между деревьями в огромном саду.
— Что я говорил?
— А что?
— Ты хорошо умеешь угадывать. Ты знала, что люди используют всего несколько процентов своего мозга?
Сесилия кивнула, потому что как раз об этом она читала в «Науке в картинках».
— Хочу ещё послушать про Адама и Еву, — попросила она.
Тем временем ей удалось сесть в кровати повыше. Ариэль, по-прежнему болтая ногами, продолжал:
— Сначала они начали расти со всех концов. Потом они достигли половой зрелости. Это было частью наказания, но одновременно это стало утешением для Бога и людей.
— Почему?
— Теперь можно было создавать для мира новых людей. С тех пор это происходит во все времена. Так Бог позаботился о том, чтобы постоянно рождались дети, которые могут заново открывать мир. Так Он позаботился о том, чтобы Его Творение никогда не заканчивалось. Мир сотворяется заново каждый раз, когда в него приходит ребёнок.
— Потому что когда ребёнок приходит в мир, он для него совершенно новый?
Ариэль кивнул:
— Кстати, можно с тем же успехом сказать, что это мир приходит к ребёнку. Родиться — то же самое, что получить в подарок целый мир — с солнечными днями, лунными ночами и усыпанным звёздами синим небом. С морем, накатывающим волны на пляжи, с лесами, такими дремучими, что сами не знают своих тайн, с удивительными животными, обитающими на Земле. Потому что мир никогда не станет старым и серым. До тех пор, пока в мир будут приходить дети, он будет оставаться таким же новым, как и в седьмой день Творения, когда Бог отдыхал.
Сесилия так и лежала, приоткрыв от изумления рот, а ангел Ариэль продолжал:
— Сотворены были не только Адам и Ева. Тебя тоже коснулось Творение. В один прекрасный день наступила твоя очередь увидеть, что создал Бог. Ты появилась на белый свет живая-преживая из рукава божественного плаща. И увидела, как всё вокруг прекрасно.
Сесилия засмеялась. Она спросила:
— А вы действительно были здесь всё время?
Ангел Ариэль торжественно кивнул:
— И здесь, и там, да. Но нам так же интересно всё, что связано с Творением, как и полвечности назад. Но так и должно быть, ведь мы рассматриваем всё сущее извне. Из всего сотворённого только дети так же любопытны, как и мы. Но и они в какой-то степени приходят извне.
Пока Сесилия лежала больная, ей часто приходило в голову нечто подобное: взрослые всегда должны хорошенько подумать, прежде чем они решат сделать что-нибудь весёлое. И их ничто не может по-настоящему удивить. «Просто таков порядок вещей, Сесилия», — говорили они.
— Но взрослых Бог ведь тоже немножко любит? — задала она новый вопрос.
— Конечно. Хотя после грехопадения все они не внушают особого доверия.
— Не внушают доверия?
— Они целый мир превратили в привычку. Для ангелов на небесах он не стал привычным, несмотря на то что мы здесь находимся целую вечность. Мы до сих пор удивляемся тому, что создал Бог. Да Он и сам изумляется. Поэтому маленькие любопытные дети доставляют Ему больше радости, чем ко всему привыкшие взрослые.
Сесилия думала и думала, ей казалось, что голова её искрится от напряжения.
Такое не раз случалось и раньше. Несколько раз, когда она лежала и болела, в её голове был настоящий «Диснейленд» интересных мыслей. Разница состояла лишь в том, что ей не надо было покупать билет, чтобы прокатиться на американских горках.
— Большинство взрослых настолько освоилось в мире, что всё Творение они принимают как само собой разумеющееся, — уточнил Ариэль. — Вот об этом особенно весело думать, потому что они ведь находятся в этом мире с коротким визитом.
— Точно!
— Только представь: мы разговариваем о мире, Сесилия! Можно подумать, что создание мира не сенсация! Может быть, небесам следовало бы регулярно помещать в крупнейших газетах объявление: «Важное сообщение для всех жителей мира! Это не слухи: МИР УЖЕ ЗДЕСЬ!»
У Сесилии кружилась голова от всего, что рассказал ангел Ариэль. У неё кружилась голова и от того, что она смотрела, как он болтает своими босыми ногами. Девочка сказала:
— А не лучше было бы, если бы Бог прогнал из рая гадкого змея, чтобы Адам и Ева могли играть в прятки в огромном саду целую вечность?
Ангел Ариэль склонил голову набок.
— Не так уж всё было просто. Вы сделаны из плоти и крови, поэтому вы не можете жить целую вечность, как ангелы на небесах. Но Бог не был настолько бессердечным, чтобы в своём мироздании позволить детям умирать. Поэтому Он посчитал, что будет лучше дать им сперва возможность повзрослеть.
— Почему?
— Человеку гораздо легче прощаться с миром, когда у него дюжина внуков, когда у него кружится голова, он испытывает апатию и уже по горло сыт жизнью.
Сесилии не очень понравилось то, что сейчас сказал ангел.
— Дети тоже иногда умирают, — возразила она. — Разве это не глупо?
— «Разве это не глупо?» — повторил он. — «Разве это не глупо?»
Поскольку больше он ничего не сказал, слово снова взяла Сесилия:
— А ты совершенно уверен, что Адам и Ева были детьми?
— Совершенно уверен, да. Тебя никогда не удивляло, что именно дети больше всего похожи на небесных ангелов? Или ты когда-нибудь видела ангела с седыми волосами, больной спиной и морщинами на лице?
Что-то в этом вопросе вызвало протест Сесилии.
— Я не считаю, что моя бабушка некрасивая, хотя она и старая.
— «Что бабушка некрасивая», — повторил Ариэль. — Этого мы не говорили. Но в её старом теле живёт маленькая Ева, которая когда-то была новичком в этом мире. А всё остальное просто постепенно наросло с годами.
Сесилия тяжело вздохнула:
— Если мне будет позволено высказать своё мнение, то всё Творение мне кажется идиотским.
— Почему это?
— У меня нет ни малейшего желания становиться взрослой. И в любом случае, я хотела бы никогда не умирать. Никогда!
На лицо ангела упала тень. Он сказал:
— Тебе надо постараться не потерять связь с маленьким ребёнком внутри тебя. Твоя бабушка не потеряла эту связь. Она даже может нацепить маску клоуна, чтобы рассмешить тебя.
— Так ты и тогда был здесь?
— Ага!
В следующий миг ангел Ариэль уже стоял на полу. Сесилия не видела, чтобы ее гость спрыгнул со стола, просто вдруг он оказался перед книжной полкой и стал рассматривать кристаллы и поделочные камни. Он был немного ниже Лассе.
— Хорошая коллекция, — сказал Ариэль, стоя к ней спиной.
Потом он развернулся.
— Ты задумывалась о том, что каждый камень — это маленький осколок земного шара?
— Много раз. Я собираю только самые красивые осколки…
— Но ты, возможно, не задумывалась о том, что и ты сама в какой-то степени откололась от земного шара.
Сесилия вздрогнула:
— Как это?
— Ты стремительно носишься по всему Мирозданию. А этого не дано ни одному камню.
Только сейчас Сесилия смогла хорошенько рассмотреть его лицо. Оно было гораздо глаже и чище, чем человеческое, и немного бледнее. Она начала привыкать к тому, что у него на голове совсем не было волос. Сейчас она разглядела, что у ангела не было ни век, ни бровей.
Он подошёл к её кровати и сел на стул. Его шаги были настолько лёгкими, что казалось, Ариэль совсем не касался ногами пола, словно паря по комнате. Глаза его светились, как сине-зелёные драгоценные камни, а когда он улыбался ей, как сейчас, зубы его блестели, как мрамор.
Сесилия уже несколько раз пристально рассматривала его безволосую голову во время их разговора. Теперь она сказала:
— Ты не обидишься, если я спрошу тебя насчёт волос?
Он засмеялся:
— Пожалуйста, спрашивай. А потом мы можем поговорить о твоей бороде.
Она спрятала глаза в подушку.
— Я думала, что у ангелов длинные светлые волосы.
— Это потому, что ты всё видишь в зеркале. А в таком случае ты неизбежно видишь лишь себя.
Ответ её не совсем удовлетворил.
— Слушай, а почему у вас совсем нет волос на голове?
— Кожа и волосы — это то, что вырастает на теле, а потом непременно отваливается. Они привязаны к плоти и крови и должны защищать от всякого сора, от холода и жары. Кожа и волосы сродни меху животных, и они не имеют никакого отношения к ангелам. Ты могла с тем же успехом спросить, чистим ли мы зубы — или стрижём ли мы ногти каждые две недели.
— Потому что вы не делаете ни того, ни другого?
Ариэль покачал головой:
— Не такие вещи делают нас с тобой, несмотря ни на что, похожими.
— А что тогда?
Он посмотрел на девочку сверху вниз:
— И у ангелов, и у людей есть душа, созданная Богом. Но у вас есть ещё тело, которое живёт своей жизнью. Вы растёте и развиваетесь точно так же, как растения и животные.
— Бред, — вздохнула Сесилия. — Мне не нравится думать, что я — животное.
Ариэль продолжал говорить, словно не слыша её:
— Все растения и животные начинают жизнь как маленькие семена или клетки. Поначалу они такие одинаковые, что совершенно невозможно найти разницу между ними. Но вот маленькие семена медленно проклёвываются и становятся всем: от куста смородины и грушевого дерева до человека и жирафа. Много дней должно пройти, прежде чем станет видна разница между зародышем свиньи и зародышем человека. Ты знала это?
Она кивнула:
— В последние недели я занималась практически только тем, что читала «Науку в картинках».
— И всё-таки не бывает совершенно одинаковых людей, да и совершенно одинаковых свиней тоже. Во всём мироздании не существует даже двух совершенно одинаковых травинок.
Сесилии вспомнился мешочек с японскими бумажными шариками, который ей много лет назад подарил папа. Они были такими маленькими, что она не могла отличить их друг от друга. Но стоило положить их в воду, как они набухали и превращались в разные фигурки всевозможных цветов. И ни одна из фигурок не была похожа на другую.
— Я сказала, что мне не нравится думать, что я — животное, — повторила девочка.
Ариэль осторожно опустил руку на её одеяло. Она почувствовала легчайшее давление на ногу.
— Ты животное с ангельской душой, Сесилия. И то и другое верно. Разве не прекрасно звучит?
— Ну не знаю…
— Именно эта комбинация и есть произведение искусства. Ты находишься в полном сознании, совсем как ангелы небесные: «Добрый вечер, молодой человек! Меня зовут Сесилия Скотбю. Разрешите пригласить вас на танец?» — Ангел Ариэль взмахнул рукой и глубоко поклонился. Это выглядело так, будто он только что закончил танцевальную школу.
Он продолжал:
— Но тело, в котором ты живёшь, сделано из плоти и крови, точно так же, как у коров и верблюдов. Поэтому на твоём теле растут волосы, большая часть, конечно, на голове, но и на других местах тоже. Поначалу их немного. Но они растут всё быстрее и быстрее, Сесилия, всё более интенсивно с течением времени. Природа нарастает всё более толстым слоем на маленького ребёнка, однажды появившегося на свет. В тот момент, когда Творец выпускает вас из своих рук, тела у вас такие же чистые и гладкие, как и у ангелов небесных. Но это только снаружи, потому что грехопадение уже началось. В телах бурлят плоть и кровь, то, что не позволяет вашим телам жить вечно.
Сесилия прикусила губу. Она не любила разговоров о теле. К тому же ей не нравилась мысль о том, что она начала взрослеть.
— У Лассе до двух лет на голове не было ни одной волосинки, — сказала она.
— Можешь мне этого не рассказывать.
— Может, ты знаешь, что в больнице я принимала очень сильные лекарства. Из-за них я потеряла почти все волосы.
Он кивнул:
— Тогда мы ещё больше были похожи друг на друга.
— Вообще-то мне следовало пройти этот курс лечения ещё раз, но потом мы передумали…
— Это я тоже знаю.
— Бабушка переубедила всех, даже врачей. Стоит ей только начать, и она становится совершенно бесподобной. Так что мы просто упаковали чемодан и уехали из больницы домой. Но несколько раз в неделю приходит Кристина. Она — медсестра…
— Я знаю всё это.
Сесилия перевела взгляд на потолок. Так она лежала, размышляя обо всём, что происходило в последние месяцы. Вскоре она вновь повернулась к Ариэлю:
— А ты точно самый настоящий ангел?
— Я говорил, что ангелы не врут.
— Но если ты врёшь, тогда ты не ангел, и значит, вполне вероятно, что ты всё-таки врёшь.
Он тяжело вздохнул:
— До чего же замысловата эта ваша недоверчивость!
Сесилия почувствовала, как у неё по телу прокатилась волна холодной дрожи. Неужели это от того, что она была такой недоверчивой?
— А можно мне задать тебе типичный глупый вопрос? — сказала она.
— Спрашивать никогда не глупо.
Она немножко помолчала, а затем поинтересовалась:
— Ты мальчик или девочка?
Ариэль разразился звонким смехом, напомнившим Сесилии звуки, которые она извлекла, наигрывая мелодию на наполненных водой бутылках. Этот смех было так весело слушать, что она повторила свой вопрос:
— Так ты мальчик или девочка?
Наверное, Ариэль видел её насквозь, потому что он ещё немного посмеялся и только потом ответил, но на этот раз смех его был немного наигранным:
— Это был очень земной вопрос.
Сесилия почувствовала себя несправедливо обиженной. Между прочим, он сам только что сказал, что спрашивать никогда не глупо.
— На небесах не существует таких удивительных различий, — заверил Ариэль. — Но ты можешь считать меня «мальчиком», и тогда нас будет по одному каждого пола.
— А почему же тогда здесь существуют такие «удивительные различия»?
— Мы об этом уже говорили.
— Извини!
— Да нет, всё в порядке. Бог не создал бы мальчиков и девочек разными, если бы им не предстояло стать мужчинами и женщинами и производить на свет детей. Может быть, когда Он раздумывал над тем, как бы это всё устроить, ничего другого Ему просто не пришло в голову. А у тебя самой есть предложения получше?
— Я не знаю.
Он распалился:
— Если бы вы размножались почкованием, ты бы обязательно спросила почему. Но независимо от существующего положения вещей, всё могло бы быть совершенно иначе. Например, вы могли бы жить под землёй, а не ползать по ней. Наверняка можно было бы построить города и деревни под землёй, если бы только для этого существовали необходимые условия. А если бы не существовало необходимых условий, следовало всего лишь постараться их создать. Естественно, создать целый мир — это большое искусство, но в любом случае, начинать-то приходится с совершенно чистого листа.
— Если думать об этом, так можно с ума сойти, — высказалась Сесилия. — И чем больше я об этом думаю, тем больше схожу с ума.
— О чём об этом?
— О том, что на земле живут два типа людей.
Ариэль сидел и лукаво улыбался:
— Это одна из тех вещей, которые мы постоянно обсуждаем на небесах. Но это не одно и то же.
— Почему же?
— Потому что мы обсуждаем то, что не касается нас самих. Должно быть, ещё более загадочно думать о том, как странно быть именно тем, кто ты есть. Не думаю, что существует камень, который считает странным то, что он — камень. И наверняка нет такой черепахи, которой казалось бы, что черепахой быть необычно. Но некоторые люди полагают, что быть человеком — странно. И я полностью согласен с людьми. Никогда не чувствовал себя на одной волне с камнями или черепахами.
— А тебе не кажется странным то, что ты ангел?
Он ответил не сразу.
— Это совершенно другое, потому что я целую вечность был ангелом. А ты была Сесилией Скотбю совсем немного времени.
— Вот именно! И я до сих пор считаю, что быть мною — очень загадочно.
— Всё мироздание — это, конечно, загадка, — заключил Ариэль. — А знаешь, что самое удивительное: то с одной, то с другой стороны этой огромной загадки появляются некие создания, которые сами себя воспринимают как загадку.
— А почему это так удивительно?
— Это как если бы колодец был в состоянии погрузиться в свои собственные удивительные глубины.
— Такое я делала много раз, — заверила Сесилия.
— Что именно?
— Я стояла перед зеркалом и смотрела себе в глаза. А потом думала, что я — это колодец, такой глубокий, что он не может увидеть собственного дна.
— Это, конечно, потому, что ты всё время меняешься. Когда человек постоянно чуть-чуть меняется, то понятно, что он постоянно чуть-чуть удивляется. Если бы гусеница могла думать, она бы ужасно удивилась в тот день, когда превратилась в бабочку. Это ведь происходит всего за одну ночь. Но ангелы на небесах точно так же изумляются, когда маленькая девочка внезапно превращается во взрослую женщину. Для нас такой промежуток времени не имеет большого значения.
— Почему это?
— У ангелов очень много времени, Сесилия, а между маленькой девочкой и взрослой женщиной очень большая разница.
— А правда, что вы о таком разговариваете на небесах?
Ариэль смущённо кивнул. Он оглядел комнату и сказал:
— Но мы стараемся этого не делать, когда Бог находится поблизости. Он очень чувствителен к критике.
— Вот уж никогда не поверила бы.
— Но вы много чему верите. Вам хочется иметь такой же взгляд на вещи, как у ангелов на небесах.
— Я хотела сказать, я думала, что Бог не обращает внимания на всякую критику.
— Ты просто никогда не встречалась с Ним лицом к лицу. Но если бы ты сама создала целый мир, то ты тоже была бы чувствительна к критике. Мы говорим сейчас об очень специфических вещах. И хотя после того как Бог взглянул на всё Им сотворённое, он остался очень доволен, это еще не значит, что кое-что можно было сделать немного по-другому. После того как Он закончил создавать мир, Он был так измождён, что Ему пришлось отдыхать целый седьмой день. Понимаешь, Он просто упал духом. Думаю, что прежде чем Он сотворит что-нибудь ещё, пройдёт очень много времени.
Однако Сесилии хватало и своих мыслей. Она сказала:
— Представь себе, что на Земле существовал бы только один пол. Или три, если уж на то пошло, так, может быть, было бы лучше всего.
— Тебе не кажется, что от мужчин и женщин и так достаточно шума?
— Ну, много шума может быть и из-за того, что существует всего два пола, особенно если в семье много детей. Кажется, ты не очень-то хорошо знаком с земной жизнью.
Ариэль пожал плечами:
— Я очень хочу узнать больше.
— Если бы для рождения ребёнка требовалось три пола, — продолжала настаивать Сесилия, — то тогда рождалось бы не очень много детей, а это могло бы, во-первых, решить проблему перенаселения…
— Погоди немного, — прервал её ангел Ариэль. — Ты очень спешишь.
Сесилия расстроенно вздохнула.
— Я думала, что ангелы в состоянии быстро усваивать уроки.
— Но не в том случае, когда вы рассуждаете о рождении детей и всём таком прочем. Тогда мы оказываемся настолько далеко от небес, насколько это вообще возможно.
— Я имею в виду, что для того, чтобы три человека полюбили друг друга так сильно, что захотели бы иметь общих детей, требуется намного больше, чем требуется двоим, потерявшим друг от друга голову и немедленно сделавших детей, несмотря на то что они, может быть, ещё для этого не созрели.
— Ага, чистая математика. Чтобы представители двух полов, захотевшие зачать ребёнка, не могли обойтись без помощи третьего. Ты только это имеешь в виду?
Она кивнула:
— Если бы представители двух из трёх полов захотели зачать ребёнка, то представитель третьего пола, возможно, сказал бы: «Нет, ребята, хотя бы кто-то из нас должен подумать головой. Нам надо подождать годик или два. Я не буду участвовать в зачатии детей прямо сейчас. А то потом хлопот не оберешься».
Она рассмеялась собственной фантазии, и её смех заразил Ариэля.
— Вот именно такие смешные мысли мы можем обсуждать и на небесах.
Но Сесилия ещё не всё сказала:
— Кроме того, о детях заботилось бы больше людей, когда они, к примеру, болеют. А у двух взрослых оставалось бы время для себя, пока третья мама или папа занимаются ребёнком. Тогда бы больше взрослых любили детей. Да и вообще было бы гораздо больше людей, которые любят друг друга.
На лице Ариэля появилась тень загадочности. Казалось, что он просидел с таким выражением лица целую вечность. Он сказал:
— А это правда, что люди любят друг друга только в семьях?
— Может быть, и нет, но в мире точно было бы больше любви, если бы родителей было трое или четверо. Только вот….
— Что?
— …Тогда и горя было бы больше.
— Горя?
Сесилия снова прикусила губу. Потом она сказала:
— Когда кто-нибудь умрёт, горевать по нему будет ещё больше людей.
Ариэль покачал головой:
— Думаю, ты снова слишком спешишь.
— Почему?
— Будь это правдой, тогда и утешения в мире было бы в два раза больше.
— Значит, всё, похоже, уравновесилось бы?
Он кивнул:
— Но если бы в каждой семье рождалось по два ребёнка, то в конце концов на Земле не осталось бы людей.
— Как это так?
— Если бы у трёх взрослых рождалось всего двое детей, то количество людей постепенно уменьшалось бы. И в конце концов их вообще не осталось бы.
Сесилия засмеялась:
— В один прекрасный день остались бы всего один Адам и одна Ева, точно так же, как было в самом начале. Если бы только их простили за первородный грех, они смогли бы целую вечность жить в раю. Ну разве не здорово?
— Совсем неплохо, да. Но мы сейчас обсуждаем само мироздание.
— А в этом нет смысла? Ты говоришь почти как мама. Нет никакого «смысла» жаловаться на то, что я болею, говорит она. Но мы больше не будем говорить о болезни и тому подобном.
— Это не я начал разговор о болезни. Но я обещаю, что расскажу про твою идею о трёх полах Богу, когда буду разговаривать с Ним в следующий раз. Чувство юмора, по крайней мере, у него есть.
— Это правда?
Ангел снисходительно улыбнулся:
— Ты когда-нибудь видела слона? Ты даже представить себе не можешь, сколько у нас на небесах есть анекдотов про слонов. А ещё у нас есть анекдоты про жирафов.
Сесилия не могла понять, нравится ли ей, что ангелы на небесах рассказывают друг другу анекдоты о мироздании. Это казалось немного легкомысленным.
— Надеюсь, вы там не рассказываете анекдоты про меня, — сказала она.
— Да нет, никогда не слышал ни одного анекдота про Сесилию. Но хотя ты и понимаешь только часть целого, ты наверняка осознаёшь, что в мироздании поздно что-нибудь менять.
— Может быть…
— Рассказать тебе секрет?
— Конечно!
— Иногда, когда мы обсуждаем, каков существующий порядок вещей и каким он мог бы быть, Бог удручённо разводит руками и говорит: «Я понимаю, что то и это можно было сделать немного иначе, но сделанного не воротишь, да и к тому же я не всемогущ».
Сесилия раскрыла рот.
— Вот в этом с тобой не согласится ни один священник. Значит, священники ошибаются?
— Нет, представь, и священники, и Бог говорят правду.
Сесилия прикрыла рот рукой и зевнула. В то же мгновение по лицу ангела промелькнула тень.
— Скоро придёт твоя мама, — сказал он. — Так что мне надо торопиться…
— Я ничего не слышу.
— Но она сейчас придёт.
Сесилия услышала, как в соседней комнате зазвонил будильник.
— Ты исчезнешь?
Он покачал головой:
— Я сяду на окно.
— А мама сможет тебя видеть?
— Не думаю.
В следующую минуту в комнату вошла мама.
— Сесилия?
— М-м-м-м…
— У тебя горит свет?
— Ты же видишь.
— Я просто хотела узнать, как у тебя дела.
— Сейчас утро?
— Три часа ночи.
— Но я слышала будильник.
— Я завела его на три часа.
— А зачем ты это сделала?
— Потому что я тебя люблю. Не могу не заходить к тебе всю ночь, во всяком случае, под Рождество.
— Иди ложись спать, мама.
— А ты заснёшь?
— Иногда я сплю, а иногда лежу и не сплю. Не всегда могу отличить одно от другого.
— Тебе что-нибудь нужно?
— У меня есть вода…
— А в туалет тебе не надо?
Сесилия покачала головой.
— Было так здорово, когда вы пели. Я заснула, несмотря на то что бабушка играла на пианино.
— Проветрить немного?
— Ну разве что самую капельку.
Мама подошла к окну. Сесилии казалось, что она видит Ариэля на подоконнике, но по мере того как мама приближалась к окну, его силуэт становился всё более и более расплывчатым.
— Ты видишь, что на стекле появился ледяной узор? — спросила она. — Ну разве не странно, как он появляется сам по себе? — Она открыла окно.
— На свете много странного, мама. Но мне кажется, что сейчас, когда я болею, я намного лучше понимаю, как устроен мир. Как будто я вижу его более отчётливо.
— Так часто бывает. Стоит нам простудиться, как нам кажется, что птицы за окном поют совершенно иначе.
— Я говорила, что мне помахал почтальон?
— Да, рассказывала… Ну — теперь я закрою окно.
Она подошла к кровати и обняла Сесилию.
— Спокойной ночи. Я заведу будильник на семь.
— Не надо. Сейчас же Рождество.
— Именно поэтому. Но, Сесилия…
— Да?
— Может, перенесём твою кровать в нашу комнату? Тебе, возможно, будет лучше… и нам с папой немного проще.
— А вы не можете приходить сюда?
— Конечно. Звони в колокольчик сколько хочешь… даже глубокой ночью.
— Хорошо. Но, мама…
— Да?
— Если бы я была Богом, я бы создала мир таким, чтобы у каждого ребёнка было как минимум трое родителей.
— Почему ты так говоришь?
— Тогда вы бы не так уставали. И вы с папой могли бы немного побыть наедине друг с другом, пока третья мама или папа занимался бы Лассе и мною.
— Не говори так.
— А почему? Я знаю, что устройство мира изменить невозможно. Просто иногда я думаю, что Бог — большой недотёпа. Он даже не всемогущий.
— А я думаю, что в глубине души ты немного злишься из-за того, что болеешь.
— Ну или много. А теперь — спокойной ночи. Злость не поможет, Сесилия.
— «Злость не поможет, Сесилия». Ты это уже сто раз говорила.
— Но я надеюсь и молюсь о том, чтобы ты поправилась. Мы все надеемся и молимся.
— Естественно, я поправлюсь. Ты давно не говорила ничего более идиотского.
— Завтра придёт Кристина и сделает тебе укол.
— Вот видишь!
— Что?
— Ты же не думаешь, что она потащилась бы в такую даль в первый день Рождества, если бы не верила, что лекарство помогает. Это же бред, мама. У тебя совершенно едет крыша от того, что ты так долго живёшь на свете.
— Разумеется, Кристина верит, что лекарство помогает. И я тоже… Ты уверена, что не хочешь переехать в нашу комнату?
— Я скоро стану взрослой! Ты что, не понимаешь, что я хочу иметь свою собственную комнату?
— Конечно.
— К тому же не очень приятно лежать и слушать ваш храп.
— Понимаю.
— Только не принимай это близко к сердцу… Кстати, спасибо за подарки.
— Погасить свет?
— Нет, я сама. Я погашу его, как только закончу думать.
После того как мама ушла в свою комнату, Сесилия достала из-под кровати ручку и дневник. Она написала:
Сесилия засунула ручку и дневник под кровать и снова задремала.
Девочка не знала, сколько времени прошло, прежде чем она открыла глаза и посмотрела по сторонам. В комнату из-за большого дерева в саду лился свет. Казалось, что морозные узоры на стекле стали золотыми.
— Ариэль, — прошептала она.
— Я здесь.
— Но я тебя не вижу.
— Здесь…
Только сейчас она увидела его. Он удобно улёгся сверху на пустую книжную полку.
— Как тебе удалось туда забраться?
— Для ангела это совершенно не проблема. Хорошо спала?
В следующее мгновение он уже стоял на полу. Сесилия не видела, чтобы Ариэль спрыгивал на пол, да и никакого топота она не слышала. Просто внезапно он оказался на полу. Ангел потрогал новые лыжи и сказал:
— Хорошие лыжи. И санки тоже!
Он повернулся к ней, и Сесилия снова увидела, какой он красивый. Глаза ещё более ясные, чем ей запомнилось, зелёные и загадочные. Сесилии казалось, что они похожи на один драгоценный камень, фотографию которого она видела в большой книге о поделочных камнях. Не звёздным ли сапфиром он назывался?
— А как ты узнал, что придёт мама? — спросила она.
— «Что придёт мама», — повторил Ариэль. — «Как ты узнал, что придёт мама?»
— Ты дразнишься!
— Просто пробую на вкус слова.
— Пробуешь на вкус слова?
Он кивнул:
— Вообще-то это единственное, что ангел может попробовать на вкус.
— Ну и как они
— Немного странные.
— Почему это?
— Тебе не кажется, что как минимум странно думать о том, что когда-то ты лежала и барахталась у мамы в животе?
Сесилия снисходительно вздохнула. Она вспомнила, что всё, связанное с рождением детей, так же далеко от ангелов, как небо от земли. Она сказала:
— Как ты узнал, что она придёт?
— Она завела будильник на три часа.
— Но ты же не можешь видеть сквозь стены?
Он на шаг приблизился к ней.
— Давай кончай с этой ерундой. То, что ты называешь «стенами», для нас не стены.
Она прикрыла рот рукой.
— Тогда у тебя рентгеновский взгляд. А ты можешь видеть насквозь моё тело?
— Если захочу. Но я не знаю, что вы чувствуете, когда вся съеденная еда перемешивается в ваших желудках и становится плотью и кровью.
Она поёжилась.
— Давай лучше поговорим о чём-нибудь другом.
— С удовольствием.
— Ты можешь подойти поближе?
В следующее мгновение Ариэль уже сидел на стуле перед кроватью Сесилии. Казалось, что он изменил местоположение, не сделав ни одного шага: так слайд передвигается по стенам комнаты, как только повернёшь проектор.
— Не видела, чтобы ты шёл, — заметила девочка. — Ты просто внезапно оказался на стуле.
— Нам не надо «ходить» так, как вам. Просто скажи, где мне надо оказаться, и я в тот же миг буду там.
— Ты должен объяснить это поподробнее. А ещё ты должен рассказать, как вам удаётся проходить через закрытые двери, потому что этого я никогда не могла понять.
Он засомневался:
— Сделаю это с одним условием.
Сесилия испугалась:
— Не знала, что ангелы ставят условия, совершая добрые дела!
— Но ты просишь меня не просто о добром деле. Ты просишь меня разболтать тебе небесные тайны.
— И что у тебя за условие?
— Ты мне расскажешь о земных тайнах.
— Xa, да ты ведь всё и сам знаешь.
Ариэль опустился на стул. Он сказал:
— Я не знаю, что такое находиться в теле из плоти и крови. Я не знаю, что такое расти. Я не представляю себе, что такое есть пищу, замерзать или видеть сладкие сны.
— Я, конечно же, не первый человек, с которым ты разговариваешь. Разве ты не говорил, что вы существуете с начала времён?
— А ещё я говорил, что ангелы не устают удивляться мирозданию. И мы совсем не часто являемся людям. В последний раз я нёс ангельское дежурство в Германии более ста лет назад.
— У кого ты дежурил в то время?
— Его звали Альберт, и он был очень болен.
— И что с ним стало?
— К сожалению, ничего хорошего. Поэтому я там и дежурил.
Сесилия фыркнула:
— Но ведь вы приходите в гости не только тогда, когда всё плохо. Ничего глупее я не слышала.
— Никогда не глупо утешить человека, которому плохо.
— Он тебе не рассказывал, что такое быть человеком из плоти и крови?
Ариэль покачал головой:
— Для этого он был слишком мал.
— Жалко…
— Почему?
— Теперь мне придётся всю работу делать самой.
— Но ты согласна заключить со мной договор?
Сесилия попыталась сесть в кровати повыше.
— Я постараюсь, — сказала она. — Но начинать тебе.
— Договорились!
Ариэль уселся поудобнее. Из-под белого одеяния показались две босые ноги. Он забросил их на постель Сесилии. Ноги его были гладкими, как у новорождённого ребёнка. Сесилия не могла разглядеть на коже ангела ни одной поры.
До встречи с Ариэлем ей никогда не приходило в голову, что волосы на теле имеют связь с растениями и животными. Теперь она понимала, как странно было бы, если бы на ногах у ангела росли волосы. На каком-нибудь старом дереве могло вырасти или нарасти что угодно. У людей и животных — тоже. Даже на камнях может вырасти мох и лишайник. Но ничего не может вырасти на ангеле.
Она обратила внимание на ногти у него на ногах. Понятно, что их никогда не надо стричь. Они тоже были похожи на один из камней в её коллекции. Кажется, он называется горный хрусталь?
— Ангелы тоже устают? — спросила она.
— Почему ты так думаешь?
— Ты положил ноги на кровать.
Ариэль мило улыбнулся:
— Я видел, как люди сидят, когда ведут задушевную беседу.
— Снова дразнишься. Почему ты не можешь быть самим собой? «Не стесняйся», — обычно говорит мама.
— Тогда, может, ты тоже сядешь в постели? Немного скучно разговаривать с человеком, который лежит и бездельничает.
— Вообще-то я очень больна.
— Просто сядь, Сесилия.
Девочка постаралась сделать то, о чём просил ангел, и скоро они уже сидели валетиком — Сесилия в постели, Ариэль на стуле. Сесилия чувствовала себя намного лучше. Она уже давно не сидела по-настоящему. Она призадумалась: что же ей рассказать ангелу о земных тайнах?
Ариэль начал разговор:
— Многие люди думают, что ангел — это бестелесный призрак, который порхает между небом и землёй.
— Я именно так и представляла себе ангелов.
— На самом деле всё наоборот. Это вы кажетесь нам лёгкими и воздушными. Когда ты бьёшь ногой по камню, твоя нога ударяется о него. Если бы я ударил по камню, моя нога просто прошла бы сквозь него. Для меня камень не плотнее тумана.
— Тогда я понимаю, как вы проходите через двери и стены и не ударяетесь. Но я не понимаю, почему стены остаются неповреждёнными.
— Когда ты идёшь сквозь туман, туман не разрушается. И когда ты думаешь о чём-то, твои мысли не могут нанести вреда окружающему миру.
— Вполне возможно. Но если ты можешь пройти сквозь стену, значит, у тебя нет нормального тела.
— Потрогай мою ногу, Сесилия.
Она потрогала большой палец на ноге у Ариэля и стиснула его. Казалось, что она прикоснулась к стали.
Ариэль сказал:
— Наши тела прочнее всего в мире. Ангел не может развалиться на части. Это потому, что у нас нет тел из плоти и крови, от которых можно отделить наши души.
— Этому можно только радоваться…
— А вот в природе всё иначе. В ней всё легко разрушается. Даже горы медленно разрушаются силами природы и становятся в конце концов землёй и песком.
— Спасибо за информацию, но это я и сама прекрасно знаю.
— Это вы для нас призраки, Сесилия, а не наоборот. Вы приходите и уходите. Вы не вечны. Вы внезапно появляетесь на свет, и это так удивительно всякий раз, когда новорожденного ребёнка кладут на живот матери. Но так же внезапно вы уходите. Словно Бог выдувает вас, как мыльные пузыри.
Сесилия прикрыла глаза.
— Извини, что я говорю так прямо, но по-моему, это очень бестактно.
Он кивнул:
— Может, ты и права, Сесилия. Но, видишь ли, всё что существует в природе, похоже на медленный пожар. Словно всё мироздание тлеет во мху.
— Я считаю, что тлеть во мху не так уж приятно. И мне не нравится мысль о том, что я — «призрак».
Ариэль прикрыл рот рукой — будто внезапно понял, что сказал слишком много.
— Но друг для друга вы не призраки, — спешно добавил он. — Разве твой папа не напрягает все свои мышцы каждый раз, когда поднимает тебя и несёт вниз в гостиную?
— Пустые слова!
— Почему ты так говоришь?
— На все мои вопросы у тебя находятся очень хитрые ответы. Но я не могу быть уверенной в том, что ты говоришь правду.
— Опять двадцать пять!
— Что опять?
— Ты по-прежнему думаешь, что я вру.
Сесилия сделала вид, что не слышит.
— Вот ты, например, мог бы пройти сквозь стену в комнату мамы и папы и посмотреть, спят ли они?
— Нам не стоит увлекаться такими играми…
— Только один разочек!
Ариэль поднялся со стула и медленно пошёл по комнате. Когда он дошёл до стены, он просто стал двигаться дальше. Сесилия увидела, как он проскользнул сквозь неё. В конце концов снаружи осталась только одна нога, но потом и она втянулась внутрь. Через несколько секунд пошёл обратный процесс. Ариэль просочился сквозь стену назад и оказался в комнате Сесилии.
— Они оба спят, — сказал он. — Он обнимает её одной рукой за плечи. Будильник заведён на семь часов.
— Браво! — вырвалось у Сесилии, и она захлопала в ладоши. — В таком случае мне не надо спать в комнате мамы и папы.
— Нет, если что-нибудь случится, я их разбужу быстрее любого будильника.
— Это правда?
Ариэль грустно улыбнулся. Наверняка из-за того, что Сесилия до сих пор ему не верила. Он сказал:
— Каждый раз одинаково смешно. Вы думаете, что просыпаетесь сами по себе. Потом вы говорите: «Разве не странно, что я проснулась именно в этот момент? Я «почувствовала», что что-то не так».
— Во всяком случае, смотреть на тебя было очень интересно.
— На спящих взрослых тоже интересно смотреть. Во сне они часто похожи на маленьких детей. Может быть, им снится, что они играют в снегу на улице.
Сесилия оживилась.
— Ты подал мне замечательную идею! Ты не мог бы прокрасться по коридору вниз и принести мне снежок? Тебе ведь даже не нужно отпирать дверь.
Ариэль уже поднялся со стула.
— Мне надо всего лишь просунуть руку сквозь стекло, — сказал он. — На подоконнике снаружи полно снега.
Так он и сделал. Ангел вскочил на стол, и Сесилия увидела, как он просовывает руку сквозь закрытое окно. В следующий миг он уже стоял перед ней с маленьким снежком в ладони. Стекло было совершенно целым.
Она вытаращила глаза:
— Ничего себе!
— Теперь-то ты довольна?
— Не совсем. Хочу сама потрогать снег.
— Пожалуйста. — Ариэль бросил снежок на одеяло Сесилии.
Она взяла его в руки и сказала:
— Ледяной. Я ещё не держала в руках снег этого года.
— «Снег этого года», — повторил Ариэль. — Звучит почти как «фрукт сезона» или «дары моря».
Сесилия приложила снежок к щеке. Когда с него начала капать вода, она опустила его в стакан на тумбочке. Ариэль снова уселся на стул.
— Сам я никогда не ощущал снега, — сказал он немного обиженно. — И знаю, что никогда не смогу. Никогда, целую вечность.
— Ты говоришь ерунду. Ты только что его трогал.
— Но я ничего не чувствовал. Ангелы ничего не
— Ты не почувствовал, что снежок холодный?
У него на лице появилось выражение грусти.
— Тебе придётся это запомнить. Если не запомнишь, с тобой будет не очень весело разговаривать. Потрогать снежок для нас то же самое, что потрогать мысль. Ты ведь тоже не можешь потрогать воспоминание о прошлогоднем снеге?
Она покачала головой, а Ариэль спросил:
— Что ты чувствуешь, когда держишь в руках снежок?
— Холод… ледяной холод.
— Это ты уже говорила.
Сесилии пришлось напрячься до предела.
— Кожу покалывает. Пощипывает, как от перечной мяты. Тебе хочется отдёрнуть руку, ты вот-вот задрожишь от холода. Но всё равно это очень приятно.
Ариэль склонился к собеседнице и с любопытством слушал всё, что она говорила.
— Я никогда не пробовал перечную мяту, — заметил он. — И никогда не дрожал.
Только сейчас Сесилия поняла, что понять земные вещи Ариэлю не легче, чем ей постичь небесные. Она сказала:
— Наверное, неприятно прикасаться к вещам и не чувствовать их. Одна из самых отвратительных вещей, которые я знаю, это наркоз у зубного врача.
— «Наркоз у зубного врача», — повторил он.
— Но, конечно, намного хуже находиться под общим наркозом. Тогда ты даже не можешь почувствовать, жив ли ты.
На лице у ангела появилось загадочное выражение. И он спросил:
— Ты можешь чувствовать это всем телом?
Сесилия засмеялась:
— Только не волосами. И не ногтями.
— Но всеми теми местами, где есть кожа, а она есть почти везде. Плоть и кровь — это магическое одеяние, которое позволяет вам чувствовать всё окружающее. Ты представляешь себе, как можно создать такое?
— Магическое одеяние?
— Твоя кожа, Сесилия, я имею в виду плотно сплетённую из нервных нитей ткань. Когда Бог создавал мир, Он сделал его таким хитрым образом, что мироздание могло чувствовать само себя. Не кажется ли тебе, что это очень умно?
— Может быть…
— А у вас всё тело одинаково чувствительно?
Ей пришлось хорошенько подумать.
— Я не везде боюсь щекотки. Даже приятно, когда щекочут в определённых местах. Иногда что-то может быть приятно до такой степени, что начинает причинять боль. Ты знал, что что-то может быть приятным почти до боли?
— «Ты знал, что что-то может быть приятным почти до боли?»
— Снова дразнишься.
Ариэль покачал своей безволосой головой:
— Я просто пытаюсь понять смысл твоих слов. А может ли что-то причинять боль до такой степени, что становится приятно?
— Нет…
— Извини, что я спрашиваю. Ангелы не очень хорошо знают, что такое боль.
— Вы на самом деле такие же бесчувственные, как земля и камень?
Он торжественно кивнул:
— Как минимум!
— Не знаю, что бы я выбрала.
— Быть камнем или быть ангелом?
— Я имею в виду, что если бы у меня не было чувств, то я бы никогда не смогла почувствовать боль. Может быть, лучше всё-таки общий наркоз.
— Наверное, тебе не очень нравится сам зубной врач, а вовсе не местный наркоз.
Девочка кивнула.
— Но мне внушает тревогу то, что ангелы на небесах не знают разницу между тем, что такое хорошо, и тем, что такое плохо.
И снова она чуть было не сказала, что не до конца уверена в том, что верит в ангелов. Внезапно её осенило:
— Почему у тебя нет крыльев?
Он рассмеялся.
— «Крылья ангелов» — это старинное суеверие, оставшееся с тех времён, когда люди считали, что земля плоская как блин, а ангелы только и делают, что летают вверх и вниз между землёй и небом. Всё не так просто.
— А как же тогда?
— Птицам нужны крылья, чтобы оторваться от земли, потому что они созданы из плоти и крови. Мы созданы из духа, поэтому для того, чтобы передвигаться по мирозданию, крылья нам не нужны.
Она улыбнулась.
— Почти как все мои мысли. Им тоже не нужны крылья, чтобы странствовать по миру.
Не успела она договорить, как Ариэль поднялся со стула и начал парить по комнате, как воздушный шарик. Сесилия следила за ним глазами.
— Здорово! — воскликнула она. — Разве тебе не
Он приземлился на пол у книжной полки.
— Я ничего не чувствую.
— Должно быть, это очень специфическое чувство. Ничего не чувствовать — это очень специфическое чувство.
— Но твои мысли тоже не могут чувствовать того, о чём ты думаешь, так, как ты способна чувствовать снежок в руке.
Ариэль поднял новые лыжи и показал ей.
— А на лыжах приятно кататься?
Сесилия кивнула:
— Скоро я смогу их опробовать…
— Но вы должны испытывать типичное чувство холода, во всяком случае, когда падаете в снег. У вас не возникает дрожь от вкуса перечной мяты по всему телу?
— Нет, если мы тепло одеты. Тогда мы чувствуем только то, что снег мягкий, как вата. Иногда мы снимаем лыжи, падаем в снег и рисуем на нём ангелов. Красота!
Ариэль поставил лыжи на место. Он сказал:
— Это мы очень ценим. Кроме всего прочего, это показывает, насколько близки человеческие дети с Божьими детьми на небесах.
— Вы действительно это цените?
Он торжественно кивнул:
— Во-первых, потому что вы изображаете ангелов. Ведь вы запросто могли бы изобразить и что-нибудь другое. А во-вторых, потому что вам становится весело от этого. Все ангелы любят делать весёлые вещи.
— А ты не думаешь, что взрослые тоже любят делать весёлые вещи?
Ариэль пожал плечами:
— Ты когда-нибудь видела взрослого лыжника, который сбросил бы лыжи и с наслаждением повалился в глубокий снег, чтобы изобразить на нём ангела?
Она кивнула:
— Однажды бабушка именно так и поступила.
— Вот видишь!
— Что?
— Совершенно очевидно, что она не утратила связи с ребёнком внутри себя.
Ариэль снова начал парить по комнате. Приземлившись на стул у кровати Сесилии, он заметил:
— Прости, что говорю это, но что-то разговор наш идёт туго.
— Почему?
Он грустно вздохнул:
— Происходит редкая встреча между землёй и небом. Я должен был поведать тебе целую кучу небесных тайн, если бы ты взамен рассказала мне, что такое быть человеком из плоти и крови.
Сесилия почувствовала себя измученной и усталой, потому что ей показалось, что ангел Ариэль начинает повторяться. Она сказала:
— До чего же скучно просто вот так лежать.
Он кивнул:
— Да, до сих пор это было не самое весёлое ангельское дежурство.
— Может, спустимся в гостиную? Я была там, только когда раздавали подарки…
— «Может, спустимся в гостиную?» — повторил Ариэль. — С удовольствием. Рождественская ночь ещё не кончилась.
— Ты поможешь мне спуститься?
— Конечно.
— Ты сможешь меня поднять?
— Для нас вы ничего не весите, Сесилия.
— Тогда отнеси меня вниз.
Ангел просунул руку под спину Сесилии и поднял её с кровати. Папа делал это совсем иначе. Обычно он пыхтел и фыркал, совсем как ветер в непогоду. На руке у ангела Сесилия чувствовала себя лёгкой, словно пёрышко, и это несмотря на то что он был намного меньше её.
Они тихонько выскользнули в коридор, а потом спустились по лестнице на первый этаж. Сейчас в гостиной не было дедушки, курящего сигару. Интересно, смог бы он увидеть ангела Ариэля, если бы стоял там? Или он подумал бы, что Сесилия скользит по воздуху?
В гостиной было почти совсем темно. Горел только светильник над зелёным креслом.
— Обычно меня кладут на диван, — сказала девочка.
Ангел осторожно опустил её на красный диван, и Сесилия взглянула вверх:
— Они погасили лампочки на ёлке. Вот идиотство!
В следующий миг Ариэль воткнул штепсель в розетку. Он встал перед ёлкой и развёл руками. Огоньки, вспыхнувшие на ёлке, наполнили всю гостиную духом Рождества.
— Быстро ты, — сказала Сесилия. — Ты похож на джинна из лампы, который исполняет все желания… Видишь, какая ёлка красивая?
Он торжественно кивнул:
— Это похоже на небесные огни.
— Правда? Мне всегда было интересно, оборачивают ли там лампочки ватой?
— Небесные огни — это все звёзды и планеты, — объяснил Ариэль. — Вокруг некоторых планет существуют газовые облака. Тебе не кажется, что именно поэтому вы оборачиваете ватой лампочки на ёлочных гирляндах?
— Об этом я никогда не задумывалась. Но каждое Рождество мы спорим до хрипоты о том, будем ли украшать ёлку ватой. Мама этого не выносит, бабушка тоже, но в этом году они не посмели перечить мне.
— У вас есть по крайней мере одна звезда, на макушке дерева.
Она посмотрела наверх:
— Та, что мы вешали раньше, внезапно пропала. А эта немного покривилась…
В следующее мгновение ангел Ариэль уже находился в свободном полёте у верхушки ёлки. Сесилия вытаращила глаза. Раньше на ёлке висело несколько бумажных ангелов, одни белые, другие золотые. А сейчас самый настоящий ангел наматывал круги вокруг ёлки!
— Теперь ровно?
— Вроде да… Но не спускайся вниз слишком быстро. Так красиво, когда ты паришь в воздухе.
Ариэль проплыл под самым потолком и завис, покачиваясь, метром выше поверхности стола.
— Хотела бы я уметь летать, — сказала Сесилия. — Тогда я, может быть, взяла бы и сбежала ото всего этого.
Он показал вниз на большое блюдо с пирожными и марципановыми конфетами.
— Они не унесли блюдо со сладостями.
— Угу. Угощайся.
Ариэль описал круг прямо над блюдом. Он сказал:
— Было бы смешно, если бы я смог.
— А почему нет? Давай бери, не стесняйся! Ты даже не представляешь себе, сколько они всего наготовили.
Он глубоко вздохнул:
— Я ведь уже говорил, что ангелы не едят. Мы не
— О… об этом я забыла.
— Времена приходят, времена уходят, и род сменяет род. Точно так же постоянно накрываются новые столы с разнообразными кушаньями и напитками. Но ангелы небесные никогда не смогут постичь, что такое ощутить вкус земных удовольствий.
— Дай мне, пожалуйста, песочное печенье.
Ариэль нырнул вниз и взял песочное печенье. Он проплыл по комнате и отдал угощение Сесилии, которая начала отгрызать от него малюсенькие кусочки. Ангел покачивался в воздухе прямо над её диваном.
— Ужасно весело смотреть, как вы едите, — сказал он.
— Почему это?
— Вы кладёте что-нибудь в рот, чавкаете, пережёвываете и ощущаете какой-то вкус перед тем, как пища превратится в плоть и кровь.
— Да, так и есть.
— А сколько существует разных вкусов?
— Понятия не имею. Не думаю, что существует подробный каталог вкусов.
— Тогда что на свете вкуснее всего, как ты думаешь?
Девочка хорошенько подумала.
— Может быть, клубника… Клубника с мороженым.
Он перевёл взгляд на Сесилию.
— Как-то это странно — класть в рот холодные комки перечной мяты. Тогда вы должны чувствовать, как внутри всё дрожит и щекочется?
— Когда ты так говоришь, то это звучит очень загадочно. На самом деле, иногда внизу живота чувствуешь щекотку. Это здорово!
Ариэль продолжал парить над диваном. Он то отлетал от неё на несколько десятков сантиметров, то подлетал поближе.
Ангел указал на обеденный стол.
— Там на блюде есть несколько клубничин.
Она засмеялась:
— Это всего лишь марципановые клубничины, их сделал Лассе.
— А они сильно отличаются по вкусу от обычных?
— Да, очень сильно. Но оба вкуса могли бы стоять в каталоге в разделе «Превосходные».
Она посмотрела в его ясные сапфировые глаза.
— Ты можешь попробовать описать, чем отличается вкус обычной клубники от вкуса марципановой? — спросил Ариэль.
Сесилия всё ещё жевала песочное печенье. Она взглянула на блюдо, где лежала марципановая клубника, сделала глубокий вдох и сказала:
— Садовая клубника на вкус и сладкая, и кисловатая — и еще она, конечно, красная. Если же вместо неё ты съешь марципановую клубничину, то она тоже будет красной, потому что в неё добавили красный пищевой краситель, но она будет суховатой и сладкой, как вкуснейший марципан.
— «Суховатой и сладкой, как вкуснейший марципан…»
— Ты знал, что марципан готовят из миндаля? Поэтому я и говорю «суховатый и сладкий», орехи ведь сухие. А сладость в нём от сахарной пудры.
Она слизнула с ладони несколько крошек печенья.
— Вообще-то я не хочу никакой клубники, потому что болею. Но поскольку сейчас Рождество, то мне кажется, я могу о ней немножко подумать.
Ариэль удручённо покачал головой.
— От такого описания я не особо поумнел. Вкусы и тому подобное — это непостижимая тайна для ангелов небесных.
— Но, наверное, не для Бога, ведь это Он нас создал.
Ариэль медленно опустился вниз и уселся на её ноги. Он был невесомым. Даже когда ангел прикасался к ней, девочка не ощущала щекотки.
— Не всегда можно полностью постичь то, что создал, — сказал он.
— Почему?
— Например, ты можешь что-нибудь нарисовать на листе бумаги. Но это не означает, будто ты понимаешь, что такое быть тем, что ты нарисовала.
— Ты говоришь совершенно о другом, нарисованное — это не живое.
Он энергично закивал:
— Именно это и странно.
— Что это?
— Что вы живые.
Сесилия уставилась в потолок.
— Ты прав хотя бы в том, что Бог не понимает, как глупо быть больной в Рождество…
Ариэль прервал её:
— Мы можем ещё поговорить о Боге попозже. Сначала ты должна рассказать, что такое быть человеком из плоти и крови.
— Спрашивай! Спрашивай всё что хочешь.
— Мы говорили о том, что такое ощущать вкус. Не менее удивительно то, что вы можете чувствовать запахи разных вещей, причем ваш нос вовсе не обязательно должен находиться очень близко к предмету. И вы всё равно сможете ощутить его запах. Что такое все эти «запахи», витающие по мирозданию?
— Ты, наверное, не чувствуешь запаха ёлки?
Он грустно вздохнул:
— У ангелов нет чувств, Сесилия. Хотя мы и не готовимся к экзамену по христианству, тебе скоро придётся это выучить.
— Извини меня.
— А как пахнет ёлка?
— Зеленью… и ещё чуть кисловато, пахнет уличной свежестью… и немного сыростью. Но у неё есть и сладкий аромат. Я бы сказала, что запах рождественской ёлки — это почти половина всего духа Рождества. На втором месте будет запах кислой капусты, а на третьем — ароматических свечей. На четвёртом месте — запах дедушкиных сигар, но так скоро станет слишком много хороших запахов.
— А вы можете почувствовать запах света?
— Вообще-то нет.
— Тогда, значит, ты противоречишь сама себе?
— После того как мы нарядим ёлку и зажжём лампочки, она начинает пахнуть по-другому. Чуть-чуть по-другому, но это «чуть-чуть» имеет огромное значение для духа Рождества.
— Ну хорошо. Не думаю, что нам удастся понять, что такое запахи, лучше, чем что такое вкус. А запахов тоже существует несметное количество?
— Наверняка, но мне кажется, что у людей не очень хорошее обоняние. Может быть, мы способны различить сотню разных запахов, в то время как вкусов мы можем различить целую тысячу. У собак обоняние гораздо лучше. Мне кажется, они в состоянии различить несколько тысяч запахов. Но это не так уж удивительно, если вспомнить, что половину собачьей морды занимает огромный нос.
— И всё-таки объяснения даются тебе не так уж плохо. А расскажи, что такое видеть?
— Ты, наверное, видишь то же, что и я?
Ариэль взлетел с кровати, проплыл по комнате и приземлился в зелёное кресло. На фоне огромного кресла он казался таким маленьким, что было похоже, что он может в нём утонуть. Ангел сказал:
— Но я вижу не совсем так, как ты. К тому же я не вылеплен из земли и воды. Я не живое волшебное тесто, наполненное светом.
— А как же ты видишь?
— Можешь называть это духовным присутствием.
— Но меня-то ты видишь?
Он покачал головой:
— Просто я здесь нахожусь.
— И я здесь нахожусь. И мы всё время можем видеть друг друга, разве нет?
Ариэль помедлил с ответом:
— Ты можешь сказать, что видишь, когда спишь?
— Иногда во сне я вижу очень чётко.
— Но ты видишь не глазами.
— Нет, потому что они закрыты, когда я сплю.
— Тогда ты, наверное, понимаешь, что есть разные способы видеть. Некоторые люди слепы. Они должны пользоваться внутренним зрением. Это то же самое зрение, при помощи которого ты смотришь сладкие сны.
— «Внутреннее зрение»?
Он кивнул:
— Когда ты хлопаешь веками и пользуешься живыми линзами для разглядывания окружающей природы — это совершенно другое. Когда ты режешь лук или тебе в глаз попадёт соринка, зрение расстраивается. В худшем случае оно может совсем пропасть. Но ничто не способно повредить внутреннее зрение.
— Почему?
— Потому что оно создано не из плоти и крови.
— А из чего же тогда?
— Из души и мысли.
— Звучит жутковато.
Ариэль положил руки на подлокотники. Теперь он выглядел ещё меньше по сравнению с глубоким креслом. Он сказал:
— Я думаю, гораздо страшнее то, что пара живых глаз, состоящих из атомов и молекул, может видеть всё, что находится в этой комнате. Вы даже можете заглянуть в глубь Вселенной и получить смутное представление о небесной благодати. Но то, чем вы видите, — это два стеклообразных комочка, находящихся в близком родстве с рыбьими глазами.
— Когда ты так говоришь, всё становится очень загадочным.
Он отмахнулся.
— Не загадочнее того, что есть на самом деле. В один прекрасный день, много миллионов лет назад, некоторые морские рыбы получили по паре ласт, чтобы передвигаться по земле. Маленькие амфибии выбрались на сушу и стали высматривать себе пропитание. Теперь, через тысячи световых лет, вы можете вглядываться во Вселенную теми же самыми глазами, для которых когда-то не существовало других звёзд, кроме морских звёзд и морских ежей. И больше того: вы можете лежать на красном диване и смотреть в глаза ангелам господним.
Она засмеялась:
— Согласна, над этим интересно размышлять.
— Если бы Бог не создал зрение, Он бы не стал делить с вами мироздание. Тогда Эдемский сад так и находился бы в непроглядном мраке.
— «В непроглядном мраке», — повторила Сесилия, это звучало ужасно грустно.
— Каждый глаз — это маленький кусочек Божественной мистерии, — продолжал Ариэль. — Зрение — это место встречи вещей и мыслей, это жемчужные ворота между солнцем и душой. Человеческий глаз — это зеркало, где создающееся в Божественном сознании пространство встречается само с собой в созданном внешнем пространстве.
Она остановила его жестом руки:
— Я не совсем поняла последнее, что ты сказал.
И ангел Ариэль объяснил:
— Некоторые из ангелов небесных считают, что каждый глаз, видящий Божественное мироздание, — это глаз Бога. Потому что разве кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у Бога не много миллиардов глаз? Быть может, Он рассыпал миллиарды фотоэлементов по всему мирозданию только для того, чтобы в любое время видеть собственное творение под миллиардом разных углов. Люди не могут плавать на глубине нескольких сотен метров ниже уровня моря, поэтому Он и рыбам дал глаза. И люди не могут летать, но каждую минуту в небе находится целый живой ковёр птичьих глаз, глядящих на землю. Но и это ещё не всё…
— Рассказывай дальше!
— Иной раз случается, что человек обращает взор к своему небесному родителю. Тогда Бог словно видит себя самого в зеркале.
Сесилия сделала выдох и воскликнула:
— О Господи!
— Да, Господи.
— И что?
— Небо отражается в море. Так же и Бог отражается в паре человеческих глаз. Потому что глаза — это зеркало души, а Бог может отражаться в человеческой душе.
На Сесилию это произвело сильное впечатление.
— Из тебя получился бы хороший священник, если, конечно, это всё не ересь.
Он весело улыбнулся:
— Мы на небесах не очень щепетильно относимся к таким вещам. Ведь мы всегда знали, что мироздание — это огромная загадка, а когда перед нами загадка, то у нас есть право немного её поотгадывать.
Девочка пожала плечами:
— Когда ты говоришь так торжественно, у меня по спине мурашки бегут. Хотя, может быть, у меня поднялась температура. Скажи,
— Осталось всего два. Тебе нравятся песни и музыка?
— Сейчас мне больше всего нравится слушать рождественские песни, которые поёт Сиссель Киркебё. До того как я встретила тебя, мне всегда казалось, что она похожа на ангела. Но теперь я понимаю, что её «ангельские» волосы всего лишь доказывают, что и она произошла от обезьяны. Кстати, некоторые считают, что я на неё похожа.
— Ах вот как.
— А ты как думаешь?
— Я вижу сходство.
— Ты её-то видел?
— Этого мне было не избежать.
— Так о каком чувстве мы говорим?
Ариэль засмеялся:
— С тобой безумно интересно разговаривать, Сесилия. Я спросил тебя, любишь ли ты музыку, чтобы ты рассказала, что такое слышать. Потому что ангелам небесным совершенно неясно, как это плоть и кровь обрела такую способность.
— Это что, так странно?
— Ты не думаешь, что это маленькая мистерия — птицы могут громко щебетать, чтобы слышать голоса друг друга на расстоянии многих километров? Эти маленькие клубочки похожи на живые флейты, которые без конца играют и играют на себе самих. Не менее удивительно и то, что все слова, которые я произношу, достигают твоих ушей.
— Я думаю, ты снова преувеличиваешь разницу между вами и нами. Ты ведь тоже можешь слышать, что я говорю.
Ариэль громко вздохнул:
— Если ты хотя бы ещё один раз сравнишь нас только для того, чтобы облегчить себе жизнь, я отправлюсь к другому пациенту. На свете множество больных людей, к которым ни разу не заходили ангелы.
Она спешно заговорила:
— Ты, конечно, имеешь в виду, что ты не слышишь живыми ушами, как я, а мы просто обмениваемся мыслями…
— Да, что-то в этом духе. Кстати, прости, что я упомянул о другом пациенте. Не твоя вина, что ты понимаешь только часть целого. Ты видишь всё как сквозь тусклое зеркало, гадательно.
— «Сквозь тусклое зеркало, гадательно…»
— Теперь ты дразнишься, — сказал он.
— Я просто пробую слова на вкус!
— Когда-то Земля была пустынной и безжизненной, — рассуждал Ариэль. — А потом у неё появилась способность слышать собственные звуки. Много миллионов лет на ней сверкали молнии и грохотали грозы, море накатывалось на скалы, вулканы с неистовой силой выбрасывали наружу потоки лавы. Но никто ничего не слышал. Сейчас земной шар может слышать свои собственные звуки. Венера или Марс не могут. А если станет слишком тихо, надо только включить органный концерт Иогана Себастьяна Баха. Больше всего мне нравятся концерты под открытым небом. Тогда самые красивые звуки этой планеты уносятся в космос. Не говоря уже о концертах по радио. Земной шар музицирует. Вокруг раскалённого Солнца на Млечном пути вращается маленькая музыкальная шкатулка — земной шар.
— Может, тебе лучше было бы стать поэтом, — предложила Сесилия. — Только желательно не очень несовременным.
— Я бы предпочел стать исследователем природы. Потому что я на самом деле не понимаю, что происходит, когда вы разговариваете друг с другом и невидимые слова как будто выползают изо рта и забираются в узкое ухо, а потом склеиваются с желеобразным комком под названием мозг.
Как раз то, о чём говорил ангел, и происходило сейчас. Странные слова, произнесённые им, растворились в мозгу Сесилии и превратились в её собственные мысли. Она так долго лежала и размышляла, что Ариэль снова взял слово:
— И не менее удивительно, как вам удаётся формировать слова во рту. Иногда это происходит молниеносно. Тогда кажется, что слова текут сами по себе. А бывает так, что вы сами не знаете точно, что говорите, пока не скажете?
Она опустила взгляд.
— Мы не всегда обдумываем всё, что делаем. Когда мне надо бежать в школу, я просто бегу. У меня нет времени задумываться над тем, как я переставляю ноги. Иначе я бы просто споткнулась. Точно так же случается, когда мы разговариваем. Иногда мы спотыкаемся о слова.
— И ещё вам всё время надо втягивать воздух для вдоха — и снова выпускать его. Это происходит само по себе?
— Думаю, да.
— Звучит немного пугающе. Потому что если вы один-единственный раз забудете сделать вдох, то сердце перестанет биться. А если сердце перестанет биться…
— Хватит! — прервала его Сесилия. — К счастью, нам не обо всём надо думать.
Он прикрыл рот рукой:
— Ой, извини! Мы говорили о том, как вы формируете во рту невидимые слова, прежде чем они начинают порхать между ртами и ушами. Это правда, что у всех людей разные голоса?
Сесилия кивнула:
— Когда мама спрашивает: «Ты хорошо спала?», это звучит совсем по-другому, чем когда то же самое спрашивают папа или бабушка. Я могу забраться с головой под одеяло, и всё равно пойму, кто со мной разговаривает. Каждое словечко разными людьми произносится по-разному. У музыкальных инструментов, кстати, то же самое.
Когда кларнет берёт «до» первой октавы, это звучит совершенно иначе, чем когда ту же ноту играет скрипка. Кстати, я читала, что у двух скрипок не бывает совершенно одинакового звука. То же самое и с нашими голосами.
— Это доказывает, какие замечательные инструменты — голос и ухо.
— Даже когда окно закрыто, я могу слышать, как ветер воет снаружи, или как почтальон едет по дороге на велосипеде. Видел бы ты, как он уронил свой велосипед…
— Я, как и ты, сидел на подоконнике.
— Да ты, похоже, повсюду… Когда в доме полная тишина, я иногда слышу звук падающего снега.
Она взмахнула рукой:
— А ещё я могу видеть ушами!
— Глупости! — На лице ангела Ариэля появилось строгое выражение: — Несмотря на то что мы разговариваем об удивительных вещах, не надо делать из меня дурака.
— Но это же правда. Когда я лежу в своей комнате и слушаю звуки, доносящиеся снизу, я как будто вижу, чем они занимаются и что происходит там, внизу.
— Тогда ты чуть-чуть представляешь, что такое ангельское зрение.
Сесилия приподнялась на диване.
— Я всё время думала, что ты преувеличиваешь разницу между ангелами и людьми.
— Это тем более удивительно, у нас ведь совершенно разное прошлое. Вы слеплены из нескольких миллионов молекул на случайной планете в космическом пространстве. И вы здесь всего лишь на краткий миг. Но вы семените по мирозданию лёгкими шагами. Вы болтаете, смеётесь, задумываетесь над интересными вещами, совсем как ангелы на небесах.
— А тебе не кажется, что ангелом быть не менее удивительно?
— Мы уже говорили об этом. Разница в том, что мы были здесь всегда. Кроме того, мы знаем, что никогда не низвергнемся в пустынное ничто, как лопнувший мыльный пузырь. Мы просто
Она тяжело вздохнула.
— Жаль, что я чаще не задумывалась над тем, что такое жить.
— Никогда не поздно начать.
— Точно не знаю почему, но мне вдруг стало так грустно…
Он попытался остановить девочку:
— Не грусти! Тогда мне останется только начать утешать тебя и ныть самому. Иногда у меня создаётся впечатление, что вы только и можете, что жаловаться и хныкать.
— Легко тебе говорить!
— Осталось обсудить всего одно чувство. Оно более неопределённое, но от этого не менее загадочное.
Сесилия смахнула слезинку:
— Не могу вспомнить, как называется пятое чувство. Осязание?
Он кивнул.
— Мы уже говорили о тонкой кожной оболочке и волосах, которыми с головы до пят покрыты плоть и кровь. Вкус того, что вы едите, вы ощущаете с помощью языка. Но вы каким-то образом можете чувствовать всем телом. Вы чувствуете холодное и горячее, мокрое и сухое, гладкое и шершавое…
— Не думаю, что это так уж удивительно.
— Для ангела это, возможно, самое удивительное. Камни у кромки моря не могут чувствовать, как они трутся друг о друга, когда на берег накатывает волна. Камень не чувствует, как ты к нему прикасаешься. А вот ты можешь почувствовать камень.
— Кстати, а ты видел мою коллекцию камней? Некоторые я купила, другие мне подарили, но больше всего камней я нашла на пляже. На «неизвестном пляже».
— Ты имеешь в виду — на Крите.
Она почувствовала себя обманутой.
— Это ты тоже знал?
Ариэль кивнул:
— Я стоял и разглядывал твои камни много раз, пока ты спала. Но мне никогда не понять, что такое чувствовать их поверхность.
— Тогда ты многое теряешь. Некоторые из них настолько гладкие и круглые, что мне хочется рассмеяться.
Ариэль поднялся с зелёного кресла и начал подниматься к потолку. Он сказал, паря в воздухе:
— Ну вот мы и поговорили обо всех пяти чувствах…
Сесилия прервала его:
— Но существует еще и шестое.
— Да ты что?
— Некоторые люди утверждают, будто обладают способностью испытывать что-то, что невозможно почувствовать с помощью пяти обычных чувств. Например, они могут угадать, что произойдёт в будущем. Или узнать, где находится какая-нибудь потерянная вещь. Другие считают, что это предрассудки.
Он таинственно кивнул:
— Может быть, именно это чувство поможет нам однажды найти ёлочную звезду.
— Ты
— Не станем забегать вперед…
Сесилия лежала и думала о Рождестве. Она сказала:
— Я думаю, уж не имеет ли сам рождественский дух отношения к шестому чувству? Возможно, именно в Рождество, а не в любое другое время года, мы немного больше похожи на ангелов. В любом случае, Рождество имеет отношение ко всем другим чувствам. Я могу чувствовать запах Рождества, могу чувствовать вкус Рождества, и я могу его слышать и видеть. Я могу ощупать все свёртки с подарками и попробовать угадать, что там внутри.
Глаза Ариэля блеснули:
— «Что там внутри», да. Я хочу, чтобы мы поговорили немного и об этом.
— О том, что упаковано в свёртках?
— Нет, о том, что там, внутри тебя.
— Фу, какая гадость.
— Это занятно.
— Что именно?
— Что вы считаете, будто говорить о том, из чего вы сделаны — это гадко. Подумай, что было бы, если бы камень не выносил мысли о том, что он камень. Это был бы очень несчастный камень, потому что ему пришлось бы жить с презрением к самому себе много тысяч лет, прежде чем он постепенно разрушился бы и превратился в песок. Но вы живёте не так долго…
— Ну ладно, давай поговорим и о том, что у нас внутри. Но только с одним условием.
— И что это за условие?
— Что потом ты расскажешь мне много удивительного о небесах.
— Ангелы никогда не нарушают договорённостей.
— Разумеется, иначе я бы перестала верить вообще всему.
— Может быть, ты сможешь ответить на один вопрос, который мы часто обсуждаем на небесах, но редко сходимся во мнениях. Об этом говорить немного неловко, но…
— Спрашивай!
Ариэль сделал паузу.
— Вы чувствуете, как кровь бежит по венам?
— Только когда у нас кровотечение или нам надо сдавать анализ. Но тогда кровь вытекает из нас…
— И что ты чувствуешь?
— Иногда просто щекотно, а потом начинает жечься.
— Но вы же чувствуете плоть и кровь внутри себя?
Она покачала головой:
— Я думаю, что мы сделаны так, что не ощущаем того, что под кожей. Кожа позволяет нам чувствовать друг друга, но, к счастью, нам не приходится ходить и чувствовать самих себя.
— Но
Сесилия немного подумала, а потом покачала головой:
— Ничегошеньки, до тех пор, пока мы здоровы. Только когда у нас что-то болит…
— Болит?
— Колет… или колотится… или жжёт.
Он удручённо взмахнул руками:
— «Колет, или колотится, или жжёт…»
Сесилия сказала:
— Ты никогда не пробовал ущипнуть себя за руку?
— Нет, никогда.
— Надо бы тебе попробовать, иначе не поймёшь, спишь ты или нет.
Ариэль попробовал ущипнуть себя за руку, но Сесилия заметила, что он не может ухватить себя за кожу. Он покачал головой и признался:
— Ангелы не могут ущипнуть себя за руку. Мы ничего не чувствуем.
Девочка вздрогнула.
— Но тогда ты не можешь знать, настоящий ли ты.
На секунду — а может, ещё меньше — ей показалось, что Ариэль исчез. Возможно, она просто моргнула.
Вернувшись, он сказал:
— Мы должны спешить, тебя надо вернуть в кровать.
— Почему?
— Сейчас семь часов. Осталось всего несколько секунд до звонка будильника. Сейчас он зазвонит…
Проснувшись, Сесилия почувствовала тяжесть во всём теле. На улице было так светло и ясно, как и должно быть в первый день Рождества.
У девочки остались смутные воспоминания о ночных событиях. Ариэль отнёс её на руках в гостиную. Потом, когда прозвонил будильник в спальне мамы и папы, он отнёс её обратно наверх.
— Ариэль! — прошептала Сесилия.
Но ответа не было. Может быть, он приходил только по ночам…
Она взяла с тумбочки колокольчик и позвонила. Маме понадобилось столько же времени, чтобы прийти, как и Ариэлю, чтобы зажечь гирлянду на рождественской ёлке.
Она тоже появилась, как джинн из лампы.
— Ну вот ты и проснулась!
Мама встала на колени у кровати Сесилии.
— Уже почти час дня. Ты всё это время спала?
Девочка покачала головой.
— А чем же ты тогда занималась?
— Я лежала, смотрела, слушала. Ночью в доме тоже раздаются звуки, если хорошенько прислушаться. Иногда я даже слышу, как на улице падает снег.
— А что ты рассматривала?
— Через окно так красиво проходит свет…
— Тебе надо было позвонить в колокольчик.
— Я лежала и думала обо всём на свете.
— У тебя что-нибудь болело?
— Нет… не очень.
— Что ты чувствовала?
— Ты опять начинаешь?
— Что?
— Да нет, ничего. Я чувствую ужасную слабость…
— Когда я заглядывала к тебе около семи часов, ты спала как камень.
— Камни не спят, мама.
— Ты улыбалась во сне.
— Камни не могут улыбаться… Кстати, я заснула как раз перед тем, как ты зашла.
— Да?
— Я слышала, как звонил будильник.
Мама потрогала ладонью её лоб.
— Пришла Кристина. Она сидит внизу в гостиной и ест марципановую конфету, которой её угостил Лассе.
— Ну и на здоровье.
— Что ты хочешь сказать?
— Я не хочу никаких марципановых конфет. У тебя что, не всё в порядке с головой?
— Надеюсь, в порядке.
— Просто пришли её наверх. Я больше не боюсь уколов.
— Сначала нам надо сходить в ванную.
— Но мама…
— В смысле?
— Не могла бы Кристина просто вколоть мне этот укол — и мы бы разделались с этим.
— Да?
— Просто я всё время слышу столько разговоров о том, как я себя чувствую, как всё это называется и так далее. Я устала разговаривать об этом. К тому же, сегодня первый день Рождества.
— Возможно, Кристине все-таки придётся тебя немного осмотреть.
— Но ты будешь здесь. И если она начнёт утешать меня и причитать, ты её выставишь за дверь. Всё равно я не знаю, что ей отвечать.
— Постараюсь.
— И мама — я
— Да, конечно.
— Но только мне позволено говорить о том, что я скоро поправлюсь. Когда это говорите вы, мне кажется, что вы хотите меня помучить.
— Ты шутишь!
Сесилия подняла глаза.
— Ты что, плачешь?
Мама коснулась руками глаз.
— Да нет….
— Во всяком случае, у тебя в глазах слёзы.
— Ерунда, я просто резала лук.
— Опять?
После того как Сесилия приняла лекарства и поела, её по очереди навестили все члены семьи. Лассе был на улице и испытывал спортивные лыжи на пригорке у реки. Вся река была покрыта толстым льдом, он даже не слышал, как под ним шумит вода. Несколько мальчишек из пятого и шестого классов катались на коньках в самом широком месте русла.
Папа поднялся к ней со свежим номером «Науки в картинках». Некоторое время назад он принёс Сесилии целую пачку этих журналов. Первым она получила номер со статьёй о минералах и поделочных камнях под названием «Вот почему горы — сокровищница земли». Она просмотрела и другие статьи, а потом попросила принести ещё что-нибудь почитать. С тех пор прошло много дней. Теперь Сесилия не могла уже читать так много.
Дедушке хотелось поговорить об отпуске на Крите. Они ездили туда всей семьёй, с бабушкой и дедушкой. Это произошло как раз в то время, когда они узнали о болезни Сесилии. Либо прямо перед этим, либо сразу после — девочка не могла вспомнить точно. Во всяком случае, после визита к первому врачу…
Это был «сказочный» отпуск — все члены семьи именно так описывали свои впечатления. На протяжении четырнадцати прекрасных дней они загорали на пляже, ходили в интересные рестораны с забавными официантами — и всё это в то время, когда остальные люди учились или работали. В один из дней они поехали на вулканический остров Санторини. Их корабль зашёл прямо в кратер вулкана, после извержения которого три с половиной тысячи лет назад половина острова Санторини ушла под воду. Чтобы попасть в город Тера, им пришлось ехать на мулах по самой крутой дороге из всех, что Сесилии приходилось видеть. Потом они купались на пляже из лавы, где песок был чёрным, как уголь, и горяченным из-за яркого солнца.
Иногда днём они всей семьёй гуляли по большому галечному пляжу и искали красивые камушки, одновременно борясь с сильным прибоем, из-за которого камни у них под ногами шумно журчали и перекатывались. Сесилия была председателем отборочной комиссии. Только она могла определять, был ли найденный камушек достаточно красивым, чтобы получить место в багаже. Они привезли с собой несколько килограммов. Теперь дедушка хотел получить подтверждение того, что именно он нашёл самый красивый камень.
— Неплохие были деньки, Сесилия…
Сказочный отпуск на Крите они провели в конце сентября. Вот сколько времени уже прошло с тех пор, как Сесилия была здорова. Но она продолжала ходить в школу до начала ноября. Потом она пролежала несколько недель в больнице. После этого учитель несколько раз навещал ее и рассказывал, что они успели пройти на уроках.
Последним, кто сегодня зашёл к ней, была бабушка. С самого раннего детства она всегда рассказывала внучке разные истории. Но бабушка никогда не рассказывала обычные сказки. Она говорила о старинных богах, в которых верили викинги. Иногда она читала ей «Сказания о богах» Снорри, и эти мифы были ничуть не хуже сказок. В последнее время бабушка читала Сесилии детскую Библию, ту самую, что была в детстве у мамы. Ну и старая же это была книга!
Сегодня бабушка рассказывала о воронах Одина[4]. Их звали Хугин и Мунин, они могли летать по всему миру, чтобы видеть всё, что происходит. Хугин означало «мысль», а Мунин означало «память». Вечером оба ворона возвращались к Одину и рассказывали о том, что видели. Так Один узнавал обо всём, что творилось в мире. Но он боялся, что в один прекрасный день вороны к нему не вернутся. Кроме того, вороны были стервятниками, которые помогали Одину отыскивать мёртвых. Сам Один сидел в Осгарде на троне, который назывался Лидшалв. Он был не только самым мудрым из богов. Он был еще и самым печальным, потому что только ему было известно о Рагнароке — приближающейся гибели мира.
Бабушка рассказала ещё очень много всего про Одина и двух его воронов. Попозже, после обеда, Сесилия заснула. Сначала она лежала и дремала, но потом уснула по-настоящему. Когда девочка проснулась, то услышала, что внизу ужинают. Они только что уселись за стол, потому что Сесилия услышала, как мама сказала: «А теперь передавайте суп дальше. Давайте по-простому…»
Они всегда ели суп из цветной капусты перед говяжьим стейком в первый день Рождества.
Сесилия достала из-под кровати китайский дневник и стала его перелистывать. Несколько недель назад бабушка подарила ей замечательную нитку жемчуга, старинную, передававшуюся по наследству. Тогда Сесилия записала:
Размышляя над своим разговором с ангелом Ариэлем сегодня ночью, Сесилия начала грызть фломастер. Она пыталась вспомнить как можно больше и постепенно записала:
Поскольку Сесилия не смогла придумать, что бы ещё записать, она положила дневник на пол и затолкала его под кровать.
Наверное, она снова заснула, потому что когда очнулась, услышала голос:
— Ты хорошо спала?
Это был ангел Ариэль. Сесилия открыла глаза. Он сидел у неё в ногах.
— Я всё время был здесь, — заверил он её.
— Но я тебя не видела.
Он немного помолчал, а потом ответил:
— Я, возможно, рассказывал, что существуют два типа ангельских визитов. Обычно мы просто сидим рядом с вами, но не показываемся. Но иногда, в очень редких случаях, мы показываемся полностью, так, как я сейчас.
— Но и то и другое — это ангельское дежурство?
— И то и другое, да.
— А как это было, когда ты дежурил у больного мальчика в Германии?
— Я просто был там.
— Я не очень понимаю, как ты можешь находиться в комнате, если я тебя не вижу.
— Ну это нетрудно объяснить.
— Тогда объясни!
— Если тебе приснилось, что ты была на незнакомом пляже, ты ведь можешь сказать, что каким-то образом побывала там?
— Ну да, каким-то образом…
— А другие люди на том пляже могли тебя видеть?
— Нет, конечно, нет.
— А потом ты могла бы поехать туда, купив путёвку в турфирме «Тьяреборг», и купаться на том самом пляже. В этом случае люди могли бы тебя видеть, потому что теперь ты показалась им по-настоящему.
Сесилия посмотрела в сине-зелёные сапфировые глаза.
— Хитрое сравнение… Кстати, как только ты положил меня в кровать, проснулась мама.
— Да, мы едва успели.
— Если бы мы не успели, у неё случился бы шок. Может, она решила бы, что я снова здорова. «Подумать только, Сесилия, ты внезапно поправилась!»
Ариэль засмеялся:
— Так странно смотреть на тебя, когда ты спишь.
— Ангелы ведь не спят, да?
Он покачал головой:
— Мы не понимаем, что такое сон. А ты понимаешь?
— Вообще-то нет…
— Но ты ведь ощущаешь что-то в голове именно в тот момент, когда засыпаешь?
Девочка пожала плечами:
— Я просто выключаюсь.
— Не понимаю, как у тебя хватает смелости.
— При чем тут смелость?
— Ты ведь не
Сесилия вздохнула.
— В тот самый момент, когда мы выключаемся, мы уже не бодрствуем. То есть мы находимся на пограничной территории. Поэтому никто точно не знает, что такое уснуть.
— Непостижимо, ведь в голове должна произойти маленькая революция.
— Но когда она происходит, мы уже заснули. Нельзя подумать: «Вот я и заснула», потому что думать уже поздно. Голова похожа на машину, которая внезапно сама себя выключает.
— Но если она сама себя выключила и в ней больше нет электричества, как она может снова включиться через несколько часов?
— Ты задаёшь очень трудные вопросы. Мы просто засыпаем, а через несколько часов просыпаемся. Кстати, у папы в голове — встроенный будильник. Он просыпается без пяти семь каждое утро. Он встаёт и выключает будильник, который должен прозвонить пять минут спустя. Но это только по будням, когда он знает, что ему надо вставать. По воскресеньям папа спит намного дольше и даже не слышит будильника.
Ангел Ариэль всплеснул руками:
— Похоже, мы говорим о самой большой загадке во всей Вселенной.
— Ты так говорил много раз.
— Но я думаю не только обо всём, что связано со сном.
— А о чём же ты тогда думаешь?
Сесилия приподнялась в кровати, а Ариэль пристально посмотрел ей в глаза.
— Вы созданы из атомов и молекул на маленькой планете в космосе. Здесь вы получили кожу, волосы и пять или шесть чувств, что позволяет вам воспринимать окружающий мир. Но внутри твёрдого черепа, который состоит из вещества, похожего на гипс или известняк, у вас имеется мягкий мозг, дающий вам способность спать и мечтать, думать и помнить.
Девочка взглянула на жемчужное ожерелье, висящее на греческом календаре с кошечками.
— Я говорила, что мне не нравится разговаривать о том, что находится внутри тела, — сказала она.
— Мы должны поговорить о
Она снова повернулась к нему.
— Вот и говори о душе, а не о сердце и почках.
— Самое загадочное это то, что вы называете «памятью». Ты можешь, например, узнать человека, которого видела всего лишь однажды давным-давно. Ведь если бы ты была в большом городе и снова повстречала того забавного официанта, который всё время хотел дёрнуть тебя за волосы, ты бы моментально его узнала, даже если бы находилась на запруженной людьми площади, да?
— Так ты и на Крите был?
Он кивнул:
— В гостиной ты или на Крите, для меня это не имеет никакого значения. Ты бы узнала того официанта, да?
— Я очень хорошо его помню.
Ариэль устроился поудобнее.
— А что ты чувствуешь в голове, когда «вспоминаешь» что-то? Что происходит со всеми атомами и молекулами в твоём мозгу? Как ты думаешь, может, они внезапно разбегаются и выстраиваются точно в таком же порядке, в каком находились в тот момент, который ты пытаешься вспомнить?
От удивления Сесилия раскрыла рот:
— Мне подобное и в голову никогда не приходило.
Он начал терять терпение:
— Как ты думаешь, галька на каменистом пляже помнит, как этот самый пляж выглядел всего две минуты назад?
— Ну нет. Ничего не забывается быстрее, чем расположение камешков на пляже. Да к тому же они не могут ничего помнить.
— Но атомы и молекулы в твоей голове могут «помнить», как всё было много-много лет назад — и это несмотря на то, что с тех пор у тебя появилось множество других мыслей и воспоминаний. Разве мысль или воспоминание не похожи на определённый узор из маленьких камушков на пляже сознания?
Сесилия повернулась к ангелу.
— Ты тоже можешь помнить. Ты говорил, что помнишь, как дедушка болел воспалением лёгких…
— Это так, но у меня нет души, сплетённой из сотен тысяч атомов и молекул.
— А из чего же состоит твоя душа?
— Она возникла из души Бога.
Сесилия крепко задумалась. Потом она сказала:
— Может быть, и моя душа тоже. Хотя она и состоит из атомов и молекул, но, может быть, она тоже возникла прямо из души Бога.
Он отмахнулся:
— В любом случае, сейчас мы собирались говорить не о небесах.
— Но ты обещал, что мы поговорим о них…
— Небеса могут подождать, Сесилия. Когда мы говорим о человеческой душе, мы говорим о чём-то очень близком к небесам.
Она посмотрела в потолок:
— Бабушка говорит, что душа божественна.
— Определённо, она очень умная, твоя бабушка.
— А ещё она помнит Библию и «Сказания о богах» Снорри почти наизусть.
— Вот именно! Опять!
— Что опять?
— Именно то, как она может что-то помнить «наизусть», и есть часть большой загадки, о которой мы говорим. Ты задумывалась о том, что человеческий мозг — это самое загадочное из всего существующего во Вселенной?
— Раньше нет…
— Атомы, из которых состоит твой мозг, когда-то возникли на какой-то звезде. Но вот потом они непостижимым образом смешались и стали тем, что вы называете «сознанием». Человеческая душа мерцает в мозгу, сплетённом из чудесной пыли, однажды осыпавшейся со звёзд небесных. Человеческие мысли и чувства без устали играют в этой чудесной пыли, где все нервные окончания могут соединяться множеством новых способов…
— Тогда, может быть, в моём мозгу есть немного пыли с Вифлеемской звезды.
— И в твоих мыслях, и во всех твоих воспоминаниях.
Сесилия попробовала выглянуть в окно, а он тем временем продолжал:
— Должно быть, удивительно чувствовать себя живым мозгом в просторах космоса. Словно маленькая вселенная внутри большой Вселенной. Потому что в твоём мозгу столько же атомов и молекул, сколько звёзд и планет в космосе…
— И может быть, до моих самых глубоких мыслей так же далеко, как и до звезды на окраине Вселенной, — перебила его девочка.
Он кивнул:
— Разница заключается в том, что мозг осознаёт, что он есть он. Он всё время может анализировать свою деятельность. Космос этого делать не может. Вселенная не может собраться и сказать: «Я — это я». Для этого Вселенной нужна помощь человека.
Сесилия победно улыбнулась:
— Я согласна, это важное отличие.
— Но ты ещё не объяснила, что ты
— Я забыла.
— Вообще-то это тоже очень интересно.
— Что именно?
— «Я забыла». Может, ты тогда расскажешь, как это — забыть что-то?
— Просто вылетает из головы.
— «Просто вылетает из головы»! — повторил Ариэль, на этот раз стараясь подражать её голосу.
— Но случается, что иногда забытая мысль всплывает. Иногда прямо на языке вертится.
— На языке?
— Мы так говорим.
— Вот уж не думал, что язык имеет какое-то отношение к памяти. Не хочешь ли ты сказать, что вы ощущаете слова на вкус так же, как ощущаете на вкус клубнику?
Сесилия рассмеялась:
— «Я думаю, что знаю это», говорю я. Если никто мне не мешает, мысль обычно возвращается. Дедушка говорит, что никогда не надо беспокоиться о мысли, которую не смог удержать.
— Это почему?
— Она похожа на рыбу, внезапно сорвавшуюся с крючка. Рыба вернётся на глубину и когда попадётся в следующий раз, будет ещё жирнее.
Ариэль решительно кивнул:
— Тогда, возможно, они правы.
— Кто они?
— Некоторые ангелы любят говорить, что нам никогда, ни при каких обстоятельствах не понять земных вещей. Однако я не хочу сдаваться. Я всегда пытался полностью постичь, что такое быть человеком из плоти и крови.
— Не уверена, что могу тебе помочь, я и сама этого не понимаю.
Ариэль встал с кровати. Он спросил, паря по комнате:
— Ты помнишь слова, которые я сказал тебе при нашей первой встрече?
Ей пришлось задуматься.
— Начнём с того, что ты сидел на подоконнике. Но не думаю, что точно помню твои слова.
— «Не думаю, что помню…»
— Может, ты сказал «привет» или что-то в этом роде?
Ариэль покачал головой, а потом долго молчал. В конце концов Сесилия замахала рукой:
— Подожди, подожди! У меня эти слова на языке вертятся!
— Тогда, мне кажется, надо их выплюнуть, пока они снова не вылетят у тебя из головы.
Он уселся на подоконник в такой же позе, в какой сидел, когда впервые показался ей. Сесилия взглянула на него и сказала:
— Ты спросил, хорошо ли я спала?
— Поздравляю!
— Ну это было
— Но я был свидетелем великой мистерии. Я спросил тебя, помнишь ли ты кое-что, а ты ответила, что забыла. Из головы вылетело, и всё! А когда ты этого не помнила, что ты чувствовала?
Сесилия огорчённо вздохнула:
— Я согласна, что об этом очень странно размышлять. Иногда у меня что-то всплывает в голове.
— А откуда именно оно всплывает?
— Из головы.
Ариэль надолго задумался.
— А куда именно?
Девочка рассмеялась:
— В голову!
— Так, из головы в голову. И это несмотря на то что мы всё время говорим об одной и той же голове. Но не только то, что вы видите и слышите, вы помните и забываете — чтобы потом вспомнить вновь. Мозг что-то делает сам по себе. Это вы называете «думать». Словно все маленькие камушки на огромном пляже начинают перекатываться без помощи волн.
Сесилия снова засмеялась:
— Я уже это вижу. Представляешь, камни вдруг взяли и запрыгали туда-сюда.
— А кроме того, мысль, пришедшая тебе в голову — например, о том, что пропала ёлочная звезда — может на некоторое время отойти на задний план, а потом снова появиться в сознании. Тогда ты как будто отматываешь сознание назад, к той самой мысли. Я думаю, у вас бывает много старых мыслей, которые на самом деле давным-давно должны были быть передуманы.
— Я бы лучше сказала, что мысль появляется в голове сама по себе. Мы не всегда сами можем решить, что нам помнить, а что забыть. Иногда мы думаем о вещах, о которых думать не хотим. Мы можем оговориться. Тогда мы произносим слова, которые говорить не собирались. Может выйти очень неловко.
Ангел Ариэль, сидя на подоконнике, кивал своей безволосой головой.
— Тогда, может быть, всё так, как я и боялся, — сказал он.
— Как?
— У вас не одна душа, как у нас. У вас, некоторым образом, их две — или намного больше, если уж на то пошло. А как иначе объяснить то, что вы думаете о вещах, о которых не
— Я не знаю.
— Такими нежелательными мыслями должно управлять не ваше собственное сознание, а нечто другое. Это почти как в театре, когда у вас нет ни малейшего представления о том, какую пьесу в нём будут играть на следующий день.
— Ты что, имеешь в виду, что душа — это театр, а актёры на сцене — это разные мысли, которые постоянно приходят в голову и играют разные роли?
— Приблизительно. Во всяком случае, в театре сознания должно быть много помещений. И много разных сцен.
Он поднялся с подоконника, описал в воздухе красивую дугу и снова устроился на кровати в ногах у Сесилии. Он сказал:
— Ты можешь попробовать описать, что ты чувствуешь в голове, когда думаешь о чём-то?
— Я ничего не чувствую.
— А разве тебе не щекотно, когда ты думаешь о чём-нибудь весёлом? И разве не щемит, когда ты думаешь о чём-то грустном и печальном?
— Ну, когда я думаю о чём-нибудь весёлом, то можно сказать, что мне щекотно. И может быть, немного щемит, когда я думаю о грустном. Но щекочется и щемит не в самой голове. Это происходит в душе, а душа — это не то же самое, что голова.
— Я думал, что нервные окончания хотя бы немного чешутся, — возразил Ариэль.
Сесилия бросила вызывающий взгляд на собеседника:
— Ты ведь не хочешь сказать, что ангелы не думают?
— Да, я вынужден это сказать, потому что ангелы не имеют права врать.
— Мне кажется, ты заходишь слишком далеко!
— Мы думаем не так, как люди из плоти и крови. Нам не надо что-то обдумывать, чтобы найти ответ. Всё, что мы знаем, и всё, что мы можем узнать, просто находится в нашем сознании. Бог позволил нам получить знания о маленькой части своей великой мистерии, но далеко не обо всём. Поэтому о том, чего мы не понимаем, мы должны молчать.
Сесилия обдумала всё сказанное.
— Тогда у нас всё по-другому. Мы постоянно пытаемся понять больше. Внезапно мы открываем для себя что-то новое. Самые умные получают за такие открытия Нобелевскую премию, во всяком случае, когда их открытия имеют большое значение для всего человечества. Это то же самое, что рост тела. Понимание растёт точно так же.
— Но вы можете что-нибудь забыть. И вы делаете два шага вперёд и шаг назад.
— Может быть. Но даже если мы забываем что-то, это не обязательно вообще исчезает из головы. Мысль может вернуться внезапно, выскочить в мозгу, как чёрт из табакерки.
— В этом заключается большая разница между ангелами и людьми. Мы не знаем, что такое забывать, и мы не знаем, что такое помнить. Сегодня я знаю не больше и не меньше того, что я знал две тысячи лет назад. А за это время человеческое понимание мира значительно расширилось. Не всем ангелам нравится эта разница.
— Не знала, что вы можете завидовать.
Он засмеялся:
— Это не так глубоко нас задевает.
— А у вас бывают глубоко запрятанные мысли? Дедушка говорит, что иногда к нему приходят очень глубокие мысли.
Он покачал головой.
— Поскольку все наши мысли находятся в сознании одновременно, нас не может удивить внезапное озарение от глубокой мысли. В нашем сознании нет такой пограничной зоны, из которой мы можем черпать мысли. Наше сознание не движется по беспокойному морю, где мысли, которые мы когда-то забыли, могут внезапно вернуться, как жирные рыбы из глубины.
— Ты говорил, что ангелы не спят…
— Нет, мы никогда не спим, и поэтому не видим снов. А как это?
— Я ничего не
Ариэль коротко кивнул:
— Точно так же я не чувствую, как парю по воздуху, я не чувствую, как беру в руку снежок…
Она сказала:
— Видеть сны — это способ думать… или способ видеть. Или и то, и другое вместе. Но когда мы видим сны, мы не решаем, что нам думать и что видеть.
— Ты должна объяснить это поподробнее.
— Когда мы видим сны, голова работает сама по себе. Только в этом случае можно говорить о настоящем театре. Иногда я просыпаюсь и помню, что мне приснился целый спектакль — или целый фильм, если уж на то пошло.
— Который ты создаёшь сама, потому что сама исполняешь все роли.
— Да, в некоторой степени.
Он разгорячился:
— Мы, наверное, можем сказать, что клетки мозга показывают друг другу кино. В это же время сам фильм сидит на последнем ряду в зале и смотрит себя самого на экране.
— Как странно ты сказал! «Клетки мозга показывают друг другу кино»… Я их почти вижу.
— Потому что когда вы видите сны, вы в них и кинозвёзды, и публика, в одно и то же время. Ну разве это не таинственно?
Сесилия отстранилась.
— Мне кажется, говорить об этом страшновато.
— В любом случае, это должно быть весело. Ты оказываешься свидетельницей целого фейерверка мыслей и картинок в своей собственной голове — хотя ты не участвовала в запуске ни одной ракеты. Это как сходить на бесплатное представление.
Она кивнула:
— Это может быть очень весело, но может быть и жутко, потому что нам не всегда снятся весёлые сны. Мы способны также видеть страшные и гадкие сны…
Сейчас он был полон понимания.
— Конечно жалко, что вы мучаете самих себя таким образом. В идеале у вас должна бы иметься возможность выключить сон, который вам не нравится. В кинозале должен быть запасной выход. Но поскольку кинозалом является ваша собственная душа — которая к тому же выбирает весь репертуар — это совершенно невозможно. Потому что вы не можете убежать от своей собственной души. Вы не можете сами себя укусить за хвост. Или, возможно, наоборот, вы именно это и делаете. Вы сами себя кусаете за хвост до тех пор, пока не завоете и не закричите от страха и ужаса.
Сесилия начала грызть ногти. Она сказала:
— Я не хочу, чтобы так было. Но я не могу просто взять и решить видеть только весёлые сны. Я должна принимать то, что ко мне приходит. Я могу проснуться после долгой ночи и думать, что я была на Крите. Я и была там в определённом смысле, потому что во сне мне кажется, что я нахожусь там, где разворачивается действие.
Ариэль посмотрел на неё своими ясными и решительными сапфировыми глазами.
— Вот именно!
— Что именно?
— Подожди! А случается так, что вам снится, что вы летаете — или что проходите сквозь запертые двери?
— Да, во сне может случиться всё что угодно, ну или почти всё. Для этого даже не обязательно спать. Даже когда я бодрствую, я могу позволить своим мыслям летать. Я могу бродить здесь по дому… или умчаться в другие страны. Один раз мне приснилось, что я была на Луне. Будто мы с Марианной нашли космический корабль за молочной фермой. И просто нажали на кнопку и улетели.
Ариэль вновь закружился под потолком и после непродолжительного облёта комнаты опустился на стул у кровати.
— Тогда всё встаёт на свои места, — сказал он.
Сесилия огорчённо покачала головой:
— Я ничего не понимаю.
Он указал на её лоб и сказал:
— В мыслях вы можете делать всё, что ангелы могут делать с помощью своих тел. Когда вы видите сны, вы можете делать в своей голове абсолютно то же самое, что ангелы могут делать во всём мироздании.
Она немного запуталась.
— Об этом я никогда не думала…
— И даже более того, — продолжал Ариэль. — Когда вы видите сны, вам ничто не может нанести вред. Вы становитесь такими же неуязвимыми, как и ангелы небесные. Тогда всё, что вы переживаете, происходит в сознании, и вы не пользуетесь пятью чувствами, которыми наделено тело.
Сесилии пришла в голову совершенно новая мысль. Она приподнялась и сказала властным голосом:
— И тогда, возможно, наша душа бессмертна! Может быть, тогда она так же бессмертна, как и ангелы небесные.
Он помедлил с ответом.
— Теперь, во всяком случае, ты немного лучше понимаешь, что такое быть ангелом. Несмотря на то что мы в основном обсуждали, что такое быть человеком из плоти и крови, ты немного лучше поняла небесный мир. Потому что небо отражается в земле.
Она сделала ещё одну попытку:
— И душа божественна, так ведь?
Когда Ариэль не ответил, девочка поняла, что ей надо постараться не дать ему исчезнуть. Она сказала:
— Ты обещал рассказать побольше!
Он кивнул:
— Но в эту минуту твоя мама поднимается сюда из гостиной. Поэтому я должен побыстрее пройти сквозь зеркало.
Сесилия оглядела комнату:
— О каком зеркале ты всё время говоришь?
Он встал со стула и вышел на середину комнаты. Контуры его становились всё более и более расплывчатыми. Перед тем как раствориться до конца, он сказал:
— Всё мироздание — это зеркало, Сесилия. Весь мир — загадка.
Прошло уже много дней, а ангел Ариэль всё не появлялся. Зато кто-нибудь из членов семьи всё время сидел на стуле у ее кровати. Кристина заходила почти каждый день, и это несмотря на то, что и мама и бабушка научились делать уколы. Сесилия не всегда понимала, какой сейчас день — или какое время суток. Когда у неё были силы, она изредка записывала новые мысли в китайский дневник.
Лыжи и санки прислонили к стене спальни родителей. Стояла зима, погода была самой подходящей для катания на лыжах. Сесилия твёрдо решила поправиться до того времени, как сойдёт снег. Не могла же она дожидаться катания на лыжах еще целый год!
Она никогда ни с кем не разговаривала об Ариэле. Он не имел никакого отношения к ее родственникам, и несмотря на то что Сесилия была членом семьи Скотбю, она была ещё и человеком, который в полном одиночестве находился между небом и землёй.
Но куда же он подевался? Разве он не обещал рассказать ей о том, как устроены небеса? Разве он не говорил, что ангелы не врут?
Не мог же Ариэль обмануть её? Неужели он заставил Сесилию сообщить массу сведений о том, что такое быть человеком из плоти и крови, а потом взял и исчез, не выполнив свою часть уговора?
Она открыла глаза. Почти в ту же минуту мама вошла в дверь и уселась на краешек кровати. Сесилия уставилась на неё пустыми глазами.
— Ты снова резала лук? — пробормотала она.
Мама покачала головой. Сесилия тем не менее сказала:
— Вы едите слишком много лука.
Мама погладила её по голове.
— Скоро уже двенадцать. Остальные уже давно легли. Теперь и я попробую немного поспать.
— Ну да… Я приму таблетку.
— Нельзя привыкать к таблеткам.
— Да нет, беспокоиться совершенно не о чем.
Сесилия подняла глаза.
— Интересно, почему нас создали такими, что нам необходим сон.
— Ну это же способ отдохнуть. А некоторые люди считают, что нам обязательно надо видеть сны.
— Почему?
Мама задержала дыхание — и сделала тяжёлый выдох.
— Не знаю.
— А я думаю, что сама знаю ответ.
— Да?
— Мы должны видеть сны, чтобы в них отвлечься от действительности.
— У тебя много странных мыслей, Сесилия.
— Многим людям так плохо, что они могли бы умереть от горя, если бы им время от времени не снились весёлые сны.
Мама умыла её влажной тряпочкой и помогла надеть чистую ночную рубашку.
— Ты не беспокойся, что я такая вялая. Я думаю, я уже поправляюсь.
— Наверное…
— А разве Кристина этого не говорила?
Мама помедлила с ответом:
— Она сказала: «Подождём и увидим».
— Может быть, завтра я смогу встать. Например, к кофе…
— Давай жить сегодняшним днём.
— И скоро я смогу опробовать новые лыжи. Ты обещала!
— Они, во всяком случае, стоят наготове. И ты, наконец, должна начать пользоваться колокольчиком — даже если тебе просто захочется с кем-нибудь поговорить. Скоро придёт папа, он посидит с тобой.
— Не надо.
— Но мы так хотим.
— И не падай в обморок, если услышишь, что я разговариваю сама с собой.
— А это часто случается?
Сесилия снова подняла на неё глаза:
— Не знаю.
Мама обняла дочку и крепко прижала к себе.
— Ты самая лучшая девочка в мире, — сказала она. — Без тебя мир был бы пустым и безжизненным.
Сесилия улыбнулась:
— Это было очень торжественное «спокойной ночи».
Она заснула почти в тот же миг, как мама вышла из комнаты. Через некоторое время она проснулась от постукивания по оконному стеклу. Сесилия открыла глаза и увидела за окном лицо Ариэля. В золотистом свете, льющемся от дерева, он был похож на православного золотого ангела, изображение которого она однажды видела в «Науке в картинках». Или это был младенец Иисус?
Он помахал ей рукой, а в следующее мгновение прошёл прямо через окно и оказался у письменного стола. Стекло осталось совершенно целым.
Сесилия широко раскрыла глаза:
— Хоть мы с тобой много болтали, я не понимаю, как тебе это удаётся.
Ариэль подошёл к ней и сел на стул. Хорошо, что папа не успел прийти.
— Да это не так уж и важно, — сказал он. — Поэтому нечего и говорить об этом.
Сесилия села в кровати и положила одну ногу на одеяло.
— Где ты был? — спросила она.
— У тебя было так много других посетителей, — ответил он.
Сесилия кивнула:
— Ты только из-за этого не приходил так долго?
Ариэль не ответил на её вопрос.
— Почти полнолуние! — воскликнул он. — Можно сказать, что когда лунный свет озаряет заснеженный пейзаж, на улице светло на четверть, как днём.
— Ух ты! Я бы с удовольствием вышла и посмотрела на луну своими собственными глазами.
— А ты что, не можешь?
— Мне уже намного лучше…
— Здорово! А то мне стало немного скучно от того, что ты всё время такая слабая.
— Так мне можно выйти?
Ангел Ариэль взмыл со стула и начал парить вокруг лыж и санок.
— Конечно, мама и папа не разрешат тебе выйти на улицу посреди ночи.
— А ты разрешишь?
Он загадочно кивнул. Сесилия уже сбросила с себя одеяло. Она сказала:
— Когда человеку что-нибудь разрешает ангел небесный, то не важно, что говорят другие. К тому же весь дом спит.
— Тогда небольшая прогулка. Но ты должна хорошенько одеться, а то превратишься в огромный ком перечной мяты.
Сесилия поднялась и встала на пол. Она стояла твёрдо. У неё ни капельки не кружилась голова.
— Примерю лыжи, — сказала она.
В следующий миг она уже стояла у шкафа. Еще в начале ноября девочка убедилась, что все её зимние вещи были на месте, сложенные на отдельной полочке. Она сняла ночную рубашку, надела футболку, колготки, свитер, лыжные брюки и куртку. Сесилия нашла шапку и шарф, варежки и шерстяные носки. Потом она села на край кровати и принялась шнуровать лыжные ботинки. Закончив, она посмотрела на Ариэля:
— Ты не мог бы понести мои лыжи?
Они вышли в коридор и тихо спустились по лестнице на первый этаж. Сесилия отперла дверь и выпустила на улицу Ариэля с лыжами. Потом она вышла сама и осторожно прикрыла за собой дверь.
Они миновали амбар. Здесь начинался крутой склон к ручью и большому ельнику. Сесилия вставила лыжные ботинки в крепления и надела на запястья петли от лыжных палок. На снегу в лунном свете ярко выделялись тени.
— Попробую съехать с пригорка, — сказала она. — Догоняй! Я так долго ждала этого момента!
И она поехала. Но ангел Ариэль не гнался за ней, он парил в воздухе совсем рядом.
— Сейчас мы оба летим, — сказал он. — Разница лишь в том, что я ничего не чувствую.
— Здорово! — прокричала Сесилия. — Ангельски здорово!
После того как Сесилия выехала на равнину, она повалилась в пушистый снег, и оба они захохотали.
Девочка встала и указала на ельник:
— Там идёт хорошая лыжня на Равнеколлен. А оттуда чудесный вид на всю долину.
Мгновение Ариэль мерил её взглядом, но только мгновение.
— А ты сможешь туда дойти?
Однако Сесилия уже вовсю бежала на лыжах.
— Как раз сейчас я чувствую себя сильной, как бык! — радовалась она.
Девочка встала на глубокую лыжню, а Ариэль порхал вокруг нее как летающая собака на воскресной прогулке — то справа, то слева. Иногда он даже бежал.
— Не холодно ступать на снег босыми ногами? — спросила Сесилия.
Он снисходительно вздохнул:
— Опять начнём с самого начала?
Сесилия засмеялась:
— Просто на тебя так странно смотреть. А ты знал, что есть такие факиры, которые умеют отключать у себя все чувства, так что они не мёрзнут и не обжигаются? Они даже могут спать на гвоздях.
Он кивнул:
— Мы бываем в Индии так же часто, как и в Норвегии.
Они двигались по лесу, где лыжня петляла между близко стоящими деревьями. Иногда Ариэль срезал путь и пролетал прямо сквозь них. Один раз он промчался сквозь густые заросли кустарника. Кустарник был для него как сгусток тумана.
На последний перед Равнеколленом холм Сесилии пришлось подниматься ёлочкой, чтобы не упасть. Скоро они уже стояли на маленькой вершине. Здесь не было деревьев. Сесилия подняла одну лыжную палку и указала на замёрзший пейзаж, купавшийся в синеватом лунном свете.
— Когда я была маленькой, я думала, что это крыша мира, — сказала она. — И когда бабушка рассказывала про Одина, сидящего на своём троне и разглядывающего мир, я представляла, что он сидит именно здесь. Ты, наверное, слышал о двух его воронах?
Ариэль кивнул:
— Хугин и Мунин. Это значит «мысль» и «память».
— Бабушка тоже так сказала. Потому что он некоторым образом отправлял в мир свои мысли и душу.
Ариэль снова кивнул. А потом сказал нечто удивительное:
— Ты, возможно, помнишь, что мы говорили о внутреннем зрении, которое есть у всех людей и которое имеет особенно важное значение для тех, кто слеп. Оно тоже состоит из мысли и души. Так что Хугин и Мунин были внутренним зрением Одина.
Сесилия открыла рот от удивления. Как это она не подумала об этом раньше?
Ангел Ариэль продолжал:
— Бог всеведущ. Он даже может находиться в нескольких местах одновременно. Один этого не мог, но зато у него были два ворона. Таким образом, он тоже был всеведущим.
Сесилия снова подняла лыжную палку и указала на долину.
— Ты видишь все эти хутора? — спросила она. — Я знаю жителей почти каждого дома. А вон там находится школа… белая полоска, пересекающая долину, — это река. Она называется Лэира. Марианна живёт вон в том жёлтом доме на другом берегу.
— Я знаю, Сесилия.
— А внизу слева можно различить огни Клёфты, а гора вон там называется Хексебергосен. Йессхейм — в противоположной стороне.
Ариэль кивнул:
— Я всё это знаю.
— Внизу виден наш амбар. А ещё позади большого дерева с фонариками можно разглядеть наш дом. Окно на втором этаже слева — моё.
— Я входил к тебе через это окно много раз, — сказал Ариэль.
Он поднялся в воздух на четверть метра над поверхностью холма, чтобы во время разговора смотреть Сесилии в глаза. Его сине-зелёные сапфировые глаза блестели в лунном свете. Он сказал:
— Если бы сейчас ты стояла там внизу, у своего окошка, и смотрела в сторону Равнеколлена, ты бы увидела нас на этой вершине. И мы могли бы помахать тебе.
Сесилия от удивления прикрыла рот рукой: сказано как-то загадочно. Она знала: что-то здесь было не так, но никак не могла понять, что именно. Она заметила:
— Папа может в любой момент заглянуть ко мне в комнату, чтобы посмотреть, сплю ли я. Если он войдёт сейчас, он будет в шоке. «Ой-ой-ой, — сказал бы он. — Птичка упорхнула из клетки!»
— Хочешь, я посмотрю, спит ли папа?
— А ты
Ариэль на некоторое время исчез, и Сесилия стояла совершенно одна между небом и землёй. Несколько секунд ей казалось, что она потеряла брата-близнеца. И вот он снова возник рядом с ней.
— Они оба спят, — заверил он. — Мама лежит, склонив голову папе на плечо. Они поставили будильник на полчетвёртого.
Сесилия вздохнула с облегчением. Она снова показала на долину.
— Никогда не понимала, как луне удаётся давать так много света.
— Это потому, что вокруг повсюду — темно. Когда свет пробивается сквозь тьму, то ни один лучик не пропадает по дороге.
— Но луна ведь сама по себе не светит, — возразила Сесилия. — Это же просто зеркало, отражающее солнечный свет.
Ариэль торжественно кивнул:
— Вообще-то и солнце не светит само по себе. Это зеркало, отражающее свет Бога.
— Это правда?
— Не могу же я, стоя пред ликом Божьим, дурачить тебя.
— Нет… Я просто никогда не думала, что солнце отражает свет Бога точно так же, как луна отражает свет солнца.
Сесилия оперлась на палки и опустила глаза вниз. Когда она вновь подняла взгляд, Ариэль переместился. Он парил в нескольких десятках сантиметров над холмом прямо перед ней. Он сказал:
— И ты отражаешь свой свет от Бога, Сесилия. Ты тоже Божественное зеркало. Потому что чем бы ты была без солнца, и чем бы было солнце без Бога?
Сесилия широко улыбнулась:
— Тогда я была бы маленькой луной.
— А вот сейчас на меня падает твой свет.
— Ты говоришь так странно. Всё это звучит настолько торжественно, что у меня по спине бегут мурашки.
Ангел Ариэль кивнул:
— Когда мы говорим о небесной славе, всегда бывает немного торжественно.
— Теперь-то ты расскажешь о небесах?
— Я уже рассказываю.
Он поднял глаза к небосводу. Луна светила так ярко, что только несколько звёздочек были едва различимы в ночи.
— Прежде всего ты должна понять, что ты уже на небесах, — сказал он.
Ангел Ариэль кивнул:
— А где же мы по-твоему? Земля — это маленькая пылинка в огромном космосе.
— Мне подобное никогда не приходило в голову.
— Это Небесная Земля, Сесилия. Это Эдемский сад, где живут люди. Ангелы живут и во всех других местах.
— Ты имеешь в виду, во Вселенной?
— Или в космосе, но это одно и то же.
Сесилия снова оперлась на палки, опустила голову и уставилась на снег.
— Загадочно, — сказала она. — Очень загадочно.
Когда девочка вновь подняла глаза, Ариэль смотрел на неё с вызовом.
— Лично я думаю, что это очень легко понять.
Сесилия расстроенно покачала головой.
— Мне всегда было интересно, где находятся небеса, — сказала она. — Ни один космонавт не видел даже признаков Бога или ангелов.
— Ни один исследователь мозга не видел даже признаков мысли. И нет такого исследователя снов, который мог бы увидеть сон другого человека. Но это не означает, что в головах людей нет мыслей или сновидений. Правда?
— Разумеется…
— К тому же никто не видел тебя на огромном пляже, когда ты вернулась туда во сне. Об этом мы говорили уже много раз.
— Ты хочешь сказать, что космос кишмя кишит ангелами?
— Да, можно и так сказать. Ты ведь не думаешь, что Бог создал Вселенную такой большой безо всякой причины? Поскольку мы не можем ни замёрзнуть, ни обжечься, мы можем находиться абсолютно на всех небесных телах. Ведь только здесь, на Земле, температура подходит для обитания людей из плоти и крови. Во всех других местах вам было бы или слишком жарко, или слишком холодно. Если бы Земля находилась чуть-чуть ближе к Солнцу, жить здесь было бы невыносимо для человеческой плоти и человеческой крови. А находись она чуть-чуть ближе к Плутону, вы бы замёрзли и превратились в ледяные скульптуры.
Ангел слегка пританцовывал в воздухе, но вскоре снова оказался на полметра выше поверхности холма прямо перед Сесилией.
— Ты был на Луне? — спросила она.
Он тут же ответил:
— Там я занимаюсь балетом.
— На Луне?
Ариэль кивнул:
— Было очень забавно, когда там появились первые люди. Нас была целая компания, понимаешь? Но ни Армстронг, ни другие космонавты не могли нас видеть. Они думали, что совершенно одни. И страшно гордились, потому что думали, будто первыми побывали на Луне… Знаешь, что сказал Армстронг, когда вышел из корабля на поверхность Луны?
— «Маленький шаг для меня, огромный шаг для всего человечества», — ответила Сесилия.
— Именно!
Девочке стало немного обидно за всё человечество: ей не понравилось, что ангелы шпионили за первыми космонавтами, которые думали, будто они совершенно одни на Луне. Она сказала:
— Мне захотелось написать об этом в газету. «Последние новости: вся Луна кишмя кишит ангелами. Новый радар открывает древнюю тайну».
Ариэль засмеялся:
— Надеюсь, ты слышала про астероиды?
Сесилия обрадовалась, потому что сейчас она чувствовала себя в своей тарелке.
Она читала о космосе больше, чем многие из её ровесников. За время болезни она проштудировала огромную кипу «Науки в картинках».
— Естественно, — ответила Сесилия. — Это такие малюсенькие планеты, которые вращаются вокруг Солнца. Но астероидов так много, и они такие маленькие, что им не присвоили нормальные названия. У многих из них есть только номер.
Ариэль захлопал в ладоши.
— Браво! Так ты знаешь о небесной благодати больше, чем думаешь. Если я хочу побыть один — например, лет пятьдесят или сто — тогда я усаживаюсь на маленький астероид. Потому что хотя на небесах очень много ангелов, астероидов там ещё больше. Прогулки по Вселенной на маленькой планете порой очень успокаивают после бурных ангельских дискуссий на больших собраниях. Иногда я прыгаю на одной ножке с астероида на астероид. Это так весело!
Сесилии казалось, что это звучит как-то слишком просто.
— Думаю, ты врёшь, — сказала она.
Девочка посмотрела в сине-зелёные сапфировые глаза, но быстро опустила взгляд: ей стало стыдно, что она выступила с такими серьёзными обвинениями.
— Жаль, что ты так думаешь, — сказал Ариэль. — Потому что никто из ангелов не врёт, а значит, ты не веришь, что я — ангел.
— Тогда рассказывай ещё, — ответила Сесилия хмуро.
Он сказал:
— Самое весёлое из всего, что я знаю, это катание на кометах.
— На кометах?
— Например, на комете Галлея, да. Ей нужно семьдесят шесть лет, чтобы совершить полный оборот вокруг Солнца. Но её орбита уходит так далеко в космос, что она несётся как угорелая. Сидеть верхом на комете — это почти как промчаться с горки. Разница лишь в том, что тебе не надо карабкаться обратно наверх, чтобы съехать ещё раз.
Сесилия покачала головой.
— Да я бы с удовольствием, — сказала она, — и сама прокатилась на комете. Но я не знала, что ангелы так любят играть.
Ангел Ариэль заглянул ей в глаза:
— Я говорил, что Бог создал Адама и Еву, чтобы в огромном саду было кому бегать между деревьями и играть в прятки. Потому что нет никакого смысла создавать огромный сад, если нет детей, которые могли бы в нём играть.
Сесилия кивнула, а Ариэль продолжал:
— Нет никакого смысла в существовании огромного космоса с миллиардами звёзд и планет, лун и астероидов, если не существует ангелов, которые могли бы пользоваться всей этой благодатью.
Сесилия немного помедлила, прежде чем ответить:
— Я согласна, всё это звучит довольно разумно. Но абсолютно ничего из того, что ты сейчас рассказываешь, не написано ни в одной библейской истории.
Ариэль не ответил на это. Он сказал нечто совершенно иное:
— Если бы Бог создал весь мир только для того, чтобы продемонстрировать свои мускулы, он был бы очень большим эгоистом. В космосе существуют сотни миллиардов галактик, а в каждой галактике — около ста миллиардов солнц. Можно только догадываться, сколько существует планет и лун, не говоря уже об астероидах. И несмотря на то что ангелов тоже много, мы не можем пожаловаться на отсутствие места для игр. И на отсутствие времени мы тоже не можем пожаловаться.
— Да уж, это точно! Пользуйтесь на здоровье!
— Это мы являемся связующим звеном во Вселенной, Сесилия. У Бога на плечах никогда не было воронов, но у него всегда был целый сонм ангелов.
Сесилия стала раскапывать снег лыжной палкой. Она заметила:
— Если бы ты написал обо всём этом книгу, ты бы получил Нобелевскую премию, а то и две.
— А почему две?
— Одну по теологии, а другую по астрономии. Если бы только их не объединили вместе. А в самом крайнем случае тебе дали бы Нобелевскую премию за фантазию. Уж её ты точно заслужил.
Ариэль засмеялся:
— Пожалуй, я не буду вступать в соревнование с серьёзными учёными. Они думают, что все тайны природы можно раскрыть при помощи микроскопов и телескопов. А ещё они верят только в то, что можно взвесить и измерить. Но они понимают только часть целого. Ученые не понимают, что видят отражение всего сквозь тусклое зеркало, гадательно. Ведь нельзя взвесить или измерить ангела. Да и изучение зеркала под микроскопом не поможет. Человек только увидит ещё более чётко своё собственное отражение. Тогда лучше немного воспользоваться фантазией.
Сесилия всё более и более энергично раскапывала снег. Она сказала:
— Я бы с удовольствием попрыгала на одной ножке с астероида на астероид. Я бы с удовольствием потанцевала на Луне или вскочила на комету, несущуюся в космосе. Потому что всё это на небесах, как ты говоришь…
— Да?
— Многие люди считают, что мы попадём на небеса, когда умрём. Это правда?
Ариэль тяжело вздохнул:
— Вы
— Ты не ответил на мой вопрос.
— Вы приходите и уходите, проходите свой путь и приходите. Так поступают и звёзды, и планеты.
— Пустые слова! — Сесилия воткнула палку в землю.
— Ты злишься, Сесилия?
Девочка знала, что ангел прав. Но ей казалось, что у неё есть право немного разозлиться именно сейчас. Она сказала:
— Ты всё время говорил, что люди созданы из плоти и крови. Но ещё ты говорил, что ничего, созданное из плоти и крови, не живёт вечно. И мне кажется, что это достойно сожаления, потому что мне на самом деле хотелось бы попрыгать с астероида на астероид несколько тысяч лет, прежде чем уехать в отпуск на пару миллионов лет на какую-нибудь экзотическую планету в далёкой галактике. Поэтому мне безумно интересно, вечна ли наша жизнь.
Она прикрыла рот рукой. Откуда у неё взялись все эти слова?
Ариэль ответил:
— Ни у кого нет «вечной жизни», во всяком случае, не у ангелов небесных. Ведь ангелы не «живут», поэтому мы не можем ничего чувствовать, и поэтому мы не становимся взрослыми. Об этом мы говорили раньше.
Сесилия снова уставилась на снег под ногами.
— Я думаю, немного глупо жаловаться на то, что вы не живёте, когда вы целую вечность носитесь между звёздами и планетами.
— Так же, как и ты носишься по далёким пляжам, когда спишь, — ответил Ариэль. — Подумай, что если бы вся твоя жизнь была всего лишь сном!
Сесилия пожала плечами:
— Если бы только этот сон длился целую вечность, да к тому же был достаточно весёлым, думаю, я предпочла бы сон жизни. А кстати, ты сам что выбрал бы — человеческую жизнь продолжительностью в несколько лет или ангельскую жизнь на целую вечность?
— Ни у тебя, ни у меня не было такого выбора. Поэтому и говорить не о чем. К тому же, должно быть, лучше один-единственный раз увидеть Вселенную, чем вообще никогда этого не испытать. Те, кто ещё не создан, не требуют, чтобы их создали.
Сесилия задумалась над последними словами Ариэля. Потом она обдумала их ещё раз. В итоге она сказала:
— Но, возможно, они предпочли бы так и остаться несозданными, а не жить всего лишь краткий миг. Ведь в этом случае они бы не узнали, чего лишились.
Ариэль не ответил на её слова. Внезапно он взмыл вверх и внимательно посмотрел на дом внизу.
— Уже три часа. Нам надо поторопиться, пока твои не проснулись.
Сесилия тронулась в путь по холмам. Рядом с ней порхал ангел Ариэль. То, что между деревьями было мало места, не имело значения, потому что Сесилия крепко держалась на лыжне, а Ариэль просто пролетал сквозь стволы, как через сгустки тумана. Скоро они преодолели последний холм перед амбаром.
Ариэль дёрнул Сесилию за капюшон куртки и сказал:
— Мы не успеем в обход!
— А как же тогда?
Вместо ответа Ариэль хорошенько ухватил девочку за куртку и поднял высоко в воздух. В следующее мгновение они прошли сквозь закрытое окно и оказались прямо посреди комнаты Сесилии.
Оконное стекло было совершенно целым, и Сесилия тоже была цела. Но она не успела снять лыжи. Снег начал таять и стекать на пол.
— Как ты думаешь, что скажут родители? — прошептала она, виновато указывая на лыжи и на пол.
— Я позабочусь об этом, — успокоил ее Ариэль.
Сесилия быстро скинула с себя лыжи и одежду, натянула ночную рубашку и заползла в кровать. Она видела, как ангел с сумасшедшей скоростью аккуратно сложил и убрал в шкаф её одежду. Он прислонил лыжи и палки к стене. Потом подул на лыжи и на пол, и вода с грязью исчезли. Не осталось никаких следов того, что Сесилия только что гуляла в лунном свете.
— Круто! — сказала она и заснула.
Когда девочка открыла глаза, папа сидел на стуле перед кроватью.
— Сколько времени? — спросила она.
— Семь.
— Ты давно здесь сидишь?
— Всего несколько часов…
Только теперь Сесилия вспомнила о ночной лыжной прогулке. Она украдкой оглядела комнату. Никто бы и не заметил, что она пользовалась лыжами.
А может, это было не сегодня ночью? Может быть, если она правильно помнила, с той ночи миновало уже несколько суток?
Девочка чувствовала себя слабее, чем когда бы то ни было. Уж не из-за лыжной ли прогулки с Ариэлем?
— Я себя не очень хорошо чувствую, — сказала она.
Папа взял дочку за руку.
— Ты же нездорова.
— А какой сегодня день?
Он посмотрел на часы.
— Двадцать второе января.
— После Рождества прошёл почти месяц.
Он кивнул.
— Скоро придёт мама со шприцем.
— «Со шприцем…»
— Да, она сейчас в ванной.
— Как же меня достало всё это!
Папа крепче сжал её руку.
— Конечно, достало, — только и сказал он.
Сесилия попыталась поднять на него глаза:
— Когда я вырасту, я буду изучать астрономию.
— Это… очень интересно.
— Кто-то должен, наконец, во всём разобраться.
— Это ты о чём?
— Вообще-то больная — это я, папа…
— Да, да. Конечно.
— …Но это вы не успеваете следить за ходом урока. Я о том, что кто-то должен разобраться в порядке вещей. Так дальше не может продолжаться.
— Наука всё время узнаёт что-то новое…
— Ты веришь в ангелов?
— А почему тебя это интересует?
— А в Бога ты веришь?
Он кивнул:
— Ты ведь тоже веришь?
— Я не знаю… вот только бы он не был таким тупым. Ты знал, что Он отправил по ангелу почти на каждый астероид? Если они захотят, то могут сидеть там и наслаждаться целую вечность. Им даже не надо стричь ногти или чистить зубы. Другие ангелы сидят на больших кометах, которые носятся вокруг Солнца с сумасшедшей скоростью. И они смотрят вниз, на Землю, и им
— Я думаю, ты фантазируешь.
— …В то время как Бог всемогущий сидит, откинувшись в кресле, и пускает с нами мыльные пузыри. Просто чтобы показать себя ангелам небесным.
— Этого Он совершенно точно не делает.
— Как ты можешь быть так уверен в этом? А вдруг он просто большой засранец?
— Мы не всё понимаем, Сесилия.
— Это я уже слышала… Мы понимаем только часть целого. Мы видим всё сквозь тусклое зеркало, гадательно…
— Да, это мудрые слова.
Сесилия расстроенно посмотрела на отца.
Прошло довольно много времени. Девочке хотелось сказать кое-что ещё, но она не была уверена, что сможет это правильно сформулировать. В глубине души она надеялась, что папа вытащит слова из её головы так, что ей не придётся открывать рта.
Сесилия сказала:
— Ты помнишь нашу поездку на Крит?
Он попытался улыбнуться.
— Как же я могу её забыть?
— Вот глупый! Я имею в виду, помнишь ли ты сам полёт?
Папа кивнул:
— Я даже помню, что мы ели цыплёнка с картофельным салатом по дороге туда и котлеты в соусе из паприки, когда летели обратно…
— Не говори о еде, папа. Я имею в виду, что я смотрела из окна. Смотрела вниз, на землю.
Больше Сесилия ничего не сказала. Но она думала о том, что сидела высоко в небе и смотрела вниз, на земной шар, со всеми его городами и дорогами, горами и пятнами полей. По дороге домой они сначала летели над облаками. Девочке казалось, что она находится ровно посередине между небом и землёй. Они прилетели домой, в Норвегию, поздно ночью. Перед приземлением в Гардемуэне, аэропорту города Осло, они спустились сквозь всю эту «рождественскую вату», и под ними открылась сказочная страна, украшенная электрическими лампочками всех цветов.
Сесилия сказала:
— Когда мы приходим в мир, мы получаем целый мир в подарок.
Папа кивнул. Казалось, ему не нравится, что у дочери столько тем для разговоров.
— Но не только мы приходим в мир. Можно с тем же успехом сказать, что это мир приходит к нам.
— Это ведь почти одно и то же.
— Я думаю, мне принадлежит целый мир, папа.
Он взял и вторую её руку.
— Некоторым образом принадлежит.
— Не только этот дом… и Равнеколлен… и река внизу. Мне принадлежит кусочек плоскогорья Ласити на Крите… и весь остров Санторини. Мне кажется, что я когда-то жила в старинном Кносском дворце. Мне принадлежат луна и солнце, и все звёзды на небе. Потому что я всё это
Папа взял колокольчик с тумбочки и позвонил. Зачем он это сделал? Он ведь не заболел?
Девочка продолжала:
— Никто не может у меня отнять ничего из этого. Это всегда будет
В комнату вошла мама. Папа поднялся со стула и ринулся из комнаты. Он так долго просидел у её постели, что ему, конечно, уже захотелось в туалет.
— Сесилия?
Она повернулась к маме и посмотрела на неё с укором.
— Сесилия!
— Ты не могла бы просто сделать мне укол, мама? Нам совершенно необязательно болтать.
Шприц тут же вонзился в неё, и скорее всего Сесилия снова заснула, потому что когда она проснулась в следующий раз, на стуле перед кроватью сидел Ариэль.
Она чувствовала себя намного лучше, чем когда мама с папой были здесь. Может быть, находясь рядом с ангелом, она поправлялась?
— Ты хорошо спала? — спросил он.
Девочка поднялась и села на край кровати, посмотрела в окно и увидела, что на улице светло.
— День, — сказала она. — Иногда у меня в голове всё переворачивается.
Ариэль загадочно кивнул:
— Земной шар крутится и крутится.
Сесилия рассмеялась, она толком не понимала почему, но сейчас ей казалось особенно занятным думать о том, что земной шар крутится и крутится. Она заметила:
— Кто-то сказал, что весь мир — это театральная сцена. Должно быть, крутящаяся сцена.
— Конечно, — заключил Ариэль. — Но ты, наверное, не знаешь, почему?
Она пожала плечами.
— В общем-то это не имеет значения, ведь я не чувствую, что он крутится. Я была бы не против, если бы он крутился, как карусель. Только подумай, что было бы… тогда для колёс обозрения во всём мире наступили бы плохие времена.
Ариэль поднялся со стула, задумчиво пролетел по комнате и уселся за письменный стол. Он посмотрел на Сесилию.
— Земной шар крутится и крутится, чтобы все люди на Земле смогли увидеть Вселенную во всех направлениях. Так вы можете видеть почти все звёзды и всё остальное, что там есть, независимо от того, где именно на Земле вы живёте.
— Об этом я никогда не думала.
Он решительно кивнул и продолжил:
— Живёте ли вы в Йессхейме или на Яве, ни малейшей частицы небесной благодати не должно быть скрыто от вас. К тому же было бы ужасно несправедливо, если бы только половина человечества, живущего на Земле, могла чувствовать тепло солнечных лучей на своём лице — или, например, если бы половина человечества никогда не увидела месяца на небе. Но и Солнце, и Луна принадлежат всем людям на Земле.
— Правда, что Бог создал такую круговерть именно из-за этого?
— Да! Но не только из-за этого…
— Рассказывай!
— Он сделал это для того, чтобы все ангелы небесные могли увидеть весь земной шар, независимо от того, на каком небесном теле они находятся. Ведь намного легче приглядывать за шаром, который крутится и крутится, чем за шаром, который повёрнут к тебе только одним боком.
Сесилии показалось, что ангел Ариэль слишком оживился. Он говорил и говорил. А теперь он ещё начал болтать ногами.
— Думаю, я уже рассказывал, что у нас рентгеновский взгляд, — сказал он. — Но я точно не говорил, что у нас телескопический взгляд.
— Ты хочешь сказать, что вы можете видеть людей на Земле, даже если вы сидите на какой-нибудь идиотской планете в далёком космосе?
— Именно. И там, наверху, происходит не так уж много вещей, о которых можно поговорить. Но когда мы сидим, удобно устроившись на какой-нибудь идиотской планете, и смотрим на земной шар, мы можем следить за небесным театром, независимо от того, разворачивается ли действие на Крите или в Клёфте.
— «Небесный театр»?
Он кивнул:
— Земной шар, Сесилия. Человеческая жизнь на Земле — это как нескончаемая театральная пьеса. Вы приходите и уходите. Длинный, длинный ряд…
Несколько секунд Сесилия сидела на краю кровати совершенно неподвижно. Потом она сказала:
— Это всё очень дурно пахнет!
Она сильно пнула стул.
— Если бы это было правдой, это было бы ужасно несправедливо.
Ариэль выглядел слегка растерянным, но не настолько, чтобы перестать болтать ногами. Он сказал:
— Тогда мы больше не будем говорить об этом.
— Не уверена, что я вообще хочу ещё с тобой разговаривать.
На какое-то мгновение Ариэль перестал болтать ногами.
— Ты злишься, Сесилия.
— И что?
— Поэтому я здесь.
Она уставилась в пол.
— Я просто не могу понять, почему мир нельзя было устроить
— Мы уже говорили об этом раньше. Я уверен, что с тобой так бывало много раз: ты пытаешься нарисовать что-нибудь красиво, но рисунок получается не совсем таким, как ты его задумала…
— Так происходит почти всегда. И именно это очень интересно — ты никогда не знаешь наверняка, что же у тебя получится.
— Тогда выходит, что ты не всесильна по отношению к тому, что рисуешь.
Сесилия очень долго молчала и потом наконец сказала:
— Если бы я собиралась нарисовать что-нибудь и знала бы, что это потом оживёт, я бы вообще не решилась рисовать. Я бы никогда не осмелилась подарить жизнь чему-нибудь, что не может защитить себя от шустрых цветных карандашей.
Ангел пожал плечами:
— В любом случае, фигуры, нарисованные тобой, смогли бы понять лишь часть целого. Они бы не смотрели в лицо друг другу.
Она тяжело вздохнула:
— Все эти твои тайны начинают действовать мне на нервы.
— Жаль. Всё было задумано иначе.
— Был один такой придурок, который сказал, что самое важное — это быть или не быть. На самом деле я всё больше и больше с ним соглашаюсь. Или с ней — но ты ведь говорил, что разница между полами и всё такое прочее не имеет значения в духовном мире…
— «Быть или не быть?» — повторил Ариэль. — Хорошо сказано, потому что среднего не дано.
— Я хочу сказать, что мы приходим на Землю всего лишь один раз. И мы никогда не вернёмся обратно!
— Я знаю, что ты очень больна, Сесилия…
Она перебила его:
— Но я запрещаю тебе спрашивать, что у меня болит. Об этом никому не позволено говорить, даже ангелам небесным.
— Я просто хотел сказать, что пришёл сюда, чтобы утешить тебя.
Девочка фыркнула:
— Ой, Боже ты мой!
Ариэль вспорхнул с письменного стола и теперь разговаривал с Сесилией, летая по комнате. Она сказала:
— Когда я состарюсь и, в конце концов, умру, думаю, я снова стану ребёнком. И я буду продолжать жить на небесах, совсем как вы. Мы все станем почти как вороны Одина. И это будет благодатью…
— Ты в это веришь? — спросил Ариэль.
— «Ты в это веришь, ты в это веришь»? Что за вопросы?! Это
Он лежал и покачивался в воздухе перед кроватью, загораживая старое жемчужное ожерелье и греческий календарь с кошечками.
— Нет, — сказал он уверенно. — И мироздание, и космос — это такие огромные загадки, что их не понять ни людям на Земле, ни ангелам на небесах.
— Тогда я могу с тем же успехом поговорить о них с папой или с бабушкой.
Ариэль кивнул:
— Потому что и они плывут куда-то в великой божественной мистерии.
Девочка взглянула на него.
— А ты встречался с Богом? Я имею в виду лично?
— Сейчас я сижу лицом к лицу с Его маленькой частицей. Потому что когда я вижу Его частицы и разговариваю с ними, я вижу Его и разговариваю с Ним.
Сесилия крепко задумалась:
— Если с Богом можно повстречаться только таким образом, то непросто будет треснуть его по башке.
Ариэль засмеялся:
— Тогда получится, что он побьёт сам себя.
В комнате на какое-то время стало совсем тихо, а потом ангел продолжил:
— Когда ты обвиняешь Бога в глупости, возможно, Он винит сам себя. Или ты забыла, что Он сказал, когда был распят на кресте?
Сесилия кивнула. Бабушка часто читала ей Библию в последнее время, но именно это она забыла.
— Ну говори!
— Он сказал: «Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?»
Сесилию осенило. Об этом она никогда не думала. Потому что если Иисус был Богом, то получается, что Бог на кресте разговаривал сам с собой. Может быть, Он говорил сам с собой, когда беседовал с учениками в Гефсиманском саду. Они ведь даже не проснулись, когда Его арестовали.
— «Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?» — повторила она.
Ариэль подлетел к ней поближе. Он посмотрел на девочку своими сапфирово-синими глазами и сказал:
— Просто произнеси это, Сесилия! Просто повторяй это ещё и ещё. Потому что во Вселенной
Она попробовала собраться с мыслями.
— А ты правда больше ничего не знаешь о том, что там, с другой стороны? — спросила Сесилия.
Он покачал безволосой головой:
— Мы видим всё в зеркале. Сейчас ты мельком заглянула в зазеркалье. Я не могу начистить всё зеркало. Тогда ты, возможно, увидела бы больше, но в этом случае ты перестала бы видеть себя.
Она изумлённо уставилась на собеседника и заметила:
— Это очень глубокая мысль.
Он кивнул:
— И глубже этого в плоть и кровь проникнуть нельзя. Потому что плоть и кровь — это грунтовые воды. Я всё время вижу песок и камни на дне.
— Это правда?
Он кивнул:
— Плоть и кровь — это не что иное, как земля и вода. Но потом Бог вдохнул в вас частицу своего духа. Поэтому внутри вас есть нечто божественное.
Сесилия в отчаянии развела руками:
— Не знаю, что и сказать.
— Ты могла бы себя поздравить…
— Но мой день рождения не сегодня!
Ангел покачал головой:
— Ты можешь поздравить себя с тем, что ты — человек, которому дано совершить удивительное путешествие во Вселенной вокруг раскалённого Солнца. Здесь ты познала маленькую частицу вечности. Ты заглянула в космос, Сесилия! Таким образом ты оторвала взгляд от бумаги, на которой ты нарисована. Так ты увидела своё собственное величие в громадном небесном зеркале.
Ариэль говорил настолько торжественно, что Сесилия по-настоящему испугалась. Она сказала:
— Я думаю, тебе больше ничего не надо говорить. Боюсь, мне больше не выдержать.
— Только одно! Самое последнее! — Он посмотрел на неё глазами, более чистыми и глубокими, чем Эгейское море: — Все звёзды когда-нибудь падают. Но звезда — это всего лишь маленькая искорка костра, горящего в небе…
В следующее мгновение он исчез. А Сесилия, должно быть, снова заснула. Когда она проснулась, перед её кроватью сидели мама, папа и бабушка.
— Вы все здесь?
Все трое кивнули. Мама смочила её губы влажной тряпочкой.
— А где Лассе?
— Он гуляет с дедушкой. Они катаются на коньках.
— Я хочу поговорить с бабушкой.
— Нам с папой уйти?
Сесилия кивнула.
Родители выскользнули из комнаты. Бабушка взяла внучку за руки.
— Помнишь, ты рассказывала мне об Одине? — спросила Сесилия.
— Конечно помню.
— У него на плечах сидело всего два ворона, по одному на каждом плече. Каждое утро они улетали в мир, чтобы посмотреть как там дела. Потом вороны возвращались домой к Одину и рассказывали ему обо всём, что видели…
— Теперь ты рассказываешь мне, — сказала бабушка.
Сесилия замолчала, и бабушка продолжила:
— Но можно сказать, что это сам Один скитался по миру. Несмотря на то что он спокойно сидел на своём троне, он мог летать по миру на крыльях воронов. К тому же у воронов очень хорошее зрение…
Сесилия остановила её:
— Вот что я собиралась сказать…
— Что же?
— Мне хотелось бы иметь двух таких воронов. Или по крайней мере, быть одним из них.
Бабушка крепче сжала её руки.
— Давай не будем говорить сейчас о таких вещах.
— А ещё я начала забывать всё, что ты мне рассказывала, — сказала Сесилия.
— Мне кажется, ты всё прекрасно помнишь.
— Ты говорила, что мы печалимся, когда видим что-нибудь красивое? Или ты говорила, что мы становимся красивыми, когда видим что-нибудь печальное?
На это бабушка ничего не ответила, она просто держала Сесилию за запястья и смотрела ей в глаза.
— Под моей кроватью лежит дневник, — сказала Сесилия. — Можешь его достать?
Бабушка отпустила одну её руку и достала китайский дневник. Она нашла и чёрный фломастер.
— Ты можешь записать кое-что для меня? — спросила Сесилия.
Бабушка отпустила её вторую руку, и Сесилия начала диктовать:
— «Мы видим всё сквозь тусклое зеркало, гадательно. Иногда мы можем заглянуть по другую сторону зеркала и увидеть чуть-чуть из того, что там находится. Если бы мы начистили зеркало, мы смогли бы увидеть намного больше. Но тогда мы перестали бы видеть самих себя…»
Бабушка подняла глаза от дневника.
— Разве это не глубокая мысль? — спросила Сесилия.
Бабушка кивнула, и по щекам у неё побежали слёзы.
— Ты плачешь? — спросила Сесилия.
— Да, я плачу, дитя моё.
— Потому что это было очень красиво или потому что это было очень грустно?
— И то и другое.
— Запиши ещё.
— Продолжай…
— «Если бы я собиралась нарисовать что-нибудь и знала бы, что то, что это оживёт, когда я закончу рисунок, я бы вообще не решилась рисовать. Я бы никогда не осмелилась подарить жизнь чему-нибудь, что не может защитить себя от шустрых цветных карандашей…»
В спальне воцарилась полная тишина. Во всём доме тоже стало совсем тихо.
— Ну как? — спросила Сесилия.
— Хорошо…
— Можешь записать ещё?
Бабушка снова заплакала. Потом кивнула, и Сесилия снова принялась диктовать:
— «И мироздание, и космос — это такие большие загадки, что их не постичь ни людям на Земле, ни ангелам на небесах. Но во Вселенной что-то не так. Что-то не то произошло со всем огромным рисунком». — Она подняла глаза: — Теперь осталось записать совсем немного.
Бабушка снова кивнула, и Сесилия продиктовала:
— «Все звёзды когда-нибудь падают. Но звезда — это всего лишь маленькая искорка костра, горящего в небе».
Однажды днём Сесилия проснулась от доносившегося с улицы крика чёрного дрозда. Рядом с её кроватью сидела мама.
— А почему окно открыто? — спросила Сесилия.
— На улице так хорошо и тепло, погода почти весенняя.
— Снег растаял?
— Пока нет.
— И на реке есть лёд?
Мама кивнула:
— Но он уже совсем не прочный.
Сесилия подумала об Ариэле. В последний раз, когда он был у неё, он выглядел очень торжественно. Неужели это от того, что он разболтал ей самые сокровенные тайны о небесном мире?
Сейчас рядом с ней постоянно кто-нибудь сидел. В один из вечеров Сесилия попросила оставить её на ночь одну. В тот момент и мама, и папа сидели у её кровати.
— Один из нас всё время будет с тобой, — заверил папа.
— Зачем?
Не дождавшись ответа, она сказала:
— Если что-нибудь случится, я могу позвонить в колокольчик.
Папа погладил дочку по голове:
— Не уверен, что ты сможешь.
— Тогда я могу послать ангела, чтобы он вас разбудил.
Мама с палой переглянулись. Сесилия спросила:
— Вы же не думаете, что я собираюсь сбежать?
Папа только покачал головой, а мама сказала:
— Мы сейчас сидим с тобой точно так же, как когда ты была совсем маленькой.
— Потому что вы внезапно испугались, что птичка упорхнёт из гнезда?
Ей пришлось угрозами заставить их выйти из комнаты. Когда она проснулась немного позже, на подоконнике сидел Ариэль.
— Ты такая красивая, когда спишь, — сказал он.
— Не хочу болтать. Хочу погулять!
— А ты сможешь?
— Смогу ли я! Мне нужно спуститься к реке и посмотреть на неё до того, как сойдёт лёд.
Ариэль вздохнул:
— Будет много возни с одеждой.
— Но я хочу гулять, — повторила девочка.
— Тогда недолго.
Он помог ей найти в шкафу зимние вещи.
— Сегодня ночью мы возьмём санки, — сказала она уверенно.
Ариэль улыбнулся:
— Я в первый раз буду кататься на санках.
— Я тоже, во всяком случае, в первый раз в этом году, — добавила Сесилия.
После того как она оделась, они на минуту задержались у книжной полки, разглядывая красивые камушки.
Девочка пояснила:
— Они из самых разных стран. Каждый камушек — это маленький осколок земного шара.
— «Маленький осколок земного шара», — повторил Ариэль.
Он указал на бабочку, подаренную Марианной:
— Только не это?
Сесилия не ответила, но положила её в карман куртки.
— Ей пора лететь на волю, — сказала она.
— «Лететь на волю, — передразнил её Ариэль. — Ей пора лететь на волю».
— Сначала тебе надо убедиться, что все спят.
Ангел лукаво улыбнулся:
— Убедимся вместе?
Они вышли в коридор и поставили санки у лестницы. Потом прокрались в спальню мамы и папы. Дверь была открыта. Они стояли рядышком прямо у дверного порога. Сесилия прижала палец к губам.
— Т-ш-ш-ш, — прошептала она.
В комнате было почти совсем темно, но в окно проникало немного света от фонаря над входом в амбар. Мама и папа спали, тесно прижавшись друг к другу.
— Правда же, во сне они похожи на маленьких детей? — прошептал Ариэль.
Она кивнула:
— Интересно, что им снится?..
Они снова вышли в коридор и направились в комнату Лассе. На полу валялась целая гора деталей из конструктора «Лего». Сесилии приходилось идти очень осторожно, чтобы не наступить на них. Ариэль же просто приподнялся на несколько сантиметров над полом.
Сесилия вдруг почувствовала такую любовь к своему младшему брату, что ей пришлось смахнуть с ресниц несколько слезинок.
Разве не странно, что у человека наворачиваются на глаза слёзы от любви к кому-нибудь? В последние недели Сесилия так мало времени проводила с Лассе, что он стал для неё почти чужим.
Они взяли санки и тихонько спустились по лестнице на первый этаж.
— Бабушка и дедушка живут в маленьком домике рядом с нашим, — прошептала Сесилия.
Ангел Ариэль кивнул:
— Но сейчас бабушка спит на диване у вас в гостиной.
Они заглянули туда, и действительно: бабушка спала на диване, полностью одетая, прикрытая маленьким пледом. Сесилия знала, что в последнее время она иногда спала на диване. Всё из-за того, что она не выносит дедушкиного храпа, говорила мама. Сама же бабушка утверждала, что ночует здесь, чтобы помогать маме готовиться к уколам.
— Это лучшая бабушка в мире, — прошептала девочка.
— Я знаю, — ответил Ариэль.
— Я говорю так не только потому, что это моя бабушка. Она
— «Лучшая бабушка, — передразнил её Ариэль. — Лучшая бабушка в мире».
Они вышли на крыльцо и закрыли за собой входную дверь. На улице стояла холодная зимняя ночь. Небо было усыпано сияющими звёздами, так что было светло на одну восьмую как днём. Сегодня ночью луны не было, и поэтому звёзды виделись более отчётливо. Ни один луч не пропадает, только если кругом полная темнота.
Сесилия помчалась по двору, волоча за собой санки. Бабушка привязала к ним толстую верёвку. Мама считала, что с этим никакой спешки не было. Поэтому Сесилия и бабушка сделали это в глубокой тайне.
За двором начинались длинные пологие холмы, спускающиеся почти к самой реке. Сесилия тут же уселась на санки. Собираясь начать спуск, она обернулась к Ариэлю и крикнула:
— Если хочешь со мной, садись!
Он подошёл и сел вплотную к ней. На снегу образовался наст, поэтому санки летели вниз с огромной скоростью. Только когда Сесилия с Ариэлем достигли густого кустарника на берегу реки, санки остановились.
Сесилия рассмеялась.
— Рекорд! — сказала она.
Затем поднялась и повернулась к Ариэлю:
— Ну разве не здорово?
— Конечно, — ответил он с печальным выражением лица. — Но я ничего не почувствовал.
— А сейчас мы переберёмся через реку, — решила девочка.
Сесилия начала прокладывать путь через кусты и выбралась на лёд.
— Коньки мне не подарили, — сказала она. — Но я всё равно могу кататься!
Она выпустила из рук санки и стала скользить на подошвах сапог по льду. Ариэль следовал за ней босиком. Наверное, его ступни были очень гладкими, потому что он выделывал на льду очень забавные пируэты, совсем как настоящий фигурист.
Вдруг оба услышали, как лёд начал трещать и грохотать. Сесилия быстро перебралась на другой берег. Ариэль прибежал следом за ней.
Когда они оглянулись, оказалось, что лёд раскололся на несколько больших частей. Посреди реки на одной из льдин стояли санки.
— Санки! — закричала Сесилия.
Больше ей ничего говорить не потребовалось, потому что Ариэль был уже в пути. Сесилия думала, что он пролетит над рекой, опустится и схватит санки. Но когда ангел подошёл к берегу реки, он просто двинулся дальше, по льдинам. В некоторых местах он шёл по воде.
Скоро Ариэль вернулся вместе с санками. Сесилия не совсем поняла, но могло показаться, что они слегка скользили над водой, почти как оленья упряжка Санта-Клауса по воздуху.
— Круто! — воскликнула девочка.
Она крепко ухватила санки за верёвку и сказала:
— Сходим в гости к Марианне!
Они начали подниматься по холму к жёлтому дому. Сесилия не была здесь уже много месяцев. Несколько раз перед Рождеством Марианна заходила к подружке в гости, но с тех пор прошло уже немало недель.
Вскоре они уже стояли перед её домом. Сесилия подергала входную дверь. Она была заперта.
— Значит, нам не войти, — заключил Ариэль. — На самом деле я мог бы пройти сквозь дверь, но не думаю, что нам обоим стоит это делать.
Сесилия хитро улыбнулась. Она пошла по направлению к сараю и поманила Ариэля за собой.
— Я знаю, где ключ, — гордо заявила девочка.
Она тут же отыскала его под пустой банкой из-под краски. Когда-то Сесилия проводила у Марианны столько же времени, сколько и дома в Скотбю.
Она отперла входную дверь, и они проскользнули внутрь. Чтобы попасть в комнату Марианны, надо было пройти через гостиную. Сесилия зажгла бра на стенке. Ариэль шёл следом за ней, совсем как младший брат.
Сесилия осторожно повернула ручку двери и открыла её. Марианна спала, её длинные рыжие волосы рассыпались по подушке.
Всё это время Сесилия чувствовала себя свободной и счастливой, как птица, но когда она увидела Марианну, к глазам подступили слёзы. Может быть, из-за того, что Марианна спала, а может быть, из-за того, что они так давно не виделись.
— Ты плачешь? — прошептал Ариэль.
— Да, плачу…
Марианна повернулась в постели. Казалось, она может проснуться в любую минуту.
Ариэль потянул Сесилию за куртку.
— Сейчас тебе надо с ней попрощаться!
Сесилия расстегнула карман куртки и достала маленькую бабочку. Она осторожно наклонилась и положила её на пол перед кроватью Марианны.
— Зачем ты это сделала? — спросил Ариэль. — Это же она тебе подарила бабочку.
Сесилия пожала плечами:
— Да мне она всё равно не понадобится.
В следующее мгновение подруга села в кровати, но Сесилия и Ариэль уже двигались к выходу через гостиную. Они заперли за собой дверь, и Сесилия отнесла ключ обратно в сарай. Потом они сели на санки и съехали к реке.
Когда санки остановились, Ариэль выпрыгнул из них и закружился в воздухе вокруг Сесилии как невесомая кукла. Сесилия тоже чувствовала себя немного невесомой. Она сидела на санках и смотрела на звёздное небо.
— Это и есть вечность, — вздохнула девочка.
— Или небеса, — сказал ангел Ариэль. — Или мировое пространство.
— Или Вселенная, — продолжила Сесилия.
— Или космос, — произнес Ариэль, и они оба рассмеялись.
— Или мироздание!
— Или всё сущее!
— Или действительность!
— Или просто мир.
— Или Большая Загадка! — заключила Сесилия.
Ариэль торжественно кивнул:
— У дитяти без родителей бывает много имён.
— «У дитяти без родителей»?
Он вновь кивнул:
— Любимым детям не дают много имён. Много имён дают подкидышам. Тем, кого находят на лестнице. Тем, кто появился неизвестно откуда. Тем, кто витает в пустоте.
— Это и есть вечность, — повторила Сесилия.
Ангел Ариэль опустился на санки рядом с ней. И добавил:
— И лучше всего её видно посреди ночи.
Сесилия повернулась к нему и сказала то, что уже однажды говорила. В этот раз девочка произнесла это, делая ударение на каждом слоге:
— Я здесь всего лишь один раз. И я никогда не вернусь обратно.
Но ангел Ариэль покачал головой и возразил:
— Теперь ты находишься в вечности. А она возвращается целую вечность.
Они подошли к берегу реки и смотрели, как огромные льдины медленно перемещались вдоль долины. Река, которая была такой тихой и мирной всю зиму, начала издавать тревожные звуки. Они дошли по берегу до моста и стали переходить на другую сторону.
На середине моста Ариэль остановился и спросил, указывая на воду:
— Как точно называется эта река?
— «Как точно называется эта река?» — повторила она. — Я уже говорила тысячу раз. Она называется Лэира.
Он кивнул:
— Красивое название. И очень земное, потому что, слыша его, я всегда думаю о глине[5]. Но в небесном зеркале даже самое-пресамое земное становится немного небесным.
— Вообще-то я ничего не понимаю.
— Лэира… — повторил Ариэль. — Он загадочно улыбнулся: — Ты видишь всё сквозь тусклое зеркало, гадательно.
Сесилия пожала плечами. Тогда Ариэль спросил:
— Можешь прочитать «Лэира» в зеркальном отражении?
Через секунду она воскликнула:
— АРИЭЛЬ! Получается Ариэль!
Он с гордостью кивнул:
— Мне всегда нравилось в этой долине.
На Сесилию все это произвело глубокое впечатление.
Несколько раз по дороге в Скотбю она запрокидывала голову и всматривалась в небо.
Вдруг они заметили падающую звезду. Ариэль поднёс руку к губам и сказал:
— Звезда падает.
— «Звезда падает», — повторила Сесилия.
Она вспомнила о старой рождественской ёлочной звезде, которая внезапно пропала. Разве Ариэль не говорил как-то, что знает, где она?
Волоча за собой санки на последнем участке пути к красному амбару в Скотбю, Сесилия повернулась к своему спутнику и спросила:
— Помнишь, я рассказывала о старой рождественской ёлочной звезде, которая таинственным образом пропала?
У него на лице появилось загадочное выражение.
— Я не уверен, что она исчезла таким уж таинственным образом.
— Именно! — ответила Сесилия. — Потому что ты точно знаешь, где она.
Она почувствовала, что начинает замерзать. Что Ариэль имел в виду, когда сказал, что звезда исчезла не таким уж таинственным образом? И если он всё это время знал, где она, мог бы уже давным-давно рассказать Сесилии.
Они добрались до двора.
— Иди сюда, — велел ангел Ариэль, указывая за амбар.
В стену амбара упирались несколько веток засохшего дерева. Почти все иголки с них осыпались, оставшиеся были светло-коричневого цвета. Было понятно, что дерево пролежало под снегом всю зиму. Сейчас, когда он начал таять, дерево снова стало видно.
— Это же прошлогодняя ёлка! — воскликнула Сесилия.
Она вспомнила, что они с папой положили её именно сюда больше года назад.
Ариэль стряхнул с дерева снег и вытащил ёлку. И тогда Сесилия увидела старую ёлочную звезду. Она по-прежнему была прикреплена к верхушке дерева. Как же она не подумала об этом! Как же никому не пришло в голову, что они просто забыли снять звезду, когда убирали ёлку!
Высохшее деревце казалось грустным и безутешным. Глядя на него, Сесилия вспомнила чёрный пляж из лавы на острове Санторини. И только звезда была такой же, как раньше. Совершенно целой.
Ангел Ариэль нагнулся и дотронулся до звезды пальцем. Она начала светиться, словно была электрической.
Сесилия восхитилась:
— Как красиво!
Как только Ариэль отнял от звезды палец, она потухла.
— Сделай так ещё раз, — попросила девочка.
И он сделал. Стоило ему только прикоснуться к старой звезде, как она снова вспыхнула и осветила Сесилию и Ариэля, стену амбара и сугробы.
Ариэль помахал девочке. Она поняла, что им надо было войти в дом и добраться до спальни, прежде чем кто-нибудь проснётся.
Этой ночью он тоже помог Сесилии улечься в постель. Он прислонил санки к стене именно в том месте, где они и стояли. А потом подул, и в комнате исчезли все следы снега и грязи. Сесилия заснула, едва её голова коснулась подушки.
Когда она проснулась, у кровати сидели папа и бабушка.
— Ещё ночь? — спросила девочка.
Папа кивнул. Он взял её за руки, а бабушка смочила внучке водой губы.
— Я знаю, куда делась старая ёлочная звезда, — прошептала Сесилия.
Бабушка и папа переглянулись.
— Ёлочная звезда? — переспросил папа.
Она кивнула:
— Звезда лежит за амбаром. Мы забыли снять её, когда выбрасывали ёлку.
Перед тем как снова заснуть, Сесилия посмотрела на бабушку и сказала несколько слов, постаравшись произнести их как можно более громко и чётко. Она прочитала их так, словно это были строки стихотворения, зазубренного наизусть:
— «У любимых детей не бывает много имён. Много имён бывает у подкидышей. У тех, кого находят на лестнице. У тех, кто появился неизвестно откуда. У тех, кто витает в пустоте».
Сесилия проснулась и резко открыла глаза. Она повернулась к папе, сидевшему на стуле у её кровати. В руках у него была старая ёлочная звезда.
Сесилия и сама точно не знала почему, но то, что родные ей поверили, доставило ей огромную радость. Они на самом деле сходили за амбар и нашли звезду там, где накануне ночью Сесилия была вместе с ангелом Ариэлем.
— Вы нашли её там, где я сказала, — пробормотала девочка, с трудом выговаривая слова.
Папа положил звезду на одеяло.
— Откуда ты узнала, что она на ёлке? — прошептал он.
Сесилия попыталась улыбнуться.
— Мне сказал один из ангелов господних.
— Во всяком случае, мы нашли её именно там, где ты сказала.
— Но вы не можете заставить её сиять. Это под силу только Богу.
В комнату пришли мама и бабушка. Последним пришёл дедушка. Наверняка они сидели в коридоре и потянулись в комнату, услышав, как Сесилия рассказывает об ангеле, который ей помог.
Девочка посмотрела на них. Сегодня она ощущала поразительную ясность в голове, чего не бывало уже много дней. Если бы только не эта страшная слабость…
Перед кроватью стояло два стула. Мама села на свободный, а бабушка с дедушкой остались стоять, глядя на неё. Из всех четверых улыбалась только бабушка.
— Хочешь поздороваться с Лассе? — спросила мама.
Сесилия кивнула. Бабушка вышла и привела брата. Ей приходилось толкать мальчика впереди себя, он очень стеснялся.
— Привет, — сказал он.
— Привет, Лассе.
Сесилия подняла глаза:
— Как твои спортивные лыжи?
— Хорошо…
И, поскольку все упорно молчали, она решила сказать что-нибудь весёлое:
— Кстати, не мешало бы тебе навести порядок в своей комнате, неряха!
Все улыбнулись, хотя то, что она сказала, прозвучало не очень весело. Никто, кроме Сесилии, не мог знать, что она была в комнате Лассе ночью.
Она добавила:
— На реке начался ледоход.
Они кивнули, и на какое-то время в комнате снова воцарилось молчание.
Сесилии казалось, что отзвук последних произнесённых ею слов ещё долго стоял у неё в ушах. «На реке начался ледоход. Ледоход…»
— Подумать только, мы нашли старую ёлочную звезду, — сказала бабушка. — Мы сходили за амбар все вместе.
«Мы сходили за амбар все вместе».
Подумать только, они это сделали! Все вместе. Они копались в снегу, совсем как Сесилия и Ариэль.
— Но вы не найдёте высокотемпературную бабочку, — сказала она гордо. — Она уже улетела.
Мама поднялась со стула и сделала шаг. Она что, решила поискать бабочку на книжной полке? Но бабушка не допустила этого, остановив её.
— Туне! — сказала она и сделала знак, чтобы мама села.
Опять все надолго замолчали.
Сесилии казалось странным, что у неё была совершенно ясная голова, но одновременно ей хотелось спать.
— Думаю, я ещё посплю, — прошептала она. — Так что пока говорю вам «до свидания».
Когда девочка проснулась немного позже, окно было открыто, а перед кроватью не было стульев.
Скоро в открытое окно впорхнул ангел Ариэль. Он уселся на письменный стол. Сесилия вылезла из постели и встала на ноги.
— Ты снова пришёл? — спросила она.
Он не ответил прямо на её вопрос:
— Хочешь, полетаем немного вместе?
Сесилия засмеялась:
— Но я не умею летать.
Ангел Ариэль снисходительно вздохнул:
— Заканчивай с этой ерундой. Иди сюда. Сесилия подошла к ангелу Ариэлю.
Он взял её за руку. В следующее мгновение они уже вылетели через открытое окно и понеслись над амбаром, над всей долиной. Было раннее утро, последние минуты перед восходом солнца, которое осветит новый зимний день.
— Благодать! — сказала Сесилия. — Ангельская благодать!
Лететь было ещё более удивительно, чем она себе представляла. Глядя с высоты на острые верхушки сосен, она чувствовала, что в животе становится щекотно. Когда девочка поднимала голову, то могла видеть на многие километры вокруг во всех направлениях. Сесилия указала на Гардемуэн и Хексебергосен, озеро Хюрдалсшёен и озеро Мьёса. Она даже могла разглядеть вдали Осло-фьорд — и увидеть отблеск моря ещё дальше.
Они кружили высоко над горой Равнеколлен. Отсюда она казалась маленькой горкой, покрытой сахарной пудрой.
Сесилия сказала:
— Сейчас мы совсем как вороны Одина.
— Точно, — ответил ангел Ариэль. — А когда мы усядемся на правую руку Бога, мы расскажем ему обо всём, что видели.
Немного позже они прилетели обратно к открытому окну и опустились на подоконник, где Ариэль сидел, когда впервые навестил Сесилию.
Оба посмотрели на её кровать. Сесилии не показалось странным, что она увидела саму себя, лежащую в постели, со светлыми волосами, рассыпавшимися по подушке. Сверху на её одеяло они положили старую ёлочную звезду.
— Согласна, что я красивая, когда сплю, — сказала девочка.
Ариэль крепко сжал её руку. Он посмотрел на неё и сказал:
— Ты ещё красивее, когда сидишь здесь.
— Но этого я сама не могу увидеть, потому что сейчас я нахожусь по другую сторону зеркала.
Только после того как Сесилия это произнесла, Ариэль отпустил её руку. Он сказал:
— Ты похожа на бабочку в великолепном наряде, вспорхнувшую с руки Бога.
Девочка оглядела комнату. Тоненький лучик утреннего солнца лежал на столе и на полу. Под кроватью Сесилии лучики нашли и осветили китайский дневник. Она увидела, как блестят и переливаются шёлковые нити.
Перевод со шведского Татьяны Шёдин.
Первое послание апостола Павла к Коринфянам; 13:12.