Больной опустился гусь
На поле холодной ночью.
Сон одинокий в пути.
Март подходил к концу. Весна в этом южном российском городке, как бывало в большинстве случаев, наступила рано, убрав снег и высушив разбитые, истрескавшиеся тротуары, обнажив еще больше кучи старого мусора в двориках и убогих сквериках, явив в еще большей неприглядности шелушащиеся стены домов. Рассеянно обминая припаркованные прямо на тротуаре автомобили — от скромного ветерана «Москвича» до нового, уверенно сияющего лаком и хромом БМВ — брел мужчина, одетый в довольно поношенную джинсовую куртку и такие же джинсы, обутый в стоптанные ботинки. Светло-серый «Ауди», плавно, но все же на достаточно большой скорости выкативший из-за угла дома, откуда-то из узкого переулка, мог бы задеть рассеянного пешехода, если бы тот не отпрыгнул в сторону неожиданно резко и проворно. Но и водитель «Ауди», похоже, вовсе не собирался совершить наезд — автомобиль, негромко скрипнув тормозами и едва заметно качнувшись вниз-вверх, замер в полуметре от того места, где только что был мужчина в джинсовой куртке.
— Что, испугался?
Вопрос, естественно, задал водитель «Ауди», крупный парень с широким лицом, с аккуратной — десять минут, как от парикмахера вышел — стрижкой, в дорогом голубоватом свитере, облегавшем широкие плечи.
Мужчина скользнул безразличным взглядом по свитеру, по мясистой широкопалой руке, расслабленно лежащей на руле, по безукоризненному пробору в блестящих темных волосах и произнес глуховатым, бесцветным голосом:
— Я животных сроду не пугался.
Возможно, если бы водитель один был, инцидент оказался бы исчерпанным этой репликой или еще двумя-тремя последующими. Но рядом с ним сидел еще один парень, примерно его возраста, а на заднем сиденье размещался мужчина постарше, чье лицо смутно виднелось за тонированным стеклом. Поэтому водитель неторопливо открыл дверцу, так же неторопливо поставил на грязный тротуар ногу, обутую в полуботинок из мягкой черной кожи с золотистым фирменным тиснением, потом вынес наружу другую ногу и выпрямился, оказавшись на полголовы выше мужчины в куртке.
— Не понял. Ты кого не боишься? — почти вежливо спросил он.
Мужчина повернул к нему худое остроскулое лицо, стрельнул взглядом зеленоватых глаз из-под густых рыжеватых бровей и ответил с расстановкой:
— Животных не боюсь. И вообще всякого дерьма собачьего.
Потом он повернулся, собираясь обойти автомобиль спереди. Но тяжелая рука резко опустилась на его плечо, цепко, сноровисто, привычно захватывая ткань куртки, с силой потянула назад. Мужчина вроде бы не стал сопротивляться, послушно переместился в ту сторону, куда его тащили, но по пути словно невзначай саданул водителя «Ауди» коленом в пах. В следующее мгновенье он быстро сделал шаг назад и, удерживая на своем плече схватившую его руку, ударил парня ногой. Удар получился молниеносным, мощным, он пришелся в низ груди противника, отчего тот сильно дернулся и сразу же тяжело рухнул рядом с автомобилем.
Секундой позже распахнулась дверца с противоположной стороны автомобиля, это выскочил товарищ упавшего. Он мгновенно сократил расстояние до мужчины, огибая капот по самой короткой дуге, и сразу, не останавливаясь, «выстрелил» в обидчика своего партнера пяткой правой ноги, метя в подбородок. Нога выпрямилась очень быстро, с совершенством и точностью механизма. Если бы удар достиг цели, мужчина в джинсовой куртке наверняка бы отправился в нокаут — в лучшем для него случае. Но он гибко качнулся в сторону, ловя бьющую ногу, затем сам ударил ногой, точно попав в пах раскорячившегося агрессора. Последовавший чуть позже удар рукой в челюсть снизу, нанесенный как-то небрежно, даже лениво, довершил комбинацию.
— Браво! — послышался возглас откуда-то со стороны.
Мужчина в джинсовой куртке оглянулся.
Человек в камуфляжном бушлате, таких же пятнистых брюках и высоких шнурованных ботинках, словно бы отклеившийся от стены невзрачного строения, медленно поднял ладони на уровень груди и изобразил аплодисменты. Узкое смуглое лицо с чуть выдающимися скулами, серые насмешливые глаза с опущенными уголками век, аккуратно подстриженные черные усы.
— Круто ты с ними поступил. Ладно, ребята, все о'кей, — это уже относилось к поверженным, которые успели прийти в себя, хотя и не настолько, чтобы представлять реальную угрозу для их обидчика. — За «пушки» только не вздумайте хвататься — в этом случае последствия похуже могут быть, — тон камуфляжного был ровен, словно повторял скучную лекцию, но все же что-то в его облике заставило «ребят» послушно вернуться в «Ауди».
Мужчина в джинсовой куртке проводил ретировавшихся мрачным взглядом и повернулся, собираясь продолжить свой путь.
— Послушай, мужик, а ведь тебя Валерием Николаевичем зовут, я угадал?
Вопрос камуфляжного удержал его на месте.
— Считай, что угадал, — теперь мужчина внимательно изучал смуглое лицо, усы.
— Вот, — продолжил черноусый, неспешно приближаясь.— Я тебя помню, а ты меня вряд ли. Лет пятнадцать с тех пор прошло. Меня к тебе в зал приводили, в доджо. Школа Бирюкова — самая знаменитая из всех оппозиционных школ.
— Нет, не помню, — как-то неожиданно виновато признался тот, которого звали Валерием Николаевичем.
— Ну, не удивительно. Народу у тебя много перед глазами мелькало. А я в ту пору ничего выдающегося из себя не представлял. Слушай, Николаич, а ты не очень спешишь? Обидно получается — встреча через столько лет да еще при таких обстоятельствах и вдруг такой мимолетной окажется. Для меня, во всяком случае, обидно. Я тут совсем рядом живу. Один живу... Сейчас, по крайней мере.
— Хм... — Мужчина криво улыбнулся. — Вообще-то сейчас не очень принято ходить в гости, а уж тем более приглашать.
— Это нас с тобой не касается. У нас консервативное мышление, будем так считать.
И они пошли по улице — черноусый, в камуфляже чуть впереди, а Бирюков за ним.
Бирюков подумал, что еще года два-три назад он наверняка поинтересовался бы, откуда у его старого знакомого, точнее, старого полузнакомого такая новенькая, с иголочки форма. Еще бы его несколько обидело обращение на «ты» — в начале этого месяца он перешел рубеж сорока лет и мог уже считать себя пожилым человеком. Но именно последние несколько лет как-то ослабили в нем остроту восприятия, если не интерес ко всему окружающему вообще.
Минут через пять черноусый сказал:
— Вот мы уже у цели.
Они вошли в довольно ухоженный подъезд относительно новой многоэтажки.
У себя в квартире новый знакомый или старый полузнакомый Бирюкова сначала заботливо разоблачил гостя, потом сам сбросил бушлат, оставшись в зеленоватом свитере, похожем на форменный, как показалось Бирюкову — где-то он такие видел, то ли на натовских офицерах, то ли на ооновских в телепрограмме.
— Меня приводил к тебе Маленькая Тучка, — напомнил черноусый. — Я на каникулах был в то время.
— Ага, теперь, кажется, припоминаю. Ты курсантом тогда был. И звать тебя... Евгением?
— Точно. Исключительная память.
— Нет, скорее ассоциативная. Мнемотехника, — словно нехотя произнес Бирюков, не очень торопясь принять приглашение хозяина присаживаться.
Он мельком и — как сам полагал — незаметно для черноусого оглядывал квартиру. Обстановка достаточно богатая и достаточно безалаберная. Хотя, впрочем, система какая-то, если уж не совсем порядок, чувствовалась. Аккуратность присутствовала. Видеомагнитофон, телевизор «Сони». Молодые сейчас явно побогаче, чем он в свое время был, но зависти у Бирюкова в данном случае не было — словно он был в жилище иностранца.
— Эй, Николаич! Давай-ка за встречу. Совсем по маленькой, — Евгений уже протягивал ему изящную хрустальную рюмку. — Нет, это настоящий «черри-бренди», без дураков, — он перехватил взгляд Бирюкова, брошенный на бутылку. — Не «мэйд ин юэроп» из стран бывшего соцлагеря.
Бирюков пригубил темную ароматную влагу и убедился, что хозяин говорит правду.
— Постарел ты, Валерий Николаевич, поседел, хотя форма — дай Бог каждому, кто моложе тебя лет на двадцать.
— Какая уж там форма, — равнодушно сказал Бирюков. — Кому это теперь нужно?..
— А ты вообще-то чем-нибудь интересным сейчас занимаешься, Николаич? — во взгляде и тоне Евгения чувствовалась какая-то заинтересованная благожелательность, но все разно Бирюков ответил холодно:
— Ничем, почитай... интересным.
— Почти по классику: «Семьдесят годов на свете живу, и, слава Богу, ничего интересного в жизни не было, барин». А у нас тут зальчик есть, небольшой уютный. Загляни, если захочешь, если время свободное объявится.
Бирюков подумал, что уж чего-чего, а времени свободного у него сейчас хватает. Свободен, свободен, почти от всего свободен. «Зальчик» — звучит, как полузабытый мотив. Все это было настолько давно, связано со столь нездешними впечатлениями, что напоминает не реальные события, а страницы книги, когда-то прочитанной, страницы полузабытые, почти стершиеся в памяти.
— Ладно, может быть, и загляну... в зальчик, — опять же без особых эмоций в голосе произнес Бирюков и тут же поспешил сам задать вопрос, не потому поспешил, что интересно ему это было, а чтобы избежать расспросов Евгения. — А ты что же — служишь?
— Наслужился, — хозяин как-то уж быстро извлек из ящика стола зеленые «корочки».
«Клюев Евгении Петрович. Капитан запаса. Комитет государственной безопасности СССР».
— Вона... — протянул Бирюков. — Ты, оказывается, мужчина с прошлым. Годов тебе всего тридцать три... Да, и уже вроде как пенсионер.
— Вроде, — сдержанно улыбнулся отставник Клюев. — Как Союз распался, так делать там стало нечего. Бардак начался.
— Да, бардак, — думая о чем-то своем, кивнул Бирюков.
— Угу... Значит, и ты с этим согласен?
— С чем согласен? — Бирюков словно встрепенулся даже.
— Ах, с неумеренно растущей энтропией, с растущим количеством беспорядка. Тут уж ничего не поделаешь — законы Вселенной. Это тоже можно назвать бардаком. А за власть Советов и за красных меня не надо агитировать, Женя. Я никогда их не любил и не полюблю ни при каких условиях, ты уж извини.
— А чего извинять, Николаич, — широко улыбнулся Клюев. — Я же не в политическом сыске служил, наше дело было пахота и риск.
— Вон как? Значит, ты оперативником был?
— Всего хватало...
«Ох, уж эти мне финты да выверты чекистские», — раздраженно подумал Бирюков, а вслух спросил:
— И Афгана, небось, довелось попробовать?
— Не довелось. Но крутого и горячего и без Афгана хватало.
— А сейчас его на долю каждого хватает, крутого и горячего. В избытке даже.
— А ты ведь не любишь их, «новых русских», а, Николаич?
— Не за что их любить, — ответил Бирюков, чуть помедлив. — Впрочем, я, наверное, многого уже не могу понять. Или, точнее, оценить, что называется, адекватно. Брюзжать из-за того, что тебе не нравится именно такое, а не иное устройство мира, изводиться из-за того, что дважды два — четыре а не пять с половиной — удел неврастеников. Но все-таки я многого не могу принять... Еще лет пять назад четко можно было определить, кто есть кто, а теперь правила игры так изменились. Вот, например, взять того типа, что тебя приводил тогда, Маленькую Тучку. Мне кажется, что он отменным мерзавцем был и останется при любых обстоятельствах и во все времена, а он сейчас, говорят, на высокой должности в коммерческом банке.
— Да, я слыхал, — заместитель управляющего, — кивнул Клюев. — Ладно, Николаич, нам так не жить, как выражаются. Слушай, а вот тот, второй, которого ты с полчаса назад «отрубил» — что ногами махал, вроде бы достаточно «продвинутый» кикбоксер. Он даже на каком-то чемпионате призером был. А ты говоришь: форма не очень.
— Ты-то откуда знаешь, что он кикбоксер?
— Наверное, случайно, — подмигнул Клюев. — Много случайностей в нашей жизни присутствует. Тебя вот я совершенно случайно встретил.
Бирюкову что-то не понравилось в его ответе, показалось ему, что Клюев в чем-то солгал: то ли в том, что ему знаком кикбоксер, то ли в том, что он совершенно случайно оказался поблизости от места происшествия.
Впрочем, если Клюев говорил правду, это его устраивало еще меньше — случайности для него, Бирюкова, были зачастую роковыми, особенно в последнее время.
— Ну, а тот амбал толстый — про него ты тоже что-нибудь знаешь? — спросил он Клюева.
— Откуда? Много сейчас развелось разных охранников и телохранителей. Поди разберись — охраняют они своего хозяина или «доят» его, получая доходы больше его. А кикбоксера мне физиономия знакома.
— Ага, понятно, — кивнул Бирюков. — Спасибо, Женя, за гостеприимство, но мне пора, — он взглянул на часы.
— Телефонами не хочешь со мной обменяться, Николаич? Может, захочешь все же проветриться...
— Что же, это с превеликим нашим удовольствием.
Он позвонил Клюеву очень скоро, через два дня, в душе поиронизировав над собой относительно гнилой романтики.
Клюев, как ни странно, оказался дома, несмотря на то, что было около двух пополудни.
— Очень ты кстати позвонил, — сказал Клюев. — Если у тебя есть время и настроение, то жду тебя в семнадцать ноль-ноль...
Он назвал место. Бирюков решил, что время и настроение у него присутствуют. Взял на кухне небольшую табуретку и, поставив ее перед шкафом в прихожей, вытащил из верхнего ящика все свои «доспехи». Кимоно? Нет, пожалуй. Что-то подсказывало ему — в кимоно он будет выглядеть неуместно, чужеродно, как, например, выглядит сейчас пожилой человек, облачившийся в костюм по моде своей молодости. А вот спортивный костюмчик, хоть и заношенный до ветхости, да старые кроссовки будут выглядеть вполне нейтрально — мода на все времена.
На условленном месте Бирюков появился за пять-семь минут до назначенного времени и решил прогуляться. Он отошел от перекрестка на несколько десятков метров, когда вдруг рядом с ним затормозил черный «Мерседес». Бирюков быстро начал перебирать в уме варианты последствий — вторая иномарка за несколько дней, но задняя дверца распахнулась, оттуда высунулся Клюев и позвал:
— Прыгай, Николаич.
Бирюков, даже не успев удивиться, последовал приглашению.
Сегодня на Клюеве была штормовка — тоже какого-то специфического образца, как определил про себя Бирюков. А молодой человек за рулем «Мерседеса», против бирюковского ожидания, оказался одетым не в кожаную куртку, не в гладкий «Адидас» или «Пуму» плюс высокие кроссовки, а в нечто очень неприметное и неброское.
Ехать пришлось совсем недолго, но чтобы самостоятельно найти вход в спортзал, Бирюкову пришлось бы изрядно потрудиться.
— Да, места здесь тихие, — словно в унисон размышлениям Бирюкова подтвердил Клюев.
Бирюков покачал головой. Это всего вторая их встреча, а он уже в который раз замечает, что Клюев вроде бы специально прослеживает ход его мыслей. Конечно, сделать это несложно — например, хотя бы сейчас, когда любой начнет делать предположения относительно того, как может использоваться здание этого ДК, расположенное в тихом месте, хотя и недалеко от центра, и почему его, это здание, не отремонтировала, не подмарафетила, не приспособила под свои нужды какая-нибудь коммерческая структура, как их теперь называют.
В полутемном зале на втором этаже, где Бирюков оказался восьмым — считая водителя и Клюева — он убедился в правильности выбора своей экипировки. Да, в кимоно он выглядел бы кричаще бестактно. Что-то у них тут свое, несколько специфическое, хотя его, Бирюкова вообще-то трудно чем-то удивить. «Ниндзя они, что ли?» — подумал он, рассматривая снаряды, которыми был оборудован зал. Кто-то хорошо потрудился. Для чего, к примеру, нужно вот это кольцо, подвешенное на трех веревках почти под потолком? Канатов, шестов, веревочных лестниц не меньше десятка.
После первых десяти минут тренировки Бирюков ощутил то же чувство, что и лет двадцать назад, когда его, впервые попавшего в борцовский зал, всласть волтузили более опытные, более сильные, более выносливые. Чувство можно было выразить одной фразой: когда все это закончится? Или: как надолго меня хватит? Бирюков сразу вспомнил, что ему уже сорок лет, что в последние три года он, если быть честным, почти не уделял внимания своей физической форме, что спиртным он за последнее время тоже злоупотреблял.
Тренировка, что и говорить, была своеобразной. Предположение Бирюкова о том, что эти парни занимаются ниндзюцу, почти оправдывалось. Бесчисленные влезания по канатам и шестам — с помощью ног, без помощи ног, цепляясь руками за шест, а ногами упираясь в гладкий деревянный щит, прикрепленный к стене. Пролезание под длинным рядом низких барьеров, касаясь пола только кончиками пальцев рук и ног. Перебегание из одного конца зала в другой по качающимся веревочным трапам, подвешенным, разумеется, под самым потолком. И апофеоз — прыжки с деревянного шеста через то самое веревочное кольцо, о предназначении которого размышлял раньше Бирюков. С приземлением на голый деревянный пол. Высота метра четыре, никак не меньше. Это все равно, что перемахнуть через перила второго этажа и приземлиться на асфальт. Бирюков очень старался не вывихнуть конечности, не свернуть шею. Это ему удалось. И уже через десять минут, облившись липким потом от макушки до щиколоток, испытав даже приступ тошноты от непосильного напряжения, он почувствовал, что его тело начинает работать как отлаженный, не знающий усталости агрегат. Дыхание его стало ровным, предметы, доселе словно бы качавшиеся в голубоватом тумане, обрели устойчивость и четкость, ноги перестали дрожать, руки не казались чужими. И еще быстрее возвращалась радостная уверенность в себе: «Ерунда! Ведь они уже не один десяток раз бегали по этим качающимся лестницам, влезали на эти шесты, а я быстрее, чем за полчаса, наловчился не хуже их. То ли еще будет, ребятки!»
Ритм тренировки задавал тот самый парень, что привез их с Клюевым на «Мерседесе». Он просто бежал, влезал, прыгал первым, не подавая никаких команд, не подгоняя никого, не корректируя, не отпуская замечаний. Эта часть занятий длилась не меньше сорока минут, и под конец Бирюков опять приуныл, но тут ведущий прекратил метания от шестов к барьерам, а от барьеров к лестницам, и все не спеша перешли в угол зала.
— Ну, Николаич, теперь твоя очередь, — это были первые слова, произнесенные Клюевым с тех пор, как он переступил порог зала. До Бирюкова вдруг дошло, что это вообще первые слова, произнесенные кем-либо за время занятий. Никто не выругался ни разу, не отпустил никакой шуточки, не поторопил окриком бегущего впереди. Они не обменивались даже жестами, как глухонемые или люди, голоса которых не могут быть услышаны из-за сильного шума.
Бирюков понял, что от него сейчас требуется. Он должен будет вести свою часть тренировки. Конечно, эти ребята знают и умеют многое. Бирюков разбежался и сделал фляк, все без труда повторили. Тогда он, рискуя свернуть себе шею, крутанул прямо с пола, с места, заднее сальто. Его мышцы вспомнили работу, проделываемую когда-то сотни раз, не подвели, он удачно приземлился, только чуть не докрутив и коснувшись кончиками пальцев рук пола для подстраховки. И они, за исключением двоих, повторили. Это уже даже немного разозлило Бирюкова.
Потом он демонстрировал удары, броски, роняя их на жесткий пол — матов нигде не было видно, какая-либо подстраховка, какое-либо облегчение не входили в правила их жестких, предельно серьезных игр. Они и захваты делали по-настоящему, жестко, цепко, и удары наносили в полную силу, почти не сдерживая себя. Бирюков чувствовал, что им еще недостает того полного, совершенного автоматизма, который наработался у него за долгие годы тренировок, но он чувствовал и другое — как быстро они схватывают, запоминают, как гибки, чувствительны, неутомимы их мышцы. Да, таких учеников у него сроду не было. Да что там учеников — он не мог быть уверенным в исходе поединка, случись ему сразиться с любым из них по-настоящему, так, чтобы поединок этот решал, кому выжить, кому уцелеть, а кому погибнуть: бесконечная решимость исходила от этих людей, несокрушимая уверенность. Где-то и когда-то они уже проверили себя — не на спортивных, разумеется, соревнованиях.
После занятий — а занимались они, как выяснилось, три с половиной часа — Бирюков мылся со всеми в душевой, чувствуя, как ноют и саднят ушибы и ссадины, но одновременно ощущая предельный душевный комфорт по той причине, что опять-таки все молчали. Он вдруг отчетливо вспомнил, как болтали, захлебываясь от щенячьего восторга, все его прежние ученики, как донимали они его глупыми и назойливыми вопросами: вот я уже столько занимаюсь, а у меня этот удар почему-то не получается, а у меня вот тут раньше болело, а теперь не болит, а что будет, если Ояма подерется с Мохаммедом Али. А этим говорить было, очевидно не о чем, они или знали все обо всем, включая и друг друга, либо не хотели тратить энергию и время на бесконечные глупые выяснения того и сего. Нет, компания эта Бирюкова определенно устраивала, хотя зверюги, конечно, с ними в спарринге зевать нельзя — живо что-нибудь сломают.
Потом молчаливый молодой человек подвез его поближе к дому, и Клюев только бросил на прощанье: «Я тебе позвоню завтра, Николаич».
Клюев позвонил на следующий день и пригласил Бирюкова, как он выразился «на прогулку» в субботу, то есть, еще через день.
«Прогулка» заняла около трех часов, причем преодолели они (теперь в группе было пятеро) за это время никак не меньше двадцати пяти километров. Маршрут показался Бирюкову несколько странным — он пролегал поблизости от новой застройки, расположенной в степи у гряды небольшого леса.
— Нувориш-таун, — обронил Клюев, глядя на скопление строений.
А «нувориш-таун» представлял из себя довольно большой поселок, состоявший из вызывающе огромных особняков — великолепный кирпич, ажурные решетки, фигурная черепица и цинкованная жесть на крышах. Дорога, ведущая к поселку от автотрассы, была выложена широченными бетонными плитами, аккуратно подогнанными друг к другу, без зазоров и неровностей, она разительно отличалась от бугристого, покрытого разномастными заплатами асфальта междугородной трассы. По периметру поселок охватывал высокий забор, сделанный тоже из бетонных плит, поверхность которых была разлинована, так что образовывались аккуратные дольки, похожие на шоколадные. Эти гигантские шоколадные плитки, высотой метра в три тянулись, покуда доставал глаз.
Группа трусцой — впереди бежал Клюев — удалилась километра на два от «нувориш-тауна» в глубь леса. Тут должен был вести свою партию Бирюков. Под ногами на сей раз лежал мягкий полусгнивший хворост, прошлогодние листья, что вносило некий элемент комфорта, а в остальном условия были ничуть не мягче, чем в спортзале несколько дней назад. Сегодня надо было отражать нападение вооруженного партнера. И опять Бирюков поразился, насколько серьезно играют его новые знакомые в боевые игры. Никаких условностей, никакой имитации, никаких поблажек. Уже третий противник ощутимо оцарапал армейским штык-ножом предплечье Бирюкова. Бирюков блокировал атакующую руку, реакция его не подвела, все вроде бы сделал вовремя, но немного не рассчитал траекторию. Неприятно пораженный вспыхнувшей вдруг острой болью, он тоже сработал «до отказа», и в следующую долю секунды его партнер упал на одно колено, схватившись за поврежденную руку. Всем своим видом он старался не показывать этого, но чувствовалось, что парень терпит сильнейшую боль — лицо побледнело, нижняя губа прикушена. Здоровенный нож отлетел метра на три.
Клюев очень спокойно обследовал локтевой сустав потерпевшего и сказал безо всякого выражения:
— Ничего, заживет, как на собаке.
«Да они роботы какие-то!» — Бирюков вспомнил, какие глаза были у нападающего с минуту назад. Ни ярости, ни азарта, ни страсти, только уверенность и решимость. Можно только чисто гипотетически предположить, что случилось бы, не увернись Бирюков за долю секунды до того, как холодная сталь прошла то место в пространстве, где было его тело.
Потом они стали упражняться в метании. Штык-нож, толстенная заточка, стальная полоска — все шло в дело, все летело, кувыркалось, рассекало воздух, чтобы под конец с неизбежностью математической формулы — всегда, абсолютно во всех случаях! — воткнуться в ствол старой сосны. Броски делались из положения стоя, полуприсев, с поворотом вокруг собственной оси, после кувырка вперед, после падения на спину. Тут уж Бирюков вынужден был признать собственную ущербность. Только заостренный стальной стержень в какой-то степени повиновался ему. Шесть или семь раз из десяти Бирюкову удавалось воткнуть его в ствол дерева. Но Клюев похвалил:
— Неплохо, Николаич, результаты обнадеживают.
Вскоре неподалеку от “нувориш-тауна”, как его назвал Клюев, появился человек. Очень незначительный с виду человек, мужчина между тридцатью и сорока, типичный представитель обочин, то ли сельский механизатор, то ли рыболов — порыжевшие кирзовые сапоги, полинявшая брезентовая штормовка, кепчонка, вообще утратившая первоначальные форму и цвет. Но скорее мужичонка был рыболовом, чем механизатором, потому что за плечами его болтался рюкзачок, в котором угадывались какие-то продолговатые предметы, возможно, складные удочки.
Трассу мужичок пересек на незначительном удалении от поворота на поселок. Теперь его целью была неширокая лесополоса вдоль шоссе, где три-четыре ряда тополей, кленов, кусты шиповника и боярышника составляли весь нехитрый набор растительности. Но, войдя в негустые заросли, человек этот словно растворился в них, слился с фоном, стал фрагментом в смешении стволов и ветвей.
Он появился через несколько минут с противоположной от шоссе стороны лесополосы, на поле, невспаханном, накрытом стеной из высоких стеблей травы, достигающих высоты человеческого роста. Здесь он раскрыл заплечный “сидор” и извлек оттуда предмет, на орудие рыбной ловли вовсе непохожий — бинокль с двадцатикратным увеличением. Человек поднял его к глазам и стал не спеша обозревать особняки за бетонным забором. Потом он достал из внутреннего кармана штормовки сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и стал изучать, время от времени прикладывая к глазам бинокль и осматривая поселок. Очевидно, на бумаге был план поселка. Особенное внимание пришельца привлек особняк в три этажа, с двумя гаражами, с полукруглым выступом по всей высоте фронтальной стены — там явно размещалась винтовая лестница. Совершенная оптика позволяла этому странному человеку различать даже переплетение стальных завитушек в ограде балкончика на мансардном этаже. Человек, похоже, остался доволен осмотром строения. Он спрятал бинокль обратно в рюкзачок и осторожно побрел по полю, стараясь идти среди самой высокой травы. Он держал курс на небольшой взгорочек с несколькими деревцами на нем. Человек еще раз огляделся по сторонам и побыстрее направился к этому взгорочку-островку... Косые лучи заходящего весеннего солнца освещали его брезентовую спину, его затылок, прикрытый кепкой из непонятного материала, длинная тень ползла перед ним.
Достигнув взгорочка, человек вновь вынул из рюкзачка бинокль и опять стал разглядывать особняк, привлекший его внимание. Потом он отвернул рукав куртки и поглядел на часы. И уже после этого, выбрав место поудобнее, улегся, разместив рюкзак у себя под рукой и натянув на голову капюшон куртки-ветровки.
Облака на западе загорелись ярко-розовым светом. Потом отовсюду наползли синевато-серые тени. Человек в ветровке в очередной раз взглянул на циферблат часов, теперь светившийся черточками стрелок и крапинками цифр.
Совсем стемнело. В поселке зажглись фонари, размещенные вдоль рядов особняков. Некоторые окна тоже засветились. Человек на пригорке терпеливо ждал, он был спокоен и неподвижен, будто уснул. Но вот огни на трассе не проплыли мимо, как это происходило уже с десяток раз, а, приостановив движение, превратились в два снопа света, скользнувших по полю и положивших длинные тени от деревьев на пожухлую траву. Когда свет автомобильных фар ушел с пригорка, человек поднялся, быстро раскрыл рюкзак и вытащил оттуда на сей раз нечто, напоминающее по виду укороченный автомат. Раздался едва слышный скрип, и это «нечто» раскрыло крылья, словно гигантское насекомое. Человек нагнулся, вставил носок сапога в стальную скобу на конце предмета, захватил рукой рычаг и выпрямился. Арбалет с усилием на тетиве почти в сто килограммов был взведен. Стальная тетива слегка дзенькнула от напряжения, но выдержала. Она способна была выдержать и усилие раза в три больше. Сложная оптика, которой был снаряжен арбалет, позволяющая видеть очень далеко почти в абсолютной темноте, приблизила к этому блуждающему по степи искателю приключений стену дома и дверь в стене, и высокое крыльцо с кованой решеткой, и блестящие стекла плавно подкатившего автомобиля.
Стрела, извлеченная из продолговатого футляра, беззвучно легла на пластмассовый ложемент, стальная пружина мягко, но достаточно надежно прижала ее к бороздке.
Из автомобиля выбрались сразу несколько человек, они были видны степному бродяге очень близко, словно на экране большого телевизора. Ночной арбалетчик терпеливо всматривался в беззвучное мельтешение голов, плеч, спин, рук, пока наконец не нашел того, кто особенно интересовал его.
Ошибки быть не могло. Лицо, знакомое по газетным публикациям, по телепередачам, по предвыборным плакатам, жесты, манеры поведения — он всегда находится в центре толпы, малой или большой. Лидер.
Теперь остается неглубоко вздохнуть, поставить перекрестье прицела на коротко, по-модному стриженный затылок, чуть-чуть обождать, когда затылок начнет удаляться, а не качаться вправо-влево, и плавно потянуть спусковой крючок.
Спустя секунду стрелок наблюдал с помощью все той же совершенной оптики, как затылок качнулся, как беззвучно всколыхнулись вокруг него все те же плечи, головы, спины, руки, словно вихрь или взрыв разметал, расшвырял их.
Ночной пришелец опустил арбалет, быстро сложил его, спрятал в рюкзак. Теперь он уже пытался рассмотреть происходящее за оградой невооруженным глазом, насколько это позволял свет прожектора на столбе.
Люди там, за бетонной стеной, могут сообразить, конечно, что смертоносный снаряд прилетел из степи, но им ни за что не определить, где именно находился стреляющий. Они могут сколь угодно напрягать зрение, пытаясь высмотреть в кромешной тьме — кого, что? К тому же им и в голову не придет, что стрелок мог находиться на расстоянии метров в триста от них. Поэтому человек в брезентовой робе удалялся не спеша.
Он долго шел в темноте без дороги, ни разу не споткнувшись, не провалившись в какую-нибудь колдобину, не наткнувшись на неожиданное препятствие.
Клюев в то утро плескался в душе особенно долго. Но из шума воды, гудения труб, приглушенного рокота стиральной машины то ли на нижнем, то ли на верхнем этаже он все же выделил повторяющуюся через разные промежутки времени трель. Коленца трели были длиннее обычных телефонных звонков. Междугородка.
Наскоро прикрыв краны и набросив на бедра махровое полотенце, Клюев выбежал из ванной и подхватил телефон-трубку.
— Это Женя? — акцент, слабый, но все же различимый, давал возможность предположить, кто же это вырвал его из ванной.
— Да. Тенгиз, ты?
— Я. Наконец-то мне удалось тебя с кого-то там снять. Здравствуй.
— Камарджоба. Снимать ни с кого не пришлось, к сожалению. Просто я далеко от телефона был.
— Ладно. Ты нам нужен, понимаешь?
— Как не понять.
— День рождения очень хорошего человека, понимаешь?
— Совсем хорошего, да?
— Совсем хорошего.
— А когда день рождения-то?
— Завтра, завтра, Женя.
— Хм, повезло ему. Завтра Пасха, восемнадцатое апреля.
— Тем более хорошо. Рейс от тебя есть, я узнавал. В аэропорту тебя завтра встречу.
— Если какой-нибудь угонщик не захочет чуть-чуть свернуть — в Багдад или Тегеран, например. Или рейс не отменят. Проще справиться с угонщиками, чем заставить этих сукиных аэрофлотовских наследников подняться в небо по расписанию.
— Я думаю, ты с теми и другими справишься. До свидания.
— До свидания.
Ясно. Свиданьице на земле древней Иверии. Мимозы уже отцвели, магнолии начинают. Штат Джорджия, отколовшийся от нерушимого Юниона советских социалистических штатов. И там, в настоящей, в американской Джорджии лимоны-апельсины, мимозы-магнолии, и в бывшем советском штате аналогичная экзотика и изобилие в окружающей природе. Потому что лежат практически в тех же широтах, бывший советский штат на несколько градусов севернее. На природном изобилии сходство заканчивается, бывшей советской, ныне независимой Джорджии далековато до американской тезки, подальше, чем несколько десятков тысяч километров по карте. Через Луну маршрут проводить придется, если сравнительную диаграмму экономического процветания строить. Впрочем, некоторые и в нынешней независимой, бывшей советской, Джорджии очень неплохо себя чувствуют. Те же тысячи долларов ежемесячного дохода, те же «порше», «форды», «линкольны-континентали», те же мимозы-магнолии.
Н-да, унесло ветрами перемен бывшую советскую Джорджию к фигам собачьим. Как и многих других конфедератов. У тех, заокеанских, буза почти сто тридцать лет назад закончилась, у этих, постсовдеповских, конца, похоже, не видно.
Тенгиз-то до полковника дослужился. Клюев, чтобы не ущемлять самолюбия, вообще зовет его «батоно генералом» — многие, заслуживающие звания генерала гораздо меньше, носят его: в постсоветской Джорджии система раздачи званий и должностей основывается на блате и родственных связях. Как, собственно, и всегда было. У Тенгиза, насколько Клюев был осведомлен, «лапы» не существовало, тем более, особо волосатой. Тенгиз Гвирия был тезкой генерала, бывшего разбойника и бывшего искусствоведа. У Тенгиза все прошлое — в спецназе. В советское время. У Клюева — то же самое прошлое и в то же время. Сейчас Тенгиз сделал карьеру в информационно-разведывательном управлении Грузии, так у них служба госбезопасности называется. Если переводить на язык заокеанской Джорджии — си-ай-эй, эф-би-ай и эн-эс-си, то бишь, нэйшнл секьюрити каунсл, совет национальной безопасности, в единой ипостаси. И не выполняющей десятой доли тех функций, что выполняют ЦРУ, ФБР и СНБ.
Клюев достаточно уважительно относился к Тенгизу Гвирия, потому что несколько раз видел его в деле. Он не мог не понимать, что найдется сотня-другая таких, как Тенгиз, в этой с позволения сказать, армии Грузии. Но Клюев был почти уверен в том, что войну с Абхазией Грузия проиграет, несмотря на численный перевес. Если бы эта разношерстная, неуправляемая толпа еще состояла из личностей типа былинно-бесстрашного Дата Туташхиа, то расклад был бы не самым худшим, но в действительности армия Грузии, по убеждению Клюева — убеждению, тщательно скрываемому от Тенгиза — была сбродом халявщиков, разгильдяев и заурядных хулиганов, разве что только «очень вспыльчивых» («Ты думаешь, если грузин вспыльчивый, его дразнить можно, да?!»). К такому мнению Клюев пришел еще в прошлые посещения им Грузин. Его всегда приглашали «на семейные торжества» — если не свадьба, то день рождения. Участие в «торжествах» было основным занятием Клюева за последние полтора года. Рапорт он подал месяца через два после событий, названных знаменательными и судьбоносными, событий в месяце августе, название которых вслед за новыми Робеспьерами-Отрепьевыми все стали произносить с ударением на третьем слоге. И звание капитана ему досрочно (досрочно ли, в таком-то возрасте?) «кинули», и относительно жив-здоров, штопали-латали совсем по мелочам, а рапорт все же подал.
Жизнью он рисковал, можно сказать, в охотку, из спортивного интереса, потому что деньги, зарплата, с позволения сказать, на пятую часть не покрывала его усилий, его нервных и физических затрат энергии. Но видеть и понимать, что кто-то, прикрываясь твоей задницей, делает себе «красиво», взбирается все выше, и выше, и выше по лестнице власти, Клюеву на тридцать втором году жизни уже наскучило. То ли еще будет, сказал он себе после бузы в белокаменной, те ли еще хваткие ребята объявят себя очередными спасителями Отечества, оставив преподавание марксизма-ленинизма или прочей муры в вузах и академиях, оставив грызню за теплые места в авангарде рабочего класса, в цитадели чести-совести, взгромоздившись на броневички («Я, батенька, после т’гоячка, такую фигню с б’гоневичка нес, что потом в 'Газливе п’гишлось отсиживаться») и высокие трибуны.
И «предчувствия его не обманули», как часто повторял о себе Клюев. Одна кодла свалила другую. Образовалась независимая Россия. «С кем ты?» — орали с экрана телевизора, с площадей, заполненных толпами пожирателей вареной колбасы и серых макарон. «А ни с кем», — спокойно отвечал Клюев. Каждый за себя, один Бог за всех (ох, за всех ли?). Они, эти ребята-демократы, с кем были? Один на пятом десятке прозрел, другой на седьмом — не тем занимались, не в то верили, не в ту дуду дули. Один студентов исправно обучал коммунизму, другой товарищам военнослужащим объяснял, до чего же Владимир Ильич гениальным и вместе с тем добрейшим человеком был. «Его «котлы» уже примерил шурин и стрэлки пэрэводит втихаря, и на людях божится, шо в натурэ не видел красивей богатыря», — чем они все от блатных, от воров отличаются? Жаргоном разве что. У тех «феня», у этих сленг аппаратчиков, А цель одна — пожрать посытней на халяву. Все дело в бифштексе, джентльмены. За всем надо видеть бифштекс.
Его приятель Тенгиз теперь тоже борется за бифштекс.
Но Тенгиз хорошо платит ему, Клюеву, который тоже без бифштексов не может обойтись, как ни крути. Платит Тенгиз «зелеными», не «деревянными».
Клюев набросил халат, принес из кухни табуретку, поставил в прихожей, легко на табуретку вспрыгнул. В ящичке-антресолях помещались старые журналы да разное тряпье, годное на собачьи подстилки и наматывания на швабры. Но откуда-то сбоку, из тайничка, сделанного в стене, Клюев достал деревянный футляр, габаритами и формой один в один похожий на складную шахматную доску либо, в другом случае, на ящик, вмещающий набор инструментов — тут тебе штангенциркуль, тут тебе зубило, тут тебе метчик. В ящичке и в самом деле оказался какой-то инструмент, напоминающий разводной ключ. Три-четыре манипуляции, проделанные Клюевым секунд за десять, превратили «инструмент» во вполне узнаваемый пистолет-пулемет. Куда там «беретте», «узи», «вальтеру», «хеклер-коху», «стерлингу» и прочим игрушкам спецназа разных стран! Даже творения российского гения орденоносца Калашникова уступают этой штуке, разработанной все же на основе калашниковских автоматов. Пистолет-пулемет, которым владел Клюев, был раза в полтора короче достаточно современного АКС-74У, снабжался магазином с тридцатью патронами калибра 7,62 миллиметра и уступал знаменитому АКМС только в прицельной дальности стрельбы — метров шестьсот против километра у детища самоучки-орденоносца. Шести сотен метров Клюеву при его роде деятельности за глаза хватало. Зато автомат снабжался совершенным глушителем, или, как его официально называют, прибором бесшумной и беспламенной стрельбы. Сработан этот автомат был в старом городе оружейников, на заводе, существующем уже не один десяток лет. На том же заводе существовал — тоже не первый год, между прочим — некий цех или участок, где мастер-универсал производил такие штучные изделия, продавая их потом исключительно за валюту. Собственно говоря, он продавал не продукцию — это была забота ребят пошустрее, побашковитее, понаглее — он продавал свой труд, оплата которого производилась все в тех же долларах чудной заокеанской державы.
Деревянный футляр Клюев аккуратно задвинул в тайничок, а автоматическую игрушку с тремя запасными магазинами положил в кейс-«мыльницу» с довольно обшарпанными фибровыми боками, но зато с кодовым замком. Этого количества патронов должно хватить для «семейного праздника».
Боекомплект нынче не так просто достать, несмотря на обилие «горячих точек» — Клюев был слегка прижимист, цена его не всегда устраивала. И потом — только трусы, дураки и позеры поливают огнем все и вся вокруг почем зря. Это только в кино можно один рожок в течение получаса расстреливать, не переставая.
О существовании тайничка на квартире было известно только Клюеву. О том, что он живет здесь, знали — во всяком случае, Клюев на это очень надеялся — не более пяти человек, включая и его самого. Его хорошая знакомая, если применять расхожую терминологию, покинула на неопределенное время страну постоянного проживания, предупредив только председателя кооператива, что за квартирой будет присматривать один молодой человек. Естественно, молодой человек оказался Клюевым, он был представлен председателю. Появлялся Клюев на этой квартире в полночь-заполночь, успевал «отметиться» на своей официальной: если пользоваться все той же пошловатой официальной терминологией, квартире, то есть, где был прописан и где все соседи были убеждены, что живет Женька Клюев в ней, в квартире, постоянно, ненадолго только отлучаясь временами. Ночевал Клюев, разумеется, там, где появлялся в полночь-заполночь. Туда ему и звонили «заказчики», подобные Тенгизу. Председатель кооператива знал его под именем Витя и — как опять же очень хотелось надеяться Клюеву — знал, что молодой человек наведывается в оставленную квартиру не чаще двух раз в месяц. Поскольку знакомая была и в самом деле очень хорошая, Клюев вносил, точнее, внес заранее плату чисто символическую по нынешним меркантильным временам — из расчета двадцать долларов в месяц. Дружба дружбой, вернее, старая любовь старой любовью, но хозяйке было бы очень жаль оставлять недвижимость совсем бездоходной.
Так, следующий номер программы — доставание билетов. Это далеко-далеко, за морями, за лесами билеты приобретают, покупают. В стране, где Клюев жил тридцать лет и три года, билеты, как и прочее подобное множество необходимых вещей все же приходилось доставать.
Для доставания билетов существует хорошая знакомая Ксюша. Можно было бы, конечно, выкупить самолет для осуществления чартерных рейсов, но это было бы мотовством, во-первых, ненужной популяризацией собственной персоны — чего Клюеву никак нельзя было делать — во-вторых, а в-третьих, и в-основных, у него и десятой части средств не было на покупку чартерной авиалинии. Поэтому проходил вариант под названием Ксюша. Если Ксюша отсутствовала, вариант назывался Валя, Люся или еще как-нибудь.
С билетами трудно. Очень трудно. Практически невозможно. Несмотря на то, что цены по сравнению со средней российской зарплатой — астрономические, тривиально и избито выражаясь. «Женя, но ты же понимаешь: такое направление, Тбилиси». «Я все понимаю, Ксюша, ты мне еще про мафию расскажи, которая всех и вся запугала-закупила, распределение всех билетов захватила-захапала. Не ты ли в этой мафии всем и заправляешь, подружка? Ксюша, мы всякий раз говорим одни и те же глупости. Мне билет нужен кровь из носу. Завтра, на самый ранний рейс. Нет, не ночью, утром желательно, в шестъ-семь-восемь. Данные паспорта запиши. Ах, ты их даже помнишь? Заранее благодарен, дорогая».
С благодарностью он никогда не медлит. За ним не ржавеет, что называется. Частные детективы в чандлеровско-чейзовско-гарднеровских творениях двадцатидолларовые бумажки в обмен на разного рода информацию совали то смазливым телефонисткам, то тучным владельцам баров, то своим коллегам, детективам в отелях. Ксюшу из аэропорта удовлетворяет десятка с изображением президента не нашей державы. Здесь на десятку гораздо больше можно приобрести, чем на родине «баксов».
А вот багаж — фибровый атташе-кейс и небольшая спортивная сумка — отданный Клюевым скромному менту с целью избежать спецконтроля «тянет» уже на тридцать «зеленых». Клюев тратит деньги для того, чтобы их зарабатывать: каждое участие в «семейном торжестве» стоит не менее пяти тысяч.
В Тбилиси сухо, солнечно, тепло. Лето, можно сказать, уже.
Его встречает Тенгиз. Точнее, он с сопровождающим появился в салоне, не успел еще рокот турбин умолкнуть. Какое там «сначала салон покидают пассажиры, сидящие в хвосте самолета»? Клюев, сидевший на одном из первых мест, был раньше всех торжественно препровожден по трапу. Две черные «Волги» ждали на летном поле, не далее, чем в двух десятках метров от самолета.
Тенгиз был одет в штатское — если, конечно, великолепную пару от Версаччи или Кардена можно назвать просто штатским одеянием. Но кобура подмышечная явно присутствовала, к тому же непустая. Всегда был франтом Тенгиз, всегда держался так, словно телекамеры на него направлены. Правда, сейчас, он уж очень озабоченным выглядел — по-настоящему, не по-телевизионно-показушному озабоченным.
— Эй, батоно генерал, — негромко сказал Клюев, когда они к «Волге» шли — телохранитель или адъютант в новенькой камуфляжной форме впереди, они с Тенгизом за ним, — похоже, ты меня и в самом деле на какой-то праздник позвал. Сегодня ведь Православная Пасха, а я еще разговеться не успел.
— Успеешь еще разговеться, — слабо улыбнулся Тенгиз, — садись, пожалуйста.
Адъютант-телохранитель распахнул дверцу перед ними, Тенгиз пропустил Клюева первым, сам следом сел, адъютант дверцу осторожненько захлопнул и разместился рядом с водителем, таким же молчаливым и угрюмо-важным типом, как и он, тоже одетым в форму. На спинке сиденья водителя, как и на спинке соседнего, висел АКМС.
«Чем дальше, тем больше, — подумал Клюев. — Грузия все больше на Карабах походить начинает».
Передний автомобиль плавно тронул с места, их «Волга» шла за ним на расстоянии метров в двадцать. Всю дорогу до своего дома Тенгиз молчал. Водитель и телохранитель избегали встречаться с Клюевым взглядами в зеркальце. Правильно, пассажиры в этой «Волге» всегда были наверняка с миссиями специфическими, подобными миссии Клюева.
Дом Тенгиза и его родителей оставался великолепным во все времена года и времена исторические. Клюев здесь бывал уже четыре раза. В самый первый раз в далеком сейчас восемьдесят седьмом. Шеварднадзе тогда даже не стал еще министром иностранных дел, все его взлеты и падения были впереди, равно как и взлеты и падения его соперника Гамсахурдии. А про Гвирию и Клюева вовсе говорить нечего, они были старшими лейтенантами спецназа КГБ, служили еще одному государству. И оба весной восемьдесят седьмого заслужили по нескольку дней отпуска после завершения операции в далеком даже отсюда Таджикистане. Там какие-то психопаты ограбили банк и, преследуемые милицией — на почтительном расстоянии, надо сказать, преследуемые: ведь банк они брали с автоматами и гранатометами, такого добра при «прозрачных» во все времена и при всех режимах на границах с Афганистаном в братской республике хватало — нашли для себя выход из положения, заскочив в здание школы и взяв в заложницы учительницу с несколькими детишками. До такого же психопата Якшиянца, который со товарищи подобный финт провернул и потом в Израиль улетел опять же с заложницей на борту самолета, еще очередь не дошла, но эти подонки и психи приблизительно по одной схеме всегда действуют. Семейка с овечьей фамилией и такими же мозгами тоже особой оригинальностью в действиях не отличалась, хотя тогда портачи, коллеги Гвирия и Клюева, умудрились в пассажиров попасть и самолет позволили сжечь.
Но те мудаки из Таджикистана вообще удивительно тупыми оказались: они с советскими рублями собрались в Афган драпануть. Рублей, правда, они два мешка нагребли, несколько миллионов, сумасшедшие по тем временам деньги, да и с конвертацией возможно, в Афгане не так уж сложно дела обстояли. Террористы только автобус потребовали с несколькими канистрами бензина дополнительно. Канистры в салоне разместили — то ли от большого ума, то ли от большой подлости. Их всех четверых и изрешетили, когда они мешки с деньгами в автобус переносили. Канистры, учительница и дети уже там были. Бензин не вспыхнул, учительница и дети были извлечены из автобуса целыми и невредимыми, среди спецуры потерь не было, Тенгиз только получил автоматную очередь в грудь, прикрытую бронежилетом. Кровью харкал, грудь в сплошной синяк превратилась, но оклемался быстро, зверюга.
А для окончательной поправки они тогда в Тбилиси рванули-. Город по-иному выглядел, мягко говоря. Сейчас, после штурма Звиадика-психа, он по-иному смотрелся. Развалины, мусор, народ в «камуфляже», с «Калашниковыми». Бейрут лет десять назад или Кабул пятилетней давности.
Только по приезду домой — дом, кстати, усиленно охранялся: у них министров средь бела дня почем зря стреляют — Тенгиз заговорил о причине вызова.
— Ты же знаешь о батальонах северокавказцев, которые конфедерация народов Кавказа в Абхазию засылает?
— Как не знать...
— У абхазцев вообще много наемников воюет: русские, турки, сирийцы.
— Хм... Русские?
Клюеву мгновенно вспомнился анекдот: «Пейсахович, зд’гаствуйте! — Зд’гаствуйте, ’Габинович! — Кем вы ’габотаете, Пейсахович? — Я ’габотаю ста’гшим научным сот’гудником. — А шо это такое? — Ну, вот у нас, нап’гимер, Цуке’гман, ’габотает п’госто научным сот’гудником, Саха’гович младшим научным. — А-а... — Но есть у нас еще Иванов, лабо’гант. Эти ’гусские, они, знаете, везде, п’голезут.»
Да уж, эти русские везде пролезут. По делу анекдот, жаль, Тенгизу сейчас нельзя рассказать. Не так поймет. Невесел Тенгиз. У них везде бардак и лабуда. Каждый сам себе удельный князь, президент и министр, каждый на себя одеяло власти тянет. Сержантов и рядовых в армии просто не существует. Да что там сержантов — лейтенантов Клюев не встречал. В каппелевском полку, который так лихо Анка-пулеметчица расстреливала в незабвенном фильме, и то подпоручики были.
— Нам очень нужен один офицер. Майор, — сказал Тенгиз. — Можно — мертвым, но гораздо нужнее — живым. Вот, познакомься, — Тенгиз подал ему фотографию.
— Ох-хо-хо! — изумленно выдохнул Клюев. — Тенгизик, зачем ты мне фото показываешь, дорогой? Ты бы просто спросил: Дабиева знаешь?
— А откуда ты его знаешь? — Тенгиз выглядел пораженным.
— Приходилось два года назад встречаться. Нет, меньше, даже, чем два — в октябре или сентябре девяносто первого было, как раз перед тем, как мне уволиться. Нас, понимаешь ли, занесло за одними бандюгами в Чечню, а там уже Дудаев свои порядки стал заводить. Вроде бы и Союз нерушимый еще не развалился, но там уже отдельное государство по всем признакам было. Вот этот Дабиев нас и обвел вокруг пальца: я, дескать, сам афганец, сам спецназовец, я в наше братство спецназовское верю несокрушимой верой. Верьте и вы мне, мы этих мерзавцев в момент обезвредим, собственными силами. Ну, в самом деле — мужик Афган прошел, армейская разведка, спецназ ГРУ, головорез — не чета нам с тобой. И должность он при Дудаеве уже высокую занимал. Поверили мы ему, понадеялись. Запомнил я его с тех пор, запомнил. Только почему он до сих пор майор? Может быть, генерал-майор? Как герои-афганцы Руцкой и Аушев. Я вообще в силу своего стереотипного мышления полагаю, что все герои-афганцы носят звание генерал-майора.
Тенгиз помрачнел еще больше.
— Эй, батоно! — окликнул его Клюев. — «Если ты выпил и загрустил, ты не мужчина и не грузин». Так, да? А ты и не вылил еще даже. Я же не сказал тебе, что Дабиева невозможно взять. Сколько у тебя еще народу есть? Имеется в виду — таких гусей, как я.
— Пять человек. Но я своих для прикрытия дам, два взвода.
— Ладно, там посмотрим. Извини, а какой национальный состав этой группы, кто эти пять человек?
— Двое русских, один с Украины, но он вроде бы тоже русский, из Харькова, — поспешил внести ясность Тенгиз, заметив, как скривился Клюев, относившийся к украинцам с известной долей подозрительности, считая их чуть ли не всех потенциальными боевиками УНА.
— Ладно, годится. Двое остальных, конечно, грузины. — Клюев просто подытожил, а Тенгиз, как принято выражаться, не подтвердил и не опроверг заявление Клюева. — Чем они занимались каждый в отдельности?
— Харьковчанин в спецназе МВД служил, россияне — десантники, один, местный, — Тенгиз проявил гибкость и такт под стать дипломату, — в КГБ служил, как и мы с тобой, другой — пограничник.
— Что же, солянка неплохая получается. А по поводу командования операцией, думаю, особых разногласий не возникает, у спецуры всегда почти что демократия существовала. А в каком месте Дабиев находится?
— Он появился три дня назад. Наша информационно-разведывательная служба донесла, когда он еще в Кабардино-Балкарии был. Там, где он появляется, обязательно жди каких-нибудь пакостей. Он уже в третий раз здесь!
— В третий. Статистика, похоже, против него играть начинает. А почему в прошлый раз меня не позвал? «Зелени» пожалел? Ладно, шучу, шучу.
— У них там, под Гадаутой, что-то вроде штаба. Лагерь, а в нем до роты наемников будет. По сведениям — диверсанты, профессионалы. В этом лагере они тренируются, отсиживаются, оттуда налеты совершают — мосты, линии связи, аэродромы, захват наших офицеров.
«Да уж, — подумал про себя Клюев, — ваших офицеров — хватать не перехватать.»
— Неплохо, значит, майор Дабиев устроился. Ты говоришь, два взвода для прикрытия дашь? Они не нужны в этой ситуации. Дабиев, может быть, и стоит двух взводов в оперативно-тактическом смысле, но все равно народ из-за него класть, извини меня, — безрассудство.
— Мы бы их на вертолетах доставили и сняли бы вертолетами оттуда.
— Очень хорошо, что у тебя, — Клюев сделал упор на слово «тебя», — столько вертолетов есть. Но коль Дабиев народ по себе подобрал, то у него и вооружение соответствующее. Сейчас Абхазия, как и Чечня, — территории с «суперпрозрачными» воздушными границами. ПВО у вас российская, они себя, как следует, защитить не могут, а вас и подавно. Значит, у Дабиева там «стингеры» есть. Так что слишком близко к логову Дабиева я бы вертолеты не допускал. Одного вертолета, который высадит нас в нескольких часах пути от лагеря, за глаза хватит. А сначала я хотел бы ознакомиться с местностью — по карте и, если получится, «живьем».
— Нет проблем, — вот тут Клюев увидел прежнего Тенгиза. Хороший все же был спецназовец, мог бы... Что мог бы? Балансировать на грани бытия и небытия? Это уж на любителя. Он, Клюев, любитель, ему больше всего нравится рассчитывать только на себя, зависеть только от себя самого, не иметь над собой начальников.
Тенгиз вытащил из-за стола большой, приблизительно метр на метр, планшет.
— Ни фигашеньки! — одобрил Клюев. — Спутниковый снимок? Ну, Тенгиз, вот этого я не знал — что у вас и спутники на вооружении имеются, — он лукаво взглянул на «батоно генерала».
— Зачем у нас? — улыбка собеседника заслуживала определения «блудливая». — Вот участок, где лагерь расположен, красным обведено. Гудаута здесь, видишь? Новый Афон там, видишь? Ущелье посреди видишь? На выходе из ущелья они, значит, расположились.
— За достоверность определения положения лагеря ты можешь ручаться? — теперь уже тон Клюева был жестким. Мелочи и детали определяли вероятность того, сможет ли он мосле операции предаваться своим любимым играм в кошки-мышки с беззубой, или данный раунд окажется последним, и он останется у входа в ущелье.
— Мои люди не один раз проверяли, — обиженно сказал Тенгиз, он встретился с Клюевым взглядом и не отвел глаза.
— Лады, хватит на сегодня информации. Говеть я не собираюсь, но все же пожрать не мешало бы.
Во второй половине дня они с Тенгизом и его охраной заехали за пятеркой, размещавшейся в небольшом селении под Тбилиси. Клюев остался доволен своими напарниками. Звери. Волки. Загорелые, несмотря на то, что даже май еще не наступил. На лицах и руках — легко различаемая специалистом печать тяжких, до саморазрушения, трудов, риска, пережитой опасности. Ребята поджарые, костистые, движения гибкие, расслабленные, словно у хищников. Харьковчанин и один грузин — за метр девяносто, пудов по шесть жил, хрящей и тренированных эластичных мышц. Все приодеты в «камуфляж», обуты в десантные ботинки, или, как их называют, «ботинки прыжковые». Приодел-приобул их наверняка Тенгиз. Но уж вооружение у них у каждого свое — АКМСы, «стечкины» с глушителями. Клюевский чудо-автомат всех заинтересовал. Интересовались, конечно, сдержанно, без излишних восторгов, без какого-либо намека на эмоции вообще. То, что эмоций никто не проявлял, даже грузины, Клюеву особенно понравилось. Спокойствие и сдержанность отличают даже обычного мужчину, который хоть в чем-то заслуживает этого звания, а уж про разведчиков и говорить не приходится. Конечно, сдержанность, немногословность бывают показными, происходящими из следования принципу: «Молчи, за умного сойдешь.» Но в данном случае никто не рисовался, не играл в суперменов. Перед кем играть — все друг друга насквозь видели.
Отведя Тенгиза в сторону, Клюев сказал:
— Поскольку прикрытие исключается, надо группу вооружить потяжелее. Если что, придется сдерживать натиск целой толпы. Гранатометов парочка-тройка, не помешает, переносную ракетную установку тоже неплохо бы иметь. Когда при отходе много шума получается, преследовать меньше охоты, это уж мы по себе знаем. И еще — шприц мне нужен, типа «блаженная смерть», который диверсанты с собой носят. Вообще-то лучше даже несколько, на каждого по одному иметь. Нет, это не для себя — для майора, шприцы «перезарядить» надо.
К восьми вечера, когда все приготовления были завершены, за группой прилетел вертолет.
Когда вертолет приземлился в Сухуми, чтобы подобрать двоих офицеров информационно-разведывательной службы, легкий ветерок донес запах моря, магнолий и еще чего-то терпкого, волнующе-неповторимого. Так пахнет воздух только в Абхазии. Город не просматривался в ночи, огней не было видно. Прифронтовой город.
Офицеры-разведчики очень хорошо ориентировались на местности. Вертолет летел на порядочном удалении от моря — километрах в двадцати от береговой полосы. Только блестящая светловатая полоса у самого неба слева указывала на то, что там есть большая вода. Луна почти все время была закрыта облаками. С правой стороны, словно призрак, возникла светлая вершина Дзышры. Внизу была сплошная тьма. Наконец, вертолет стал снижаться.
Они приземлились на небольшой поляне. От деревьев, образующих в темноте гигантскую черную стену, отделились несколько теней. Офицер-грузин что-то крикнул в темноту, ему ответили гортанно-взволнованно. Когда шум от винтов стих окончательно, можно было услышать, как где-то вдалеке течет речка. Эхо, многократно перебрасывая звук по склонам, делало его похожим на гул далекой электрички.
Вертолет будет ждать до утра, если они вернутся. Если же не вернутся, что тоже совсем не исключалось, вертолет должен улететь без них, чтобы опять прилететь сюда через сутки. Один из офицеров службы безопасности должен был довести группу до лагеря.
Сосны шумели, речка шумела. Но речка оставалась сзади, шум ее затихал.
Впереди шел офицер службы безопасности. Надо отдать ему должное — как в собственной прихожей передвигался. Он вполне мог оказаться местным жителем. Бывшим местным жителем, теперь тут жить небезопасно.
Несмотря на то, что тропу пересекали корни деревьев и попадались камни, никто из группы ни разу не споткнулся, не произвел лишнего шума. Только тренированное ухо могло на расстоянии в несколько метров уловить легкий шорох.
Примерно через два с половиной часа они пришли к лагерю наемников. То есть, самого лагеря еще не было видно и слышно, но ущелье чувствовалось по свежему холодному воздуху, пахнущему то ли мятой, то ли свежеразрезанным арбузом.
Благословенные места. Сколько здесь ночей провел Клюев — не упомнить. Но то было в другой, далекой, невозвратимой жизни.
Проводник остановился, и Клюев, шедший вслед за ним, сделал то же — за долю секунды до того, как остановился впереди идущий.
Проводник указал рукой вперед и чуть влево, в сторону моря. Клюев кивнул. Потом он похлопал проводника по плечу, тот прошел мимо него в хвост отряда и растворился в темноте.
Теперь-то все начинается. Стоит чуть зазеваться, «прощелкать хлебалом», как бесхитростно, но удивительно точно определяет это состояние фольклор, и можно, пойдя за шерстью, вернуться стриженным: люди, находящиеся неподалеку, тоже великолепно обучены подкрадываться бесшумно, убирать с помощью любого оружия и без оного, безошибочно находить в темноте врага — по запаху, по едва различимому шороху, еще каким-то непонятным чувством определять его присутствие. Постоянная опасность чувства обостряет. Клюев знал, что никакими тренировками в обычной, сытой и спокойной жизни нельзя довести нервы и мышцы до состояния, позволяющего выживать на грани «или-или». Много сотен лет назад условия существования человека были менее комфортными, они заставляли его выкладываться чуть ли не на каждую минуту, чуть ли не на каждом шагу. Иначе выжить было невозможно. Таким образом, Клюев считал, что он живет естественной, нормальной жизнью, а подавляющее большинство так называемого цивилизованного человечества совершает глумление над своей природой, погрязая в неподвижности, лени, вялости.
То, что они подошли к лагерю, Клюев определил еще через две-три сотни шагов. Запах дыма, приглушенные голоса, которые он, может быть, и не слышал еще, но непонятно нечему догадывался, что голоса эти звучат. Наконец, и огонек мелькнул.
Клюев криво улыбнулся. Сам себе. Улыбаться своим спутникам не имело смысла: лицо его покрыто черной краской, оно совершенно неразличимо в темноте. Это во-первых. А во-вторых, сейчас вся группа настолько чувствовала действия друг друга без помощи жестов, звуков или еще каких-либо видимых и слышимых сигналов, что всех ее членов можно было уподобить китам в океане, общающимся с помощью ультразвука.
А улыбался Клюев по той причине, что вспомнил Олд Шаттерхенда. Верную Руку, или, точнее, Сокрушающую Руку. Уж тот-то в подобной ситуации наделал бы дел. Другу всех североамериканских индейцев ничего не стоило прокрасться через весь лагерь, заполненный десятками команчей, чутких в большей степени, чем животные, забраться в вигвам вождя, «отключить» его, а потом еще и выбраться незамеченным. Бесконечно давно читал Клюев эти книжки: с «ятями», с непривычно расставленными твердыми знаками. Вот такая библиотека сохранилась у его бабки, которую звали почти, как и его — Евгенией.
Шутки шутками, но ведь и ему предстоит сделать практически то же самое. И не томагавки, не луки со стрелами на вооружении у парней в лагере, не лошади ржанием предупредят их о подходе неприятеля. Может быть, сидит сейчас метрах в десяти впереди в засаде какой-нибудь джигит и спокойно созерцает незваных гостей в прибор ночного видения.
Но у гостей у самих приборы имеются. Стоит поднести эту штуку к глазу, как стволы, хвоя, листва, валуны, все приобретает непривычную, «лунносветную» окраску. Ага, вот и дозорный, да не один к тому же. Сидят часовые боком к Клюеву, изучают склон горы. Ничего вы там не высмотрите, чудаки! А все же повезло, могли на «секрет» наткнуться, совсем на подходе к нему оказались. Пасха сегодня, должно было повезти!
Белые начинают и выигрывают. Вот сидят в темноте часовые кавказских чиппавеев, команчей, апачей. Нет, не апачей. Апач — Тенгиз, если уж параллели по Карлу Маю продолжать. Тенгиз — друг Клюева. Виннету — друг Шаттерхенда. Клюев опять улыбнулся сам себе в темноте.
Внезапно он насторожился: кто-то шел по тропинке вверх, шел со стороны лагеря, шел по направлению к ним. Ага, вот появился силуэт. За ним второй, третий... То, что их больше трех, Клюев сразу определил, не смог только сосчитать, сколько же именно: передние закрывали сзади идущих. Гуськом шли, шаг за шагом. Если даже по широкому большаку идти будут, все так же продолжат ступать — шаг в шаг, след в след.
Везение номер два. Простое пасхальное чудо. Далеко ли собрались, джигиты? В хорошее время идете, в полночь, Часов в пять светать начнет. При свете диверсанту делать нечего, ему отсиживаться надо. Значит, два часа туда, два обратно, или что-то около этого. Может быть они здесь, в лагере, слышали рокот вертолета? Исключено — до места посадки километров пятнадцать, никак не меньше, да еще речек много вниз по склонам течет, звуковой фон все что угодно скроет. Разрыв гранаты в нескольких сотнях метров можно различить, это верно, но вертолет в десятке километров — нет. И все-таки... Мало ли каким образом можно засечь вертолет и передать сообщение в лагерь.
Впереди идущий взял чуть в сторону: говорил о чем-то с сидящим в «секрете». Дозорные находились метрах в тридцати от Клюева, разговор нельзя было услышать. Серьезные мужчины оппонируют им, они себя облапошить не дадут, они сами, кого хочешь, облапошат. Но у Клюева преимущество невидимки, и до тех пор, пока он таковым оставаться будет вместе со своей группой, преимущество будет возрастать. В подобной ситуации «засветиться», выдать себя может разве что самый никудышний диверсант.
Надо принимать решение. Если упустить эту группу, она может дойти до вертолета, во-первых. Во-вторых, находясь, в тылу у них, она будет создавать дополнительные неудобства. Выход один — пройтись-прогуляться за группой джигитов. Наблюдение за наблюдением, так сказать. Такса удваивается, потому как удовольствие двойное.
Клюев дал знак своим, и они все бесшумно сползли с тропы вниз по склону, прячась в кустах и густом подлеске.
Через несколько секунд на повороте появился первый из группы разведки противника. Он шел, практически не производя шума, ставя ногу на пятку и быстро, плавно перекатываясь на носок. При такой постановке стопы разве что веточка хрустнуть может, попав под ногу, но человеку, привыкшему ходить в темноте и по этой причине нашаривающему тропу ногами, не глазами, выработавшему в себе некое «радарное» чувство, словно у летучей мыши, такому и веточки очень редко под ноги попадаются.
Итак, один силуэт проплыл мимо, второй... Всего Клюев насчитал десять человек. Нормальная диверсионная группа. Для обычной рекогносцировки, наверное, и многовато. Тем более, что эти нагружены прилично, много чего за спиной торчит. Нет, в самом деле так и подмывает окликнуть: «Далеко ли собрались, мужики?» Наверняка поймут. Русский — язык межнационального общения. Поймут, будь это турки или сирийцы, а про афганских моджахедов и говорить нечего.
Убедившись, что за десятым членом группы никто не следует, Клюев выполз на тропу, выпрямился и пошел следом. Он скорее почувствовал, чем услышал, как его люди проделали то же самое.
Чем дальше они шли, тем больше Клюев укреплялся в мысли, что диверсанты обязательно выйдут напротив того места, где стоит вертолет. А для того, чтобы обнаружить его, надо пройти вверх по склону километра полтора-два. Машина спрятана в седловине, снизу ее по этой причине заметить нельзя, лес на склоне довольно густой. Но это можно было сделать сверxу. Да-да, вполне возможно, что «засекли», передали по рации, минутное дело.
И опять Клюев вынужден был повторить свое сакраментальное: «Предчувствия его не обманули». Он увидел, что примерно на том же месте, где они спустились на тропу, абхазская группа остановилась. «Ну, решайтесь, матерь вашу ексель-моксель!» — поторопил их Клюев. Вот сейчас они рассредоточатся и попрут вверх по склону. А это будет значить, что вертолету — этому, если уцелеет, или следующему — здесь больше садиться нельзя. Эх, профессионалы хреновы, служба эта информационно-разведывательная, как же они место посадки выбирали?!
Но группа, постояв на месте десятка два секунд, снова пошла вперед. Неужели пронесло? Похоже, похоже на то! И куда же они идут? Линии границы как таковой здесь не существовало, но километрах в десяти к югу уже наверняка располагаются объекты грузин. Как их предупредить?
Времени на размышления не оставалось. Клюев жестом подозвал шедшего вслед за ним верзилу-грузина и указал ему вверх, в ту сторону, где стоял вертолет:
— Поднимайся и объясни обстановку. Мы будем преследовать тех. Здесь будем завтра утром.
Итак, теперь их осталось пятеро. По одному на два абхазца. Турка, афганца, сирийца? Не впервой, помудреней ситуации случались.
Они ударили по противнику еще метров через триста, когда начался подъем, и все десятеро были, как на ладони. Стрелять в спину, неожиданно? Да, только так. Благородство всегда уязвимо. В данном случае у Клюева и тени мысли не возникло о том, что надо свистнуть, окликнуть противника. Это могло стоить собственной жизни, жизни людей из его группы.
Оружие всех было снабжено ночными бесподсветными прицелами. Так что прицелиться как следует проблемой не являлось. А уж прицелившись, эти ребята не промахивались. Как не промахнулись бы и те, в спины которых стреляли. Секунд через двадцать все было кончено. Десять неподвижных тел расположились под темной стеной крутого обрыва. Место для нападения лучше не сыскать. Клюев и его люди подходили к лежавшим, обязательно делали контрольный выстрел в голову, только потом наклонялись и обыскивали трупы. Ротозейство и самоуверенность здесь имели одну эквивалентную стоимость — жизнь. Со знаком минус, разумеется. Равно как сосредоточенность и постоянная готовность подразумевали ту же жизнь, но со знаком плюс.
Да, экипирована группа противника была не хуже их. Что же, будем считать, что абхазской стороне на сей раз не повезло. Кроме потерь в живой силе они не досчитаются вооружения. Те же самые АКМСы и АКСы (эх, получай Калашников хотя бы по центу за каждый образец придуманного им и гуляющего по всему земному шарику оружия, стал бы он миллионером!), но и посерьезней кое-что имелось. Три «Стингера», пять реактивных гранатометов. Куда-то они торопились. Не иначе как у грузин объект какой-то неподалеку имеется.
Так оно и оказалось. Когда группа, по-быстрому сбросив трупы с тропы вниз по склону, возвратилась на уровень того места, где стоял вертолет, проводник-гэбешник, спустившийся на тропу вместе с посланным Клюевым огромным грузином, подтвердил, что километрах в десяти к северу находился небольшой аэродром. С аэродромной охраной диверсанты наверняка бы справились играючи: автоматы с теми же бесподсветными прицелами, по два-три специальных метательных ножа у каждого, не считая десантных ножей-стропорезов. Внезапность нападения, бесшумность его в сочетании с расхлябанностью, царящей в грузинской армии (наверняка могло бы случиться так, что аэродромная охрана оказалась бы полупьяной), гарантировали диверсантам стопроцентный успех.
Что же, обезврежена опасная группа, предотвращены серьезные потери у грузин. Но Клюев понимал, что вернись они сейчас, их, мягко говоря, не поймут. Трофеи, конечно, подтвердят, что они не прохлаждались этой ночью, но сколько же можно посылать их для выполнения основного задания, за которое, собственно говоря, и была обещана двойная против обычной ставка — лично Клюеву гарантировалась выплата десяти тысяч долларов.
Посему не осталось ничего иного, как вернуться и переждать день на месте. А место следовало искать поближе к лагерю наемников, то есть, им предстояло протопать те же пятнадцать-шестнадцать километров в третий раз за ночь. Теперь уже даже не протопать, а пробежать почти — до рассвета оставалось совсем немного.
Они успели, расположившись примерно в километре от лагеря с северной стороны ущелья. Днем жизнь в лагере была явно более оживленной и мало походила на жизнь в приграничной полосе. Люди громко окликали друг друга, громко спорили — да, темперамент, куда же от него денешься? Поползав от валуна к валуну, от ствола к стволу, Клюев смог довольно точно рассмотреть устройство лагеря. Здесь было несколько деревянных домиков (что-то размещалось здесь прежде: охотничье хозяйство, метеостанция, лесничество или пристанище для сановных гостей?) и три больших брезентовых палатки. Разумеется, обитатели лагеря чувствовали себя в безопасности днем. Угрожать им могла только авиация, да и та скорее только теоретически.
Местонахождение командования в этом лагере можно было определить без особого труда. Туда ходило больше всего народа, причем, походка всех входивших в дом была торопливой, а бинокль с двадцатикратным увеличением давал возможность рассмотреть и лица — их выражение носило печать озабоченности. Что же, повод для беспокойства у них имелся — группа, посланная для выполнения важного задания, не вернулась. Причем, уходила-то группа совсем недалеко, прогуляться, можно сказать, километров за тридцать всего. Для диверсанта это не расстояние, И объект для таких асов наверняка пустячный в смысле его ликвидации. А вот исчезли асы, как в воду, Конечно, здесь вполне обоснованно могут предположить, что группе в силу каких-то неучтенных факторов, каких-то непредвиденных обстоятельств пришлось отложить исполнение акции до следующей ночи. Однако в лагере, наверное, предполагали иное...
Все происходящее здесь — даже самый настоящий показательный урок рукопашного боя, преподанный смуглым, обнаженным до пояса бородачом, отбивавшимся от пятерых противников, вооруженных армейскими штык-ножами — интересовало Клюева только применительно к разгадке головоломки под названием «Найди майора Дабиева». Клюев был убежден, что майор находится в том же доме, куда сновало столько озадаченного и озабоченного народа. В отхожее место тоже, конечно, спешат с озабоченным выражением лица, иногда присутствует даже выражение страдания. Но здесь отхожим местом был прилегающий лес, точнее, лес, обступивший лагерь со всех сторон, а около того домика стоял часовой, которого сменяли каждые три часа.
Но Дабиев — Клюев сначала не узнал его, а, может, просто подзабыл его лицо, построив в своем воображении нечто иное, несколько другой образ — появился около полудня из палатки, стоявшей немного на отшибе. Ясно — отсыпался после ночи, тоже ходил куда-то «прогуляться». За этим он сюда и явился. Почему он не водил группу для уничтожения аэродрома? Счел задачу слишком простой? Не учел возможности нахождения поблизости противников-профессионалов? В любом случае майор проигрывал ему, Клюеву, несколько очков.
Если бы Клюев забыл лицо Дабиева еще больше, он все равно вспомнил бы его — во внешности майора (но почему все-таки до сих пор майора!) присутствовало нечто, как говаривали в старину, магнетическое. Бесконечная уверенность в своих силах и спокойное безразличие ко всему окружающему читалось в гордой посадке головы, в эластичной, расслабленной походке (барс, леопард, пума — кто там еще есть в семействе кошачьих?), во всей подтянутой, перехваченной в талии широким офицерским ремнем фигуре.
Нет, запомнил он все-таки Дабиева, профессионально запомнил, не мог он не запомнить зверя такой породы — той же, что и сам он, Клюев. В подсознание сразу же загнал он облик майора, чтобы когда-то рефлекторно, автоматически извлечь его оттуда, чтобы потом быть начеку, как бывают начеку с незнакомой собакой, как привычно осторожно ведут себя с огнем, высотой.
Итак, Дабиев направляется к тому дому, где у них, наверное, что-то вроде штаба — хотя, вообще-то, зачем им, таким умелым, самостоятельным, привыкшим всегда рассчитывать только на себя и только на себя, штаб в таких условиях? Несколько десятков волков могут объединиться вокруг одного волка и действовать, повинуясь ему, мгновенно понимая его взгляд, поворот головы, оскал.
Хорошо, Дабиев, значит, выспался. Пора теперь и самому покемарить хоть полчаса. Ночь предстоит хлопотная.
— Клим! — Клюев позвал огромного харьковчанина, расположившегося в тени самшита. Везде чувствует себя, как дома: песок ли, снег ли, банан, пальма, самшит, береза или вообще растительность с неведомым названием — все сгодится, все подходит для отдыха уставшему «псу войны».
— Клим, поди-ка сюда, — он жестом подозвал Клима (кличка, наверное, в честь огромного мужика-возницы из чеховского рассказа, или по фамилии. А фамилию-имя-отчество харьковчанина Клюев не знал и знать не хотел), не отрываясь от бинокля. — Вот мужик идет, видишь? Гордый такой, с усами, тельняшка в вороте видна, кобура на боку. Вот, под деревом прошел, к дому направляется. Усек? Минут через сорок расскажешь мне, где он и что с ним. Как только он соберется покинуть пределы этого сходняка, буди меня.
Почувствовав некоторое удовлетворение от того, что появилась какая-то определенность, Клюев лег в тени густого высокого папоротника и мгновенно уснул.
Климу не пришлось будить его. Если не через сорок минут, то через час Клюев проснулся сам.
— Ну? — обратился он к Климу.
— Там он, в доме. И в ту сторону никто не уходил.
— В какую — в ту?
— Ясное дело, в южную.
— Ага, — кивнул Клюев. — Неплохо.
Солнце садилось долго. Возможно, так казалось из-за того, что, когда светило уже опустилось не только за лес, но и за невидимое море, вершина Дзышры еще долго оставалась розовой и как бы сама испускала свет.
С наступлением темноты жизнь в лагере не стала менее интенсивной. Наоборот, от домов к палаткам, от палаток к домам сновали с удвоенной скоростью люди в форме — защитного цвета и пятнистой. Скоро отряд человек в двадцать ушел в том же направлении, в каком вчера ходила неудачливая десятка. Только после этого оживление вроде бы стало спадать.
Опять были расставлены посты — подковой, охватывающей лагерь с востока и севера, по два-три человека в «секрете». Всего удалось насчитать пять постов.
— Неплохо прикрываются, грамотно, — заметил один из россиян. — Но «прочесть» все же можно.
Разумеется, можно. Между двумя соседними «секретами» метров сто местности, поросшей лесом, кустарником, местности неровной, с пригорками, углублениями.
Когда светящиеся стрелки на циферблате часов (стареньких часов, пять лет уже в разных делах, противоударные-противовзрывные-непотопляемые-непромокаемые) Клюева показали половину второго, он тихо шепнул:
— Пора.
Посты сменялись каждые два часа, их никто не проверял, просто приходила смена, отбывшие свое время в «секрете» возвращались в лагерь. Пост, который находился как раз напротив затаившихся разведчиков, сменился полчаса назад.
К ничего не подозревающим дозорным подползли с боков двое — громилы Клим и Дато, а еще двое — Клюев с одним из россиян — поползли на пост чуть ли не в лоб. Весь фокус состоял в том, чтобы подход получился синхронным: в последнюю долю секунды ползущие прямо на дозорных как бы подставляются, отвлекая на себя внимание и рискуя схлопотать очередь в грудь и живот. Дозорные боекомплект беречь не станут: от плотности огня зависит их жизнь и жизнь товарищей. Но «подставка» понадобится только в том крайнем случае, если ползущий прямо на пикет обнаружит, что дозорные уделяют слишком много внимания той стороне, откуда должен будет появиться главный исполнитель.
Все прошло, как надо. Часовым в самый последний миг их жизни показалось, наверное, что горы вздыбились и рухнули на них. Мгновенно сломанные шейные позвонки не позволяют сработать никаким рефлексам — палец не нажимает на спусковой крючок, ноги не выбрасывают тело вверх, из горла не вырывается ни звука.
Дом, в котором светились сейчас огни, легко мог быть расстрелян с того места, где располагается уничтоженный пост — при снятых приборах бесшумной и беспламенной стрельбы оттуда можно было бы вести достаточно точный прицельный огонь, а пули калибра 7,62 мм прошили бы деревянные стенки домика с такой же легкостью, как и листы картона. Еще более простое решение — расстрелять домик из гранатометов, разнести его и всех в нем находящихся, в клочья. Но никому из шестерых такая мысль и в голову не пришла. И даже не потому, что у них была конкретная задача — по возможности взять одного из находившихся в доме живым — просто жажда риска и желание подвергать себя смертельной опасности составляли их природу. Клюева учили кое-чему на занятиях по психологии, он читал Фрейда и Юнга, и вывод, сделанный им самим, в принципе не противоречил теории — в человеке наряду с инстинктом самосохранения живет и подсознательная тяга с самоубийству. Зрелый, уравновешенный, здоровый человек напивается вдрызг, прекрасно зная, много раз убедившись на опыте, что выпивка чревата сплошными потерями и издержками, сопряжена с массой неприятных ощущений. Молодой, полный желаний, планов, устремлений — лезет по абсолютно отвесной, практически гладкой стене высотой в две сотни метров, на этой стене он никогда не был, знает только понаслышке о том, что она из себя представляет, зато точно знает, что с этой стены уже сорвалось несколько человек, он пользуется крючьями, вбитыми неизвестно кем до него и вполне могущими оказаться ненадежными.
К домику, стоявшему от ближайшей кучки деревьев метрах в двадцати, они не стали подкрадываться, пошли во весь рост. Существует вероятность, что все здесь не знают всех, мало ли народу ходит...
Клюев, шедший первым, всадил несколько пуль в человека, стоявшего у дома. Часовой не успел нажать на спуск, это уже было большим везением. Не позже, чем через две секунды Клюев широко распахнул дверь и сразу же отскочил в сторону, пропуская товарищей. Помещение, в которое они попали, представляло из себя нечто, напоминающее веранду или холл. За второй дверью слышались возбужденные голоса: тюркоязычная, как выразился бы лингвист, речь вперемешку с незамысловатым русским матерком. «Совет в Филях, мать-перемать, сейчас Кутузова узрю, бля буду», — с каким-то бешеным восторгом подумал Клюев.
Прерывая «Совет в Филях», он распахнул и эту дверь. Вот тебе и второе действие — картина Репина «Не ждали». Клюев готов был расхохотаться, наблюдая застывшие, вытянувшиеся лица, с замершими на них, будто приклеенными выражениями: то бесконечного изумления, то запоздалой досады — вах, прозевали, как прозевали! Была и тревога на некоторых лицах. Одного выражения не было: страха.
«Сурьезные мужики», — сделал вывод Клюев и полоснул очередью стоявших в дальнем углу — не потому, что они ему особенно не понравились, а потому, что через плечо у них были перекинуты короткоствольные автоматы. Остальным за оружием надо было тянуться.
Его (его!) майор — хотя и без знаков различия, конечно, — сидел за столом как раз напротив, поэтому Клюев, не думая о том, что кто-то опомнившись, полоснет и по нему, взлетел на стол и, опираясь при падении левой рукой на его крышку, саданул изо всех сил правой ногой в челюсть не успевшего подняться Дабиева.
Они с грохотом свалились под стол, все трое — Клюев, Дабиев и стул. Стул за ненадобностью был отброшен далеко в сторону, Дабиев получил еще один сокрушительный удар в челюсть — тэтсуи, «кулак-молот», полная гарантия нокаута.
Клюев многозначительно завернул рукав полностью «отключенного» Дабиева, выхватил из карманчика, размещенного на своем плече, пластмассовый шприц и щедро выдавил его содержимое в руку майора. «Спи спа-акойно, дарагой! Лучше — несколько часов подряд. Вечного сна не надо — меня не так поймут».
Неожиданно над ухом у него бахнул выстрел. Он инстинктивно сжался, представив ощущение тупого удара по плечу или, хуже того, видение яркой вспышки от бомбы, разорвавшейся где-то в мозгу. Ничего подобного не случилось. Взгляд Клюева, метнувшийся в сторону, откуда прозвучал выстрел, зафиксировал разорванную в нескольких местах на груди гимнастерку, густую кровь, пузырящуюся на густых волосах, лезущих из выреза и поднимающихся до самого подбородка, где рост был остановлен бритвой. Только один из атакованных успел воспользоваться оружием, пистолетом. Но выстрел наверняка был слышан в лагере.
— Клим! Хватай его! — Клюев указал на Дабиева. — Дато! Будешь его подстраховывать. Гранатометы оставьте! Остальные прикрывают их!
Он подхватил гранатомет и первым выбежал из дома. Из палаток и других домов пока еще никто не появлялся. Ничуть не изменив походки — или побежки? — рядом промелькнул Клим с Дабиевым на плече, за ним, делая трехметровые шаги, мчался Дато, держа два автомата в руках.
Клюев и трое остальных, держа гранатометы наготове, отходили, боком, вполоборота к лагерю. Драгоценные секунды — одна, вторая, пятая... Из-за палатки появились несколько теней, прозвучали выстрелы — скорее в воздух, для самоуспокоения. И тотчас же эту палатку разметало в клочья. Отбросив пустой гранатомет — обычный армейский «шмель» калибра 64 мм — Клюев подхватил с земли «Стингер» и жахнул в соседний домик. Пусть думают, что по ним начали лупить ракетами с вертолетов или обстреливать из тяжелой артиллерии.
Они успели достичь спасительной стены леса, когда в лагере уже вовсю трещали выстрелы, раздавались крики. Группа уходила по тому же пути, по которому пришла сюда — через уничтоженный пост. Только метров через двести удалось настичь Клима и Дато. В просветах между деревьями небо рассекали пылающие полосы трассирующих пуль...
— Николаич! Сэнсей ни рэй! Тысячу лет тебя не видел, даже больше — почти целую неделю. Ты не очень занят сегодня вечером?
— Конничи ха. Я, всегда, не очень занят.
— Я с большим пониманием отнесся к уточнению «не очень», но все же я
Клюев, как всегда, оказался точен. Через полчаса он позвонил в дверь Бирюкова.
— С праздником тебя, Николаич!
— С каким?
— Ну, во-первых, пасхальная неделя еще не кончилась, четверг, а во-вторых, день рождения вождя.
— А ведь и правда. Забыл про вождя начисто.
— Вишь, какие мы, советские, забывчивые. Николаич, при всей забывчивости, ты, надеюсь, помнишь избитую фразу насчет того, что всякий труд должен быть оплачен.
— Раз она избитая, я ее помню, только не понимаю, о чем речь в данном случае.
— Тогда возьми вот это, раз не понимаешь, о чем речь идет в данном случае.
Он протянул Бирюкову пять сотенных зеленых бумажек.
— Вот теперь я решительно ничего не понимаю. Почему я это должен взять?
— Но ты же только что сказал мне, что помнишь фразу.
— Фразу-то, может быть, и помню...
— Ладно, Николаич, здесь зарплата, аванс, премия, тринадцатая зарплата...
— ...И выходное пособие?
— Нет, скорее входное. Бери, не то обижусь.
Бирюков пожал плечами, взял деньги, аккуратно согнул пополам, положил в нагрудный карман.
Клюев подумал, что у Бирюкова и полугодовой доход вряд ли столько составляет, а вслух спросил:
— А жена твоя где? Она на твои отлучки несколько раз в неделю как смотрела? Тем более, что возвращался ты ну очень уж усталый.
— Никак не смотрела, — взгляд Бирюкова показался Клюеву странным.
— ?..
— Жены нет. Вот уже полтора года, как нет, — просто ответил Бирюков.
— Хм, бывает... — Клюев взялся правой рукой за мочку левого уха — жест этот он очень давно перенял у Грегори Пека из «Золота Маккенны», где шериф, или, как его звали в англоязычном варианте, маршал, вот так же брался за ухо, когда был смущен или обескуражен. Жест наряду с немногими двигательными навыками такого рода остался в арсенале Клюева с тех самых пор. Он научился совершенно автоматически складывать пальцы в кудзи-ин, комбинации по ниндо-микке, комплексу ниндзя и за считанные секунды обретал нужное психологическое равновесие. Он мог терпеть адскую боль, внушая себе, что желает боли еще большей, или сдерживать ярость, продолжая мило улыбаться. Но иногда он брался правой рукой за мочку левого уха, когда бывал сильно озадачен.
— Это бывает редко, — безо всякого выражения произнес Бирюков. — Лучше бы, конечно, если бы она просто ушла от меня, как ты, наверное, предположил. А она погибла, машина ее сбила.
— Д-да... Ну ладно, Николаич, жизнь-то должна продолжаться, как говорят некоторые оптимисты. Меня к тринадцати ноль-ноль кличет к себе один мудак. Надо у него быть. Позвонил мне, понимаешь ли, ни свет ни заря сегодня. Мне необходимо знать, что ему от меня нужно. А потом мы с тобой тряхнем стариной и пройдемся по-холостяцки по злачным местам. Я угощаю, — он предостерегающе поднял руку. — Это во-первых. А во-вторых, пить мы будем умеренно, как подобает истинным самураям, и напитки исключительно благородные, как подобает истинным джентльменам.
Бирюков только пожал плечами в ответ. Уж очень здоровым оптимизмом веяло от Клюева. Бирюкову давно не встречались такие люди.
Кликал к себе Клюева полковник Широков, которого Клюев, мягко говоря, недолюбливал. Главным образом из-за того, что Широков занимался не своим делом. Человек до сорока лет охотился за диссидентами, а потом, когда образовалось государство под названием Российская Федерация, начал бороться с террористами. То есть, боец скотобоен срочно переквалифицировался в охотника на волков. Такое, конечно, возможно, если бывший забойщик овечек кроме отсутствия брезгливости и подспудного сладострастного стремления каждодневно наблюдать предсмертную и свежую кровь обладает и другим набором качеств. Диссидент он и есть диссидент — он мыслит иначе, чем нормальный обыватель, у него инстинкт самосохранения явно недоразвит, у него чувство справедливости гипертрофировано, у него от рождения «крыша поехала» — может быть, и права профессор Снежковская со своей «вялотекущей шизофренией». Диссидента «обезвредить» ума не надо — в обществе, где острое желание «настучать на ближнего» (и дальнего, впрочем, тоже) испытывает процентов восемьдесят граждан, а остальные двадцать процентов не «стучат» либо по причине необычной лени, либо из-за «сдвига по фазе» — диссидента в таком обществе изловить проще простого, не сложнее, чем магазинного карпа в тазике.
Что касается самого Клюева, то у него отношение к диссидентам было брезгливо-сострадательным: конечно, не требуется большого ума для того, чтобы делать вид, будто не замечаешь вещей очевидных, но и особой хитрости не надо для того, чтобы обнаружить, что зимой холодно, а летом жарко. Зачем же о последнем орать во всеуслышание?
Широков позвонил на «официальную» квартиру Клюева, сказал, что пытается найти его вот уже несколько дней. Клюев и предположить не мог, зачем же он вдруг понадобился полковнику «конторы», но не идти туда было нельзя.
Внешне здание «конторы» выглядело ухоженным, в отличие от соседних. Его недавно подкрасили-подштукатурили. Не иначе, как коммунистический субботник устроили люди с холодной головой. То ли к дню рождения создателя первого в мире тоталитарного государства, то ли к дню солидарности трудящихся, облагодетельствованных неусыпной заботой рыцарей плаща и кинжала. Герб союза нерушимого слетел с фасада к фигам собачьим, словно его и не было никогда, взамен триколор светится-красуется.
На входе дежурный, как и положено. Назначено мне, к полковнику Широкову. Кто назначил? Да сам полковник и назначил. Клюев специально прихватил с собой паспорт, а не военный билет, чтобы понаблюдать, как тут относятся к простому постсоветскому обывателю. Относились так же, как и прежде, как пять лет назад, как десять лет назад: каждый обыватель либо потенциальный диссидент (шпион, террорист) , либо «стукач» — в зависимости от того, насколько облагодетельствовало его заботой родное государство, точнее, насколько он сам себя облагодетельствовал. Но раз этого посетителя вызвал сам полковник, значит, посетитель когда-то и где-то выразил желание сотрудничать с органами. Тон дежурного, чуть смягчился, когда он разрешал Клюеву пройти к полковнику Широкову.
Да и сам Широков — хотя и в штатском одеянии, но за версту видно, что старший офицер органов — тоже вроде бы радушие проявляет, официальное, правда, то есть, такое вот строгое государственное радушие. Значит, никакой связи с грузинскими событиями вызов сюда не имеет. Что же, как в том анекдоте о потевшем покойнике, это уже хорошо.
Забота на челе у полковника. Усталости особой не отмечалось, кругов черных под глазами не видно, глаза тоже не воспаленные, впалости щек не наблюдается, вообще вполне благополучный с виду, упитанный мужчина лет сорока пяти, разве что неулыбчив, сдержан в словах и жестах, государственный человек.
Руку подал тоже сдержанно. Широкая лапа у полковника, мужская, видный самец, мог бы гораздо крепче пожать, если бы хотел самоутвердиться, пребывая на другом, менее ответственном посту. А тут самоутверждаться не надо, и так все ясно — кого зря на такую должность не поставят.
— Здравствуйте, Евгений Федорович.
И никоим иным образом. Желает здоровья обычному гражданину Российской Федерации. «Здравствуйте, Ван Ваныч, Бикмурза Давлетгиреевич, Руслан Имранович!» Все равны, все должны быть облагодетельствованы неусыпной заботой государства и его органов.
Пауза установилась, молчание повисло, как сначала классики, а потом уж и графоманы эту ситуацию определять стали. «Ну, мудила, колись, — мысленно подбодрил полковника Клюев. — Спроси, был ли я такого-то и такого-то числа там-то и там-то, не заметил ли того-то и того-то, не могу ли сообщить чего-то такого, о чем органы пока еще не знают.» При этом он смотрел в серые глаза полковника Широкова откровенно швейковским взглядом, хотя рассчитывать на то, что полковник спросит его: «Вы что, идиот?» не приходилось. Нет, полковник о Клюеве кое-что знал. Знал, что интеллект у последнего развит выше среднего уровня.
— Евгений Федорович, надеюсь, мне не надо упоминать о том, что беседа наша будет носить строго конфиденциальный характер, — начал наконец Широков.
Да ради всех святых! Давай, переходи к беседе, чего тянешь кота за... У тебя же времени вроде бы в обрез, сверхзагруженный.
— Вы знаете, что восемнадцатого апреля погиб депутат областного Совета Петраков?
— Ага. В газетах прочел. Только почему же «погиб»? Писали ведь — «безвременная смерть».
— Евгений Федорович, ну, не вам объяснять, почему так пишут.
Клюев понимающе кивнул. Спрашивать, разыгрывая из себя дурачка, каким же образом погиб Петраков, не стоит. И так ясно, шлепнули, кокнули, завалили, пришили. Паузу, паузу выдержать надо. Делать вид, что только изображаешь понимание, а на самом деле для тебя смерть Петракова, равно как и его жизнь, лес темный.
— Петраков был убит стрелой из арбалета. Тип арбалета — тяжелый. Предположительно «Коммандо» или «Тандерболт». Стрелял профессионал. С большого расстояния. Попадание очень точное. Стрелявшего обнаружить не удалось.
— Понятно, — вздохнул Клюев. — Вы проверили всех служивших в армейском и эмведешном спецназе, спецназе КГБ. У всех оказалось несокрушимое алиби, остался только я.
— Не только вы, — Широков шутливого тона не принял, из равновесия не был выведен ни на градус, ни на миллиметр.
— Хорошо, — вздохнул Клюев. — Его когда убили? Восемнадцатого, говорите?
Широков кивнул.
— В котором часу, если это не засекречено в интересах следствия?
Широков опять не отреагировал на плохо скрытый сарказм.
— В девятом часу вечера.
— Вот, — удовлетворенно констатировал Клюев. — А я в восемь утра вылетел в Тбилиси.
— В Тбилиси? — похоже, полковник Широков был просто заинтригован. Еще бы — его-то теперь гораздо реже посылают в командировки в места столь экзотические.
— Ага, в Тбилиси. Приглашали на день рождения.
— У них еще и дни рождения отмечают? — что-то человеческое послышалось в голосе полковника Широкова: «Гля, козлы, вроде бы с голоду должны передохнуть, а все никак...»
— Случается, — подал плечами Клюев. — У меня даже билет до Тбилиси вроде бы сохранился. Впрочем, вам проще простого по регистрационным спискам проверить.
Широков выдержал красноречивую паузу: не беспокойтесь, мол, гражданин поднадзорный, все проверим, все перетрясем. Потом он спросил:
— А вы чем сейчас занимаетесь. Евгений Федорович? Где-нибудь трудоустроены?
Вот! Даже блатной, считающий «западло» иметь трудовую книжку, наверняка чувствует, что адреналина в его организме гораздо больше среднего при таком вопросе. Ты работаешь? Нет?! А как же до сих пор не подох с голоду?! Ты мать-одиночка? А что же это у тебя, суки, двухкомнатная квартира с мебелью?! У меня, шахтера, бля, того нету, а я почти не пью, всего по бутылке в день в среднем, я, сука-падла, в полпятого утра встаю, чтобы на смену успеть, вкалываю, как проклятый.
— Разумеется, трудоустроен, — бодро ответил Клюев. —-Я служу охранником в фирме «Фея». Инкассация, сопровождение грузов, охрана офиса и тому подобное.
В частной фирме «Фея», которую содержала его подружка, Клюев появлялся не чаще раза в месяц — расписывался в платежной ведомости. Разумеется, в данной ситуации он руководствовался принципом: «Гусары денег не берут». С Линой Ставраки, директором фирмы «Фея», пылкой двадцативосьмилетней гречанкой, он и спал не слишком часто — раза четыре в месяц.
— Евгений Федорович, — теперь Широков паузу не выдерживал, но все равно Клюев мог быть уверен на сто процентов: и у Линки тоже будут интересоваться им, — Евгений Федорович, мы рассчитываем на вашу помощь в деле... в деле Петракова.
— Честно говоря, я более чем уверен, что Петраков пал, как сейчас говорят, жертвой разборок со своими партнерами, которых, наверное, следовало бы называть подельниками. Он глава «Торгового дома Петракова», насколько я помню. Да и вы это помните. Он наверняка стал бы губернатором на следующих выборах, как Немцов в Нижнем Новгороде. Наш народ экспроприаторов любит, независимо от того, у кого они забирают — у большинства или меньшинства. Я думаю, что убийство это следует рассматривать, как убийство бизнесмена, а не политика. — Клюев рассчитывал на то, что собеседник сочтет его типичным представителем масс, хотя и имевшим отношение к преторианской гвардии, человеком от сохи и молота, мышление которого формируется средствами массовой информации.
— Какие уж тут разборки, — вздохнул полковник Широков. — Ведь я же говорил вам: стреляли из тяжелого боевого арбалета, стреляли с большого расстояния, в полной темноте.
«Знаю я вас, охранников хреновых», — читалось во взгляде Широкова, — вы за сотню «зеленых» мать-отца пришьете, вы же ничего не умеете толком, кроме как кости ломать да убивать».
— Так ведь сейчас, имея валюту и возможность свободно кататься в дальнее зарубежье, можно что угодно привезти и ввезти.
— Такой вариант, конечно, нельзя исключать. — Нарушив принцип: «Молчи, за умного сойдешь», Широков одновременно подтвердил справедливость еще одной пословицы: «Чем выше мартышка влезает на дерево, тем лучше видна ее задница.» Последующие его упражнения в риторике убедили Клюева в том, что террористам, действующим во вверенной Широкову области, не следует быть слишком осторожными.
Ладно, хрен с ними со всеми, с террористами и Широковым. Но вот то, что он, Клюев, ни сном не духом не ведавший о зависимости его судьбы от судьбы злополучного главы «Торгового дома» (дельца теневой экономики, если уж выражаться языком масс-медиа), будет теперь взят «под колпак» подручными товарища (был этот мудила «товарищем», им же и останется) Широкова — факт несомненный. Разумеется, никто не помешает ему в поездках в так называемое зарубежье, на «семейные торжества», но о поездках будут знать. Жизнь его, хм, несколько разнообразится.
Да хрен с вами со всеми еще раз. Побегайте за мной, последите. Может быть, и вам, козлам, жизнь более интересной покажется.
Они с Бирюковым встретились у валютного бара, одного из заведений, который держал хороший знакомый Клюева Влад Рогунов. Бар открывался в семь вечера, народа в это время там собиралось всего ничего, настоящий «гудеж» (при пятидесяти «баксах» за вход!) начинался часа на два позже. Сам Влад часто присутствовал при открытии заведения, у него на это время были назначены встречи с деловыми партнерами и просто хорошими знакомыми, к которым себя мог отнести и Клюев.
Внешне Влад Рогунов немного напоминал своего знаменитого тезку с центрального телевидения, но он старался походить на него гораздо больше, чем это было на самом деле. Влад Рогунов был явно полнее телезвезды, носил абсолютно идентичную прическу, такие же усы, такие же очки и такой же галстук-бабочку.
Как и полагалось в таком заведении, на входе стоял швейцар. Скорее все-таки вышибала. Парень лет двадцати, вида устрашающего — только не на взгляд специалистов вроде Бирюкова и Клюева. Очень много узловатого, бугристого мяса, которое не способен как следует пробить нервный импульс. Холка бычья, что подчеркивается стриженным затылком, руки-крюки, что бросается в глаза благодаря коротким рукавам пиджака из гладкой ткани, грудь — колесом, крой пиджачка очень свободный, лацканы отстоят друг от друга чуть ли не на метр. Центнер мышц, упакованных в модные шмотки и политых терпким одеколоном или дезодорантом.
— Слоны — мои друзья, — приветствовал стража Клюев. — Как здоровье, Сережа?
Здоровье «шкафа» Сережи оказалось в полном порядке.
Внутри небольшого помещения царили роскошь — достаточно, впрочем, сдержанная, не бьющая в глаза — комфорт, уют. И хозяин, Влад Рогунов, присутствовал.
— Вот, нам повезло, Николаич, — сказал Клюев, — можем лицезреть личность незаурядную. Он здесь появляется столь же редко, как красное солнышко в осеннем Альбионе.
Влад стоял за стойкой рядом с барменом и взбивал для кого-то из очень хороших или очень нужных знакомых коктейль. На Рогунове был ослепительно белый пиджак и белая сорочка с черным шелковым галстуком-«бабочкой». Бирюкову показалось, что Рогунов походит на знаменитого телетезку больше, чем это описывал Клюев. За столиком в зале сидели всего четверо посетителей, да у стойки бара крутилась на табуретке дама — именно для нее Влад и взбивал коктейль. Шелковый пиджак, золотая цепочка на шее, перстенек с рубином размером чуть ли не с голубиное яйцо, изысканная прическа, лайковые брючки в обтяжку. Может быть, валютная путана, может быть, бухгалтер СП, может быть, жена или любовница коммерческого директора этого самого СП. На вид даме было около тридцати, она рассказывала Владу о своих взаимоотношениях с особью мужского пола, изъясняясь на местном диалекте:
— А я ему и говорю: «Ну и шо?!» А он на меня смотрит, как тот баран. А я говорю: «Чем ты докажешь, шо это я взяла, а не хто-то другой?»
Влад не узнал — во всяком случае, в течение ближайших пяти минут — доказал ли смотревший, как баран, индивидуум участие дамы в процессе экспроприации или отчуждения собственности, потому что Влад увидел Клюева.
— Женя! Какая честь для нашего скромного заведения! Приятно видеть тебя с товарищем, приятно знать, что хоть кто-то из старых друзей помнит Влада, иначе бы мой кабачок давно прогорел.
— Ладно тебе плакаться, — по-свойски сказал Клюев, подавая Владу руку через стойку.
Он-то знал, что часа через два здесь от «старых друзей» протолкнуться нельзя будет, и дым табачный сгустится настолько, что его ножом резать можно будет.
— Тебе как всегда? — совсем по-листьевски улыбнулся Влад из-под усов. — Ты, как Делон, не пьешь одеколон?
— Именно. Два двойных «бургона». Польско-венгерского производства.
— Ай, как ты меня обижаешь! Ай, как ты меня уже обидел! — хитровато-грустно улыбаясь, балагурил Влад. При этом он споро завершил приготовление коктейля для лайково-шелковой дамы, отмерил по две порции виски для Клюева с Бирюковым, велел бармену подать жареных орешков и включил телевизор — «Сони» с огромным экраном. Телевизор сразу заговорил: «Шоу гоу он», — представление продолжается. Несравненный певец и знаменитый педрила Фредди запрокидывал голову, размахивал микрофоном, зажмуривался, потом сверкал карими, горящими, словно уголья, глазами — страдал, одним словом.
— Ты представляешь, — сказал Влад, обращаясь к шелково-лайковой даме, но с явным расчетом на то, что его будут слышать и остальные посетители, — этот жопошник после смерти оставил своей бабе двадцать семь миллионов. Фунтов стерлингов. Это потяжелее, чем «баксы», не говоря уже об очень легких «деревянных».
— Реакция дамы на сообщение Влада оставалась невыясненной — по той простой причине, что не успела последовать. Да и конец фразы Влада о «деревянных» потонул в грохоте, треске, звоне.
«Шкаф» Сережа, выбив своими центнерными телесами входную дверь, частично сломав ее, наполовину снеся с петель, рассеивая по мягкому войлочному покрытию пола осколки стекла и деревянные обломки, рухнул у самой стойки бара. Ему еще повезло — голова незадачливого вышибалы избежала столкновения с ножкой табурета — толстым стальным стержнем, покрытым никелем.
Грохот был настолько сильным, а разрушения столь впечатляющи, что Клюеву в первый момент показалось, будто в дверь с улицы пальнули из гранатомета.
Впрочем, могло случиться и такое, как он понял уже в следующее мгновение — в помещение ввалилась куча почти одинаково одетых — словно это была их униформа — кавказцев: кожаные куртки, спортивные костюмы, кроссовки. Двух мнений ни у кого из находившихся в баре возникнуть не могло: «наезд», наглый, дерзкий, совершаемый почти что средь бела дня, в центре города. Лицо Влада мгновенно стало неотличимым по цвету от его белоснежного пиджака. Дама, тонко взвизгнув, в долю секунды оказалась в углу под телевизором, с экрана которого извращенец Фредди истерически извещал всех, что шоу, мол, гоу, он.
Да уж, шоу, ни отнять, ни прибавить. Сережа, надо отдать ему должное, не собирался слишком долго отдыхать на полу, он довольно ловко для его комплекции откатился в сторону и вскочил на ноги. Но постоянно пребывать в вертикальном положении в этот теплый апрельский вечер ему было не суждено. Не успел он сделать шаг навстречу непрошенным гостям, как схлопотал мощный удар ногой в живот. На сей раз он уже положил свою коротко стриженную светловолосую голову к самым ногам лайково-шелковой дамы, вызвав еще один истерический вскрик.
Но и обидчик его не удержался на ногах: Клюев, немного подпрыгнув, залепил ему настолько мощный круговой удар ногой в голову, что он улетел в тот же угол, что и вышибала. Выглядел он намного менее живым, чем Сережа, а уж тот-то был на удивление хмур и неподвижен.
С Бирюкова в момент слетело оцепенение, он ощутил острый укол ревности — надо же! Клюев! Такой тоби-маваши-гери! Одним прыжком Бирюков преодолел расстояние до группки кавказцев, нырком ушел от встречного удара и уменьшил численность противника еще на одну боеспособную единицу, сломав мощным маваши-учи челюсть невысокому коренастому рыжеватому типу. Совсем как в «Иметь и не иметь» Хемингуэя: «Я врезал ему в челюсть и почувствовал, как она подалась под рукой, словно мешок с орехами.» Застывшие зрители такой хруст и услышали, будто кто кувалдой раскрошил с десяток орехов. Затем Бирюков лихо крутанул свой коронный ура-маваши, и еще один кавказец свалился, словно кегля — Бирюков попал ему пяткой выше и сзади уха, поближе к затылку.
Положение Бирюкова и Клюева было более выгодным, чем положение кавказцев — те сгрудились у входа, не имея свободного пространства для маневра, а противники просто «вырубили» находившихся с краю. Прошло не более десяти секунд с того момента, как швейцар Сережа отправился «отдыхать», а его участь уже разделили еще трое. Трое — как раз половина из всей компании налетчиков. Но оставшиеся получили больше простора для деятельности.
Да и действия кавказцев теперь были куда как более опасны. Один из них выхватил пистолет и направил его на Клюева, который метался влево и вправо, не давая возможности прицелиться. Бирюков почти наощупь поймал за спину один из стульев, стоявших у еще неопрокинутого столика, и по дуге метнул его в человека с пистолетом. Кавказец заметил летящий предмет слишком поздно, он загородился от него правой рукой, в которой держал пистолет. Стул оказался слишком тяжелым и летел слишком быстро, деревянная его спинка припечатала кавказца по затылку, тот покачнулся. Раздался выстрел, пуля вошла в пол. Клюев прыгнул вперед, оказавшись сбоку от стрелявшего. Захват руки с пистолетом, прием, который в айкидо называется котэ-гаэши, и в результате пистолет остался в левой руке Клюева, а кавказец, описав в воздухе довольно большую дугу, хлопнулся на пол — головой к ногам Клюева, как и предписывалось приемом. Подошва клюевской «саламандры» припечатала голову упавшего к полу.
В следующий момент прозвучал еще один выстрел, но стрелял не Клюев — в руке тощеватого, по горло затянутого в черную кожу абрека прыгал точно такой же ПМ, как и у Клюева. За своей спиной Клюев услышал звон разбитого стекла. «Драка в салуне, блин, да и только», — подумал он и прострелил абреку правое плечо — прострелил уже в полете, так что следующая пуля, предназначенная ему, тоже попала во что-то бьющееся и хрупкое.
— Руки вверх, сука!!! — Клюев успел перекатиться-перекувыркнуться и вырос перед тем кавказцем, что был без оружия. А поскольку руки последнего поднимались вверх слишком медленно, Клюев врубил ему стволом «Макарова» в висок. Кавказец рухнул. Так же, как и тот, подстреленный в плечо — Бирюков, подпрыгнув, ударил его носком ботинка в подбородок. Это, возможно, показалось бы ему излишним в иное время. То-то и оно, что в иное время. Этот, раненный в плечо, еще мог быть опасным — он продолжал удерживать пистолет в правой руке, повисшей плетью, и тянулся к нему левой рукой. Вот тут-то его и достал Бирюков.
— А-атлично, Николаич! — воскликнул Клюев. Он окинул взглядом поле битвы, зрителей, сбившихся в стайку под стеной, потом взглянул на окно. — Отрыв, Николаич, отрыв! Менты припожаловали. Посторонись, Влад!
Он перемахнул через стойку, сметая бутылки и стаканы, прочую тонкую-звонкую ерунду и едва не сшиб второго бармена, который как раз надумал выбраться из-под стойки, под которой благополучно спрятался.
Бирюкову не оставалось ничего иного, как проделать то же самое — перемахнуть через стойку. Перед этим он успел подобрать пистолет с пола. Вслед за Клюевым он нырнул в узкий дверной проем, потом пробежал по полутемному коридору, заставленному картонными ящиками до самого потолка. Клюев сдвинул тяжелый засов, распахнул стальную дверь, и они оказались в тихом дворе: жилые дома, полуразрушенные «грибки», столики с доминошниками и алкашами и котельная в стороне, огороженная не очень высоким забором.
— Вперед! — скомандовал Клюев и рванулся к забору. Только препятствия позволяют эффективно уходить от погони.
Бирюкov успел уже перемахнуть вслед за Клюевым через забор, когда в двери подсобки появился омоновец — высокие шнурованные ботинки, темная форма, короткоствольный автомат. Он быстро окинул взглядом дворик, заметил забор, какое-то время на него смотрел, затем вернулся в бар.
— Оторвались, падлы, — бросил он в ответ на вопрошающий взгляд.
А Клюев с Бирюковым быстро пересекли несколько дворов и, переходя на относительно умеренный шаг, появились на той же улице, с которой входили в бар Влада, только в двух кварталах от последнего. Черный микроавтобус «Тойота» маячил перед баром.
— Х-хы! — выдохнул Клюев, выравнивая дыхание. — Чуть не влипли. Уж я этих козлов знаю: сначала бы душу вышибли, а потом стали бы разбираться. Да и разбираться незачем, что мы, что кавказцы были бы названы «участниками мафиозной разборки» и пополнили бы победоносную статистику бойцов за покой и безопасность граждан России. Но вот что меня еще занимает, Николаич: как это они так быстро возникли, менты? Да не простые, а ОМОН.
— Случайность? — предположил Бирюков.
— Случайность, знаешь ли, только тогда имеет право так называться, когда один раз бывает. А две случайности подряд — это уже чудо. Я, конечно, на открытие не претендую, но мне кажется, что это именно так. Больше двух случайностей сразу — это привычка. Случайность номер один — мы оказались у Влада в то время, когда на него «наехали» эти бандиты. Случайность номер два — через пару минут омоновцы объявились, которых в случае надобности не докликнешься. Вывод — чудо.
— А если это была запланированная операция по захвату рэкетиров? Ну, вели их, а в момент нападения повязали?
— Вот так, значит?.. Нет, слишком уж рискованная затея: там столько народу могло оказаться, а у кавказцев «пушки». Так бандитов не вяжут, ты уж мне на слово поверь.
Клюев еще вглядывался какое-то время в сгущавшиеся сумерки, прорезаемые светом зажегшихся фонарей. Потом он сказал:
— Ладно, «зелень» при нас осталась. Попади мы в лапы к тем мудакам, были бы голыми. А как же: «У преступников изъята крупная сумма в валюте и несколько «стволов» оружия. Зубров организованной преступности повязали, Евгения К. и Валерия Б. А раз нас все же не повязали, будем считать, что вообще ничего не случилось, и заглянем в одно уютное заведеньице.
— На которое тоже «наедут», как только мы там появимся, — в тон ему продолжал Бирюков.
— Николаич, старина, да ведь это менее вероятно, чем попадание двух снарядов в одну воронку. Хватит с нас одного чуда за вечер. Этого даже для телебоевика за глаза.
В небольшом ресторане «Юбилейный» они распили две бутылки шампанского в компании привлекательных девушек Лады и Марины, пожелавших продолжить вечернюю программу. Клюев мягко, но вполне определенно дал понять, что у «мальчиков» несколько иные планы на сегодня. Похоже, что Клюев кого-то искал, он достаточно долго шептался с официантом в «Юбилейном».
Следующим был «Интурист». Здесь Клюев нашел то, что искал, вернее, того, кого искал. Три амбала, как по команде, поднялись из-за стола, едва Клюев направился к скучающему бородачу. Но бородач, толстый мужчина в кофте из фиолетового бархата сделал охране отмашку. Бирюков сел за один из множества пустующих столов, Клюев целенаправленное перемещение к тучному бородачу продолжил. Если Влад старался походить на популярного телеведущего, то бородач чем-то напоминал Бирюкову Шуфутинского. Итальянские полуботинки на толстой подошве, швейцарский «Ролекс» на мощном запястье, массивный золотой перстень с печаткой на толстом волосатом мизинце правой руки. Псевдо-Шуфутинский выглядел так, как хотел выглядеть. Он встретил Клюева с выражением усталой снисходительности на лице. Но маска скучающего жуира в момент слетела с него, стоило только Клюеву сообщить:
— На Влада «наехали», Боб.
— Шо ты мне тюльку травишь? — речь Боба не отличалась правильностью, она не была испорчена высокой литературой, равно как манеры — воспитанием. — Откуда ты знаешь?
— Да уж знаю, — наставительно произнес Клюев. — Потому как сам недавно оттуда. «Черные» наехали. Похоже, Чечня. С «пушками». Его не предупреждали, он тебе ничего не говорил?
Толстый Боб что-то промычал. Нельзя было понять, знал ли Боб о том, что Владу кто-то угрожает, нет ли. Но это значения не имело — Боб все равно не смог бы вовремя прикрыть Влада. Он просто не хотел этого делать. Его делом было «застолбить» Влада и ему подобных первым, а если и не первым, то любыми путями избавиться от тех, кто начал брать дань с «клиента» раньше него. Если же на его подопечных кто-то «наезжал» — по незнанию, сдуру, от излишней самоуверенности и наглости — Боб круто «разбирался» с вторгшимися на его территорию. Естественно, потери потерпевшим он не компенсировал.
— Послушай, Боб, мне очень не понравилось, что там слишком уж скоро менты «нарисовались». Да не простые менты, а вроде бы как ОМОН. Такого не бывает, чтобы они сразу на место происшествия прибывали, да еще когда их никто не звал, — Клюев в упор смотрел на переносицу Боба.
— Ну, не бывает... А тут так получилось, — Боб заворочался в кресле всей огромной тушей.
— Хреново получается, доложу я тебе. У меня такое впечатление, что если бы нас там не оказалось, да мы этим джигитам звездюлей не навешали, то менты и не стали бы туда соваться.
— ?!... — Боб заворочался еще интенсивнее.
— А в таком случае, насколько я понимаю, у тебя возникают дополнительные неудобства. Выходит, менты «черных» прикрывают? А ты тогда где же? — Клюев спрашивал вроде бы очень простодушно, недоумевая, как же так кто-то умудрился обставить Боба. Он добросовестно играл роль злополучного мальчика из анекдотов: «Дядь, а дядь, у тебя ремешок на фуражке для чего? — Чтобы фуражку ветром не унесло. — А-а... А я думал, чтобы ты хлебалом не щелкал.»
— Мои проблемы — это мои проблемы, — проворчал Боб, напоминая сейчас Клюеву медведя, которому спящему наступили на причинное место.
— Кто с этим спорит? — все с тем же простодушием согласился Клюев. — Вот только теперь у меня проблемы появятся, дополнительные. А я их не искал.
— Так что же ты хочешь — пенсию? это Боб так сострил.
— Зачем пенсию? — пожал плечами Клюев, выходя из роли анекдотного мальчика. — Я ведь тебе, получается, какую-никакую услугу оказал, не позволив «черным» выпотрошить Влада. У тебя с ментами дружба великая и трогательная. Узнай у них, по какой причине там возник большой одесский шум, похожий на работу. Что они думают о двух посетителях, подравшихся с кавказцами. И вообще...
Боб выпучил на него свои постоянно налитые кровью буркалы. Клюев взгляда не отвел, смотрел как бы сквозь Боба, любуясь чем-то позади него.
— Ладно, — проворчал не меньше, чем через полминуты Боб — разберусь, узнаю.
— Заранее благодарен, — сухо сказал Клюев. Он подумал, до чего же они одинаковы, эти рожи — подобное мрачновато-чванное выражение приходится видеть и у чиновника в горжилуправлении, и у таксиста, и у гаишника, и у сантехника. «Ты, думаешь, козлина, что ты умнее меня? Ни хрена подобного! Я-то похитрей, да поумней тебя буду!», — вот такой, что называется, подтекст, вот такое предлагается междустрочное прочтение.
— Поговорил о хорошим человеком? — криво усмехнулся Бирюков, когда Клюев уселся напротив него.
— Да, Николаич. Боря Альтшуль, — экземпляр поучительный. Его пример — другим наука. Боря мастером спорта был по вольной борьбе. В весе до ста килограммов. Не Медведь, не Ярыгин, но, по слухам, мастером он был приличным, без дураков — ты ведь знаешь, что в борьбе и боксе иногда «квадрат» не на ринге и на ковре добывался, а в тиши кабинетов или в жаре саун. Если «квадрат» для карьеры очень уж нужен был. А у Бори никакой карьеры не получилось, с образованием у него дела не ахти были — мальчик из нетипичной еврейской семьи, рос хулиганом, неучем. Как действующий спортсмен, Боря по тем временам очень поздно карьеру завершил — за тридцать ему уже было. Подался он то ли в мясники, то ли в еще какой подобный бизнес. Так бы и прозябать Боре в лучшем случае завмагом. Но! Проявил Боря в очередной раз характер и вышел в Шервудский лес, отбирать презренный металл у богатеньких. Крепкий зверюга Боря, естественный отбор все и разрешил, как надо, — теперь Боря центр держит, да еще два-три района опекает. Менты у него на побегушках, с «конторой» он вроде бы еще в застойные времена дружбу завел. Старые связи остаются, смена тотального режима на демократию — все равно что смена вывески: раньше был массажный салон, теперь он называется борделем, поскольку смелость в высказываниях и суждениях появилась, свобода слова.
— И как ты успеваешь подобную информацию собирать? — покачал головой Бирюков.
— Эх, Николаич! Не в обиду тебе сказано — не всем же в нише полжизни отсиживаться. На струю иногда полезно выходить. Пересекался я с разными людьми, и по службе, как сказал один холуй от поэзии, и по душе. Иногда раз в десять полезнее знать близко одну официантку или «челнока», чем десятерых профессоров университета.
Подошел официант. Они заказали две бутылки шампанского, салат и кофе. Бирюкову после передряги, в которую они попали, ни есть, ни пить особенно не хотелось, Клюев не стал возражать.
— Счастливо, Николаич, — сказал он, пожимая руку Бирюкову на прощание. Не очень у нас день удачным выдался. А ведь пасхальная неделя, должно бы все красиво получаться, благостно. В чем-то мы согрешили. Ладно, переломим, как говорится, ход событий.
«Я-то точно согрешил, — думал он, направляясь на свою квартиру — естественно, «официальную», где надо будет «отметиться», — нескольких на тот свет отправил. Но ведь я воин по профессии и назначению. Многие религии благосклонно относятся к воинам, убийство на войне вроде бы и убийством не считается. Можно сказать, я совершил поход к гробу Господню. Тенгиз — христианин, я — христианин. Ладно, не в грехе, наверное, дело же... Денек — убей и воскреси. В первой половине дня беседа по душам с мудаком Широковым, который запросто может и телефон «на кнопку» взять, и в почтовый корреспонденции рыться велит, и «наружку» приставит. Тогда прости-прощай «логово», отлежаться негде будет. Во второй половине дня — ОМОН этот. А может, не ОМОН все же? Форма вроде бы не их, мельком в окно видел, темнело уже. Да нет, менты точно...»
Люди стараются обойти смертельную опасность и делают они это скорее подсознательно. Те, у которых каким-то образом блокирован механизм предвидения опасности, гибнут в авиакатастрофах, на них падают тяжелые предметы, на них в подворотнях грабители нападают гораздо чаще, чем на среднестатистического обывателя. Индивидуум с хорошо развитым чувством опасности сдает в самый последний момент билет, и самолет, совершающий рейс, на который билет был куплен, разбивается. Он раздумывает идти на вечеринку, а на следующий день узнает, что в том доме взорвался газ, полдома разнесло вдребезги — разумеется, квартира, в которой собирались ка вечеринку, находилась в разрушенной половине дома. Клюев остро чувствовал грядущую опасность. Но при его роде занятий избегать опасности было бы, мягко говоря, неуместно. Это было бы равносильно тому, как если бы балерина избегала всяческих нагрузок на голеностопный сустав. Смертельную опасность побеждают не осторожные, ее побеждают мудрые, осторожные ее избегают. Осторожные, как и подавляющее большинство людей, не любят смерть, она им отвратительна. Высшая мудрость при постоянной игре со смертью — наслаждаться ее оживлением, даже «ловить кайф». Для нормального, то есть, среднего человека, не обремененного никакими выдающимися способностями, получать удовольствие от предвкушения собственной гибели значит быть психом.
В такой системе координат Клюев мог считаться психом. Игра со смертью доставляла ему примерно то же удовольствие, какое другим доставляет удачная шахматная партия иди ловко провернутая спекулятивная операция.
Где его сегодня ночью ожидает бóльшая опасность? Он еще раз повнимательнее прислушался к своим ощущениям. Надо идти на «официальную» квартиру. Трофейный «макар» засунут за пояс с левой стороны, прикрыт полой куртки. Уж что-что, а выхватить «пушку» он сумеет быстрее любого. На тренировках от момента подачи сигнала до момента, когда вылетала последняя отстрелянная гильза, проходило меньше десяти секунд. Быстрее это сделать просто невозможно — механизм взведения курка и последующего его спуска просто не позволяет вести стрельбу с более высокой скоростью.
Но быстро выхватить оружие и выпалить из него в белый свет, как в копеечку, не составляет и половины дела. Важно стрелять точно, независимо от положения в пространстве, не обращая внимания на толчки, сотрясения, шум, яркий или недостаточный свет. Для того, чтобы выучиться этому, не надо изобретать велосипед. Тысячекратно вынимают, как когда-то это делали самураи, меч из ножен современные приверженцы кендо. Только при такой системе тренировок вынуть меч из ножен станет так же легко и просто, как и сделать вдох. Еще более сложно при обучении искусству стрельбы из лука — кьюдо — правильно вынуть стрелу из колчана, наложить ее на тетиву, взвести тетиву и выстрелить. Но обученный воин проделывает все эти операции, сидя на лошади, несущейся во весь опор, проделывает их очень быстро, умудряясь, метко поражать мишени не больше футбольного мяча на расстоянии в несколько десятков метров. Ковбой, выхватывающий револьвер из кобуры быстрее, чем совершает движение вверх-вниз ресница, и палящий от бедра, все же уступает мастерству кьюдо. Потому что подготовка ковбоя — чисто механическая, она представляет из себя то, что в восточных единоборствах называют «внешней техникой».
Клюев же учился стрельбе, как, собственно, и другим способам обезвреживания противника, на основе спрессованного опыта столетий, потому его путь оказался более коротким и более успешным, чем у героев салунов, успевающих выхватить револьвер, выстрелить и снова его спрятать быстрее, чем кто-то сообразит, что же произошло на самом деле, как о том повествуют анекдоты.
Находясь метрах в пятидесяти от своего дома, Клюев чувствовал, нечто вроде удовлетворения, которое любой нормальный человек назвал бы извращенным — все в порядке, его поджидают, чтобы нанести ему максимально возможные увечья. Напротив подъезда висел на столбе фонарь, в круг которого как раз и входил Клюев. Входил шатко и валко, энергично шаркая подошвами, запрокидываясь назад и неожиданно наклоняясь вперед. То есть, очень похоже изображал состояние опьянения выше среднего. Если кто-то наблюдает за ним сейчас, а он просто кожей чувствовал — наблюдают, то сомнений у них не возникнет: «клиент» или — что гораздо более чревато последствиями — «объект» основательно надрался.
На скамеечке у подъезда никого нет. Что же, если... «Если» состоялось. Звук, не громче, чем от лопнувшего бумажного пакета, раздался сбоку, слева. Свист над головой слева и сверху — в десяти сантиметрах, в пятнадцати? — заставил Клюева рухнуть на асфальт. Падал он вроде бы тоже бездарно, как и должен падать человек, которого внезапно шарахнули по башке — обрезком водопроводной трубы, мешком с отрубями или пулей калибра девять миллиметров. Но до того, как коснуться асфальта правым боком, Клюев успел выхватить из-за пояса пистолет. Моментально, словно внезапно включившаяся дрель, он стал вращаться вокруг собственной оси, перекатился через спину, а потом оказался стоящим на левом колене. Выпустить три пули подряд в возникшую вдруг перед ним темную фигуру было делом техники — совершенной техники, безукоризненной техники. Человек качнулся, — что-то стукнулось о бетонную ступеньку. Клюев молнией метнулся, успел подобрать упавший предмет, кажется, раньше, чем тяжело рухнуло со ступенек на асфальт лишенное воли и рефлексов тело.
Этот выскочил навстречу из подъезда, второй стрелял из подвального окошка. Сколько их еще?
Длинным прыжком Клюев преодолел крыльцо и еще метра два пространства. Едва коснувшись ногами твердой почвы, резко замолотил ими, уходя вдоль стены — стрелку из подвала понадобится всего несколько секунд, чтобы появиться на крыльце и прицелиться. Оставалось еще два подъезда и отрезок от крайнего подъезда до угла. Стрелок наверняка выберется раньше... Выбрался! Дзынь-дзынь! — по облицовке стены перед ним. В него целились на уровне лопаток. Оттолкнувшись, Клюев прыгнул вправо, на газон перед домом. Собственно, то скорее огород был, нежели газон: жильцы решали продовольственную проблему. Разрыхленная почва не дала Клюеву укатиться слишком далеко. Это имело преимущества и недостатки по сравнению с ровной твердой поверхностью газона. Клюев воспользовался преимуществами — тем, что его тело не кувыркалось, как тело подстреленного на бегу зайца. Опять же, встав на одно колено, он поразил второго противника, чей силуэт ясно просматривался в освещенном пространстве да еще на фоне светлой стены.
А теперь прочь из круга! Клюев, словно в стоп-кадре, успел зафиксировать группу, возникшую у него на пути: мужчина, женщина, девочка лет шести. Все замерли, лица бледные — то ли в свете слабых фонарей, то ли от испуга — грохоту «макар» производит в избытке. Кажется, встреченные люди не из его дома. Впрочем, какое это имеет значение: по их сведениям фоторобот составят в пять минут. Рывок за угол соседнего дома, теперь оглянуться. Погони нет. Или затаились? Рывок вдоль неосвещенной стены и дальше, дальше...
... Прямо навстречу двум придуркам в черной форме, высоких шнурованных ботинках, с дубленками, с «уоки-токи». Они, похоже, никуда не торопились. А ведь не далее, как в квартале отсюда только что гремела стрельба. Шесть выстрелов. Ладно, жители уже к ночным выстрелам привыкли, реагируют однозначно: не высовываются. Но эти-то блюсти-подавители-усмирители?
Однако хорошенькая получается встреча! На ловца, как говорится... И ведь не изобразишь, что пробежкой для здоровья занимаешься: костюмчик спортивный отсутствует, зато «шпалер» в наличии.
Одна надежда, что не привяжутся эти двое... Куда там, мать их перемать — вон еще парочка бредет. Обязательно остановят, ошибку сделал, зря на шаг переходил. Эх, осел, надо было рысцой, рысцой, дескать, тороплюсь, мужики, в круглосуточный, «горячее» в самый разгар застолья закончилось. Одиннадцать вечера, народу нигде не видно, с этих кретинов станется еще и пальбу затеять — кобуры на поясе не пустые небось. Молодые, падлы, ветер в заднице. Речитативом-рэпом: «Стой, стрелять буду!!! Бух! Бух!»
До милиционеров оставалось шагов пять-шесть — до первой пары. Вторая позади примерно на таком же расстоянии. Клюев подтянул повыше рукав куртки, изображая полнейшее отвлечение собственного внимания на циферблат часов. Десять минут двенадцатого, детское время. «Сотрудниками милиции задержан Евгений К., охранник коммерческого предприятия «Фея». При нем обнаружено два пистолета Макарова с двумя неполными обоймами. Ведется следствие». Хорошенькая заметочка для «Вечерней газеты», то-то хмыкнут мирные граждане: вот, мол, одного пистолета мало уже с несколькими бегают, совсем распоясались бандиты, да и фирмы эти давно прикрыть к чертям собачьим...
Милиционеры замедлили движение. Точно, молодые, гибкие, узкие в бедрах, широкие в плечах. Таких хлебом не корми, дай удаль показать. Есть «объект», который «обработать» надо, так они и «обработают» враз, а разбираться — не их дело. А тут человек спешил-спешил куда-то, потом на часы посмотрел — оказывается, нет смысла уже торопиться, поезда-электрички ушли все, а на метро туда не доберешься. Мирный человек, законопослушный обыватель, но этим псам, на людей натасканным, все равно, мирный-немирный — фас, ату его! Уж если сейчас повернуть — сто процентов вероятности, что побегут следом, рефлекс преследования сработает. Вперед, быстро обмануть двух передних.
Передних-то пройти удалось. Но в то же время вроде бы и не удалось. Они сразу обернулись, а один из них сказал:
— Гражданин, стойте!
По тону полностью прогнозировались дальнейшие его действия, этот расшаркиваться не станет.
— А?.. — Клюев, уже подойдя вплотную к следующей паре,. полуобернулся, физиономию сострил донельзя удивленную, даже рот приоткрыл: Это вы мне, ребятки, безобидному, травоядному и затюканному интеллигенту Викентию Эдуардычу Какашкину?
И тут же резко довершил оборот, шарахнул пяткой одного из второй пары в плечо, поближе к ключице. Вроде бы и щадящий удар — в смысле выбора места нанесения, если бы в челюсть саданул, отключил бы парнишку на полчаса, да и красоту бы попортил — а отбросил ментика метра на два назад, опрокинул на спину.
Путь свободен, ваше величество! Клюев рванул в освободившееся пространство, но напарник упавшего проявил удивительную резвость — цок! цок! цок! следом, не отставая, но даже и приближаясь вроде бы. Ну нахал! А такое ты не пробовал? Выбросив далеко вперед левую ногу и стопоря ею собственное движение, Клюев максимально высоко поднял правое колено и, быстро оглянувшись через плечо, ударил правой ногой назад: классический уширо-гери по терминологии каратэ. Этого прыткий милиционер явно не ожидал. Он наткнулся грудью на вылетевшую навстречу ему ногу и отлетел в сторону, будучи не в состоянии даже втянуть в легкие очередную порцию воздуха.
Ох, еще не кончен бал, следующая пара топочет. Клюев пронесся под аркой, вынесся на улицу — там стрелять наверняка не станут.
Во, не было ни гроша, да вдруг алтын: троллейбус, бродяга, обленившийся донельзя за последнее время, заставляющий ждать его битый час — этот троллейбус стоял и ждал Клюева, подмигивая красными огнями и грозясь уйти в следующую секунду, если пассажир не проявит должной расторопности. Ох, какую он проявил расторопность! Двери, соединяющие в себе качества гильотины и тисков, разочарованно лязгнули створками, не успев поймать клюевскую пятку. Лязг и грохот! И — пошел, пошел, родимый, синий, последний!
Клюев прильнул к заднему стеклу: милиционеры выбежали из-под арки, оглядываясь по сторонам, один посмотрел вслед укатившему троллейбусу, но охотничьего азарта в его взгляде вроде бы не чувствовалось уже. То-то, ребятки, такая дичь вам не по зубам.
На следующей остановке он выпрыгнул, нашел телефон-автомат. Бирюков взял трубку сразу.
— Николаич, давно с тобой расстался, соскучился уже. Можно на минутку к тебе заскочить?
... — Дочь, она от первого брака Виктории, взрослая уже, двадцать лет ей. Учится сейчас.
Клюеву показалось странным последнее уточнение Бирюкова — насчет падчерицы. Но Бирюков, словно уловив мысль собеседника, объяснил:
— Кристина, то есть, падчерица моя, на мать похожа, совершенная копия. Не хотелось бы, чтобы и у нее такая же судьба была. Ведь родители Виктории тоже погибли в транспортной катастрофе: в автомобиле под поезд попали на железнодорожном переезде. На роду, что называется, написано, словно метка какая...
Клюев промолчал. Уж чего-чего, а так называемых насильственных смертей он насмотрелся. Он не знал, какие слова надо произнести сейчас, поэтому просто молчал.
Но паузу первым прервал Бирюков, заговорив о событиях дня минувшего:
— Да, повеселились мы вчера...
Они сидели на кухне в квартире Бирюкова, на столе перед ними стояла опорожненная наполовину бутылка водки, тарелки с незамысловатой снедью-закусью.
— Понимаешь, Николаич, — Клюев подавил в себе естественное желание взяться правой рукой за мочку левого уха. — Ты ведь не все знаешь еще из событий, случившихся двадцать второго апреля года девяносто четвертого. После того, как мы с тобой расстались, у меня встреча кое с кем произошла. Ребятки покруче тех кавказцев, это уж без дураков.
Он вынул из кармана пистолет с круглым утолщением на стволе.
— Вот, еще один трофей. Пистолет Макарова бесшумный, ПБ, стало быть. Калибр девять миллиметров, прицельная дальность двадцать пять метров. Профессионалы этими «игрушками» пользуются. Те двое точно профессионалами были...
— Были?
— Ну да, теперь их нет. Засаду они устроили у входа в мой подъезд. Счастлив мой Бог оказался, как говорят. Теперь у нас с тобой целый арсенал и все трофеи.
Клюев разложил на столе все три револьвера.
— Я говорю «у нас», потому что не знаю, насколько я тебя втянул... Не знаю, во что даже втянул. Сам до конца не разобрался. Но я бы начал с утра двадцать второго. Я тебе все должен рассказать. Состоялась у меня днем беседа с одним мудаком, чекистом, переквалифицировавшимся из борца с диссидентами в искоренителя террористов, с неким полковником Широковым...
— Крупный такой, широкоплечий, похожий на киногероев тридцатых годов — строителей социализма, былинных богатырей. На этаких образчиков торжества русского духа.
— Точно, — с удивлением сказал Клюев. — Типичный расейский богатырь Иван Говнов. А ты-то его откуда знаешь?
— Да уж оттуда, — ухмыльнулся Бирюков. — Десять лет назад он меня к себе приглашал. Наверное, уместнее было бы сказать «вызывал». Потому как состоялось в тот день мероприятие под названием «допрос-беседа». Позвонили мне утречком домой, назвали место, куда я должен явиться. Явился я — такая не особенно приметная дверь с тыла жилого дома, не поймешь, то ли ЖЭК, то ли еще какая контора.
Но дверь — я сейчас вот вспоминаю — с нормальным закрытым положением, с аккуратным звоночком. Вот за той дверью меня и ждал майор Широков.
— Десять лет назад, говоришь? — переспросил Клюев. — Ясно, «разгул андроповщины». Могу спорить, что тебе шили семидесятую статью, Николаич.
— Ее, родную. На что я больше годен, — грустно улыбнулся Бирюков. — Широков мне так сказал: «Вы, Валерий Николаевич, семидесятую статью УК РСФСР себе обеспечили.» Я, честно говоря, затосковал слегка. Если полную катушку раскручивать, то это семь лет заключения — лишения свободы, блин, по-официальному — да еще пять ссылки. Но майор Широков ограничился предупреждением. Этакая профилактическая беседа. Написал я под руководством товарища Широкова объяснительную, что, дескать, по недомыслию, по молодости всякие глупости о великой Стране Советов, с вражьих «радиоголосов» перепевал. Широков, надо отдать ему должное, хотя и мудак он, как ты абсолютно верно выразился, а все же очень ясно дал мне понять, кто именно из моих бывших сослуживцев накатал «телегу», кто особенно усердствовал при опросе, кто заявил со всей откровенностью: Бирюков-де является подлым наймитом империализма, на каждом шагу поносит родную Советскую власть, хвалит проклятый Запад и т. д. Но, как подчеркнул товарищ Широков, ни один из бывших моих сотрудников не сказал и слова в мою защиту.
— Чего же ты хочешь, Николаич, такое было единение в народе. В массах, выражаясь языком аппаратчиков. Остается только удивляться тому, что при таком единении Юнион нерушимый распался-расползся, словно куча оттаявшего дерьма. А то, что у нас общий знакомый в «конторе» отыскался — это не чудо, не совпадение, а закон. Все и вся органами было прошито-охвачено. Ладно, давай-ка прервемся на секунду для дозаправки.
Он плеснул в тонкостенные высокие стаканы, они с Бирюковым чокнулись, выпили.
— Почему не интересуешься, Николаич, по какому поводу меня Широков вызывал?
— Ну, насколько я понимаю, «контора» осталась практически такой же, как и была. Ты к «конторе» имел самое прямое отношение. Широков о чем-то спрашивал тебя, как специалиста.
— Хм... Прав ты, конечно, формально, Николаич, но не совсем прав по контексту, как выражаются особо интеллектуальные особи. Я же тебе говорил, что с такими, как Широков, всегда имел мало общего. Я был специалистом по Средней Азии и Кавказу. Стычки на национальной почве, на той же почве диверсии, захваты заложников, угоны самолетов, бунты в тюрьмах. Тюрьма в Челябинске, а взбунтовавшийся контингент — чеченцы. Я в момент там. Так что на шкуре засечек у меня превеликое множество. А Широков спрашивал меня о том, не знаю ли я случаем, кто убил Петракова...
— Главу торгового дома?
— Вот-вот. Понимаешь, какая петрушка получается: убили Петракова восемнадцатого апреля, аккурат с того места, где мы были за два дня до того. Убили весьма хитрым способом: из боевого арбалета. Специалист поработал...
— Женя, — перебил его Бирюков, — ты извини, но коль уж разговор у нас пошел вполне конфиденциальный, я тебе один вопрос задать хочу: группу, с которой мы тренировались, ты всю знаешь? То есть, достаточно полными сведениями о каждом располагаешь?
Клюев внимательно взглянул на него.
— Николаич, а ведь ты сейчас нетривиальный вопрос задал, честное слово. Нетривиальный потому, что задан в связи с последними событиями. Есть в тебе задатки... ну, детектива, скажем так. Отвечаю подробно. Близко я знаком только с Костей Ненашевым, который нас на «Мерседесе» несколько раз возил.
— Да, Костю-то я запомнил, — кивнул Бирюков.
— Вот. Я выразился «близко знаком», но это не совсем точно отражает существо наших взаимоотношений. Мы с ним служили в одной части. Это несколько сильнее понятия близкого знакомства...
— ... Боевое братство, подсказал Бирюков.
Клюев поморщился.
— Знаешь, не очень нравится мне это выражение. Раньше, возможно, в него вкладывался другой смысл. Когда — раньше? Ну, когда войны были справедливыми, когда снег горел, а соломой тушили. Позавчера один боевой брат задницу другого в бою прикрыл, а завтра глотку ему перережет, не поделив по пьянке бабу или еще какой специфический товар. Всякое бывает... Так вот, Костю Ненашева я хорошо знаю, знаю, на что он способен, знаю, что ему можно доверять. Костя меня здесь и отыскал. «Вычислил». Остальные ребята — его знакомые. Трое из военной разведки, двое — десантники. Дел общих у нас никаких не было, каждый сам по себе. Одинокий волк — если употреблять избитое книжное определение, один на льдине — если «ботать по фене». Развивая твою версию, Николаич, мы должны будем связаться с Костей Ненашевым... Я тебе за сегодня — да и за вчера, «сегодня» всего полчаса прошло — надоел, спать не даю. Давай-ка, подчинимся сакраментальному лозунгу: «Утро вечера мудренее».
Клюев лежал на небольшом, но вполне удобном диванчике, где ему постелил хозяин, и никак не мог заснуть, сколько ни приказывал себе.
Итак, прикинем, расклад. Кавказцы «наезжают» на Влада, они вооружены достаточно примитивными «пушками» со спиленными номерами — типично бандитские атрибуты. Зато их прикрывает подразделение каких-то типов в форме, вооруженных, насколько я в окно успел разглядеть АКСами. Допустим, что они — настоящие, не маскарадные. О чем это говорит? Пусть только о совпадении. Может, проезжали мимо, да выстрелы услышали, пальба-то была. Теперь о шустрых ребятах, поджидавших меня у подъезда — бесшумные пистолеты далеко не всякий бандит использует. Хотя, если, конечно, вспомнить, что сейчас свободных, бесхозных «стволов» великое множество гуляет, не исключено, что в засаде меня поджидали тоже «любители». Последнее предположение согласуется с тем, что профессионалы из «конторы» давно вычислили бы мое «логово», мою «нелегальную хату». А если взять версию Николаича. Хм... Хороший он вопрос задал, гуд квэсчен, как выражаются политики, услышав заранее подготовленный вопрос, на который уже готов и ответ. Кто-то из группы этого Петракова «завалил», не помню уже, чья идея была до того «нувориш-тауна» прогуляться — для рекогносцировки. Потом меня убирают, а «конторе» каким-нибудь образом подбрасывают версию, что Петракова убил специалист по таким делам Клюев. Нет, слишком уж это не стыкуется со всем остальным. Какие еще версии могут быть? Надо что-то придумать и побыстрее. Партизанской войне в условиях большого города, я, конечно, обучен, такую герилью мы проходили, но я обычно с другой стороны в подобные игры играл, в другой команде был, среди догоняющих, а теперь убегать приходится. Зато мне нетрудно поставить себя на место этих самых догоняющих. «Как вам удалось так быстро отыскать сбежавшего тигра? — А я просто представил себе, что я тигр, и сразу понял, куда он мог пойти». Н-да, пока все несколько иначе — они очень верно рассчитали, куда я пойду. И устроили там засаду. Может, все-таки заснуть, утро вечера мудренее. Вот-вот, недаром всех приговоренных к смерти на рассвете казнят. Нет, тут все дело во Владе, от него, как от печки плясать надо. Влада я довольно хорошо знаю. Нельзя, конечно, сказать, что был другом детства. Влад на три года старше меня. И порядка на два пооборотистее. Уже учась в десятом классе, Влад вовсю торговал. Хорошо торговал, классно. Джинсы — настоящие «Рэнглеры», «Ливайсы», не какая-нибудь лабуда вроде «Милтонов», «Ависов» или итальянской, а тем паче мальтийской «перепечатки». По тем временам — в первой половине, семидесятых — достать такую «фирму» было делом суперпрестижным. А пластинки какие Влад продавал — «Пинк Флойд», «Сузи Кватро», «Уриа Хипп», «Дип Пепл». Все из первых рук, все мэйд ин заграница. Не ввозило тогда государство подобных товаров, разве что в очень ограниченных объемах, для ограниченного контингента. Но у Влада все было. Ладно, если бы у него папаша-мамаша по заграницам мотались да были «упакованы» бесполосными сертификатами ВПТ по самые некуда. Почти что обычные папа и мама у Влада, простые советские торгаши. Разумеется, с родителями Клюева не сравнить, но все же — обычные. Не секретари обкома, не собкоры «Правды», не министры, не председатели областного общества дружбы народов. Не они Влада шмотками, пластинками, «Плейбоями» и «Пентхаузами» (сплошнейшее разложение юношества, криминал!) снабжали. Влад сам «крутился». И вот, закончив десять классов, продав «каналы», по которым к нему поступали тряпки, магнитофоны, журналы и прочий дефицит, Влад двинул в столицу, в белокаменную. Ему бы здесь в местный торговый поступить, диплом-то ввиду специфической его твердости, даже в задницу не засунешь, хотя на месте любого лопоухого советского охламона это только и оставалось делать. Но Влад не был обыкновенным, потому и поступки его обыкновенным, среднестатистическим членам тоталитарного общества казались нелогичными, странными. Ну ладно, укатил за тридевять земель, так поступай там в Плехановский народнохозяйственный, где Руслан Имранович, как известно, кафедрой заведовал-распоряжался. Там не раздолбан, не будущие нищие инженеры учились, а ребятки «крученные», готовые подвиг Имраныча повторить и член-корами стать или командовать Елисеевским магазином. Нет, Влад поступил в МГИМО. Вон как высоко метил! Это все юмор для идиотов, что там какой-то процент мест для представителей широких масс оставляют — хотя ограниченный процент. Нет, международные отношения — то не хухры-мухры, этим белая кость должна заниматься. А как уж Влад туда попал — наверняка известно очень немногим. А учился он, насколько я знал, на журналиста. Естественно, Влад готовил себя к карьере журналиста-международника. Нельзя же, в конце концов, брать на веру ублюдочный фильм «Журналист», где выпускник МГИМО едет в командировку в город Засранск Вонюченской области, чтобы там «бытовуху» какую-то разбирать, в дерьме копаться Да, наверняка стал бы Влад репортером из разных Эквадоров-Алжнров-Сингапуров, а то покруче устроился бы: «Наш собственный корреспондент Владислав Рогунов передает из Канады (Великобритании, Бельгии-Нидерландов-Люксембурга)» — и крупным планом появляется физиономия Влада на телеэкране, Симпатичная представительная физиономия, не какое-нибудь «братское чувырло», не крючковато-кудрявое нечто, заставляющее сразу вспомнить о существований пятой графы в разного рода анкетах. То-то анекдот о Зорине и Киссинджере тогда ходил: Киссинджер, дескать, у Зорина спрашивает: «Ты по национальности кто?» — «Русский.» «Ага, а я — американский». Что там говорить, всем Влад вышел — и внешностью, и умом: при всей своей занятости шмотками-пластинками смог-таки школу с серебряной медалью закончить, да и английский знал в объеме, намного большем, чем для школы требовалось. А если не репортажи передавать из европейских или заокеанских столиц, то иными значительными делами мог бы Влад заниматься, как сокурсник его, простой (с виду, разумеется, только простой) парнишка, выходец из соседней Калмыкии Кирсан Илюмжинов, насколько мне известно, очень большой контактностью славился: с членами Политбюро шашлычок кушал запросто, а к этим самым членам его, Кирсанчика, профессора по несколько месяцев на прием пробиться не могли. С этим надо было родиться — со способностями к контактам. Меня самого психологи учили, хорошо учили, да только одно дело — теорию знать, чтобы, не тратя времени попусту, переходить к игре на струнах человеческой натуры, а другое — все это делать по наитию, интуитивно. Стихи хорошие, говорят, нельзя научить писать. Я стихов мало читал, за исключением классической дальневосточной поэзии, но понимаю, что талант вообще нужен для занятий любыми видами деятельности. Этот мальчишка-калмык миллиардами ворочал, топочный мазут за кордон продавал, с сильными мира
Да, все у Влада шло нормальненько, со всеми ладил, как вдруг... Со всеми, конечно, это «вдруг» случается, время нынче веселое, директоров самых известных банков, государственных людей «киллеры» убивают.
Мне-то что делать теперь? Когда противники с разных сторон нападают, надо занимать такую позицию, чтобы они друг дружке мешали. Тогда и будешь вести бой с двумя из них, максимум с тремя, одновременно. Дело за малым — знать, откуда и кто нападает.
Утром, до завтрака, они немного размялись.
Ограничились тем, что отжались от пола на кулаках. Бирюков, к удивлению Клюева, осилил две сотни отжиманий. Сам Клюев остановился на сто сорока.
— Однако ты зверюга, Николаич, — сказал он полувосхищенно-полузавистливо.
— Ничего, через семь лет, когда тебе тоже стукнет сорок, ты будешь делать то же самое.
— Хм... Это же если мне стукнет, а не меня пристукнут раньше.
— Ты же сам прекрасно понимаешь, что чем меньше ты будешь думать о таком исходе, тем меньше вероятности, что он наступит.
— Это верно, — согласился Клюев, — Пословица «Не буди лиха, и будет тихо» не зря придумана. Ладно, Николаич давай после чаев-кофеев приступим к очередному этапу борьбы за выживание в условиях современного города.
За «чаями-кофеями» Клюев подробно объяснил, как он видит этот «очередной этап».
— Нам надо заполучить одного человека, который ближе всех к Владу был. Если нас не опередили, конечно. Очень жаль, если нас опередили, тогда только и остается, что в глухое подполье уйти. Человек этот — бухгалтерша Влада, она же и первая любовница по совместительству. Влад ей квартиру уютненькую сделал, но официальными узами с ней связывать себя не хочет. Зовут эту даму Рытова Галина Петровна. Пойти к ней придется тебе, Николаич. Меня эти гады наверняка на подходе караулить будут, на километр приблизиться не дадут. Справишься, Николаич?
— Думаю, что справлюсь.
— Вообще-то из тебя классный разведчик получится. Я тебя выучу, слово даю.
— А не староват ли я для этого?
— Помнишь, очень давно ты говорил, что борьбой паука надо начинать заниматься в сорок лет, когда человека ничто уже не может отвлечь? Теперь тебя ничто не сможет отвлечь, в том числе и внешность той особы, к которой ты пойдешь. Бабенке около тридцати, тебе она покажется лет на пять моложе. Значит, так — все время оглядывайся, определи, не «пасут» ли тебя. Когда позвонишь в квартиру Рытовой, сразу скажи ей, что от Клюева, меня она хорошо знает. Скажешь, что я ее очень срочно хочу видеть. Записку я напишу, ты ей сразу передашь, когда она дверь приоткроет. Знатная дверь, сам увидишь. В квартиру тоже не входи на всякий случай, подождешь Рытову на площадке или внизу. Фиг его знает, может быть, там засада уже, хотя это было бы о-очень нежелательно. Но «пушку» ты обязательно возьми, вот этот, ПБ. Назад будете ехать на такси или на «частнике», денег я дам. Галина Петровна привыкли, конечно, на «Форде» своем раскатывать, но пока это, скажем так, совсем не обязательно, а если выражаться определеннее — совсем не надо этого делать.
Бирюков добрался до дома, в котором жила бухгалтер и по совместительству любовница Влада, меняя направление. Он убедился, что за ним никто не следил. Никому он не нужен. Идиотизм, конечно — ехать в автомобиле за переполненным трамваем, в котором он преодолел основную часть пути. Только в дешевых приключенческих фильмах можно такое увидеть. Но все же инструкциям Клюева он следовал неукоснительно, перед подъездом прошелся несколько раз взад-вперед, незаметно оглядываясь по сторонам. Народ все занятой вокруг сновал, суетной, на лицах печать унылой озабоченности. Он и сам, наверное, так выглядел. С трудом верилось, что вчера они с Клюевым попали в такую переделку. А сегодня, при свете апрельского дня, все выглядит спокойно и умиротворенно. Хорошее свойство у человеческой психики — всегдашняя настройка на спокойное, размеренное течение событий.
Он нащупал в кармане куртки пистолет, снял с предохранителя. Вспомнив слова Клюева о том, что из него выйдет классный разведчик, улыбнулся и покачал головой.
Дверь квартиры была на третьем этаже. Бирюков сверился с запиской: правильно, пятнадцатая квартира. Можно было и не сверяться, дверь тут одна такая, знатная, как Клюев выразился. Тяжелая, стальная. Но сделана не топорно, сварных швов не видно, петли выглядят даже изящными, замочная скважина помещается в латунном кружке, дверной глазок тоже блестящим колечком окружен. Номер прикреплен — черные цифры на сверкающем хромовом фоне. Дверь и дверная коробка покрыты каким-то матово-желтым металлом или сплавом. Два праздных вопроса напрашиваются у любого, кто на эту дверь смотрит: сколько все это великолепие стоит и можно ли его прошибить, допустим, из охотничьего ружья двенадцатого калибра.
У Бирюкова подобные вопросы, естественно, тоже возникли, но и еще об одном он подумал: чего стоит обладание кучей денег, если приходится устанавливать такие двери и каждую минуту ожидать событий, подобных тем, что произошли вчера в баре у Влада Рогунова.
Он нажал на кнопку звонка и, к своему удивлению, всего через несколько секунд услышал женский голос: «Кто?» Голос, хотя и мелодичный, приятный, как показалось Бирюкову, дрожал. Неуверенность, тревога — это понятно, раз она за такой дверью прячется, Но и дерганость какая-то, нервозность в тоне Рытовой. «Как у наркоманки или алкоголички. Но Клюев ничего такого не говорил, а уж точно сказал бы, если бы так на самом деле было.»
Дверь начала открываться. Вовнутрь. Правильно продумано — хозяин квартиры не должен высовываться наружу, за порог выходить.
— Я к вам от Евгения Клюева, вашего знакомого, — произнес Бирюков заученную фразу. « Почтальон Печкнн блин, принес заметку про вашего мальчика.» — Он велел передать вам записку.
За дверью что-то щелкнуло. Наверное, Рытова вставила цепочку в щель. Интересно, какая должна быть «цепочка» чтобы соответствовать этакой махине, весящей больше центнера? Дверь, наконец, раскрылась до такой степени, что Бирюков смог рассмотреть женское лицо в просвете. А цепочки, как ни странно, не было. «Ни фига себе. Для чего же такая броня, если слабая женщина отпирает любому незнакомцу? Что за беспечность? Знает она, что случилось с ее другом? Глаза у нее... Неестественное выражение.»
— Вы один? — дрожит, дрожит голос. И бледная Рытова, до майонезного оттенка бледна.
— Один, — Бирюков на всякий случай оглянулся.
— Тогда входите.
И тут случилось нечто странное: Рытова указала глазами влево, в ту сторону, куда должна была пойти дверь. Да, точно, указала. Глаза предупреждали, молили.
Рытова отступила, а Бирюков сделал то, чего даже сам от себя не ожидал — изо всей силы пнул дверь ногой, чтобы через долю секунды почувствовать: он кого-то зашиб стальной громадиной, здорово зашиб.
А в следующее мгновенье он перепрыгнул через порог, схватил Рытову, ощущая, какие у нее слабые и безвольные плечи, и толкнул на силуэт, возникший в полутемной прихожей. Рефлексы остаются рефлексами — человек в прихожей поймал летящее на него тело. И тотчас же получил сокрушительный удар в лицо. Еще совсем недавно Бирюков был в состоянии разбить этим ударом кирпич, подвешенный на веревочке. Теперь этого удара хватило для того, чтобы переносица незнакомца подалась внутрь, словно спичечный коробок. Человек упал на спину, грузно, как сваленная колода, Рытова повалилась на него, продолжая движение по инерции. Среди шума падения тел ухо Бирюкова уловило еще один звук: на паркет упал какой-то небольшой, но тяжелый предмет.
Не поддаваясь искушению узнать, что же это еще стукнулось об пол, Бирюков резко развернулся и движением, многократно отработаны в тренировках, отреагировал на присутствие противника, находившегося в углу, выбрасывая ногу в том направлении и выставляя вперед правую руку для возможного блока или захвата. Ни блока, ни захвата не потребовалось: ушибленный дверью человек только слабо забарахтался на скользком паркете, пытаясь приподняться. Бирюков наклонился к нему, взял за отвороты куртки и вытащил из угла. И тут же почувствовал, как крепкие руки схватили его за рукава. Ощутив рывок, Бирюков в самый последний момент успел увернуться от ноги, направленной ему в живот, и нанести слегка скрюченными пальцами удар в гордо противника. В каратэ этот удар называется нукитэ, то деть, «рука-копье». Бирюкову еще ни разу в жизни не приходилось применять его в драке, а уж тем более в спарринге. Он вообще-то не слишком верил в эффективность этого удара, хотя и тренировал его наряду с остальными. В данном случае автоматизм и сработал, «мышечная память» позволила сделать именно то, что было наиболее применимо в создавшейся ситуации. Бирюкову как-то рассказали баечку о боксере, который, не заметив препятствия под ногами и споткнувшись о него, уже начиная падать... принял боксерскую стойку: левая рука вперед, плечо прикрывает подбородок, локоть правой прикрывает корпус, кулак на уровне нижней челюсти.
Что ж, боксер, наверное, смешно выглядел, а Бирюков из затруднительного положения вышел вполне успешно. Упав на правое колено, он замолотил незадачливому борцу сильный боковой удар по челюсти. Уж очень его разозлило, что этот, ушибленный, вдруг проявил такую прыть. Теперь он не притворялся неподвижным, очухается минут через пять в лучшем случае.
Только убедившись, что с этой стороны опасность больше угрожать не будет, Бирюков занялся упавшим предметом. Пистолет, дуло подлиннее, чем у его ПБ, навинчен круглый глушитель. «Ни фига себе! — Бирюков даже вздрогнул, словно от озноба. — Да ведь он этой игрушкой дырок во мне мог наделать, сукин сын.»
«Сукин сын» не подавал признаков жизни, посреди его лица чернело пятно. Рядом сидела женщина в спортивном костюме желтоватого, словно пух недавно вылупившегося цыпленка цвета, и тоже ошарашенно смотрела на тело.
Словно вспомнив о чем-то, Бирюков выхватил из кармана пистолет.
— Сколько их было?! Двое или больше?
— Двое, — прошелестело в ответ.
Он вскочил, поплотнее захлопнул стальную дверь.
— Уфф! — Бирюков шумно выдохнул, чувствуя, что по спине у него Ниагара стекает. — Закройте эти ваши чертовы защелки-задвижки.
Рытова не заставила себя долго ждать, она живо вскочила с пола и быстренько управилась со сложной системой запоров.
— Так, — Бирюков наклонился к тому типу, который раньше прятался за дверью. Сюрприз — он был в бронежилете. Хорошо, что не стал палить в него сдуру, ноль эффекта и перевод патронов, А в кармане куртки у него — точно такая же штуковина, как и у товарища, пистолет с глушителем. Неплохо, неплохо, так они с Клюевым вообще на целый полк вооружения насобирают.
— Вот записка, — он протянул записку Рытовой, — я и в самом деле от Клюева.
— Знаете, я это сразу поняла, — она, кажется, острить пытается?
— Это хорошо, веревку какую-нибудь приволоките или поясок. Да поживее, неровен час этот очухается. — Про «того» он старался не упоминать, словно его вообще не было в квартире.
Рытова принесла капроновую веревку, ждать пришлось совсем недолго. Бирюков перевернул тело на спину. Молодой, лет двадцать пять, стрижен коротко, одет не слишком шикарно, полуботинки только новые, кожаные, фирменные, куртка небогатая, джинсы ношеные. Откуда же эти бравые ребята? Если из «конторы», то его, Бирюкова, дело дрянь. За того, с проломанной переносицей дадут гораздо больше, чем обещал лет десять назад Широков.
Он покачал головой, опять перевернул парня на живот, завел ему руки за спину, крепко связал в запястьях. Потом свободный конец захлестнул вокруг щиколоток, подтянул ноги к рукам, сделал еще пару узлов.
Поднявшись с пола, он скомандовал Рытовой:
— Собирайтесь поживее! Возьмите только самое необходимое.
Бирюков тут же поймал себя на мысли, что, наверное, выражается штампами, как в дешевых приключенческих романах: «мысль работала лихорадочно, он лихорадочно размышлял» и тому подобная дребедень. Но ведь его и в самом деле знобило, будто он озяб. «Ну-ну-ну, — издевательски обратился он к самому себе. — И так ведет себя тип, уверенный в том, что в этой жизни он совсем не нуждается и готов без сожаления расстаться с ней в любой момент.»
И разом пришло опустошение. Даже скука.
Он подошел к лежавшему навзничь. Густая темная кровь, стекая по щеке, образовала па паркете небольшую лужицу. Ни на что не надеясь, Бирюков пощупал сонную артерию. Пульса не было. Н-да... Как выражаются в подобных случаях, что и требовалось доказать. И на этом пуленепробиваемый жилет. Не спасший владельца от перелома черепа. В карманах куртки ничего не оказалось — ни денег, ни ключей, ни билетов, ни документов. Мать-перемать, инопланетяне они. что ли?
— Эй, — он не знал, как обратиться к Рытовой. — Мадам, вы скоро?
— Сейчас, сейчас, — послышалось из комнаты. Бодро так произнесено, словно они на вечеринку собираются.
«Вот нервы у бабенки! Или она к подобным представлениям привыкла уже?»
Рытова появилась в прихожей. Платье из темного шелка, кожаная курточка, тяжелая черная сумка из синтетической ткани перекинута через плечо. Туфли на высоких каблуках.
— Далеко вы в такой обуви собрались идти? — хмуро спросил Бирюков.
— У меня здесь вот... еще есть, — она похлопала рукой по сумке.
— Ладно, — он вздохнул. — Слушайте внимательно. — Бирюков сам себе удивлялся, будто со стороны себя наблюдая: спокоен, спокоен, абсолютно спокоен, деловит, распоряжения какие-то отдает. — Сейчас вы спуститесь вниз и как можно быстрее поедете... — он два раза повторил адрес. — Там вас ждет Клюев. Скажите, что Валерий Николаевич следом будет. Если вас кто-то остановит, не вздумайте проболтаться насчет адреса.
Она послушно кивнула.
— Постарайтесь побыстрее добраться, — продолжал Бирюков. — Машину какую-нибудь остановите, лучше такси. Прямо перед домом этого делать не стоит — машину ловить. И вообще, давайте лучше поступим вот как — вы отойдете на достаточно большое расстояние от дома, чтобы я смог видеть вас и убедиться в том, что с вами все в порядке. У вас тут какое-нибудь окно выходит в соседний двор?
— Из спальни. Там лоджия закрытая, — Рытова указала пальцем с наманикюренным ярко-красным ноготком на дверь комнаты, из которой вышла.
— Годится. Идите. Нет, стойте. Адрес повторите.
Она повторила.
Бирюков прильнул к глазку в двери. На площадке никого.
— Идите. По лестнице спускайтесь. Лифт не вызывайте.
Проследив в глазок, как Рытова послушно миновала дверь лифта и стала спускаться по лестнице, Бирюков осторожно проследовал в спальню. Деревянная дверь с богатой резьбой оказалась закрытой. Он было взялся за ручку двери, но тут же отдернул руку, вытащил из кармана носовой платок, обернул им ручку и повернул ее.
Если бы Бирюков не знал ситуации, в которой оказалась Рытова и ее друг, он при виде убранства спальни произнес бы сакраментальное: «Везет же некоторым». Но сейчас у него в сознании, как рондо, прокручивался обрывок песенки: «Огурчики соленые, а жизнь пошла хреновая.» Осложнилась жизнь, что и говорить. Неслышно ступая по роскошному толстому ковру кремового цвета, Бирюков прошел к двери на лоджию, так же обернув ручку платком, дверь открыл. Минуты через три Рытова возникла в поле его зрения. Она пересекла дворик, пошла вдоль глухой стены стоящего напротив дома. Перед тем, как свернуть за угол, обернулась и помахала рукой.
«Мадам хладнокровны или бывали уже в подобных переделках? Но в любом случае истеричкой ее не назовешь, как мне раньше показалось. И вообще она весьма неплохо выглядит. Клюев весьма точно описал в нескольких словах: выглядит лет на пять моложе истинного возраста. Однако мне пора исчезать.»
Когда Бирюков уже выходил из спальни, возникший позади звук .заставил его вздрогнуть. Тьфу, черт, телефон! Аппарат в стиле ретро, под модель начала века. Накрыв трубку платком, Бирюков осторожно поднес ее к уху.
— Алло! — голос низкий, хриплый, скрежещущий даже какой-то. Так и видится на том конце провода мужчина крупный, в годах, злоупотребляющий спиртным, неисправимый курильщик.
— Да, — Бирюков постарался говорить тоже сдавленно-хрипло, максимально искажая голос.
— Семен? — спросил голос в трубке.
— М...м, — ответил Бирюков.
— Семен, еть-мать, отвечай, какого ты хера молчишь?
Бирюков положил трубку на рычаг, быстро вышел из спальни. Подходя к стальной двери, он еще раз проверил, как связан тот из незваных гостей Рытовой, который остался в живых. Нормально связан, надежно. В себя еще не пришел, а если и пришел, то вида не подает. Правильно делает. Кого же из них Семеном зовут?
Тщательно протерев платком те места на входной двери, которых он мог касаться, Бирюков прикрыл за собой стальную махину и устремился к лестнице. Никто не встретился когда он спустился, только у входа в подъезд малевали цветными мелками что-то на крылечке мальчонка лет пяти, одетый в яркую оранжевую курточку и его сверстница в синем комбинезоне.
Стараясь не оглядываться слишком часто, Бирюков быстро пошел по улице. Пройдя три квартала, он свернул, вышел на параллельную улицу, поискал телефон-автомат. Это отняло у него довольно много временя — четыре телефонных аппарата были без трубок, у одного покорежен диск, один молчал, только в трубке седьмого слышался обнадеживающий гудок.
Набрав номер своего квартирного телефона, Бирюков сразу услышал голос Клюева.
— Рытова уже добралась? — вместо приветствия спросил он.
— Да. Полный порядок. Дуй до хаты, Николаич.
Не позже, чем через полчаса Бирюков переступил порог своей квартиры.
— Слушай, Николаич, я ведь недаром говорил о твоих способностях. Мне Галина порассказала о твоих действиях. Ты прямо-таки матерый диверсант, честное слово. Два-два, выходит, ничья пока, — Клюев скалился, словно речь шла о счете в какой-то безобидной игре.
— Во-первых, два-один в твою пользу. В моем случае один все же дышит. А во-вторых, у меня случился заурядный фулл-контакт, уж этому я как-то обучился лет за двадцать.
— Николаич, я тебя уверяю, — даже не у каждого десятого фулл-контактера такое получилось бы, — не унимался Клюев.
— Женя, — Бирюков поморщился, — ну, не время сейчас, наверное, о ерунде судачить. Мы же не пацаны, узревшие в первый раз по «видику» Чака Норриса. Все очень серьезно. Ты погляди, что у этих ребят с собою было! Это «стечкин», да?
— Да, Николаич, он самый. Калибр девять миллиметров, магазин двадцать патронов, — Клюев кивнул, взял в руки пистолеты и стал их разглядывать.
— Но ты же знаешь, у кого «стечкины» на вооружении.
— Знаю.
— И жилеты на них были пуленепробиваемые.
— Успокойся, Николаич, ос. Ecли бы ты повнимательнее изучил эти игрушки, то заметил бы, что на одной из них номер стерт. То, что «макары» гуляют по всей Руси, тебя не удивляет? Нет. Обычное дело. То же и со «стечкиными». Ты их обыскивал? Еще боекомплекта при них не было?
— Не было.
— Вот, это говорит против того, что имел ты дело с профессионалами. Профессионалы наверняка бы еще и наружное наблюдение за «хатой» установили, они бы вам с Галиной так за здорово живешь не позволили оттуда «слинять».
— Хм... Логично, — согласился Бирюков.
— Так что ты не очень горюй по поводу того, что «бойцов невидимого фронта» завалил. Та ли еще печаль нагрянуть-посетить нас может.
— А я по телефону там говорил. Точнее, слушал. Низкий, хриплый мужской голос спрашивал какого-то Семена.
— Галочка, они друг друга по имени не называли при тебе? — Клюев обернулся к Рытовой, которая напряженно прислушивалась к их разговору.
Та молча помотала головой.
— А у тебя знакомых с таким... ортодоксальным именем нет?
— Ну что ты, Женя ..
— А ничего. Знаменитое между прочим имечко, благодаря барду. «Ну все, кончай ее, Сэмзн», — Клюев хохотнул.
— Женя, как ты можешь шутить в таком положении? — заныла Рытова.
— Могу, деточка, и буду, потому как «даже в самые тя-ажелые мамэнты ми не забывали о шютке, не правда ли, товарищ Жюков?» Ты этот анекдот о Сталине и Жукове слышала?
— Нет, — совсем уже потерянно ответила Рытова.
— Ладно, как-нибудь расскажу при случае. Так ты утверждаешь, Николаич, что голос у твоего собеседника был хрипловатый?
— И он мог принадлежать такому толстому здоровому мужику, как твой знакомый Боб.
— Почему ты так думаешь?
— А я только сейчас об этом и подумал. Я достаточно далеко от вас вчера сидел, там, в кабаке, но разговор улавливал. Обрывками, что ли. Или это мне сейчас так кажется, что улавливал.
— Вэлл, вэлл, вэлл. Якши, якши, якши, то есть. Тут ситуация такова, что без бутылки не разберешься. Но бутылки-то как раз и нету. Поскольку мы уже процентов на семьдесят убедились в том, что вокруг жилища Николаича коварный враг не рыщет, за «горючим» смотаюсь я, как самый легкий, самый молодой и самый быстрый.
Он и в самом деле обернулся удивительно скоро. Выгрузив из спортивной сумки Бирюкова две бутылки «Распутина», полкруга сыра, батон салями и массу зелени: кинза, петрушка, свежая редиска, Клюев объяснил:
— За неимением горничной, трахают дворника, да буду я правильно понят находящимися здесь дамами, потому что имею в виду тот факт, что в местах проживания Валерия Николаевича «Бурбона» не наблюдается. Не успели мы с тобой «Бурбона» попить, Николаич, только чуть губы помочили. Не дрейфь, Галина, цел твой несравненный Влад. Где-нибудь в тайных ментовских застенках сейчас томится. Менты, они, конечно, народ жутко завистливый и обидчивый. Обидно им из-за того, что случаются люди не только побогаче их, но еще и огурцы из банки могущие есть, в то время как менты не могут. Знаешь, почему, Галина?
— Нет, — уже ожидая какого-то подвоха, ответила Рытова.
— Да потому, что башка туда не пролезает. А если серьезно, то все будет зависеть от того, насколько ты нам с Николаичем прояснишь обстановку вокруг Влада. А для этого ты должна будешь сообщить нам о Владе все или почти все, за исключением вещей сугубо интимных и разных мелочей, к его коммерческой деятельности отношения не имеющих. Впрочем, и о мелочах, пожалуй, тоже надо говорить.
Клюев перемещался по кухне, и движения его напоминали движения матадора — он ловко огибал застывшую, словно в состоянии ступора, Рытову, занявшую позицию между плитой, шкафчиком и холодильником, то есть, как раз там, где Клюев курсировал, доставая томатный соус, майонез, протирая фужеры, раскладывая на тарелки салфетки.
Бирюков смотрел на него и все больше успокаивался. Если и верен расхожий трюизм, думал он, что к опасности нельзя привыкнуть, то можно научиться воспринимать ее с минимальными эмоциями. Клюев этим искусством овладел в совершенстве, похоже, что он даже какое-то удовлетворение испытывает от ощущения постоянной опасности.
— Садись, Галина, в ногах правды нет, — пригласил Клюев. — Хотя, конечно, нет ее и выше, как заметил классик.
До Рытовой смысл остроты явно не дошел, она послушно села.
— Итак, дамы и господа, — витийствовал Клюев, — поднимем бокалы, содвинем их разом. Николаичу и Галине стресс снять, а мне стимулировать деятельность головного мозга. Потому что ощущаю полнейшую заколдобленность мысли. Оп!
Бирюков, выпив, почти не почувствовал крепости спиртного и воздействия его не ощутил. У Рытовой же мгновенно заалели ее симпатичные щечки, движения стали свободнее и раскованнее.
— Итак, приступим к допросу, — объяснил Клюев. — Галина, к тебе эти придурки когда припожаловали?
— Сегодня утром, пяти еще не было. Я спала.
— И ты их впустила?!
— Вот еще! Они через балкон забралась. Я звон услышала и проснулась.
— Угу... Балкон третьего этажа. Резвые мальчики. И дерзкие. Они тебя... не трогали особенно?
— Ты в каком смысле?
— В прямом, деточка, то есть, в сексуальном. Любому нормальному мужику при виде такой очаровашки хочется только одного.
Рытова замотала головой.
— Они приказали мне одеться, ни на шаг от меня не отходили...
— Даже в клозет вместе с тобой заходили?
— Ой, ну что ты такое говоришь?! Они следили, чтобы я к входной двери не подходила, к окнам, к телефону. Но сами, похоже, звонка телефонного ждали.
— А ты уверена в том, что они ждали звонка, адресованного им, а не тебе?
Рытова немного подумала.
— Нет. Пожалуй, не совсем уверена. А вообще-то один из них подходил к телефону. Номер набрал так, чтобы не было видно, какой именно, говорил очень тихо. Я разобрала только «ждем». Или мне так показалось.
— Не показалось, — заверил Клюев. — Может быть, поэтому и к тебе приставать времени не было. Вдруг только начнешь кувыркания, а тут кто-то шасть через балкон. Ладно, товарищи и товарищи, давайте-ка еще взбодримся.
Он аккуратно разлил водку по фужерам.
— Я столько не могу, я захмелею, — запротестовала Рытова.
— А это в мою задачу и входит, — Клюев незаметно подмигнул Бирюкову. — Алкоголь — самый совершенный детектор лжи. Что у трезвого на уме... До бесчувствия я тебе, конечно, упиваться не дам, не в моих это интересах. Галя, а они тебя о чем-то расспрашивали вообще?
Рытова опять помотала головой.
— Очень необщительные молодые люди. Для чего они тогда там находились? «Всех впускать, никого не выпускать»? Запросто. Примитивная ловля на живца. А между собой они говорили?
— Почти нет. Так, односложное нечто произносили.
— «Односложное нечто произносили»? Очень хорошо, Галина, что у тебя высшее образование. А какое они на тебя впечатление вообще произвели? Кто они, по-твоему?
— Не знаю. Сейчас вообще трудно по внешнему виду человека род его занятий определить.
— Уж это ты верно изволила выразиться, — Клюев выбрал редиску покрупнее, бросил в рот и энергично захрустел ею.
— Но вообще они показались мне какими-то... сдержанными, что ли, — продолжала Рытова. — И вроде бы один другому приказывал, а тот подчинялся.
— Что ты подразумеваешь под сдержанностью, Галина? То, что они не лапали тебя и матом не ругались?
— Ну, не только это. Я же говорю, они и между собой двумя словами едва перекинулись.
— Галина; у тебя тонкая нервная организация, интуиция развита — ты мне и скажи: на кого они больше походили — на ментов или на гангстеров?
— Пожалуй, больше на вторых, — почти не задумываясь, заявила Рытова, — но только гангстеры это были дисциплинированные и на вид с более высоким уровнем интеллекта.
— А ты вообще-то гангстеров кроме как по видео наблюдала? Нет. Значит, ты хотела сказать, что они на вид интеллектуальнее наших урок? Николаич, — он повернулся к Бирюкову, — на мальчиков в роскошных кожаных куртках они были похожи?
— Отнюдь. Одеты скромно, никакой ерунды, вроде сережек в ушах, тоже не было. При них вообще ничего с собой не было — ни денег, ни документов.
— Пришельцы? — улыбнулся Клюев.
— Знаешь, я тоже так подумал. Но мы, слова Богу, в пришельцев не верим. Парням лет по двадцать пять, спортивные. Костяшки на руках обмозолены специфически. Значит, упражнялись.
— Раз они на балкон третьего этажа без лишнего шухера проникли, вестимо, упражнялись. Хм, и в то же время — «Сэмэн».
— Ну, это же совсем не так произнесено было.
— Ладно. Слушай, Николаич, а ты когда одного из них вязал, не заметил, часики у него на руке были?
— Не обратил особого внимания, — сокрушенно признался Бирюков. — Были, конечно. Но что-то такое не особо престижное, эсэнговское. Не «Лонжин».
— И ничего типа перстней на пальцах?
— Да, никаких излишеств.
— Хм... Продолжим наши игры. Галина, ты многих деловых партнеров Влада знала? Нашего общего знакомого Боба мы пока вынесем за скобки.
Рытова стала перечислять мужчин и женщин, с которыми Влад в ее присутствии либо встречался по делу, либо с которыми они вместе проводили свободное время. Бирюкову показалось, что теперь диалог Рытовой и Клюева напоминает обычный застольный треп, хотя несколько минут назад он действительно походил на допрос. Рытова все больше пьянела, Клюев пребывал с состоянии, называемом «ни в одном глазу».
И Бирюкову болтовня все больше надоедала, но он вида не подавал, стараясь думать о чем-то отвлеченном — думать о конкретном тоже не хотелось, конкретики и так хоть отбавляй, устал до полусмерти от нее. Месяц назад почти не помнил о существовании Клюева, день назад не знал потрясений. И на тебе — убил. Конечно, за два десятка лет занятий каратэ в переделках приходилось бывать, были — у его противников — серьезные травмы, увечья даже. Да, прав был, наверное, Клюев, что прежняя его практика была сродни попытке изобразить по отдельным фазам прыжок в длину: вот отталкивание, вот полет в воздухе, а вот еще полет, вот приземление. Отталкивание и приземление изобразить еще можно, полет — проблема. Зато уж сегодня, он... прыгнул. Щелк — и перекрыл поток жизненной энергии у существа, себе подобного.
От размышлений его оторвала Рытова, которая, извинившись, спросила, где здесь «для мальчиков и девочек». Когда дама, заметно пошатываясь, проследовала в туалет, Клюев спросил его:
— Ну, и что ты обо всем этом думаешь?
— В смысле?..
— Кто из этих друзей-врагов мог с Владом поквитаться?
— Как сказать... — он и слушал-то вполуха, что тут говорить — Во всяком случае это не управляющая банком.
— Сдается мне, что копать следует здесь, в местной почве. Если бы он кому в дальнем зарубежье дорогу перешел, его там бы убили, тихо и мирно. Сделали бы руками нашенской мафии или изобразили бы так, будто это русские сделали. Русские пришли! Атонсьон, этеншен, ахтунг, увага! В Европе нашенских теперь не в пример поболе прежнего. Это раньше только ГРУ с КГБ, плюс подконвойные туристы, с одним-двумя «конторскими» соглядатаями в группе там бывали, а нынче кинь палку и попадешь в похитителя автомобилей или торговца «живым товаром». Кстати, надо у Галины поподробней расспросить, может быть, она знает, куда в последнее время Влад выезжал.
Вернулась Рытова, чтобы сообщить, что она «подустала» и хотела отдохнуть. Бирюков проводил ее в комнату, где спала когда-то дочь.
— Ну, барыня легли и ничего не просють? — встретил его вопросом Клюев. — Всем миледи хороша, правда — и мордашка, и попочка. Нашенского разлива Клаудия Шиффер али Линда Эванджелиста, не говоря уже про Синтию Кроуфорд. И в башке ведь не пусто — я не тот факт имею в виду, что у нее ученая степень по физиологии и даже не то, что она каким-то образом на бухгалтершу сумела переучиться. Вообще она очень и очень неглупая сама по себе, в силу, так сказать, генетической предрасположенности. Но!.. Баба, к тому же пьяная. Ушла спать, прервав допрос на самом интересном месте. Как ты думаешь, Николаич, Влад жив?
— Не знаю, — Бирюков пожал плечами.
— А мне кажется, что еще жив. Интуиция. Помнишь, как в том анекдоте: «Нутром чую, что литр, а математически доказать не могу». Очень плохо только то, что, возможно, эти гады и тебя «вычислили», Николаич. Могут они узнать, что в баре со мной друг-сэнсей Бирюков Валерий Николаевич функционировал. В каком случае это может наверняка случиться? Правильно, если твоя версия верна — насчет того, что в нашей тренировочной группе «казачок засланный» был. Тогда нам здесь оборону держать придется. Дверь-то у тебя не стальная, не то, что у Галины. По стенам карабкаться не станут, попрут напролом. Грохоту будет много.
— А я, как ты выражаешься, нутром чувствую, что этого не случится. У меня тоже интуиция развита. Но мне действия наших могущественных недругов кажутся не совсем логичными. Точнее, совсем нелогичными, — Бирюков устало прислонился спиной к стене. — Они за что-то наказали Влада, так? Но ведь это можно было проделать гораздо проще: явиться к нему домой, потихоньку вывезти куда-то и тихо-тихо разобраться с ним. Зачем производить столько шума, нападая на его бар? Да ведь и напали когда? Когда люди в баре были. Почему они не сделали этого на полчаса раньше, коль «уж «вычислили», что Влад там? Подъехать тихонечко, обезвредить вышибалу не с таким грохотом, напугай коллегу-бармена и опять же увози Влада. А тут — делать столько шума, грохота... А если бы там посетителей больше было?
— О том сколько там народу в какое время бывает, они допустим, знали, — Клюев отщипнул листик кинзы, растер его между большим и указательным пальцем, понюхал. — Когда много народа, развернуться негде, да и застрять просто в толпе можно. Нет, им не нужно столько было. А вот пять-шесть свидетелей — в самый раз.
— Свидетелей? Но зачем им свидетели?
— А затем, чтобы разные там органы, если бы они взялись за расследование, пошли в том направлении, которое создатели детективов называют ложным следом. Никакого парадокса нет, не негры, не вьетнамцы на Влада «наехали», а лица кавказской национальности. Кавказ теперь вроде бы как заграница, но очень недалекая. И концы в воду — охота была «органам» в зарубежье соваться из-за обычного коммерсанта. Итак, приехали известные бандюги кавказцы, забрали предпринимателя, не учителя и не сантехника. Причина налета скорее всего в совместных делах кроется — коммерсант, он ведь тоже фигура неприглядная в ракурсе общественного мнения. Дело ясное, дело можно закрыть. Разным там масс-медиа тоже не резон по такому делу шуметь — рутина. Нет, Николаич, задумка у них по делу была — если опять же моя версия верна. Рожи-то у тех шестерых, помнишь, какие были? Абреки. И униформа — куртки на всех черные кожаные, костюмчики «Пума». Любой, видевший их, даст показания типа: «Наглые, крутые, типичные кавказцы». Да они ведь и в самом деле ребята тертые. Не случись таких шустряков, как мы с тобой, у них все прошло бы, как по маслу. А вот тут я начинаю высказывать мысль парадоксальную, не надо с налета ее высмеивать — на тот случай, если какая заминка-закавыка возникнет, бравый ОМОН во всеоружии за углом дежурит.
— Не высмеиваю я твою парадоксальную мысль, поскольку в твоих рассуждениях чувствуется влияние специфического опыта.
— Во-во! И специфической практики. Это в мою схему вписывается: из-за специфических моих навыков я очень неудобным оказался. Ну прямо по закону подлости у них вышло: в самый ненужный момент самый ненужный человек, абсолютно все испортил и может напортить еще больше. Меня надо ликвидировать. Нет ничего проще — встретить вечерком на крылечке дома моего и пристрелить из «пушки» с глушителем. Я их карты смешал, очень их огорчил, не захотел быть пристреленным. Куда я пойду? Очень даже может быть, что попытаюсь скрыться. А могу и предпринять то, что называется частным расследованием. В таком случае куда я пойду? Правильно, к человеку, который Влада знает лучше всех, к Галине. Я не пошел, послал тебя. Честно говоря, тогда я и не думал, что такой расклад возможен, это только сейчас меня вроде как осенило.
— Насколько я понимаю, герл-френд Влада остается для нас теперь едва ли не единственным источником информации о нем?
— В нашем положении — да. Будь мы ментами при удостоверениях и табельном оружии, мы бы сейчас стали «вытаскивать» всех Владовых друзей-партнеров, а так нас пытаются «вытащить».
— Ой, мужики, как вам не стыдно! Отправили слабую женщину спать, а сами здесь водку хлещете. Конечно, на двоих делить выгодней, чем на троих.
Стоявшая в двери Рытова выглядела очень свежей, совершенно трезвой, она совсем не походила на женщину, которая с четверть часа назад покачиваясь встала из-за стола и направилась шаткой походкой в «комнатку для девочек и мальчиков».
«Что-то уж слишком бодрой и безмятежной она выглядит». Бирюков ставил себя на место Рытовой, и выходило у него, что выглядеть она должна сейчас куда как поскучнее. И то: у бабенки исчез кормилец-поилец. Да и хахалем он каким-никаким был, для бабы это тоже значение имеет. Не далее, как часа полтора назад она стала свидетельницей сцены, для средней женщины жутковатой, если не сказать большего. Или она не поняла, что в ее квартире труп остался? Ладно, пусть не поняла. Но ведь до того ее несколько часов подряд держали заложницей незнакомые люди, пробравшиеся в квартиру через балкон. «Странное дело — чего же это я не заглянул в гостиную, там битых стекол куча должна быть.
Дверь в гостиную закрыта была. Я ходил только в спальню, а уж спальню-то не каждая женщина в первую очередь незнакомцу показывать станет.
— Обижаешь, мать, обижаешь, — замотал головой Клюев, плутовато при этом улыбаясь. — Мы, если хочешь знать ни капли без тебя и не выпили. Вот тебе, можно сказать, штрафная. Оп! Редисочку, сырок, колбасочку. Пока все хорошо, прекрасная маркиза. Слушай, Галина, Влад ничего такого не оставил тебе... памятного? Подарки меня не интересуют, фотографии нужны. Есть? Принеси, пожалуйста. Отлично. Это вы в Дагомысе, это в Москве, это... Угу, на генеральской, стало быть, даче. Что за генерал? Владов знакомый? Где дача-то? На берегу Азовского моря? А как же вы туда добирались? Один раз даже на вертолете? Вот, Николаич, красиво жить не запретишь. Нефти добывают все меньше, литр бензина уже черт-ти сколько стоит, а военные, которые все плачутся на свое нищенское жалованье, на вертолетах на дачу летают. Это же надо еще подсчитать, во сколько «лимонов» один такой полет простому налогоплательщику... Ладно, летят, значит, вертолеты, сидят в них пилоты. Нет, там, кажется, про самолеты было. И в Ставрополье Влад летал, говоришь, на вертолете, к абрекам? Там же его сбить могли. Как чем? Булыжником. Знаешь, как вьетнамцы американские штурмовики сбивали? Были у них, у американцев, штурмовики, «Тандерчиф» назывались, то есть, «Повелитель молний». Вьетнамцы их из кремневых ружей сбивали. Этот «Повелитель молний», когда пикирует, у него скорость знаешь какая? Больше двух Махов. Ах, да, ты женщина, к тому же технически безграмотная. Офигенная, короче, скорость, и самолет на пулю как бы сам натыкался, ее только в воздухе было надо подвесить у него на пути. Так и с вертолетом — момент только уловить и — камешком или булыжником. Видишь, брат, Николаич,— тут Клюев повернулся к Бирюкову и стал на мгновенье серьезным, очень серьезным, — какие у Влада связи имеются. Ладно, Галина, — продолжил он, опять переходя на ернический тон. — Ты у него бухгалтером была, так?
— Числилась, — Рытова поджала губы, будто ее обвиняли в чем неприличном.
— Объясни, — поднял брови Клюев.
— Ну, по поговорке все выходит: «Как мать его ети, так ети его мать, а как хрен в руки, так — хрен!» Возня вся была на мне: отчетность, документация, фининспекция, банки, аудиторские конторы. Весь, так, сказать, сор. Но всем заправлял Влад, я без его ведома рубля не могла перечислить, не говоря уже о «зеленых». Ты, надеюсь, понимаешь, что сейчас любой предприниматель и половины всего оборота не указывает.
— Да уж догадываюсь, — кивнул Клюев, — иначе при таких налогах вмиг в трубу вылетишь.
— Во-от, а у Влада «на поверхности» едва ли и десятая часть была.
— Извините, — вмешался Бирюков, — но в таком случае надо рассчитываться наличными. Насколько я понимаю, он за покупки валютой расплачивался. Значит, необходимо было не только быстро оборачиваться — в случае Влада все очень быстро распродавать, — но еще иметь и солидный стартовый капитал.
— Вопрос по делу, — Рытова перевела на Бирюкова пристальный взгляд, и он подумал, что она меняется от ситуации к ситуации — этакая женщина с тысячью лиц. — Вы тоже коммерцией занимаетесь?
— Пытался.
— А-а... — неопределенно протянула Рытова. — Было у Влада, чем платить, было.
— Понимаю, он брал «бабки» из комода, — не без ехидства прокомментировал Клюев. — А кто их туда клал — тайна, покрытая мраком.
— Да сам он и клал, — пожала плечами Рытова.
Бирюков и Клюев переглянулись — нуль прибавить нуль получается тот же нуль.
— Нет, Галина, надо принять еще по паре капель, потому как у меня мозги опять устали. Оп! Не врублюсь никак, — Клюев захрустел редиской. — Я человек не завистливый, но даже если бы и был таковым, то особо Владу завидовать бы не стал. Что у него имелось? Бар и магазинчик, «Сикрет сервис», который иначе как шопом и назвать нельзя. Уютненько, конечно, богатенько, однако, что мы там имеем — немного электроники да несколько шмоток. Я, конечно, сам туда наведывался, кое-что покупал, но особого наплыва клиентов не заметил. Простой человек и за «деревянные» курточку «мэйд ин Тюркей» купит, а «крутой» сам за кордон не поленится смотаться за подслушивающим устройством либо за «видиком». Да и прижимист нынче стал «крутой».
— Вот я же и говорю — магазин и бар это самая-самая верхушечка. Я на сто процентов убеждена в том, что большинство товаров Влад клиентам сбывал лично, из рук в руки.
— А что за клиенты были?
— Да разные, — уклончиво ответила Рытова. — Я большинство из них и в глаза не видела.
— Галина, — Клюев говорил серьезно, — все кончится тем, что мы тебя отвезем на твою квартиру. Мальчики, которые через балконы проникают, очень будут интересоваться где ты отсутствовала и о чем гутарила. Они тебе не поверят, что ты рассказывала о Владе только такие вещи, о которых полгорода знает.
— Что за шутки? — непонятно, в чем Рытова сомневалась — в том, что ее отвезут к себе домой, или в том, что ей не поверят «мальчики».
— Никаких шуток, — бесстрастно ответил Клюев. — Можно подумать, мы из альтруизма вытаскивали тебя из этой задницы. Или из чувства братской любви. Я тебе уже объяснял: нет. Конечно, мне будет жаль, если с тобой случится какая-то неприятность. Но не более того. Мы с Валерием Николаевичем в данном случае оберегаем от неприятностей себя.
— Но чем я вам могу помочь? Я же почти ничего не знаю. Как и эти придурки Витек и Толян из бара, как сонные кастраты из магазина Вова и Коля. Все мы — наемные работники у Влада. Ты это понимаешь?
— Понимаю, но тебя он выделил хотя бы тем, что, выражаясь романтично, делил с тобой ложе. Кстати, ты говорила, он тебя за границу с собой даже брал.
— Какая же это, на фиг, заграница — Чехия?
— О-о, деточка! Многие достойные люди и того не видели. Где он еще был? В Германии был?
— Чуть ли не каждый месяц.
— Он сам тебе говорил?
— Когда говорил, когда я догадывалась. Чего-нибудь обронит типа: «Немчура, мать их, жмоты!» или «Они, козлы, вместо своей обхезанной гуманитарной помощи лучше бы визовый режим ужесточили. Какого отребья там только нет сейчас.»
— Ясно. А как ты думаешь, в Италии он был?
— Был. Пару бутылок «кьянти» привез. Распили вместе.
— Ну, это винцо и в Польше можно приобрести.
— Не знаю, но он хвалился: «Вот, из дольче Ниполи.»
— Из прекрасного, стало быть, Неаполя. «Увидеть Неаполь и окочуриться.»
— Ты это о чем?
— Эх, а еще филолог. Классика, бэби. «Увидеть Неаполь и умереть». Но это я так, к слову. А в Швейцарию он заглядывал?
Рытова на мгновенье задумалась.
— Скорее всего, что да, — с расстановкой произнесла она.
— Догадки, или?..
— Опять-таки косвенное признание. Как-то мы с ним заспорили о языках в Швейцарии — ну, французский, ретороманский, немецкий. Я немецкий знала неплохо — в свое время — и сказала, что даже сейчас могла бы объясниться. А он мне: «Ни черта подобного». Я спрашиваю: «Почему же?» «А потому, что там диалект, свитцердюйч. Сложно его на слух воспринимать». А я: «Это все врут, наверное». А он: «Но я же не вру « Такой вот разговор был или что-то подобное.
— Понятно. Вы с Владом документацию вообще-то где держали — я имею в виду официальную, легальную, так сказать, документацию?
— В магазине. Там крохотная такая комнатка задняя есть. Телефон, факс, компьютер — развернуться негде, зачем все это там, если у Влада дома тоже имеется. Чудо-сейф в комнатке и сигнализация, естественно.
— Ладно, тот сейф мы оставим в покое. Тем более, что в нем, кроме печатей, ваших липовых отчетов для фининспекции да пары бутылок с импортным пойлом ничего и нету. Так, а жил Влад, значит, на квартире своих родителей, которые переехали в Москву, чем он посодействовал. Интересно, чего же это он сам здесь застрял?
«Богатая женщина», — подумал Бирюков, — так, кажется, выражаются любители «клубнички» в подобных случаях. Но годам к сорока, наверное, расползется, как квашня. Сейчас наличествует талия, о-очень высокая грудь, слегка тяжеловатые бедра и длинные ноги. В Барселоне год назад пылкая гречанка по фамилии, кажется, Путулиду выиграла стометровку с барьерами, очень ее напоминает. Хотя в случае с чемпионкой не обошлось без подарка судьбы, заставившей явных фавориток грохнуться за десяток метров до финиша, страсть и желание лаже на телеэкране просматривались. Страсть и желание, они всеохватны, это не только желание быть первой с спорте, как та Путулиду, или в бизнесе, как эта Ставраки. Подружка Клюева тоже смогла бы махать над барьерами своими длинными мускулистыми ногами, но она выбрала иное занятие. Наверное, Клюев охарактеризовал ее точно, хотя и откровенно цинично: кобылица с мозгами лисы. Такое вот неизвестное биологии межвидовое скрещивание. Да, лицо ее можно назвать безупречно совершенным, очень привлекательная мордашка. Но... То, что называется печатью похоти, эгоизма, примитивной хитрости и даже жестокости явно наличествует.»
Бирюков продолжал рассматривать Ставраки: большие карие глаза, густые соболиные брови, ровный нос с тонкими трепещущими ноздрями, четкая линия губ, к цвету которых так и напрашивалось пошловатое определение — коралловые. Почти не подкрашены губы.
Вдоволь налюбовавшись директрисой фирмы «Фея», Бирюков, наконец, ответил на ее вопрос — по какому он делу и кто такой.
— Лина, я друг Жени Клюева.
— Очень приятно, — произнесла Ставраки, приоткрыв ослепительно белые зубы. Прозвучало это с подтекстом: «Здравствуй, здравствуй, хмырь мордастый», и Бирюкову показалось, что Клюев, пожалуй, переоценил степень своего влияния на нее.
Вздохнув, он подал Ставраки записку:
— Вот, Женя просил передать.
Она взяла сложенный вдвое лист бумаги, отошла в угол, села за стол, жестом пригласила садиться Бирюкова. Пока Ставраки, сдвинув свои фото- и киногенические брови, читала записку, Бирюков прикидывал варианты ее ответа. Все возможные варианты можно было усреднить одним: «Он что, ошизел?!»
Но, оторвавшись от чтения эпистолы, Лина подняла на него глаза, в которых читалась озабоченность:
— А почему он сам не пришел?
— Не смог. Там ведь написано.
— Ну... «обстоятельства никак не позволяют.» Что за обстоятельства?
— Да как вам сказать... Не хочет он, чтобы его кое-кто увидел.
— А кто же именно?
— Если бы мы с Женей знали ответ на этот вопрос, то, наверное, не стали бы прибегать к вашей помощи, — говоря это, Бирюков подумал, что блефует: знай, не знай, все равно без средств передвижения, о котором шла речь в записке, им никак не обойтись, во всяком случае, Клюев так считает.
— Ладно, — Лина Став раки поджала губы. — Он и позвонить мне не мог?
— Лина, давайте без дураков. Он думает, что ваш телефон могут прослушивать. То есть, вообще-то мы с ним не совсем в этом уверены, особенно я, но Евгений считает, что подстраховаться надо на сто процентов.
— Вы с ним во что-то влипли? — по-простецки этак спросила Лина, а Бирюков подумал; «Сейчас амбала из приемной кликнет, велит меня больше никогда не пускать к ней. С амбалом-то я справлюсь, но задумка Клюева насчет автотранспорта не осуществится.»
— Есть малость, — тоже по-простецки ответил он.
— А вы машину умеете водить?
— Права у меня есть. И водил, когда учился.
— А он не хочет, чтобы я машину пригнала?
— Он считает, что за вами могут следить, — в связи с тем, что он у вас работает, — Бирюков не верил своей удаче.
— «Работает» — это слишком сильно сказано, — усмехнулась Лина. — Ладно, я дам вам водителя. Ведь «Форд» вы не учились водить.
Зато Клюев, похоже, мог водить все что угодно. В десять вечера они катили к дому Рытовой, и Клюев излагал теории о том, что хоть сегодня и пятница, но в одну воронку бомба два раза не падает.
— Готов спорить, — говорил он. — Теперь Галина для них никакого интереса не представляет, раз они знают, что она кое с кем повстречалась и кое-что порассказала. Так что нечего им у нее на «хате» делать. Ей, правда, тоже нечего делать в твоей квартире, но ты уж, Николаич, прости.
— Женя, не говори ерунды. Не тот случай, чтобы выбирать, терпеть мне общество Рытовой или нет.
— О’кей, согласен. А ты точно помнишь, что оставил дверь незапертой, когда уходил из квартиры?
— Точно. Там один замок автоматически защелкивается, так я его блокировал.
— А зачем ты так поступил? — спросил Клюев непонятным тоном.
— Не знаю. Интуитивно, наверное. Что-то мне подсказало, что поступить надо именно таким образом, — Бирюков и в самом деле не мог понять, почему он не запер дверь.
— Молодец, Николаич. Ты проявляешь не то что недюжинные, а прямо блестящие способности. Десять к одному что мы сейчас найдем великолепную бронированную дверь запертой. И один из десяти за то, что нас кто-то ждет за дверью.
Клюев подогнал машину к тому подъезду, где находилась квартира Рытовой. Не спеша вынул ключ зажигания, захлопнул дверцу. Со стороны могло показаться, что человек к приятелю заскочил на пять минут — сейчас по чашечке кофе выпьют, о планах-прожектах на день грядущий поговорят, и человек опять вернется к своему автомобилю, который, слава Богу, не успели украсть, потому что движение по этой улице не слишком оживленное, народа шатается не много в разное время суток. Бирюков вспомнил, что с ним произошло сегодня утром здесь, и слегка поежился.
Естественно, они поднялись по лестнице. Во-первых, совсем невысоко им надо подниматься, а во-вторых, в лифте народ уж очень любит попутчиков разглядывать. Вроде бы и физиономию отвернул, а сам — зырк! зырк! Понятно, инстинкт. Любой незнакомый объект инстинкт велит изучить. Даже если это что-то очень неприятное и пугающее.
Клюев шел вразвалочку, словно за бронированной дверью его и в самом деле ждал слегка захмелевший хозяин или благоухающая духами хозяйка с волнительной грудью в глубоком вырезе халата: «Сколько можно! Заждались.» Клюев сказал, что вероятность засады составляет не более десяти процентов. А вдруг эти десять в сто превратятся?.. Бирюков нащупал рукоятку пистолета в кармане куртки. Ему все происходящее казалось нереальным — теплый апрельский вечер, жилые запахи подъезда, неясный свет от лампочек, то ли еще с прошлого года засиженных мухами, то ли не очищенных от позапрошлогодней побелки.
Третий этаж. Знакомая дверь тускло поблескивает. Клюев подошел к двери все той же расслабленной походкой, толкнул дверь. Не поддается. Тогда он достал связку ключей, взятых у Рытовой, безошибочно нащупал нужный ключ, воткнул его в замок, повернул два раза. Затем резко, как это делал сегодня утром Бирюков, толкнул дверь, предварительно сделав Бирюкову знак, чтобы тот ушел в сторону. Вслед за этим он мгновенно скрылся в проеме, скользнув куда-то вбок.
— Стой там, пока не позову, — негромко произнес Клюев откуда-то из глубины квартиры.
Бирюков подивился, как ловко Клюев растворился-исчез — словно шторка за объективом фотоаппарата сработала, но тот десяток секунд, что он пережидал, показался ему вечностью.
— Николаич, быстро сюда! — услышал он наконец свистящий шепот.
Бирюков живо юркнул в прихожую.
— Дверь захлопни.
Бирюков, стараясь не прикасаться к двери ладонью, неловко толкнул ее запястьем.
— Менты здесь рыться не будут, — наверное, Клюев комментировал его действия.
В руке Клюева сверкнул маленький электрический фонарик.
— Молодец. Рытова, вполне точно сообщила мне координаты этой коптилки. Нашел почти сразу.
Бирюков был ошарашен: он что, наличие засады проверял или все время искал фонарик?
— Николаич, ты в каком месте вражину грохнул, где он лежал?
Луч фонарика заскользил по паркету.
— Вроде здесь, — неуверенно произнес Бирюков, — Но кровь должна была остаться.
— А им ни к чему следы оставлять. Они были просто счастливы, когда, придя сюда, обнаружили дверь незапертой. И павших братьев убрали, и паркет вытерли. Больше они ничего здесь не делали?
Он не спеша прошелся по всем комнатам. В гостиной и в самом деле было разбито балконное окно. Все правильно, проникли снаружи, осколки внутри валяются.
— Все больше я тобой восхищаюсь, Николаич, — тихо сказал Клюев, — как же ты их двоих не побоялся, да еще вооруженных?
— Так ведь я как тот калмык или какой-то другой друг степей по расхожей байке барана целого съедает за раз, — таким же приглушенным голосом ответил Бирюков. — Барана-то ему из-за спины подают, отдельными кусками. А ежели бы всего сразу увидел, ни за что не съел бы. Одного я вообще не видел, а другого увидел сразу, раздумывать некогда было.
— Как бы там ни было, Николаич, ты профессионалов завалил. «Спецуру». Может быть, ребятишки имели раньше — или теперь имеют — отношение к армии или к «конторе». Но почерк у них... шкодливый какой-то.
Они неспешно покидали квартиру Рытовой, не забыв захлопнуть за собой дверь.
Уже в машине Клюев произнес:
— Я больше всего боялся на двери печать обнаружить. То есть, ментовскую печать. Ситуация, что и говорить, расхожая: дверь могла приоткрыться, кто-то из зловредно-внимательных соседей мог полюбопытствовать и... Но можно, ха-ха, представить и вообще комическую ситуацию: ментов вызывают, а те не реагируют. А чего — изрешетят из «Калашниковых», а вдове медальку посмертную передадут и помощь в размере годовой зарплаты. А потом вдову и детей если они имеются, напрочь забудут. Что же, будем считать, что квартира Рытовой снята с чьего-то контроля. Чего мы наверняка не можем сказать о квартире господина Рогунова и о квартире господина Клюева тоже. Будут мстить за смерть павших товарищей. Но ведь мы их, козлов, не трогали, Николаич, они же первыми начали. А они, сцепив зубы и оставляя глаза сухими, теперь...
— Извини, Женя, я не шибко во всей этой кухне разбираюсь, — перебил его Бирюков. — Тебе, как профессионалу, конечно, виднее, но сдается мне, что это не «контора».
— Так-так-так, Николаич, это уже интересно. А почему ты думаешь, что это не «контора»?
— Ну, честно говоря, я не знаю достаточно определенно, на что твои коллеги способны, так, понаслышке только... Но так грубо они работать, наверное, не стали бы. Это во-первых. А во-вторых, зачем им на балкон карабкаться? Они на законных основаниях могли бы потребовать от Рытовой, чтобы она им дверь открыла. Показали бы свои удостоверения — даже в глазок, если бы она опасалась впускать — и все в ажуре.
— Браво, Николаич! Ну конечно же, все очень логично. Если не принимать в расчет ту версию, что и «контора» могла быть замешана в чем-то... антиконституционном, одним словом. Влад-то вон какой шустряк! В Швейцарию мотался к «гномам». Знаешь всякие расхожие ситуации — «золото партии» и тэдэ, и тэпэ.
— «Контора» сделала бы обыск у Рытовой, а эти, похоже, ничего и не искали. Просто ждали того, кто придет. Не проявляли никакой инициативы, словно приказ чей-то исполняли.
— Значит, не «конторские»? — Бирюкову показалось, что Клюев усмехнулся в темноте.
— Конечно. Те, если даже не стали делать обыск, уничтожили бы все, чтобы и другой никто не нашел. Ну, в случае, если они компромат какой искали на партию эту самую или на себя. Пожар бы устроили, сделав все так, что комар носа не подточил бы — очень достоверная имитация короткого замыкания.
— Верно, Николаич, литературы, ты, наверное, много по этой части прочел.
— Не подкалывай, Женя, дай мысль развить.
— Развивай, молчу.
— Вот, а «крутые» ребята, если бы им Влад задолжал что, вообще квартиру Рытовой вверх дном перевернули бы, а потом уж сожгли и имитациями бы себя не затрудняли. И так называемой российской мафии здесь не наблюдается, во всяком случае, самого вульгарного eе варианта.
— Ну, сэнсей, гениально. На этот раз я вполне искренне это говорю. И кто же это по-твоему был?
— Не знаю, Женя. Организация — это точно. Однако, как ты недавно выразился, со шкодливым почерком. Не хотят «светиться», хотя могут достаточно много. Как мячик палкой из-за забора достают.
— Ладно, Николаич, куда мы теперь поедем?
Бирюков повернулся и внимательно посмотрел на него — лукавое выражение вроде бы мелькнуло в лице Клюева, насколько это можно было уловить при слабом освещении.
— На квартиру Рогу нова, куда же еще, — проворчал Бирюков.
— Ты уверен, что нам туда надо ехать?
— Будто ты сам в этом не уверен...
— Все ты вперед знаешь, — деланно засокрушался Клюев. — Сколько у нас времени? Без двадцати одиннадцать. Время, конечно, еще раннее для таких дел, погодим.
К дому Рогунова они подъехали в час двадцать.
— Так-так-так, — деловито начал Клюев, выйдя из автомобиля. — Где же этот искомый балкончик, где окошечки? «Сквозь чугунные перила ножку дивную продень». Придется ножку продевать, сквозь дверь тут не проломишься. Дверь у него раза в два покрепче, чем у Рытовой. Я ему визит наносил месяца два назад, за полчаса до весны.
Дом был еще дохрущевской постройки. Пятый этаж, на котором размещалась квартира Рогунова, находился примерно на той же высоте, что и седьмой в домах, построенных позже. Хорошо еще, что пятый был этажом последним. Входная дверь подъезда открывалась жильцами изнутри, после вызова по переговорному устройству, и представляла проблему трудноразрешимую. Наивно было рассчитывать на то, что, нажав все кнопки сразу и прокричав пьяным голосом: «Маня, отвори, это я — Ваня!», можно было услышать долгожданный щелчок автоматической защелки изнутри. Нет, в результате — в лучшем случае — послышались бы только угрозы вызвать милицию.
Но худа без добра не бывает. На глухой торцовой стене висела пожарная лестница — ржавая на ощупь, когда Клюев, подпрыгнув, ухватился за нижнюю перекладину, но обещавшая не рухнуть хотя бы под его весом. Клюев повисел, подергался, пораскачивался, потом спрыгнул, отряхнул ладони от ржавчины и сказал:
— Бывает, что и медведь летает, Николаич. А теперь я должен продемонстрировать тебе старый фокус под названием «Рояль в кустах». Надо сыграть ночную серенаду, а не на чем. Сейчас приволочем.
Сбегав к автомобилю, он вернулся с мотком отличной капроновой веревки.
— Парня в горы тяни, рискни, — подмигнул Клюев. — Ты чуть потяжелее меня, стало быть тебе предстоит послужить противовесом. Устроишься за коньком крыши, как раз напротив вожделенного балкона, подождешь немного, а потом войдешь в квартиру нашего общего друга Рогунова как цивилизованный человек. Номер его квартиры — тринадцатый. Это на переговорном устройстве, а на пятом этаже ты специфическую дверь найдешь сразу. За ней и размещается логово Влада.
Бирюков с сомнением посмотрел на свою обувь — жесткая подошва из какой-то синтетической дряни, к тому же почти гладкая. Ему вспомнился старый фильм, где неподражаемый Лино Вентюра, изображавший то ли полицейского комиссара, то ли старшего инспектора, шастал со своим молодым помощником по крышам. Молодой помощник обулся в кеды. Чего уж проще. Если бы полицейский комиссар задумал прогуляться, например, по кратеру вулкана, то его помощник надел бы огнезащитный скафандр. Такую мелочь можно приобрести в любом магазинчике даже в провинциальном городишке Франции. Да что там французский полицейский — Холмс обязательно предложил бы Ватсону приготовить туфли на войлочной подошве, если бы они шли на какое-то дело.
— Тебя подсадить, Николаич? — то ли Клюев по своему истолковал его колебания, то ли столь своеобразно пошутил. Что же — шутки Клюева достаточно оригинальны.
— Как-нибудь сам справлюсь, — сердито проворчал Бирюков.
Он подпрыгнул, вцепился в шероховатое железо, подтянулся, забросил ногу на нижнюю перекладину, стал влезать по лесгнице, стараясь производить меньше шума. Клюев поднимался следом за ним.
Как только они оказались на крыше, Клюев подал ему конец веревки:
— Обвяжись. Желательно «бабий» узел не делать, если не хочешь загрохотать вниз.
На сей раз Бирюков промолчал. Он вообще-то не очень разбирался в узлах, но постарался связать веревку позамысловатей,
— Теперь пошли, — скомандовал Клюев, указывая ему на противоположную от конька сторону.
Дом был покрыт листовым железом, так что перемещаться по крыше, против ожидания Бирюкова, оказалось не труднее, чем по мостовой. К тому же в течение последнего месяца Клюев со своей командой уже затаскивал его несколько раз на высоту, так что нынешний эквилибр для Бирюкова в диковинку не был.
Дойдя до нужного места, Клюев стал разматывать веревку, спускаясь все ниже и ниже к краю крыши.
— Не дрейфь, Николаич, все будет тип-топ, — тихо сказал он и исчез за краем.
Бирюков почувствовал, как веревка сначала натянулась сильнее — это Клюев повис — а потом натяжение совсем исчезло — он уже стоял на балконе.
Через несколько секунд что-то дзенькнуло. Бирюков втащил веревку наверх и стал осторожно передвигаться по коньку, ставя одну ногу с левой сторона конька, а другую с правой. Уж лучше грохнуться копчиком о конек, чем всем телом об асфальт.
Поспешно спустившись по лестнице и убедившись, что «Форд» еще не угнали, Бирюков подошел к подъезду и стал ждать.
— Николаич, — послышался, наконец, приглушенный голос из переговорного устройства, — кам ин, да побыстрее. Дверь не забудь захлопнуть.
Щелкнула автоматическая защелка.
Поднявшись по слабо освещенной, пахнущей прогорклым маслом, кошками и еще чем-то, безошибочно позволяющим определить соседство человеческого жилья, лестнице, на пятый этаж, Бирюков, конечно же, без труда нашел дверь в квартиру Влада Рогунова.
Справившись со сложной системой задвижек и закруток изнутри и задраив дверь, Клюев щелкнул выключателем, зажигая свет в прихожей.
Не надо было обладать выдающимися детективными способностями, чтобы понять: в квартире что-то искали. Причем, характер поисков наводил на мысль: искавшие не знали, что же им нужно конкретно. Скорее всего они руководствовались идеей (или опять же им было приказано) — найти хоть что-нибудь. Конечно, диванные матрацы и подушки не взрезаны, мука на кухне из банок не высыпана, корешки книг не распороты, но все равно квартира Влада напоминала, если пользоваться избитым сравнением, квартиру мелитопольского комиссара после веселого налета махновцев.
— Что искали, Николаич? — Клюев стоял среди всего этого бедлама и задумчиво тер подбородок. — Золото,
— Наверное, нет. Очень даже может быть, что они привозили с собой хозяина квартиры. Думаю, что так называемые материальные ценности он им сразу отдал, если просили, тем более, что несколько тысяч «зеленых» или десяток камешков для него, пардон за плохой каламбур, вовсе никакой ценности не представляют. Искали какие-то документы. В столе искали. Вон все ящики выброшены. Все компьютерные дискеты изъяты. Я во всяком случае ни одной не вижу.
— Да, как сказал бы классик: «Налетели, понакопытили и пропали под дьявольский свист». В спальне тоже прикроватные столики наизнанку вывернуты. Нам, что ли, теперь поискать? Знать бы только, что именно.
— Да уж не текст «Сатанинских стихов» или «Рукописей сионских мудрецов». Скорее всего, документы эти имеют отношение к такому количеству бриллиантов и долларов, которое в квартире не спрячешь.
— Ну-ну, Николаич, развивай мысль!
— А чего особо развивать, все вроде бы на поверхности. Очень даже имеет право на жизнь такая версия: сотрудничал с кем-то твой друг Влад, сначала сотрудничество обе стороны удовлетворяло, потом Влад вышел из доверия. С ним стали разбираться.
— Кто?
— Спроси что-нибудь полегче. Одно могу сказать: это не подручные твоего знакомого Боба.
— Ты так считаешь? А вдруг он захотел бухгалтерию проверить — на предмет обнаружения скрываемых доходов?
— Бобу, насколько я понимаю, никогда не удалось бы «вычислить» всех доходов Влада. Влад за кордон часто мотался, он там мог дела проворачивать. А таким мохнорылым, как Боб, за закордонными операциями проследить трудно, хотя они и выезжают теперь туда так же часто, как МИДовские чиновники. У таких, как Боб, метод определения мзды простой: почесал в промежности и сказал первую цифру, что на ум пришла. Да и вообще, не знаю я конкретно, .какую документацию кто-то мог здесь искать. Разве что какие-то «секретные протоколы» типа молотовско-риббентроповских. Ведь Влад наверняка очень много контрабандой ввозил из-за кордона.
— А как, по-твоему это можно сделать?
— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи. У меня в этой сфере исчезающе малый опыт. Я являю собой тот классический случай, когда количество не перешло в качество. Средства, коими я располагал, не позволяли мне даже общаться., как следует, с очень близкой от нас Хохляндией. Надо покупать таможенников, либо заводить знакомство среди высоких чиновников, коим тоже надо «башлять», либо...
Бирюков остановился вдруг, ошарашенный, пораженный какой-то догадкой, настигшей его внезапно.
— Конечно, — пробормотал он, — камень на камень, кирпич на кирпич... Женя, мы с тобой все время говорим о том, что эта операция — захват Влада, засада в квартире Рытовой с использованием ее в качестве «живца» — и задумана, и исполняется бездарно. Женя! Они даже путч в девяносто первом не смогли как следует организовать, хотя сил у них предостаточно. Возможности у них вроде бы и большие, а в результате всегда пшик получается. Найдись человек поумнее — я Влада имею в виду — он эти возможности на сто три процента использует. Их ведь никакая таможня, даже самая нахальная, проверять-шмонать не может — стражи Родины, соображения безопасности. Одним словом — ВОЕННАЯ ТАЙНА!
Клюев восхищенно выдохнул:
— Ты гений, Николаич! Вот откуда у них «стечкины» да ПБ. Но что же тогда получается: армейская разведка интересуется сугубо гражданским типом Рогуновым? Почему бы это?
— «Штирлиц знал, что дважды два — четыре, но он не был уверен в том, что Мюллер это тоже знает». Ты же сам до всего дотумкать можешь. Армия то сейчас сплошь и рядом коммерцией занимается. Почти каждый день пишут и говорят о том, как армейское имущество распродается.
— Отлично, Николаич! Узнать бы нам теперь конкретно, что за дела у Влада были и с кем.
— Вот-вот. Начать бы нам и закончить.
— Ай, Николаич, да ты ведь в меньшей степени пессимист, чем хочешь казаться. У кого-то из американских фантастов хорошая мысль, мне помнится, была: «Чтобы задать вопрос, надо знать часть ответа». Сколько вопросов мы теперь можем задать? Да вот, первый, Рытовой: что это за генерал, чья дача на берегу Азовского моря?
Он покружил по комнате, раздумывая о чем-то.
— Продолжим поиски, Николаич. Ответь мне на вопрос: где темнее всего?
— Под фонарем.
— Правильно. Вот какой фокус: письменный стол, двухтумбовый, хозяин на нем работал, все у него тут под рукой должно быть — только у него под рукой, но не у всякого случайного посетителя. Оп!
Клюев сунул руку под крышку стола и что-то нащупал.
— Небольшой тайничок. А что мы имеем? Записную книжку и книжицу под названием... «Книга амбарная». Погляди-ка, Николаич, как все до простоты гениально задумано.
Под крышкой к двум деревянным рейкам был прикреплен шурупами лист оргстекла. Таким образом, получился дополнительный мини-ящик. В нем-то и помещались записная книжка и «Книга амбарная» — желтоватая бумага, засаленная от частого употребления обложка. С модерновым перекидным календарем, полдюжиной ручек с золотыми перьями, россыпью разноцветных фломастеров, стопкой тончайшей белоснежной бумаги, лежавшей на полированном черном дереве стола, находка явно не гармонировала. А соседство ее с компьютером, изящной электронной пишущей машинкой, «Минолтой» для размножения документации вообще отдавало непристойностью.
Клюев вынес книжки в прихожую, к более яркому свету.
— Да, слона-то они, как говорится, и не приметили. — Он перелистал несколько страниц. — Будь я самый последний идиот, если «амбарная» — не бухгалтерская книга. Причем, совсем не та, которую показывают финансовой инспекции.
Они почти не спали в ту ночь, но, проснувшись в половине седьмого утра, обнаружили, что и Рытова уже на ногах.
— А бул-гах-терша уже при полном при параде, — театрально умилился Клюев, увидев Рытову в ярком махровом халатике, но с тщательно уложенной прической и в полном макияже.
— Иди ты, — махнула «бухгалтерша» гибкой ухоженной рукой.
— Опохмелиться не желаешь? — не отставал Клюев.
— Там ничего и не осталось, поди, — с сомнением в голосе произнесла Рытова.
— Вот ты и смотаешься. Ладно, не увядай, никуда ты не пойдешь. Сам сегодня ни капли в рот не возьму, и тебе тем более не дам. Мозги у тебя должны быть свежими, весь твой интеллектуальный потенциал должен быть задействован с максимальным капэдэ. Ответь мне, красна девица, на один вопрос: ты у Влада, на его квартире, часто бывала?
— Не очень чтобы очень, а что?
— А вот мы у него этой ночью побывали и кое-что нашли. Сия книга тебе ведома? — он протянул Рытовой гроссбух Влада.
— Не-ет, в первый раз вижу, — реакция Рытовой выглядела слишком естественной для того, чтобы ей не верить.
— Ага, скрытен, выходит, гражданин Рогунов и недоверчив зело. Даже тебе не дал почитать на досуге отражение трудов своих усердных и инкогнитных. Потому как ты являешься вельми сведущей в этой «кухне», ты просто обязана удовлетворить мое любопытство. Даром, что ли, мы с Николаичем корячились этой ночью? Ты свои «талмуды», документацию захватила?
— Нет.
— Эх, не сработал эффект «рояля в кустах», — почесал в затылке Клюев.
— Ничего страшного, ведь я почти все помню, — успокоила его Рытова.
— Ладно, проверим тебя на профессиональную пригодность. Я имею в виду вовсе не смежную твою профессию. Халатик поплотнее запахни. Николаич — мужик серьезный и основательный, не такой расстебай, как я, он твою раскрепощенность может и не одобрить. Николаич, мы за этим столом можем расположиться? Отлично. Пальцы просятся к перу, перо к бумаге...
Как оказалось, Рытова и в самом деле помнила движение товаров и денег с точностью чуть ли не до рубля. А уж про валюту и говорить нечего, отражение валютного счета в памяти Рытовой можно было охарактеризовать термином «назубок». Она легко выдавала цифры официальные, то есть, что отражалось в документации, которую она вела. Ее прежние предположения оправдывались: доля надводной части айсберга составляла едва ли десять процентов от всего оборота Влада.
— Вот вам, леди и джентльмены, лишнее подтверждение того,что все крупные состояния нажиты нечестным путем, — тоном записного ментора сказал Клюев. — Избитая фразочка, но в некоторых случаях повторять ее очень хочется. Но в данном случае меня интересует не механизм обогащения господина Рогунова — нам с Николаичем ни в жизнь не повторить и десятой части подвигов твоего друга и начальника —. меня интересует, что означает, к примеру вот эта пометка: «П. из Б.»?
— Панки, Томилино, Красково, Малаховка, Удельная, Быково, — неожиданно заговорил Бирюков.
— Чего-чего? — у Клюева даже челюсть отвисла.
— Ничего. Провокация памяти — так это называется. Станции до Казанке. Когда-то приходилось часто ездить.
— Ага, понятненько. В таком случае удивительно, что не «Мал.» здесь стоит — во всей детективной писанине Малаховку упоминают. То там «малину» накроют, то преступник кубышку там зарывает. А Быково не упоминается, насколько я помню.
— Ну, в Быково кубышку зарывать, может быть, не очень сподручно, — улыбнулся Бирюков. — Там суеты побольше, народу больше снует. Аэропорт там. Хотя, конечно, поселок большой, за железной дорогой там лес без конца тянется... Но дело, как мне кажется, не в том, что там лес и «малина-ягода». Очевидно все же имеется в виду аэропорт Быково. Здесь, наверное, и другой аэропорт указан — вот: «Чк.» Не иначе, как Чкаловск.
— Елы-палы, — прокомментировал Клюев. — Аналитик ты нехилый, Николаич.
— Нечего меня подкалывать. Сказывается просто опыт жизни в Подмосковье. А из Быково к нам самолеты летают, ты сам знаешь. Есть пассажирские, но больше грузовых и разных всяких. Вот «П.» — то явно адресат. Фамилия или место назначения? Почти везде это «П.» фигурирует.
— А «П.» — это, наверное, — нерешительно начала Рытова и замолчала.
— Ясное дело — Пушкин A.C., — живо подхватил Клюев.
— Это Павленко, — никак не отреагировав на подначку Клюева, закончила Рытова.
— Кто есть сей? Почему не знаю?
— Военный. Генерал. Тот, у которого мы были на даче на берегу Азова.
— Ага, — зловеще-удовлетворенно посмотрел на Рытову Клюев. — Чего же ты раньше-то молчала про этого Павленко? Какая тебе еще встряска нужна была?
— Чего ж это я молчала, — передернула плечиком Рытова, — я рассказывала про знакомого генерала, только фамилию не упоминала. Мало ли у него еще каких «шишек» в знакомых числится.
— Да уж, — согласился Клюев. — У Влада на дворников и сантехников просто времени не хватило бы, даже если бы он и задумал дружбу с ними водить. Но нас ведь не фамилия, как таковая интересует, а то, что у Влада, как оказалось, были какие-то конкретные дела с этим генералом. Грузы какие-то переправлялись сюда из Быкова и Чкаловска — военными самолетами, наверное, какими же еще. Послушай, Галина, не располагаешь ли ты фотографией этого Павленко? Ну, любительский снимок, на берегу этого самого Азова, ты в бикини, на заднем плане — мангал, у мангала — Павленко.
— Размечтался, — достаточно грубо оборвала его Рытова. — Нету таких фотографий.
— Зер шаде, как говорят немцы, обнаружив, что жена родила цветного младенца, очень жаль. Но не в ентим дело, как опять же говаривал один мой знакомый дядя. Очень мне хочется знать, какие конкретно грузы перевозились совместно «крутым» предпринимателем Владом Рогуновым и этим генералом Петуховым.
— Павленко, — поправила Рытова.
— Да это я так, к слову. Он какой генерал? Генералы разные бывают. У него сколько звезд на погонах?
— Не обратила я внимания, я его в форме только раз и видела. Одно могу сказать — «упакован» генерал будь здоров. Надо только раз увидеть его дворец.
— Может быть, и увидим, — сказал Клюев. — У генерала всегда существует больше возможности нахапать, чем у полковника. Про лейтенантов я уже молчу. И все-таки — что же роднило столь разных людей, как риторически спрашивают в литературе.
— Вот именно, что риторически, — живо отреагировала Рытова. — Павленко — жук тот еще, Владу ни в чем не уступит.
— Послушай, зачем же сразу «жук»? Может быть, у него папа генералом был и ему ничего иного не оставалось, как тоже стать генералом. Будь у него папа маршалом...
— По физиономии сразу можно определить, что за человек перед тобой, — возразила Рытова.
— Охотно верю. Если лицо отечное, небритое, под глазом «фингал» — перед тобой алкаш, а то и бомж вдобавок.
— Все бы тебе хиханьки. Между прочим, сам Влад о нем так отзывался. Несколько раз ворчал: «Ну, жук навозный, ну, говноед.»
— Все, Галя, достаточно штрихов к портрету. Ты достаточно хорошо помнишь, где эта дача находится?
По трассе в направлении Ейска мчался зеленый «Форд». В автомобиле, который вел Клюев, на переднем сиденье расположилась Рытова, выглядевшая очень довольной этой вообще-то авантюрной поездкой. Рытова без конца щебетала, выдавая одну дорожную историю за другой. Можно было подумать, что Галина несколько раз участвовала в ралли Париж-Дакар-Париж или совершила автомобильную кругосветку. Сзади расположились Бирюков и Ненашев, которого им посчастливилось вызвонить. Бирюкову и Ненашеву болтовня Галины слегка поднадоела, но вида они не подавали, надеясь, что скоро доберутся до места.
Вообще вся четверка имела вид праздничный, беззаботный, как и положено в первую половину дня в субботу. Можно было предположить, что мчатся они либо на пикник к друзьям, либо к родственникам на свадьбу, именины, крестины — на все мероприятия сразу. Но Бирюкову, в частности, не очень хотелось выглядеть беззаботным. Он думал о том, что произойдет, если их остановит автоинспекция. Полбеды — остановят, а если им в голову еще придет обыскать салон автомобиля? Или их самих обыскать? Хотя Клюев и объяснил в шутку роли: сам он будет объяснять инспектору, что на права у него не хватило совсем немного, тысяч пять, а так бы он их обязательно купил, Галина должна объяснить, что у ее приятеля, который ведет машину, после приема трехсот граммов водки всегда бывает туговато с юмором, Ненашев должен в отчаянии вскричать: «Говорил, не будет счастья на этой краденой «тачке», а Бирюков — удивится: «Откуда тут российские менты, я думал, что мы уже в Турции.»
Но автоинспекторы, хотя и встречались, только провожали взглядами иномарку. Очевидно, присутствовало что-то в облике водителя, вызывавшее у инспекторов если не безграничное доверие, то чувство некоторого опасения: физиономия у мужика какая-то официально-служебная, на холуя расфуфыренной бабы, которая радом сидит, он не похож. На коммерсанта тоже не очень смахивает. Значит, чиновник какой-то, они теперь все из молодых да ранние. Такому лапши на уши не навешаешь, что на каком-то участке дорога, где за дорогой наблюдал вертолет, он скорость превысил. Катанет «телегу», и жди неприятностей.
— Галина, ты за дорогой смотри, — посоветовал Клюев, и Бирюков поймал в зеркале его сочувственный взгляд: потерпи, мол, друг, она меня самого порядком достает своей болтовней. — А то как бы поворот не проскочить.
— Еще не проскочили.
— Ты уверена?
— Вроде бы да.
— Вроде бы или да? Так не долго и в Турцию заскочить.
— Поворот после заправки будет.
— Так заправку мы давно проехали.
— Это вовсе не та заправка была.
Но опасения Клюева, хотя и высказанные в шутку, оказались напрасными — дорогу Рытова все же знала неплохо.
— Старайся, Галина. Я доложу шефу в случае успешного завершения операции. Он премирует тебя путевкой в Италию.
— От него дождешься, как же.
— Дождешься, надо только момент подловить. Когда он будет в самом неустойчивом психологическом состоянии, надо ему подсунуть текст договора: в случае выполнения того-то и того-то одной стороной, то есть, Рытовой Г.П. другая сторона в лице Рогунова В.В. предоставляет первой и так далее. Если бы бабам удавалось брать письменные обещания с мужиков в те моменты, когда, они их более всего согласны дать, бабы многое получили бы.
— Да, на лбу листок с текстом договора помещать, когда в постели барахтаешься, — хмыкнула Рытова.
— Все зависит от того, в какой позиции предпочитают... э-э... высокие договаривающиеся стороны. По мне расписываться удобнее всего на спине партнерши.
— Влада и на это не поймаешь, — вздохнула Рытова.
— Ты просто не пыталась этого сделать.
— Тебе-то откуда знать? Вот он, левый поворот.
— Нет проблем, — бодро ответил Клюев, сворачивая. — И долог еще путь до Типперэри?
— Километров тридцать, не больше.
— А дорога здесь ничего, — заметил Клюев. — Не должна она такой быть, места ничем не знаменитые.
— Знаменитая тем, что к дачам ведет на берег.
— Ага, «построили дачи, живут там, как боги».
Показалось море, серовато-зеленое, и на море-то не очень похожее. Ну, Азовское особо всерьез никто и не принимает. Хотя рыба в этом месте водится всякая и разная, а малых детей чуть ли не вместо материнского молока икрой осетровых пичкают: «Съешь, золотце, за маму, за папу.» Так и вырастают детишки на икре. Народ здесь дерзкий, своевольный, на язык злой, да и на руку охулки не кладет.
Впрочем, обитатели особняков к местному населению почти никакого отношения не имели. Неплохие особняки — этажа по три, по четыре, из отличнейшего кирпича. Где только таких по необъятной России нынче не встретишь. Внимание Клюева было обращено на ограды. Не для красного словца сказано: «Глухой забор высотой в три метра».
Особняки, высокие глухие ограды, море — скорее залив, Мексиканский залив. Так и ждешь, что появится кто-то из героев Чарлза Бронсона или Чака Норриса с целью дерзко потревожить покой могущественного мерзавца, укрывшегося за толстыми стенами и спинами личной охраны — дюжих отпетых головорезов с типично латиноамериканскими рожами. Н-да, особняки присутствуют, залив присутствует, надо надеяться, что за головорезами дело тоже не станет.
— Третий дом с краю, — указала Рытова.
— О’кей, детка, — сказал Клюев. — Мы тебя покинем на время. Если кто из местных бонвиванов станет приставать, тебя учить не надо, как выражаются в подобных случаях настоящие леди. Летс гоу, бойс.
И «бойс» двинулись вслед за ним, предварительно похлопав себя по карманам курток. Итак, третий дом с краю. Хорошее место, закат отсюда удобно наблюдать, «как солнце пурпурное погружается в море лазурное». Но для наблюдения заката, до которого вообще-то еще далеко, надо проникнуть, как минимум, на второй этаж. «Но глухо заперты ворота» — еще один классик. Может быть они зря приехали именно сюда? Где им еще держать бедного богатенького Влада? В армейском складе, между ящиками с вонючим мылом или стеллажами, забитыми столь же вонючими сапогами? И на каком основании? Как сына полка или агента службы разведки далекой страны Фиджи? Выяснение отношений, полюбовное, нет ли, между гражданскими и военными хорошо проводить на территории нейтральной, вроде вот этой загородной дачи.
Не такая уж она и высокая, ограда. Немножечко разбежаться, немножечко подпрыгнуть, подтянуться и, не задерживаясь на самом верху, поскольку это не очень обычную картину для наблюдателя представляет, спрыгнуть во двор.
Внутри ограды, как ни странно, безлюдно, несмотря на субботу. Аккуратные клумбы, на которых скоро появится разная растительность, аккуратненькие елочки, аккуратно окрашенные ворота гаража.
Если Влад находится здесь, где его можно держать? Уж явно не в гостиной и не в спальне, комфорт и допросы с пристрастием — а они наверняка ведутся — вещи несовместимые, как гений и злодейство.
Клюев, первым крадущийся вдаль стены дома, подал знак своим спутникам: следовало приготовиться к встрече с кем-то, кто приближался к углу перпендикулярным курсом.
Р-раз! Коренастый, среднего роста, пять с половиной пудов плотных, но сыроватых мышц, мужчина резко притянут за шею и «надет» на хизагери, как называют в каратэ удар коленом. Крепкий, конечно, мужик, мощный, но получить коленом под грудь — все равно, что принять удар торцом бревна весом с центнер. Такой удар мог нанести только Бирюков, колено у него железное. Крепыш даже не охнул, свалился мешком наземь.
— Что и требовалось доказать, — шепотом прокомментировал Клюев, приподняв на спине упавшего легкую курточку и вытащив из-за пояса пистолет. — Бог мой, какая пошлость: все тот же «макар». То ли парнишка и в самом деле крут — из-за спины «макар» выхватить без тренажа непросто — то ли форсил.
Он сунул пистолет себе за пояс, но уже спереди. Потом завернул руки упавшего за спину и ловко защелкнул наручники на толстых запястьях. Запястья были татуированы.
— Сейчас мы окончательно продышимся, — Клюев повернул охранника и посадил его, оперев спиной о стену дома, — а потом расскажем гостям, кого мы тут охраняем.
Охранник ошалело таращился на них и то ли не хотел рассказывать, то ли не решался начать.
— Николаич, ты его слегка озадачил. Он, кажется, не подозревал, что можно так больно ударить. Выходит, можно. Парнишка, — Клюев вынул пистолет, снял его с предохранителя и приставил дуло ко лбу сидевшего перед ним «парнишки», — я сейчас нажму на вот этот крючочек, и башка твоя вдребезги разлетится, а «пушку» я в твою ручонку вложу, И все будут уверены, что застрелился ты потому, что тебе сообщили о положительной у тебя реакции на ВИЧ. Я же тебя, придурка, спросил: что ты охраняешь, кого ты охраняешь? Почему ты незаконно носишь оружие? Ну, сколько вас здесь?
Клюев с силой толкнул охранника стволом пистолета в лоб, отчего тот ударился затылком о стену.
— Нас трое здесь, — сдавленным голосом произнес охранник. Голос у него оказался высоким — нечто среднее между тенором и альтом.
— Ага, — тоном злорадного удовлетворения произнес Клюев. — Ты, значит, веришь в то, что я могу пристрелить тебя? Правильно делаешь. А ты не врешь, говнюк, что всего трое вас? Может быть, вас больше?
Теперь пистолет сполз со лба, и дуло его уткнулось в верхнюю губу допрашиваемого.
— Нет, не вру, — пистолет явно мешал охраннику говорить, но он чувствовал, что как раз сейчас говорить ему надо, рассказывать обо всем, о чем его спрашивают.
— Где остальные?
Охранник скосил глаза влево, в ту сторону, откуда только что появился и где, подняв пистолет дулом кверху, стоял Ненашев.
— Они, конечно, тоже с «пушками»? А тот мужик, которого вы стережете, где он? — Клюев почти не надеялся, что охранник знает какого-то «мужика».
— В подвале. — Продолжаются чудеса пасхальной недели.
— Ясно, — удовлетворенно прокомментировал Клюев. — Ты нас сейчас туда и поведешь.
Он схватил пленника за ворот куртки и на удивление легко поставил на ноги.
— Вперед, мальчик, — Клюев подтолкнул его в спину стволом пистолета.
Бирюков тоже двинулся было за ними, но Ненашев мягко отстранил его, оказавшись между ним и Клюевым. И, как оказалось, Ненашев знал, что делает. Едва они вышли из-за угла, как оказались под прицелом двух автоматов.
— Ребята, — очень спокойно обратился Клюев к парням, одетым в цивильную одежду, но которым более пошли бы комбинезоны, высокие шнурованные ботинки и береты. — Ребята, если вы не бросите ваши «пушки», я пристрелю вашего товарища.
Он очень умело прикрывался широкоплечим и широкогрудым пленником, слегка пригнувшись у него за спиной, так как был выше ростом, он даже голову едва показывал.
Установилось драматическое равновесие. Клюев направлял пистолет на одного из охранников, Ненашев целился в другого. Но в то же время на лицах автоматчиков ясно читалась решимость выбраться из этой шаховой ситуации, в которую они так нелепо впутались. Их прически были короткими, лица молодыми.
— Еще раз повторяю, — четко произнес Клюев, — сейчас вы бросите оружие — как только я сосчитаю до трех. Один!
Как хотели бы державшие автоматы в руках, чтобы все было чуть иначе: чтобы время текло помедленнее, чтобы этот шустрый усатый тип, прикрывшийся их партнером, высунулся побольше, чтобы этот блондин стоял чуть подальше от угла, тогда он наверняка не успел бы укатиться за него — а он явно обучен так поступать.
— Два! — голос Клюева обрел бесстрастность, стал механическим, словно звук, производимый электронным синтезатором.
— Три!
Наземь полетел автомат одного и в то же время другой пальнул в Ненашева. Но со стуком автомата слился выстрел Клюева. Второй автоматчик уже вряд ли мог бы поразить Ненашева — пуля из пистолета Клюева попала ему в глаз, и смерть его была мгновенной.
— Руки!!! — заорал Клюев на бросившего автомат и не слишком ловко пытавшегося поднять его. Конечно, это был рефлекторный жест, попытка уцепиться за что-то, дающее шанс уцелеть.
— Костя! — окликнул Клюев Ненашева. — Цел?
— В порядке, — Ненашев успел отпрыгнуть за угол, едва увидев, что один из автоматчиков жмет на спуск.
— Тогда упакуй его. А ты отбрось ногой автомат подальше и не вздумай валять дурака.
Валять дурака в присутствии этого типа, который только что послал на тот свет твоего товарища выстрелом навскидку, было бы непозволительной роскошью. Поэтому капитулянт поспешно исполнил то, что ему приказывали. А Ненашев «упаковал» его, связав ему руки снятым с него же поясом. Во время всей этой процедуры Клюев не отпускал охранника из-под прицела.
— О’кей, — сказал Клюев, когда все было закончено.
Высокий забор гарантировал от того, что кто-то мог наблюдать за событиями из соседних дворов или со стороны дороги. А к грохоту народ здесь, наверное, привык. Во всяком случае, реагирует уже не так остро.
— Итак, стража, — обратился Клюев к охранникам, — сейчас вы нам покажете охраняемый объект. А перед тем, кто вас сюда поставил, постараетесь оправдаться. Скажете, что на вас налетело человек десять с пулеметами, и вы ничего не смогли сделать. Живо, ключи!
— Ключи у него, — связанный коротко остриженный парень кивнул на убитого.
Ненашев обыскал карманы, ключи оказались в заднем кармане брюк.
Они спустились по ступенькам к двери, ведущей в подвал. Дверь выглядела столь же внушительно, как и все сооружение: стальная, в проеме среди бетонных фундаментных блоков, на мощных навесах. Одной гранатой в случае необходимости здесь явно не обойтись.
Клюев безошибочно нашел нужный ключ — цилиндрический, с боковыми прорезями — вставил в замок. Хороший замок, ухоженный, смазанный, легко открылся, без скрипа, без скрежета, почти бесшумно. Да, все здесь делалось основательно: и козырьком дверь прикрыта, не будет хозяин мокнуть и мерзнуть, когда пойдет в дождь или в снег открывать. И крышечкой замок висячий прикрыт: сдвинул крышечку в сторону и вставил ключ.
За дверью, в подвале, царили такой же порядок и ухоженность. Лампы дневного света автоматически включаются, стоит только распахнуть дверь. Ясно, выключатель сбоку в притолоку вмонтирован. Пол подвала бетонными плитами выложен, стеллажи слева и справа — ясно, на случай, к примеру, голода. Стеллажи вообще-то и сейчас картонными ящиками заставлены: консервы, кофе, пиво, судя по надписям на ящиках.
— А где же ваш подопечный? — Клюев ухоженностью и благоустройством подвала не очень-то восхищался.
Тот охранник, что был связан, кивнул в угол за стеллажи. Тот, что был скован наручниками, только хмуро молчал. Наверное, он уже прикидывал, как будет оправдываться перед хозяином: «Гадом буду, молчал все время. С самого начала они меня оглушили, я тогда ничего поделать не мог, зато после — ни-ни!»
Еще одна дверь обнаружилась за стеллажом. И эту дверь открыл Клюев. Прямо как в сказке: две уже открыты, неужели еще с пятью возиться до сказочного счета?
Нет, со следующими дверями хлопот не предвиделось — лежал рядом с водонагревательным котлом некто в замызганной, изорванной одежде, связанный «ласточкой» — руки и ноги соединены. И лужица под ним образовалась — по нужде, видать, не очень часто выводили, вот и мочился не сползая с места, А может быть, он с тоски это сделал.
— Ай-ай-ай, узник Альтоны, — покачал головой Клюев.
Он вынул из кармана нож-«прыгунок», разрезал путы. Слабо застонав, «узник Альтоны» перекатился на бок. Только усами «листьевскими» был похож этот человек на прежнего Влада. Да и на человека это существо мало походило — если о лице говорить. Левый глаз распух от кровоподтека, нос наверняка сломан, потому как тоже распух и посинел, вместо губ — кровавые ошметки. Основательно над ним кто-то потрудился. Клюев перевел взгляд с Влада на охранников, те отвели глаза — ни дать, ни взять нашкодившие ребятишки; «Дя-ядь, мы больше не будем!»
Клюев перерезал толстый шнур на запястьях Влада. Руки были холодными — видно, серьезно нарушено кровообращение. Очень даже может быть, что с позавчерашнего вечера он связанным-скрученным тут и валялся.
— Влад, — Клюев осторожно потрогал лежавшего за плечи.
Рогунов слабо застонал и приподнял веко на здоровом глазу. Взгляд мутный, неосмысленный. Ясно, «химией» тоже напичкали. Пора выбираться отсюда подобру-поздорову.
— От въездных ворот ключ какой? — теперь уже Клюев обращался к крепышу-хитровану, все время молчавшему. Но тот продолжал тупо рассматривать связку ключей, набирая очки для хотя бы частичной реабилитации в глазах хозяина. Клюев наотмашь врубил ему дулом пистолета по скуле, так что сразу брызнула кровь.
— Вон тот, большой, — пропел тенорком-фальцетом полнотелый пленник.
— Видишь, какой понятливый. Ты вообще-то малый смышленый, только реакция малость запаздывает. Сейчас мы с тобой по-быстрому погутарим. Итак, — Клюев махнул в сторону второго охранника, — ты с ними не из одной команды?
Множественное число, собственно, не следовало бы употреблять — один из «них» лежал во дворе.
— Они — военные, правильно? — продолжал Клюев.
Здоровяк молча кивнул.
— А ты чей холоп будешь? Уж не Боба ли? Ну, не молчи, береги здоровье!
— Да, — ответил тенор-фальцет-фистула.
— Трогательное единение армии и народа. Одного не пойму, как же это Боб в такую компанию был допущен. Впрочем, догадываюсь, мир все-таки достаточно примитивно устроен: «Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги господа...» Костя, выведи этого сироту во двор. Следовало бы пристрелить его, как собаку, потому что, оставленный в живых, он доставит нам много хлопот. Но грех на душу брать не хочется.
Когда Ненашев увел «холопа», Клюев обратился к его товарищу:
— Ты в каком звании, служивый?
— Прапорщик, — нехотя выдавил тот.
— Угу, понимаю. Служба в кайф, остался на сверхурочную. Рота разведки, так?
— Так.
— А тот, что во дворе лежит?
— Старший лейтенант.
— Одного не понимаю, как же вы за это дело взялись? — он кивнул на Влада, которого Бирюков усадил поудобнее и щупал у него пульс.
— Мы что, нам приказано, мы только охраняли его.
— Кем приказано?
Прапорщик молчал.
— Перестань строить из себя верного воинскому долгу, а тем более — героя. Воинский долг не велит заниматься столь сомнительными делами. Хотя я тебя понимаю — детишкам на молочишко надо заработать. А насчет геройства, так это и вовсе дурость. Получишь ты лишнюю дырку в башке, я такое удовольствие могу тебе доставить, если уж ты решил живот положить за отцов-командиров. Кто тебя сюда прислал?
— Майор.
— Какой майор? Командир роты?
Пленник кивнул.
— Интересно, а под каким же «соусом» тебе преподали, что надо охранять сугубо гражданского типа?
— Ну, сказали, что у него какое-то совместное предприятие было с нашими, с армейскими. А он бабки «зажилил» и хотел за кордон смотаться.
— Хм, оригинальная мысль. А законным, так сказать, путем получить с него должок невозможно было? Ментам его передать, прокуратуре? Понимаю, вопрос я задал риторический. Считай, что пошутил. Ладно, прапор, а кто же его допрашивал, несчастного сугубо штатского?
— Генерал, а с ним еще двое штатских были.
— Штатские какие из себя?
— Один очень здоровый, с бородой. Другой — щуплый, роста небольшого.
— А генерал — это тот, которому дача принадлежит, Павленко?
— Да.
— Хорошо, а ты мне о своем майоре поподробнее рассказать сможешь?
Они заперли в подвале пленников, заперли входную дверь, оставив ключ в замке. Скоро, даже, наверное, очень скоро здесь появятся люди. Клюев пошел за «Фордом», закатил его во двор. Рытова, увидев Влада, чуть было не грохнулась в обморок. Реакция была естественной, столь натурально состояние подобного потрясения сыграть трудно. Возможно, она питала к Владу несколько иные чувства, чем полагали Клюев и Бирюков.
Влада со всеми предосторожностями — не исключено, что у него могло оказаться множество внутренних повреждений, хотя переломов вроде бы не имелось — поместили на заднее сиденье. Бирюков и Ненашев уселись по бокам, придерживая его, хотя к Владу рвалась Рытова. Хорошо, что стекла «Форда» Лины Ставраки были тонированными. Иначе пассажир на заднем сиденье наверняка привлек бы чье-нибудь внимание.
Лина была по-настоящему деловой женщиной, машина ее была оборудована радиотелефоном. Рытова при въезде в город позвонила знакомому хирургу. Им повезло, хирурга достаточно быстро отыскали.
— Фелочка, — проворковала Рытова, взявшая себя в руки настолько, чтобы не выдавать волнения, — у меня для тебя сюрприз имеется. Не слишком, правда, приятный. Я везу к тебе нашего общего друга, Влада Рогунова. Он в ужасном состоянии, Феликс. И нужна отдельная палата, Фелочка, ситуация нестандартная, ты меня понимаешь. Только в отдельную палату, хотя бы в какую-то крошечную каморку. Вот и договорились. Как пожелаешь, можно и натурой.
Последнее уточнение касалось, очевидно, формы оплаты. Рытова аккуратно убрала стебелек антенны, положила трубку.
— Это семнадцатая горбольница, Женя, — обратилась она к Клюеву. — Ты знаешь, где это?
Клюев с готовностью кивнул. Неплохая больница. Особенно с учетом нынешнего бедственного состояния здравоохранения. Больничный комплекс был выстроен совсем недавно, в эпоху «раннего Горбачева», так что щедрость и размах позднего застоя выплеснулись здесь последними каплями. Начнись строительство лет на пять позже, оно наверняка не завершилось бы и к концу века. А так получились и светлые длинные коридоры, пол которых был вымощен очень симпатичной кафельной плиткой, и палаты, на удивление просторные, а койки в эти палаты словно бы с какой выставки современного-больничного оборудования попали. Связи, «блат», деньги — все пускалось в ход для того, чтобы прооперироваться в семнадцатой или залечить какое-то серьезное заболевание.
Феликс Верховский, высокий, худой мужчина лет сорока, с жутко волосатыми, очень чисто вымытыми руками, с грудью волосатой настолько, что это было заметно даже несмотря на глухой высокий ворот халата салатного цвета, с густыми усищами, блестящей лысиной и печальными темными глазами, выдававшими примесь то ли семитской, то ли кавказской крови, встретил их у входа в приемный покой. Тут же появились две санитарки с носилками-каталкой. Они достаточно легко и уверенно перекантовали Влада из машины в каталку, помощь Бирюкова и Ненашева выглядела просто символической.
— Так вот получилось, Феля, — вздохнула Рытова.
Феля только плечами слегка пожал — подумаешь, дело какое необычное. В последнее время сюда привозили пациентов с серьезными огнестрельными ранениями, расплачивались валютой, оставляли у дверей операционной дюжих «мальчиков», под одеждой которых явно присутствовало оружие, занимали палаты, раньше называемые «люксами». Требовать, как было заведено раньше, извещения «органов» о поступлении пациентов со «специфическими» ранениями теперь уже никому и в голову не приходило. В первую очередь это не приходило в голову Верховскому. Наконец-то он мог заняться непосредственной врачебной практикой и получать за эту самую практику достойную плату.
Через несколько минут Владу сделали рентген. Кости черепа оказались целыми, хотя внутренние гематомы были. Переломов костей не обнаружилось, относительно внутренних органов трудно было что-то сказать. Но то, что у Влада были сломаны три ребра и наверняка повреждена печень, сомнению не подлежало. Больше всего Верховский опасался возникновения перитонита.
— Постараемся вытащить, чего там, — усталая грусть или грустная усталость струилась из его бархатных семитско-кавказских глаз.
—. Наш человек с ним останется, — сказал Клюев как о чем-то решенном, но в то же время таким тоном, который подразумевал, что окончательное решение зависит только от Верховского.
Но Феликс ничего не ответил, только пожал плечами: в первый раз, мол, здесь кто-то остается.
— А когда с ним можно будет поговорить? — Клюев спрашивал не разрешения говорить с пациентом, он интересовался у специалиста Верховского, как тот оценивает состояние этого самого пациента.
И опять Верховский был невозмутим.
— Я думаю, что он завтра сможет говорить. Только вряд ли ему разговоры пойдут на пользу. Гематомы, они, знаете ли, давят в прямом и в переносном смысле, про сотрясение мозга — второй степени это уж точно — я молчу. Добавьте к тому наличие в организме психотропных препаратов, с выводом которых поврежденная печень и, возможно, почки будут справляться медленнее, чем обычно, и вы сможете оценить его состояние.
— Да уж, состояние такое, что не позавидуешь, — Клюев дипломатично употребил расхожую фразу, вследствие чего Верховский так и не понял, собирается ли знакомый пациента навестить последнего завтра.
Костю Ненашева оставили вместе с Владом в одной палате, предоставив в его распоряжение топчанчик, правда, с приличным матрацем и пообещав покормить ужином.
— Ладно, леди и джентельмены, мсье и мадам, товарищи и товарищи, — подытожил Клюев, — комната теперь не такая уж и темная, кошка в ней наверняка есть и, как выясняется, вовсе не черная, а защитного цвета. Жить стало лучше, жить стало веселей, перефразируя дядюшку Джо. Николаич, ты уж потерпи мадам Рытову еще какое-то время... суток. Ты же понимаешь, что обнаружив отсутствие дорогого гостя, они наверняка наведаются к Галине домой, они же дубы, они поезд командой «стой, раз, два» останавливают. Они захотят поинтересоваться, как себя чувствует Галинин суженый-ряженый, который в данный момент весь обезображенный. А я пока верну «тачку» хозяйке. Меня не ждите, позвоню завтра утром.
Клюев не боялся, что его страстную гречанку возьмут в заложницы. Если бы его вела «контора», то вариант подстраховочной засады у Лины не исключался бы. Но в данном случае единственным, кто мог проследить связь Ставраки с ним, являлся Боб. Клюев догадывался, что сейчас Боб не вел игру, а был на подхвате. Значит, его громилы, типа того типа с бабьим голосом, оставшегося в подвале дома за сотню с лишним километров отсюда, наверняка не устроят ему сюрприза. Лина Ставраки может чувствовать себя в безопасности где угодно — в офисе, на квартире, в ее маленьком загородном доме.
Да, господа урки, такого рода засады хороши только для сериалов с участием Катаньи-Плачидо или Делона: вот у нас тут твоя милашка, мы ее трахаем, приезжай по такому-то адресу, может быть, и тебе достанется. Герой-любовник мчится по указанному адресу, а там его вяжут или пристреливают. А вообще-то многие трюки господа доморощенные Корлеоне и слизали с дешевых лент и роликов. «Разборки» их хотя бы взять — средь бела дня, при возможно большем скоплении народа съезжается с десяток «иномарок» и начинается пальба, при которой наверняка достается больше случайным прохожим, чем «крутым» подражателям. Клюев и сам мог считать себя достаточно жестоким, поскольку играл в такие игры, но все же эти дебилы побивали все рекорды по бессмысленности насилия. Нет, врете, подлецы, мог сказать он вслед за классиком, в те же, да вовсе и не в те игры я играю.
А вообще-то черт-те что делается, пресса сейчас может служить учебником для начинающих гангстеров. Кому лень самому что-то придумать или съездить за опытом за три моря, те могут раскрыть газету и — оба-на: во Владивостоке невозможно спустить с корабля самую задрипанную «тачку» из Страны Восходящего Солнца, не заплатив дополнительную «пошлину». В Тольятти невозможно выехать с территории завода на уже купленной отечественной машине, если не «отстегнешь» указанную сумму местной мафии. В городе Говнове юные рекетиры обложили данью водоразборные колонки и отхожие места общего пользования. Учитесь, мотайте на ус, будьте в ногу со временем! Вы все еще занимаетесь фигней, вкалывая фрезеровщиком? Товарищи менты, вы до сих пор выклянчиваете жалкую прибавку, занимаясь самым примитивным шантажом при исполнении служебных обязанностей? Товарищи солдаты и матросы, прапорщики и офицеры!.. Да, вот тут бы надо попросить поделиться опытом Влада Рогунова, он-то не только об офицерах и прапорщиках, но и о господах генералах кое-что порассказать может... Ладно, тьфу-тьфу! Влад пусть побыстрее оклемывается, а мы займемся вещами не в пример более волнительными и приятными.
На сей раз в приемной Лины Ставраки скучал парень лет двадцати пяти, заставивший Клюева сразу же вспомнить Сережу-шкафа из бара Влада Рогунова. Тоже... Селиверст Сталеный местного разлива. Рост под метр девяносто, вес под сто десять, бычья шея, идиотская короткая стрижка и взгляд, выражение которого заставляет предположить, что смотрит на тебя представитель иного биологического вида. Нет, нельзя сказать, что взгляд был излишне тупым или чересчур бешеным. Просто иная особь и все тут. Разумеется, под пиджаком у него угадывается пистолет — конечно же, в кобуре за сорок долларов, размещаемой под мышкой. Либо мент из тех, что охраняют офисы в свободное от основной работы время за дополнительную оплату, либо представитель одной из охранно-сыскных фирм, выбивших себе лицензию на ношение огнестрельного оружия и расплодившихся за последние год-два, словно тараканы у мусоропровода.
Секретарь-машинистка, она же референт со знанием иностранных языков Оля (рост не менее ста восьмидесяти, вес явно меньше семидесяти), набирала какой-то текст на принтере компьютера. Выражение лица Оли заставило Клюева вспомнить расхожее сравнение с собачкой, писающей в скрипку.
«Шкафистый» молодой человек, до того развалившийся в кресле, подтянул ноги, положил левую руку на подлокотник, явно стараясь внушить Клюеву мысль о том, что он очень быстро может из этого кресла выпрыгнуть. Клюев же мягким взглядом выразил — тоже вполне не двусмысленно — сомнение в том, что молодой человек сможет достаточно быстро пустить в дело свои сто десять кило, выращенные при посредстве богатых белками продуктов, спортивных тренажеров и импортных анаболиков.
— Хау а ю, быоти? естественно, «бьюти» могло относиться только к «отпадно» выглядевшей девушке Оле.
— О! — милашка Оля блеснула двумя рядами зубов (тут тебе и реклама зубной пасты, и реклама жевательной резинки, восстанавливающей нарушенный кислотный баланс), блеснула стеклами очков в элегантной оправе и слегка покраснела. — Хум ду ай си! Вас так давно не было видно. Наверное, только из отпуска?
Естественно, реакция на ранний загар. О чем еще можно спросить при наборе фраз, ограниченном так называемыми условностями? Все-таки для Оли он уже старик — возраст чуть ли не вдвое больше. Наверняка она рассказывает в кругу сверстников и сверстниц: «У нашей шефини-шахини
— Лина Мефодиевна занята сейчас, — поспешила сообщить милашка Оля и еще раз блеснула рекламной улыбкой, позволяющей сделать заключение о том, что у нее не только зубы в порядке, но и нормально функционируют жизненно важные органы и органы внутренней секреции. — Но это нe надолго, — поспешила добавить референт-секретарь, владеющая иностранными языками и знающая основы делопроизводства. Подтекст, насколько правильно его понял Клюев, звучал так: «Вы очень скоро можете ее трахнуть».
И в самом деле, минут через семь из кабинета Лины вышли двое холеных молодых людей, ужимки которых заставляли предположить отклонение в сексуальной ориентации.
Милашка Оля поощрительно улыбнулась Клюеву. Тот лениво, словно его вызывает «на ковер» начальник-старпер для прочтения пошлых нравоучений, поднялся и последовал за обитую с обеих сторон дверь.
Но едва Клюев оказался в кабинете, как он мгновенно преобразился из забитого наемного работника в этакого плейбоя — надо сказать, что тут он переигрывал, излишне «педалировал», хотя и не понимал сам до конца, почему так поступает. Конечно, к Лине он испытывал влечение большее, чем к другим женщинам, но вообще-то, если быть откровенным с самим собой, Клюеву стоило честно признать, что у девяноста процентов мужчин при виде Лины Мефодиевны Ставраки (оригинальное у нее отчество, ничего не скажешь) появлялось желание заняться с ней любовью, не отходя слишком далеко от места встречи.
Что и говорить, Лина была сексапильна (то есть, сексопризывна, если пользоваться дословным переводом). Сейчас она была просто сверхсексапильна, может быть, даже излишне сексапильна.
Кофточка из тонкой шерсти нежнейшего бледно-зеленого цвета открывала мраморно-белую шею, давая одновременно возможность полюбоваться тонкой работы золотой цепочкой и нежной ложбинкой между высоких грудей — чуть-чуть только начинающейся ложбинкой, но о-очень стимулирующей воображение, заставляющей домыслить, что же таится под тонким покровом цвета апрельской травки. Юбка из черной лайки открывала выше половины бедра ноги, обтянутые тонкими лосинами. Куда там ее соплеменнице, олимпийке-барьеристке, куда там вешалкам ходячим из команды супер-знаменитого модельера Карла Лагерфельда.
Клюев очень хищно улыбнулся хозяйке кабинета, неслышно (он проделывал это не один уже раз, убедился, что задвижка замка почти не издает звуков при закрывании) запер дверь. Уж теперь-то из приемной никто не ворвется, даже преодолев преграду в лице дюжего стража.
— Ва-ах, какой ослепительный женщина, — свистящим шепотом произнес Клюев. — Зачем так долго работаешь? Зачем ты вообще работаешь, такой ослепительный?
— Перестань дурочку валять, — снисходительно улыбнулась «ослепительная женщина» — ни дать, ни взять императрица, наблюдающая за ужимками любимого шута.
— Зачем такой обидный слова о себе говоришь, послушай! — продолжал блажить Клюев. — И потом — зачем валять? Просто будем делать наклоны как всегда.
Огромные черные глаза Лины стали еще больше.
— Ты что, чокнулся?
В подобных ситуациях она всегда говорила одно и то же. Это уже превратилось в ритуал.
Кожаная юбка и тонкие лосины не представляли особо сложной преграды для Клюева при стремлении к объекту вожделения, коим являлось мраморно-белое тело нежной гречанки, учитывая то, что сама она охотно сдавалась на милость агрессора. Единственным неудобством для Лины при подобных «упражнениях в наклонах» являлась невозможность издавать крики и стоны, к чему она имела явную склонность при занятиях любовью.
Минут через десять Лина подтянула лосины, огладила юбку и посмотрелась в зеркало.
— Нет, ну ты и в самом деле какой-то бешеный,— сказала она, поправляя прическу и подкрашивая губы, помаду с которых она съела, кусая их.
— Я-а? — тихое возмущение явной напраслиной звучало в голосе Клюева, — Надо хорошенько вспомнить, кто первый начал. Не надо, понимаешь ли, являться на службу в таком виде.
— Ой, в каком виде? Шо ты буровишь? — святая наивность вопрошала устами директрисы коммерческого предприятия. — В каком таком виде?
— Я, конечно, понимаю, что твои деловые партнеры получают удар по мозгам — гормонами, которые в их мозги устремляются бурными потоками. И партнеров можно брать тепленькими. Вон те двое, что сейчас от тебя вышли — у них прямо слюна с клыков капала.
— Какие там клыки? — скривила Лина пухлые губки. —. Им бы мужика — они бы больше возбудились.
— Этого я не заметил, — оскалился Клюев. — Даже если они и гомики, то срочно переориентировались. Линочка, вот ключики от твоего великолепного средства передвижения. Я должник твой неоплатный. Но часть долга постараюсь вернуть уже сегодняшней ночью.
— Сегодня не получится. У меня поезд на Москву в половине десятого вечера.
— Дела? — в голосе Клюева звучало неподдельное уныние.
— Куда же от них денешься?
— Вай-вай, теперь я бедный сиротина.
Похоже, госпожа Ставраки была глуха к его стенаниям. Что же, надо менять тему.
— Лина, я вот о чем хотел тебя спросить — ты не знаешь, куда Влад Рогунов запропастился? Два дня не могу его найти, а он мне нужен.
— Влад?
— Ну да. Неужели ты его не знаешь? У него фирма «Сикрет сервис» — магазин и бар валютный.
— Почему же не знаю? Знаю, конечно, — было совсем не похоже, что госпожа Ставраки несколько минут назад занималась любовью. В любом случае переход от страсти нежной к делам прозаическим не являл для нее даже оттенка стресса — то есть, это ни в коем случае нельзя было сравнить, например, с переходом из теплой постельки в прохладный сортир. — Да, у него что-то случилось...
— Что же именно?
— Какие-то кавказцы на него напали. Стрельба там была. И после этого он пропал. Говорят, вроде бы похитили его.
— Похитили? Похищают обычно с целью выкупа. А он не женат. Родители далеко живут, да они и небогатые люди, Владовы родители.
— Говорят из него самого «бабки» и хотят вытрясти.
— Угу, понятно.
— А тебе он зачем?
— Тоже хотел должок получить, — Клюев улыбнулся самой бесхитростной улыбкой из своего арсенала.
— Видишь, всем он должен, — злорадство сквозило в тоне госпожи Ставраки. — Так, наверное, капиталы и сколачиваются.
«Да нет, деточка, не совсем так. Хотя Влад и принадлежит к одному с тобой роду или виду, животное он все же более совершенное.»
— Да фиг с ним, с Владом, — сказал Клюев, поднимаясь из мягкого кресла с бархатной обивкой. — Невелика потеря для меня и для остальных, если его эти кавказцы и прибьют, не дождавшись «бабок». Ладно, начальница, «тачка» во дворе стоит. До встречи, бай-бай.
«О-очень непростая женщина, — подумал Клюев, выходя из кабинета главы фирмы «Фея». — Готов поклясться, что у нее кроме меня, есть по меньшей мере два постоянных хахаля. Но тем не менее, «Форд» доверила. Н-да...»
Во взгляде прелестницы Оли читалось понимание. Вот, дескать, мы оба в большей или меньшей степени зависим от Лины Мефодиевны. И ты, и я вроде бы и бросить можем ее в любой момент, но в то же время не торопимся этого делать. Впрочем, вполне вероятно, что референт-секретарь думала о другом, глядя на Клюева, и он заблуждался, но ему почему-то хотелось, чтобы все обстояло именно таким образом.
Накачанный страж просто проигнорировал Клюева. Подумаешь, пришел и ушел какой-то посетитель, много у нас таких шляется.
Клюев почувствовал, что он очень устал за сегодня. В первой половине дня он рисковал жизнью сам и лишил жизни другого человека. После обеда ему пришлось устраивать вместе с Рытовой Влада, чтоб он жил сто лет. Потом он выполнял обязанности — альфонса? Если он и нужен этой жадной бабенке, то только «ниже пояса», что называется. Ладно, загадку женщины-вамп Ставраки можно оставить и на потом, тем более, что, скорее всего, никакой загадки она и не представляет из себя. Интересно было услышать от нее про Влада. Что же, тот эффект, на который рассчитывал Павленко и иже с ним, получился. Разумеется, Влад Рогунов пал жертвой «разборки» с кавказской мафией. Скорее всего с чеченской мафией, она же у всех на слуху.
Идти к Бирюкову не хотелось — мало тому Рытовой. Навесил ему на шею дамочку — заботься о ней, Николаич, до неизвестно какого времени. Вроде как подселение. Ладно, очень скоро все прояснится, скоро Влад Рогунов и его бухгалтерша не будут представлять ровно никакого интереса для Павленко и тех, кто за ним стоит, поскольку поймут, что Влад все рассказал кому-то. А тогда все внимание должно переключиться на него, Клюева, и будет фиксироваться на нем до тех пор, пока он не даст понять этим козлам, что интересоваться им либо бессмысленно, либо опасно.
Клюев долго добирался до своего «логова», как он называл квартиру, оставленную ему счастливой и богатой знакомой за чисто символическую плату. Он шел по улице, впрыгивал на ходу в трамвай, ехал в метро, где в самый последний момент выпрыгивал из вагона. И только убедившись на сто процентов, что не притащил за собой «хвост», уже после восьми вечера юркнул за дверь «конспиративной» квартиры. В холодильнике было полбутылки какой-то польской гадости, какого-то «газованого напою». Еще имелись баночка консервированной ветчины, пара ложечек растворимого кофе и горбушка хлеба, давно превратившаяся в сухарь.
Он перекусил немного, выпил кофе, запил все «газованной» мерзостью и сразу же уснул.
Он сменил Ненашева в половине восьмого утра на следующий день. Естественно, перед этим Клюев поговорил по телефону с Феликсом Верховским, который этой ночью провел две операции и чуть не послал его подальше за то, что он прервал только что начавшийся сон.
В больнице все было в порядке, то есть, Влада Рогунова за прошедшую ночь никто не похитил и не убил. Больше того, Влад пришел в себя ровно настолько, что самостоятельно смог доковылять до туалета. Клюев же рассчитывал увидеть человека, лежавшего «под капельницей», с перебинтованной головой, а то и с какими-то трубками в носу, человека, который приходит на короткое время в себя, но и в моменты пробуждения от беспамятства смутно осознающего, кто он такой, и какое нынче тысячелетье во дворе.
— Ну-у, Влад, да ты в прекрасной форме, как я погляжу, — приветствовал его Клюев. Он, конечно, сильно польстил насчет формы. Влад выглядел бледновато. Застиранные пижамные штаны и блеклого цвета майка тоже не красили преуспевающего бизнесмена. Глаз по-прежнему не открывался, разбитые губы покрылись ужасными струпьями, поэтому дикция Влада оставляла желать лучшего.
— Вэня, — прошамкал он, — нафкофко я понимаю, я обяван тебе...
— Ничем ты не обязан мне. Ложись, у тебя ведь сотрясение мозга. Лед прикладывай — самое испытанное средство. Тебе, конечно, трудно говорить, и голова наверняка очень болит, но чтобы эту самую голову вовсе не отделили от туловища, ты мне должен кое-что поведать. Ты должен выбрать между разглашением коммерческой тайны и возможностью рвать цветы и кататься по траве плюс что-то там еще проделывать с женщинами. У меня есть предположения относительно ребят, которые вытащили тебя из бара три дня назад. А ты мои предположения должен либо подтвердить, либо опровергнуть, рассказав в таком случае как же все обстояло в действительности.
Влад поморщился и вновь опустил голову на подушку с клейменной больничной наволочкой.
— Насколько я понимаю, — начал Клюев, — ты неправильно поделился с тем типом, у которого был на даче?
— Почему неправильно? — опять прошепелявил Влад.
— Не знаю. Может быть это ему показалось, что неправильно. Меня не интересует правовая сторона ваших контрактов. Хотя, как я догадываюсь, о каких-либо правах и законах в данном случае говорить бессмысленно, поскольку Павленко что-то воровал, а ты помогал ему сбагривать, «тырбанить слам», как выражаются блатные.
— Ну, можно считать, что все было так,— болезненно сморщившись, подтвердил Влад.
— Влад, это было военное имущество, так?
— Так.
— В том числе и оружие, да?
— Да. — Секунд десять прошло, прежде чем Влад сделал это признание.
— И покупателей для Павленко нашел ты?
— Ничего от тебя не скроешь, — Влад покачал бы головой, если бы мог это делать.
— И покупатели эти были где?..
— В Чечне.
— Вот как... — Клюев помолчал. — А скажи мне, Влад, двадцать второго апреля, то есть, третьего дня, когда на тебя напали, ты ничего не сказал им обо мне? Я имею в виду — телефон, адрес и тому подобное.
— Нет, Женя, клянусь, — Влад не мигая, глядел на него здоровым глазом.
— Верю, верю. Это я сам лопухнулся, как последний фраер. Они тебя, конечно, сразу же спросили, кто эти два шустряка, которые джигитов отметелили?
— Спросили, — печально улыбнулся Влад. — Но я им сказал, что видел вас всего два-три раза, что вы вообще, похоже не местные. Сначала они мне вроде бы и поверили, хотя по башке для острастки дали. А потом на следующий день один из них подошел и сказал: «Что же ты, падла, про лучшего своего друга молчал?» И кулаком изо всей силы в зубы. Следом и Боб появился, что же ты, говорит, про Клюева забыл сказать?
— Да-да, Влад, все правильно, Боб. Говорю же, фраернулся я в тот вечер. Сразу же кинулся к Бобу, к твоему «покровителю». А он, как выясняется, действовал в спарке с твоим другом Павленко. Двойной контроль.
— Да, но я до позавчера и не подозревал, что Боб на Павленко вышел.
— Мне кажется, тут скорее наоборот было — Павленко на него вышел.
— Павленко?
— С чьей-то помощью. Кто-нибудь еще был — кроме охраны — на той даче?
— Был. Но я его не видел. Голос только слышал, он все на Павленко кричал: «Генерал, блин, все дело завалил. Я бы все в два счета уладил. Ни хрена, падла, делать не умеете, а все беретесь командовать. Вот, теперь с этим мудаком чикаемся. Ею прихлопнуть давно пора.» А Павленко возражал: «Знаешь, я вообще жалею, что посвятил тебя в это дело.» «Чего? Ты-то жалеешь, чистоплюй хренов? Ты радоваться должен еще...» В общем, в таком вот духе обмен характеристиками происходил.
— А какой голос был?
— Ну, тенорок такой. Громкий голос, крикливый я бы сказал.
— Ладно, Влад, давай-ка я изложу свою версию полностью. Ты нашел для Павленко «мудрых ребят», то есть мафию в Чечне. Не исключено, что не ты их нашел, а они сами предложили найти надежный источник поставки оружия. А тебе и искать-то долго не надо — вот он, друг Павленко, который барахло всякое тебе самолетами из Германии переправлял при посредстве своих дружков в Западной группе войск и в белокаменной. У тебя — каналы сбыта. Легальные, в виде твоей фирмы, и нелегальные, для которых фирма «зонтиком» служила, «крышей». Валюты ты поднакопил — особенно, когда гуманитарную помощь через шопы да коробейников пустили. Как ты уж «деревянные» тогда конвертировал, твое дело, ты специалист. Важно было, что валюты у Рогунов, Павленко энд компани достаточно поднакопилось. Ее надо было за кордон перевести. Павленко, конечно, не то чтобы совсем уж ограниченный солдафон — для того, чтобы выбиться в командиры, надо кое-какими качествами, кроме понимания устава, обладать — но все же в коммерции понимал не очень много. Он понимал, что надо: а) воровать и б) продавать. А уж в банковских хитросплетениях он вообще мало смыслил. А ты свободный предприниматель, за кордон мог мотаться куда угодно и когда угодно, связи старые у тебя крепкими оказались. Короче, ведение счетов и все финансы вообще Павленко доверил тебе. Вы «сгружали» оружие в Чечню, а «зеленые» оттуда шли на твои с Павленко счета и счета, будем так говорить, еще более солидных армейских чинов. Но в один прекрасный, нет, не прекрасный, в один омерзительный день кто-то из твоих партнеров-армейцев прикинул и решил, что концы не сходятся с концами. То ли ты намухлевал при помещении денег на их счета сознательно, завысив свою долю, то ли ты стакнулся с чеченским другом и часть оружия пустил «налево», то есть, мимо вашей общей кассы, то ли...
—...То ли меня подставили, — прохрипел Влад. — Эти, как ты выражаешься, чеченские друзья. Они несколько раз наличными рассчитывались, а «баксы» фальшивыми оказались, а потом со счетами «нахимичили». И они же, как оказалось, Павленке «дезу» подсунули. Дабиев, собака...
— Дабиев?
— А что, он тебе знаком?
— Знаю я Асланбека Дабиева, — Клюев не мог поверить в такое совпадение.
— Нет, того Зелимханом зовут, — Влад закашлялся. — Падлы, все нутро отбили. Ну да, что «хан», что «бек» — все одно разбойники.
— Ладно, Влад, давай думать и гадать, как нам теперь из этой бодяги выбираться — тебе, мне, Галине, моим друзьям. Тебе, как я думаю, лучше всего отвалить за кордон. Вместе с Галиной. Ты можешь не заботиться о ней постоянно, но шанс выжить ей необходимо дать. Все неприятности у нее возникли только потому, что она близко знала тебя.
— И у тебя, — опять прошамкал Влад, — у тебя все неприятности тоже только из-за меня.
— Ну, я, может быть, даже удовлетворение от этого получаю. «Неприятности — моя специальность», то есть, трабл из май бизнес, как у них говорят. Я без неприятностей спать не могу спокойно. Не везет сегодня, отломится завтра.
Итак, Влад, ты мне должен будешь сообщить все, что тебе известно о механизме пересылки оружия в Чечню. Кстати, что они там с ним делают, с оружием? Его же у них скопилось «выше крыши» после того, как год назад они наших вояк практически разоружили и под зад коленом оттуда вытолкали.
— Они его продают, Женя, — Влад попытался подмигнуть, но это у него плохо получилось, он болезненно поморщился. — Сначала оно попадает в Азербайджан. Воздушным путем. Потом в Иран, курдам, палестинцам. Много куда идет оружие, я толком и не знаю. Скорее всего, счета, с которых нам валюта перечислялась, были подставными. Погоди, Женя, я забуду спросить тебя после: ты вообще-то... откуда про все узнал?
— Из твоей записной книжки и «левого» гроссбуха, Я у тебя под крышкой стола их нашел, верну как-нибудь. А чего не узнал, то додумал с большей или меньшей степенью точности. Ладно. Влад, ты сейчас устал, как я вижу. Отдохни, у нас время еще будет побеседовать на эту тему.
— Ладно, Женя. А за границу мне уезжать надо, ты прав. И Галину я с собой обязательно возьму. Но ведь ты-то останешься здесь. Ты для них будешь, как кость в горле.
— Ну, кто там кость в горле, а кто соломинка в заднице, как выражалась приятельница Швейка, это еще разобраться надо. Ты же будь счастлив, что Павленко тебя не ликвидировал. Его советник верный выход ему подсказывал. Я бы на месте Павленко так и поступил после того, как убедился, что выжать из тебя нечего. Дружеские отношения прекращены, деловые тоже. Ты для него более опасный свидетель, поверь мне. И мой тебе совет — как только окажешься в безопасном месте, подыщи издателя и опубликуй все, что у тебя есть про Павленко.
— Ха-ха-ха, — захрипел-забулькал Влад. — А на следующий день после публикации правительство России потребует моей экстрадиции как государственного преступника. А ведь выдадут, и срок мне дадут максимальный — одному мне. А генералы, как всегда, легким испугом отделаются.
— Ну-у, Влад, ты меня удивляешь! Неужели я должен учить тебя, журналиста, тому, как надо подавать материал?
— Хорошо, — хмыкнул Влад, — я подумаю.
— Вот-вот, подумай на досуге. И мне тогда более складно излагать будешь...
Так, в том капонире «мигарь» стоит на боевом дежурстве. В этом, что поближе, тоже МИГ. И почти никакой охраны, заходи и бери, что хочешь. Солдатики спиртягу из него наверняка сливают. И «салаги» сливают, и прапорщики. Так всегда в авиации было. Аэродромная охрана ленива, она вряд ли за час обход совершает. Но при случае, конечно, могут полоснуть очередью. Велика вероятность, что и солдатики из аэродромной охраны тоже пьяны. Главная закавыка — те десять волков в красных беретах, что наблюдают за погрузкой. Скорее всего, они груз и сопровождать будут.
«Антей» загружался основательно. Три самоходных артиллерийских установки, пять БМП и контейнеры, контейнеры, контейнеры, которые погрузчик возил по наклонному трапу в ненасытное чрево самолета.
— Спокойненько загружаются, не торопясь, как будто так и надо, — прокомментировал Ненашев.
— Вот именно — так и надо, — откликнулся Клюев. — Руководит погрузкой какой-нибудь офицерик, самое большее, в звании капитана. Ему и в голову не придет задуматься над тем, кому этот груз предназначен. Тому, кому надо, вот и весь сказ. Столько грузим, сколько надо. Его дело, капитана этого, проследить за правильностью загрузки, за тем, чтобы дисбаланса не было, чтобы при взлете и посадке ничего не поехало и не покатилось внутри. А уж «салагам», которые сейчас пыхтят, круглое таскают, плоское катают, и вовсе вредно голову такими вещами забивать — что, кому да зачем. Экипаж самолета, естественно, в курсе всей стратегии. Каждый в звании минимум подполковника. Этим мужикам за молчание платят. Естественно, в ведомости за эту прибавку к жалованию они не расписываются. Еще они подписали бумагу, что обязуются не разглашать сведения о характере груза, о маршруте — вообще никаких сведений. Это и есть военная тайна. Приказано — и все тут. Как в осажденный Ленинград летали и что-то возили — что именно, фиг его знает. Как-то ящик разбился при погрузке, что-то потекло липкое и сладкое. Оказалось — ананасный сок для товарища Жданова с сотоварищи. Может быть, байка, а скорее всего, что нет. Военный намного менее любопытен, чем гражданский, он свято соблюдает разные уставы, к чему его постоянно призывают лозунги и о чем ему постоянно твердит начальство.
Да, охрана опасна на земле. В воздухе от нее опасности не больше, чем от акулы, выброшенной на берег — важно только не приближаться к ней излишне. Затеять перестрелку в самолете с грузом боеприпасов только псих может, а таких, как известно, в военной разведке не держат. Ладно, ситуация понятна.
Схема переброски груза оказалась простой: самолет держит курс якобы на аэродром в Моздоке, потом резко сворачивает вправо и приземляется неподалеку от Грозного. Здесь он быстро разгружается и возвращается. Дудаевские «соколы», разумеется, его пропускают, российская ПВО не реагирует. Рейсы почему-то совершаются только ночью.
Они проследили за двумя рейсами, а с той стороны за приземлениями самолетов следили люди Тенгиза. Оба раза самолеты приземлялись на одном и том же аэродроме. На третий и встретить бы не мешало.
— Алло, Тенгиз, я тебя приветствую! Тенгиз, мой кунак Дабиев как себя чувствует? Очень хорошо, что у него челюсть заживает, надо мне будет кое о чем расспросить его. Тенгиз, мы завтра утром вылетаем. Приготовь там все. Я с другом в этот раз.
— Алло, девушка! Ксюшу можно? Не работает сегодня? Ох, как жаль, красавица! Откуда я знаю, что вы красавица? По голосу слышу, сердцем чувствую. А Валя есть? Тогда Валю мне, пожалуйста. Да-да, меня на всех хватит. Валя, я так рад слышать твой голос. Очень бы хотелось увидеть тебя живьем. Па-анимаешь, какое дело, срочно в Тбилиси нужно, завтра утром. Валя, отговорок не принимаю. Только я не один, товарищ со мной будет, постарайся, заранее благодарен.
Как только из пункта загрузки поступил сигнал — нажал кнопку на портативной радиостанции Бирюков — с аэродрома под Тбилиси поднялся небольшой самолет и взял курс на север. До цели, то есть, до места выброски десанта самолет должен был преодолеть около ста двадцати километров. Последние тридцать километров были особенно опасными — до Грозного недалеко, могли подняться в воздух истребители, могла быть задействована зенитная артиллерия.
Но сначала были горы: зеленые ущелья, изумрудные долины, серые в надвигающихся сумерках альпийские луга, по-дневному ярко сияющая вершина Тебулосмты. Самолет очень низко прошел над вершиной, казалось возьми он чуть влево, и зацепит крылом за гребень, торчащий из зеленой массы ледника. Внизу с запада на восток четко пролегал Скалистый хребет, словно и не было минимальной высоты, словно географическая карта лежала внизу. Самолет следовал за рельефом местности, всегда выдерживая минимальное расстояние от поверхности — метров триста, не больше. А когда началось плоскогорье, высота полета снизилась вообще до двухсот.
Предстояло довольно сложное развлечение — прыжок на сверхмалой высоте. Высота — двести метров или чуть больше. С каждой минутой аэродром приближался. Подлетишь на расстояние меньше, чем двадцать километров, рискуешь нарваться на огонь зениток, а если выбросишь десант слишком далеко от аэродрома, ему предстоит совсем непростая задача — пробираться по незнакомой, кишащей боевиками территории на своих двоих или используя попутный транспорт. Попутный транспорт резоннее всего угнать.
Теперь в группе Клюева, считая и его самого, было десять человек. Новым был Ненашев и еще трое — люди Гвирии, а пятеро — те же, что действовали под Гудаутой недели две назад. И здоровяк Дато, и громила Клим, и неулыбчивый, со свернутым набок носом Андрон, и приятель его Косяк, и другой грузин Важа. Скорее всего, что это не имена или фамилии — клички. Неважно, как кого зовут, важно, что группа проверенная. И хотя на дело идут, как всегда, не из спортивного интереса, Тенгиз платит по обычной таксе, но дело предстоит — из ряда вон. Надо угнать большой транспортный самолет с территории, как ни крути, занятой противником. Это во-первых. А во-вторых, самолет принадлежит России.
Замигала синяя лампочка. Все поднялись и сгрудились у люка. У всех по одному парашюту, раскрытие принудительное, следует накинуть вытяжной тросик на леер, тросик вырвет парашют из ранца, заставит его раскрыться. Второй парашют на высоте в две сотни метров просто не успеет раскрыться. Но всем в группе пришлось подобные упражнения проделывать не единожды.
Первым у люка стоит Клим, самый тяжелый, к нему Дато прислонился. Клюев только пятым в этой очереди стоит, не самый тяжелый, но и не самый легкий. Впрочем, никто их не взвешивал, на глазок распределили очередность.
Люк раскрылся, свежий ветер ворвался, и тут же раздался гнусный голос сирены, хлестнувшей по нервам.
Один, второй, третий... Улетают и сразу — вспышка белая, быстро исчезающая в сумерках.
Клюев приземлился неплохо. Поле. Когда-то было вспаханным, теперь заросло буйным разнотравьем. Условия для десантирования почти идеальные, неровности незначительные. Клюев сразу пошел вперед, парашют только скомкал и притоптал. Если их сейчас никто не увидел — хорошо. А завтра утром, если все сложится, как надо, их след уже наверняка простынет.
Минут через десять группа была в полном сборе, все приземлились безо всяких осложнений. Теперь уже Клюев двигался впереди. Побежали — не то, чтобы трусцой, но и не на полную катушку. До аэродрома еще километров двадцать, если полностью не вложиться в первые полчаса, самолет и без них может улететь. Вооружение у каждого приличное — по триста автоматных патронов, гранаты и гранатометы.
На пути возник поселок, через него шоссе проходит. Шоссе — это иногда очень даже неплохо. Как в данном случае оказалось. Автобус появился из-за поворота. Клюев первым на середину выбежал, в свет фар. Пан или пропал. Ничего не видно, нельзя определить, кто в автобусе находится, может быть, такие же, как он — с головы до ног увешанные оружием. Здесь такие не в диковинку. И Клюев не в диковинку. В следующий момент он тебя ограбить или убить может, но не остановить автобус нельзя.
А в автобусе оказалось гражданское население. Мужчины и женщины, детей не было. Похоже, смена с какого-то предприятия возвращалась, сегодня понедельник, первый день после майских праздников, может быть, они по старой памяти еще и празднуют. Теперь они пешком пойдут дальше. Никто особенно не возмущался, даже водитель — не в первый раз, похоже, с ними такое случалось. А может, от других слыхали, что в случае протеста очень большие неприятности случиться могут. Умный на чужом опыте учится.
Автобус дал им фору минут в сорок, как минимум. Вот они, огни аэродромные, в километре, не дальше. Машину они оставили в леске, сами рванули через поле. На сей раз оно оказалось вспаханным. Ограды, как таковой, не существовало: столбы с остатками колючей проволоки кое-где. Наверняка и коровы сюда забредают.
Но в остальном аэродром вполне нормальный. Башня радионаведения, капониры, ангары. Взлетно-посадочная полоса в полном порядке, не разбита и травой не поросла. Самолетов только почти не видно. Так, старье какое-то вроде МиГ-19 в углу жмется. Нет, этих «птичек» нельзя назвать готовыми к преследованию истребителями.
Люди по аэродрому ходят, поближе к ангарам, там пространство освещенное. Народа немного, человек пять- шесть, но внутри, наверное, еще есть. Груз-то немалый, такими силами явно не справиться.
Им пришлось ждать больше часа. Наконец, с западной стороны послышался ровный гул. Похоже, звук все услышали: двери ангара медленно раскрылись, оттуда выехал тягач, два погрузчика, появились еще люди. Всего Клюев насчитал человек пятнадцать. Вооружены были очень немногие. Очевидно, они здесь чувствовали себя в полной безопасности.
Самолет сделал два круга и пошел на снижение. Далеко справа на взлетно-посадочной полосе показалось его тупое рыло, подсвеченное снизу светом аэродромных огней. Вот тяжелая махина подкатила на уровень аэродромных построек, остановилась. Лопасти пропеллеров еще крутились, образуя в свете прожекторов фантастические серебряные блюдца, колышущиеся среди густой синевы. Никто из находившихся на аэродроме не понял, откуда взялись эти люди в пятнистых комбинезонах, с автоматами, с гранатометами. Эти неизвестные вроде и вели себя вполне мирно: без единого крика или угрожающего движения подбежали к спускающемуся трапу, очень лихо вспрыгнули-взлетели на него, не успел он еще и бетонки коснуться.
На пути у пришельцев случайно оказались трое из охраны, они отлетели в стороны, словно тряпичные куклы. Никто толком не успел понять, что же происходит, как на охранников в упор глянули дула автоматов и гранатометов.
— Ребятки, — негромко, но отчетливо произнес один из ворвавшихся в самолет, черноусый, смуглолицый, — одно неверное движение с вашей стороны — и мы все вместе взорвемся к чертям собачьим. Так что давайте без дураков. Кладите оружие на середину и бегом на выход.
Неизвестно, что сыграло решающую роль: то ли очень убедительное обещание взорвать самолет к чертям собачьим, то ли то, что охранники приняли их за чеченцев из какой-то враждебной группировки. Поди разберись, они тут все воюют. Наверное, аэродром захватили, а может быть и весь этот район.
Кроме того, неизвестные, ворвавшиеся в самолет, заняли очень удобные позиции: никто из них не стоял в проходе, у каждого за спиной оказался либо ящик, либо контейнер. Попробуй стрельнуть — взлетишь высоко-высоко, а назад опустишься по частям.
Охранники бросали автоматы и выбегали по трапу наружу. Один из пилотов открыл дверь, и тут же в подбородок ему уперся ствол автомата. Мгновенно в кабине оказалось четверо крепких парней, готовых изрешетить летчиков в любое мгновенье.
— Отцы-командиры, — сказал один из них. — Полет продолжается. Если вы хотите остаться в живых, конечно.
— Кто вы такие? — попытался выяснить командир корабля, плотный мужчина лет сорока, одетый в пятнистую форму с тремя темно-зелеными звездами на погонах. Мощный удар под дых заставил его сначала согнуться, потом упасть на колени. Второй пилот, схватившийся было за кобуру на поясе, получил ощутимый тычок стволом автомата в шею.
— Мужики, — зловеще-укоризненно произнес черноусый главарь террористов, — давайте без дураков. Заводите мотор по новой. Летим.
— Куда летим? — вполне деловитым тоном осведомился третий пилот, еще не подвергшийся физическому воздействию, но видевший, что произошло с его коллегами.
— На юг летим, командир, строго на юг. Минут через десять после взлета на радиомаяк пойдете.
Тем временем остальные террористы успели поднять люк-трап, задраить другие люки.
Все находившиеся на аэродроме ошеломленно наблюдали, как вновь начинают вращаться винты, как тяжелая машина разворачивается и ползет к началу взлетно-посадочной полосы. Растерянность и непонимание обстановки сыграло свою роль — первые выстрелы послышались только тогда, когда самолет отрулил на несколько сотен метров.
Только когда самолет оторвался от бетонной полосы, Клюев испытал нечто, похожее на чувство облегчения. Не пешком же отсюда было выбираться, в самом деле. Перевалы тут высокие, и хотя люди Гвирии хорошо знали маршрут, «прогулку» в Грузию легкой нельзя было назвать.
— Мы уже из коридора вышли, — в голосе командира корабля слышалось презрительное превосходство специалиста над профанами.
— Не звезди, мудлон! — оборвал его Клюев. — Из коридора ты вышел, когда не в Моздок полетел, а в Чечню. Мне помнится, отсюда последний российский офицер год назад вышел. Вам-то что здесь делать? Вы какому царю, какому отечеству служите?
Полковник промолчал.
Командование округа, казалось, не проявляло никакого интереса к судьбе исчезнувшего транспортного самолета.
— Наш самолет был захвачен в Моздоке террористами, — повторял полковник Симонов — так, оказывается, звали командира.
— В таком случае очень странно, что вас заставили лететь не в Грозный, а сюда, на территорию суверенной Грузии, — ответил ему человек, представившийся полковником информационно-разведывательной службы республики.
— Мы обманули их, пролетели Грозный.
— Послушайте, но это же смешно. Либо они никогда в жизни не летали, ни на каких воздушных средствах, либо плохо учили географию еще в средней школе. Так плохо, что не знают расстояние от Моздока до Грозного. Кроме того, у нас есть достоверные сведения о том, что ваш самолет совершал посадку в Чечне, на аэродроме южнее Грозного.
Проходило время, но, хотя дело и получило широкую огласку — информационно-разведывательная служба устроила брифинг для всех иностранных журналистов, аккредитованных в Грузии — официальные круги России никак не комментировали это происшествие. Ясно, шестерни государственной машины крутились вовсю. О «заблудившемся» самолете наверняка знали на Смоленской площади, знали в Белом доме, знали в Кремле. Несколько депутатов Верховного Совета выступили с заявлением, обвиняя военное командование в коррупции, в разворовывании имущества. Но не последовало никаких официальных протестов в адрес Грузии по доводу захвата самолета террористами, не раздавалось никаких требований о выдаче угонщиков. Создалось впечатление, что о самолете и его экипаже просто забыли. Как забыли и об оружии, которое откуда-то и куда-то направлялось.
Клюев ожидал, что теперь-то сместят кого-то из высших чинов хотя бы той армии, которой принадлежал угнанный самолет. Нет, глухо. Никаких упоминаний фамилии Павленко, командующего армией. Как всегда события развивались, повинуясь логике абсурда. Был самолет и не было самолета. «Самолет был обстрелян и удалился в сторону океана» — так прокомментировали официальные масс-медиа события десятилетней давности. Но то происходило во времена дремуче-тоталитарные, сейчас же Клюева вдохновляли последствия дерзновенного перелета и не менее дерзкой посадки Руста — тогда Соколов буквально на следующий день был смещен с поста военного министра генсеком Горбачевым. Конечно, по масштабу данный инцидент, возможно уступает приземлению «Сессны» на Красной площади, но ведь времена теперь изменились в сторону гласности. Уже выступил по «Свободе» Тенгиз Гудава, уже умный и острый на язык Михаил Соколов прокомментировал на тех же волнах реакцию Москвы на случай с «ничейным» транспортным самолетом. Но власти, что называется, не подтверждали и не опровергали все, что говорилось и писалось об этом событии.
Разумеется, информационно-разведывательная служба Грузии не стала слишком долго удерживать экипаж самолета. Офицеров депортировали в Россию. Можно было бы ожидать, что хотя бы командование округа, в составе которого находилась армия, в которой, в свою очередь, числился транспортный самолет с оружием, по неофициальным каналам попытается получить свое имущество обратно — хотя бы машину, без груза. Ничего подобного не случилось.
Полковник Гвирия только пожимал плечами. Что же, затраты на операцию по захвату самолета окупились более чем с лихвой.
Утром восьмого мая генерал-лейтенант Павленко был разбужен телефонным звонком.
— Алло! — рыкнул он спросонья.
— Тридцать два-тридцать-сорок шесть? — прощебетал приятный женский голосок.
— Да, — ошалело подтвердил Павленко, начиная догадываться, что кто-то звонит ему по междугородному телефону.
Но приятный голосок вообще сообщил нечто сенсационное:
— Сейчас с Берлином будете говорить.
— А?!
— Привет, генерал, — теперь уже звучал мужской голос. Чисто звучал, словно кто-то параллельным телефоном воспользовался, трубку аппарата в прихожей поднял. И знакомым Павленко этот голос показался, до невероятности знакомым.
— Ты-и?!
— Да, как слышишь, я.
— Откуда?..
— Из Берлина, генерал, из Берлина. Я что, разбудил тебя? Долго спишь, генерал, у вас уже девять часов. Хотя сегодня и суббота, но я бы и в субботу пораньше поднимался — на твоем месте. Потому что, возможно, у тебя хлопоты кое-какие предвидятся. Быстро я здесь оказался, правда? А я уже четыре дня в Берлине нахожусь. Итак, Павленко, я должен тебе заявить, что ты самый большой мудак из всех, что существуют на земном шаре. Если бы проводились конкурсы среди мудаков, ты занял бы второе место. Ты спрашиваешь, почему только второе?
— Почему? — машинально спросил Павленко.
— А все потому, что ты — мудак. С кем ты вообще связался? С бандитом Дабиевым и уголовником Альтшулем. Так вот, относительно последнего я тебе кое-что хочу сообщить. Побег из твоего роскошного загородного дома устроил мне он. Не веришь? А ты сам подумай, кто еще так быстро смог бы меня там отыскать? За сто с лишним километров? И сообщить кому-то, где я конкретно нахожусь?
— Слушай, ты все врешь, — поспешно перебил собеседника Павленко, — там ничего не было подстроено, там перестрелка была...
«Мать-перемать! — спохватился он. — Что же это я такое несу? По международной линии! Не проснулся еще, дурака кусок!»
И он резко замолчал.
— Не боись, Вася, — собеседник словно понял его состояние. — Я тебя записывать не стану. Придет еще время, будут разные компетентные органы писать твои показания относительно того, как ты понял постановление правительства о том, что армия должна заниматься коммерческой деятельностью. Так вот, человек Альтшуля был предупрежден, его и били-то для вида. Пристрелили ведь твоего человека. Тебе же рассказали, наверное, как там все происходило. И ведь он наверняка исчез, тот подчиненный Альтшуля, что вместе с твоими солдатиками меня охранял. Тебе, наверное, интересно, почему Альтшуля «сдаю»? Он вроде бы моим вызволителем был, а я его вот так, со всеми потрохами... По зрелому размышлению я нахожу, что цена, которую он тогда заломил, была непомерно высокой. Когда он ее заломил, цену-то? А еще до того, как твои идиоты у меня в баре бездарный спектакль устроили. Он меня заранее предупредил, что меня, дескать, попугать хотят. Но он мог бы за все своя благодеяния и не требовать столько. Впрочем, все вы там одна шайка. Если тебе удастся достать журнал «Штерн» с материалами о воровстве в Западной группе войск, то ты там найдешь и свою фамилию, и фамилию Дабиева. Ты нынче знаменит. Пока. И большой привет Альтшулю.
Борис Альтшуль, или Большой Боб, как его называли в определенных кругах, пребывал в мрачном настроении. Что-то происходило в последнее время.
Беспокоил его давний друг-недруг Мудров. Боб за глаза называл его Мудловым. Познакомились они двенадцать лет назад, еще при правлении бровастого генсека. Боб тогда только силу набирал, прищучивая завмагов, барменов, заведующих «пивными точками». Лохи отдавали Бобу Бобово без особых душевных переживаний, потому что таксу он установил почти щадящую — любая «пивная королева» за пару дней закрывала финансовую брешь в своем бизнесе, которую пробивал Боб за целый месяц. То есть, в месяц она только два дня работала на Боба. Конечно, ей приходилось еще несколько дней работать на свое начальство, на БХСС, всякие инспекции, но у нее оставалось более двух третьих от наворованного — Боб это знал. Он сам три года в торговле прокрутился. Хорошие были годы, судьбоносные, если уж на то пошло.
Начал он с рубщика мяса. Подвал, колода, тяжелый топор-тупица, цинковый желоб, по которому в его подземелье туши спускали, лифт, на котором мясо в торговый зал поднимали — вот и весь его мир. За несколько месяцев он наловчился делать то, чего другие рубщики за годы не могли освоить. Физическая подготовка много значила, сохранилась, никуда не пропала бычья сила, координация, выносливость. Не те качества, конечно, что в двадцать пять лет были, но все же... Рубщиков учат орудовать тупицей, заставляя колоть вдоль спичку, положенную на колоду. Одну спичку — тюк! Другую — тюк! Боб сколько угодно спичек мог расколоть. Надо очень точно попадать в одно и то же место, иначе половина мерзлой туши в крошево превратится, пока разрубишь ее на куски. Куски тоже с большой изобретательностью надо вырубывать, чтобы наверх, в зал к лопуху-покупателю поменьше мяса уходило, побольше жил, костей и жира, чтобы вместе с первым сортом в одном куске обязательно присутствовал третий.
Конечно, значительная часть «навара» создавалась там, наверху.
Спиленные гири, хитрая «химия» с весами, тяжелая оберточная бумага — много способов существует, чтобы чинно-благородно у покупателя изъять процентов десять-двадцать из суммы покупки и отправить в свой карман.
Присматривался Боб, всему на лету учился. Заведующий, Семен Михайлович Гурвиц, поднял его в прямом и в переносном смысле — из подвала в кабинет, из рубщиков в замы. Совсем неплохо зажил Боб на исходе четвертого десятка своего земного существования. Он только догадывался раньше, что можно именно жить, а не влачить существование, что он делал раньше, вкалывая, как последний фраер. Жалкая спортивная стипендия, потом прибавка к нищенскому окладу тренера в двадцать-тридцать целковых за «квадрат» мастерской. А теперь он за три дня имел столько, сколько раньше за месяц. Расходы и запросы, естественно, иные теперь стали, приоделся Боб, «Жигуленок» новенький в новеньком кооперативном гараже как-то по-волшебному образовался, девки молодые любить его стали.
И понесло, понесло Боба с Семеном, пьянки через день да каждый день — не дрянь местного разлива, естественно, хлестали, а благородную водку из бутылок с редкими тогда винтовыми пробками, с надписью на этикетке «Мэйд ин ЮССАР», на экспорт идущую или для наших, за границей работающих, как утверждал Семен. Еще они коньячок пили.
Вот среди пьянок он и отбил у Семена пассию. Если по справедливости рассуждать, она сама от него отбилась, от Семена. Семену тогда за сорок уже было, а «зеркальной болезнью» он уже лет пятнадцать как страдал, брюхо огромное, рыхлое, три подбородка, прыщи какие-то на щеках. И потел Семен вдобавок ко всему постоянно. Так что бабы, скорее всего, на его деньги только и клевали. Как и Беллочка. Молодая девка, лет двадцати с небольшим, а спала с мешком, набитым дерьмом и деньгами.
А Боб тогда в формяге еще был, на нынешнюю толщину сверхмерную — никакого намека. Центнер мышц, алкоголем еще не разъеденных. Потенция — куда там жеребцам историческим вроде Казановы или Потемкина с Разумовскими. Белла на него смотрела, как мышь смотрит на кусок сыра. Чего ж тут удивительного — в мужике за километр сексуальная мощь чувствуется. Короче, во время четвертой или пятой встречи они бурно совокупились. Потом пошло-поехало. Осторожничали, конечно, от Семена скрывались. Да ведь шила в мешке не утаишь.
Ох и люто на него Семен стал смотреть! Боб сразу понял, что пора от благодетеля сматываться. У Гурвица все везде схвачено, он мог сдать Боба со всеми потрохами в момент упрятать на несколько лет в «зону».
И ушел Боб, хотя и жалел, конечно, на первых порах. Но потом решил, что на Семене свет клином не сошелся, он и сам кое-что за три года стал из себя представлять, связями немного оброс, опыт приобрел. Но потом выяснилось, что жалел Боб не зря. В один торг сунулся, в другой — не нужен нигде. Вот она, спайка торгашевская. Во всем миллионном городе не нашел бывший спортсмен Альтшуль работы по вновь приобретенной специальности.
Что ему делать оставалось? На большую дорогу выходить? А почему бы и нет? Он с них, с бывших хороших знакомых, что потом, когда он с Гурвицем поцапался, морды при встрече воротили, и начал. Припугнул слегка — опять заулыбались, наворованным делиться стали. Ясное дело — не ментам же жаловаться, не зарплату же он у них отнимал.
Потом он подпольный бордель открыл. Тут уж фантазию, выдумку надо проявлять было. В те времена существовали уже, конечно, валютные путаны и сутенеры при них кормились, как положено. Но до размаха периода «поздней перестройки» было ой как далеко. А Боб путан заставил в одном направлении работать — иностранцев обслуживать, студентов нефтедолларовых стран в основном. Доллар по официальному курсу тогда шестьдесят копеек стоил, а по неофициальному, «чернорыночному» — раз в десять больше. Дело-то не в цене даже, а в том, что и тогда «зеленый» можно было заставить работать на себя, «крутиться».
Совсем Боб разошелся тогда. Мало ему показалось «честно», то есть, путаной в постели заработанного, он еще и клиентов шантажировать стал, некоторых его подручные просто грабили. Схема простая: застает «на хате» якобы кавалер свою подружку с хахалем. Подружке в морду: «Ах ты сука! С кем изменяешь — с черножопым!» Хахаля — к стенке. «Кто такой, падла? Своих не хватает, наших телок трахаешь?! А ты знаешь, что можешь из Союза за это в двадцать четыре часа вылететь?»
Иностранцы знали, что могут и вылететь, что с так называемыми правоохранительными органами лучше и не связываться, посему безропотно отдавали «хлопцам» Бори Альтшуля всю имевшуюся наличность, а если «хлопцам» денег казалось мало, они могли сорвать с жертвы медальон золотой или перстенек заработать.
Но круги по воде пошли. Иностранцами-то «контора» занималась, у которой тоже свои интересы имелись, «контора», несмотря на высокую зарплату, не только антисоветскую деятельность в зародыше давила, не только экономические диверсии пресекала, там народ тоже приработков искал.
Троих «хлопцев» и путану на месте преступления взяли, дело вечером происходило, а ранним утром следующего дня и Боба из теплой постельки вытряхнули.
И подполковник Мудров рассказал Бобу всю его биографию. Особенно подробности — за последние шесть лет, когда он, Семена Гурвица оставив, свое собственное дело завел. Времечко горячее на дворе стояло, кагэбешник страной правил, головы поумнее да похитрее, чем у Боба, летели, почем зря. Всех хватали, всех сажали.
Здорово тогда Боб перетрухал. Мудров с ним запросто говорил, безо всяких там интеллигентских штучек-дрючек:
— Лет восемь тебе по «валютной» статье светит, а этого достаточно для того, чтобы ты воли вообще не увидел — в хороших поиграть не дадут, скорее в «петухи», в «обиженные» определят. И еще любую статью, вплоть до измены Родине, навесить можем. Любой прокурор будет требовать максимальный срок по этой статье, а любой суд требование прокурора с превеликой готовностью удовлетворит, так что и «червонцем» может дело не ограничиться.
У любого советского человека выбора не существовало, когда «контора глубокого бурения» сотрудничество предлагала, а уж для Боба это было единственным условием спасения.
Тех троих «хлопцев», что с поличным повязали, закололи заточками в следственном изоляторе. Уж кому они так не понравились, установить не удалось. Для Боба их пример был еще одним предостережением наперед.
И дал он расписку, и стал информировать Мудрова обо всем и обо всех. И об «авторитетах» рассказывал, точнее, письменные отчеты составлял. И о фарцовщиках, около «Березки» крутившихся, и о торгашах, и о ментах. Кстати, Боб заметил, что менты к нему как-то уважительнее стали относиться, чувствовали, наверное, что в «конторе» у него друзья имеются, хотя таких друзей, как Мудров-Мудлов, надо было, по известной присказке, «за... да в музей». Тяготился Боб этой дружбой, хотя и свыкся потихоньку, и преимущества извлекать наловчился.
Но, когда в девяносто первом в столице шухер возник, искренне желал поражения гэкачепистам, радовался, когда «железного Феликса» с пьедестала сбросили. Теперь и Мудров-Мудлов власти над ним иметь не будет.
ГКЧП проиграл, Мудров исчез с горизонта Боба. Почти два года не было о нем слуху. И вдруг — звоночек.
— Не узнал, что ли? — тенорок надтреснутый мудловский. — Ты уж генералов не обижай, коль ефрейтором стал. Короче, разговор есть. Ты за последнее время, небось, разучился уже отчеты писать. Я могу старые показать, вспомнишь.
— А если я не приду? — Боб представил себе этого шпендика, этого замухрышку и заскрежетал зубами от ярости. Шалишь, падла, прошли те времена, когда можно было командовать, теперь он сам кем хочешь покомандовать может, а скрытая угроза показать старые отчеты — не Бобу, конечно, «авторитеты» — его не пугает, у него авторитета побольше, чем у кого-либо теперь имеется.
— Ты помнишь тех троих педерастов, которых заточками «пописали» в восемьдесят третьем? Ты думаешь, если сейчас демократия, то можно во всем до беспредела доходить? Ты всех мудрее хочешь быть? На хитрую жопу, сам знаешь, штука с винтом имеется.
И ведь читал про эту хреновину Боб, про львенка в львином стаде — в прайде. Как только львенок на свет появился, увидел всех, кто вокруг него, так в его львиной башке и втемяшивается: это все — старшие, их слушаться надо. Точно такая же память у Боба о Мудрове в восемьдесят третьем году осталась, когда Мудров, тогда подполковник еще, а впоследствии он генералом стал, над ним изгалялся, как хотел. Он мог тогда заставить Боба сапоги себе лизать. Не носил, правда, сапог Мудров, все в модных импортных штиблетах щеголял. Нет, свежа память, оказывается, внутрь только загнала, гнетет и ноет, как старая рана на погоду. Про раны-то Боб понаслышке знал, а вот травмы его старые и к погоде ныли, и так, без видимой причины, иногда о себе напоминали.
Злился Боб, конечно, когда с Мудровым на встречу ехал. Троих ребят с «пушками» прихватил, как всегда. Мудров сразу «вычислил», что охрана Боба при оружии.
— Да ты охренел просто, Аль Капоне гребаный, — сквозь зубы цыкнул. — Вот прикажу на тебя «спецуру» напустить, поглядим тогда, чего твои урки стоят, Пусть на улице останутся, не могу рожи эти зэковские наблюдать, тошнит.
Боб охране знак сделал, осталась охрана у автомобиля. Шпендик Мудров Боба за собой повел, спинку свою узенькую как бы подставляя. Хлипким таким же, как и десять с лишним лет назад был, остался, но и не постарел вроде бы ни капли, а ведь ему уже здорово за пятьдесят.
Боб тогда шел за ним и думал: одну левую на плешь ему положить и в землю загнать. Что он, Мудров, сейчас Бобу сделать может? Возможно, что все россказни о том, что «контора» сохранила все свое влияние и свою силу — блеф. Пугали ею всех, пугали, а она даже памятник своему главарю отстоять не смогла.
Но Мудров словно мысли его прочел. Как только они в особняк тот двухэтажный зашли — с вывеской какой-то трастовой компании на входе — так Мудров и начал распоряжаться, словно он там самым главным был. Мордовороту на входе знак ручкой сделал, секретарше, стерве размалеванной, тонкой, как кишка, тенорком своим надтреснутым: «Кристиночка, два кофе изобразите», Бобу указал на вход в кабинет — прошу, мол.
В кабинете обстановочка — разве что по видику, где про «деловара» с сотней миллионов долларов в загашнике рассказывают, только и можно увидеть, когда офис миллионера показывают.
Боб и сам уже давно в бедных не числился, да и посмотреть кое-что успел, за кордон три раза выезжал, но тут по части роскоши — полный беспредел. То-то они, падлы, козлы вонючие, простого советского лопуха за сто пятьдесят целковых в месяц пахать заставляли, а сами хапали. И позже, когда перестройку-перестрелку затеяли, тоже хапать продолжали. И теперь хапают — наверное, побольше, чем он, Боб, при всем его заработанном авторитете, имеет. Хозяева жизни, хрена ли тут еще говорить.
Шпендик Мудров Бобу на кресло указал. Шикарное кресло, кожаное. Кишка-секретарша тут же кофе подала. Едва она, тощим задом виляя, вышла, как Мудров и выдал:
— Слыхал я, ты с ментами крепко задружил. К Ковалеву, генералу областному, чуть не ногой дверь в кабинет открываешь. Ковалев тебе может такое позволить: он хозяин, а ты — самая верная его овчарка, которая овечек стережет. Или я ошибаюсь?
Ощетинился гаденыш, зубки свои мелкие показал.
— По глазам твоим вижу, что ты так не думаешь, Альтшуль, источник Кудряшов. Думаешь, что ты с Ковалевым теперь на равных. «Полицмейстер мешать мне не хочет, а захочет — прихлопнем и ша». Помнишь, песенку такую
Мишка Япончик распевал? Ладно, к делу давай. У тебя подопечный есть, некто Владислав Рогунов. У него две лавочки: магазин «Сикрет-сервис» и бар «Магнолия». Видишь, знаю я кое-что о твоей теперешней жизни. Так вот, за этим Владом необходимо повнимательней следить.
— Не понял. — Бобу не понравилось, что ему просто приказывают, не спрашивая его мнения, Не те времена. Тот же Ковалев себя столь нагло не ведет, даром что генерал-майор. И потом, в самом деле непонятно, что означает — повнимательней следить.
— А что тут понимать? Ты его приход-расход контролируешь? Если к примеру, год назад он по пять тысяч «баксов» в месяц зарабатывал, а теперь вдвое больше огребает, ты же с него налог, или как ты там его называешь, прежний взимать не станешь?
И зыркнул на Боба глазками своими желтыми. Боб промолчал тогда.
— Или у тебя все доходы от силы удара зависят? — опять Мудров ощерился. — Посильней стукнешь — побольше выскочит. Так, конечно, проще, а самое главное — ума большого для этого не требуется. Однако так можно и до смерти ненароком зашибить курочку, которая золотые яички несет. Как государство наше, непомерные налоги установившее, и половины их не собирает.
Боб молчал, только сопел и ворочался.
— Хорошо, — Мудров, наконец, перестал выпендриваться и перешел к делу. — Недовольны Владом некоторые мои друзья, которые с ним общий бизнес делают. Решили контроль над ним усилить.
— И как же я его могу проконтролировать, если он, считай, из-за кордона не вылезает? — прохрипел Боб.
— Сколько он чего привозит из-за границы — это наша забота, а твоя — проследить, сколько он здесь продает и по каким ценам.
— А какой мне от этого интерес?
— Самый прямой: мы тебе будем сообщать, сколько он продавать должен и по каким, приблизительно, ценам, а ты соответственные отчисления с него получать будешь. Ты ведь даже не представляешь себе, сколько у него «зеленых» на иностранных счетах имеется, а мы тебе и это можем сообщить.
На том Мудров-Мудлов разговор и завершил. С год назад разговор состоялся. Конечно, за Владом уследить трудно было, какую-то часть доходов он от своих друзей и от Боба, соответственно, прятал. Но Боб таксу повысил, Влад и словом не обмолвился, стал «отстегивать» больше.
И вот несколько дней назад Мудров опять вызвал его к себе.
— Слушай, — сказал, — мы решили все-таки немного прищучить нашего общего друга. Так что ты в курсе событий должен быть. Шухер случится небольшой в заведении Влада, ты не вмешивайся.
А в тот вечер, когда шухер случился, к нему в ресторане Владов друг и подвалил, волчара, тоже «конторщик» бывший. И стал Боба расспрашивать, не знает ли он, кто на Влада «наехал» да почему. Боб и сам не мог понять, зачем он это сделал, но взял вдруг и позвонил Мудрову сразу же, как тот волчара ушел.
— Это ты очень хорошо сделал, — похвалил Боба Мудров. — Как, говоришь, его фамилия?
На следующий день они Владу что-то типа очной ставки устроили. Боба попросили поехать — вот именно, что попросили: Мудров с ним почти вежливо разговаривал и очень уважительно. Ехать долго пришлось, на самый берег Азовского моря. Влад, надо сказать, очень удивился, когда Боба увидел. Его, Влада, метелили уже почем зря, видать, «бабки» хотели вытрясти. Боб подумал, что они мудаки, что у него Влад в полчаса бы раскололся, соловьем бы пел. Сам он, конечно, руки марать не стал бы, но звери-специалисты у него есть. Об этом он и сказал тем фраерам.
— Нам он живым и не очень изувеченным нужен, — хозяин дачи так сказал.
— Так его до пояса только и изувечат, бубенцы без наркоза оторвут и всех делов-то.
Тут хозяин дачи на Мудрова зыркнул: кого, мол, притащил сюда. Ясно, суки, всю жизнь жар чужими руками загребали, теперь тоже норовят, а компания тех, кто жар для них гребет, им не подходит. Но Мудров Боба в сторону отвел и сказал:
— В случае, если ты нам его расколоть поможешь, пятьдесят тысяч «баксов» твои.
— А гарантии какие? — Боб сразу спросил, с этими гадами ухо востро держать надо.
— А мы договор составим. Между нашей трастовой компанией и... кем-нибудь из твоих поднадзорных, одним словом. У кого печать, счет в банке имеется и прочее подобное. Мы и бумагу сейчас же составим, будто эта фирма нашей фирме уже услуги оказала, а наша обязана выплатить по договору, который мы задним числом нарисуем.
Конечно, этот Мудров мог запросто «кинуть» его, но у
Боба кое-какие соображения насчет этого дела появились. В тот же день бумаги написали, Боб юристам хорошо заплатил, чтобы все чин по чину было.
Мудров его предупредил:
— Надеюсь, ты не будешь таким идиотом, что станешь с трастовой компании деньги требовать до выполнения нашего с тобой уговора.
Твое дело надеяться, козел, а мое дело требовать или не требовать. Я-то справки навел — из «конторы» ты еще в девяносто первом ушел. Потому что турнули тебя. А подельник твой — вообще армейский генерал, его дело пушки-танки. Фиг вам, а не «сотрудничество».
Он, конечно, подставил тогда Волоху для «отмазки» — вот, мол, выполняю условия договора. Но в тот день Влада кто-то и отбил и увез с генеральской дачи. Понятно, чья это работа была: того «конторского» волчары, Владова кореша. С него, Боба, теперь взятки гладки: из кого теперь что вытряхивать? Не из кого. А договор — вот он, как надо составленный, со всеми подписями, Со всеми печатями. И бумага о том, что условия договора выполнены, тоже присутствует. Пятьдесят «штук» — вообще-то и не деньги, о такой малости говорить не стоит, трастовая-херастовая компания отдаст их, не поморщившись — один только офис ее раз в пять больше стоит. Но важен сам факт, будут они знать, кто чего стоит. Надо только выждать несколько дней, а потом начинать качать права.
И вот через неделю после того, как Влада у них «увели», Бобу позвонил Мудров, к себе позвал:
— Зачем? — Боб спросил.
— У тебя бумаги кое-какие остались.
— Правильно, остались. И что из этого?
— Ты их должен вернуть.
— Слушай, ты, пидер, я вообще никому ни хера не должен, усек?
И трубку бросил. Посмотрим, что он сможет теперь сделать, этот козел вонючий. Но на всякий случай Боб в кабаках бывать перестал. На время. А на воскресенье вообще решил уехать из города, в загородный свой дом.
У него и в городе домишко ничего. Переоборудовал коммунальную развалюшку довоенных еще, наверное, времен в красавец особняк. Раньше тут несколько семей жило, керосиновые горелки жгли, на кухне лаялись. Вообще-то архитектура у развалюшки ничего была, арка внизу. Боб вместо арки гараж оборудовал, комнатку отдыха, которую правильнее комнатой охраны называть надо бы. Сам Боб наверху, на втором этаже размещался. Крепость получилась, да и только. Ворота в гараже, как и положено, стальные, открываются дистанционно, электронным «ключом». Рядом дверь стальная, через нее по лестнице можно на второй этаж проникнуть. Изнутри, из дома в гараж можно попасть через ту же комнату отдыха-охраны.
Гараж огромный получается. Так ведь и «тачка» какая — «линкольн таункар», танк самый настоящий.
Восьмого мая, в субботу, Боб загнал свой «танк» в гараж. Пощелкал кнопочками на дистанционном открывателе, проверяя, надежно ли заперты ворота, вышел вместе с охранниками. Те остались в своей комнате, а Боб по лестнице к себе поднялся. Очень удачно все же комната охраны размещалась, из нее оба входа в жилое помещение контролировались — через гараж и непосредственно через входную дверь с улицы.
Боб отпустил дежурную шутку относительно того, что от кого-то пахнет, только он не поймет никак — изо рта пахнет или ноги пахнут, и подался к себе.
Из нескольких комнаток-пеналов на втором этаже были сделаны две очень просторные комнаты, ванная и нечто среднее между холлом и лоджией — помещение, протянувшееся по всей длине фасада. Наружная стена этого помещения была почти полностью стеклянной. Прочное, толстое стекло, хотя и не пуленепробиваемое. Боб любил постоять здесь и посмотреть на город сверху — дом располагался на вершине пологого холма, и отсюда была видна большая часть города.
Едва Боб вошел в спальню, как зазвонил телефон. Боб поднял трубку, но ничего не услышал.
— Вот козлы! — он швырнул трубку на аппарат.
Потом он включил телевизор, плюхнувшись на необъятный кожаный диван и поигрывая кнопочками дистанционного управления. По телевизору была та же тягомотина, что и каждый день.
Боб поднялся с дивана, подошел к бару, достал бутылку джина, налил щедрую порцию в большой стакан с толстым дном, вернулся на диван. Скучно, зря он еще сегодня не выехал за город. Боба никогда не посещали мысли о тщете существования, о бренности жизни человеческой — его мозги просто не работали в таком режиме. На него нападали — он оборонялся, его хотели обмануть — он умел это предусмотреть и жестоко наказать обманщика, обманув его еще более коварным и безжалостным образом. Можно сказать, что Боб ни к чему не был привязан в этой жизни, кроме самой жизни. Он очень любил есть, пить, ловить кайф, совокупляться с женщинами, но в то же время он прекрасно понимал, что все это надо вырывать у других, был готов к этому ежедневно, ежечасно, догадываясь, что существует достаточно много желающих вырвать радости жизни у него.
Этот Мудров-Мудлов все-таки раздражал Боба, приходилось о нем думать. Ишь, шпендик, чего вздумал — командовать им. Надо на них, на сук, «наехать», на эту трастовую компанию. Боб только на днях навел справки и обнаружил, что они никому не платят. Он в момент их придавит, у него под началом десятка три отчаюг, способных глотку перегрызть, не задумываясь. Они, конечно, не какие-то там выдающиеся каратисты, хотя спортсмены среди них есть. Спорт, он тоже звериное в человеке развивает. Особенно борьба и бокс. Мудеж-звездеж про благородство в спорте можно оставить тем, кто о настоящем спорте понятия не имеет.
Да, у него в команде головорезы, волки. И стремление у них одно, как у волка, крысы, акулы — сожрать. Человек, он такое же стремление имеет, только многие его скрывают, те же, у которых его и на самом деле нет — шлак, объедки, труха, они этой жизни недостойны.
Вот бы кого еще к себе перетащить — Клюева. Волчара из волчар. Десятерых стоит. Они в кабаке у Влада шестерых «черных» отметелили — не фиг делать. Но не пойдет Клюев к нему. Один на льдине. Ладно, не кланяться же этому волчаре в самом деле.
А трастовой-херастовой лавочке он карачун сделает. Завтра надо будет встряхнуться, как следует, потрахаться от души. Боб набрал номер Ларисы, содержательницы самого престижного в городе борделя. Как таковой, бордель в строго определенном месте не существовал, Лариса просто сидела у телефона, принимала заказы и рассылала путан на «рабочие точки». У Ларисы был очень хорошо поставлен медицинский контроль — немудрено, ведь до того, как занять это престижное место, она работала в кожвендиспансере и сохранила все связи. У Ларисы товар на любой вкус: двенадцатилетние девчонки, перезрелые матрены, лесбиянки, мазохистки. Заведение Ларисы можно было назвать элитарным из-за круга заказчиков. Ее телефон знало достаточно огромное количество клиентов.
— Лариса, ты меня узнаешь? — лениво пророкотал Боб, едва услышал в трубке контральтовое «алле».
— На что я тогда гожусь, если тебя узнавать перестану, Боб? Какие заботы?
— Заботы такие, что мне назавтра нужны две... нет, лучше три телки помоложе.
— Куда им прибыть и когда? — деловито спросила Лариса.
Боб назвал свей адрес и время — девять утра. То-то завтра будет встряска. Повезет он этих сучек к себе на дачку, разденет догола, искупается, шашлыков пожрет...
Заснул рано, часов в одиннадцать, хотя обычно раньше часа спать не ложился. Проснулся в половине восьмого, сам сварил себе кофе, принял душ. Спустился к охранникам. Те, похоже, дрыхли всю ночь оба — рожи какие-то уж чересчур опухшие и глаза, как у бешеных тараканов. «Дурь, что ли курили или наглотались чего?» — недовольно подумал Боб. Раньше за этими двумя он такого не замечал.
Он вышел в гараж, удовлетворенно оглядел сверкающий в лучах ламп дневного света «танк», поглядел на часы — половина девятого. Нет бы этим звездюлинам явиться пораньше. Не явятся. У Ларисы все тик в тик. Опоздать на минуту не посмеют, но и на полчаса раньше ни за что не явятся.
Боб открыл дверцу автомобиля и, ощущая спокойное удовлетворение от того, что вся эта громадина принадлежит ему, нажал на кнопку дистанционного открывания ворот.
В следующее мгновение нестерпимый свет и нестерпимый грохот навсегда ослепили и оглушили его...
Три свеженьких девчушки, школьницы-семиклассницы, прибывшие по распоряжению Ларисы к девяти утра на указанное место, застали здесь милицейское оцепление и не очень густую толпу зевак. Особняка, выкрашенного в красивый зеленый цвет, как описывала Лариса, не было. Груда кирпичей, стальных балок, палок, обрывков жести и прочей дребедени.
— Ну, генерал, теперь твоя душенька довольна? — Мудров швырнул на столик перед Павленко газету, свернутую таким образом, чтобы нужная заметка сразу бросилась в глаза. Заголовок: «Снова взрывы». «Вчера в... районе, был взорван дом одного из руководителей преступных группировок Бориса Альтшуля, известного в определенных кругах под кличкой Большой Боб. По предварительным данным вместе с Альтшулем погибли два его телохранителя. Как сообщил начальник городского управления...»
Павленко поднял глаза от газеты.
— Вот, генерал, как бывает, когда за дело берутся профессионалы, — Мудров просто исходил самодовольством. —. Это не то, что твои «куски» — спецназовцы. Все дело провалили к хренам собачьим.
— Но ведь это был твой план!
— План мой, да люди твои! Дорвались, бля, до демократического правления, все рулите, все вы теперь сами решаете, генералы хреновы!
— Ты, между прочим, тоже генерал, — хмуро заметая Павленко.
— В отставке, е-мое! — взорвался, брызгая слюной, Мудров. — Я для вас — отставной козы барабанщик. Как же вы, суки, все быстро забываете. Каждый норовит кусок оторвать да сразу его сожрать, далеко и не отползая. Ну вот, ты и наелся. Где теперь твой компаньон? В Европе. То-то он перед отъездом корешу своему, Клюеву этому, всю подноготную ваших совместных шахеров-махеров и выложил. Точно — выложил. Иначе кто бы это твой самолет из Чечни да в Грузию угнал?
— Ты думаешь, это все он? — в тоне Павленко чувствовалась неуверенность.
— Думаю?! Я не думаю, я в этом уверен, бля! — Мудров хлопнул точеной, некрупной ладонью по столу.
— Откуда ты можешь это знать?
— От верблюда. Призвание у меня такое — все знать. Вы бы хоть моих советов слушались, если сами ни хрена не умеете.
— Надо было тебе при деле оставаться.
— Задницу вовремя не успел кое-кому лизнуть. Вы же радуетесь, хапаете беспредельно. Ну, а если завтра все кувыркнется к гребаной матери? Изловчитесь следующему лизнуть? Эх, матерь вашу... «Нужна объединяющая идея!» — все, демократы гребаные, верещите. А идея, получается, одна — воровать. Так ведь и воровать скоро нечего будет, все растащили, ведь все сразу воруют.
— Раньше, что ли, по-другому было? — хмыкнул Павленко.
— А что ж раньше?.. Равенство-братство-справедливостъ — это, конечно, херня на постном масле, в это разве что идиоты только и верили. Все поровну не должны от жизни получать. Корпоративные интересы должны существовать — у тех, кто получает от жизни больше. А нынче, какая, к фигам собачьим, корпоративность? Кто в лес, кто по дрова — это в
Рассее и понимается под демократией. Я же не мракобес какой-нибудь, я понимаю, что вперед надо двигаться, я сам в свое время застоем-запоем возмущался, я радовался, когда Юрий Владимирович у руля встал — вот так, как он, надо было реформировать все. Нельзя в Рассее демократию устраивать, ети вашу мать! Не прививается в Рассее демократия, климат здесь не тот. Разве за верхушкой массы пошли, потому что они называли себя демократами? Хер с маслом! Из кое-кого демократ, как из дерьма пуля. Народ в некоторых нутром нового царя почуял. — Мудров сжал жилистый кулак. — Они, блин, всем еще покажут, какие они демократы, попробуй только у них хоть ма-аленький кусочек власти оттяпать. Для них Россия ни хера не стоит, им только власть бы удержать — не козлы разве, а?! Попробуй, с другой стороны, что-нибудь им поперек сказать — живо от паровоза отцепят. Для них своих нет...
— Дались они тебе, — Павленко поморщился. — Других, что ли, забот нету?
— Забот у меня, наверное, поболе, чем у тебя.
— Неужели?
— Ужели. Небось, ты утраты переживаешь? Бойцов тебе погибших жалко? Не жалко тебе их, я тебя знаю. А потом, профессия у них такая — помирать. Сейчас к убитым все привыкли-то. Добра тебе наворованного жалко? Как же — целый самолет увели. Выгоды утерянной жалко? Жалко, конечно, тут я тебе сочувствую. И шум может возникнуть. Ну да на шум сейчас тоже внимания никто почти не обращает. Не боись, к документам никто не допустит, слишком большие задницы прикрыть надо. А без документов даже если Влад твой кукарекать будет — голословные обвинения получаются, и весь хер до копейки. Нет, если ты вдруг решишь с саморазоблачением выступить... По Останкинскому каналу, ха-ха, или по Российскому. Ну, это уж хохма будет. Не горюй, не придет тебе такая блажь в голову никогда, я тебя, сукиного сына, знаю. Но я тебя предупреждаю: будешь еще заниматься самодеятельностью — будешь сам расхлебывать!
— Послушай, Владимир Викторович, но ведь у тебя у самого проколы случаются...
— У меня? — Мудров прищурился. — Ну-ка, ну-ка, интересно послушать, когда же и где же?
— Но ведь Альтшуль. — твой «кадр».
— Вот что я тебе скажу, — Мудров сделал многозначительную паузу, — Василий Васильевич: я не очень верю в то, что Альтшуль помог твоему деловому партнеру драпануть. А в клочья я его разнес потому, что заблажил он, запсиховал. С агентами такое случается, только выражается это у всех по-разному: кто сильно раскаиваться начинает, кто спивается до смерти, а Альтшуль загордился. Я гордых не люблю, я сам, знаешь ли, гордый. Я, если хочешь знать, моральное удовлетворение получил, когда лидера этого, вонючку пархатого, загрохал.
Вернувшись из Грузии, Клюев сразу же направился к себе на квартиру. На ту самую квартиру, где он постоянно бывал днем, но не ночевал. А вот фиг тебе, генерал Павленко, живу я здесь! Квартира мне принадлежит, я ее, можно сказать, потом и кровью заработал, я в нее и вселился-то, когда мне тридцать стукнуло. Я ночевать здесь буду.
Хорошее это было ощущенье, ночевать — все равно, что заниматься любовью на матраце, под которым лежат гранаты. Но прошла одна ночь, другая, никто не потревожил Клюева на его «официальной» квартире. Может быть, он излишне перестраховался вообще — заведя себе «логово», а в отношении Павленко слишком осторожно вел себя в частности — очень уж всерьез его воспринимали?
Нет, опасность затаилась где-то рядом, лежала, как приготовившийся к прыжку зверь, чье затаенное дыхание можно услышать, если только хорошенько прислушаться. Прыгнет зверь, обязательно прыгнет. И произойдет это скоро, вот-вот. Надо опередить зверя...
Просидев почти безвылазно двое суток дома, Клюев позвонил Бирюкову и Ненашеву, пригласил их к себе.
— Вот что, господа старики, — начал он без лишних предисловий, — я тут крепко поразмыслил на досуге и пришел к выводу, что господина-товарища Павленко надо дожать. Иначе он дожмет меня. Почему я вам это рассказываю — про свои заботы? Я не до конца уверен в том, что его люди знают вас по именам как моих сообщников, но в то же время...
— Жень, — перебил его Ненашев, — ты к чему такую хреновину несешь? «Уверен, не уверен.»
— Ну, наверное, я не должен вовлекать вас...
— Да ты нас уже вовлек, — теперь заговорил Бирюков. — И не валяй дурака, Костя прав. Мы же должны действовать вместе. Что касается меня, например, то мне начинает чертовски нравиться... быть вовлеченным.
— А про меня и говорить нечего, — добавил Ненашев. — Так что давай к делу, командир.
— К делу, так к делу, — вздохнул Клюев. — Вот вам Павленко Василий Васильевич, одна тысяча девятьсот пятидесятого года рождения. Генерал-лейтенант, командующий армией. Удачная карьера, Афган он за нее благодарить должен. Подполковником попал туда в восемьдесят шестом и генерал-майором вышел в составе той самой 40-й, «ограниченного контингента».
— Крутоватый подъем, — восхищенно покачал головой Ненашев.
— Да уж, крутоватый. Он, Павленко, десантник, Рязанское высшее заканчивал. Но насчет боевых наград за Афган — с этим у него весьма негусто, одно Красное Знамя перед самым выводом. А он ведь комбатом туда попал. Это сержанту надо что-то выдающееся совершить, чтобы его орденом наградили, а подполковнику его подчиненные славу зарабатывают. Готов спорить, что у него «крутые» связи были — «контора», ГРУ. И оружие он «духам» наверняка уже тогда продавал, а «зеленые» со своими покровителями делил.
— Ну, Жень, это ты загнул, — недоверчиво сказал Бирюков. — Тебя послушать, так все вообще в анекдот превращается. Знаешь, как Мюллер попросил Штирлица проверить Кальтенбруннера на предмет того, что последний мог оказаться русским шпионом. Штирлиц, по своему обычаю, и шарахнул объект проверки бутылкой по башке. Кальтенбруннер от такой неожиданности и выдал по-русски: «Бля!» Штирлиц остолбенел: «Ни хера себе!» А Мюллер зашипел на них: «Да что вы, мужики, совсем охренели, что ли?»
— Эх, Николаич, жизнь-то часто похлеще анекдота получается, только из-за несуразности ее не смеяться, плакать приходится. А насчет таких, как Павленко, то тут по известной поговорке выходит: кому война, кому мать родная. Одни гибнут, становятся калеками, их после ада войны ждет ад кромешный так называемой мирной жизни. А другие ловят миг удачи, везут «тачки», видики, «баксы», шмотки. Ты в эту теорию, конечно, не очень веришь, Николаич, но люди постоянно воюют за место под солнцем, друг с другом воюют. Разница между тем, что условно называется войной, и тем, что условно называется миром, заключается только в интенсивности. А Павленко — зверюга хитрый, подлый и коварный.
— Ладно, командир, хватит теории, — перебил его Ненашев — Где у этого зверя логово и что оно из себя представляет?
— Шестой этаж в девятиэтажном доме, отсутствие пожарной лестницы, охрана внизу, в вестибюле, охрана на лестничной клетке — в квартире напротив мальчики-спецназовцы живут.
— Да-а, — протянул Ненашев, — тут в лоб никак невозможно, надо что-нибудь... поизвилистей придумать.
Хитровато планировались российские города в последние десятилетия — рядом с самой оживленной центральной улицей или проспектом, где и транспорт идет сплошным потоком и народа — не протолкнуться, вдруг обнаруживается такая тихая, не очень широкая улочка, усаженная липками, каштанами, елками — в зависимости от широты, на которой стоит данный город. Здания на таких тихих улочках еще более солидны и величественны, чем на центральных, но народу не в пример меньше на них, потому что нет там универмагов, кинотеатров, гастрономов, а есть строгие таблички значительных учреждений, управлений разного рода, а то и иностранных представительств. У входа в такие здания можно часто видеть унылых милиционеров или подтянутых молодых людей в штатском, стальные ворота с многолетними наслоениями масляной краски на них открывают солдатики, обутые в «кирзу» и одетые в униформу, которая всегда почему-то выглядит не слишком чистой и недостаточно выглаженной. Правда, в последнее время на солдатиках появились шнурованные высокие ботинки, элегантная форма в пятнистых разводах и лихие беретики. Равно как и с табличками вроде «Областное управление внутренних дел» стали если не соседствовать, то располагаться на незначительном удалении таблички типа «Совместное российско-германское предприятие «Тильда»».
По одной из таких улиц и катила в восьмом часу вечера черная «Волга» со служебным номером. Вел автомобиль военный с погонами старшего прапорщика, а рядом с водителем восседал мужчина, чей вид уже указывал на то, что звезды на его погонах — на одну меньше, чем у старшего прапорщика — были именно звездами, а не звездочками: аккуратное золотое шитье и четкие «зигзаги». Генерал новой формации: лицо хотя и полноватое, но не обрюзгшее, очень молодое — на вид никак не больше сорока, дымчатые очки в модной оправе, прическа, которая могла скорее принадлежать политику, мелькающему на телеэкране, или преуспевающему бизнесмену. Никакого сравнения с носителями лампасных штанов хрущевско-брежневских времен: у тех и физиономии были либо сверхупитанно-бабьими, либо не отличались от физиономий «кусков»-сверхсрочников, ворующих портянки, тушенку и солянку. Очки на таких физиономиях смотрелись хуже, чем пресловутое седло на сакраментальной корове. Единственное, что роднит нынешних лампасоносцев с их предшественниками, стриженными под бокс — выражение власти во всем облике.
Вот и этот генерал, небрежно-величественно восседавший рядом с молодым, спортивного вида старшим прапорщиком, казалось, излучал энергию, заставляющую на расстоянии людей, носивших форму даже пять или двадцать лет назад, невольно искать большим и указательным пальцем наружный шов брюк, соединять пятки вместе, а носки раздвигать на ширину воображаемого ружейного приклада.
Мужичонка — стремительно лысеющий блондин с макаронно-картофельным российским брюшком, выпирающим из расстегнутой халтурно скроенной и до наглости небрежно сшитой зеленоватой китайской куртки — служил лет двадцать пять назад, то есть, в незабвенном — для него лично и многих других незабвенном — шестьдесят восьмом. Служил он на западе бывшего Союза, на свою беду служил в танковых частях и очень переживал, как бы его не послали в Чехословакию.
Так что мужичонка, увидев черную «Волгу» с генералом на переднем сиденье, когда эта «Волга» притормозила на красный сигнал светофора, невольно подобрал пузцо, развернул плечи и выпятил подбородок, хотя ему самому казалось, что он уже после дембеля, последовавшего осенью того же шестьдесят восьмого, манал-трахал всех старшин, офицеров, генералов и маршалов.
Все последующие события, развернувшиеся на глазах у тихого носителя халтурной китайской куртки и не менее похабных зеленых штанов, напоминающих элемент застиранного больнично-пижамного комплекта, заставили его забыть обо всем на свете. Стоявший неподалеку синий БМВ — не по делу стоявший, то есть, в неположенном месте (и куда нынче менты смотрят) — вдруг взревел-форсанул, выскочил на проезжую часть перед «Волгой», да ведь и выскочил-то не по-людски, боком, так что «Волга» не смогла его объехать.
Из «БМВ» в момент выскочили три парня — широкоплечие, гибкие, высокие, в пятнистых комбинезонах, перехваченных широкими офицерскими ремнями, в высоких черных ботинках, в черных масках с прорезями для глаз. Эти трое как-то сразу оказались рядом с «Волгой», и стекла со стороны водителя и со стороны генерала треснули и осыпались. Напавшие ткнули чем-то в лицо сидевшим в «Волге», и те сразу же отключились.
Мужичонка прирос к месту — во, блин, вляпался! Он же ближе всех, он же, едрена вошь, самый, что ни на есть из свидетелей свидетель. У этих, что в масках, автоматы короткие через правое плечо перекинуты, под рукой висят — чуть на спуск нажми, повернув автомат в сторону самого ближнего свидетеля, и дырок в нем будет штук двадцать самое меньшее. Сразу вспышкой блеснуло воспоминание: один на броню влезал, АКМС с откидным прикладом как-то не по-людски болтался на боку, стволом вниз и назад, а другой танкист внизу стоял, хлебалом торговал. За что уж тот первый зацепился, мать его ети, только шарахнул «калашников» короткой очередью, и несколько пуль калибра 7,62 тому, что внизу, в грудь попали. Минуты не прошло — концы отдал.
Что же делать?! Упасть, покатиться, побежать? Куда бежать, блин, место открытое, достанут — не фиг делать.
Но эти трое не стали в него стрелять, не стали решетить. Генерала под мышки схватили, как тряпку почти невесомую, в БМВ свой с затененными окнами швырнули, сами запрыгнули и с места — по газам! Резвая машина, зараза — сразу вроде как растворилась.
Номера-то, конечно, успел запомнить. Не наши, не русские номера — букв много, цифири поменьше и без черточки цифирь, сплошняком. Но тотчас же забыл случайный свидетель номер, забыл, какая цифирь была, какие буквы — что-то изнутри, из самых глубин естества заставило: «Забудь!» Осталось только смазанной картиной в памяти: букв вроде как аж четыре, цифр вроде бы три, еще сверху буква в кружке, то ли немецкая, то ли китайская буква — не вспомнить.
Мужичонка в зеленом испуганно оглянулся по сторонам — а кто же видел его, кто указать может: вот этот низенький, плешивый ближе всех стоял, шагах в десяти, он должен был номер запомнить, и марку машины, и всех, кто там был!
Но... Следовавший за «Волгой» темно-вишневый «Форд» так резво ее обминул, успевая под зажегшийся зеленый свет, что мужичонка подумал: либо сдрейфили, как и он, ребятки в «Форде», либо заодно с этими пятнистыми были.
По тротуару по его стороне парень с девушкой шли — равнодушные до удивления, этим как и не в новинку происшедшее, будто телевизор их к подобным картинкам приучил: из машины — прыг, руки заломили, мордой об асфальт — хрясь, наручники — щелк. Так ведь не рэкетиров мордатых повязали, мать-перемать, генерал-лейтенанта при погонах и лампасах.
Вон и курву старую, что с противоположной стороны улицы сквозь очки таращится, это происшествие тоже, видать, очень удивило. Она, паскуда, точно звонить сейчас кинется, хоть и долго исправный телефон-автомат искать придется. Прапор-то, как оклемается, сообщить никуда не сможет — один из ребят в масках у него из «Волги» телефон с потрохами вырвал и с собой уволок.
Ощущая противную дрожь во всем теле и привкус металла во рту, свидетель поспешил поскорее нырнуть в пространство между двумя соседними домами.
Автомобиль, рассекая плотный, еще более сгустившийся перед грозой степной воздух, мчался по грунтовой дороге.
— Все, — удовлетворенно сказал Бирюков, — американско-канадская, она же российско-украинская граница осталась позади. Как это мы ее не заметили, а?
— Это все из-за того, что она прозрачная, — хмыкнув, Клюев по-прежнему сосредоточенно глядел вперед. — Уже, наверное, километра три по сопредельной Хохляндии проехали... Как там наш пассажир, Костя?
Пассажир, плотный мужчина лет сорока, одетый в рубашку с коротким рукавом, в свободные широкие брюки, крепко спал на заднем сиденье.
— В кондиции пассажир, — Ненашев пододвинулся к спящему мужчине и пощупал пульс на сонной артерии. — Часов пять еще наверняка продрыхнет.
— Вот и ладушки, — кивнул Клюев, — тиха украинская ночь, таможенники дрыхнут, менты тоже, а для вертолетов у них «горючки» нет, поскольку энергетический кризис.
Где-то далеко впереди молния, ветвясь, воткнулась в землю, отчего степь осветилась дивным голубоватым светом.
— Хорошо, Василий Васильевич, значит, говорить вы не желаете? В таком случае вы умрете. Но как герою мы вам умеретьне дадим — будете по-прежнему очень крепко связаны,прикреплены вот к этому дивану, который при всем вашем желании не сможете сдвинуть с места. День будет проходить за днем, искать вас здесь вряд ли кто додумается. Ведь мы не в России, Василий Васильевич.
— А где же мы? — голос Павленко звучал хрипло, но непонятно было, пугает он кого-то или сам боится.
— О-о, все вам расскажи и покажи. Может быть, в Грузии, а может быть, в Молдавии. Допустим, что я и сам толком не знаю. Итак, двигаться вы не сможете совсем, кричать — тоже. Что вы сможете? Писать и какать в штанишки. Таким вас здесь и найдут — через полгода, когда вернутся хозяева квартиры. Хотя вам может и повезти — в случае, если сюда заберутся воры. Случайность может вас спасти, шанс у вас есть,но мизерный, надо признать.
— Вы за это ответите, — хмуро произнес Павленко.
— Перед кем, Василий Васильевич? Вы же сами не верите в то, что говорите. А ведь вы можете спастись. Для этого, как я уже говорил, требуется совсем немного: рассказать, каким образом вы расхищали армейское имущество, как продавали оружие в Чечню, кто были ваши сообщники. Учтите, что у нас есть достаточно много сведений о вас.
— Чего же, в таком случае, вам еще надо?
— Подтверждения, Василии Васильевич, подтверждения и чистосердечного признания — письменного и устного. А сейчас мы вам дадим укольчик. Спать вы после этого не сможете, это я вам гарантирую. Вы почти сутки проспали уже, да и после у вас времени предостаточно будет, чтобы отоспаться — если вы будете чувствовать себя достаточно комфортно, конечно.
... Этот тип, похоже, знал, о чем говорит и что делает. Какой там сон — через полчаса Павленко охватило чувство страха, невыносимой тоски, отчаяния. Он закричал бы, если бы не кляп-повязка. Профессионально, гады, закрепили, как ни верти головой, как ни трись подбородком, все равно ее не стащить. Крупные слезы текли из глаз и исчезали, впитываясь в ткань повязки.
До чего же все безнадежно, он так и умрет здесь. Глупо умирать здесь, глупо умирать за кого-то. Если он даже что-то расскажет или напишет, это не может служить доказательством в суде, он знает. Откуда-то из глубины подавленного сознания кто-то словно пытался докричаться: «Не делай этого, не смей!» Но голос заглушали новые волны тревоги, отчаяния, накатывающие неумолимо, заставляющие плакать, мычать и дергаться.
Утром опять появились эти трое.
Один из них снял повязку и спросил Павленко:
— Вы согласны сделать то, о чем мы вас просим?
Непонятно почему, но Павленко помотал головой.
— Хорошо, еще укольчик.
К вечеру Павленко чувствовал себя гораздо хуже, чем алкаш с большого «бодуна». Он панически боялся приближающейся смерти, он знал, что мучения его будут еще более ужасны, нежели в предыдущую ночь. Он страстно желал хоть на минуту забыться сном, не получалось. Только кошмары какие-то возникали — четко, словно галлюцинации. Кто-то что-то проделывал с его женой, детьми, непонятно что, но ясно нечто страшное, неестественно страшное. Кто-то распиливал его самого на части, вынимал мозг из черепа, мял его, отчего Павленко становилось безмерно тоскливо и в то же время стыдно...
... Яркий свет, вспыхнувший в помещении, заставил его зажмуриться.
Лицо, ненавистное, пугающее и в то же время очень желанное, словно он столько лет стремился увидеть вновь это лицо.
— Как мы себя чувствуем? — прозвучал голос. Ах, как он ненавидел — любил этот голос. — Еще укольчик, да?
Павленко энергично замотал головой.
Человек ослабил повязку-кляп.
— Я все сделаю, как вы скажете, — Павленко вспыхнул, словно ребенок, — я все сделаю, я все сделаю.
Бирюков уже целую вечность не был в Москве. То есть, был-то он в конце восьмидесятых годов, но за прошедшие пять лет не город — мир изменился.
Из автомата у Курского вокзала Клюев позвонил своему знакомому Беклемишеву, благо тот еще не выбрался из дома.
— Старик, приветствую тебя, желаю видеть сию же минуту, — сказал Клюев.
— У меня те же мысли и пожелания, — пробасила трубка. — Где ты?
— На площади перед Курским вокзалом. Со мной еще двое ребят.
— Значит, так, — уверенно произнес Беклемишев, и
Клюев подумал, что его московскому другу по-прежнему чужды сомнения и колебания. — Влезайте в метро, дуйте до «Бауманской». Надеюсь, тебе не надо объяснять, что ехать следует по радиальной, провинциал несчастный. На «Бауманской» выйдете через центральный вход, не через боковой, будете меня ждать напротив входа.
Они проехали всего один перегон, хотя и достаточно длинный, поднялись наверх. Ждать Беклемишева пришлось совсем недолго. Из резко затормозившего «джипа-чероки» их окликнул густой бас:
— Евгений и компания! Живо на борт!
Бас принадлежал мужчине лет тридцати пяти с густой серебристой недельной бородой. Мужчина был широкоплеч, могуч, ручища его, протянутая Бирюкову для рукопожатия, была огромна, хотя и вяловата на вид. Но только на вид — ладонь Бирюкова словно в тиски попала. Беклемишев искоса зыркнул на Бирюкова, словно наблюдая произведенный эффект.
— Елкин пень! — покачал головой Клюев. — Ты, Кирюха, с этой растительностью на Паваротти смахиваешь, или, пуще того, на Джанфранко Ферре.
— А это что еще за чайник — Джин?..
— ... Франко Ферре? Известный модельер, — пожал плечами Клюев.
— Вот я и спрашиваю: что за чайник, модельер этот? — Беклемишев втащил любовавшегося им Клюева в машину. — Вид у тебя бледноватый, бандит. Плохой коньяк, кофе, шлюхи, глисты?
— Все в комплексе, — мрачно ответил Клюев.
— То-то я и гляжу. Ну, садитесь, разбойники! Особое приглашение, что ли, требуется, — прикрикнул Беклемишев на Бирюкова и Ненашева, которые замешкались при посадке.
«Джип» зарычал и понесся вниз по улице в направлении Дворцового моста.
— Эй, полегче, — предостерег приятеля Клюев. — Еще менты остановят.
— Меня?! — взревел Беклемишев? — Ну ты, бандит, даешь! Пива не хочешь? — он кивнул головой в сторону парка, и Бирюкову вспомнилось, что когда-то, очень давно, этот парк называли Булонским лесом.
— Ладно, продолжал рокотать Беклемишев, — ты, Женька, объяснил приятелям своим, друзьям-разбойникам, куда я вас везу? Я вас в Лефортово везу, — он на мгновенье обернулся назад. — Добро пожаловать в лучший следствешшй изолятор.
— Типун тебе на язык, старый раззвездяй, — устало пронес Клюев. — Ты лучше скажи, во-первых, что это у вас за буза на праздники была — с убийством и членовредительствами? А во-вторых, откуда у тебя такой кабриолет? Угнал или добыл дешевым вымогательством?
— Отвечаю на второй вопрос: автомобиль добыт тяжким и упорным трудом. На первый вопрос ответить затрудняюсь, потому что мне подобные вещи и на фиг не нужны, я политикой сроду не интересовался. Кстати о политике — ты Тенгиза давно встречал?
— Вот это уж точно — кстати, — покачал головой Клюев.
— Какое же отношение Тенгиз к политике имеет?
— Ну, разное, — хохотнул Беклемишев. — У них же тоже воюют.
— Значит, ты в курсе его дел?
— Я? Откуда?
— Неужели тебе Тенгиз не звонит?
— Звонит, почему не звонит. Но я мало что про его дела понимаю. Он, наверное, по долгу нынешней службы обязан хранить государственную тайну, — теперь Беклемишев выглядел неожиданно серьезным, словно актер, который по ходу спектакля вдруг сменил амплуа. — Так вот, насчет кабриолета: деньги на него мне дали добрые и богатые люди, я теперь работаю на мощную финансовую группу.
Беклемишев лихо бросил «джип» в узкий проход между старинными домами Немецкой слободы, въехал в тихий, заросший высокими липами дворик.
— Вот моя деревня, вот мой дом родной, — объявил он. — Кам офф, ребятки! Вываливайтесь!
Подождав, пока все покинут автомобиль, Беклемишев с треском захлопнул дверцу. Только теперь Бирюков с Ненашевым смогли полностью оценить его габариты. Рост никак не меньше метра девяносто, вес килограмм сто десять — при практически полном отсутствии живота. Если он не добился в молодости хотя бы уровня кандидата в мастера в метании диска или вольной борьбе, значит, он и в самом деле раззвездяй, как охарактеризовал его — хотя и в шутку — Клюев.
Жил Беклемишев в квартире на третьем этаже. Входная дверь у него открывалась хитрейшим образом, с помощью магнитного ключа. Обстановка в единственной огромной — квадратов двадцать пять, как минимум — комнате указывала на то, что женщина здесь отсутствует, либо присутствует в течение короткого промежутка времени, не позволяющего заняться переустройством или наведением элементарного порядка.
— Вон там у меня, ребятки, клозет, — указал Беклемишев, — а на кухне в холодильнике пиво «Будвайзер».
— Ага, значит, одно из двух; либо кроме «Будвайзера» там ни хрена больше нет, либо кроме «Будвайзера» ничего нельзя трогать, — резюмировал Клюев.
— Поговори у меня еще, — прорычал Беклемишев.
— Удивительное дело, про чукчей анекдоты травят, про евреев травят, про шотландцев и хохлов тоже, а вот про москвичей почему-то нет анекдотов, — Клюев уже был на кухне и шарил в беклемишевском холодильнике. — А ведь они того стоят, москвичи. Оригинальная нация, отличающаяся тем, что в своем шотландско-хохляцком сквалыжничестве они по-чукчански простодушны, но сами при этом полагают, будто хитры и изобретательны, как евреи. Кирюха, здесь я обнаружил еще какое-то дерьмо в жестяных банках.
— Это консервированные сосиски, — почти обиженно отозвался Беклемишев.
Бирюков с Ненашевым рассмеялись, позабавленные пикировкой старых приятелей.
Потом Ненашев — естественно, «как самый молодой, легкий и быстрый» был снабжен самыми подробными инструкциями относительно расположения ближайшей «винной лавки».
— К и рюха, у нес к тебе дело очень щекотливое, — сказал Клюев, едва за Ненашевым захлопнулась дверь. — Видик у тебя, надеюсь, функционирует?
— Угу, — кивнул Беклемишев.
— Тогда для начала мы тебе один фильмец прокрутим.
Он извлек из «безразмерной» дорожной сумки кассету, вставил ее в видеомагнитофон. На экране возникло изображение. Мужчина с погонами генерал-лейтенанта, вида усталого, если не сказать помятого, небритый, рассказывал очень скучным голосом про то, как продавалось какое-то вооружение, кому оно продавалось, сколько за товар платили, кто платил и каким образом.
Прослушав исповедь военного столь высокого ранга в течение приблизительно десяти минут, Беклемишев выключил магнитофон.
— Понятно, — он почесал растительность цвета «соль с перцем» у себя на лице. — О том, кто его... интервьюировал, нет смысла спрашивать. Ты его по какой причине прищучил,
Евгений: корысти ради или из спортивного интереса? — тон его заранее исключал правдоподобность версии со спортивным интересом.
— По причине спасения собственной задницы, а также задницы Валерия Николаевича, присутствующего здесь, — сухо ответил Клюев. — Кому это будет более всех интересно: генеральной прокуратуре, МВД или военному министерству?
— Министру обороны это будет интересно только в том случае, если этот хмырь и его начальство — не его ставленники. В противном случае он всю разведку на уши поставит, чтобы наказать обидчиков этого генерал-лейтенанта. Одно дело, когда журналисты вякают, например, о том, будто в Западной группе войск воруют — журналистов военные достаточно четко посылает на три буквы, потому как у журналистов нет достаточно веских доказательств. И другое дело, когда генерала, да еще в такой должности похищают террористы и неизвестно что над ним проделывают, добиваясь признаний. — Беклемишев сорвал крышку с банки, сделал богатырский глоток и продолжал. — Милиция будет рада раскрутить это дело на всю катушку, как и прокуратура, но... Весь фокус будет заключаться в том, насколько эффективно они смогут распорядиться вашим материалом. Предыдущие примеры, честно говоря, не вдохновляют. Вон сколько они вожжаются с Якубовским, с «генералом Димой», а тот тем временем жирует в Канаде в компании Левы Лещенко и кладет с прибором на всех оставшихся здесь. Я думаю, вот что сделать надо: передать компромат в прокуратуру и МВД после того, как об этом будет знать Рудецкой. Он сейчас, конечно, никто и звать его Шурик-дурик, но шуму и треску в силу особого к нему внимания средств массовой информации Рудецкой в состоянии произвести много. Терять ему нечего, он сейчас с Хасбулиновым удалым задружил с тоски, а тот рассейским парламентом вертит, как хочет. Суммируя все то, о чем я только что трепался, могу сказать, что резонанс значительный может получиться. Валютные махинации — это статья нехорошая еще при коммунистах была и сейчас за баловство подобного рода по головке не погладят, потому как завидовать еще больше стали. Очевидно переживают, если кто более других хапнул, зорко друг за дружкой следят. Генерала этого обгаженного, конечно, в жертву принесут, но пинать и его особенно больно не станут, потому как времена сейчас демократические, головы за воровство не рубят.
Вернулся Ненашев, который приволок четыре бутылки «Смирновской». Хозяин дома выбор не особенно одобрил, но и попрекать тоже не стал. «Смирновская» пошла в ансамбле с консервированными сосисками, зеленым горошком — тоже, естественно, консервированным — и зеленым луком.
После второго стакана Беклемишев снял откуда-то со шкафа — при его росте это выглядело так, будто средний человек берет что-то с книжной полки — радиотелефон и стал разыскивать какого-то Волкова, попеременно набирая номера. С четвертой или пятой попытки ему удалось достичь намеченной цели.
— Я же тебе говорил, что у нас длинные руки, — пояснил он собеседнику, очевидно, пребывавшему в состоянии восторженного удивления — натурального или искусственного. — Ладно, кончай комедь ломать, щелкопер. У тебя есть шанс выжрать на дармовщину и еще кое-что поиметь. Учти, стоит тебе появиться у меня позже, чем через полчаса, и ты пролетишь.
Незнакомый Волков, которого Беклемишев честил щелкопером, оказался тележурналистом. Богатая кожаная куртка рыжего цвета с множеством застежек, карманчиков и клапанов, белоснежная сорочка с галстуком, ухоженная рыжеватая борода — волосок к волоску, не в пример беклемишевскому мху на камне — терпкий запах дорогого одеколона и дорогих сигарет.
Волков очень подробно расспрашивал о существе дела, потом очень осторожно начал обосновывать свой будущий отказ дать делу продолжение собственными силами.
— Юра, еть твою мать! — перебил его Беклемишев и трахнул огромной волосистой пятерней по столу, отчего у собравшихся сразу возникло впечатление, будто на верхнем этаже грохнулся на пол рояль, до того подвешенный к потолку. — Я же тебя, бля, сучару, не прошу самого в этом предприятии участвовать. Вы там, в вашем Останкино — все позажирались. Не надо лишний раз убеждать меня в этом. Лично для меня нет никакой разницы между Минаковой и шакалом Карнауловым — для них, как и для тебя, основной задачей является оторвать кусок пожирнее, не гнушаясь никакими средствами. Но если ты к завтрему не предоставляешь моим друзьям парня, у которого остались совесть, азарт и нормальная потенция, я тебе кости переломаю.
Лицо Беклемишева побагровело — не столько от выпитой водки, сколько от ярости. Куда подевался трепач и рубаха-парень. Даже Бирюкову с Ненашевым сделалось не по себе.
Клюев же благодушно улыбался в усы, словно присутствовал при самой милой застольной беседе. Зато Волков, что называется, потерял лицо. Он жалко, угодливо улыбался, стараясь, впрочем, сделать вид, что смятение, им испытываемое — ненастоящее, театральное.
— Значит, договорились, — Беклемишев посмотрел на Волкова тяжелым взглядом. — Завтра утром — в крайнем случае до полудня — ты звонишь сюда и сообщаешь координаты малого, который займется этой проблемой.
Волков расплылся в улыбке — слишком широкой и радушной для того, чтобы быть естественной.
— Да в чем дело, Кирилл? — и укор, и обида, и всепрощение слышались в его голосе. — Были случаи, когда тебя подводили?
— Были, — вздохнул и тут же досадливо поморщился Беклемишев.
— Когда же это?
— Ладно, хватит трепаться, — он щедро плеснул в стакан Волкова.
Тележурналист пробыл недолго, потом, не забыв извиниться, убыл по каким-то неотложным делам.
Клюев, ухмыляясь, спросил хозяина дома:
— Кирюха, а ты не слишком круто с ним обошелся?
— Этот сукин сын — муж моей двоюродной сестры. Это ее дело — что она в нем нашла. Может быть, то, что зарабатывает он, козел, прилично. Сейчас туда реклама, видал, как хлынула — будто всю российскую канализацию разом прорвало. А Юра нос всегда четко по ветру держал, у него в августе девяносто первого сильнейший приступ радикулита случился, гораздо сильнее, чем у Мишки в Форосе. Некоторые дураки высунулись — вроде Стефанова, который с благородной дрожью в, голосе за гэкачепистов задницу драл, другие — вроде Элина — по бумажке читали, что им начальство приказало. Результаты всем известны. А Юра, значит, тогда срочно занемог, забюллетенил. После же, при демократии да при его связях он такими делами закрутил-завертел, что ему башку всерьез отвернуть пообещали. И не токмо пообещали, но уже и приступили к отвинчиванию, потому как Юра, пообещав исправиться, не исправился. Обхезался тогда Юра с ног до головы. Мне бы он на фиг не нужен, да сестру жалко, хотя она и дура порядочная. Вытащил я Юру из-под «наезда», разобрался по-свойски с «наезжавшими», уши нескольким пообломал. Не один я, конечно, действовал, ребятки мои помогли. Вот такие, значит, делапрошлые. А парня нужного он вам разыщет, информации у Юры — ни в один компьютер не влезет.
Потом Беклемишев вызвонил кого-то из российской прокуратуры, договорился о встрече.
К вечеру хозяин дома стал собираться:
— Наша служба и почетна, и трудна. Вы, разбойники, оставайтесь, чувствуйте себя, как дома, только девок сюда всяких нежелательно приводить. Спать будете, где придется — один на кровати, другой на тахте, третий либо на полу, либо на раскладушке — она на балконе стоит. Я под утро вернусь.
— Железный мужик, — покачал головой Бирюков, — когда Беклемишев покинул их.
— Еще бы, — подтвердил Клюев. — Он на гранатомет, глазом не сморгнув, пер. И очень сожалел потом, что ему осколками гранаты штаны в клочья посекло. «Кто же мне теперь убытки компенсирует?» — только и сказал. Про осколки в ногах даже и не упомянул — так, мелочь, недостойная внимания. А однажды такую дверь собою вышиб — никто никогда бы и не подумал, что ее чем-то, кроме взрыва, одолеть можно. Бедолагу террориста, что за этой дверью спасения искал, потом с полчаса в чувство приводили. Еще бы — летит на тебя этакая дубовая махина, обшитая железом. Он, террорист, никак не ожидал, что дверь на него прыгнет, а когда сообразил, что же такое происходит, на спуск нажал, но очередь из «Калашникова» в потолок ушла, потому как дверь его не только по рукам, то и по всему организму крепко ударила.
Беклемишев оказался прав: информацией его родственник Юра обладал обширнейшей, В девять утра Юра позвонил и сообщил, что через час у метро «Измайловский парк» гостей будут ждать ребята из «Комсомольской правды».
— А вы уверены, что это как раз то, что нам нужно? — с сомнением в голосе спросил Клюев, которому Беклемишев передал трубку.
— А что же вам нужно? «Масонские новости»? «Правда»? «День»? «Куранты»? Нет уж, поверьте мне, эти ребята бульварщины не допускают. Добросовестный сбор материала, никакой бульварщины, никакой «клубнички».
— О’кей, договорились, — Клюев решил довериться беклемишевскому родственнику.
На встречу они поехали всем кагалом, как выразился Беклемишев, не пожелавший отдыхать после бессонной ночи.
Что вы будете в общественном транспорте тереться? Того и гляди, обчистят, Сейчас, знаете, какие «щипачи»? Молодые девки, лет по шестнадцать-восемнадцать, ни в жизнь про таких не подумаешь, что они тырят. Пальчики нежные, гибкие, обработают по высшему классу. К тому же в метро нынче то пожар, то авария, то еще какая-нибудь хреновина, того и глядишь на встречу опоздаете.
«Джип-чероки» пролетел по Госпитальному валу. Когда они проезжали через железнодорожный мост, Бирюков устало подумал, сколь затейливо и прихотливо все же плетет вензели судьба — еще несколько лет назад Казанская дорога вызвала бы у него чувства умильные, этакие сопли в сахаре получились бы в стиле ретро, но сейчас он уже абсолютно чужой и чуждый в этом городе, да и в его окрестностях. Здесь все изменилось, даже контингент проживающих, похоже, сменился каким-то странным образом. «Наверное, я не удивлюсь, если, пройдя по старым адресам, вдруг обнаружу, что люди, которых я помнил, вообще никогда не существовали.»
На Измайловском шоссе Беклемишев вел себя, как полицейский из американского боевика, у которого отняли значок и табельное оружие, который разбил свой автомобиль, а теперь вынужден преследовать преступника, доведшего его до столь бедственного положения, на чужой машине. Он нарушал все существующие правила дорожного движения, разве что только на встречную полосу не выезжал.
Подъезжая к парку, Беклемишев сбросил скорость и сказал, обращаясь к Клюеву:
— Жень, я могу спорить на дюжину шампанского, что эти «крутые конспираторы», назначившие вам встречу у черта на куличках, привезут за собой «хвост». Посему я останусь в тени, а вы поглядите там повнимательней. Пришлете их ко мне, а сами «хвост» поищете.
Девушка и парень, стоявшие у станции метро и разглядывающие площадь в поисках чего-то или кого-то, на конспираторов явно не походили. Весь их облик, все движения и жесты говорили о том, что они прибыли на свидание.
— Испортила их гласность, — покачал головой Ненашев. — Совсем они себя безмятежно чувствуют.
— А может быть, — предположил Бирюков, — они чувствуют себя неуловимыми Джеками: не потому Джек неуловим, что молниеносно выхватывает «кольт», лихо скачет на мустанге и знает тайные тропы, а потому он неуловим, что никому на фиг не нужен. На масс-медиа просто перестали обращать внимание. Они просто задают вопросы, ответы на которые всем и так известны: «Вы воруете, господин мэр? Вы берете взятки, господин вице-премьер? Правда, что вы нахапали на пять поколений вперед, товарищ генерал?» Народу очевидно, хочется, чтобы десятку-другому журналистов свернули башку, только тогда информация из уст последних получит право называться правдивой.
— Твои рассуждения, Николаич, правильны, — сказал Клюев. — А во всякой правильности должна быть исключительность. В виде исключения из правил головы все-таки кое-кому отрывают. И эти желторотики, очевидно, являются кандидатами в список исключений. Посмотрите направо. Будь я не я, если вон те два типа не отреагируют на контакт газетчиков с кем-либо. Костя, ты сейчас подойдешь к ним и скажешь, чтобы они шли к «джипу».
Ненашев пошел к зданию станции, изображая человека, которому некуда девать свое время и который все же энергично решает эту проблему. Он подошел к какому-то мужчине, что-то спросил у него, потом завел разговор с девицей в будке-шопе, перешел к газетному киоску и только после этого подошел к паре, стоявшей около входа в метро. Он побыл рядом с ними совсем недолго, но Клюев с Бирюковым заметили, как мгновенно отреагировали на это двое молодых людей, раньше вроде бы изнывавших от безделья у стоянки автомобилей.
— Ага, — удовлетворенно констатировал Клюев, — состоялось.
Парень и девушка, едва Ненашев отошел от них, сразу пошли в направлении входа в аллею, где притулился «джип». Один из наблюдателей снялся с места и последовал за парой, словно бы держа поднадзорных на невидимой нити. Другой подошел к синему «Мерседесу», наклонился к нему.
— Сейчас он должен сесть в машину, — Клюев словно бы читал инструкцию. — Правильно, сел.
«Мерседес» медленно выкатился на шоссе, которое уже пересекли парень с девушкой и следующий за ними наблюдатель.
И тут рядом с Клюевым и Бирюковым остановился оранжевый «Форд-мустанг».
— Женя, — негромко окликнул Клюева незнакомый парень в тонких очках, высунувшийся в открытое окошко, — кликните третьего и побыстрей садитесь ко мне. Кирилл так велел.
— Ай да затейник! — Клюеву секунды хватило на то, чтобы оценить ситуацию. — Девки-карманницы, пожары в метро, — все повторял он, уже сев в машину. — Ведь все просчитал, хитрованец! Итак, наблюдение за наблюдателями?
— Угу, — кивнул парень за рулем.
Разумеется, «джип-чероки» рванул с места, как застоявшийся верблюд — всякие сравнения с лошадью тут были бы неуместны, учитывая внешний вид беклемишевского автомобиля и повадки его хозяина.
— Кирюша, — водитель немного наклонился к микрофону, закрепленному на приборной доске, — эти двое «Мерса» за свой не признают?
— Нет, — проскрежетал бас Беклемишева, — говорят, впервые видят.
— Если бы повнимательнее по сторонам смотрели, глядишь, и не в диковинку бы им этот красавец показался. Ладно, в таком случае можно и поиграть с шустряками.
Беклемишев гнал «джип» по Народному проспекту. Машин здесь было не очень много, автоинспекции пока что вообще не встречалось, хотя на последнюю Беклемишев вряд ли обратил бы какое-либо внимание. «Мерседес» следовал за машиной Беклемишева на дистанции метров в сто пятьдесят, не приближаясь особенно, но и не отставая настолько, чтобы потерять преследуемого из вида.
— Вайс гайз, — послышался голос Беклемишева, немного искаженный радиотелефоном. — Мудрые ребята, говорю, а? Ладно, сейчас мы финт сотворим.
После поворота на улицу Вольную «джип-чероки» вильнул на обочину и резко затормозил. «Мерседесу» не оставалось ничего другого, как проехать мимо, правда, уже заметно сбросив скорость. «Джип» сразу же круто развернулся и рванул в обратном направлении, а «Мерседесу» перекрыл дорогу неизвестно откуда взявшийся «Форд-мустанг». Сделав несколько безнадежных попыток обойти то ли придурка, то ли нахала, «Мерседес» опять повернул в сторону Измайловского парка.
— Кирюш, он, похоже, попытается проскочить по Измайловскому шоссе, — сказал водитель «мустанга».
— Ни фига у него не выйдет! Возвращаемся домой, ребятки.
Минут через двадцать «ребятки» уже были на квартире Беклемишева. Жарков и Мелентьева — имена весьма знакомые даже для жителей российской глубинки, а уж для москвичей, даже не участвующих в разного рода «тусовках» и презентациях» и прочих мероприятиях, предусматривающих кроме «халявного» потребления напитков и закусок еще и обмен самыми свежими новостями и сплетнями, эти имев были знакомы более чем, по выражению Беклемишева.
Когда Жарков стал показывать свое журналистское удостоверение, Беклемишев совсем по-свойски хлопнул его по плечу:
— Брось. Андрюха. Если бы я не знал, ребятки, кого везу, я бы так не спешил.
— Да уж, — покачала головой Мелентьева, — сроду мы с такой скоростью не ездили.
Сразу перешли к делу. И Жарков оказался настолько осведомленным по части нелегальных поставок оружия на Кавказ, что Клюев даже приувял. Стоило ли прилагать столько усилий, чтобы в лучшем случае дать материала на пару газетных абзацев, а в худшем — только подтвердить информацию, полученную, как принято выражаться, из других источников.
— Да нет, зря вы сомневаетесь, — сказал Жарков, посмотрев кассету и ознакомившись с письменными показаниями Павленко. — Ваши сведения как раз тем и ценны, что они представляют документальный материал. Это все обязательно пойдет в номер — в послезавтрашний. Фамилия Павленко вместе с фамилиями его покровителей будет названа.
Журналисты попрощались. Лева — так звали водителя «Форда-мустанга» — подбросил их опять к Измайловскому парку. Оказывается, они добирались туда на редакционных «Жигулях».
— Что же, первый тайм за вами, — прогудел Беклемишев. — Не подвел Юра, сукин сын. Теперича, значит, секонд тайм. Ты, Женя, собираешься эту кассету в прокуратуру отдать и...
— И... — удрученно ответил Клюев.
— То-то и оно, что не дело. Как минимум еще одну копию надо сделать.
— Не очень я, понимаешь ли, этим делам обучен, — Клюев пожал плечами.
— Вестимо. В зубы кому-то дать или пристрелить кого-то — ума много не надо.
— Ты уж меня, похоже, совсем за полудебила держишь.
— За «полу», но не «совсем», — признался Беклемишев.
— Скажи спасибо, что я у тебя в гостях, и что ты полуинвалид.
— Лучше такой полуинвалид, как я, чем такой... Короче, дальше по тексту. Давай-ка, пока время есть, перегоним на моей «Соне».
Когда кассета была переписана и запись проверена, Беклемишев нашел, что внешний облик Клюева совсем не подходит для визита к высокому должностному лицу.
— Нет, серьезно, для пивной ты одет вполне презентабельно, для сходняка типа кинофестиваля «Кинотавр» или «Киношок» тоже сойдешь, но даже в приличный кабак — там, где голые девки, расстегаи и шампанское в ведерках со льдом, тебя в таком виде не пустят. Штаны мятые, куртка засаленная, туфли стоптанные. В твоем Сыромятино, среди бандитов и рэкетиров, твоих дружков, ты, возможно, пользуешься авторитетом. Но здесь, мой друг, Москва, столица России. Здесь, как нигде, встречают по одежке.
— Кончай трепаться, Кирюха. Ты хочешь предложить мне свой фрак?
— Я не могу тебе его предложить, потому как в нем ты будешь выглядеть очень жалко по причине твоего хлипкого телосложения.
— Нет, ты не можешь предложить мне его по причине отсутствия оного предмета.
— Ладно, добудем мы тебе одежонку, — Беклемишев поскреб густую щетину на подбородке.
Взяв радиотелефон и пощелкав кнопочками, он заговорил голосом служебно-озабоченным.
— Здравствуй, Александр Павлович. Послушай, в интересах дела надо срочно одеть для официального визита молодого мужчину. Нет, дело в том, что он... в форме. В военной форме, да. Полковник он. Молодой полковник. Ну я не знаю, как там отнесутся, ведь для них — что военный, что милиционер. Да что вы, он летчик. Хорошо, Александр Павлович, я ваш должник. Рост у него сто восемьдесят сантиметров, размер... пятидесятый размер. Ну да, сто. Спасибо, Александр Павлович.
Отключившись от незнакомого Александра Павловича, который «не Слава Зайцев, но все-таки», Беклемишев критически оглядел приятеля.
— И ботиночки у тебя хреноватые. Ладно, двинем за зипунами.
По пути они заехали в какой-то дом моды. Зеркала, мрамор, бархатные драпри, кожаные кресла, роскошные ковры — в такой обстановке Клюев не то чтобы терялся, но слегка скучал. Беклемишев же, несмотря на свой не очень салонный облик, не ощущал и подобия скованности. Он сразу обратился к какой-то молодой женщине, показавшейся Клюеву по меньшей мере референтом министра или переводчицей МИДа.
— Анжела Валерьевна, я от Александра Павловича... Да,
Анжела Валерьевна. Заранее благодарен, Анжела Валерьевна. Идемте, Евгений Федорович.
— Ну, брат, ты даешь, — шепнул Клюев Беклемишеву, когда тот тащил его в какую-то комнату вслед за великолепной Анжелой Валерьевной.
Здесь, когда Анжела Валерьевна удалилась, Клюев переоделся в свежий «андер-вер», как обозвал это Беклемишев то есть, в нижнее белье, белые шелковые носки, ослепительно-белую сорочку, шелковый галстук и костюм из великолепной шерсти светло-синего цвета.
— Во, блин! — восхитился Беклемишев. — Хорошо, что я тебя побриться заставил. Теперь ты как Ван Дамм в Каннах выглядишь. Но туфли у тебя все одно хреноватые. Ладно, у нас тридцать пять минут осталось до времени официального визита, а мы тут топчемся... Куда ты свои обноски денешь? Все в ту же сумку? Там же у тебя суперразоблачительный материал, нищеброд. Жалко тебе своих тряпок? Как это в чем? В этом великолепии и останешься. «Баксов» пятьсот все стоит — по их меркам даже, без учета таможенных сборов, лицензий и прочего воровства. Да-да, костюмчик твой, навсегда. Форэва, гай, андэстенд? Ладно, сквалыга хренов, прячь свои лохмотья поскорее, сматываемся отсюда.
Уже в автомобиле, несущемуся по Садовому кольцу, Клюев попытался выяснить, каким образом костюм останется в его безраздельном и бессрочном пользовании.
— Да что ты привязался, елкин пень? Оказал я услугу этому Александру Павловичу, теперь он мне услугу оказал. И я тебе сказал, да. А ты мне, в свою очередь — позволил на себя, такого, полюбоваться. Может быть, у меня сексуальная переориентация произошла. Ладно, кончай трепаться, слабоумный. Перекладывай свой компромат вон в тот кейс. Кейс там оставишь. А как ты себе все это представляешь — ты к нему вошел, бумажки вынул, кассету вынул, а кейс с собой обратно унес? А он куда все это положит? Ох, Тьмутаракань, мать-перемать! Ты к заместителю генерального прокурора идешь, тебя туда по высочайшей протекции пропускают. Не по моей, разумеется, протекции. Ты, блин, и «пушку», кажется, в новые штаны переложил? Молодец — к заместителю генерального со «стечкиным» идешь! Конечно, конечно, ты бы и сам сообразил. Только когда? После того, как я тебе напомнил. Не дрейфь, там в вестибюле дежурный, он пропуск выпишет, он же и объяснит, на какой этаж и в какую комнату. Ах, ты и в этом случае сообразил бы? Со стрельбой туда вломиться — это бы ты сообразил.
Входя в строгое здание на Кузнецком мосту, Клюев испытывал двойственное чувство. С одной стороны — он несет материалы, разоблачающие преступников, да еще каких преступников! Но с другой — протекция, «высочайшая протекция», как выразился Беклемишев. Словно он за сервелатом или коньяком с черного хода в магазин вошел. Или квартиру обход очереди получать пришел. Неладно все в России устроено. Впрочем, во всем мире, наверное, тоже до совершенства далеко.
«А вдруг в самый последний момент выяснится, что высокое должностное лицо не было предупреждено? Тогда-то и спросят, что это за съемка такая, почему генерал в мятой форме. Что же, объяснять, почему его в гражданской одежде везли, а форму в багажнике держали? Объяснять, что похищали генерала в интересах безопасности Российской Федерации? С чьей санкции? С чьего позволения? Вот тут-то и замести могут. Уж мне-то за все мои действия столько статей «навесить» можно — до конца дней не отсидеть.
Но все опасения Клюева как-то сразу рассеялись, когда он, не ожидая ни минуты в «предбаннике», был представлен пред светлы очи. Точнее, очи оказались темными. Китель светло-синий, форменный, три больших звезды в петлицах.
— Евгений Федорович? — предупредительно протянутая сухая и холодная ладонь.
И опять зародились сомнения у Клюева. А ну как тормознут для выяснения деталей. По коридорам-то отсюда еще можно уйти, охрана здесь хилая, но тогда уж точно все ищейки России, все волкодавы ее, все овчарки, специально обученные, пойдут по его следам.
Не был задан вопрос Клюеву, каким путем были получены столь откровенные признания у командующего армией, генерал-лейтенанта. И даже вопрос о том, где Клюев служит, в какой государственной организации, не был задан.
Как посетитель, вошедший в святые святых и произнесший заветное: «Я от Деремея Жлобеевича» получает то, о чем он некоторое время назад и помечтать не мог бы, так и Клюев был подробно расспрошен только о содержимом кейса, только о том, что ему известно о делах Павленко и некоторыx его сообщников. Конечно, Клюев понимал, что недостаточно просто произнести, как магическую формулу, имя почетного Деремея Жлобеевича, чтобы открыть заветную дверь. Сам Деремей Жлобеевич должен быть удовлетворен и заинтересован. И еще кто-то, зависящий от него. И еще кто-то, не зависящий сейчас, но могущий оказаться в зависимости завтра.
А на Клюева, как на несуществующего поручика Киже, может пролиться золотой дождь монаршей милости. Если бы он хотел сделать политическую карьеру, этот визит, несомненно, явился бы некой отправной точкой, началом взлета. Но Клюева никогда не интересовала карьера.
Итак: кейс оставлен в высоком кабинете, хозяин которого молод (не больше сорока на вид, резко все же омолодился верховный российский чиновник), выглядит очень неплохо, и в ближайшие несколько лет, значит, Кондратий его точно не настигнет. Надо еще надеяться на то, что он достаточно крепко сидит в своем кресле, и что содержимое кейса позволит ему усесться еще прочнее. Во что угодно мог поверить Клюев, но только не в то, что чиновник будет руководствоваться какими-то эфемерными побуждениями типа заботы о благе отечества. Нет, все гораздо пошлее и приземленнее. Недаром современного человека называют наряду с другими определениями еще и человеком играющим. По причине относительной достаточности пищи, тепла и самой заботы о добыче того, другого и третьего смещены если не на задний, то хотя бы на второй план, на первый же выходят азарт, чувство престижа, амбиции. Разумеется, инстинкты всегда будут управлять человеческими поступками, как управляет марионетками кукловод, одетый в черное и стоящий в глубокой тени, Однако, чем выше человек поднялся над себе подобными, тем меньше он подвластен зову инстинктов — он научился их частично подавлять. «Подняться выше» не подразумевает служебную лестницу. Недаром чувство власти считают таким же основным человеческим инстинктом, как, например, половой. Бровастый Ильич не переставал совокупляться с особями женского пола чуть ли не на смертном одре — своем, разумеется одре. То же самое делал и Лаврентий Павлович. Не имея возможности насиловать других, он онанировал в присутствии охраны в камере смертников.
Да, все эти брежневы и берии вырвались вперед и вверх, первыми дорвались до кормушки, до раздаточного окошка, до лоханки с теплыми помоями и парным человеческим мясом только потому, что переразвитый инстинкт самосохранения вел их. Человек с тремя звездами в петлицах, из кабинета которого вышел Клюев, как ни крути, должен был принадлежать к такой же породе. Но он, как показалось Клюеву, производил впечатление игрока, получающего удовольствие скорее от процесса игры, чем от конечного ее результата. Красивая игра иногда плохо заканчивается (увы!), но чаще она приносит победу.
— Ну, чаво? — встретил Клюева Беклемишев вопросом из расхожего анекдота.
— Чаво, чаво... Да ничаво, — ответил Клюев, хотя положение свое он считал более завидным, чем положение персонажа того анекдота. — В общем-то вроде все трэ бьен, мольто бене и вери велл.
— Надеюсь, ты про журналистов не упомянул?
— А он и не спросил.
— А если бы спросил, тогда бы ты наверняка раскололся, — Беклемишев, похоже, не делал предположения, он утверждал вроде бы.
— Разумеется, — буркнул Клюев. — Ты лучше ответь мне на банальный вопрос, стратег, — что это за рыдван плетется за нами?
Они уже пересекали Бульварное кольцо, а бежевый «Вольво», пристроившийся за ними еще на Кузнецком мосту, держался на одном и том же расстоянии от «джипа».
— Колымага? — вроде бы рассеянно спросил Беклемишев.
— Ты анекдот помнишь о мужике, читавшем газету в то время, когда его жена стирала?
— Помню, а что? — насупился Беклемишев.
— Так вот, тот мужик оторвался от чтения и заметил жене, что ее, мягко говоря, трахают. Жена изобразила крайнее удивление; «А ить и пра-авда!» Это я про «Вольво».
— А ить и пра-авда! — передразнил Беклемишев. — Когда спишь только с одной чужой женой, то знаешь, откуда ожидать подлянку, а когда с несколькими, то положение усложняется. Не такой уж я заурядный парнишка, чтобы мне никто внимания не уделял. Достаточно, знаешь ли, плохих ребят, желающих из чувства ревности и зависти испортить мне здоровье.
— Ясно. «В меня влюблялася вся улица и весь Савеловский вокзал. Я знал, что мной интересуются, но все равно принадлежал». Так, что ли?
— Что-то вроде того.
— А чему больше завидуют плохие ребята — твоему здоровью, твоей удачливости в делах или твоей бешеной популярности?
— Пошел ты в задницу!
— Только в том случае, если тебе удастся оторваться от «Вольво». Моя «пушка» где?
— Там же, где была и раньше — в твоих штанах.
— Блестящая острота. Бон мот, как гутарют в Париже.
— При чем тут острота? В заднем кармане твоих вонючих старых портов, а они вон на заднем сиденье валяются.
Клюев перегнулся через спинку сиденья, достал «стечкин».
— Как ты думаешь, — спросил он Беклемишева, — в «Вольво» едут менты, «контора» или плохие ребята? «Тачка» казенная или угнанная?
— Собственная, купленная на кровные «зеленые», заработанные тяжким трудом чистильщика унитазов в российско-мавританском СП.
— А лихо тот плохой парень водит, — заметил Клюев, —. я имею в виду того, что «Вольво» ведет.
— Может быть, — проворчал Беклемишев. Посмотрите направо. Там — Пятницкое кладбище.
Он резко свернул направо и проскочил под светофор в тот момент, когда желтый сигнал сменился красным. Потом «джип», лихо понесся вдоль полотна железной дороги.
— В самый раз в Сокольники удирать, — сказал Клюев.
— Чую я, ставки в предстоящей игре будут покрупнее, чем сегодня утром в Измайловском парке.
Его предположение подтвердилось довольно скоро, когда Беклемишев понесся вниз по Ростокинскому проезду. Здесь машин было мало, а при взгляде направо рябило в глазах от буйного смешения белого и зеленого цветов — стволы березок и молодая листва. Вот здесь-то, в этом идиллическом месте, из «Вольво» и шарахнули автоматной очередью, к счастью, только слегка задевшей крышу «джипа».
— Ну, педерасты, — заскрипел зубами Беклемишев, — совсем обнаглели. Сейчас начнем разбираться по-крупному. Слушай, метрах в трехстах отсюда будет небольшая полянка. Я сброшу скорость и резко дам вправо, через пешеходную дорожку. Ты, как только на травку въедем, вываливайся.
— Лады, — Клюеву не надо было растолковывать, что следует делать после того, как он «вывалится».
Когда «джип» пересек пешеходную дорожку, Клюев крепче ухватил рукоятку пистолета, резко распахнул дверцу и изо всех сил оттолкнулся ногами. Пролетев по воздуху метра три, он привычно убрал голову, подставляя прыгнувшему навстречу травяному ковру сначала плечо, потом лопатку и согнутую колесом спину. Против ожидания, ничего твердого на земле не оказалось — ни пенька, ни камня. В нос ударил запах травы, перепревших листьев и еще чего-то, неуловимо связанного с майским лесом.
«Это май-чародей, это май-раздолбай веет свежим своим опахалом», — вспомнил Клюев свою прибаутку, получившуюся от глумления над классикой. Трава сочная, костюмчик за полтыщи «баксов» испорчен безнадежно. Плохие ребята должны за это понести наказание.
Клюев укатился за ближайший куст и встал на правое колено. Через несколько секунд появились и плохие ребята. «Вольво» последовал примеру беглецов и тоже вырулил на полянку. И здесь действия преследователей стали напоминать дешевый боевик. Автомобиль затормозил, из него выпрыгнули два темноволосых парня в спортивных костюмах, держа в руках короткоствольные автоматы. Они не придумали ничего лучшего, как, идя во весь рост, попытаться расстрелять «джип» и его водителя. То ли они были настолько неопытны, то ли настолько самонадеянны, но по сторонам они не смотрели и на Клюева, следовательно, не обратили внимания. А тот, тщательно прицелившись, короткой очередью в голову — под спортивной курткой мог оказаться бронежилет — свалил сначала одного стрелка, затем тремя одиночными выстрелами успокоил второго.
Беклемишев палил из своего «кольт-агента» тридцать восьмого калибра скорее для того, чтобы убедиться в безвредности незнакомцев, пожелавших из черной зависти подорвать его драгоценное здоровье. Он расстрелял весь барабан.
— Фраер ты, шериф, — бросил Клюев, наклоняясь над одним из преследователей. — Это твои «клиенты»? По Кавказу, говорю, ты специализируешься?
Беклемишев только ошалело помотал головой.
— Что это у них за хреновины? — он указал стволом револьвера на оружие кавказцев.
— Ага, не все, выходит, ты знаешь столичный житель, — удовлетворенно констатировал Клюев, — Это, дядя, мэйд ин Чечня. «Борс» называется, то есть, «волк» по-ихнему. На основе «узи» слепили. Ворованным, видишь ли, не довольствуются, развивают свой ВПК. Но ты же видишь, какое дерьмо этот «Борс».
Они быстро обыскали «Вольво». Ничего, кроме десяти с лишним тысяч рублей в ручной сумке, двух запасных магазинов к автоматическим пистолетам и двух кожаных курток не было обнаружено.
— Один и тот же почерк, — сказал Клюев. — Таких ребят можно теперь встретить на всех меридианах, от Минвод до Лос-Анжелеса, штат Калифорния. Исполнители, мать их так. Приехали, «замочили», получили гонорар, вернулись родной аул. Давай-ка отсюда сматываться поскорее.
Беклемишев быстро вывел «джип», кузов которого был прострелен в нескольких местах, из леса. «Вольво» сиротливо стоял на полянке. Прозвенел-пролязгал трамвай в сторону Останкино, тучка собиралась брызнуть мелким дождичком, парень с девушкой брели вдоль леса. Никто ничего не заметил.
«Джип» покатил через Сокольники. Тучка, пришедшая с севера, все-таки догнала его. Асфальт потемнел, потом заблестел. Донеслись раскаты грома.
— Сегодня четверг? — спросил Клюев.
— А? — Беклемишев машинально бросил взгляд на часы. — Да, четверг, тринадцатое.
— После дождика, значит, в четверг.
— О чем ты?
— О том, что ты грозился оторваться от «Вольво» и оторвался-таки. После дождика в четверг.
— Я еще до дождика оторвался.
— Только с моей о-очень активной помощью.
— Можно подумать, я без тебя не сделал бы этого.
— Сделал бы, кто же спорит. Слушай, Кирюха, не томи душу, скажи, что это были все же твои «клиенты». Я без малого месяц в бегах, прыжках и кульбитах. У меня складывается впечатление, что это ннкогда не кончится. Вроде бы я никому уже и на фиг не нужен, всех успел «засветить». Что они, из мести меня теперь «достают»?
— Я, знаешь ли, ничего не понимаю, — сокрушенно признался Беклемишев. — Как на меня такие дилетанты могли «наехать»? Ведь щенки, придурки.
— Верно, щенки, придурки. Но она при всем желании — нашем желании, естественно, — уже не смогут сказать, кто же их послал. Дождь смывает все следы.
— Но они явно не из той «колоды», в которой тасуются те мальчики, что вели меня сегодня утром, — уверенно заявил Беклемишев.
— Очень даже может быть, — согласился Клюев. — У тех и рожи вроде бы рязанские, насколько я успел рассмотреть. Ты, Кирилл, подумай все-таки: существует ли кто-то, кто мог на тебя этих щенков натравить?
— Да вроде бы существует, — нехотя буркнул Беклемишев.
— Во-о! Слава те, Господи, разродились! А то — «дилетанты, как могли?» Колись, поведай, кому не угодил, у кого изо рта кусок севрюжины вырвал?
— Да вроде бы, получается, у главного чеченца России, — Беклемишев блудливо улыбнулся. — Есть у него своя преторианская гвардия — из земляков его. Они моим работодателям досаждают. Нет, там дело не в примитивном вымогательстве...
— Понимаю, когда счет идет на сотни миллионов, это ужe не вымогательство, а защита интересов.
— Bpoдe того, — хмыкнул Беклемишев. — Так вот, несколько дней назад я с группой товарищей, как говаривали в старину, вежливо намекнул джигитам, чтобы они со своими «ксивами» и дерьмовыми полномочиями катились куда подальше. Выходит, джигитам это не понравилось.
— Выходит, я из огня да в полымя. Нигде приюта нету. А все из-за того, что друзья у меня такие неблагополучные.
— Да уж — не подарок, — согласился Беклемишев.
Во Внуково они добрались на том же «джипе-чероки». Беклемишев по-хозяйски прошел через служебный вход и через несколько минут вынес три билета.
— Ну, балдеете, провинция? — спросил он, наблюдая реакцию гостей на изменение в зале аэропорта.
— Не очень, честно говоря, — пожал плечами Бирюков. — Когда-то все здесь казалось более значительным, более серьезным, а сейчас... Бейрут какой-то.
— Газеток-то достаточно накупили, «комсомолок»? — теперь уже Беклемишев обращался к Клюеву. — Читайте, наслаждайтесь — вот, мол, мы весь этот скандал затеяли, с нашей подачи все завертелось.
Они сидели у Клюева. Май, выдавшийся очень дождливым, подходил к концу. Дожди не кончались. Низкие свинцовые тучи беспрестанно мчались со скоростью курьерских поездов.
— Теперь я понимаю, — сказал Ненашев, возвращаясь с балкона, — почему в Финляндии «сухой закон», а в Швеции водку по карточкам выдают. При такой погоде спиться — не фиг делать.
— Да, а еще говорят — демократия, — покачал головой Клюев. — Какая же это, на фиг, демократия, если людям запрещают спиваться. Садись-ка лучше, Кистентин, продолжим наши игры.
«Игры» перевалили зенит. Три пустые бутылки из-под шампанского и две из-под «Смирновской» стояли под столом.
— Нет уж, — покачал головой Ненашев, — я лучше еще воздухом вольным подышу.
— Ну, дыши, набирайся сил, завтра тебе в исполком идти.
Вот уже больше недели они «пробивали» разрешение на открытие частного охранно-сыскного бюро, «подключив» все возможные и невозможные связи и знакомства, но ощущали, что прут на бетонную стену.
— Да, ребята, все не так, все не так, как надо, — тряхнул головой Бирюков. — Ждут нас хлопоты бубновые, пиковый интерес. Та ли жизнь сейчас у Влада Рогунова.
— Хо-хо-хо, Николаич! Завидовать счастливым значит делать себя еще более несчастным.
— Это кто сказал?
— Это я сказал. Афоризм, наверное. Я же тебе про Влада рассказывал. Для счастливой жизни тоже талант специфический нужен. Вот он сейчас, небось, где-нибудь на Канарах, Багамах или Сейшелах отдыхает «в пополаме» с Галиной Петровной. Наслаждается окружающим великолепием. А мы бы себе наверняка весь кайф испортили, томясь от безделья, горевали бы о том, что дни быстротечны, что все проходит... Брось счастливчика в воду и он выплывет с рыбой в зубах. Это чья-то пословица, кажется, это не мой афоризм. Влипни сейчас Влад в какое-нибудь дерьмо снова, и судьба опять пошлет ему избавление, как в свое время послала ему нас. Но ты не грусти особо — не одним нам плохо. Другой наш хороший знакомый Павленко послан в отставку. Я же тебе «Красную звезду» показывал?
— Ты уже в третий раз об этом спрашиваешь. Показывал.
— Разве в третий? Забывчив я становлюсь.
— Забывчив. Но Павленко, похоже, получше нашего все равно устроился.
— Да, вроде бы занял непыльное местечко в какой-то трастовой компании.
— Траст означает доверие, — поднял указательный палец Бирюков. — Лично я, например, такому мерзавцу никогда бы не доверился.
— Существует масса народа, которая Павленко мерзавцем не считает — хотя бы потому, что не осведомлена о делах его прошлых. И она, эта масса, охотно доверяет ему и подобным ему свои средства.
— Массы хотят быть обманутыми.
— Именно, — подхватил Клюев, — и это не мазохизм, это скрытая тяга к...
Он не договорил, потому что раздался страшный грохот. У Клюева и Бирюкова возникло впечатление, что во входную дверь пальнули из гранатомета. Они одновременно вскочили и увидели направленные на них дула укороченных автоматов.
Сильный удар в солнечное сплетение, да еще тренированной ногой, да еще обутой в тяжелый ботинок с толстой твердой подошвой, хоть кого заставит на мгновенье — если не на более длительный промежуток времени — как бы выпасть из реальности. Бирюков как раз и схлопотал такой удар. Но за эту долю секунды рефлекторно успел принять санчин-дачи, «железную стойку». В шоу с демонстрацией восточных единоборств о бойца, принявшего такую стойку, обычно ломают ручки от лопат и прочие длинномерные предметы. Поэтому Бирюков не свалился на пол, не отлетел к противоположной стене, кувыркнувшись через стол, он только качнулся и немного отъехал, скользя на подошвах, как стойкий оловянный солдатик. Усилием воли он заставил себя сделать вдох и словно в розовато-сизом тумане увидел перед собой голову в черной маске, почти полностью закрывающей лицо — только глаза и часть переносицы были видны. Холодные, светлые, пустые глаза.
Бирюков продолжая неотрывно смотреть в эти раскаленные от ярости глаза, наугад ударил ребром стопы в то место, где должно было находиться колено левой ноги человека, только что ударившего его. Противник наносил Бирюкову удар правой ногой, поэтому она отодвинулась назад, оставаясь какое-то время на весу. Весь вес приходился на опорную левую ногу, которую очень точно подрубил Бирюков. В следующий момент он уже взлетел над поверженным противником и, захватив в прыжке скрещенными ногами голову и шею другого человека в черной маске, потащил его за собой на пол.
Сбоку от Бирюкова грохотало и рушилось, слышались треск и надсадное дыхание, звуки наносимых ударов. Значит Клюев еще функционировал.
Тесно, не развернуться. Бирюков попытался откатиться к двери, но не сумел этого сделать — гора тел навалилась на него, придавила непомерной тяжестью к полу. Опять пошли в глазах фиолетовые круги. Надсаживаясь, Бирюков приподнял навалившуюся на него массу, упершись в пол руками и ногами, встал на четвереньки и тут же получил страшный удар по голове — сбоку, за ухом, ближе к шее...
Он не знал, сколько времени пробыл в сплошной тьме, но, как оказалось, не так уж и долго — кто-то защелкивал на его руках, отведенных за спину, наручники, кто-то орал над ухом истошным голосом:
— Лежать, сука!!!
Бирюков не понял, к нему ли это относилось, но в следующий момент ощутил сильный удар под ребра — если бы бьющий мог как следует размахнуться, последствия были бы более ощутимыми. Чья-то рука схватила его за волосы, в затылок уперся ствол автомата. Скосив глаза вбок, он увидел луч яркого света (откуда?!) и глазок телекамеры.
«Бред какой-то», — Бирюков почувствовал, что выпитые водка и шампанское уже не действуют на него расслабляюще, не туманят сознание, осталась только некоторая тяжесть в мышцах, да учащенное сердцебиение. Впрочем, сейчас трудно было понять, от чего сердцебиение — от спиртного или от чрезмерного напряжения. В голове гудело так, словно недавно внутри черепа взорвалась граната.
Две пары сильных рук оторвали его от пола, а тот, третий, что держал автомат сзади него, не отступал, и Бирюков чувствовал дуло, упирающееся в затылок.
«Во что-то мы влипли», — спокойно и вроде бы безучастно констатировал Бирюков, увидев, что Клюева тоже держат несколько человек в черных масках и темной форме. У Клюева была сильно рассечена бровь, кровь заливала скулу и щеку.
Но Кости Ненашева не было видно. Бирюков почувствовал непонятное облегчение — словно он сам освободился, а не был скручен.
Человек с телекамерой приблизился и теперь направлял объектив прямо в лицо Бирюкова. Бирюков врезал ему в пах кин-гери правой ногой, и камера нырнула куда-то вбок и вниз. Сзади Бирюкова сильно ударили по голове, сразу стало горячо на затылке. «Кровь, — спокойно подумал он, — а могли бы и пристрелить, псы».
Потом его поволокли в прихожую, далее — в открытую дверь, вниз по лестнице. Мелькнуло испуганное лицо какой-то толстой старухи: очки в роговой оправе, седые волосы.
«Падлы, в носках вывели, туфли в прихожей так и остались!» — Бирюкова этот факт взбесил и одновременно немного встревожил. Но он тут же заставил себя не растрачивать эмоции попусту, не тратить сил.
Его затолкали в машину, въехавшую задом на тротуар — словно пасть черная раскрытая. Бирюков шагнул по инерции, получил под дых, почти никак на удар не среагировал, хотя удар был нанесен достаточно умело, и упал на сиденье. В следующий момент рядом свалился Клюев, прокомментировав данное событие:
— Вывели болезного, руки ему за спину и с размаху кинули в «черный воронок». Не дрейфь, у нас пока все благополучно складывается, — последние слова он произнес шепотом, приблизив губы к уху Бирюкова.
Захлопнулась дверь, и микроавтобус покатил, на удивление ровно, без тряски и без толчков. Бирюков сразу вспомнил события, вроде бы стершиеся уже в памяти: приходилось ему лет пятнадцать назад трястись в милицейском «газике», когда везли в отделение. Незабываемые минуты — иначе и сказать нельзя.
Ехали недолго, торможение было резким, Клюев опять навалился на Бирюкова и быстро сказал:
— Ерунда, скорее всего в райотдел «ментовки» привезли.
Их споро вытащили из микроавтобуса и потащили ко входу в здание. Бирюков краем глаза успел заметить: 15-е отделение милиции. Вводили их в здание со двора, не с улицы. Коридор, лампы дневного света, стены окрашены масляной краской, казенные запахи.
Комнатка, в которую их бросили, больше всего подходила под определение «кутузки» — маленькое зарешеченное окошко высоко под потолком, под одной стеной пол приподнят сантиметров на тридцать-сорок, образуя подиум. Здесь, очевидно; проводят ночи задержанные.
— Да, Николаич, нам повезло, мы в обычном райотделе, — сказал Клюев, едва в двери с «глазком» проскрипел ключ. — Запомни, здесь нас не могут держать больше трех суток, даже если и «подтасуют», под какое-то ранее возбужденное уголовное дело. Дольше нас могут держать в двух случаях: если прокурор сочтет собранные против нас сведения достаточными для того, чтобы мы превратились в подследственных, или если нас запишут в «административно арестованные», то есть, в «декабристы», «суточники». Но для того и другого им нужен, как минимум, остаток сегодняшнего дня и ночь. Так что поживем покуда в неизвестности.
— Костя молодец, — сказал Бирюков. — Куда-то он исчез.
— Будем надеяться, что исчез, — шепотом произнес Клюев, — на балконе стоял, повезло ему. А нас скоро должны начать вытаскивать на допрос, время идет, семьдесят два часа остается.
Он оказался прав, не прошло и четверти часа, как загремел ключ в замке, появился милиционер и сказал:
— Бирюков кто?
Бирюков поднялся с импровизированных нар.
— На выход, — милиционер произнес это таким тоном, словно предупреждал: всякие расспросы и вообще разговоры со стороны задержанного абсолютно исключаются.
Бирюков вышел в коридор, здесь оказался еще один милиционер, который легонько подтолкнул его в спину и скомандовал:
— Вперед!
По сравнению с омоновцами это обращение вообще можно было считать вежливым.
Его отвели в комнату, где стоял письменный стол, стул привинченный к полу прямо перед ним, вешалка. Самая заурядная комната. За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим, в рубашке с расстегнутым воротом и ослабленным узлом галстука, его пиджак висел на спине стула. Мужчина кивком велел конвоиру Бирюкова выйти, так же, кивком указал на стул и начал допрос:
— Имя, фамилия, отчество?
— Бирюков Валерий Николаевич.
— Год рождения.
— Одна тысяча девятьсот пятьдесят третий...
Почти бездумно перечисляя свои анкетные данные, Бирюков попытался осмыслить свое положение. Да, аховым его назвать пока что нельзя, тут Клюев прав...
— Где вы были шестнадцатого апреля этого года? — этот вопрос заставил Бирюкова словно бы очнуться.
— Естественно, я не помню этого, — ответил он. — Сегодня ведь уже двадцать шестое мая.
Услужливая память несколько некстати подбросила анекдот: «Где вы были двадцатого января этого года? — Не помню. — А двадцатого марта? — Здесь, у вас, отвечал на вопрос, что я делал двадцатого января этого года».
— Что же, — усмехнулся следователь, — могу вам напомнить. Шестнадцатого апреля этого года вы находились у дачного поселка Южный.
— Южный?
— Ну да, он так называется. И вы были там не один. С вами был Клюев Евгений Федорович и еще несколько человек.
«Ага, вот оно что! Женька тогда еще рассказывал про вызов к Широкову. Неужели опять эта тягомотина начинается?
— Да, я там был вместе с Клюевым и еще несколькими... своими знакомыми. Но я не могу со всей определенностью сказать, что это было шестнадцатого апреля.
Из-за елей хлопочут двустволки —
Там охотники прячутся в тень, —
На снегу кувыркаются волки,
Превратившись в живую мишень.
Следователь что-то записал.
— Хорошо,.— продолжал он, оторвавшись от записи, — а что вы там делали два дня спустя?
— Ни два, ни три дня, ни неделю спустя я там не был.
— Ни один, ни с той же компанией?
«Что за дешевые попытки подловить на мякине? Он и в самом деле такой простак или прикидывается?»
— Ни один, ни с той же компанией я там впоследствии не был.
— А с какой целью вы были там в первый раз?
«Ситуация, пожалуй, можно назвать щекотливой, — подумал Бирюков. — И в самом деле, поди объясни, что можно делать во чистом поле кроме пития хмельного.»
— H..ну, вообще-то мы просто прогуливались.
— Неплохая прогулка — больше чем за десять километров от города, — хмыкнул следователь. — А кто был инициатором этой самой... прогулки?
«А вот этого я и в самом деле не помню. Но что не Клюев — это точно. Сейчас я это наверняка вспомнил»
— Я не помню, кто предложил идти именно в этом направлении. Скорее всего это как-то так само собой получилось.
— Ладно, — следователь повертел ручку и бросил ее на стол. — Давайте посмотрим на это событие со стороны. Пятеро взрослых мужчин идут в степь — с целью просто прогуляться. Это в котором часу, кстати, было?
— После полудня. Может, в два часа, может, в три.
— В разгар рабочего дня, короче. Где вы, кстати, работаете, Валерий Николаевич?
— Вообще-то в данное время мы...
— До «данного времени» вы не получали заработной платы с начала марта этого года. Следствие располагает данными. На какие средства вы существовали?
«Ни хрена себе — следствие располагает данными! Полчаса не прошло, как замели, а уже и по фамилии знают — ведь не сам назывался там, в камере, меня вызвали — и о доходах сведения имеют.»
— Задайте этот вопрос доброму миллиону россиян, — раздраженно ответил Бирюков, — которые по два месяца не получают зарплаты.
— Вы за себя отвечайте. Итак, на какие средства вы существуете?
— Жил на сбережения, — вздохнул Бирюков.
Следователь опять что-то быстро записал.
— Как давно вы познакомились с Клюевым?
— Лет пятнадцать назад.
— При каких обстоятельствах?
«У идиотов и вопросы идиотские.»
— Уже не помню.
В таком же ключе следователь задал еще с десяток вопросов, и Бирюков соответствующим образом на них ответил. После этого следователь нажал кнопку и сказал появившемуся конвоиру:
— Давай этого в камеру, а второго сюда.
Клюева следователь продержал у себя гораздо дольше. Вернулся Клюев примерно через час. Как только охранник запер за ним дверь, он сказал:
— Хреново!
— Почему хреново? — удивился Бирюков. — Мне казалось, что у них вообще ничего нет против нас, что они даже не знают, с чего начать.
— Уже начали, не боись. Дело нам шьют. Мы — вооруженная группировка.
— Почему вооруженная?!
— Потому что арбалет нашли, из которого кто-то из нас «завалил» того самого Петракова больше месяца назад.
— У кого нашли?!
— Выходит, что у меня на квартире, — устало произнес Клюев.
— Как это нашли?! Ведь у тебя не было ничего.
— А поди докажи им теперь.
— Но ведь должны же быть какие-то свидетели, — растерялся Бирюков, — или понятые.
— И понятые нашлись, соседи. А два штатных сотрудника заменяют одного свидетеля или понятого, — хмуро объяснил Клюев. — Их, архаровцев, там целый взвод был. Как захотят, так и прокрутят. Крупную какую-то пакость они затеяли. Самое хреновое, что прокуратура с ними заодно, их следователь тоже при допросе с мордобоем присутствовал — при затылкобое, точнее. Козлы, башка гудит. Они уши зажигалками нам подпаливать будут, чтобы признание выжать, а прокурор на все подобные методы допроса посмотрит сквозь лист отчетности, где цифра раскрываемости не слишком круглая, а с поимкой вооруженной группы заметно округлится. На прокуратуру давит «контора», прокуратура будет давить на ментов, чтобы те из нас жилы вытаскивали. Но не дрейфь, Николаич, мы ведь мужики. И законы малость знаем. Повоюем еще. Правда, здоровья много придется у них оставить, у этих живодеров. Ты, кстати, ничего не подписывал?
— Нет, пока не просили.
— Это уже хорошо. Значит, нас вроде бы еще и не задерживали. Или в административно арестованные зачислили, в этом случае просто могут пометку сделать: «От подписи отказался».
Томительно тянулось время. У Бирюкова часы куда-то пропали при задержании, у Клюева циферблат оказался разбитым вдребезги, и Бирюков, наклоняясь к его закованному запястью, так и не смог рассмотреть при тусклом свете лампочки, движется ли стрелка или нет.
Когда молочно-чернильный мрак за окнами совсем загустел, загрохотали ключи в замке, вместе с двумя милиционерами в форме появились двое незнакомых в штатском — наверное, «вторая смена», которая будет ночью вести допрос с пристрастием. Первым был мужчина, возраст которого мог составлять и тридцать пять и пятьдесят лет — внушительное пузо, неестественно багровый цвет лица и надутые, словно переваренные вареники, щеки. Второй, совсем неприметный, хотя помоложе выглядевший и поприличнее одетый, зло зыркнул желтоватыми глазами по задержанным и снова растворился в коридоре.
Пузатый и щекастый приказал милиционерам в форме:
— В кабинет Приходько их. К батареям отопления приковать, не хрена им тут кайфовать. Жаль, что не зима сейчас, а то приковать бы, сук, за ноги и за руки, пусть бы поджарились.
— Сам ты сука, — тихо, но отчетливо произнес Клюев. — Погоди, попадешь еще на зону, там тебя в момент «отпетушат».
Переваренные вареники на месте щек приобрели темно-вишневый оттенок. Можно было только догадываться, сколько поллитровок в день заглатывал их обладатель. Постоянное сидение на телефоне, выслушивание рапортов, излагаемых тоже заплетающимися уже языками, стакан, стакан для разнообразия, еще стакан. В конце дня оперативное совещание, ничем, по существу, не отличающееся от ежевечернего сходняка мясников, снабженцев или каменщиков — по бутылке на брата. Потом почти всегда поход в ресторан или кафе, где директор или заведующий напоят вусмерть и накормят до отвала, не рискнув напомнить об уплате за угощение. Что там говорить, для бедного торгаша это самый мягкий, самый безобидный рэкет в настоящее время. Подумаешь, столик на четверых один раз в неделю. Такие деньги нынче за пару часов зарабатываются. То ли дело, когда молодые хищники «наедут», безжалостные и непонятные. А знакомого начальника уголовного розыска из своего родного райотдела отчего не приютить, не обогреть — хотя бы в память о тех славных временах, когда им, ОБХСС да еще кое-каким инспекциям «отстегивать» приходилось.
Итак, толстяк, услышав угрозу, что его «отпетушат», покраснел, но видимо, было нечто во взгляде Клюева, отчего милицейский начальник не покраснел еще больше, не затопал ногами, не ударил, а только повторил, громко сопя:
— В кабинет Приходько. За ноги и за руки приковать, так, чтобы дрыгнуть не могли. Свет не гасите.
Едва конвоиры исполнили приказание, Клюев сказал:
— Ничего, и так жить можно.
Жить вообще-то было трудновато. Можно было только сидеть в одной позе, прислонившись спиной к батарее. И впрямь надо было благодарить Бога за то, что отопление отключено. То ли дело зимой — сколько можно было бы так выдержать?
— Не изобретательны менты, мудаки, — не унимался Клюев. — Они головой перед коробком спичек трясут, чтобы определить, есть ли в коробке спички. А жестокость их — от бесчувствия и дебилизма. На особо впечатлительных это, конечно, может и подействовать: ах, как так можно — живого человека по гениталиям бить! А ментам, наверное, и самим не больно, когда их подобным образом лупят, вот они и считают, что так с другими обращаться надо. Я тебя уверяю, Николаич, большего вреда, кроме как убить нечаянно, они причинить нам не смогут.
— Однако и шуточки у тебя, боцман, — Бирюкову, если быть честным, не очень хотелось веселиться сейчас. С разбитой в кровь головой, прикованный за ногу и за руку к батарее — а вдруг по нужде приспичит? Менты, наверное, до тех пор, пока их допрашивать не станут, не придут.
— Никаких шуток. Схема простая до омерзения. Есть у них сейчас конкретное дело о «мокрухе», причем, «мокрухе» не простой, а депутата областного Совета. И дело надо уже недели две назад закрыть было. Если бы до нас залетел по пьянке сюда какой-нибудь заурядный вор, его отвезли бы в загородный лесок и инсценировали бы повешение, пообещав несчастному экспроприатору, что останется после него посмертная записка с его подписью. И повесили бы по-настоящему, всерьез. Жертва потеряла бы сознание, захрипела бы, наблюдалось бы самопроизвольное выделение мочи и тому подобное. Потом жертву привели бы в чувство, поставили бы к стволу дерева. Выстрел — пуля срезает кусок коры над головой, объект эксперимента кладет в штаны, но признаваться в преступлении, которого се не совершал, почему-то не хочет. Но скорее всего, к ворам в данном конкретном случае такие методы не применялись — воры до стрельбы из арбалетов еще не доросли, у них дальше ножа или заточки фантазия не распространяется. Так что все описанное выше ждет нас.
— Женя, «чернушный» у тебя юмор вечером, — проворчал Бирюков.
— Прости, Николаич, просто приступ черной меланхолии, Я «контору» не люблю, как и ты — у тебя, наверное, в силу излишней впечатлительности нелюбовь к ней даже побольше. Но и ментов хорошему веселому человеку любить не за что. Вот ты послушай... Все они плачутся, что плохо вооружены да недостаточно оборудованы, и тому подобные стенания... А вот тебе правдивейшая история, из первых, как говорится, рук, а точнее, из первых уст. Случилось это прошлым летом, в девяносто втором, значит, году. Здесь у нас в пригороде мужик затосковал. То ли у него «крыша поехала» в самом деле, то ли он стрессами перегружен был, а только взял он охотничий карабин «Маверик» и стал палить из него во всех направлениях. Родные сбежали, соседи затаились. Пришел к нему участковый — ты, говорит, Мудей Говнеевич? брось оружие, прекращай баловаться. А Мудей Говнеевич участкового наповал и уложил. Весь райотдел туда прибывает в срочном порядке, да еще подкрепление из горотдела... Стрелок тот, как я уже сказал, в частном секторе жил, разгуляться — в смысле по живым мишеням пострелять — было негде. Он, «сдвинутый», неплохим охотником был. Троих из осаждавшей его команды серьезно ранил, все машины, которые к его дому менты пригнали, повредил до состояния, при котором только на запчасти надо разбирать. Часа полтора перестрелка идет, а стрелок перебегает от окошка к окошку и палит, поливает ментов беглым огнем. Их не меньше десяти рыл, а он один. Укрепленный обороняющийся в городе может семи-восьми нападающим противостоять, и то при условии, что он тоже автоматическим оружием располагает. А тут у нападающих АКСы, а у него охотничий карабин, да и хатенка на крепость не очень походит. И ты знаешь, чем все дело кончилось, Николаич?
— Чем? — Бирюков, несмотря на полное отсутствие комфорта, все же был настолько заинтригован рассказом, что на какое-то время даже вроде бы забыл, где находится.
— А тем, что пришел БТР на подмогу осаждающим. Тот охотник пулю себе в лоб пустил. По нему, уже по мертвому, БТР покрутился, и только после этого менты рискнули подойти. Я же говорю, Николаич, на диво бездарный народ, им хоть десять БТРов дай, результат тот же будет.
Вдруг за окнами послышался какой-то шорох. Клюев с Бирюковым привстали, насколько могли. Кто-то стоял с той стороны окна. Неужели?.. Стекло тихонько треснуло, упало, снаружи просунулась рука, ловко открыла один шпингалет, другой. Человек — кем же он мог быть, как не Костей Ненашевым — жестами показал: откройте нижний шпингалет, вы, мол, дотянетесь. Сам он, на удивление быстро наклеив на стекло две широкие полосы лейкопластыря, несильно стукнул по стеклу, которое треснуло сразу же, и осколки его почему-то свалились наружу, на ту сторону, где находился Ненашев. Он просунул руку в образовавшееся отверстие, дернул шпингалет и распахнул окно. Спрыгнув на пол, Ненашев приложил палец к губам.
И вовремя — как раз в этот момент в двери заскрежетал ключ. Потом дверь распахнулась, охранник с погонами старшины стоял на пороге, ошалело глядя на раскрытое окно, на Бирюкова и Клюева, прикованных к батарее отопления и тоже пораженно уставившихся на него.
Неизвестно, сколько длилась бы эта немая сцена, если бы из-за притолоки не вынырнул Ненашев и не опустил железный кулак на темечко милиционера. Потом он левой рукой схватил затылок старшины и с силой дернул на себя. Двинув для верности еще и правой в челюсть, Ненашев втащил бесчувственное тело внутрь комнаты.
Обыскав охранника, Ненашев обнаружил в его карманах ключи от наручников.
— Повезло вам, блин, как утопленникам, — свистящим шепотом сказал Ненашев, — даже завидно. Вот возьму и не стану отмыкать.
Он разомкнул наручники на Бирюкове, потом освободил Клюева.
— Сразу через забор! — так же шепотом приказал Ненашев.
Они спрыгнули во двор. Комната дежурного уступом выходила к забору, и окна ее тоже, к счастью, смотрели на забор, так что дежурный не мог видеть эту часть двора.
Ненашев первым преодолел забор. Следом полезли освобожденные пленники. Теперь у них была единственная проблема — не напороться на что-нибудь острое босыми ногами, не пораниться. Спрыгнув удачно, побежали трусцой за уверенно пробирающимся в закоулках неосвещенного двора Ненашевым.
— Вот и карета, — он указал на «Жигули» светлой окраски.
— А это еще откуда? — спросил удивленный Клюев.
— Оттуда же, откуда и кроссовочки, — Ненашев, пританцовывая, несколько раз притопнул ногами, обутыми в кроссовки — Статью я уже схлопотал. Грабеж. Налицо отчуждение собственности с применением насилия. Правда, я того мужика просто попугал. «Тачку», впрочем, я ему верну, кроссовки тоже, тем более, что они мне малы. На размер меньше, это уж точно.
Он завел мотор и уверенно вывернул на улицу. Было пустынно, прохожие не попадались вообще, машины случались редко.
— А который хоть час? — спросил Клюев.
— Третий, милорд, — пропел Ненашев. — И до рассвета остался час или чуть больше, и, скоро звезды голубые растают в небе без следа...
— Куда ты нас собрался везти?
— За город, арестантики, за город. Есть у меня там друг верный. Точнее, подруга это.
— Вот этого не надо, — сказал Клюев.
— Почему? Куда же в таком случае?
Клюев назвал адрес и добавил:
— Только дайте слово, матерь вашу, что адрес этот не будете помнить. Я его сам не помню, чтобы, не дай Бог, во сне не проболтаться.
— Последний гад буду, если запомню, — сказал Ненашев и подмигнул в зеркальце Бирюкову. — А ты, Николаич?
— У меня вообще на адреса память никудышняя.
— Видишь, Женя, опасаться тебе нечего. Мы уже ничего не помним. Когда до такой хаты будет оставаться метров двести, скажешь. Надо будет ментам позвонить, про «тачку» сообщить.
— В таком случае сейчас проедешь во-он до того «Гастронома» и свернешь направо, там телефон-автомат исправный есть.
— Хм, когда он был таким? — скептически поинтересовался Ненашев.
— Вчера точно был исправным.
— Что же, некоторая вероятность существует, что он и сегодня функционирует еще.
Аппарат действительно «функционировал». Набрав ноль-два, Ненашев дождался, пока дежурный по городу капитан Беспалько доложил ему, что слушает.
— Капитан, на углу, на пересечении улиц Северной и Калинина, возле «Гастронома» будут стоять ворованные «Жигули», номер РОД 13-87. Покататься я их брал. Владелец, небось, заявил уже. Передайте, пусть не обижается. Обстоятельства так сложились. Капитан, номер записал? Молодец, капитан. Светло-желтый автомобиль.
Повесив трубку, он быстро вернулся к «Жигулям», разулся, забросил кроссовки на переднее сиденье и сказал Клюеву:
— Веди, быстрее, Сусанин, а то ноги мерзнут. Да и менты неровен час подоспеть могут.
— Как же подоспеют. Через полчаса хотя бы были здесь. «Тачку» во второй раз угнать успеют.
Через пять минут они уже были на месте. Клюев осмотрелся по сторонам и открыл дверь.
— Вбегайте поживее.
— Вопросов не задаем, — прокомментировал Ненашев, рассматривая «логово», — хотя очень хотелось бы — откуда же такие средства у людей образуются? Неплохо устроился, начальник, рад за тебя.
— И на том спасибо, — буркнул Клюев. — Расскажи нам, как ты оказался таким ловким.
— Что значит «оказался»? Я всегда был гораздо ловчее тебя, Клюев. И сообразительнее. И смышленее.
— Да уж...
— Что за «да уж»? Ты, начальник, нахал, — заявил Ненашев. — Вас повязали, как слабых детей, а я сумел уйти по балконам. Как только я грохот услышал, да рожи в масках узрел, так сразу через перила и нырнул вниз...
— Если бы мы с Николаичем тех козлов не остановили, нырнул бы ты!
— И надолго вы их остановили? — ехидненько поинтересовался Ненашев.
— Да уж, наверное, на достаточное время.
— Достаточное — для чего?
— Для, того, чтобы ты успел перевалиться через перила. Ноги-то у тебя кривоватые и короткие.
— На свои погляди. Так вот, я не только ноги успел перенести через перила, я еще повис на своих слабых ручонках и спрыгнул на нижний балкон. То ли там дома никого не оказалось, то ли меня просто не заметили. А что я сделал потом?
— Да что тебе делать-то оставалось? На газовую трубу с балкона перебрался, а с нее в палисадник нашей бабки Степановны спрыгнул.
— Три «ха-ха», начальник. Это ты так поступил бы. И попался бы в лапы этим архаровцам. Они-то наверняка побежали вокруг дома, чтобы посмотреть, куда этот шустрый мальчонка подевался, что с балкона сиганул. Нет, я мудр и осмотрителен, я в панику не ударяюсь в критических ситуациях, как некоторые. — Ненашев подмигнул. — Я затаился. Лег на балконе поближе к стеночке, слушаю, как они вас там наверху мутузят, как ты, Евгений, очень жалобно кричишь, как внизу кто-то протопал — сюда-туда, туда-сюда. Естественно, паника у них — ай, убег, убег, гад! Но слишком долго залеживаться мне тоже нельзя было — не ждать же, когда они в квартире, которая под твоей находится, дверь тоже выломают. Я очень спокойно перебрался на упомянутую тобой газовую трубу, потом столь же спокойно спрыгнул в палисадник этой вашей... Мелентьевны...
— Степановны.
— Ну да. Ущерб небольшой нанес, крыжовника куст примял.
— Ты его наверняка сломал, бездарь. Тоже, каскадер хренов. С полутора метров как следует спрыгнуть не можешь.
— Я был слегка выпивши, — потупился Ненашев. — Но уж потом я осторожно снял носки, сунул их в карман и, как ни в чем не бывало, удалился на приличное расстояние от места трагических событий, пронаблюдав, как вас, болезных, загрузили в транспорт, и стал размышлять.
— И о чем же ты размышлял?
— Прежде всего о том, что обувка моя в твоей квартире осталась. Очень жаль мне обувки было. Вернуться бы надо, да боязно. Вдруг, думаю, змеи засаду устроили? Подумал-подумал, да и потопал босиком.
— И как же на тебя окружающие смотрели? — поинтересовался Клюев.
— А мне, знаешь ли, как-то до лампочки было, как на меня кто смотрел,— пожал плечами Ненашев. — У одного очень уважаемого мной писателя есть упоминание о том, как какой-то человек заметил, что у писателя, значит, шнурок на ботинке развязался, и сказал ему об этом, а он ему ответил: «А вам какое дело?»
— Ты просто забыл фамилию писателя. Гашек, — настоятельно произнес Клюев.
— Не все же такие памятливые, как ты. Тебя вон и по головке были, а ты еще все про писателей помнишь. Если ты сейчас же не напоишь меня кофеем, я не расскажу тебе продолжение.
— Ладно, напою, рассказывай.
— Ах, он мне одолжение делает! «Ладно, напою.» Сначала покажи, где этот кофей у тебя, изверг рода человеческого. А-а, ничего, сойдет. Банка пустая? — Ненашев открыл банку. — Не очень чтобы фонтан — «Майсор кофе». Но для такого нищеброда, как ты, вполне сносно.
Клюев очень спокойно слушал, как куражится и изгаляется их спаситель. Ненашев зажег газ, поставил чайник на огонь и спросил:
— А сахар у тебя есть?
— Есть.
— Покажи.
Клюев показал. Бирюков не выдержал и расхохотался: уж слишком натурально изображал Ненашев этакого скаредного мужичонку.
— Костя, спросил он, — как ты нас разыскал? Это только в историях Эдгара Аллана По или Конан Дойла посылают мальчишку за экипажем, мальчишка вспрыгивает на зяпятки, а при подъезде к узилищу незаметно спрыгивает и бежит изо всех ног назад, чтобы рассказать друзьям схваченных, где находятся последние, и получить соверен.
— Верно, Николаич, за «воронком» не побегаешь. Но тут, понимаешь ли, все дело опять-таки в аналитическом складе мышления... Чего уставился, начальник? — это уже относилось к Клюеву. — Лучше бы умыться пошел, раз дал себя так разукрасить. Да, Николаич, — продолжил он, теперь уже совершенно игнорируя присутствие Клюева, который не сводил с него насмешливого взгляда. — Я присел на скамеечку и подумал, куда вас могли повезти. В областной следственный изолятор, или, как выражается народ, в тюрьму? Ни в коем случае. Изолятор переполнен, и потом туда же таких важных птиц, как вы, сразу не возят. Повезти вас могли в горотдел — опять-таки вследствие вашей важности, не всяких преступничков ведь ОМОН вяжет. Там бы вас большим начальникам показали, порадовали бы их. Но там, насколько я понимаю, не шибко большой резон вас держать, чтобы потом перевозить в райотдел, где вами и должны заняться впритык. Следовательно, только в райотдел. В какой? Да того самого района, в котором квартира гражданина Клюева, невесть в чем подозреваемого, находится. Я, правда, только приблизительно помнил, где райотдел располагается, но впоследствии я довольно легко его нашел. Ближе к вечеру я остановил мужчину в автомобиле. Будь, говорю, другом, помоги! Теще плохо, «скорую» вызвали, а ты сам знаешь, сколько времени ту «скорую» теперь ждать приходится. Теща астматичка, приступ у нее, лекарства, зараза, кончились. Ну, вру почем зря. Главное, убедительно вру: видишь, босым из дома выскочил, голова кругом пошла, загибается теща. Вон к тому дому, ко второму подъезду, показываю, все оплачу, говорю, никаких денег не пожалею. Он поглядел: и в самом деле человек в отчаянном положении, вон, даже босым выскочил, очень, видать растерялся, последнее готов отдать. Почему же не подзаработать? Жадность, как известно, фраеров губит. Только он мне дверцу распахнул, я на сиденье прыг, ножичек перочинный к горлу — раз! Мне, говорю, терять нечего. Живо башку срежу, если рыпнешься. Заставил, короче, на набережную спуститься, там место безлюдное, высадил его, кроссовки у него позаимствовал, а потом отъехал подальше, переждал некоторое время и за вами двинул. Самое главное, «тачку» надо было так поставить, чтобы ее никто не угнал, Сейчас «профи» в пять минут на запчасти разобрать могут. Жалко мужика, он, возможно, на трудовые сбережения «Жигули» купил, вы же видели — старье уже. Ну, поставил я машину в укромное место и начал гужеваться вокруг райотдела, под окнами шасть, как ревнивый муж, который притворился, будто в командировку уехал, а сам домой втихаря вернулся. Думал-думал, как вас вызволить, ничего не надумал, кроме взлома. В аптеку сгонял, на последние деньги лейкопластырь купил, во дворе какую-то монтировку нашел — если решетку вдруг пришлось бы выворачивать. Слава Богу, решетки не оказалось. Дальнейшее, как в подобных случаях выражаются, вам известно. Без ложной скромности скажу, сработал я чисто. Нанес, правда, телесные повреждения работнику милиции при исполнении им служебных обязанностей, зато грабеж и угон автомобиля теперь на меня уже не «повесят».
— Не боись, — сказал Клюев. — По закону поглощения статья за угон тебе совсем детской покажется рядом с тем же нападением на работника милиции, а еще преднамеренным убийством.
— Во, брат, как... А разве я кого-то еще и убил?
— Кого-то. Петракова ты «завалил» больше месяца назад. Может быть, в одиночку, может быть, в сообщничестве с другими.
— Иди ты!
— Иди и ты, как, помнится, сказал Иисус Агасферу. Шьют нам очень пакостное дело. Что они там еще подверстали, кроме убийства Петракова, не знаю, но то, что мы — организованная преступная группа в их представлении, это верняк. «Наседкой» кто-то из нашей группы оказался, вот что. Остается только удивляться проницательности Николаича, ведь он мне о своем подозрении насчет «наседки» еще когда говорил... Когда, кстати, ты говорил мне?
— В ночь с двадцать второго на двадцать третье апреля сего года, — устало, словно в десятый раз реплику на репетиции, произнес Бирюков. — Но, в принципе, я совсем по другому поводу это высказывал, предположение это.
— Не знаю, Николаич, не знаю... Мы в обращении с генерал-лейтенантом — теперь уже в отставке — Павленко допустили одну оплошность. Знаете, какую, мужики? Помните, я говорил вам о том, что Влад Рогунов упоминал о каком-то мужчине, который на даче Павленко был? Голос он его слышал, а самого не видел. Он на Павленко якобы кричал, Павленко — на него. Мы Павленко о чем угодно с пристрастием расспрашивали, а вот об этом влиятельном незнакомце как-то спросить не удосужились.
— Помним мы все, — пожал плечами Ненашев. — Только почему ты думаешь, что влиятельный незнакомец может быть каким-то образом связан со всей этой бодягой — со вчерашним налетом «горилл» на твою квартиру, где мы так славно сидели? У Павленко куча влиятельных знакомых. Мы ему биографию здорово подпортили. «Кормушку» ему пришлось все-таки не по своей воле менять, а вследствие наших, можно сказать, козней. Вот он по злобе приятелей своих влиятельных на нас и напустил. Как знать, может быть, начальник областного УВД Ковалев у него в лучших корешах числится?
— Нет, — сразу возразил Клюев.
— Во, брат, как, — Ненашев повернулся к Бирюкову и аппелировал к нему. — Женька наш в бомонд допущен, знает, кто с кем в каких отношениях вплоть до самых-самых верхов.
— Дело не в моей вхожести в бомонд, — Клюев никак не отреагировал на подначку Ненашева, как боксер не реагирует на финт, то есть, ложное движение, — а в том, что я самого Влада Рогунова расспрашивал об этом. А уж при его то связях он знать мог.
— И что же он знал?
— А знал он то, что, например, взорванный конкурентами или еще какими-то недоброжелателями Боб стоял к Ковалеву гораздо ближе, чем к Павленко. Их контакты с Павленко носили характер случайный и временный.
— Ладно, — не уступал Ненашев, — пусть не Ковалев, но его опричники — ОМОН — самостоятельность проявили.
— Может быть и такое, крупная собака всегда силу свою чует. Но скорее всего они действовали с чьей-то санкции, по чьему-то приказанию. А приказывают им Ковалев и его заместители.
— Тогда я решительно ничего не понимаю, — развел руками Ненашев.
— Должен признаться, я тоже ничего не понимаю, — Клюев кисло ухмыльнулся.
— И что мы теперь будем делать? Сидеть в этой берлоге и смотреть по телику сводки МВД — не появятся ли там объявления типа «Внимание, розыск», а после — наши физиономии? Рвануть в сопредельную Грузию к корешку Тенгизу вряд ли удастся — для этого только по ночам надо пробираться, пешком. Полтыщи километров, по сорок за ночь, недели на две хода.
— Если ничего другого не удастся сделать, может быть, придется и так поступить. — Клюев потянулся. — А сейчас, пока нас вторично не повязали, давайте-ка подрыхнем лучше. Одного я только не пойму — как им удалось арбалет в мою квартиру подбросить, что же это за ловкачи?
Следователь городской прокуратуры Епифанов пребывал в растерянности. И было от чего — ночью из райотдела милиции удалось бежать двум особо опасным — если не преступникам, то подозреваемым в опасном преступлении. Еще вечером Епифанов вместе с работниками угрозыска допрашивал их, добиваясь, чтобы хотя один из них — хозяин квартиры, на которой было произведено задержание, Клюев, поставил свою подпись под протоколом изъятия. Мало того, что было допущено грубейшее нарушение УПК — обыск в квартире произведен хотя и в присутствии понятых, но в отсутствие задержанных. А вот теперь и задержанные отсутствуют, они, видите ли, бежали.
Ладно, он, как представитель прокуратуры, сознательно закрывает глаза на нарушения, совершенные в процессе задержания да и в процессе допроса — дело на контроле в областном У КГБ, в облпрокуратуре. С месяц назад думали, что «глушак», «висючка», сроду не докопаться, а тут на тебе — поступает сигнал, с указанием точного адреса и имен подозреваемых, группа захвата берет преступников тепленькими.
А дальше все пошло сикось-накось. Ну кто мешал этим олухам задержать третьего — тем более, что и третий тоже тепленьким был: сидели они и пили, члены преступной группировки. А потом один из них то ли с балкона вниз сиганул, то ли еще как-то дематериализовался, растворился в окружающем пространстве.
Ну пусть, хрен с ним, с третьим. «Пальчики» его на посуде остались, на мебели, на прочих предметах. Живо прокрутят банк данных, если по какому делу проходил, вмиг установят, кто такой и чем интересен.
И ничего, в самом деле страшного нет в том, что обыск в квартире проводили с понятыми, но в отсутствие задержанных. Оружие, из которого предположительно, было совершено более месяца назад убийство, изъято по всем правилам, сфотографировано в присутствии тех же понятых, тайник тоже сфотографирован, изъятие оружия из тайника зафиксировано.
Конечно, может еще и так оказаться, что вовсе не из этого арбалета стреляли вечером восемнадцатого апреля в депутата областного Совета Петракова, но все предварительные данные говорят о том, что так оно, скорее всего, и было. Стрелы, изъятые вместе с арбалетом, как две капли воды похожи на стрелу, которой был убит Петраков. А Клюев и Ненашев — бывшие спецназовцы, да и Бирюков, который с этими двумя в контакте достаточно давно, тоже тип интересный — профессиональный тренер по каратэ. Ох, времена настали — раньше если из обреза охотничьего ружья кого убьют или из вохровского нагана, уже событием считалось, а сейчас вон до чего дошли, из арбалета. Что за штука такая, надо порасспрашивать, посмотреть.
Теперь только арбалетом и остается интересоваться. Подозреваемые ведь — тю-тю. Епифанов, конечно, был раздосадован, его это дело начинало всерьез интересовать. Но вот заместителю начальника райотдела Загорулько, который распорядился поместить не в камеру, а в кабинет следователя, откуда они и сбежали, точно завидовать не приходится. Ладно, Загорулько усидит на своем месте — если бы после каждого такого ляпсуса всех увольняли, давно бы в милиции никого не осталось. Что-то не слишком много желающих находится за такую символическую зарплату с урками да с мафиози воевать. А вот начальника райотдела наверняка кинут — в городе у него позиции вроде бы ничего, но в области, поговаривают, он не всех устраивает, какая-то перетасовка-рокировка там готовится давно.
Дело-то интересное, но не все, далеко не все в нем понятно. Ни одного отпечатка на арбалете. Что же, это Клюев в перчатках его в тайник помещал, что ли? И тайник тоже оборудован не очень — в стенном встроенном шкафу. Если Клюев уж такой специалист-террорист, что он, лучшего места не мог подыскать?
Епифанов покинул райодтел, предварительно взяв под расписку один из вещдоков — стрелу. Заехав в охотничий магазин, где висел на стене арбалет и два лука, которые почему-то никто не купил за те полгода, что они здесь пылились, Епифанов попросил продавца показать ему стрелы. Вещдок на них мало походил. Это была укороченная стрела, чуть потяжелее магазинских, с более жестким оперением.
Епифанов сам был охотником, хотя к нему и не шло определение «заядлый «. Он неплохо разбирался в огнестрельном оружии, но никогда бы не подумал, что из такой игрушки, как арбалет, можно убить кого-то крупнее вороны. Да ведь и в ворону еще попасть надо. Несмотря на то, что арбалет был оборудован оптическим прицелом, в такую его поразительную точность — в Петракова, по предварительным данным попали с расстояния метров в двести пятьдесят — верилось с трудом.
Выйдя из охотничьего магазина, Епифанов поспешил в универмаг. Там работала его знакомая, с которой он вчера созванивался, договорился, что она оставит ему австрийские туфли. Качество австрийских лучше итальянских, усиленно рекламируемых, потому что итальянские запросто могут быть подделкой, искусно сработанной из кожезаменителя. «Туфта» настолько ловко и умело сделана, что только сапожник со стажем может отличить, а цена такая же, как и у обуви из натуральной кожи.
Померив австрийские туфли и с сожалением убедившись в том, что они ему явно маловаты, Епифанов покинул универмаг и направился на службу.
Вечером, включив телевизор, Епифанов совершенно случайно наткнулся на канал областного телевидения как раз в тот самый момент, когда там начинались передача «По сводкам МВД». Как ни странно, вчерашнее задержание тоже попало в эфир. Оперативно работают телевизионщики, ничего не скажешь. Камера все время прыгала, потом вообще почему-то показала потолок — похоже, оператор оказался в эпицентре событий — но в конце концов зафиксировала обездвиженных преступников, лежавших на полу, закованных в наручники, с приставленными к затылку дулами автоматов. Епифанов обратил внимание, что отсутствует титр: «Материалы МВД» в углу кадра и обязательно в таких случаях время, показываемое на мониторе. Интересно, кто же санкционировал допуск оператора на место проведения операции захвата? Нечего там «цивильному» оператору делать, не говоря уже о том, что запросто могла возникнуть перестрелка — ведь преступники-то не какие-то сбытчики маковой соломки, а вроде бы террористы, вооруженное формирование. Оружие было показано тоже — арбалет и два револьвера. Впрочем, револьверы — это уже из другой оперы. Телепередача вообще была посвящена изъятию оружия, незаконно хранимого населением, о том, что вчера были задержаны члены конкретной группировки, не упоминалось. Револьверы «пристыковались» к арбалету вместе с самодельными ножами, «стреляющими ручками» и тому подобной самодеятельностью.
Значит, телевизионщиков предупредили, что давать в эфир материал о конкретном задержании нельзя? И в самом деле — задержанных-то нет. Ничего вроде бы и не было. Епифанов ожидал, что в конце передачи пойдет рубрика «Внимание — розыск», и тогда покажут беглых преступников. Их показали, но совершенно других.
Епифанов переключил телевизор на местный кабельный канал, посмотрел «Коммандо» со Шварцнегером — в третий раз уже, кажется — потом застал окончание останкинских «Новостей», как раз когда была спортивная часть. Жена Епифанова стирала в ванной, она крикнула ему:
— Витя, не слышишь, что ли — звонит кто-то.
В дверь звонили.
— Хм, кого это принесло? — недовольно проворчал Епифанов. Скорее всего, председатель кооператива.
Подойдя к входной двери, Епифанов выглянул в глазок и увидел незнакомого мужчину.
— Телеграмма вам, — скучным голосом произнес мужчина и помахал каким-то листком.
«Откуда бы это?» — Епифанов подумал, что если кто-то из родственников приезжает, то это совсем некстати. Приготовившись стойко встретить не очень приятное известие, Епифанов вздохнул и отпер дверь.
— Епифанов Виктор Сергеевич? — мужчина держал в руке листок, но Епифанов вдруг по какой-то причине понял, что это не телеграфный бланк. А в следующее мгновение он понял, что у него могут быть неприятности покрупнее, чем неожиданный приезд назойливых родственников — откуда-то сбоку возник второй человек, лицо которого Епифанов видел только мельком, издалека, вчера и полтора часа назад по телевизору. Вот именно: наезд крупным планом, потом камера дернулась, потом этот человек был показан уже лежащим на полу.
— Отлично, — спокойно произнес этот второй, увидев реакцию Епифанова, — значит, нам не надо друг другу представляться.
— Витя, кто там? — крикнула из ванной жена.
— Это ко мне, — Епифанов даже не понял, как это он так быстро нашелся с ответом.
— Где нам удобнее всего будет поговорить? — вежливо спросил фальшивый разносчик телеграмм. — Я думаю, кухня подойдет. Тем более, что мы совсем ненадолго.
— Наверное подойдет, — пожал плечами Епифанов.
Он подумал, что не стоит захлопывать за ним входную дверь, выбегать куда-то, звать кого-то. Глупо. От этих далеко не убежишь, не та у него спортивная форма. Следователь прокуратуры — сугубо «бумажный», в основном, кабинетный работник. Выезды на место происшествия нельзя считать серьезным тренажом. Поэтому Епифанов, очень быстро все взвесив, даже на кухню проследовал первым, дабы не зародить в незваных гостях каких-либо подозрений.
— Прошу, — вполне спокойно и уверенно произнес он, указывая на стулья.
Вошедшие сели. Епифанов заметил ссадину на скуле того, что бежал из райотдела. «Интересно, в райотделе схлопотал или при задержании? Начали «обработку» или нет? Хотя эти сукины дети и стараются бить, чтобы следов поменьше оставалось, все равно через пару дней мужик выглядел бы похуже.»
— Давайте сразу перейдем к делу, — сказал мужчина с ссадиной на скуле. — Итак, мы уверены в том, что нас «подставили», «навесив» на нас преступление, которого мы не совершали. Мы понимаем, что все вы — следствие, прокуратура и госбезопасность, которая это дело курирует — сможете объединёнными усилиями доказать чью угодно виновность. А нам важно найти истинных преступников. Для этого нам нужна ваша, Виктор Сергеевич, помощь. Вы подробно расскажете, нам все, что известно следствию об убийстве Петракова, а если будут появляться какие-то новые детали, вы тоже будете сообщать о них нам.
— Послушайте, но это же безумие! — Епифанов нахмурил свои выразительные брови и сверкнул красивыми карими глазами. Хорошо у него был отработан этот прием: коллеги при его взгляде подбирались и прекращали шуточки, чувствуя себя рядом с Епифановым законченными разгильдяями, а подследственные — если это, конечно, не были рецидивисты — заметно терялись.
На нынешних гостей Епифанова игра бровей и сверкание глаз произвели нулевое впечатление.
— Почему же безумие? — вступил в разговор тот, что помоложе, фальшивый разносчик телеграмм.
— Потому что, во-первых, я никогда на это не пойду. Надо быть круглым идиотом, чтобы получать срок ради неизвестно чего. Рано или поздно вас все равно поймают...
— Погодите, — перебил его тот, что постарше. — У нас меньше времени, чем у вас, поэтому приберегите свое красноречие для других. Во-первых, это весьма спорный вопрос — насчет того, что нас поймают. Во-вторых, вы будете рисковать своей карьерой и задницей не «ради неизвестно чего», как вы изволили выразиться. — Он вытащил из заднего кармана брюк стодолларовую купюру, положил ее на стол и прикрыл широкой жилистой рукой. — И в-третьих, то бишь, самое существенное в вашем положении — у вас просто нет другого выхода. Нам, как вы догадываетесь, терять практически нечего, в отличие от вас. Не поставите же вы свою карьеру против жизни жены и дочери.
Епифанов побледнел. Это не укрылось от его собеседников.
— Вам надо соглашаться, — сказал тот, что помоложе. —
На магнитофон мы вас записывать не станем, составлять собственноручные отчеты вы тем более не будете. Просто вы будете информировать нас обо всем подробно.
Бирюков позвонил Клюеву из автомата — так они уговорились.
— Не бегать же мне к «глазку» на каждый звонок, — объяснял расклад Клюев. — И потом, если на меня ненароком «выйдут» и «заметут», вы будете застрахованы от вероятности налететь на засаду. Будете набирать номер один раз, после трех гудков вешать трубку и набирать повторно.
На сей раз у Клюева все было в порядке, то есть, никто его не потревожил в их отсутствие. Он открыл дверь сразу же, как только Бирюков и Ненашев возникли перед ней.
— Рад видеть вас целыми, надеюсь, без «хвоста», — сказал Клюев друзьям.
— Эх, хорошая это штука — надежда, — заметил Ненашев. — Вот два типа поджидают третьего, чтобы его укокошить, а тот третий почему-то задерживается. Один и говорит другому: «Надеюсь, с ним ничего плохого не случилось?» Пожевать мы тебе принесли, красавец.
Последнее уточнение относилось к рассеченной брови Клюева и лилово-желтой, расползшейся под глазом гематоме. Конечно, своим видом он привлекал бы излишнее внимание публики, если бы появился в освещенном месте. Ненашев вообще настаивал на том, что он пойдет к Епифанову один, как «личность незапятнанная в прямом и переносном смысле слова», по его выражению. В прямом смысле наиболее запятнанным выглядел, конечно, Клюев, но и Бирюкова Ненашев тоже очень отговаривал:
— Николаич, я и один распрекрасно со всем справлюсь. А вдруг эти гады уже фотороботы твои везде вывесили?
— Твои тоже, Костя. К тому же они наверняка и фотографиями нашими уже располагают. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. А я чувствую, что сегодня вечером я никому на фиг не нужен буду. Да и тебе со мной повеселее будет.
В том, что у них появилась зацепка в лице следователя прокуратуры Епифанова, была заслуга Клюева. Именно он потребовал в райотделе, чтобы допрашивавшие его, соблюдая закон, представились. А зная Епифанова Виктора Сергеевича, отыскать его адрес и телефон было делом техники.
— Нет, мужики, не завидую я ментам все же, — покачал головой Бирюков, когда они обрели искомый адрес. — Они же как на открытой, со всех сторон простреливаемой площади вроде бы получаются.
— Ты истинный христианин, Николаич, — с непонятным выражением сказал Клюев. — Неизвестно, сколько ты от них еще претерпеть должен, чтобы относиться к ним без сочувствия.
Клюев горел нетерпением узнать, почему же именно правоохранительные органы питают такое противоестественное, как он выразился, пристрастие.
— А ничего противоестественного нет, Женя, — устало сообщил Бирюков. — Наводочка была. Очень точная наводочка, с указанием адресов и фамилий. Кто-то позвонил вроде бы на самый верх, чуть ли не самому генералу Ковалеву. Сообщил, что группа из пяти человек была шестнадцатого апреля неподалеку от загородного дома предпринимателя и по совместительству депутата облсовета Петракова...
— Стоп! Как говaривал незабвенный подпоручик Дуб, об этом мы еще до войны говорили с господином окружным начальником. Давайте-ка поднапряжемся и вспомним, сколько же нас было на самом деле шестнадцатого апреля, в страстную, то есть, пятницу, — Клюев, словно указующий перст, поднял вверх кусок батона, который он только что отломил.
— А что ж тут особенного напрягаться — пятеро нас и было, — сразу сказал Бирюков.
— Ты на сто процентов уверен, Николаич?
— На сто три даже, как говорится. Когда мы приемы отрабатывать стали, получилось две нары. Один без пары остался. У меня на такие вещи память вроде как профессиональная получается. Повозился бы ты с мое в спортзалах с разными — как их, блин, называли, группами, тоже считать научился бы. Когда ради куска хлеба насущного расходуешь свою жизнь на занятия с разной шелупонью, мечтающей без особого труда через пару месяцев сделаться российским Брюсом Ли, поневоле привыкнешь считать по головам: одна голова — один червонец, десять голов — сто рублей. Лица-то мелькали, как в калейдоскопе.
— Точно, — подтвердил Ненашев, — в самом деле пятеро было. Николаич с Васькой Козловым в паре стоял, руку ему малость повредил...
— ... Когда Козлов ему чуть-чуть руку ножом не проткнул, — подхватил Клюев. — Верно. Одна голова — хорошо, три головы...
— ... Парламент, — бестактно прервал его Ненашев. — Пятым кто был?
— Фиг его знает, — восторга у Клюева насчет коллективного восстановления событий вроде бы поубавилось.
— Давайте тогда методом исключения, — предложил Ненашев. — Ванька Бреднев был? Нет. Эдик Колесников был? Нет. Толька Верютин был? Вот, Толька был.
— Точно, был, — согласился Клюев. — А кто вообще предложил тот маршрут?
— Да ты вроде бы и предложил, — не совсем уверенно сказал Бирюков.
— Ну, в общем-то, да, — подумав, согласился Клюев. — Только я не собирался конкретно к тому чудо-городку подходить.
— Ладно, что тут судить-рядить, кто предложил, кто не предложил, — опять авторитетно вмешался Ненашев. — важно, что кроме нас были Козлов и Верютин. Кто-то из них, значит, и сообщил, куда следует, что мы были шестнадцатого днем неподалеку от дома Петракова — вроде как на разведку выходили, чтобы через два дня «пришить» его. Надо этих двоих разыскать и потрясти. Глядишь, кто-то из них и расколется.
— Или оба, — сказал Клюев.
— Что — оба?
— Оба расколются. Не исключено, что они были и есть заодно.
— Ага, — подытожил Ненашев. — А привел к тебе этих типов именно я.
— Костя, не говори ерунды. Ты ли их привел, сами ли они пришли, теперь уже не важно. Лучше скажи, как ты их «колоть» собираешься?
В кабинете директора завода безалкогольных напитков появились посетители. Преодолев хилую преграду в лице секретарши, жалобно оправдывавшейся из-за из спин: «Александр Алексеевич, честное слово, я же их... они же...» три молодых человека уверенно прошли по не очень новому и не очень богатому ковру и без приглашения плюхнулись на стулья.
— Вы свободны, дорогая, — оскалился один из посетителей, повернувшись к секретарше.
— Ладно, Клавдия Васильевна, — успокоил ее директор. — Я сам разберусь.
Молодым людям было лет по двадцать пять. Точнее, самому старшему, который услал секретаршу, можно было дать и тридцать, а самому младшему — вряд ли больше двадцати. Модно и богато одетые, пахнувшие дорогим одеколоном, аккуратно подстриженные и гладко выбритые, они могли бы показаться преуспевающими предпринимателями, если бы не их бросающаяся в глаза спортивность. Где-то за морями-океанами и непрозрачными границами бизнесмены, возможно, в массе своей занимаются всякими там бодибилдингами и бегом трусцой — Александр Алексеевич, несмотря на свои пятьдесят пять лет и бессменное, на протяжении последних двадцати, руководство не очень престижным, но достаточно хлопотным производством, тоже не лаптем щи хлебал, на изменения в окружающей жизни реагировал — но в России-матушке то ли от злоупотребления выпивкой-закуской, то ли еще по каким причинам капиталисты, даже молодые, на спортсменов мало походят.
— Вы откуда, товарищи? — разумеется, дежурная фраза. Сейчас в ответ принято вручать визитные карточки, раньше торопились вынуть из папки письмо на солидном фирменном бланке.
Эти трое ничего не подали, только странные улыбки заиграли на их губах. Вопрос директора был проигнорирован, пауза установилась достаточно долгая для того, чтобы Александр Алексеевич успел прийти к выводу, что выдворить молодых нахалов достаточно престарелые вахтеры вряд ли смогут, милицию не докличешься — сроду он милицию на производство не вызывал, но догадывался, что, как и в других случаях, помощь прибудет не скоро.
Наконец самый старший широко улыбнулся, продемонстрировав очень здоровые зубы, и сказал:
— У нас к вам предложение. Деловое предложение.
Тон его был таким, словно он говорил бабке, случайно забредшей в коммерческий магазин и запутавшейся в нулях: «Не сто, бабка, а сто тысяч». Слова «деловое предложение» подразумевали беспрекословное исполнение со стороны директора, и тот это почувствовал.
— Хорошо, я вас слушаю, — директор все же произнес следующую дежурную фразу, хотя сначала решил промолчать.
— Значит, так, — посетитель радостно улыбнулся, словно что-то предвкушая. — Вы должны будете в течение недели не отгружать свою продукцию.
— Как это — не отгружать? У нас ведь продукция, как вам известно, скоропортящаяся. Срок хранения — семь дней. На всех бутылках написано.
— Значит, не будете производить эту скоро... продукцию, — наставительно и в то же время как-то восторженно произнес посетитель.
— Интересно, а что же я людям платить буду? — директор все же решил немного поиграть в их игры, перед тем, как выставить наглецов вон. Он считал, что может прогнать их в любой момент. Завод — неподходящий объект для рэкета. Не частная лавочка, не какое-то общество с очень ограниченной ответственностью, а государственное предприятие.
— Людям? — безграничное удивление и даже растерянность изобразил посетитель. — Каким людям?
— Рабочим и служащим завода, — директор начинал терять терпение.
— А при чем здесь они? — теперь уже во взгляде и тоне посетителя — да какого там, к лешему, посетителя, скорее парламентера — проступила жесткость. — Я же ясно сказал: у нас к вам, то есть, к директору завода, конкретное деловое предложение. Вы в течение недели не отгружаете продукцию, а за это получаете двести тысяч рублей — половину получаете сейчас, остальное — через неделю.
— Послушайте, а ведь вы не ответили на мой вопрос, — лицо директора покраснело, глаза сузились. Подчиненные, увидев его таким, знали: сейчас полетят молнии и загремят громы. Но молодой нахал улыбнулся еще шире, чем улыбался раньше. — Я вас спрашиваю еще раз: кто вы такие? Кого представляете? — теперь уже у директора и руки дрожали.
— Зачем вам знать такую ерунду? — скучающим тоном произнес молодой человек. — Вас же просят по-хорошему. Пока просят. Пока по-хорошему. Прекратите на неделю отгрузку вашей продукции и получайте за это вполне приличные деньги.
— Ну-ка, валите отсюда на... — директор указал пальцем на дверь. Он трясся от ярости.
Посетитель с нескрываемым интересом уставился на указующий перст, затем повернул голову, чтобы проследить невидимую линию, служащую продолжением перста.
— Ай-ай-ай, — с расстановкой произнес он. — Не стоит быть таким неразумным, дядя. — Тут он мотнул головой в сторону своих спутников. Те мгновенно вскочили.
Один из них очень быстро оказался за спиной директора, схватил его под мышки, словно ребенка, поднял. Другой нанес директору сокрушительный удар под ребра с правой стороны.
Красное лицо директора стало сине-белым, рот приоткрылся, взгляд помутнел. Экзекутор, державший директора сзади, отпустил руки, и директор плюхнулся в кресло.
Старший посетитель опять кивком отозвал исполнителей экзекуции. Те очень спокойно, словно только что немного передвинули мебель по его просьбе, вернулись на свои места.
— Вы нас не поняли, — укоризненно произнес предводитель. — И чем дальше вы будете упорствовать в своем заблуждении — будто вы можете нас ослушаться — тем больнее вас будут бить. И не только вас, но и двоих ваших детей. И троих ваших внуков тоже. Хоть малюток пожалейте. Короче, — он поднялся, вынул из нагрудного кармана пачку денег, швырнул на стол, так, что пачка упала прямо перед директором, — если завтра будет отгрузка, у вас будут крупные неприятности.
Он повернулся и спокойно пошел к двери. Его спутники последовали за ним равнодушно и лениво, как работяги следуют за бригадиром.
Директор превозмог, наконец, тупую боль в подреберье, вытер тыльной стороной ладони крупные капли пота со лба, поспешно снял трубку телефона и стал набирать номер начальника горотдела милиции. Но того, как назло, не оказалось на месте.
Едва директор раздраженно бросил трубку, как раздался звонок.
— Алло! — зло сказал он.
— Зря вы это делаете, Александр Алексеевич, — голос был уверенным, звучал внушительно и непререкаемо.
— Что делаю? — директор сначала не понял, в связи с чем незнакомый собеседник произнес эти слова.
— Звоните Хлистунову, начальнику горотдела. Он ваш друг, я понимаю, но он при всем его желании не сможет поставить окало вас и каждого из ваших родных по милиционеру. Не отрывайте занятого человека, не звоните ему больше. Вы же получили деньги. И другую половину через неделю получите, это уже я вам обещаю.
— Кто вы такой? — директор спросил скорее по инерции, но привычке. Теперь он прекрасно понимал, кто советовал ему не отрывать от дела Хлистунова.
— Не все ли вам равно, Александр Алексеевич? И телефончик на станции не надо тревожить, пытаясь выяснить, с какого номера вам звонят. Из автомата, допустим, звонят.
Хорошо, когда из автомата звонят, плохо, когда из автомата стреляют. Вы уж мне поверьте, я знаю, что говорю.
Директор устало опустил трубку и закрыл лицо ладонями.
Через пару дней в гастрономах, павильонах, киосках, кафе прохладительные напитки местного производства исчезли по той причине, что были выпиты — началась жара, достаточно частая в этих местах в конце мая — начале июня. Но население от жажды не страдало — полки и прилавки заполнили батареи импортных пластиковых бутылок. Цены, разумеется были заметно повыше, чем на отечественную продукцию, но ничего не поделаешь, пить-то хотелось.
Прошла неделя. Завод безалкогольных напитков, закрытый по той причине, что санэпидстанция обнаружила в готовой продукции какие-то хитрые кишечные палочки, снова возобновил работу. В самый последний день вынужденного простоя директора опять посетили трое молодых людей — иных, не прежних — и вручили ему обещанный остаток.
В тот же день владелец торговой фирмы «Бета», передал тысячу долларов человеку, с которым его свел один хороший знакомый. В убытке бизнесмен не остался — четыре трейлера прохладительных напитков, разошедшиеся за несколько дней, давали возможность делать такие «отчисления».
Человек, получивший деньги от владельца «Беты» сел в достаточно скромный по нынешним временам «Вольво» и через четверть часа добрался до старинного двухэтажного особнячка, расположенного совсем недалеко от центра на тихой, утопающей в зелени улочке.
На входе в особнячок человека встретил охранник, высокий спортивный парень. У охранника при виде вошедшего появилась улыбка на лице, но тот обдал его холодным взглядом, словно ведро ледяной воды выплеснул, и охранник сразу принял вид деловой и озабоченный, даже стойку принял, которая напоминала армейскую стойку «смирно».
А человек, среднего роста мужчина с широченными плечами, с длинными тяжелыми — про таких говорят «кулачищи по пуду» — руками миновал просторный холл с мраморным полом, с фонтаном, бьющим посреди огромной мраморной чаши, и поднялся по лестнице с перилами, способными украсить апартаменты любого европейского монарха, на второй этаж.
Подойдя к двери, покрытой позолоченной инкрустацией, широкоплечий постучал три раза. После этого, не дожидаясь ответа, открыл дверь и вошел в просторную комнату, обитую дубовыми панелями и заставленную тяжелой мебелью, соседствующей с самой современной электроникой.
— А-а, Игорек, — невысокий худощавый мужчина неопределенного возраста в дорогом темно-сером костюме, в белоснежной сорочке и красно-синем галстуке, стоявший перед столом и сосредоточенно тыкавший пальцем в клавиатуру компьютера, сделал шаг навстречу вошедшему. — Забавная, знаешь ли, штука.
Он подал небольшую жестковатую ладонь гостю, тот очень осторожно пожал ее своей огромной лапищей.
— Что, Игорек?
Широкоплечий вынул из нагрудного кармана тонкую пачку стодолларовых бумажек, протянул хозяину кабинета. Тот сжал пачку большим и указательным пальцами, насмешливо прищурившись, посмотрел на свет, словно прикидывая на глаз толщину.
— Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок, — он подошел к небольшому сейфу, окрашенному сверху под бронзу, открыл дверцу и небрежно швырнул деньги в сейф. — Мелочимся мы в последнее время, Игорек. — Взгляд его зеленоватых глаз стал жестким.
— Мелочимся, Владимир Викторович, — виновато произнес широкоплечий Игорек.
— Стратегические разработки нужны, Игорек.
— Нужны, Владимир Викторович.
Ненашев поглядел в «глазок» — на площадке никого не было. Подталкиваемый в спину Клюевым, он пулей вылетел из двери, которую Клюев же распахнул услужливо. А выбежав из приютившей его обители, Ненашев очень резво скатился вниз по лестнице. Выбегая из дома, он чудом не столкнулся с юным созданием, облаченным в сиреневую блузку и коротенькую — по теперешней моде — юбчонку. Только натренированная реакция позволила ему в самую последнюю долю секунды угадать, в какую сторону собирается двинуться девушка, чтобы самому уйти в противоположную. Однако соприкоснуться с прелестницей ему все-таки пришлось. Упругошелковистоблагоуханное — так одним словом смог бы выразить свои ощущения Ненашев.
Обернувшись, он пробормотал:
— Скузо прего.
— Пер фаворе, — спокойно ответило прелестное создание.
— Парларе итальяно? — обалдело спросил Ненашев.
— Мольто мале.
— Да нет уж, не совсем плохо.
Ненашев все-таки успел рассмотреть ее. Очень привлекательная. Блондинка (натуральная!), а глаза темные. Ему показалось, что он уже видел эту девушку раньше. Где? Нет, решил Ненашев, это душа его помнит, возможно, из предыдущей жизни.
—. Эх, жисть-жестянка, — весело сказал сам себе Ненашев. — Такие встречи только к счастью бывают. Сейчас мы все живо раскнокаем, а то ишь ты — уравнение с пятью неизвестными. — Так он балагурил, разыскивая телефон-автомат. Звонить от Клюева было бы верхом неосторожности,
Телефон отыскался почти сразу — как раз тот, который рекомендовал Клюев. Сначала Ненашев решил позвонить Козлову. И он не ошибся, сделав такой выбор. Козлов оказался дома.
— Ну, Валька, повезло тебе, что я тебя застал.
— А-а, — неопределенно ответил Козлов.
— Валь, я тебя тысячу лет не видел. Вы тренируетесь сейчас?
— Да без тебя кто же станет тренироваться? Как ты пропал, так мы и перестали собираться.
— Это плохо, Валя, это плохо. Слушай, ты сегодня вечером очень занят?
— Это смотря что подразумевать под вечером. С девяти часов у меня дежурство.
— Отлично, Валя. Мы к тебе с Женькой Клюевым зайти хотели... — тут Ненашев спохватился, решив, что если Валька Козлов и есть «засланный казачок», то уж на его квартире их точно слопают, как куропаток. — Слушай, не хотелось бы тебе надоедать. Сейчас, сам знаешь, в гости ходить не очень-то принято.
— Да брось ты, — запротестовал Козлов, но не очень активно.
— Давай-ка лучше где-нибудь в городе встретимся. Тебе где удобнее всего? Ну, чтобы по пути на службу...
Они договорились встретиться в семь вечера на набережной у кафе «Курень».
Ненашев был очень доволен: в семь вечера сейчас, что на зывается, белый день. Место встречи такое, что улизнуть оттуда, если вдруг обнаружится, что Козлов привел «хвоста», проще простого. Да и слежку заметить там легко.
Повесив трубку, он переживал первую удачу — недолго переживал, с полминуты. Нет, все же повезло сегодня с этой... итальяночкой. Надо было случиться... «Чему случиться, раздолбай? — одернул он сам себя. — Тебе годов сколько? Тридцать один. А ей двадцать один от силы. Шалишь, устарел. Она уже к совершенно другому поколению относится. Ладно, уомо пьяндже соло пер л’аморе — мужчина плачет только от любви. Наденем штаны и вытрем слезы. Вот бы Верютина еще вызвонить, тогда вообще полный ажур был бы.»
Но наблюдать полный ажур Ненашеву в тот день, очевидно, было не суждено. У Верютина никто не брал трубку. Тогда Ненашев перезвонил Козлову и попросил его, поскольку он все равно сидит дома, попытаться вызвонить Верютина.
— Ладно, — согласился Козлов, без особого, впрочем, энтузиазма.
Ненашев купил несколько газет — только последние номера. Вдруг да и мелькнет что о группе преступников, схваченных-скрученных доблестными омоновцами. Ничего похожего. А жаль.
Потом он запасся продовольствием на несколько дней. Кто знает, вдруг придется и ему отсиживаться. На сегодняшнюю встречу ему бы лучше одному пойти, а еще лучше — поехать. Но служебный «Мерседес» — прости-прощай. Хорошая все-таки фирма была, дай им Бог здоровья и сохрани от рэкетиров. Одному пойти не получится — Клюев обязательно захочет тоже пойти. С его-то «фингалом». И ведь не отговоришь его. Уже заладил: «Чего это ты один должен свою задницу подставлять.»
Он опять вошел в телефонную будку, набрал номер Клюева.
— Командир, докладываю: Козлова вызвонил, Верютина нету дома. Я Вальку попросил, пусть он его «вычислит», ему с домашним телефоном полегче. Я договорился о встрече в семь вечера сегодня.
— Хорошо, встретимся.
— Слушай, командир, а почему во множественном числе? Я бы один прекрасно во всем разобрался. Чего это тебе, а тем более Николаичу «светиться»? Сидите вообще дома, сейчас уже пять часов почти, я потихонечку дошкандыбаю до места встречи.
— Костя, представь себе, пожалуйста, такую ситуацию: тебя на этом самом месте встречи «вяжут» или, хуже того, «ликвидируют». Стало быть, у нас еще одна забота появляется — искать тебя в морге или в ментовских застенках.
— Но я же вас очень скоро нашел, — вполне резонно возразил Ненашев.
— Наш пример неубедителен, — парировал Клюев. — Давай-ка, дуй домой. Народ голодный, кроме всего прочего, сидит, а он, оглоед: «Потихонечку дошкандыбаю».
— Ладно, сейчас приду.
— Лучше бы приехал.
— Кто же спорит? Конечно, лучше. Только на чем?
— Зря ты порвал всякие связи с той фирмой.
— А не рвал бы, кто бы тебе помогал? Н-да, как говорится, накрылась премия в квартал. Теперь мне на той «тачке» даже руль покрутить на стоянке не дадут.
— Значит, надо что-нибудь придумать.
— Уже думаю, начальник.
Сергей Марушкин как раз бросил в рот ломтик сыра, зажевывая водку, и тут зазвонил телефон. Пребывая в развеселом настроении от наступающего кайфа, Марушкин снял трубку.
— Серджио, как здоровье? — поинтересовались на том конце провода.
— Кто это? Ах, Костя! Здоровье мое очень даже в порядке. Знаешь, я скучаю. Сообразил на троих, а двое не пришли. Так что давай-ка ко мне. Бутылку не бери, у меня пойла — залейся.
— Нет, Серджио, я к тебе заскочу как-нибудь в другой раз. На бутылку у меня сегодня времени нет. Мне, понимаешь ли, «тачка» нужна.
— А кому она не нужна? — философски заметил Марушкин.
— Серджио, ты же понимаешь, о чем я.
— Ну-у, вообще-то я в последнее время...
— Брось дурака валять. Квалификацию, что ли, потерял?
— Да при чем здесь квалификация? Я сижу бухаю, и вдруг бросай все, мчись куда-то. Это же не то, что велосипед трехколесный взять покататься. Это, знаешь ли, дорого стоит.
— Знаю, Серджио. И ты знаешь, что на меня всегда можно рассчитывать. В данном случае я с тобой рассчитаюсь деньгами. Слушай, я из общественного места с тобой базарю.
Жду тебя самое большее через полчаса на пересечении улицы Пролетарской и Правобережной, у обменного пункта.
— Ох, — страдальчески произнес Марушкин, — только ради тебя.
Сергей Марушкин был профессиональным угонщиком автомобилей. Понятия «противоугонное устройство» для него не существовало вообще. Угонял он, как правило, в самых людных местах, на стоянках, у офисов, у магазинов, заметив, что хозяин оставил «тачку» всего на несколько минут (это он так, наивный, думал).
Отечественными марками, за исключением «Волги», Марушкин принципиально пренебрегал. «Я у бедных не угоняю», — подчеркивал он. За ним стояли покровители, которые и «заказывали» ему автомобили. Разумеется, до того, чтобы пригонять конкретную модель, названную «заказчиком», дело не дошло. Но это объяснялось вовсе не тем, что Марушкин мог угнать не каждый автомобиль. Просто количество автомобилей на одну тысячу человек в России не скоро достигнет хотя бы среднеевропейского уровня. Хотя случалось и так, что пригнанный автомобиль, в точности отвечал пожеланиям «заказчика». Но Марушкин в таких случаях скромно объяснял: «Просто повезло.»
Знакомство Ненашева с Сережей Марушкиным исчислялось примерно двумя десятками лет. Когда-то они жили в одном дворе, и Ненашев хоккейной клюшкой отбил Марушкину кусочек зуба. С тех пор Марушкин при каждом удобном случае напоминал о членовредительстве. Лет пять назад, когда Сережа уже вовсю занимался своим угонным бизнесом, его интересы вошли в противоречие с интересами некоего клана, занимавшегося примерно тем же. Сереже на полном серьезе пообещали отвинтить голову и начали было уже приступать к процессу отвинчивания, но тут активно вмешался Ненашев, испытывавший смутное чувство вины за поврежденный когда-то зуб. Исход стычки был плачевным для конкурирующего клана — четверо бойцов получили очень серьезные травмы, один, травм не дожидаясь, бежал с места ристалища, чтобы после воссоздавать события: «Он, падла, Леху Свеженцева как ногой по башке замочит! Леха сразу — брык! И вроде как покойник. Колян с «пером» на него попер. Не, Колян «пером» орудует — не фиг делать. Атас, одним словом, когда Колян за «перо» берется. Он должен был того волчару «пописать». А он Коляну, руку, бля, сломал — хрясь! Громко так, я сам слышал. Я такое дело увидел и понял — ловить тут не фига, кроме звездюлей...»
Поэтому Ненашев был почти на сто процентов уверен в том, что по истечению условленного времени Марушкин доставит какое-нибудь транспортное средство, отличающееся в лучшую сторону от упомянутого им трехколесного велосипеда. И он не обманулся в своих ожиданиях: светло-шоколадный «Ниссан», деликатно скрипнув покрышками по асфальту, остановился в нескольких метрах от него. Из открытого окошка делал ручкой Марушкин.
— Как тебе этот «велосипед»? — поинтересовался он, подавая Ненашеву холодноватую руку с сахарно-белыми изящными пальцами. — Ты с места его хоть сможешь стронуть?
— Уж как-нибудь, — проворчал Ненашев. — Сколько я тебе за «велосипед» должен?
— Нисколько, — великодушно ответствовал Сережа. — Я эстетическое удовольствие получил, когда в него садился. Вышел, знаешь, из дома, перешел через улицу, а с противоположной стороны, если ты помнишь, супермаркет, который раньше «сам-бери» назывался. И около супермаркета эта «шоколадка» стоит, меня дожидается. Я даже, кажется, лоха того проследил, который из нее вышел. Такой, блин, деловой — «секретку» включил! Эти «секретки» — для детей. Да и то, наверное, сейчас пацанята научились уже их отключать. Ну, думаю, родная, стоишь, меня дожидаешься. Нет, Костя, тебе ни в жизнь не понять, что это за чувство, когда такую вот красавицу уводишь — кайф покруче, чем от обладания чужой красивой бабой.
— Ты прав, никогда мне такого не испытать, — согласился Ненашев. — Артистическая ты натура, но я бы тебе посоветовал поменьше себя разрушать.
— Ты о чем это?
— Да все о том же: «ширяешься», наверное уже каждый день. Вены вон уже, как решето.
Рубашка с короткими рукавами открывала красные точки на локтевых сгибах Марушкина.
— Хм, ничего от тебя не скроешь, — ухмыльнулся Марушкин. — Жизнь-то и раньше дерьма не стоила, а сейчас и подавно. А если еще ее без кайфа проводить, то проще уж сразу башкой о стенку.
— Что же, есть и такой вид кайфа, — серьезно заметил Ненашев. — Рашен балдеж называется.
— Ладно, балдежник, счастливо тебе, — Марушкин, слегка пошатываясь, выбрался из автомобиля. — Башку себе не расшиби.
— Эй, Серджио, — окликнул его Ненашев, пронаблюдав некоторое время, как Марушкин перемещается. — Давай-ка я тебя до дома подброшу. Ты ведь «теплый» уже.
— Я в порядке, Костя, — Марушкин слабо махнул рукой.
Ненашев покачал головой и тронул «шоколадку» с места.
Он позвонил Клюеву из автомата. Стоя в будке, Ненашев все время поглядывал на автомобиль — то-то будет хохма, если и у него уведет «шоколадку» какой-нибудь шустряк вроде Марушкина.
Клюев и Бирюков поджидали его неподалеку от дома. На Клюеве были большие черные очки.
Ненашев подобрал их и стал кружить по улицам: до встречи оставалось еще около сорока минут, и следовало убедиться в том, что «хвост» отсутствует. Существовала, правда опасность — скорее все же чисто теоретическая — что машину, значившуюся в розыске (около часа...), может остановить милиция.
— Что-то они нам расскажут, Козлов и Верютин? — предположил Клюев.
— Да ничего они не расскажут, — заявил Ненашев. — Точнее, один из них. Ты себя на его место поставь... Я, ребятки, «заложил» вас органам со всеми потрохами — такое ты от него ожидаешь услышать?
— Почему — «заложил»? — пожал плечами Клюев. — Меня ведь Широков вызывал к себе. И тебя, как выяснилось, тоже вызывал. Очень даже может быть, что и Козлова с Верютиным, как бывших десантников, он тоже вызывал. Мы-то с тобой промолчали, что были около дачи Петракова за два дня до его убийства, а Козлов с Верютиным могли и не промолчать.
— Да что же они — совсем придурки?
— Я их плохо знаю, — дипломатично ответил Клюев.
— Хорошенькое дельце, — Ненашев покачал головой, — выходит, они виноваты во всех наших бедах?
— Я так не говорил. Если кто-то из них даже и проболтался, нельзя же винить его во всем сразу. Возможно, кто-то просто воспользовался их информацией.
Ненашев только плечами пожал.
К кафе на набережной они подъехали за семь минут до назначенного времени.
— Вон, Валька Козлов тасуется уже, — Ненашев указал на высокого парня в яркой майке. — Очки зеркальные нацепил. Здорово вы с ним смотреться будете — прямо как в
— Сиди уж, Зоркий Сокол, — проворчал Клюев. — Авось как-нибудь не «засветимся».
Он выбрался из автомобиля, быстро огляделся по сторонам. Хорошее место все же выбрал Ненашев, ничего не скажешь. Если даже и затаились ребята вроде тех, что несколько дней назад нагрянули к нему домой в разгар застолья, то далековато им бежать придется — до ближайшего возможного местонахождения засады метров семьдесят будет, никак не меньше. Поближе просто не видно таких ребят — все либо мелюзга, либо женщины, либо пожилые.
Клюев помахал Козлову рукой и не спеша пошел навстречу. Когда до Козлова оставалось шагов пятнадцать, не больше, тот вдруг странно дернулся и стал заваливаться набок. Прежде чем Козлов рухнул наземь, Клюев успел разглядеть небольшое темно-красное пятно у него на лбу.
Он мгновенно бросился в сторону, потом в другую, максимально усложняя задачу невидимому снайперу, и в то же время пытаясь определить место, откуда стреляли. Да, этим местом может быть группа деревьев на небольшом пригорке. Клюев побежал туда, по пути делая неожиданные скачки в стороны, резко наклоняясь. По пути он махнул Ненашеву, тот сразу понял, развернулся на небольшой асфальтированной площадке и рванул прямо через газон в том же направлении, в котором бежал Клюев.
Едва автомобиль поравнялся с ним, Клюев нырнул в открытую дверцу, упал на сиденье и выдохнул:
— Костя, это там, с той стороны!
Ненашев и без уточнения понимал, что стрелок побежал с пригорка на противоположную сторону, где наверняка стоит автомобиль.
— Вон, вон! — одновременно крикнули Клюев и Бирюков, заметив, как в серую «Хонду» запрыгивает мужчина в темно-зеленых брюках и темно-зеленой рубашке. Их отделяло от «Хонды» метров сто двадцать, не больше.
— Вижу, джентльмены, вижу, — Ненашев уже жал на газ, быстро сокращая расстояние до «Хонды».
И ему удалось сократить это расстояние до нуля. «Шоколадка» тюкнула преследуемый автомобиль сбоку в заднюю Дверцу, отчего у нее осыпалась фара, а на корпусе «Хонды» появилась заметная вмятина. От толчка «Хонду» немного развернуло, водитель (стрелок в темно-зеленом сидел рядом с ним) резко крутанул руль вправо, и автомобиль, nepeлетел через бровку, едва не врезался в придорожный столбик.
Но водитель «Хонды», похоже, не уступал Ненашеву. Он сумел не только уберечь машину от неминуемого, казалось бы, падения в придорожный кювет, но вновь вывернул на шоссе и помчался в направлении от города.
— Куда же этот гад собрался? — поинтересовался Клюев.
— Ты лучше ремень пристегни, мистер, — Ненашев, не отрываясь, смотрел вперед. — А ты, Николаич, держись, за что сможешь. Сейчас опять небольшой трючок делать будем. Поглядим, какую «жестянку» японцы попрочнее штампанули.
А «трючок» заключался в том, чтобы на достаточно крутом повороте бросить свою машину на «Хонду». Не будь никакой преграды, центробежная сила, выбросила бы «Ниссан» за пределы трассы. Но в данном случае преграда будет присутствовать, надо только точно рассчитать бросок, чтобы не сказаться сзади от нее — тогда только успевай считать перевороты — или спереди, где последствия могут быть и похуже.
Входя в поворот, Ненашев вжал в пол педаль газа, и бок «Хонды» пошел на них, словно наезд в кино крупным планом. В следующее мгновенье «Хонда» уже вращалась в воздухе, словно в замедленной съемке.
Теперь Ненашеву стоило огромного труда удержать и «шоколадку» от пересчитывания столбиков, ограждающих трассу.
Бирюков, оглянувшись, увидел, что «Хонда» лежит сбоку от трассы, которая в этом месте слегка приподнималась над окружающей местностью. Именно это возвышение не позволило «Хонде» перекувырнуться несколько раз и, может быть, даже оказаться на колесах — автомобиль сделал всего полоборота, упав на крышу.
— Назад, Костя, назад! — Это Клюев уже скомандовал.
— Сделаем, командир, не боись, — спокойно ответил Ненашев и, убедившись, что сзади в опасной близости нет машин, затормозил, включил заднюю передачу и попятился уже по обочине.
Оказавшись на одном уровне с валявшейся вверх колесами «Хондой», он остановил автомобиль. Клюев, а вслед за ним и Бирюков выскочили из машины и побежали вниз.
А внизу делать, в общем-то, было уже нечего. Водитель был хотя бы пристегнут ремнем, что, впрочем, не спасло его от удара по голове вмявшейся крышей. Мужчина в темно-зеленом пострадал гораздо больше, раскроив череп в области виска. У него было ноль шансов выжить, никакие чудеса реанимации и хирургии не могли его воскресить. Клюев с Бирюковым вытащили упокоившегося бедного стрелка наружу, заливая изумрудный ковер травы его темной кровью. Клюев быстро обшарил карманы. Они оказались пустыми. Обнаружились «корочки» — какое-то удостоверение. Времени на разглядывание удостоверения не было, просто сунул его в задний карман брюк, хотел было осмотреть еще и водителя, но потом раздумал.
— Наверх! — скомандовал он. — Отрываемся!
И они «оторвались», взлетели вверх по откосу, впрыгнули в «шоколадку» с разбитыми фарами и помятым боком (оставалось только удивляться, как двери не заклинило).
— Костя, давай отсюда побыстрее! — выдохнул Клюев.
— И подальше! — подхватил Ненашев.
Он погнал автомобиль кружным путем, стараясь держаться подальше от того места, где произошло убийство Козлова.
— Так, — Клюев вытащил удостоверение. — «Производственно-коммерческое предприятие «Терра». Панков Вячеслав Михайлович. Охранник.» Что-то ты там охранял, Панков, или кого? А вот стрелял ты неплохо, теперь уж отстрелялся.
Около половины десятого вечера Клюев позвонил Епифанову.
— Виктор Петрович, мои хорошие знакомые недавно нанесли вам визит. Если вам уже известно об автомобильной катастрофе на трассе Ростов-Баку, хочу помочь вам идентифицировать личность погибшего. Или одного из погибших.
— Кто вы такой? — настороженно спросил Епифанов.
— Я же вам сказал: друг тех людей, что навещали вас вечером несколько дней назад. Вы же все прекрасно помните.
— Да-да, помню, — похоже, Епифанову не очень хотелось продолжать разговор.
Вы послушайте, черт бы вас побрал, — Клюев слегка повысил голос и оглянулся, проверяя, нет ли кого поблизости. — Вам, кажется, на все наплевать — чтобы не выразиться покруче. Неудивительно, что преступления почти не раскрываются, если в органах служат такие, как вы.
— Но чего вы от меня сейчас хотите?
— Да вы ради интереса хотя бы запишите данные погибшего в автокатастрофе. Именно он застрелил сегодня около семи часов вечера на набережной, неподалеку от кафе «Курень» Валентина Козлова.
— А кто такой Валентин Козлов?
— Валентин Козлов должен был пролить свет на убийство Петракова. Он — наш знакомый. Шел на встречу с нами. Но его убрали.
— Кто убрал?
— И опять же я вам только что говорил — тот, кто несколько минут спустя погиб в автокатастрофе. Вы меня, похоже, совсем не слушаете. Я понимаю — служба до восемнадцати ноль-ноль, потом спешим домой, быстренько кушаем супчик и пялимся в «ящик», который и сейчас вас, наверное, отвлекает.
— Ладно, ладно, давайте все будем говорить поспокойнее. Итак, кто-то застрелил этого... Козлова, а кто-то погиб в автокатастрофе. Но почему вы уверены, что это — одно и то же лицо?
— О-о! — Клюев тяжко простонал. — Лица-то у него почти не было, разбил он лицо. Послушайте, я искренне сочувствую вашей жене. Жить с таким, как вы — тяжкое испытание. Если, конечно, у вашей супруги не такой же, как у вас, уровень развития интеллекта.
— Что вы такое несете?! — похоже, господин следователь изволят гневаться.
— Я просто констатирую очевидный факт, что у вас недостаточно высокий уровень развития интеллекта. Послушайте, я звоню вам из телефона-автомата. Возможно, ваш телефон уже взят на «контроль», и ваши коллеги уже «вычислили», откуда я звоню. Поэтому я передислоцируюсь. Перезвоню минут через десять.
Клюев повесил трубку и быстренько покинул будку. Вот ведь осел, этот Епифанов! Сколько пришлось встречать таких деятелей из МВД и прокуратуры, и всех их отличала ограниченность, косность, примитивизм мышления. Они потешаются над детективными писаниями, воспевающими их подвиги. Потешаются вовсе не потому, что писания эти, мягко говоря, сильно идеализируют образ советского или постсоветского сыскаря, а потому что находят в детективах массу несоответствий уголовно-процессуальному кодексу. Они уличают авторов в незнании специфики службы, длящейся, как известно, «дни и ночи».
Через десять минут он снова позвонил Епифанову.
— Послушайте, Виктор Петрович, — на сей раз Клюев говорил почти в минорной тональности, — давайте перестанем валять дурака и вспомним о том, что несколько дней назад вы получили, как говорится, энную сумму в обмен на то, что вы будете ставить нас в известность обо всем, что касается дела Петракова. Мои знакомые ведь не блефовали, утверждая, что в случае отказа вас и ваших близких ждут неприятности. Их, как и меня надо понять — у нас ведь неприятности еще больше. Эй, вы меня слушаете? Давайте-ка лучше встретимся через двадцать минут у вашего дома.
— Зачем? — Епифанов, похоже, все-таки слушал его.
— Да затем, чтобы поговорить нормально! Мужчина вы, в конце концов, или нет? Если вы уж так боитесь темноты, выйдите к аптеке — это практически напротив вашего дома, место достаточно людное даже в такое время и ярко освещенное. Только не вздумайте выкинуть какую-нибудь штуку из вашего ментовского набора — вызвать группу захвата и тому подобное. Вам будет в таком случае хуже, чем мне, поверьте. Итак, вы согласны встретиться со мной в двадцать два ноль пять? Или очень уж боитесь?
— Согласен, — глухо произнес Епифанов.
— Вот так-то лучше, — Клюев повесил трубку и быстро пошел по слабо освещенной улице.
Если идти очень быстро, он успеет на встречу со следователем прокуратуры, не пользуясь никаким транспортом. Есть, правда, риск наткнуться ка ментов, у которых существует установка задерживать мужчин в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет ростом около метра восьмидесяти, спортивного телосложения, носящих усы — то бишь, каждого четвертого. Его фотография, конечно, лежит под стеклом во всех райотделах, опорных пунктах и тому подобных клоповниках. Но надо быть совершенно недееспособным, чтобы попасть туда.
Клюев очень спешил, временами переходил на бег, но все равно опоздал на три минуты. Епифанова он увидел еще издалека, тот нервно прогуливался вдоль фасада дома, на первом этаже которого размещалась аптека. Может быть, и успел блюститель закона и порядка вызвать отряд дуболомов, вроде тех, что повязали их с Бирюковым несколько дней назад. Нежелательно опять устраивать мордобой с последующим убеганием — это уже пошло в конце концов.
— Виктор Петрович, — негромко окликнул он следователя. — Извините, опоздал. Транспорт, сами понимаете...
Епифанов мрачно посмотрел на него и нечего не сказал.
— Вот удостоверение того стрелка, что погиб в автокатастрофе, — Клюев сразу подал следователю «корочки». —
Может быть, вы сможете придумать правдоподобную версию — относительно того, как это удостоверение к вам попало.
— Послушайте, Клюев, — было бы очень глупо надеяться на то, что Епифанов не знает его по фамилии, — вы, честное слово, ведете себя как-то неадекватно ситуации...
— Я веду себя нестандартно. Любой другой на моем месте дал бы вам на «лапу» раз в десять больше и «лег бы на дно», все передоверив вам. Конечно, возможно, что на меня слишком сильное воздействие оказало детективное чтиво. Сыскарь, если верить литературе, работает по двадцать пять часов в сутки, в три утра ему звонят и сообщают, что на старой смоленской дороге, на сорок девятой версте найден труп Федьки Косого, ограбившего на днях магазинчик сельпо. Извините, я как-то совсем забыл, что ваш рабочий день давно закончился, а я к вам пристаю с разными глупостями.
— Вы все иронизируете?..
— А что мне еще остается делать? Да, наверное, я поступаю не совсем разумно, надеясь на вас. Я прекрасно могу себе представить, как закончился сегодня ваш рабочий день. Начальник вызвал вас на совещание, вынул из сейфа три «пузыря», и вы стали обсуждать положение с преступностью в городе. А автокатастрофа вообще за городом произошла, она вас, скорее всего, никаким боком не касается, этим, наверное, уже кто-то из областной прокуратуры должен заниматься. Я не знаю, как там у вас епархии разделяются. Но все равно выслушайте меня, поскольку я вас только и знаю из доблестных правозащитных органов. Случилось так, что мы действительно были недалеко от загородного дома Петракова за два дня до его гибели. Мы — то есть, я, Козлов и другие. Вот я и вызвал сегодня Козлова на встречу (не одного его, в скобках замечу), чтобы попытаться узнать, кому же это было выгодно — «подставить» меня и моих друзей, «навесить» на нас убийство Петракова. Козлов пришел на встречу, но мы с ним не успели переговорить. Его убили.
— Где это произошло? — наконец-то, разродились, слава Богу. Епифанов вроде бы стал проявлять какие-то признаки интереса к тому, чем он занимается за деньги.
—. На набережной, недалеко от кафе «Курень». Там открытое такое кафе, зонты над столиками. Я уже, говорю, подходил к Козлову, когда он вдруг упал. Выстрела я не слышал. Но стреляли в него с небольшого расстояния — метров со ста пятидесяти-двухсот.
— Как же вы это так сразу и определили?
— Но ведь вы же наверняка должны были ознакомиться с моей биографией. Я восемь лет прослужил в спецназе. Это зам о чем-нибудь говорит?
— Хорошо, допустим, что достаточно точно определили место, с которого в вашего Козлова стреляли. Но как же вы еще определили, кто именно стрелял? Так вот сразу.
— Ох, Виктор Петрович, большое все же терпение надо иметь, чтобы с вами разговаривать. Что вы заладили «так вот сразу, так вот сразу»? Обладаю я, значит, такой способностью — «так вот сразу» кое-что определять. Человеку, если он ничего преступного не совершил, незачем бежать сломя голову, прыгать в поджидающую его машину, которая тут же с места рвет и пытается уйти от преследования.
— Ага, стало быть, вы преследовали какую-то машину, — констатировал Епифанов и пристально посмотрел на Клюева, словно профессор, готовящийся уличить студента в недостаточно твердом знании предмета.
— Не какую-то абстрактную, а серую «Хонду». Именно в ней стрелок и пытался уехать с места происшествия.
— И почему же он не уехал? — это уже нечто интересное — Епифанов его на мякине поймать собирается.
— Потому что слишком резво поехал. Все по шоферской присказке произошло: «Быстро поедешь — медленно понесут». Не справился водитель с управлением, понимаете, в поворот не «вписался».
— И вы оказались на месте аварии?
— Да, вот так сразу, — подтвердил Клюев.
Нечто, похожее на улыбку мелькнуло на лице Епифанова.
— Хорошо, — сказал он, — раскрывая книжку и поднося ее поближе к глазам, — выясним, что это за фирма такая, «Терра», и кто такой Панков Вячеслав Михайлович... был. Позвоните мне завтра вечером домой. Можно и пораньше, чем сегодня. Но все же желательно после восьми.
— Договорились. Счастливо, — Клюев быстро покинул место встречи. Он думал, что Епифанов, возможно, мужичок себе на уме, а тугодумом и буквоедом только прикидывается. Налицо типичная интраверсия — так, кажется, психологи в подобных случаях выражаются.
На следующий день Ненашев рвался в бой уже с утра.
— Есть у меня один железный источник информации, — горячо убеждал он. — С помощью этого источника «Терру-инкогниту» разыскать — пара пустяков.
— Слушай, Костя, ты себя совсем неуязвимым считаешь, да? — Клюев смотрел на него взглядом страстотерпца. — Твоя фамилия и твоя киногеничная рожа уже давно известны ментам. Просто чудо, а скорее всего, халатность ментовская, что ты до сих пор не попался, шастая по улицам. Ведь ты массу фотографий отдавал в разные учреждения — уже и не упомнишь в какие. Система была рассчитана на то, чтобы все знать о каждом. Так и Епифанову гораздо проще и легче будет навести справки об этом Панкове.
— Может быть, и легче, да только я своему источнику больше доверяю. Ты мне вот на какой вопрос лучше ответь: почему они все-таки Вальку Козлова не повязали?
— Зато его пристрелили. Это лучше, что ли?
— Не лучше, — покачал головой Ненашев. — И с Верютиным неизвестно, что случилось. Вчера звонил, не было его, Вальку попросил разыскать его. Сегодня утром Верютина опять дома нет.
— Это откуда известно? — удивился Клюев.
— А я выбегал, звонил ему. Когда вы еще дрыхли, в пять утра. Никто не берет трубку, понимаешь ли.
— Возможно, он в отпуск уехал.
— Все возможно. Значит, я выясню все насчет «Терры»?
— Хорошо, — Клюев понял, что его не переспорить. — Но каким образом?
— Есть, понимаешь ли, у меня очень замечательный человек в горисполкоме...
— Ты с ума сошел! В такое место соваться!
— Там-то, как раз меня никто и не станет искать. Преступнички, они по «хазам», по «малинам», по всяким притонам скрываются. Выпусти меня, начальник, сгораю от любопытства.
Часа через два он вернулся, преисполненный спокойного достоинства.
— Вот, пожалуйста, — Ненашев вынул лист бумаги, на котором печатающее устройство компьютера отобразило не очень долгую историю существования «Терры». Основана осенью прошлого, 92-го, года. Виды деятельности: строительство, производство строительных материалов, транспортировка и сопровождение грузов, посредническая деятельность. Количественный состав — 65 человек.
— Да, — сказал Бирюков, — не очень много штрихов к портрету антигероя — я имею в виду упокоившегося стрелка Панкова. Основная деятельность — производство материалов и сопровождение грузов, хобби — стрельба по живым мишеням.
— Теперь вся надежда на нашего друга Епифанова, — подытожил Клюев, — дождемся вечера.
— С ума можно сойти от этого ожидания, — затосковал Ненашев. — Наверное, я смогу сделать еще вот что — узнаю у соседей Верютина, куда он подевался.
— Уж там-то тебя обязательно повяжут, — сказал Бирюков.
— Чем дальше, тем больше я убеждаюсь в том, что никому я не нужен. За мной даже тогда, когда вас вязали, не очень гонялись. С виду я очень уж безобидный.
— Костя, — Бирюков вынул последний козырь, — да ведь ты и пристанище наше «засветить» можешь. Тогда уж нам точно кранты.
— Ничего я не «засвечу». Тут планировка такая, что стоит дверь за собой захлопнуть и не поймешь сам уже, из какой ты квартиры вышел. Специально для нас, господа преступнички. Гарантия полнейшей конспирации.
— Ладно, — махнул рукой Клюев, — проваливай. Гляди только не расколись, когда они тебе гениталии в дверях зажимать будут.
Мудров играл в пасьянс на компьютере. Он нажимал на кнопки, а карта на экране видеоустройства перемещалась. Пасьянс у Мудрова не раскладывался, как надо. Мудрова это не очень расстраивало. Он прекрасно знал свои способности. И в шахматы он играл весьма средне, и преферанс его привлекал только потому, что в него с партнерами надо играть. А партнеры его по «расписыванию пульки» никогда не были случайными людьми — партнеров подбирал сам Мудров, а они зачастую об этом даже не догадывались. Надо решить какой-то вопрос, продвинуть какое-то дело — достаточно нескольких фраз в перерыве или после игры. В сауне Мудров никогда серьезных дел не решал.
Итак, генерал-майор КГБ в отставке Владимир Викторович Мудров не обладал выдающимися аналитическими способностями. Но он справедливо полагал, что это не такая уж большая беда. Недостаток собственных способностей в чем-либо можно лихвой компенсировать, подобрав в подчинение людей, у которых этих способностей достаточно. А людьми Мудров любил и умел править.
В дверь легонько постучали. Мудров спокойно обернулся на стук.
— Входи, Игорек, садись, — он кивком указал на кресло.
Широкоплечий молодой мужчина сел, положив на колени крупные руки — мускулистые предплечья, широкие ладони, толстые, узловатые пальцы.
Сегодня Мудров не поздоровался с тем, кого он звал Игорьком, за руку. Такой жест, вернее, отсутствие оного, должен был заставить испытать Игорька чувство смутного беспокойства или неосознанной вины — в случае, если бы он не знал, по какой причине Мудров может быть недоволен им. Но Игорек знал, и Мудров ему об этом безо всяких околичностей напомнил:
— Херово, Игорек, правда?
— Правда, Владимир Викторович, — Игорек нахмурился, сдвинув густые темные брови.
— А почему так получилось?
Не знаю, все вроде было сделано, как надо... За рулем-то не новичок сидел.
— Не новичок, не новичок... Теперь вот следствие начинается — с чего бы вдруг машина на ровном месте кувыркаться начала? Если ее, машину, не новичок вел, а? Или помогли машине кувыркаться?
— Не знаю Владимир Викторович...
— Зато я знаю. Нашлись свидетели, видевшие, как светло-коричневый «Ниссан» врезался на повороте в серую «Хонду» и столкнул ее с трассы. Пассажир башку вдребезги расшиб — он ею не слишком работал, башкой, при жизни, иначе сообразил бы, что стоя в засаде с винтовкой, у которой десять патронов в магазине да еще оптический придел имеется, можно не одного, а нескольких подстрелить, которые на открытой местности шастают. Водитель, который не новичок, — Мудров насмешливо взглянул на широкоплечего, — сейчас в больнице. Без сознания. Но он может прийти в сознание, и его наверняка могут спросить, как же так получилось, что он разбился практически в одно и то же время и не очень далеко от того места, где был застрелен некий Валентин Козлов. Подстраховаться надо было, Игорек. Людей на это дело больше послать. Или более умелых. Ведь те, что в «Ниссане» были, они на встречу с Козловым приезжали. Они не лохи какие-нибудь, я с самого начала тебя предупреждал, Игорек. Это тебе не на фраеров беззащитных «наезжать». Или ты забыл, что я тебя предупреждал?
— Нет, — широкоплечий глядел в пол.
— Не хотите вы слушать мудрого старого Мудрова. Конечно, что там старпер болтает, мы сами с усами. Мы такие «бабки» сшибаем, нам по херу ветер, мы никого не боимся, мы на «Вольво» раскатываем. Ну, в общем так, Игорек. Водилу твоего повезли во 2-ю горбольницу, он в травматологии находится. Травмы у него серьезные: трещина в черепе, по
[Страницы 229, 230 отсутствуют]
— По поводу чего? — опять эта улыбочка — то ли прожженного плута, то ли юродивого. Не нравилась Клюеву эта улыбочка, но что же поделаешь, может быть, он всегда так улыбается.
— По поводу его смерти. Он был сильно травмирован вчера вечером, прожил сутки, а потом взял да и умер.
— Вскрытие покажет, — Епифанов пожал плечами.
— То есть, это пока единственное ваше соображение по поводу его смерти?
— Н-ну, — опять пожал плечами следователь, и было в этом жесте нечто, из-за чего у Клюева появилось острое желание звездануть Епифанова по затылку. «Вот ведь гад, оракула из себя корежит! Сто «зеленых» взял, как миленький, информации доставил — с гулькин нос. Да информация какая — полгорода, наверное, уже обо всем этом знает, только мы в норе сидим, ничего не видим и не слышим.»
— У меня ведь просто времени не хватает, — продолжал Епифанов, — чтобы разработать версии по делам сразу — даже по тем делам, которые я веду. Одно могу сказать — с сегодняшнего утра у палаты того водителя была выставлена охрана.
— Это кому в голову такая идея пришла — насчет охраны? — непонятным тоном спросил Клюев.
— Неважно, будем считать это коллективным решением.
— Ладно, если неважно, пусть будет неважно. Послушайте, Епифанов, а никому никогда не приходила в голову еще вот такая идея — проверить фирму «Терра»? У них шесть-семь десятков народа в штате числится, а фирма на свой счет гроши получила — коту на прокорм не хватит. А ведь существует она почти год уже.
— Откуда у вас такие сведения?
— Оттуда же, откуда могли получить и вы, затратив на это раза в три меньше усилий и времени. Но вчерашнее событие меня наверняка бы на вашем месте насторожило: двое, работающих вместе в одном предприятии, здорово смахивающем на «Рога и копыта», совершают преступление с применением огнестрельного оружия — спорить могу, что они стреляли из чего-то типа снайперской винтовки Драгунова, она сейчас в армии на вооружении — потом уезжают с места преступления на иномарке. Это же ведь стандартный набор атрибутов нынешних «разборок». Автомобиль-то хоть кому принадлежал?
— Автомобиль принадлежал тому, кто был за рулем — Сергееву Владимиру Ивановичу.
— Ага, значит, с концами. Преступники отдали Богу свои неправедные души, свидетелей на месте преступления не было — кому охота в нынешнее время в свидетели идти? То ли дело в случае с неким Клюевым. Оружие найдено, хотя изъято с нарушением законности. А раз найдено оружие, значит, можно шить — семьдесят седьмую, кажется, бандитизм. А как же — несколько человек вместе собрались, оружие рядом лежит, значит, банда, по всем признакам банда. Что и говорить, я бы многое дал за то, чтобы узнать, как этот злосчастный арбалет попал в мою квартиру. Может быть, еще и узнаю. Но неужели вы, старший следователь прокуратуры, юрист какого-то класса... Кстати, какого класса?
— Первого, — скромно ответил Епифанов.
— Ну вот, неужели вы всерьез поверили в этот бред: у некого Клюева лежит дома орудие убийства (не простой топор или нож мясницкий, заметим в скобках), больше месяца после совершения преступления лежит. И вдруг кто-то узнает, что эта штука находиться у вышеупомянутого Клюева, и сообщает «куда надо». Одно из объяснений такой версии, хотя и достаточно абсурдной: Клюев в пивной стал похваляться, что он «замочил» кого-то. Такое вообще-то бывает, хотя часто бывает — половина микрорайона или поселка уже знает о преступлении, потому что сам преступник чуть ли не на каждом углу об этом болтает, а последними — может быть, и через месяц узнают «органы», которые «по оперативным данным обнаруживают и обезвреживают опасного преступника» — или как там еще выражаются ваши специалисты по связи с прессой? Но, честное слово, вы меня обижаете, ставя в один ряд с такими придурками. Я ведь, как никак, бывший офицер КГБ, пороху до дури нанюхавшийся. Ели бы я сделал то, в чем меня пытаются обвинить, то есть, убил Петракова, то орудие убийства дома не хранил бы, я спокойно оставил бы его на месте преступления, как, например, сделал это покойный Панков.
— Да, — Епифанов смотрел на него со странным выражением во взгляде. — Я склоняюсь к мысли, что вы именно так и поступили бы.
— Неужели? — ироническим тоном спросил Клюев. — И вы мне не льстите?
— Нет, не льщу. Вы все выдвигаете версию, что арбалет вам подбросили. Что же, она имеет право на существование, как и любая другая. Но надо ответить на ряд вопросов: кому столь непростая операция оказалась по плечу — ведь вы запираете квартиру, и о присутствии посторонних в ней в силу специфического вашего опыта могли догадаться — и откуда этот «кто-то» знал, что именно вы были шестнадцатого апреля на месте будущего преступления?
— Я думаю, это не так уж и сложно, — пожал плечами Клюев, — тем более, для специалиста.
— Да что вы говорите? — теперь уже Епифанов, можно сказать, исходил сарказмом. — Да вы знаете, какие дела разваливаются? В десятки томов! Листочек к листочку! Показания свидетелей, перехваченные записки, снимки, магнитофонные записи, протоколы изъятия, медицинские экспертизы, заключение по баллистике, молекулярной химии. Несколько месяцев кропотливой работы — и все псу под хвост!
— Вы об этом еще, кажется, забыли упомянуть — о показаниях самого подозреваемого. Ну уж признание-то вы надеялись из меня выколотить. Может быть, и компенсировали бы этим делом неудачи во всех предыдущих. Года два назад мне вообще «политическую» статью шить можно было бы — создание банды с целью свержения Советской власти.
— Послушайте, Клюев, мы так ни к чему и не придем, — Епифанов снова говорил спокойно, усталым голосом.
— А вы разве хотите прийти к чему-то? Нет ничего проще — сообщить о месте и времени следующей нашей встречи своему начальству, пусть оно пришлет десятка два «оперов», переодетых в гражданское, и все дела.
— Я бы мог поступить так уже сегодня.
— А я, может быть, не уверен в том, что вы именно так и не поступили, — Клюев демонстративно огляделся по сторонам.
— Да уверены вы, уверены, — вздохнул Епифанов. — Вы ни за что бы не разговаривали со мной столько времени. Я представьте себе, успел вас изучить — и в личных, так сказать, контактах и заочно. Не только о Сергееве, Панкове и Козлове справки наводил. И я знаю, что у вас наверняка существуют конкретные предположения о личности того, кто затеял весь этот спектакль.
— Предположения-то есть, — Клюев взялся правой рукой за мочку левого уха, — но только в общих чертах. Одно я могу предполагать об этом человеке — что он обладает достаточно большой властью. И вот этому мистеру Иксу я когда-то в чем-то помешал. Мне кажется, что он может иметь непосредственное отношение к фирме «Терра». Поэтому необходимо больше знать о «Терре» — кто ею управляет, кто учреждал или ее еще каким-то образом основывал.
— Выясним, — кивнул Епифанов. — На сегодня, наверное, все?
— Да, — сказал Клюев. — До свидания.
Но на следующие свидание с Епифановым пошел Ненашев, убедивший Клюева в в том, что «три — счет нехороший». Он доказывал, что Епифанов — «жук тот еще, он только прикидывается дуболомом, а на самом деле здорово себе на уме» и что он наверняка замыслил какую-то комбинацию.
— Нет, представь себе на минутку, что он пытается вытащить из тебя все известные о том, кто сотворил тебе «каку». То есть, пытается определить круг твоей осведомленности с достаточной степенью точности. Ты представь себе, что он работает на этого гада.
— На какого гада?
— На абстрактного гада. Допустим, на одного из могущественных друзей Павленко, которого мы когда-то обидели.
— А-а, вот ты о чем. Нет, сейчас как-то не принято мстить за друзей. А сам Павленко, возможно, уже и забыл о том происшествии. Он, может быть, даже рад, что его из армии «ушли» — вон как его начальство сейчас трясут. Могущественные друзья помогли ему уже тем, что устроили его на такое теплое место. Ты знаешь, чем хороша трастовая компания?
— Н-ну... — неопределенно начал Ненашев.
— Вот те и «тпру». Одной из своих функций очень хороша — может лицам, располагающим большими суммами в «зеленых», открывать счета за границей. А если назвать вещи своими именами — «грязные» деньги трастовая компания может превращать в «чистые», имея на подобных операциях большой «навар». Тебя кто-нибудь ради твоих прекрасных глаз устраивал в какую-нибудь «Джи-Эм-Эм»?
— Нет, к сожалению, — тяжело вздохнул Ненашев.
— То-то и оно, а вот Павленко устроили. Но в общих чертах ты, несомненно, прав — имеет кто-то зуб на нас. Иначе отчего бы вдруг такая «бодяга» затеялась? Ладно, иди. Передавай Епифанову ба-альшой привет.
Вернувшись с «рандеву», Ненашев не спешил сообщать о добытых сведениях, он подошел к холодильнику и налил себе в большую глиняную кружку компота (сваренного хозяйственным Бирюковым из сушки, оставленной в посылочном ящике хозяйкой квартиры на закрытой лоджии и пролежавшей там невесть сколько) и принялся утолять жажду. А проделывал он это, словно ритуал.
— Николаич, ты погляди на этого шута горохового, — сказал Клюев, — Зайчишка во хмелю да и только. Он считает, что он добыл нечто важное. И такого вот распоследнего романтика мы с тобой взяли в компаньоны.
— Лучше быть таким романтиком, как я, — парировал Ненашев,— чем... — он не договорил и снова поднес кружку ко рту.
Оторвав, наконец, от губ сосуд с вожделенным напитком, Ненашев заговорил, словно бы ни к кому не обращаясь:
— Юлин Игорь Станиславович, одна тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, образование незаконченное высшее, мастер спорта по легкой атлетике, судимость по «грабежной», 146-й статье, в настоящее время — директор производственно-коммерческой фирмы «Терра».
— Те-те-те, — покачал головой Бирюков. — Вот это окрошка! Он в какой же последовательности сидел, учился, занимался спортом?
— Вроде бы сначала учился-недоучился, потом спортом профессионально занимался, а сидел относительно недавно — с восемьдесят седьмого по девяностый.
— Что же он так мало сидел? — недоверчиво спросил Клюев. — Статья вроде крутоватая.
— Вот именно, — Ненашев выставил вперед кружку, словно бы прицеливаясь. — Они с напарником ограбили какую-то женщину, предварительно избив ее спутника. Юлин себя признал инициатором нападения, за что и схлопотал полновесные семь лет. Его напарник получил четыре года отсидки. Но напарник, как в песне поется: «свой срок до конца отмотал-отсидел», а Юлиан через три года вышел. Вы, джентельмены, наверное, догадываетесь, почему.
— Стучал, наверное. Таких по «фене» «кумовками» называют, — сказал Бирюков.
— Верно, Николаич. И вдруг наш Епифанов утверждает, что располагает он абсолютно достоверными данными, будто стучал Юлиан не только администрации какого-то там исправительно-трудового учреждения, но и на администрацию тоже стучал — куда выше. В том числе наверняка и «конторе». Тогда еще Союз нерушимый существовал, «контора» все курировала.
— Отлично, — прервал готовые начаться теоретические изыски Клюев. — Наш общий друг не расщедрился настолько, чтобы дать еще и адрес — хотя бы официальный — этого самого Юлиана?
— Ох, начальник, какой же ты приземленный и прагматичный до крайности... Есть еще адресок, есть. Только что мы с ним делать будем?
— Поразмыслим на досуге.
Ненашев был выпущен для добывания пропитания.
— Пока у нас еще есть деньги, хлебушка мы купить можем, но когда деньги закончатся, придется посылать Костю христарадничать, — Клюев словно заранее приучал Ненашева к мысли, что так оно и будет.
— Но почему меня? — неподдельное возмущение и обида звучали в его голосе. Нет, он готов пока что выбираться за покупками, но...
— Костя, а кого еще можно послать? — Клюев в таких разговорах бывал почти что серьезен. — Меня? Да, я похож на Лавра Георгиевича Корнилова и горжусь этим. Но народу уже приелись поручик Голицын с корнетом Оболенским. Не тот имидж, не подадут. Седеющие бакенбарды и длинный унылый нос Николаича, возможно, стимулировали бы романтические воспоминания стареющих дам в Ирландии, Швеции или, на худой конец, в ближнезарубежной Эстонии. Но у нас Николаич, при всем моем уважении к нему, выглядел бы телом инородным среди просящих милостыню. Не тот тип. А теперь ты, Костя, подойди к зеркалу. Глазки у тебя голубые, кудерьки золотые, личико словно глазурью покрытое.
— Глазурью? — голос Ненашева неподдельно задрожал.
— Глазурью, — настаивал Клюев.
— И этого человека я, рискуя собственной жизнью, вытащил из ментовских застенков! — тоном трагического актера выдал Ненашев.
— Костя, при чем тут застенки? Не путай, пожалуйста, Божий дар с яичницей. Ты похож на херувимчика. Тот, кто посмеет оспорить данное утверждение, пусть метнет в меня булыжник. Николаич, похож на херувимчика?
— Да, наружность у него очень приятная и располагающая к, доверию, — дипломатично ответил Бирюков.
— Глас народа — глас Божий! — торжествовал Клюев. — Ты здорово напоминаешь мне молодого Клауса Кински в те времена, когда он снимался в «Золотой пуле». Ты помнишь, кого он там играл?
— На что ты намекаешь? — теперь Ненашев спрашивал уже угрожающим тоном.
— Да при чем здесь намеки, Костя? — Клюев словно бы устал уже от того, что собеседник был не в состоянии улавливать извивы его мысли. — Я уже не говорю, что это именно Кински стебанутый, а не его персонаж. Ну, похож ты на Божьего человечка.
— На Божьего человечка... — как эхо, повторил Ненашев.
— Да, на того, кто ближе к Богу, — объяснил Клюев.
— На юродивого, стало быть?! — голубые глаза Ненашева потемнели.
— Костя, а ты вспомни, как во все времена относились к юродивым на Руси! Какой образ, Костя, какой образ! Юродивые существовали при Иване Васильевиче, он же Четвертый, Грозный, существовали при Алексее Михайловиче, папаше Петра Великого. Их называли блаженными...
— Блаженными?! — прорычал Ненашев.
— Это в те времена. А в настоящее время это образ падшего ангела. Ангел, больной СПИДом — слеза шибет, правда?
— Шибет, — потерянно согласился Ненашев, словно бы вдруг смирившийся.
— Вот, — Клюев вдруг заговорил озабоченно, — и не будем терять времени. — Уже девятый час, на рынках все расхватали. Июнь уже наступил, а мы свежих овощей пока что и не видели. Помидоров, знаешь ли, очень хочется.
— Помидоров? Они нынче кусаются.
— Дам я тебе денег, дам. Непонятно только, куда ты их деваешь,
— Лады, начальник, будут тебе помидоры, — проворчал Ненашев и стал собираться.
Быстро захлопнув за собой дверь и скатившись вниз по лестнице, он увидел внизу — о, счастье! — ту самую прекрасную незнакомку, выходившую из лифта.
— Буон маттина, синьорита! — промурлыкал Ненашев, в три кошачьих прыжка сократив расстояние между собой и девушкой.
— Буон маттина! — ответила та и смерила «ангела, больного СПИДом», каким-то странным взглядом.
Да, во времена Ненашева, то есть, когда он был в таком же возрасте, как эта прекрасная незнакомка, девушки не смотрели так откровенно.
— Очень это замечательно, что мы встречаемся с вами совершенно случайно во второй раз...
— Во второй?.. —. какое-то лукавство присутствовало во взгляде девушки, но Ненашев не придал этому значения.
— Да, и это очень замечательно, я говорю, что случайно.
Честное слово, — он приложил руку к груди, — я совсем не прилагал никаких усилий к тому, чтобы встреча состоялась. Понимаете, девушка, я совсем не знаю ваш город — приехал к тете, а она, как на грех, возьми и заболей. Вы не подскажете, где у вас находится рынок?
Ненашев вернулся с хозяйственной сумкой, наполненной продуктами. Он по-хозяйски вынул из сумки с десяток крупных оранжевых помидоров, немного полюбовался ими и спрятал в холодильник.
— Мужики, — когда Ненашев заговорил, тон его был элегичен, — я познакомился с очаровательной девушкой. Ее зовут Анжелой. Анжела, Анжела, Анжелика... Угадайте, мужики, кто она по профессии?
— Фотомодель? — высказал предположение Бирюков.
— Эх, Николаич, опередил ты Клюева. Он обязательно какое-нибудь более пакостное предположение высказал бы.
— Уже не высказал, — вздохнул Клюев. — Итак, кто же она?
— Стюардесса, начальник. Обслуживает рейсы в ближнее зарубежье. В Тбилиси, между прочим, летает.
— Угу, — кивнул Клюев, — летает. В Тбилиси. Может спрятать нас в карман форменной куртки и увезти отсюда, пока не закончится вся эта передряга.
— Зря иронизируешь, начальник.
— И не думаю. Ты ведь так давно с ней знаком, что можешь доверить ей самые сокровенные секреты.
— Сокровенные не сокровенные, а кое-что доверять я ей могу. Например, она сможет отвезти что-то туда и привезти оттуда. Что-нибудь этакое компактное, закрытое.
— Хм, это мысль. А когда она туда направляется?
— В Тбилиси? Послезавтра — ближайший из дней.
— Стало быть, туда надо предварительно позвонить. Если бы Тенгиз позвонил сам... Но нас все, похоже, забыли. Отсюда звонить не желательно — чем черт не шутит. Так, остается офис госпожи Ставраки. Но, во-первых, совсем не желательно появляться у нее днем, а во-вторых, она наверняка видела мою физиономию по телику, когда нас с Николаичем вязали. Уж меня-то она узнала. И ее страсть не настолько велика, чтобы заставлять ее потворствовать беглому преступнику. «Горелый» вариант.
— Начальник, — перебил его рассуждения Ненашев, — нет надобности эксплуатировать твою бывшую пассию. Можно позвонить, например, с моего квартирного телефона или с квартирного телефона Николаича. Хотя и существует вероятность того, что эти мудаки все еще «пасут» нас там. Нет, лучше всего пользоваться телефоном казенным. И тут возможны варианты. Как-то одна хорошая знакомая оставила мне ключ от своего, с позволения сказать, офиса. Комнатушка крохотная, квадратов «десять», но с телефоном. Сегодня ночью мы эту комнатушку и посетим.
Комнатушка размещалась на втором этаже здания, на входе в которое таблички всевозможных организаций, учреждений, фирм, обществ с ограниченной ответственностью занимали десятка два квадратных метров.
— Пока все идет так, как и следовало ожидать, — констатировал Ненашев, подергав запертую дверь. — Парадный подъезд заперт. Но существует другой вход, со двора. Там сейчас ни одна собака не шастает, не то, что здесь. — Он махнул рукой в сторону улицы, по которой то и дело проносились машины.
Дверь черного хода Ненашев одолел в три приема — если считать отмычки, которыми он воспользовался.
— Прошу, джентельмены, — он поклонился и вытянул руку в направлении открытой двери. — Теперь можете чувствовать себя абсолютно свободно, потому как сторожа в здании нет — не по средствам сейчас охрану содержать.
Дверь комнаты на втором этаже Ненашев открыл тем самым ключом, о котором забыла его знакомая.
Телефон функционировал исправно, хотя Ненашев побаивался, как бы его не отключили за неуплату — его знакомая была, по его выражению, исключительной раззвездяйкой.
Клюев набрал номер и несказанно обрадовался, услышав голос Гвирии.
На встречу с Епифановым отправился Клюев.
— Послушайте, Клюев, нам надо всерьез переговорить, — следователь выглядел каким-то непривычно озабоченным.
— Интересное дело получается, гражданин начальник, — Клюев притворно удивился. — Выходит, до этого самого момента мы с вами шутки шутили?
— Оставьте вы этот тон, — Епифанов поморщился. — Что еще за «гражданин начальник»? Вы же взрослый человек, бывший офицер.
— А как прикажете вас называть? «Господином», «товарищем»?
— Да хоть горшком назовите, только в печь не сажайте. У меня еще имя есть — Виктор Сергеевич. У вас какой размер обуви?
— Сорок третий, — удивленно ответил Клюев. — А почему, собственно, вы задали этот вопрос?
— По делу все, по делу. — Давайте-ка лучше прогуляемся.
— Куда?
— Вы, очевидно, хотели спросить — в каком направлении? Да вы его сами и выберете, а то еще неровен час подумаете, что я засаду где-то на вас приготовил.
— Хм, — пожал плечами Клюев, которому поведение Епифанова казалось необычным. — Пойдемте хотя бы вон на тот двор. Только смеркается уже, неровен час хулиганы там могут оказаться.
— Ну, с вами я хулиганов не боюсь, — Епифанов смотрел перед собой, продолжая размышлять о чем-то. — Сорок третий размер, говорите?
— Да, но это по старой системе. Штихмассовой она вроде бы называлась. А так двести восемьдесят у меня.
— Угу, — кивнул Епифанов, — и у вас есть кроссовки импортные?
— Были. — Клюев остановился и посмотрел на Епифанова. — «Пума».
— Были, — повторил Епифанов.
— Вот именно. Мне-то в моем жилище ударили какой-то железякой по голове, наручники на руках защелкнули и босиком выволокли на улицу. А кроссовки в прихожей остались. Такой, знаете ли у меня существует обычай — разуваться в квартире.
— «Пума», значит? Ну-ка, напрягитесь и вспомните: рисунок на подошве не такой ли был?
— Он вытащил из нагрудного кармана рубашки фотографию и показал Клюеву. Тот, стараясь рассмотреть изображение, поднес карточку поближе к глазам.
— Очень даже похоже, — Клюев вернул фотографию Епифанову. — Вот, теперь у вас есть отпечатки моих пальцев.
— Что? А-а, вы все шутите? Поводов для шуток сейчас меньше, чем когда-либо.
— У вас или у меня?
— Скорее у вас. Хотя и мне веселиться не от чего. Эти следы, понимаете ли, а точнее говоря — один четкий след, как на данном фото, и другой не совсем четкий, с неполный рисунком подошвы на месте преступления.
— Какого еще преступления?
— Вчера вечером — ориентировочно между двадцатью двумя и двадцатью четырьмя часами был убит Анатолий Верютин. Стрелявший был обут в эти самые кроссовки «Пума».
— Бред какой-то... Почему именно стрелявший был обут в кроссовки «Пума», почему не случайный прохожий, который там был, допустим, за пять часов до убийства. Это же лажа какая-то! Вы бы еще сказали, что убийца записку оставил: «Это я был обут в кроссовки «Пума» размера двести восемьдесят — я, укокошивший моего приятеля Анатолия Верютина».
— Я удовлетворю ваше любопытство относительно случайного прохожего, после чего вы поймете, что и сарказм ваш не очень уместен. Если бы случайный прохожий оказался именно в том месте за пять часов до убийства Верютина — точнее, говоря, до предполагаемого времени убийства — он не оставил бы столь четких отпечатков обуви. А вот в десятом часу вечера прошел дождик, земля там размокла, стала мягкой. Две пустых гильзы от патронов к пистолету Макарова калибра 9 миллиметров находились от этих следов примерно на таком расстоянии, на какое и вылетает отстрелянная гильза от вышеупомянутого пистолета.
— А где произошло это убийство?
— Хм... Ну, пока скажем так: в пригородном поселке. Вы и ваши друзья разыскивали Верютина — его соседка показала, что вечером первого июня Верютина спрашивал незнакомый молодой человек. Судя по ее словесному портрету — Ненашев Константин Алексеевич. Смотрите, какая получается арифметика — шестнадцатого апреля было пятеро. Отнимаем Козлова и Верютина — остается три человека. Фамилии их мы с вами знаем. Ладно, вернемся к убийству. Стрелявший находился от Верютина в момент убийства метрах в пятнадцати. Место, где он стоял, открытое и даже в такое время суток освещаемое фонарем с улицы. Следовательно, Верютин знал стрелявшего, раз приблизился к нему на такое расстояние.
— Ладно, — сказал Клюев, — я понял раскладку. Но вы же запомнили наверняка — когда мы с вами встречались двадцать шестого мая, то есть, в день моего задержания, я был босым.
— А почему вы так уверены в том, что я такой факт запомнил? — Епифанов посмотрел на Клюева, но тот не мог разобрать выражение лица следователя.
— Не знаю, почему, но уверен.
— Хорошо, будем считать, что вы при задержании были босым. Но в списке вещей, найденных при обыске вашей квартиры, кроссовки отсутствуют. Значит, их не было в вашей прихожей, как вы утверждаете.
— А это значит, что их у меня не было вообще.
— Не значит. Точно такой же отпечаток — тик в тик, как говорится, найден в той же вашей прихожей. Очень четкий, кстати, отпечаток. Кроме того, ваши соседи подтвердили, что несколько раз видели вас в импортных кроссовках — тех самых, которые были на вас во время задержания. Правда, про время задержания показания дала только одна соседка.
— Это уже интересно — до чего прогрессивным стал простой народ. Уже в состоянии отличить импортную спортивную обувь от отечественной. Я ведь помню, кто мог видеть меня, когда омоновцы меня волокли из квартиры. Эта старушка вряд ли мужчину от женщины отличить может на таком расстоянии, на каком она тогда была.
— Бойцы ОМОНа тоже утверждают, что вы были в кроссовках. Но это не самый высокий аргумент в пользу того, что кроссовки принадлежат вам. Под окном райотдела милиции — под тем самым, которое вы удачно форсировали — тоже найден сходный отпечаток.
— Что за дьявольщина?! Послушайте, но вы-то сами что обо всем этом думаете? Есть ли у вас какие-либо соображения?
— Разумеется, есть. Иначе грош цена мне, как следователю прокуратуры. Ведь в мои функции главным образом входит анализ собранных материалов.
— А каким образом эти материалы собираются, вас не интересует?
— Знаете, — Епифанов почесал подбородок. — В данном случае заитересовало.
— И вы удовлетворили свой интерес? Или мне это знать необязательно, не так ли? Хватит с меня и того, что вы со мной общаетесь — человеком, который подозревается в совершении сразу нескольких преступлений да еще и бежал из под стражи.
— Снявши голову, по волосам не плачут, — вздохнул Епифанов. — Вы совершенно точно выразились: одного общения с вами за глаза хватит для того, чтобы меня немедленно уволили, взяли под стражу и судили.
— Тогда почему вы продолжаете эту... игру?
— Как же мне ее не продолжать? Во-первых, вы меня запугали, во-вторых вы меня купили. Только за получение взятки мне «светит» до десяти лет заключения.
— Я очень вам сочувствую, поверьте, но у нас не было другого выхода. Вы не хуже моего знаете, что находясь под стражей или отсиживаясь безвылазно в какой-нибудь норе, мы ничего не смогли бы предпринять для воссоздания истинного хода событий — и тем самым для своего спасения.
— Ну-ну, — тоном иронически-усталым произнес Епифанов. — И как далеко вы продвинулись в деле... воссоздания истинного хода событий?
— Да пока что радоваться нечему, — признал Клюев. — Но я в одном уверен: те, кто убил Петракова, убили также и Козлова с Верютиным.
— Давайте и здесь сделаем маленькое уточнение, Клюев: Вам
Пузатая рюмка для конька выглядела в его руке инородным предметом. Это была рука крестьянина, каменщика или другого человека, чья профессия связана с тяжелым физическим трудом — толстые пальцы, заскорузлая кожа на ладонях, толстенные запястья. И лицо этого человека была лицом дорожного рабочего, путевого обходчика или лесника — кожа, продубленная солнцем и ветрами, глубокие морщины, светлые небольшие глазки, спрятавшиеся под выцветшими, цвета соломенной трухи бровями.
— Ты уверен, Геннадий Трофимович, что с ним именно так надо было... поступать? — Мудров сидел напротив человека с обличьем крестьянина или мастерового в глубоком кожаном кресле, на лице Мудрова играли разноцветные блики от витражного окна.
— Уверен, Владимир Викторович. Рано или поздно он и сам мог бы на себя руки наложить. Прогрессирующее разрушение психики — вот как это называется. Всякая психотропная дрянь — это ведь не фронтовые сто пятьдесят. Я, как ты понимаешь, про ту войну говорю, которой мы с тобой не помним.
— Отчего же, — живо возразил Мудров, — мне семь лет было, когда война закончилась, так что я все хорошо помню.
— Но «наркомовские нормы» ты в те времена все равно не принимал еще, — тот, кого Мудров называл Геннадием Трофимовичем, раздвинул в улыбке бледные губы. — Вот, а этим ребятишкам дрянь разную кололи. Водка, она тоже хороша, конечно, здорово страх глушит. Только она координацию при этом нарушает, да и самооценку алкоголь завышает. Глупая удаль получается. Дзот собой закрывать можно, а вот подобраться незамеченным к дозорному душману и голыми руками бесшумно снять его «поддавшему» сложновато. А после приема этих препаратов голова ясной оставалась, чувства обострялись даже, реакция лучше обычной становилась — все ведь проверялось неоднократно, наукой проверялось, будь она неладна, такая наука. Потому что проверить, как препараты действуют, успели, а про последствия никто ничего толком не знал — то ли времени не хватило, то ли средств, а скорее всего, никому это на хер не нужно было. А Толька и «дурь» еще покуривал, в Афгане многие к ней пристрастились, анаша усталость здорово снимает и боль тоже. Вот у него последствия и проявились — переживать, видишь ли, стал, что из-за него невинные пострадали. А то, что он сам когда-то страдал, праведник хренов, или чурбоны, которых мы там миллиона два переколошматили, его раньше как-то не волновало.
— А тебя волновало? — прищурился Мудров.
— Не звезди, товарищ генерал, — спокойно ответил Геннадий Трофимович. — Не хрена мне про политчасы напоминать, в печенках они сидят. Звездоболили много, врали, юлили, сочиняли — вот в чем причина всех наших бед. Молчать надо было, да дело делать. Я так и поступал. Мне Героя не за звездобольство дали и не за то, что я задницы генеральские лизал.
Он помолчал, Мудров тоже не возобновлял беседы.
— Для нас это дело привычное — подраненного товарища добивать, — спокойно и устало заговорил Геннадий Трофимович после паузы. — Когда академик этот блаженный на сходняке — на съезде депутатов, что ли? — вякнул про то, что добивали, мол, своих раненных, как все взвились, как затопали, как зашикали! А что же их, раненных, на растерзание «духам» оставлять было? Мертвые, они не только сраму не имут, но и боли не чувствуют. Такой, значит, расклад получается. Так и с Толькой. Да и в строку вроде все получается, а, Владимир Викторович? Все, как по-писаному. Теперь самое время вражин найти и обезвредить, как в книжках писали. А менты могут дело закрывать: преступники пали жертвой — как там опять же нынче пишут: междоусобиц или кровавых разборок. Преступник, он и есть преступник, чего его жалеть.
— Да уж, менты только обрадуются. Они, похоже, только и умеют, что дела закрывать. Это же надо, проворонили волчар...
Ненашев увидел проходившую Анжелу и испытал чувство, которое, как ни крути, следовало бы назвать досадой. Он подумал, что выглядит сущим клошаром (а вообще-то российское «бомж» более пристало бы) на фоне этого создания, этой девушки, для которой выглядеть элегантной было столь же естественно, как ходить или дышать. А на нем — клюевская рубаха, клюевские туфли (хорошо хоть размеры совпадают) да собственные заношенные штаны. И неизвестно, сколько времени предстоит пробыть на таком подпольном положении.
«Прежде чем переходить на нелегальное положение, надо создать партию, чтобы потом на взносы попивать пивко с ветчиной, как господин Ульянов, или щеголять в такой же шикарной шубе, как пламенная Сажи Умалатова.»
— Буон джорно, синьорина, — Ненашев чувствовал, что улыбается он грустно. «Да-да, абраччо ми, аморе миа.»
— Буон джорно, — улыбка девушки, в отличие от ненашевской, выглядела открытой и радостной. — Я очень рада видеть вас.
— Э вэро? В самом деле?
— Конечно! — она взяла его руку в свою, гибкую и прохладную. Для этого ей пришлось перебросить кейс, который она несла, в другую руку.
— Вот, вам стоит оценить мою обязательность. Контрабандный груз доставлен. Расписки с вас я брать не буду, но ваш друг Тенгиз очень волновался, дойдет ли посылка по назначению. Я его заверила, что все сделаю, как надо, что чемоданчик не присвою, потому что вы — тоже мой друг, и я вас не могу обмануть. Ваш Тенгиз — потрясающий мужчина. И совсем нетипичный грузин.
— Почему нетипичный?
— Ну, он серьезный, официальный такой. Он, наверное, очень высокий пост занимает? Может быть, член правительства, да?
— Почти что...
— О! Значит, я в вас не ошиблась, — теперь улыбка Анжелы содержала изрядную дозу лукавства.
— Не ошиблась во мне? Хм, рагацца, к’э бурла? Это шутка, девушка?
— Никаких шуток! Мне очень жаль, что я произвожу на вас впечатление легкомысленной особы. Возьмите же ваш
— Мольто грациа.
— Пер фаворе.
«Вот, — с тоской подумал Ненашев, — теперь бы с ней сходить куда-нибудь надо, а с финансами выходит совсем по классикам: только на кефир Бендер и выделяет. А тут — такая фемина, такая фемина...»
— Тенгиз сказал, что вы знаете, как его открывать.
— Что? — Ненашев оторвался от раздумий на тему, как жить дальше, если жить не на что.
— Чемоданчик, — Анжела показала на кодовый замок.
— Ах да, конечно.
— Послушайте, Костя, у вас усталый вид. Вы вообще производите впечатление человека, у которого масса нерешенных проблем — или даже неразрешимых проблем. Вам необходимо встряхнуться, — она посмотрела на него с выражением доброжелательной озабоченности.
«О, в последнее время я встряхиваюсь, пожалуй, даже излишне интенсивно, девочка.»
— Наверное, — улыбнувшись бледной улыбкой, согласился он.
— Знаете что, вот я как наберусь наглости, да как приглашу вас к себе в гости.
«Вот это, как говаривали во времена моих родителей, номер.»
— С превеликим удовольствием, — теперь Ненашев улыбался не в пример более живо. — А это далеко отсюда?
— Костя, — укоризненно произнесла Анжела, — ведь встречались с вами в подъезде моего дома. Не знаю, что там делали вы, там ли живет ваша тетя, которая так неожиданно заболела, но вообще-то у меня сложилось впечатление... Словом, так уходят от любовницы при наличии законной супруги.
Смех, вырвавшийся у Ненашева, с полным основанием можно было назвать нервным.
— Анжела, у вас прямо-таки... сверхразвитое воображение.
— Нет, — она взяла Ненашева под руку. — Скорее всего, профессиональное.
— Профессиональное?!
— Не пугайтесь. Могу спорить, что вы сейчас подумали, то я путана. Ситуация, достойная быть зафиксированной анекдоте... Нет, я психолог — по образованию.
— Ого!
— Вот вам и «ого». Я даже стажировалась за границей. И где-нибудь, а в Юнайтед Стейтс. Правда, стажировкой в строгом смысле слова это нельзя было назвать — обычный студенческий обмен. Их студенты ехали в Совьет Раша — это ведь еще при Союзе было — в МГУ, а я, соответственно, в университет, основанный когда-то монахом Гарвардом. Ах, как давно это было, я уже такая древность.
— Вы?!
— Ну да, ведь мне уже целых двадцать три года.
— О, в таком случае вы, безусловно, правы — относительно древности.
— Иронизируете?
— Наверное. Анжела, а как же тогда ваш итальянский?
— Какой там итальянский? Кухонная латынь, две-три сотни слов и десятка два расхожих фраз. Блажь все, как вы догадываетесь. И потом ведь вы же первый начали. Ко мне еще никто не приставал... извините, не знакомился со мной так оригинально. Вам этот язык, наверное, нужен профессионально. Впечатление «крутого» бизнесмена, катающегося в Италию каждую неделю, вы не производите. Значит, вы какой-нибудь Джеймс Бонд — действующий или в отставке.
— Пербакко! — изумился Ненашев. — Нет, это у меня складывается впечатление, что вы — современная Мата Хари. Иначе зачем вам сейчас работать стюардессой?
— Чтобы не помереть с голоду, — просто ответила она. — Не продавать же мне жевательную резинку с лотка, не говоря уже о работе по основной специальности. Психология в этой стране еще не скоро будет востребована. Конечно, будь у меня чуть более развитые авантюрные способности, я бы запросто могла заделаться целительницей-прорицательницей типа Джуны Давиташвили или Тамары Глобы. Но шарлатансгво в больших дозах, знаете ли, претит мне. Ну вот, мы и пришли. Моя квартира на восьмом этаже, в лифте мы с вами не встречались, отсюда я могу сделать вывод, что вы были в квартире, расположенной на одном из нижних этажей. Не бойтесь, Костя, дальше вторгаться в вашу личную жизнь я вовсе не намерена. Я вообще мало интересуюсь жизнью, окружающей меня. В этой квартире я живу около десяти лет — исключая, конечно, годы учебы в Москве — но практически ничего не знаю даже о жильцах на своей площадке, разве что только имена.
Лифт остановился, двери разъехались. Ненашев чувствовал себя неловко — даму следует впустить первой, он поплетется следом, потому что не знает, в каком направлении она пойдет. Он сейчас искренне сочувствовал всем альфонсам.
Но Анжела сразу взяла его за руку и повела за собой к двери, обитой гофрированной медью. Не дверь, а произведение искусства. Полоски образовали «елочку», но были так искусно подогнаны друг к другу, что создавалось впечатление, будто швы вообще отсутствуют,
— Это отец постарался, — объяснила Анжела. — По его утверждению это прочно, создает хорошую звуко- и теплоизоляцию. Может быть, я в этом мало понимаю. Но сейчас цветные металлы в огромном дефиците, и я опасаюсь, как бы дверь в отсутствие нашей семьи не ободрали.
Она отомкнула замок, отрыла дверь.
— Вы обратили внимание на то, что здесь нет возможности сделать общий коридор с соседом? — спросила Анжела.
— Обратил, — кивнул Ненашев, Еще бы он не обратил на это внимание, для них данное обстоятельство было вопросом выживаемости.
— Костя, да входите же вы, хватит вам разыгрывать роль светского человека. Вы у меня в гостях. Помните, как в правилах хорошего тона: «как вести себя на футболе». — И только одна фраза: «Недопустимо пырять судью ржавым ножом.»
— Вы и это помните? — поразился Ненашев.
— Я много чего помню. Ставьте свой кейс, куда хотите. Я его не украду, раз не сделала этого раньше. Вон там ватерклозет, рядом дверь в ванную. Вы что-то еще хотели спросить? Догадываюсь: где мои родители? Их нет и не будет в любом случае сегодня и завтра. Они в Грейт Бритен. Мой папа — директор завода. Зарубежные партнеры, понимаете?
— О да, понимаю, — кивнул Ненашев.
— Впрочем, я сама в этом мало что понимаю. Костя, если вы при даме стесняетесь пройти в туалет, то пройдите хотя бы в ванную, вымойте руки. А если не хотите мыть руки в ванной, вымойте их на кухне, только ведите себя пораскованней, а то у меня самой, глядя на вас, ноги начинают цепляться одна за другую. Вот тапочки, отцовы. Возможно, они вам подойдут. Нет, маловаты. Ну да ладно, почти что в самый раз.
На кухне она быстро накрыла на стол. Закуска была изысканная, что и говорить: свежие помидоры, паштет из гусиной печенки, красная рыба, сыр.
— Послушайте, Анжела, может быть, я того... смотаюсь? — начал было Ненашев.
— Куда и зачем? — деловито осведомилась она.
— В магазин за выпивкой,
— И что вы там возьмете?
— Что будет...
Она быстро пошла в соседнюю комнату и вернулась с бутылкой «Бифитера» и «Лонг Джона».
— Вы найдете что-нибудь получше?
— Нет, но...
— Вы думаете, нам на двоих не хватит?
— Н-ну, я не знаю...
— Тогда и говорить не о чем. Садитесь.
Ненашеву больше ничего не оставалось делать.
— Давайте-ка, как водится, сначала за знакомство, — предложила Анжела.
— Уфф, — сказал Ненашев, выпив стаканчик джина и зажевав его долькой шоколада. — Дивно все, на сказку похоже. Неладно тут что-то, наверное...
— Почему же неладно? — улыбнулась Анжела.
— Потому что потрясающе красивая девушка пригласила к себе домой, поит изысканными — слово какое-то пошловатое, правда, Анжела, «изысканными»? Но другого вроде бы не придумали — поит, значит, изысканными напитками. Так не бывает. Или я через пять минут рухну под стол, чтобы очнуться через несколько часов в уютной камере, где офицер какой-нибудь «Интеллидженс сервис» или «Сюртэ женераль» станет уговаривать меня поделиться секретами выживания в постперестроечных условиях. Или же я окажусь где-то в Чечне, скованный по рукам и ногам, чтобы до конца дней своих влачить существование раба — говорят, у них такое практикуется. Или вообще не очнусь, так как буду аккуратно разделен на «запчасти» для пересадки последних богатым дядям, у которых отказывают печень, почки или что-то еще жизненно важное. Относительно печени должен сразу предупредить — пока она меня не беспокоит, но в последнее время я слишком много пью.
— Ох и воображение у вас! — восхитилась Анжела. — Ни первого, ни второго, ни третьего я вам не обещаю. Возможно, вы очнетесь в чужой постели, если не испугаетесь и не сбежите через полчаса. А пока давайте лучше выпьем на брудершафт — так это называется, верно? Вот так руку, пье-ом, теперь целуемся.
Ненашев ощутил ее мягкие губы и странным образом успокоился — словно Анжела взяла все его заботы и тревоги на себя. Теперь он наверняка знал, что находится в гостях у друга.
— Забавный и незнакомый вы народ — вои, рагацци да оджи, то есть, нынешняя молодежь, — покачал головой Ненашев.
— Ты, конечно, к разряду современной молодежи уже не относишься? — понимающе кивнула Анжела.
— Наверняка не отношусь. У меня и мозги в другую сторону повернуты.
— А в какую же сторону они у тебя повернуты конкретно?
— Не знаю. Что в другую — верняк. Вы удивительно решительные ребята. Вот взять тебя — пошла в стюардессы. Не в секретарши, а в стюардессы. А ведь самолеты — тьфу-тьфу в сторону, конечно — сейчас чаще бьются, чем раньше.
— По мне, что секретарша, что путана — одно и то же. В настоящее время. А протянется это настоящее время неопределенно долго.
— Хорошо. Но ты могла удачно выйти замуж и жить сейчас где-нибудь в Швейцарии, Франции, Италии. Венгрия на худой конец сойдет.
— Ты наверное, вместо «удачно» хотел употребить термин «выгодно»? То есть, выгодно продать свои шестьдесят кило мяса, костей и требухи?
— Уфф! Уфф! Уфф! Так выражаются североамериканские индейцы в тех случаях, когда их что-то очень уж поражает. Я повторяю: уфф, уфф, уфф! Иных слов у меня не находится.
— Разумеется, — она вновь деловито наполнила стаканчики, — нет ничего плохого в том, чтобы выйти замуж за иностранца. Но ведь он, кроме наличия паспорта ненашей страны, должен обладать еще и определенным набором других качеств. Он должен понравиться мне. Если такой встретится, то...
— Угу, — понятно, — кивнул Ненашев. — Тенгиз тебе понравился? А ведь он — иностранец.
— Хороший мужчина, — рассмеялась она, — только мне больше нравятся блондины.
Она охватила мягкой теплой рукой его затылок, притянула к себе и поцеловала. Потом расстегнула несколько пуговиц на его рубашке, просунула руку под рубашку и погладила грудь.
— Ну-ну, не такой ты уж и старичок, каким прикидывался — темные глаза Анжелы потемнели еще больше и смотрели на него в упор. — Может быть, сделаем перерыв в трапезе?
Перерыв продолжался никак не меньше часа, а проводили они его на «высокой девичьей кроватке», как выразилась Анжела, прежде чем на эту «кроватку» — на поверку оказавшуюся просторным мягким ложем с резной деревянной спинкой — рухнуть самой и увлечь за собой Ненашева.
— Ну, милорд, — насмешливо спросила она его, когда они порядком подустали от любовных игр, — не приходит ли вам в голову мысль типа «а что это я тут делаю?»
— Не приходит, — Ненашев энергично замотал головой.
— Вот и хорошо. Можешь отвернуться, можешь не делать этого, но мне надо в ванную.
Отворачиваться значило бы очень много потерять. Узкая спина, тяжеловатые крупные бедра (под одеждой они казались более худыми), длинные ноги, упругие ягодицы — и все покрыто ровным красивым загаром. О, поблекните, обложки «плейбоев», «пентхаузов» и разных российских эротических эрзацев!
Но уже через две минуты после ухода Анжелы Ненашев спохватился, дотянулся до телефона, поспешно набрал номер Клюева.
— Начальник, докладываю — усе у полном порядке. Жень, я здесь, очень близко, все при мне, так что ты не волнуйся.
— Да я не волнуюсь, — спокойно ответил Клюев. — «Вычислил» я ситуацию, в которой ты сейчас находишься. Что ж, как напутствуют в подобных ситуациях, смотри только в доску не затрахайся.
— Постараюсь, начальник, — улыбнулся Ненашев.
— Ну вот, я так и знала — «боец невидимого фронта», — Анжела стояла на пороге в коротком шелковом халатике вишневого цвета, едва достававшем ей до середины бедер. — Могу спорить, что чемоданчик, который я привезла, набит валютой, которая пойдет на усовершенствование существующего в России строя.
— Да ну, Анжела, не заставляй меня так часто ощущать собственную никчемность, — заблажил Ненашев. — Какая валюта, какой «невидимый фронт»?
— Не валяй дурака, Константин Ненашев — голос ее прозвучал даже как-то неожиданно грустно.
— Ты... знаешь?!
— Двенадцать лет назад ты приходил в гости к Славе Демидову. Вы с ним в одном училище учились. У Славки сестра младшая была, Люська. Вспоминаешь? А меня ты, конечно, не помнишь. Стоило ли обращать внимание — нос длинный, шейка тонкая, ручки-ножки, как палочки. Гадкий утенок. Я в тебя тогда страшно влюбилась. О, какая это была любовь! Куда там Джульетте Капулетти... А ты, очевидно, полчаса назад решил, что попалась тебе шлюха, и очень пожалел о том, что не оказалось у тебя с собой презерватива, так?
— Да что ты... — протянул Ненашев и почувствовал, что краснеет.
— В глаза смотреть, — шутливо, но в то же время как-то грустно прикрикнула она. — По глазам вижу, что так и думал.
— Ничего я не думал.
— Ладно, если и подумал, то прав, наверное, был. Детская влюбленность это одно, а... Я Люську видела пять лет назад, она в Москве осталась — удачно, как ты выражаешься, вышла замуж. Так вот, Люська мне говорила, что ты в каких-то секретных частях служишь. А теперь?
— Теперь не служу, — помотал головой Ненашев.
— Врешь небось, — не поверила Анжела. — Ладно, пойдем на кухню, посидим еще малость.
— А потом? — тоном мальчика Вовочки из неприличных анекдотов спросил Ненашев.
— А потом суп с котом, — наставительно произнесла Анжела.
— Анжела, Анжела, Анжелика, — пробормотал-пропел он, входя вслед за ней на кухню, одетый только в зеленые свои штаны.
— Нет, отец назвал меня по другой песне. Ты, наверное, помнишь, был такой певец Ободзинский, вот он все голосил- «А-а-анжела, на счастье мне судьбой дана. А-а-анжела_ одна, одна на свете...» и тому подобное. Папашка мой был молод и глупо сентиментален - он в двадцать три года меня родил, кошмар, мог бы гулять и гулять еще — вот и нарек таким имечком.
— Очень даже хорошее имя. И об Ободзинском ты зря походя отзываешься. У него голос от Бога, а нынешние эти козлики только знают, что под фонограмму скакать. И вообще вы, нынешняя молодежь...
— Нон, рагацци ди оджи, соло нон! — пропела она. — Ты потрясающий мужик, Костя, получше всяких там Рэмбо выглядишь, клянусь, но сидеть с дамой в таких штанах — фи! Иди-ка в ванную, там халат висит, зеленоватый такой — надень и побыстрее возвращайся.
Ненашев безропотно исполнил, что ему велели. когда он вернулся, Анжела прокомментировала:
— Вот, теперь ты гораздо даже красивей, чем Бельмондо в фильме -Великолепный».
— Надеюсь. И лучше, чем Саид в фильме «Белое солнце пустыни».
— О, ты вообще несравненный, — она с шутливой грубостью сграбастала его за отвороты халата, притянула к себе и поцеловала. — Бедный, бедный мой Рэмбо.
— Почему бедный? — ворчливо спросил он.
— Мне так жалко офицериков, которых сокращают, выводят откуда-то и все такое прочее. Возвращают их в Россию из разных зарубежей, а им здесь жить негде...
— Не всем, — несмотря на явный лиризм момента, Ненашеву сразу вспомнился Павленко.
— Ну, я не имела в виду тех, кто получает чемоданчики с валютой из ближнего зарубежья.
— Анжела, если ты еще хоть раз упомянешь про этот злочастный чемоданчик...
— И что же тогда произойдет?
— Я тебя отшлепаю.
— Хорошо, про чемоданчик молчу. Но вообще тебя о чем-то спрашивать можно?
— Можно, только не столь интенсивно. Давай-ка мы с тобой еще выпьем за встречу.
— А-а, за это мы уже пили... Это я тебя встретила, а не мы с тобой встретились — почувствуйте разницу, как советует реклама. Давай-ка лучше - за тебя. За тебя, Костя!
Она выпила стаканчик залпом, не так, как раньше — мелкими глоточками. Глаза ее увлажнились.
— Ну, расскажу я тебе кое-что, — Ненашеву почему-то стало жаль ее. — Зачем тебе мои проблемы вообще-то?
— А вот обладаю я таким свойством — нужны мне чьи-то проблемы, — она упрямо тряхнула головой.
— Хм, представь себе, что у меня сейчас и в самом деле существуют проблемы.
— У кого их нет?
— «А что же он не сказал, что ему хуже всех?» — это о покойнике. Понимаешь, Анжела, я бы не должен тебе этого рассказывать, но для того, чтобы ты поняла, что нам какое-то время не следует встречаться... Только пообещай мне, что ни одна живая душа, кроме тебя, знать не будет.
Она пообещала.
— Такое получилось дело, я со своими приятелями недавно попал в заварушку...
И Ненашев вкратце обрисовал ей ситуацию, не упоминая, разумеется, своих подвигов по вызволению Клюева и Бирюкова и тарана «Хонды».
— Вот так получается, деточка, — закончил Ненашев.— В чемоданчике — разная хитрая аппаратура, которая позволит нам подслушивать сильных врагов наших и подсматривать за ними. Никакой валюты там нет. Я могу тебе даже показать.
— Не надо, — поспешно сказала она. — Я все равно в этом не разбираюсь. Ты знаешь, Костя, мир так тесен... Отец несколько раз упоминал про эту злосчастную «Терру».
— Ого?! — поразился Ненашев. — А чем же она для него злосчастна?
— Да они от отца чего-то требовали, на что он не мог пойти.
— Анжела, ведь ты по специальности психолог, могла бы и расколоть папашу или «вычислить» ситуацию.
— Вопрос понятен, начальник. Ты ведь так выражаешься — начальник, да? Знаешь, ситуацию я «вычислила». И мне кажется, речь идет о самом примитивном шантаже. Даже не о шантаже, а о грубом давлении, о — как сейчас выражаются — «наезде». Нет, они не денег с отца требуют. Они требуют, чтобы он не развивал производства. То есть, даже не восстанавливал того, что разрушено — производство ведь сейчас разрушено до основания. Отец попытался наладить выпуск... как это называется? Товаров для народа. Какие-то мини-трактора. У него ведь завод сельскохозяйственного оборудования. А «Терра» мешает ему.
— Они конкуренты, что ли? — спросил Ненашев, а потом вспомнил. — Да нет, у них вроде бы строительные работы в основной деятельности записаны.
— Костя, давай-ка все подобные дела на потом отложим. Я, конечно, понимаю, в какой ситуации оказался ты и твои друзья, но, честное слово, мы что-нибудь придумаем.
Ненашев вернулся домой рано утром, предварительно оповестив друзей телефонным звонком.
— Николаич, ты только погляди на этого фрукта, — кивнул Клюев. — Как он еще мою рубаху и мои штиблеты не пропил, не протрахал.
— Не боись, начальник, — с достоинством отвечал Ненашев. В первую очередь я пропью и протрахаю свои штаны. Самое главное — кейс — вот он! Кто его раздобыл? То-то и оно! Тебе бы, командир, у вождя мирового пролетариата поучиться. Был у него соратник по борьбе, фамилию только запамятовал, да это и не важно. Так этот профессиональный революционер как-то в загул вошел и партийную кассу в каком-то борделе всю и спустил. Ну, товарищи по борьбе, естественно, возмутились до крайности — как же, они бы и сами не прочь эти деньги пропить-прожрать — и потребовали для пьяницы и развратника самой строгой кары. И знаешь, что Ильич сказал, какую он им отповедь дал? Я, сказал он, давно его знаю, он твердый «искровец», старый партиец. Это главное. А в том, что он пошел в лупанарий — лупанариями, начальник, бордели у римлян назывались — ничего страшного нет. Значит, была у него такая потребность.
— Ладно, «твердый искровец», — проворчал Клюев, — гони сюда кейс.
— Кейс-то кейс, а как его содержимым воспользоваться — вот в чем вопрос, — теперь на Ненашева уже философский стих нашел.
— Да уж как-нибудь...
— Как-нибудь и муж сумеет — так бабы в подобных случаях отвечают кандидатам в трахалыцики. А у меня в этом направлении уже некоторые проработки имеются.
— Уж не этой ли ночью ты их... прорабатывал, трахальщик? По-моему, ты только в одном направлении работал.
— В том-то и состоит преимущество истинно творческого человека, что он может, занимаясь делами, вроде бы никакого отношения к его основной деятельности не имеющими, выдать вдруг на финише результат. Короче, отцы командиры, у меня есть план.
А план Ненашева требовал вовлечения в дело Анжелы, а eще Сергея Марушкина, посему он сначала показался Клюеву не просто безумным, а авантюристически-безумным.
В «Волге», за рулем которой сидела Анжела, они поехали к Марушкину, который, судя по разговору — общались с ним по телефону — еще не был пьян настолько, чтобы не быть в состоянии выполнять свою работу-хобби.
— О! — воскликнул Марушкин, увидев Анжелу на пороге своего жилища. — Какая девушка! Какой сюрприз!
В шортах, не глаженных — равно как и не стиранных — очевидно, с момента их покупки, в замызганной майке с надписью «Ай лав Нью-Йорк», где вместо слова «лав» было изображено сердечко, Марушкин стоял посреди комнаты, покачиваясь на своих тонких и бледных ножках и держа в руке высокий стакан.
— Серджио, — решительно произнес Ненашев, — ты нужен своим друзьям.
Поскольку, как понял Марушкин, в число его друзей входила и эта блондинка с потрясающей грудью и длинными ногами, он был готов мобилизоваться в любой момент. Узнав от Ненашева, что момент уже наступил, Серджио направился в ванную — приводить себя в порядок.
Минут через десять он выглядел свежим, бодрым и элегантным. Сунув в карман набор отмычек, увидев который, одновременно слегли бы от зависти и «медвежатник» и «домушник», Марушкин вместе со старым другом Ненашевым и тремя новыми друзьями покинул квартиру, даже не допив уже початую бутылку и не захватив ее с собой.
Естественно, Марушкин захотел сесть на переднее сиденье, резонно обосновав свое желание тем, что с переднего сиденья открывается более широкий обзор. Ненашев, до того сидевший рядом с Анжелой, безропотно подчинился.
— Значит, так, Серджио, — стал излагать Ненашев свой план, — нам сейчас предстоит выследить одного лоха, который вовсе не такой уж и лох. Надо либо засечь номер его «тачки», либо, использовав для отвлекающего маневра Анжелу, попытаться «увести» у него машину уже сегодня.
— Нет проблем, — беспечно сказал Марушкин.
— Проблемы, наверное, все же будут, Серджио, — осторожно заметил Ненашев. — Это достаточно «крутой» мужик, он может ездить с охраной.
— Ну и что же, что с охраной? — очевидно, соседство с Анжелой способствовало накоплению в Марушкине заряда оптимизма. — Безотлучно и охрана в «тачке» сидеть не может, если там, конечно, туалета не имеется. Но машин с туалетом даже я в наших краях еще не встречал.
Офис «Терры», двухэтажное здание, находился за городом. Очевидно, раньше здесь помещалась какая-нибудь контора, какой-нибудь «Шарашмонтаж». От магистрали к зданию вела дорога, выложенная бетонными плитами и засыпанная утрамбованной щебенкой.
— Ничего не понимаю, — сказал Клюев, отняв от глаз «двадцатикратный» бинокль, в который он обследовал строение. — Я уже готов поверить в то, что «Терра» в самом деле занимается строительством. Полнейшее запустение и отсутствие всяческой жизни.
Анжела отогнала свой автомобиль в сторону от дороги, в тень старых ракит. На передовую выдвинулись только Клюев и Бирюков. Остальные сидели в «Волге».
— Мне кажется, Женя, что сейчас кое-какое оживление деятельности все же произойдет, — сказал Бирюков, вглядываясь в стремительно приближающуюся по шоссе иномарку. — Вон «тачка» катит, даже две.
Он оказался прав. «Вольво» и темно-синий «Опель» лихо свернули с трассы на ухабистую дорогу из плит и щебенки и понеслись по ней, не снижая скорости.
— О’кей, — удовлетворенно сказал Клюев. — Номера-то мы отметим.
Вытащив портативный магнитофон, он опять прильнул к биноклю и стал вслух читать номера иномарок.
— А что мы теперь наблюдаем? Из, первой машины кто выходит, из «Вольво»? Мне кажется, что это и есть Юлин, а, Николаич?
Бирюков тоже рассматривая в бинокль людей, выходивших из «Вольво» и «Опеля».
— Да, вот тот похож, — согласился он. — Во всяком случае на того похож, что на фотографии изображен. Ну ни хрена себе строительная фирма! Да от таких ребят рэкетом за километр разит, если не чем покруче.
— Да, в чехлах у них, наверное, «пушки». Мне сдается, что для приятеля Кости задача непосильная — проще, наверное, танк угнать из воинской части, чем автомобиль у такого, — засомневался Клюев.
— Танк — это по твоей части, — Бирюков, не отрываясь от бинокля, улыбнулся. — Что же, без этого шустрого угонщика все будет и проще — будем рассчитывать только на себя.
Вскоре Юлин — или тот, кто был похож на Юлина, вернулся в «Вольво», круто развернул автомобиль и вновь погнал его в направлении трассы,
— Ай, ай, ай, — восхищенно удивился Клюев, — один, без охраны? Надо же, такое везение. Эй, рота, подъем, — негромко окликнул он находившихся в «Волге» и бегом устремился к ним.
Анжела оказалась неплохим водителем. Она прочно «села на хвост» более быстроходному «Вольво», не позволяла ему отрываться слишком далеко. В городе ее задача облегчалась тем, что «вольво» тоже останавливался на красный свет, тоже вынужден был обминать другие, более тихоходные автомобили, притормаживать на нерегулируемых перекрестках.
Наконец, «Вольво» остановился у старинного особняка на тихой улочке. Юлин вышел из автомобиля и не спеша направился ко входу в здание. Бирюков поднял бинокль.
— Мир тесен, дамы и господа, — констатировал он. — Табличка извещает, что здесь находится трастовая компания «Кредо». Не та ли это компания, в которой нашел приют наш старый друг Павленко?
А Ненашев обратился к Марушкину:
— Не слабо, Серджио?
Возможно, что при других обстоятельствах Марушкину было бы и слабо, но сейчас он ощущал себя тореадором, на которого устремлены взоры многих зрителей, в том числе и взор прекрасной грандессы. Он не промолвил и слова, открыл дверцу и покинул «Волгу», почти неслышно захлопнув.
К объекту охоты Марушкин приближался трусцой. До «Вольво» было не меньше ста метров, но Марушкин преодолел это расстояние секунд за двадцать, не больше, хотя создавалось впечатление, что он совсем не спешит.
— Эх, мерзавец, — восхищенно произнес Ненашев, — а если бы еще не пил по литру в день...
Манипуляции с оставленным безо всякого присмотра транспортным средством заняли у Марушкина еще меньше времени, чем он до него добирался.
«Вольво» заложил с места крутой вираж, переехал через газон и вылетел на соседнюю улицу. Анжела едва успела прореагировать на рывок.
— Гений! — восхищенно выдохнула она, пытаясь не потерять из вида выписывающего немыслимые зигзаги и виражи Марушкина.
— Этот гений, похоже, позабыл, для чего он вообще «тачку» угонял, — прорычал Ненашев. — Потенцию, гаденыш, демонстрирует. Супермен. Анжела, не дай этому увлекшемуся сукиному сыну уйти.
Но Марушкин не очень увлекся. Наверное, потому что помнил, кто сидит за рулем преследующей его машины. Попетляв еще немного, «Вольво» нашел брешь в рядах автомобилей, припаркованных перед торговым центром, заполнил ее и остановился.
— Теперь наша очередь, Костя, — сказал Клюев, чуть ли не на ходу выпрыгивая из «Волги». В руке он держал заветный чемоданчик.
Как и следовало ожидать, автомобиль Юлина был оборудован радиотелефоном. Значит, разговоры отсюда ведутся, наверняка ведутся. Установка «маячка» под приборной панелью заняла не больше пяти минут.
— Ну, Серджио, спросил Ненашев, прикинув и так и этак, сможет ли владелец «Вольво» докопаться до «маячка»,
— как теперь поступим: оставим «тачку» здесь или отгоним ее назад?
— Ты думаешь, он ее до сих пор не хватился? — с сомнением в голосе спросил Марушкин.
— Фифти-фифти, — Ненашев посмотрел на часы. — Шестая минута заканчивается с момента угона.
— Тогда я подгоню машину совсем близко к месту, откуда... взял ее и изображу небольшую аварию. Все будет выглядеть так, будто я только разогнался и оба-на — приехали.
— Умная голова, — одобрил Ненашев. — Смотри только не расшиби ее, — здесь он уже применил «фирменное» напутствие Марушкина.
— Как-нибудь.
Марушкин уткнул машину в самом неудобном месте — поперек тротуара метрах в шестидесяти от входа в старинный особняк, в котором должен был находится Юлин.
Владелец «Вольво» не заставил себя долго ждать. Минуты через три из-за поворота вылетел синий «Мерседес» и затормозил рядом с брошенным не тротуаре автомобилем. Из «Мерседеса» вылетел Юлин, следом неторопливо вышел невысокий седоватый мужчина.
«Маячок» сначала передал несколько этажей мата Юлина, потом ироническое замечание подошедшего пожилого мужчины:
— Ай-ай-ай, Игорек, это же надо было такому случиться
— у «крутого» увели «тачку», как у самого последнего лоха. Из-под носа увели.
— Фигня, — оправдывался Юлин. — Хотя тут, видать, крупный специалист действовал, все равно далеко не уехал. «Секретка»-то у меня хитрая. Я вот чего не пойму — как же это я сразу не заметил, что «тачка» здесь стоит?
— Подрастерялся, видать.
Следующий «маячок» был установлен в офисе «Терры», точнее, на оконной раме на втором этаже. Это был сверхчувствительный микрофон, способный улавливать даже звуки негромкого голоса за двойными стеклами.
Анализ разговоров, которые в течении всего одного дня вел Юлин и его «подопечные», позволил сделать вывод, что «Терра», конечно же, никакого отношения не имеет к строительной деятельности, равно как и к «охране и сопровождению грузов», как значилось в ее уставе.
Самое примитивное вымогательство, построенное на запугивании, было основным видом деятельности «Терры». Клюев встретился с Епифановым и передал ему кассету:
— Вот, Виктор Сергеевич, послушайте на досуге. Мне, например, все уже ясно.
На следующий день Епифанов сказал при встрече:
— Эка невидаль. Надо разрабатывать Юлина. Нужны показания свидетелей, показания потерпевших или лиц, вступивших с Юлиным в сговор — к таковым можно отнести человека, который информировал Юлина об отгрузке какого-то товара. Много чего нужно еще... И ведь все это было уже.
— Что было, Виктор Петрович? — не понял Клюев.
— Да все это — магнитофонные записи, показания свидетелей. Пытались уже Юлина посадить во второй в его молодой жизни раз. Не вышло.
— Но каким образом, когда?
— Ах, какой ты прыткий, — устало вздохнул Епифанов. — Ладно, будет вам и белка, будет и свисток. Но вы понимаете, это... это не стена даже, это бетонное потолочное перекрытие. В стену — то хоть башкой стучаться удобно, а в потолок... Вы очень неглупый мужик, Клюев, вы сразу дотумкали, что существует «крыша», но вы не понимаете, насколько это безнадежное дело — пытаться хоть на миллиметр «крышу» сдвинуть или как-то нарушить ее целостность. Я дам вам координаты одного интересного человека. Только ни в коем случае не ссылайтесь на меня. Он даст информацию — кое-какую. Но... На «крышу» надо воздействовать на ее уровне, а не снизу.
Мудров окинул взглядом простое подворье, обнесенное высокой кирпичной оградой, бассейн, теннисный корт.
— Хорошо живешь, Иван, — сказал он. Безо всякого выражения сказал: без зависти, но и без одобрения. — А что будешь делать, когда наши придут?
— Наши уже пришли, Володя, — тон собеседника, крупного, краснолицего мужчины, был под стать мудровскому. Все-то они друг о друге знали.
— Да? — продолжал задираться Мудров. — Нет, Ваня, не они еще. А если и пришли, то не на все посты. Много. еще на высоких должностях сидит, много.
— Так что ж поделаешь... Мы не вольны снимать их. Значит, и переживать не стоит по этому поводу.
— Ваня, брось ты эту философию. Ты прекрасно понимаешь, чем я говорю. Не Москву в виду имею, а губернию, тебе подчиненную. Ковалева имею в виду, мента главного.
— Не я его назначал, сам понимаешь. У него, говорят, очень мощная «лапа» в Москве имеется.
— Конечно, конечно... Генерал Коржаков, что ли?
— Да, Коржаков.
— Ох, и про кого же только не говорят, будто их Коржаков поддерживает. Пол России, наверное, в «крестниках» Коржакова ходит. Туфта все это. А если не туфта, то все равно думать надо, как положение изменить. Кольку Маслова надо из замов в начальники переводить. Сорок пять годков всего, молодой и энергичный. Тогда у нас на вcex, как принято говорить, ключевых постах свои люди будут.
Они сидели на открытой террасе перед домом. Столик, закрытый свежей белой скатертью, был сервирован достаточно скромно: хлеб, масло, ветчина, икра, чай. Мудров не очень любил, как он выражался, обжираловку-обпиваловку.
— Серьезные дела нельзя обсуждать с затуманенными мозгами и набитым брюхом, — говорил он.
А с Иван Матвеевичем Кудюковым, нынешним главой администрации области, у него дела могли быть только серьезные.
— Маслов твой тоже что-то не очень расторопен, — заменил Кудюков.
— Да не он, Ваня, — скривился Мудров. — Подчиненные его. Прохлопали, долболобы. Все ведь не проконтролируешь. Да ты не волнуйся, Ваня, найдем мы этих гадов. Чую нутром, тут они, в городе. Затаились, в нору какую-то забились. Я на них Гену Орлова спущу. Этот не то что из-под земли — с того света достанет.
— Стоило вообще-то с ними начинать? — не совсем уверенно спросил Кудюков.
— Стоило, Ваня, стоило. Теперь-то уж точно все убеждены в том, что кто-то из них Петракова ухлопал. Теперь они смертники. Колькины люди по всей области роют, у них приказ: стрелять сразу на поражение, как только заметят кого из этих троих. Они особо опасные, с ними чикаться нельзя. Но один Гена Орлов может сделать то, чего не могут сделать сто человек Кольки Маслова.
— Ладно, поступай с этим, как знаешь. Теперь слушай. Дело как раз для тебя и для Маслова. Ты коммерческий банк «Дон» знаешь?
— Еще бы нет. Там коммерческий директор Леонов. И про него всю подноготную знаю.
— Так вот этот Леонов шибко важным и независимым стал. Надо спесь с него посбить, да заодно и документацию его просмотреть.
— Насчет документации, Ваня — его вроде бы проверяли уже. И не раз.
— Кто проверял и как проверял? Актив-пассив, дебет-кредит. Генеральный шмон надо устроить, понимаешь, все перетряхнуть.
Вечером того же дня Мудров встретился с полковником милиции Масловым.
— Коля, есть заказ от уважаемого человека. От нашего общего друга, ты меня понимаешь. На днях тебе поступит сигнал о том, что охранники коммерческого банка «Дон» незаконно хранят оружие.
— Погоди-ка, да ведь его милиционеры охраняют, этот «Дон». У Леонова контракт, он за все платит нам — за аренду табельного оружия отдельно, за дежурство людей, которые это оружие при себе имеют — отдельно.
— Я не про эту охрану говорю. У него и его заместителей личная охрана есть, человек десять.
— Да, такая охрана у них, кажется, тоже есть.
— Есть, есть, я уже выяснил. Вот, значит, пусть твой ОМОН ментиков, что чужие «бабки» стерегут, в сторону отодвигают, а сами устраивают повальный обыск.
— А там будет что искать? — недоверчиво спросил Macлов.
— Арбалет был, Коля, когда сигнал о нем поступил?
— Был.
— А здесь на худой конец макеты пистолетов найдутся. Газовое оружие незарегистрированное найдется, да еще снабженное патронами с нервно-паралитическим газом. Не волнуйся, все будет, как надо.
Клюев был разбужен среди ночи телефонным звонком. Звук этот так давно уже не раздавался в квартире, что Клюев сначала и не понял в чем дело.
— Эй, разбойник, — зарокотал в трубке бас Беклемишева, — ты что же это затаился, а? Нутром чую, опять в какую-то задницу влез.
— Есть малость, — признался Клюев. — Оттого и не звоню тебе — вдруг ненароком засекут.
— Так ты расскажи, в чем там дело, разбойник? — голос Беклемишева звучал озабоченно.
— В трех словах разве что...
— Да хоть в трехстах, елкин пень! Не ты же разговор оплачиваешь.
Клюев вкратце обрисовал ему ситуацию.
— Эх, еть их мать! Вот ведь какие суки зловредные в вашей Тмутаракани! Давно тебе надо было бросать свои казачьи края и к цивилизации поближе перебираться. Ладно, ты не дрейфь, мне все понятно, я тут все рычаги включу, какие возможно. Я тебе, разбойник, пропасть не дам. И ребятам так и передай: Беклемишев, мол, помнит, о вас.
Проснувшиеся Бирюков а Ненашев отнеслись к возможности вызволения, грядущего из Москвы, довольно скептически:
— До Бога высоко, до Степанкова далеко, — прокомментировал ситуацию Бирюков.
Однако Бирюков оказался не совсем прав. Уже на следующей встрече Епифанов пригласил Клюева к себе домой.
— Супруга к дочке укатила, а та у бабушки в деревне вторую неделю уже роскошествует. Так что мешать нам никто не будет, и мы тоже никому не помешаем.
В квартире Епифанова царил порядок и почти стерильная чистота. Особенно это было заметно на кухне. То ли жена отбыла в отпуск совсем недавно, то ли сам Епифанов был такой аккуратист.
— У меня для вас хорошая новость, — сказал Епифанов, едва переступив порог квартиры. — Дело против Клюева, Ненашева и Бирюкова прекращено. То есть, вы, как подозреваемые, выведены из дела об убийстве Петракова.
— Ну? — поразился Клюев. — А так разве бывает?
— «Есть в мире многое, Горацио, что неподвластно нашим мудрецам»... Или как там еще? Бывает. Отработали версию с вашим участием, принялись за другие.
— Ни фига себе отработка версии! А если бы нас пристрелили?
— Ах, Евгений Федорович, мастер по задаванию риторических вопросов. Вы еще задайте мне вопрос, стоит ли вам опасаться за свою безопасность. Со стороны органов опасаться нечего — официально.
— Эк вы непохожи на себя прежнего! — покачал головой Клюев.
— А кто же похож на себя вчерашнего? Вы вон тоже очков можете теперь ходить.
И это было правдой. Синяк Клюева давно прошел всю гамму цветов побежалости, и теперь только при очень внимательном рассмотрении можно было обнаружить легкую желтизну.
— Но ведь я к вам, Виктор Сергеевич, совершенно по другому делу сегодня пришел.
— Неужели?
— Ужели. Вы про скандал в коммерческом банке «Дон» слыхали?
— Как не слыхать? Слыхал, конечно. Если бы даже и другим делом занимался, все равно бы, наверное, услыхал. Уж больно много шума, — Епифанов зажег газовую горелку, поставил чайник на огонь. — И есть нечто сходное в том, что случилось с вами и тем, что произошло вчера утром в банке. Там у охранников якобы незаконно хранилось оружие. Налетел ОМОН, охранников связали, избили, служащих банка поставили лицом к стене, все перерыли вверх дном. Директор банка Леонов подал протест областному прокурору. Во-первых, реноме банка страдает, во-вторых, как он утверждает, пропали какие-то документы, содержащие коммерческую тайну.
— Банкир, как мне кажется, переживет это. У нас как-то принято время от времени устраивать предпринимателям небольшую встряску, чтобы не забывали, в какой стране живут. Вот вы сказали: «есть нечто сходное» между нами и банком Леонова — вы, стало быть, допускаете, что и во вчерашнем случае мог иметь место подлог?
— То есть? — Епифанов обернулся от шкафчика, в который он как раз полез.
— Что оружие могли подбросить.
— Допускаю ли?.. Если вы спрашиваете меня, как лицо официальное...
— Это если бы я был журналистом и пришел к вам в кабинет, тогда бы я спрашивал вас, как лицо официальное. Меня все официальные версии не интересуют.
— Слушайте, а почему вы спрашиваете меня об этом? — Епифанов пристально посмотрел на него.
— Нет, наблюдается все же у вас профессиональная деформация личности — как же, следователь прокуратуры вдруг будет отвечать на вопрос. Ваша прерогатива — задавать вопросы, не так ли? Ладно, шут с ней, с вашей деформацией. Слушайте лучше вот что: у нас имеются почти неопровержимые доказательства того, что обыск в банке «Дон» — провокация. Причем провокация подготовленная.
— Доказательства? — Епифанов обернулся еще раз, пораженный.
— Да. Если радиоперехват можно назвать доказательством. Мы вели наблюдение за одними и в связи с этим вышли на других — в детали я пока вдаваться не буду. Так вот, эти другие договаривались о том, когда можно будет вызывать ОМОН.
— Ничего не понимаю.
— А чего тут понимать, — пожал плечами Клюев, — Вот, возьмите себе эту кассетку. Можете оставить на память, можете переписать, если вам интересно. — Клюев привстал и положил кассету на шкафчик. — Прослушаете ее на досуге. А теперь ответьте мне на такой вопрос: если все-таки имела место провокация против Леонова, то не усматриваете ли вы некоторого сходства в подходе... ну, скажем так: некой третьей стороны к Петракову и Леонову.
— Хм, вопрос, что называется, интересный. Да, Петракова, владельца торгового дома тоже встряхивали, если пользоваться неофициальной терминологией. То есть, органы довольно бестактно вмешивались в его дела. А дела у него были масштабные, обороты миллиардные, он меценатствовал, благотворительностью занимался. Наверное, это кому-то и не понравилось. Но после «встряски» его дела как политика пошли вверх, он вошел во власть. Леонов тоже слегка преуспел в этом направлении — он член городского совета. Так что у него все впереди.
— В каком смысле? Он займет более высокую ступеньку в иерархии власти или его тоже пристрелят, как и Петракова?
— Скорее всего и то, и другое, — Епифанов был предельно серьезен.
— Хм, в данном случае в откровенности вам не откажешь. Вы, представитель закона, считаете закономерным факт, что человека ждет насильственная смерть, и не можете или не желаете эту смерть предотвратить.
— Видите ли, Евгений Федорович, у власти в этой стране по-прежнему не существует альтернативы. Даже люди с очень большими деньгами не чувствуют себя здесь достаточно комфортно. И Петраков, и Леонов — фигуры довольно заметные. Один не скрывал, другой не скрывает притязаний на власть. А за обретение власти надо платить. Нам с вами хотя бы это не грозит. Так что давайте пить чай.
Чайник как раз засвистел. Епифанов не спеша снял его с огня, не спеша прикрутил горелку. Потом аккуратно сполоснул заварной чайничек, аккуратно всыпал в него три ложечки заварки из зеленой пачки с изображенной на ней Канченджангой, залил заварку кипятком и накрыл чайничек тряпичной куклой.
Директор завода сельхозтехники Альберт Романович Солоницын вернулся в свой кабинет после недельного отсутствия. Пять дней он пробыл в Великобритании, на заводе, который помимо прочего выпускал садовый и огородный инвентарь. Связи в банковских кругах позволили Солоницыну взять достаточно солидный валютный кредит для закупки в Англии новой технологической линии. С англичанами предстояло рассчитываться достаточно долго, но Солоницын твердо усвоил для себя правило: чтобы зарабатывать деньги, надо их тратить.
Не успел он ознакомиться со всеми событиями, произошедшими в его отсутствие, как секретарша сообщила Альберту Романовичу, что звонят из какого-то акционерного общества.
— Хорошо, соедините, — буркнул Солоницын, вообще не слыхавший о таком АО.
— Альберт Романович, с приездом, — приятный мужской голос, но у Солоницына сразу же испортилось настроение.
— С кем я говорю? — спросил он, хотя прекрасно понимал, с кем говорит.
— Забываете деловых партнеров, Альберт Романович, — укоризненно произнес голос. — «Терра» это.
— О каком партнерстве может идти речь? — настроение Солоницына теперь было испорчено окончательно. — Я ни от кого не слышал ни о какой «Терре», разве только от вас. Не могу я иметь отношений с людьми, о которых не имею никакого представления.
— Ну-у... — пророкотала трубка. — Зря вы так, честное слово, зря. Нас многие знают.
— И этим многим вы тоже предлагаете торговать ворованным металлом, как и мне?
— Ай-ай-ай, Альберт Романович, зачем же такие домыслы высказывать, да еще по телефону? Почему же ворованным? Вашим, вашим металлом, кровным, так сказать. А мы беремся продать его с большой выгодой — с выгодой для себя и для вас, естественно.
— Слушайте, я ведь вам неоднократно объяснял: у меня металлургический завод, у меня машиностроительное производство. Я продукцию должен производить, а не сырьем спекулировать.
— Значит, вы отказываетесь с нами сотрудничать? — по голосу не чувствовалось, что собеседник слишком раздосадован, а тем более разочарован. Нет, это был тон провокатора, понимающего, что провокация удалась, и теперь приступающего к новому витку в отношениях с провоцируемым.
— Да, я отказываюсь с вами сотрудничать. Не звоните мне больше, не отвлекайте меня.
— Мы нанесем вам визит. По телефону и в самом деле как-то неудобно общаться.
— Не надо никаких визитов! — вспыхнул Солоницын. — Я не буду с вами разговаривать.
— Это вам сейчас так кажется, — словно сам рок говорил голосом собеседника. Неотвратимость чувствовалась в этом голосе.
Альберт Романович почувствовал, что растерян. Да, он не знает, как ему поступить. Что он может сейчас сделать? Позвонить в милицию? И что он скажет? Пришлите наряд, тут собираются приехать и предложить сомнительную сделку? Ему уже многие представители власти дали понять, что считают его сделки — чуть ли не все сделки — сомнительными в принципе.
Вот тебе и свобода, Солоницын. Плати за нее. Неужели стоит послушаться совета дочери и воспользоваться услугами ее знакомых — парней то ли из какой-то частной охраной фирмы, то ли еще из какого-то подобного формирования?
Визитеры не заставили себя долго ждать. Широкоплечие, крупные, с кобурами, выпирающими из-под пиджаков, они буквально снесли первый заслон из безоружных отставных военных, попытавшихся воспрепятствовать им на проходной.
Один из стариков с орденскими колодками хотел было потянуться к телефону, но был бит по руке ребром ладони и отброшен в угол.
— Тихо, нафталин! — почти весело скомандовал один из налетчиков и вынул из кармана револьвер.
Старички так и не поняли, был ли это настоящий револьвер, то есть, стреляющий боевыми патронами, или же это был револьвер газовый.
Двое налетчиков блокировали проходную, четверо быстро проследовали на второй этаж административного корпуса в приемную. Секретарша было бросилась им наперерез, но отлетела к столу и только благодаря ему удержалась от падения.
В кабинете Солоницына в это время находились главный инженер завода и главный технолог.
Солоницын сразу связал этот визит с предобеденным телефонным звонком. Не говоря ни слова, он подошел к двери, ведущей в комнату отдыха, и распахнул эту дверь. Оттуда вышли трое мужчин, одетые в одинаковые зеленоватые пятнистые комбинезоны. Они были бы полностью похожи на военных, но на ногах у них вместо высоких ботинок были кроссовки.
— Это еще что за шутки, бля?! — прорычал первый из вошедших, парень лет двадцати пяти, явно выше метра девяносто ростом и около центнера весом. Он уверенно шагнул навстречу троим нахалам, рассчитывая справиться с ними максимум шестью ударами. Они почувствуют, что значит противостоять мастеру спорта по боксу в первом тяжелом весе.
Первой целью, точнее, жертвой боксер выбрал красивого блондина, выдвинувшегося чуть больше других. Уверенно выстрелив левой, тяж уже собирался «отключить» блондина хуком правой, но вдруг согнулся пополам — блондин, нырнув вниз и молниеносно упав на левое колено, нанес своему высокому противнику сильнейший удар в пах. А удар пяткой в подбородок, который теперь уже не находился на недосягаемой высоте, заставил великана вскинуть голову, словно поднимающаяся после лежки лошадь, и неуклюже свалиться на пол, коснувшись его сначала задницей, а потом спиной.
Непонятно, кто больше опешил — директор с главным инженером и технологом, люди в летах, дравшиеся в последний раз, возможно, лет пятнадцать назад, когда о каратэ еще мало что знали, или остальные трое налетчиков. Их «таран» лежал навзничь, беспомощно раскинув могучие длани, и струйка крови вытекала из уголка его рта.
Второй из добровольных защитников директора, широкоплечий русый мужчина с заметными уже нитями седины на висках, на удивление легко подпрыгнул и ударил ногой в голову самого широкого и тяжелого на вид налетчика, похожего на борца-тяжеловеса. Тот падал долго, по пути прихватив с собой стул, технолога и инженера. Так они и рухнули вчетвером. Стул и налетчик остались лежать, инженер и технолог кое-как выпутались из сплетения живых и неживых предметов. У технолога при этом упражнении очки улетели куда-то под стол.
Да, все видел этот кабинет — и разносы, и присутствие членов Политбюро (тогда все туалеты в здании были забиты гвоздями-«сотками», никому из служащих не разрешалось покидать свою служебную комнату, в каждой из которых дежурило, как минимум, по одному «мальчику» специфического вида, а подъемный кран, находящийся неподалеку от административного корпуса, был наглухо приварен к мачте с помощью толстых арматурных прутьев). Еще в этом кабинете один из предшественников Солоницына любил устраивать грандиозные попойки. Предшественник этот правил во времена царствования густобрового генсека, поговаривали, что он еще и нечто типа группового секса здесь устраивал. Для очень, правда, ограниченного круга лиц.
Но таких действий этот кабинет не видел. И действия из чисто рукопашных (хотя вроде бы пока что удары наносились только ногами), грозили перейти в перестрелку. Потому что двое налетчиков сразу вытащили пистолеты. Однако третий директорский защитник, стройный черноусый мужчина, оказался расторопнее их. Когда у этих двоих пистолеты еще только поднимались на уровень пояса, он уже направил на ни коротенький автомат, который тоже можно было бы принять за пистолет, если бы не длинная обойма, торчащая из ручки.
— Оружие на пол, быстро! — негромко, но четко скомандовал черноусый.
У блондина тоже вроде бы ниоткуда появился в руке пистолет с глушителем.
Налетчики сочли за лучшее все же бросить пистолеты — уж слишком ловко и сноровисто целились в них эти типы в «камуфляже». Не успеешь нажать на спуск, как в тебе штук пять дырок появится.
— Отбросьте ногами пистолеты подальше, отфутбольте их, — спокойно приказал черноусый.
Когда пистолеты с грохотом улетели под стены просторного кабинета, черноусый приказал:
— А теперь руки за голову и приближайтесь не спеша. Так, — теперь он уже обратился к своему товарищу. к стройному блондину. — Оформи их.
И тот «оформил», крепко связав руки налетчиков прочным капроновым шнуром, запасы которого, как оказалось, были неисчерпаемы в карманах его брюк — хватало и на лежавшего навзничь и перевернутого впоследствии великана, и на незадачливого «шкафа», устроившегося на отдых под столом для совещаний.
Во время этих действий директор завода, главный инженер и главный технолог соблюдали почтительное молчание, только инженер изредка прицокивал языком.
— Есть где-нибудь у вас помещение с дверью понадежнее? — спросил черноусый у директора.
— Сейчас организуем, — засуетился Солоницын. Он вызвонил какого-то Степаныча. Степаныч, толстый старик с вислыми седыми усами, от удивления раскрыл рот: в кабинете директора лежали четверо связанных, «мафия», как он впоследствии рассказывал, захлебываясь от восторга по поводу того, что стал свидетелем столь захватывающих событий.
Налетчики были препровождены в подвал и заперты за стальной дверью. После этого трое в «камуфляже» пошли на проходную и спокойно разоружили бравых ковбоев. Вооруженным, впрочем, оказался только один, да и то пневматическим револьвером. Связав и эту пару и прикрутив ее веревками к трубам отопления, трое пришельцев спокойно удалились с территории завода. Перед тем, как уйти, один из них, симпатичный блондин, спросил у вахтеров:
— Вы не заметили, отцы, на какой они машине приехали?
— Да вон на той, кажись, — один из орденоносцев указал на темно-синий «джип».
— Ладно, отцы, спасибо, — бросил блондин. — Можете вызывать милицию.
Подойдя к «джипу», он порылся в карманах, извлек какую-то загогулину из стальной проволоки и, поковыряв ею в замке, секунд через двадцать распахнул дверцу.
— Седете прего, синьори, как гутарют у нас в Италии, —' пригласил он своих спутников.
— Ну, Костя, ты — ваащще. Нету слов, короче, — сказал зеленоглазый шатен с седеющими висками.
— Это он от друга своего, от Марушкина поднахватался, — веско произнес черноусый.
— Ладно, начальник, садись. А то, неровен час, менты нагрянут.
Задержание вооруженной группы на заводе сельхозтехники вызвало достаточно большой резонанс в городе. Конечно, говорили о перестрелке, о раненых (среди последних, по слухам, нередко оказывался и директор завода), о том, что во дворе завода две группы, пытавшиеся взять предприятие под свой контроль, устроили самую настоящую «разборку» с применением автоматического огнестрельного оружия.
Но, как ни странно, ожидаемого эффекта, то есть, хотя бы более или менее заметного повышения внимания правоохранительных органов к фирме «Терра» не произошло. Задержали только троих — тех, кто, как удалось доказать, имел при себе оружие. У двоих, разоруженных в кабинете директора завода Солоницына, «стволы» были серьезные, ТТ. Все задержанные в один голос заявили, что действовали они по собственной инициативе, а руководитель «Терры» ни сном, ни духом не знал о готовящемся «наезде».
— Да, — мрачно констатировал Клюев, выслушав сообщение Епифанова, в этой стране куда как вольготнее живется преступнику, нежели честному обывателю. Почему не взяли Юлина? Опять доказательств не хватило?
— Я повторюсь, — спокойно ответил Епифанов, — но вы все время задаете риторические вопросы.
Ненашев положил на стол снимок.
— Вот она, трастовая компания «Кредо». Вид с крыши пятиэтажного дома, находящегося приблизительно в сотне метров от объекта.
— Но это же только здание, в котором эта компания находится, — пожал плечами Бирюков.
— Не угадал, Николаич. Аппаратик для съемок не простой, а золотой. Ты про халькогенитные соединения что-нибудь слыхал?
— Вроде бы слыхал, еще лет десять назад...
— Так вот, на эту пластиночку слой халькогенитов и нанесен. Разрешающая способность получается — как на снимке со спутника-шпиона. Кладешь иголку в стог сена, отходишь метров на двадцать, фотографируешь. На снимке иголку можно без труда обнаружить. Вот и на этом особняке можно без труда прочесть вывеску.
— Неужели? — усомнился Бирюков.
— А ты лупу возьми.
Бирюков поднес лупу к глазам и изумился:
— Фантастика! Даже мелкие трещины на кирпичах видны.
— А теперь, джентльмены, — призвал Ненашев, — смотрим сюда.
Он выложил на стол следующий снимок.
— Кто это покидает «Вольво»? Правильно, вы его узнали. Наш общий знакомый Игорь Юлин. Можете убедиться — номер на автомобиле легко просматривается, он вам тоже знаком. Не слишком ли часто Юлин наведывается в трастовую компанию?
— Может быть, и не слишком, — сказал Клюев. — Имеет прямой интерес. Не хочет «деревянные» в чулок класть, хочет «зеленые» в дело вкладывать. Но это версия, не больше.
— Как версия принимается, — милостиво согласился Ненашев. — Кстати, руководит этой компанией некий Парамонов. Помните: «А жена моя, товарищ Парамонов, в эго время находилась за границею.» Товарищ, то бишь, господин Парамонов в самом деле находится за границей — конкретно сейчас и большую часть времени вообще. А если даже Парамонов и не пребывает за границей, то живет в стольном городе Москве. Можно сделать запрос нашему благодетелю Беклемишеву — пусть, если у него имеются время и желание, «прокачает» этого Парамонова по своим «каналам». Но нас в данное время Парамонов должен интересовать, как максимум, во вторую очередь. А должен нас интересовать, — он жестом фокусника выхватил из кармана визитную карточку: фон под черненное серебро и буквы, горящие золотом. — Вайс-президент, ежели выражаться по-аглицки. Кто таков? Вэ Вэ Мудров. Стишками говорю. Чем знаменит сей Мудров? Тем, что он — отставной чекист.
— Слу-ушай, — протянул Клюев. — Да тебя самого пора во внешнюю разведку, в ведомство Примакова сватать. Откуда все эти сведения? Откуда визитка?
— Что не сможет дьявол — сможет женщина. А если женщина еще и потрясающе красива...
— Стоп, хватит рекламы, — остановил его Клюев. — Уже понятно, о ком идет речь. А слабо тебе ответить, какое занимает в этой трастовой компании наш бывший друг Павленко?
— Ничуть не слабо, — невозмутимо ответствовал Ненашев. — Место его обозначено несколько расплывчато — «член правления». В данное время господин Павленко тоже пребывает за границей, предположительно в Голландии.
— Вот это уже ты, брат, наверняка врешь — про Голландию, — усомнился Клюев.
— За что, как говорится, купил... Источник тот же.
— Хорошо, охотно верю. Источник заслуживает всяческой похвалы, так и передай. Но не хвались, не радуйся, что можешь нам все объяснить. Наш общий друг Епифанов сообщает, что причиной дружбы великой и трогательной между Юлиным и Мудровым является...
Игорь Юлин не испытывал мук выбора, подписывая этот договор. Его не нужно было агитировать, «обрабатывать». Обычно потенциальных стукачей на «зоне» находят стукачи действующие, передавая оперативнику с очередным донесением, что осужденного такого-то можно попробовать для вербовки.
Вербовка Юлина произошла гораздо раньше. То есть, вербовали его еще на свободе, когда он был студентом и не предполагал даже, что когда-то попадет на «зону».
Время тогда было напряженное, что и говорить. Как только в Афганистан ввели «ограниченный контингент», по всем предприятиям, по всем учреждениям, разбросанным по дебрям и весям необъятной страны, прошли беседы, тему и название которых объединительно можно выразить так: «Идеологическая борьба в современном мире». Беседы эти проводили не штатные лекторы из домов политпросвещений, а сотрудники КГБ. Являлся такой молодой человек и рассказывал о себе: закончил институт, по специальности металлург (химик, строитель и т.д.), потом закончил высшую школу КГБ, теперь приношу обществу максимальную пользу, к чему и вас всех настоятельно призываю.
Да, те беседы имели характер призывов и наставлений. О том, что в Афганистане находятся советские войска, как правило, не упоминалось. Молодые люди рассказывали, например, как недостаточно бдительные и беспечные советские туристы, попав в какую-нибудь загнивающую, псевдоблагополучную Данию или Швецию («Конечно, там в это время, зимой, то есть, можно купить клубнику, но вы бы посмотрели, какими порциями там покупают мясо — по сто-двести граммов!» Советскому обывателю, даже при той глупости, которую его призывали проявлять, как-то сразу приходило в голову, что если человек взял двести граммов, то он наверняка знает, что и завтра и послезавтра он в том же магазинчике возьмет столько же), как эти туристы становятся преступно беспечными, а бдительность теряют начисто.
— Вы знаете, что у
Но апофеозом беседы-наставления была история, иллюстрирующая потерю бдительности, а заодно и советской — «собственной» — гордости.
— Мужчины — они и есть мужчины, — молодой человек обвел аудиторию веселым взглядом, давая понять, что и он, несмотря на принадлежность к когорте наследников «железного Феликса», остается до умиления человечным, а точнее, мужиковатым. — Пиво баночное мы пробовали? Пробовали. Ручку наливную с раздевающейся девицей купили? Купили. Значки приобрели? Приобрели. Все — мужику ничего больше не надо.
Из зала, конечно, раздались реплики: «Можно и покрепче пива кое-чего попробовать.»
Но молодой человек только поднял руки ладонями вперед, как бы опять же показывая: ну, прекрасно, понимаю вас, мужики, сам в некотором смысле не аскет, только я сейчас о другом речь веду.
— Но вот представьте себе женщину, накупившую полную сумку всякой всячины, истратившую всю валюту (а что там тратить-то было?), а потом попавшую в магазин «Оптика» и увидевшую в том магазине оправы для очков. Когда руководитель группы вошел в тот магазин, — тут голос молодого человека обрел металлическое звучание, — он увидел, что эта женщина встала на колени и со слезами на глазах умоляет продавщицу дать ей оправу для очков в обмен на любую из своих покупок — покупки она вывалила на прилавок.
Тот молодой человек, чекист с образованием металлурга, много еще чего рассказывал — про армянских террористов, взорвавших московское метро, про жалких отщепенцев, окопавшихся на радио «Свобода», про Солженицына, очень среднего литератора, которому только западные спецслужбы сделали имя. Но больше всего Юлину почему-то запомнился рассказ о той несчастной женщине, умолявшей дать оправу в обмен на любую из вещей, купленных ею.
Игорь Юлин тогда незаметно выскользнул из аудитории вслед за молодым человеком, догнал его и напрямик выдал:
— Я готов помогать вам. Куда можно позвонить?
Похоже, агитатора не инструктировали относительно вербовки осведомителей непосредственно после беседы, и он даже слегка опешил, но номер телефона все же сообщил.
Тогда Юлин учился на третьем курсе. В следующем году он тоже учился на третьем курсе — много тренировался, много выступал на соревнованиях, занятия посещать было некогда. Его тренер и еще одна дама со спортивной кафедры, которая специально следила за тем, как бы кого из спортсменов ненароком не отчислили из института, похлопотали в деканате, и Юлин, проучившись на третьем курсе два года, все же осилил его. Кое-как он одолел и четвертый, правда с целой кучей «хвостов». Но закончить институт ему не удалось — заведующий кафедрой почему-то считал, что студент должен учиться, а спорт — дело второстепенное.
Но Юлин тогда уже выполнил норму мастера спорта в десятиборье, он знал, что «рыцари королевы», как называли десятиборцев, на дороге не валяются — то есть, хорошие, стоящие спортсмены, а не какие-нибудь там хилые второразрядники.
Жизнь оказалась сложнее, чем Юлин полагал в свои двадцать два года. Норма мастера, как выяснилось, была его потолком, Он был недостаточно высок, прыжки в высоту были его «слабым видом», по специфическому выражению, скоростными данными тоже не слишком выделялся. Хорошо шли метания и прыжки с шестом — шесту он уделял повышенное внимание.
Его взяли инженером в лабораторию при кафедре физкультуры и спорта в одном из институтов, несмотря на отсутствие диплома. Впрочем, в лаборатории он скорее числился, чем работал — сборы, соревнования, тренировки просто не позволяли работать одиннадцать месяцев в году, да еще по четыре с лишним недели в месяц, да еще по сорок одному часу в неделю.
Через три года, после довольно серьезной травмы колена, Юлин оставил десятиборье. Новые ветры дули над страной, можно и нужно было жить в богатстве и при здоровье, как всегда полушутя-полусерьезно провозглашал Юлин.
Сколотив группу из таких же, бывших, или еще действующих спортсменов, Игорь встретил начало перестройки во всеоружии (хотя оружия — холодного и огнестрельного — у них тогда не имелось, оружие появилось позже). Он начал собирать дань с официанток, продавщиц киосков, барменов и рыночных торговцев.
Вот тут-то и пришлось ему на практике познать справедливость поговорки: «Свято место пусто не бывает». И хотя места эти явно не были святыми, но они уже были заняты — и откуплены. В те времена еще существовал самый что ни на есть тоталитарный строй, и милиция была намного более могущественной, чем несколько лет спустя.
И Юлин не нашел ничего лучшего, кроме как пожаловаться на притеснителей тем, с которыми он вот уже несколько лет сотрудничал. Конечно, он не говорил, что притесняют и обирают конкретно его. Он даже не упомянул о том, что вступал в стычки с конкурентами и покровительствующей им, конкурентам, милицией. Нет, он просто излагая конкретные факты, называл должности и имена.
Его сигналы не были оставлены без последствий. Под солнцем — если иметь в виду то место, которое старался захватить Юлин — стало попросторней. Юлин приобрел какое-никакое имя, известность. Но до настоящего «авторитета» ему было еще далековато.
Неожиданный случай испортил начало и этой карьеры, как когда-то травма колена раз и навсегда остановила восхождение Юлина к олимпийским и прочим, равновеликим с ними, пьедесталам.
И попался-то он на ерундовом деле — сорвал цепочку с девицы. Но! Как выяснилось чуть позже, не с девицы все же, а с девушки. Девушка была из порядочной семьи. На порядочную семью можно было, конечно, наплевать и растереть — семью вместе с плевком. Однако бутерброд упал маслом вниз — семья оказалась еще и влиятельной.
Более того, жених, присутствовавший при этом инциденте, тоже оказался из более чем влиятельной семьи — его отец работал в областной прокуратуре. Тяжелый кулак партнера Юлина, боксера-полутяжа, однозначно решил вопрос об участии прокурорского отпрыска в защите своей невесты.
Как только Юлин понял, что любые попытки «отмазаться» будут иметь нулевой результат, он позвонил по заветному номеру. «Сглупил, кураж», — сказал он тогда, оправдываясь. Эти же слова повторял он сам и его адвокат на суде.
Все закончилось гораздо хуже, чем он предполагал. Неопровержимое вещественное доказательство — цепочка, найденная у него при обыске (скуповат Юлин был, оставил), аккуратно составленный акт медицинского освидетельствования пострадавшего, показания свидетелей (Юлину показалось, что некоторых из них на месте происшествия вовсе не было) имели следствием семь лет лишения свободы.
Ужас его многократно усилился, когда в тюрьме, или, по официальному названию, следственном изоляторе, его попытались изнасиловать. Он-то считал себя сильным и мужественным, но, как оказалось, недостаточно сильным, чтобы противостоять пятерым сокамерникам, настоящим «волкам», рецидивистам. Только своевременное вмешательство охраны спасло Юлина от участи «опущенного», «петуха». Его перевели в другую камеру.
Он даже не подозревал о том, что инцидент в камере произошел не вопреки, а благодаря участию и воле его невидимых покровителей. Спесь и излишняя самоуверенность, отличавшие Юлина, были для них нежелательны, поэтому для профилактики они отдали приказ главарю блатных попугать строптивца.
И они, тайные вершители судеб зеков, получили отличнейший материал в лице растерявшегося и подавленного человека, подписавшего договор от 15 октября 1987 года, написанный им собственноручно под диктовку самого начальника областного УИТУ подполковника Ефимова.
Это произошло уже после того, как Юлин был перевезен в ИТУ 398/10, то есть, на «зону». Его взяли оттуда в больницу якобы для проверки, потому что проба на РВ, то есть, Реакция Вассермана, дала положительный результат. Проще говоря, подозревалось, что у осужденного Юлина сифилис.
Вместе с подполковником Ефимовым на встрече присутствовал и незапоминающейся наружности мужчина в гражданской одежде. Тот мужчина, как выяснилось позже, являлся полковником КГБ. Ефимов работал на КГБ и Юлин работал на КГБ. Теперь у Юлина немного изменился социальный и гражданский статус, но для КГБ это особого значения не имело.»
Юлин сначала не мог понять, почему же им заинтересовались столь высокопоставленные соглядатаи. Потребовался год пребывания в ИТУ 398/10, чтобы получить окончательное представление о том, что первая буква аббревиатуры — исправительное — отдает даже не черным юмором, а ужасающим цинизмом. Юлин понял смысл выражения «страна воров», был почти уверен в том, что высшей и окончательной целью тех, кто им руководил, было пропустить население всего СССР через «зоны» и окончательно подчинить своей воле.
Кто-то мощно дирижировал всем процессом, заставляя суды давать по несколько лет лишения свободы людям, которые в общем-то совершили проступки, а не преступления.
«План, план, план!» — требовали от начальников ИТУ. «Рабсилу, рабсилу, рабсилу!» — требовали те в ответ.
Но настоящую рабсилу могли составлять только те, кто имел желание трудиться, «мужики» по лагерной терминологии. «Отрицаловка», «блатные» были для этого явно неподходящим материалом. Против них и была направлена лагерная статья 77 прим, начавшая действовать лет за десять до того, как Юлин попал на «зону». Администрации не удалось окончательно подавить «блатных», «воров в законе», но она сумела заставить их действовать в нужном для нее направлении, а именно — служить для «обламывания», для устрашения тех, кто проявлял хоть какие-то признаки независимого, самостоятельного мышления.
На первый взгляд это могло показаться парадоксом: администрация ИТУ и «блатные» никогда не могли сделаться союзниками в полном смысле этого слова. Но они были соузниками одного большого ГУЛАГа, где так называемая «воля» была, по существу, той же самой зоной, с той же самой идеологией, этикой, с теми же законами.
Генеральный секретарь Брежнев в ответ на осторожную информацию одного из царедворцев относительно невозможности прожить на среднюю зарплату сказал: «Вы не знаете этого народа» и рассказал историйку полувековой давности о том, как он, будучи студентом и прирабатывая на разгрузке продуктов, сам приворовывал.
Контролер ИТУ Гладкий, дежуривший в ночь, снабжал блатных водкой (за их деньги, естественно), а после этого сам же обнюхивал их, когда они возвращались с работы. Те, от кого исходил запах спиртного, обязаны были платить
Гладкому, если не хотели попасть в штрафной изолятор или лишиться личного свидания.
Никакого парадокса не было! Все, начиная от зека и заканчивая генеральным секретарем, жили по одним и тем же,
И Юлин уразумел, на своей шкуре прочувствовал истину: чем раньше придешь к убеждению, что шакальи, исписанные законы, надо выполнять неукоснительно, тем меньшим напастям будешь подвергаться, тем большего достигнешь в этой жизни.
Наверное, вечно будет продолжаться эта игра: одни делают вид, что полностью подчиняются другим, а те до поры до времени делают вид, что не подозревают о нарушении правил игры. А правила игры таковы, что не нарушать их невозможно.
Юлин вышел на свободу осенью девяностого года. Ею тайный покровитель, уже генерал-майор госбезопасности, изучив его внимательным взглядом зеленоватых глаз, спросил:
— Ну что, Игорек, понял, какая она, жизнь?
Да, условно-досрочно освободившийся Юлин все понял. Он понял также и то, что теперь накрепко связан с этим человеком, за неширокими плечами которого стоит большая и грозная сила.
Юлин и его подчиненные выполняли даже кое-какие политические задания Мудрова, избивая «дерьмократов», на которых указывал генерал-майор, до полусмерти.
Не совсем понимая, какие изменения происходят вокруг, Юлин принялся заниматься тем же, чем он занимался и до отсидки. Причем теперь он занимался отчуждением собственности с утроенной энергией — нельзя было не заметить, что бардака стало намного больше, чем прежде. Сейчас, пожалуй, он смог бы и «отмазаться», если бы повторилась ситуация трехгодичной давности.
Но он не отдавал себе отчета в том, что беспорядок, «беспредел», воцаряющийся вокруг, есть следствие некоего взрыва, начало которого он не заметил. Конечно, Юлин ко всему подходил с мерками чисто практическими — он подзадержался на несколько лет, опоздал к дележу пирога. Но наличие столь сильного покровителя дает ему шанс наверстать упущенное.
То, что не понял Юлин, понял Мудров, довольно посредственно игравший в шахматы. Мудров понял, что ситуацию в стране уже практически невозможно контролировать. Ему было наплевать на то, куда катится эта страна, надо было срочно застолбить место для себя в новой жизни. Он вместе с коллегами недоумевал по поводу не слишком решительных действий своего самого высокого шефа и тезки Крючкова в глубине души осознавал: «Процесс пошел», и даже начало этого процесса нельзя было определить, не говоря уже о возможности предвидеть его.
Меньше чем через год все рухнуло окончательно. Использовав все имеющиеся связи, Мудров смог переквалифицироваться из генерала сверхмогущественной когда-то организации в достаточно обеспеченного бизнесмена.
На материальную обеспеченность жаловаться не приходилось, что и говорить. Если раньше он спокойно брал дефицитные, недоступные подавляющему большинству населения продукты, доставленные его подчиненными из специального распределителя, то теперь уже другие подчиненные доставляли ему столь же недоступные — в силу своей цены — для широких масс вещи из магазинов, где все продавалось открыто. Большинство его бывших коллег, бывших гэбешников, вплоть до младших офицеров, тоже устроились подобным образом.
Но!..
Не было у него уверенности, что при очередном повороте событий не отожмут его на обочину, не заставят прозябать в нищете. Относительной нищете, конечно, уж на кусок хлеба с икрой он всегда заработает.
Что и говорить, раньше тоже была борьба за существование, жестокая борьба. Но если бы его тогда столкнули на обочину, то столкнули бы с солидной пенсией, со спецраспределителем, спецбольницей — ты проиграл, и самое большое наказание для тебя заключается в том, что ты больше не у дел, что ты больше ничего не можешь решать.
А сейчас Мудров решал явно меньше, чем ему хотелось бы решать. Попыток для обретения права решать все за всех сейчас вроде бы дается сколько угодно. Но это только на первый взгляд. Вон на самом верху как колода тасуется — вчера раскатывал человек за казенный кошт по заграницам, десяток лимузинов в служебном распоряжении имел, охрану численностью в полуроту, две правительственные дачи занимал, на телеэкране мелькал постоянно, а сегодня он уже вроде бы и никто, и прокуратура им интересуется.
Власть, реальная власть, а не показное царствование — действенное условие, способное обеспечить возможность достойного существования.
Мужчина, стоявший по колено в воде и очень сноровисто метавший спиннинг, был поджар, жилист, седовлас и, следовательно, напоминал моложавого профессора из какого-нибудь западного университета. Сходство это — возможно, сознательно — усиливалось клетчатой рубашкой, вытертыми джинсами и бейсбольным кепи.
— Михаил Сергеевич! — окликнули мужчину с берега.
Он оглянулся — трое незнакомцев стояли и смотрели на него.
— Вы — Лихарев? — спросил один из них, стройный, загорелый, с аккуратными черными усами.
— Ну, Лихарев, — без особой радости ответил мужчина. — Чем могу служить?
Незнакомцы быстро спустились к реке.
— Здравствуйте, — вежливо приветствовали они его вразнобой.
— Добрый день, — Лихарев посчитал, что нет особой необходимости повторять свой предыдущий вопрос. Небось не глухие, слышали.
— Михаил Сергеевич, у нас просьба — уделите нам полчаса вашего времени, — очень вежливо попросил человек, напоминающий офицера с фотографий времен первой мировой войны.
Лихареву понравилось обращение. И лица этих троих понравились, хотя он только окинул их взглядами. Уж лиц-то он насмотрелся, мог определить сразу, что за человек перед ним, чего от него ожидать можно.
— И зачем же я вам понадобился? — уже гораздо более миролюбиво спросил Лихарев. Сейчас он работал консультантом в одном частном юридическом бюро и решил, что эти трое навели справки о нем и разыскали его даже здесь. Значит, очень людям нужно.
— А понадобились вы нам, Михаил Сергеевич, для получения некоторой информации, — это произнес мужчина постарше, примерно одного с Лихаревым возраста.
— Вот как? — весело переспросил Лихарев. — Даже для получения информации? У меня что информация, что консультация — все денег стоит. Раз отношения рыночные, значит, за все платить надо.
— С этим никаких проблем не будет, Михаил Сергеевич, смею вас уверить, — сказал все тот же мужчина. — Только информация-то нам нужна не по нынешней вашей специализации, а по предыдущей.
— Что-о? — Лихарев повернул свой облупившийся нос в сторону говорившего.— А кто вы, собственно, такие, мужики?
— Моя фамилия — Бирюков, а вот это, соответственно Клюев и Ненашев...
— Извините, — перебил его Лихарев, — фамилии ваши мне совершенно ни о чем не говорят. Почему вы интересуетесь моей прошлой деятельностью, в силу каких таких служебных полномочий или необходимости?
— Полномочий у нас никаких нет, а необходимость — самая настоятельная, — весело и беззаботно улыбнулся черноусый, — потому что в недавнем прошлом мы — беглые преступники.
— А вы вообще-то оригиналы, мужики, — заметил Лихарев.
— Да, мы за собой это замечаем, — развел руками третий, до сих пор молчавший визитер, блондин с волнистыми волосами.
— Ну-ну, и кто же вас ко мне направил? — поинтересовался Лихарев.
— Направил, можно сказать, ваш коллега, но имени его называть мы не можем. Мы ему пообещали, — с обезоруживающей прямотой заявил черноусый.
— И что же вас интересует? — спросил Лихарев, решивший, что отослать этих троих куда подальше он сможет в любой момент без особой грубости — неглупые вроде мужики, сами поймут.
Нас интересует дело Юлина, которое вы вели в конце девяносто первого года, — просто сказал черноусый.
— Ого, — сказал Лихарев, но произнес это достаточно вялым тоном. — А почему, собственно, это дело?
— Михаил Сергеевич, — вежливо предложил блондин,
— может быть, мы все же в тень отойдем. Дело-то — «бутылочное».
— A у вас, стало быть, с собой имеется? — для проформы спросил Лихарев, знавший, что наверняка имеется. Вон у этого длинноносого седоватого сумка тяжелая через плечо перекинута, да и черноусый пакет полиэтиленовый держит, чем-то набитый.
— Имеется, Михаил Сергеевич, имеется, — дружно заверили все трое.
— Лады, идите вон туда под деревья, а я пока тут все подберу.
Когда он, смотав спиннинг и собрав донки, вернулся под деревья, где раньше сам оставил свой рюкзачок, его уже ждала скатерть-самобранка: две бутылки «Столичной», нарезанный крупными ломтями окорок, вяленая рыба, зеленый лук, помидоры, петрушка.
— Лихо начинаем, мужики, — одобрительно сказал Лихарев, — но все же для начала пусть кто-нибудь из вас документ свой покажет. Я скрывать не стану — буду наводить справки о вас, раз вы утверждаете, что беглые преступники, хотя и бывшие. Не официальным путем, не в лоб, конечно, буду действовать. И заявлять не стану, что встречал вас, если вы все еще в розыске.
Документ показал Клюев, сразу же уточнивший, чем конкретно он занимался в столь грозном учреждении. Лихарев документом остался очень доволен.
— Хорошо, ребята, давайте, хлопнем по первой, а там видно будет.
— Хлопнули по первой, немного закусили и тут же хлопнули по второй.
— Теперь валяйте, рассказывайте про ваши дела, — предложил Лихарев.
Рассказал Клюев, начав с того, что они случайно оказались там-то и там-то, а потом кто-то подбросил им оружие. Они поехали на встречу с товарищем, а товарища застрелили, а потом автомобиль, в котором ехал стрелявший, перевернулся. Им удалось выяснить, что стрелявший имел самое непосредственное отношение к Юлину.
— Угу, — констатировал Лихарев, — и вам кто-то рассказал, что я вел дело этого самого Юлина. Раз вы пообещали ему, что не будете называть его имя, то и я интересоваться не стану. Тем более, что мне совсем не хочется этого делать.
Значит, так... В поле зрения областной прокуратуры этот Юлин, кличка Спортсмен, попал летом девяносто первого года, в самом начале лета. То есть, до путча было относительно далеко, — Лихарев криво улыбнулся. — Я почему уточняю насчет этого? Потому что бардака тогда чуть поменьше было, при Союзе, и, самое главное, народ толковый в органах держался — платили более или менее достаточно.
И этот толковый народ — из уголовного розыска —. неоднократно фиксировал случаи мошенничества, вымогательства, шантажа с участием разных веселых ребят. И в оперативных сообщениях об этих случаях — пять-шесть фамилий, которые чаще других повторяются. Фамилия Юлина, Спортсмена, повторялась не чаще тех пяти-шести, но сыскари, пользующиеся услугами осведомителей, довольно скоро установили — именно Юлин стоит за многими, если выражаться официальным языком, эпизодами. Берут, к примеру, автомобильного «кидалу», тот начинает давать показания — только успевай записывать. Доходит дело до суда — «кидала» заявляет в наглянку, что следователи из него показания «выбили», свидетели вдруг показания свои меняют на совершенно противоположные, да и потерпевший вроде бы, оказывается, не так уж был и обижен «кидалой».
Или берет шустрый парнишка, сопляк еще, школьник вчерашний, деньги у своих знакомых или не очень знакомых на предмет «доставания» разного дефицита — от дамского белья до видеомагнитофонов. Проходят все сроки — товара нет. Денег тоже нет. Потерпевшие, а чаще их родители, хватают мальца за грудки: ах, сученыш, гони «бабки», не то... И часто оказываются в больнице с телесными повреждениями. И что характерно — больше денег назад не требуют. А повреждения свои объясняют почти все одинаково: пьян был, забрел в незнакомый район, кто бил, вообще понятия не имею, да и не били меня, возможно, в котлован строительный свалился...
Но земля, она, как известно, обладает свойством слухами полниться. А для фиксации слухов у сыскарей «ушей» хватает.
Две бутылки были опорожнены, Бирюков вытащил следующую пару. Лихарев пил, не пьянея, хотя и закусывал вроде бы не слишком активно. Рассказ все больше увлекал его самого:
— И вырисовывается такая картинка: не шесть или семь активных «бойцов» под началом у Спортсмена, а не менее трех десятков. В городе он не очень много чего и контролирует, но деяния его, как принято выражаться, отличаются особой дерзостью: вот мужики скот пасли в отхожем промысле на Кавказе, заработали там «штук» по двадцать, по пьянке об этом факте растрепали — Спортсмен тут как тут. Ограбленные пишут заявления, но все дела идут со страшным скрипом. А ведь этот Спортсмен недавно срок получил за ограбление и освободился досрочно. Интересно мне стало — до того интересно, что за рекордно короткий срок, к зиме, подшил я двенадцать томов дела. Где-то там путчи устраивали, власть делили, а нам недосуг, мы тут в глубинке в работу по уши закопались.
Итак, обвинительное заключение готово, дело передается в суд. И начинаются чудеса: то свидетель исчезнет в неизвестном направлении, то потерпевшие от своих претензий откажутся, поскольку, дескать, претензии уже удовлетворены, то у главного обвиняемого, у Спортсмена, заболевание какое-то хитрое обнаружится, и ему меру пресечения меняют — вместо нахождения под стражей он дает подписку о невыезде и помещается в одну из лучших больниц города, а не в тюремный лазарет, как по закону положено. Да плюс ко всему за время нахождения на излечении Спортсмен совершает, несмотря на расстройство здоровья, ряд деяний, за которые другой, даже совершивший их впервые, сразу схлопотал бы срок и срок немалый.
Лихарев опрокинул стаканчик, не поморщившись, словно это компот был, но закусывать не стал.
— И почувствовал я, будто туман руками разогнать пытаюсь — машу, машу, а все без толку. Кто-то у меня все время почву из-под ног выбивает. Только я, значит, подобрался к эпизоду: вот тебе свидетельские показания, вот протоколы обыска, свидетельствующие о том, что у подельников Спортсмена оружие изъято, и вдруг — хлоп! Все рассыпалось, все в труху превратилось. И подельник тот Юлина чуть ли не в первый раз в жизни видит, и свидетеля следователь «уголовки» запугал, и вообще оружия вроде как бы и не было.
Тут бывший старший следователь областной прокуратуры болезненно поморщился, словно вновь переживая события двухгодичной давности.
— Ну, блин, думаю, за какие же такие заслуги Спортсмена так прикрывают, кто прикрывает? Стал в ином направлении копать... Сведения-то я неофициальным путем какие угодно добыть могу. И выясняю я очень скоро — есть заслуги у Спортсмена. Он, можно сказать, заслуженный агент облачного УВД и областного УКВД. В последнем ведомстве очень многие на нем карьеру сделали. У них под статью подвести — что два пальца обоссать. Вы, небось, дело знаменитое, «запеваловское», про которое в те времена столько звону было, уже и не помните? Ну как же, нашли два психа из недалекого от нас Воронежа «машингевер», то есть пулемет немецкий, с войны в земле пролежавший, отскребли его, отчистили, смазали и вышли ночью в лесок пострелять Пулеметишко совсем дряхлый оказался — очередями стрелять вообще не мог, одиночным только несколько раз кашлянул, и заело его. Но кто-то услышал те несколько выстрелов, доложил. Этих двоих придурков, что из леса с неисправной немецкой хреновиной возвращались, повязали — совсем случайно, между прочим, повязали. Будь они поопытней да понаглей, вообще могли бы отказаться — не наша «игрушка», тем более, что при задержании они эту рухлядь выбросили и бросились бежать.
Но в том-то и дело, что они оказались лопоухими. Они следователю о своих планах поведали: мечтали, дескать, сбежать за границу, миллионеров там грабить. Все, дело готово! Главарь, Запевалов, «вышку» получил — правда, за другой эпизод, за убийство в Москве — а знакомые его, которые только болтали, собираясь вместе, о том, как они за границей большие деньги грабежом добывать станут, крупные сроки получили. Вот такие дела «контора» проворачивает. У нас в области тоже несколько подобных было — и все «с подачи» Спортсмена. Как же такого «кадра» сажать можно?
Он помолчал. Никто не задавал вопросов, никто не просил продолжить рассказ. Но Лихарев заговорил сам:
— Мне разнос устроили — что же, мол, дело «на живую нитку» сшил? Меня допрашивали, если называть вещи своими именами. Меня — проработавшего следователем прокуратуры почти двадцать лет! Что же мне оставалось делать? Ушел я из прокуратуры. И не жалею теперь, потому что все развалилось к хренам собачьим, профессионалом сейчас вовсе необязательно быть, надо быть политиком. Ты за того, али за этого — вот как вопрос теперь ставится. И ежели ты за этого, а большинство твоего начальства симпатию к этому питает, твое дело — табак. А, ладно, ну их всех к беней матери! — Лихарев энергично махнул рукой.
— Михаил Сергеевич, — осторожно начал черноусый, но Лихарев перебил его:
— А что же это вы меня не дразните?
— Чем не дразним?
— Да именем-отчеством, как у отставного генсека и Президента — перво-последнего. И старые знакомые, и новые — только и знают, что «достают». Я ведь и уволился практически в то же время, когда мой полный тезка от президентства отрекся.
— Не знаю, — улыбнулся черноусый, — в голову как-то не пришло сравнивать вас с Горбачевым. Я, Михаил Сергеевич, вот что хотел у вас спросить: вы ведь выясняли, как сами говорили, по неофициальным «каналам», что за «крыша» была у Юлина, кто были его высокие покровители.
— Выяснял, — Лихарев теперь выглядел абсолютно трезвым и каким-то поскучневшим.
— И что же вам удалось узнать?
— Вас, небось, фамилии интересуют? — криво улыбнулся Лихарев.
— Естественно.
— Х-хе! Для вас это,конечно, естественно. А теперь посмотрите на все со стороны: приходят ко мне незнакомые люди, поят меня водкой и требуют, чтобы я «раскололся» на предмет того, кто из руководства разных серьезных ведомств «крышу» главарю банды создал. Это я уволился, мужики, а они-то все — на места-ах! — Лихарев поднял указательный палец. — Ия должен каждому встречному рассказывать, какие они нехорошие дела творят, какие это плохие люди. Я уж не спрашиваю вас, мужики, сколько я после всего этого проживу, я про другое спрошу: неужели вы думаете, что тут фамилии важны? Должности — вот что главное.
— Но мы не «каждый встречный», — заговорил самый старший из «бывших беглых». — Для нас вопрос, заданный нами, возможно, вопрос жизни или смерти. Вы подобрались к Юлину и получили, наверное, выговор — в худшем случае, а в нашей с ним игре ставки покрупнее.
Похоже, он в чем-то убедил Лихарева. Тот задумался.
— Я сказал, с самого начала, что не буду интересоваться, кто вам на меня указал. Но я вам могу назвать человека, при разговоре с которым вы можете сослаться на меня. Он кое-что прояснит по кадровому составу областного УКГБ в девяностом и девяносто первом годах. Вы сразу поймете, о чем я говорил... А мужика, значит, зовут Крупицкий Владимир Иванович, из «конторы» его уволили за пьянство в восемьдесят девятом. О причине увольнения, сами понимаете, упоминать нежелательно.
— Спасибо за подсказку, — сказал черноусый, поднимаясь.
— Не за что.
Крупицкий Владимир Иванович оказался мужчиной за пятьдесят, крупным, ширококостным — типичный представитель племени работяг. Непонятно, как такого можно было уволить за пьянство — наверняка даже относительно высокого оклада майора КГБ было явно недостаточно для доведения столь могучего организма до состояния среднего опьянения хотя бы по два раза в неделю.
Хватило одного упоминания о том, что они пришли к Крупицкому по подсказке Лихарева, чтобы хозяин дома испытывал к гостям полное доверие. Три бутылки водки и заветная «ксива» Клюева довершили эффект.
В данное время Крупицкий работал грузчиком в речном порту. Несколько дней назад он травмировался — на левом его предплечье был наложен гипс. Крупицкий отвел внука в детский садик, жена, сын и невестка добывали на пропитание, как он выразился.
— Лихарев — мужик правильный, — заявил Крупицкий уже после первого стопаря. — Будь все такими, как он, Россия в дерьме не оказалась бы. Время сейчас настолько крысиное. Крысы людей отовсюду вытеснили. Молодые офицеры, что из «конторы» уволились, торгуют. Это, бля, разве занятие для нормального мужика — купи подешевле, продай подороже? А куда же молодым податься, если замначальника областного УКГБ генерал-майор Мудров в бизнесмены подался? Отъявленный демагог и ворюга — вот кто был и есть Мудров. И тогда поговаривали о всяких его темных делишках, но разве же к нему можно было подступиться? У него же самые чистые руки из всех были, самая холодная голова, самое горячее сердце. А он всякой шушерой, с воровскими «авторитетами» знался. Спрашивают, откуда сейчас столько воровства взялось. Да откуда же — из вчера!
Крупицкий называл еще много фамилий, перечисляя звания, но для гостей главное имя было произнесено. Мудрым все-таки оказался тезка Горбачева — сказал устами бывшего майора КГБ то, чего не захотел говорить сам.
Из подъезда дома, облицованного светло-голубой плиткой — очень престижного, «обкомовского», как его раньше называли — вышел мужчина в строгом синем костюме.
— Вот он, сукин сын Геев! — быстро сказал Ненашев.
— Голубов, Костя, — поправил его Клюев.
— Да я все путаю, по созвучию: «голубой». Одно слово — гомик. Здесь потревожим его, начальник?
— Здесь и потревожим, — согласился «Клюев. — Николаич, реди?
— Олвейс реди, — отозвался Бирюков.
— Тогда вперед, Костя!
Синий «лэнд ровер» — очередной подарок Марушкина — рванулся наперерез мужчине в синем костюме, собравшемуся переходить улицу на зеленый свет. «Лэнд ровер» вылетел на тротyap, задняя его дверца распахнулась, и мужчину в синем костюме словно струей воздуха втянуло внутрь автомобиля.
Никто, похоже, не обратил внимание на случившееся, а если и обратил, то наверняка не смог бы запомнить внешность того, кто втащил мужчину в синем костюме в «лэнд ровер».
Мощная жесткая лапища Бирюкова охватила затылок жертвы и так ловко толкнула ее внутрь салона, что тело жертвы буквально влетело на сиденье. И в то же время посыл был настолько точен, что тело, во-первых, не соприкоснулось с автомобилем, и, во-вторых, не улетело слишком далеко. Даже если бы это тело не встретило на пути препятствия в виде коленки Клюева, оно все равно не улетело бы в противоположную дверь.
— Ну-ну, — утихомирил Клюев неизвестно кого — то ли Бирюкова, то ли расположившееся у его левого бока тело. И тут же он прикрикнул:
— Ходу, ходу, ходу!
Ненашеву не надо было напоминать. Автомобиль понесся вниз по улице с веселым ревом, проскочив под только что зажегшийся желтый свет и увильнув от столкновения с другой иномаркой, за рулем которой, разумеется, сидел «крутой парень», ну просто не мыслящий себя передвигающимся без превышения скорости.
— Тихо, тихо, тихо, — почти в унисон клюевскому «ходу, ходу, ходу» произнес Бирюков, успокаивая похищенного.
Он, по-прежнему сжимал загривок Голубова правой рукой, сжал его левую руку чуть выше локтя большим и средним пальцем левой руки. Голубов слабо простонал и сомлел.
— Вот так-то лучше, — наставительно прокомментировал Бирюков.
Уже на выезде из города им махнул жезлом гаишник, стоявший рядом со служебными «Жигулями».
— Привет жене и теще, — сказал Ненашев. — Чао, милый мудачок. Гнаться не советую, побереги бензин. А номерок запиши, запиши. И по рации передай. Может быть еще такой же козел, пасущийся на асфальте, встретится.
Он чуть опустил стекло в дверце рядом с собой. Утренний прохладный воздух ворвался в салон, сорвал жидкие пряди с лысины Голубова, зажатого между Клюевым и Бирюковым на заднем сиденье.
Умильная получалась картинка — словно два ангела, взяв под руки грешную душу, уносили ее с не менее грешной земли.
Не доезжая примерно двух километров до следующего предполагаемого поста ГАИ, Ненашев свернул на грунтовую дорогу.
— Что-то мне эта гонка по степи напоминает, джентльмены, — промурлыкал он себе под нос. — По-моему, такое с нами уже происходило когда-то.
Впереди показался лес, настоящий лес, редкость для здешних степных мест. Дорога взбежала на пригорок, а потом сразу нырнула между деревьев. Почувствовался терпкий запах коры и молодых листьев.
Колея, наезженная еще в прошлом году или даже в позапрошлом, поросла свежей травой с длинными бледноватыми стебельками и была едва различима. По корпусу автомобиля беспрестанно хлестали ветки. А Ненашев ехал столь же уверенно, как если бы катил по загородному асфальтированному шоссе.
Потом дорога — колеи на ней практически не существовало уже — пошла вверх.
«Лэнд ровер» взлетел на холм. Впереди открылась далекая степь, до нее было километра два лесного пространства.
— Стоп! — скомандовал Клюев.
Ненашев затормозил, одновременно сворачивая на небольшую полянку, окруженную кустами боярышника и молодой порослью кленов.
— Выходим.
Бирюков достаточно бесцеремонно сграбастал пленника за шиворот и выволок его на вольный лесной воздух. Это ему удалось без труда — пленник был росточка среднего, в плечах узковат, да и возраста уже почтенного — за пятьдесят. Небольшое яйцевидное пузцо атлетизма ему не добавляло.
— Куда его? — спросил Бирюков. — На пенек посадим или сразу вешать будем?
— Пока что на пенек, — махнул рукой Клюев. — А там посмотрим на его поведение. Обыщи его.
Бирюков обыскал. Оружия у Голубова не оказалось.
— Голубов Вениамин Александрович, старший следователь областной прокуратуры, юрист 1-го класса, верно? — спросил Клюев.
— Сходится, — Бирюков подал ему удостоверение, извлеченное из кармана пленника.
— А могли бы и обмишулиться. Ладно, Голубов, начнем разговор, — Клюев осторожно присел, сначала опустившись на колени, а потом на пятки, расположившись в позе, которая Дальнем Востоке называется дза-дзен. — Не хотите разговаривать? Ну что же вы — такой резвунчик. Узнаете себя?
Он вытащил из нагрудного кармана своей рубашки несколько фотографий и швырнул их в траву перед Голубовым. Тот наклонился, движимый естественным, просто рефлекторным любопытством, и вдруг испуганно отпрянул.
— То-то, голубь сизый, понимаешь, что это не фотомонтаж. Статью за подобные развлечения сняли, но начальство твое наверняка не поощряет сексуальные отклонения. Разве что только в том случае, когда само «на ковер» вызывает на предмет «отжарить». Возьми карточки на память, голубь сизый, любовничков своих порадуешь. Так, теперь переходим к делу. Мы тебе, извращенец, будем задавать вопросы, ты на них должен отвечать. В случае, если будешь кочевряжиться, мы тебе удовольствия не доставим — то есть, трахать не будем. Не для того тебя сюда везли, не обольщайся. А вот вздернуть на ближайшем суку можем запросто. Ты понимаешь, сукин сын, что если мы смогли проследить твои эти... кувыркания, о чем даже мало кто из твоих знакомых даже догадывается, то уже в следующий раз — если сейчас не повесим — из-под земли достанем?
Голубов подавленно молчал.
— Вопрос номер один. В конце девяносто первого года твой коллега Лихарев передал в суд дело некоего Юлина по кличке Спортсмен. Мошенничество, вымогательство, шантаж, ограбления. Вспоминаешь? По физиономии вижу, что вспоминаешь. Так вот, гражданин гомик, отвечай, кто приказал тебе это дело развалить?
— Я его не разваливал, — глухо ответил Голубов.
— Ну да, ты просто закрыл его в марте девяносто второго года. За недостаточностью доказательств, да? Двенадцать томов одним махом похерил. Что и говорить, ты хорошо постарался. Итак, мы тебя сейчас повесим, или ты будешь рассказывать?
Бирюков и Ненашев с готовностью подхватили Голубова под руки.
— Нет, — юрист 1-го класса неожиданно всхлипнул. — мне приказали.
— Отлично, — сказал Клюев. — Вот сейчас ты разумно использовал право выбора. Лучше, конечно, пожить и понаслаждаться. В случае, если рассказ твой будет достаточно полным, я обещаю, что материалы о твоих любовных шалостях ни к кому не попадут. Итак...
Он открыл небольшую сумочку-визитку — такие были в моде лет десять назад и неизвестно почему назывались довольно грубовато — педерастками.
— Повторяю свой вопрос, Голубов Вениамин Александрович: кто приказал вам в конце одна тысяча девятьсот девяносто первого года «развалить» дело Игоря Юлина и его сообщников?
Клюев неукоснительно следовал рекомендациям Анжелы — грубый нажим, даже запугивания должны изредка перемежаться цивилизованным, почти интеллигентным обращением.
— Мне приказал, — начал Голубов, слегка запинаясь, — вернее, он просто выразил пожелание, чтобы дело было закрыто, — Голубов уперся взглядом в землю, руки его, лежавшие на коленях, дрожали, но вот он сделал усилие над собой и заговорил ровно, — вот, значит, пожелание выразил государственный советник юстиции 3-го класса прокурор области Савин.
— А в какой форме было выражено это пожелание?
— В какой форме? В устной, естественно.
— А чем прокурор области Савин мотивировал свое пожелание о прекращении уголовного преследования Юлина Игоря Станиславовича?
— Тем, что дело «сшито на живую нитку», что следователи запугали свидетелей. Заставили последних дать ложные показания, оговорить Юлина. Савин сказал мне что-то вроде: «Вот, видишь, Лихарев этот Гдляна-Иванова из себя корежит. Сенсации ему захотелось. Сыскари к обвиняемым и к свидетелям незаконные методы применяли. Гдляну-то с Ивановым тоже не поздоровится, по телевизору недавно передача была, там проходившие по «узбекскому делу» рассказывали, каким образом у них показания «добывали».
— Что еще говорил вам прокурор области Савин о деле Юлина?
— Он говорил, что дело все равно рано или поздно закрывать придется, так как судебная комиссия по уголовным делам Верховного суда федерации любой обвинительный при говор по делу Юлина отменит.
— Почему? — спросил Клюев. — Он чем-нибудь объяснял такую однозначность решений судебной комиссии?
Голубов пожал плечами.
Клюев выключил магнитофон.
— Потому что у Юлина солидная «крыша» имелась, да?
Голубов кивнул. Клюев снова нажал на кнопку и спросил:
— Можно ли объяснить покровительственное отношение разных судебных инстанций к Юлину тем, что он снабжал информацией кого-то из УВД и УКГБ области?
— Да, можно, — негромко произнес Голубов.
— А на чем базируется ваша уверенность в том, что все обстояло именно так?
— Савин мне в беседе, которая носила скорее частный, чем служебный характер, сказал, имея в виду Юлина: «Это же наш человек.»
— Следует ли понимать предупреждение прокурора области Савина, таким образом, что на решение Верховного суда федерации сможет влиять кто-то, стоящий даже выше УВД и УКГБ области?
— Возможно, — чуть подумав, — ответил Голубов, — потому что Савин очень прозрачно намекал на свои связи и связи его знакомых в МВД и среди высшего руководства аппарата КГБ.
Клюев выключил магнитофон и спросил, уже «не для протокола», обращаясь к Голубову на «вы»:
— А если без дураков, Голубов, кто здесь, у нас, Юлина держит?
— Я затрудняюсь ответить конкретно.
— Хорошо, давайте применим метод исключения. Через генерал-лейтенанта Ковалева путь наверх пролегает или нет?
— Нет, ни в коем случае. Начальник областного УВД и Савин не очень ладят, если не сказать большего.
— А почему?
— Ковалев ведь из Москвы к нам направлен. Он в Министерстве, говорят, не поладил с кем-то. Да и тут порядки крутоватые стал заводить. Не всем ко двору пришелся.
«Ну да, держи карман шире, — Клюев вспомнил, о чем ему рассказывал Рогунов. — Покойного Боба Ковалев наверняка устраивал.»
— Он что же, таким порядочным и честным начальником облуправления оказался? — в тоне Клюева не слышалось иронии. — До него таких дельных начальников не было?
— Ну, не в этом дело, я бы сказал. Савин, тот еще старой закалки, Рекуновской. Нынешнего министра внутренних дел, Елина, Савин на дух не переносит. Степанкова, впрочем, тоже.
— Как же так? — сама наивность вопрошала устами Клюева. — Начальство ведь любить надо.
— Он его мальчишкой, губошлепом обзывает.
— Ну и дурак он старый, этот Савин, — Клюев, похож даже обиделся за Степанкова. — Губы у Степанкова и в самом деле развесистые, но уж насчет разгильдяйства да ротозейства — не тот, как говорится, случай. Ладно, благодарю за службу. Значит, так — сейчас мы отвезем вас в город. На то самое место, откуда брали. Ни одна живая душа не должна знать, кто с вами беседовал и о чем. Я даю слово джентльмена, что эти вещи, — он кивнул на валявшиеся у ног Голубова фотографии, — будут как бы заморожены до тех пор, пока вы будете хранить тайну. О них никто не будет знать. Поверьте, мне нет никакого резона портить вам карьеру и личную жизнь, как бы прихотливо она у вас ни складывалась. Но если вы попытаетесь предпринять какие-то шаги для нашего обнаружения, я предприму шаги ответные. Договорились?
Потрясенный Голубов кивнул.
— Тогда собирайте фотографии и по-быстрому уезжаем.
Клюев даже некоторую неловкость испытывал, обещая хранить тайну. Он был, по крайней мере, не вторым даже из тех, кто знал тщательно скрываемую тайну старшего следователя областной прокуратуры. Майор Крупицкий — скорее всего, по указанию начальства — вел разработку высшего состава милиции и прокуратуры области. На не совсем естественную связь Голубова с особями мужского пола Крупицкий «вышел» случайно, допрашивая совсем по другому делу молодого преподавателя музыкального училища. И вдруг — такой подарочек. Юный служитель муз сам выдал фотографии, Крупицкий и не нажимал на него. То ли ревность, то ли желание отомстить были причиной столь необычной откровенности.
Можно было только поражаться наивности Голубова — неужели он не предполагал, что за ним, занимающим столь ответственную должность, наверняка следят? А следить могло только одно ведомство. И если нечто тайное становится явным, то только стараниями «конторы» — в девяноста случаях из ста. О «конторском» происхождении фотографий Голубов просто обязан был догадаться. Отчего же он выглядел столь пораженным, шокированным? Значит, в данном случае следовало предполагать одно: Голубов принял своих похитителей за людей из «конторы», маскирующихся под невесть кого.
Что и говорить, в офис «Кредо» проникнуть было трудно, если вообще не невозможно. «Телеглазок» и устройство сигнализации, мгновенно реагирующее на любой объект, возможно, не были самыми неприятными сюрпризами, ожидавшими тех, кто попытается проникнуть в дневную обитель Мудрова и компании «Кредо».
— Понимаете, мужики, — развивал свою теорию Бирюков. — Я, конечно, не шибко разбираюсь в этих ваших «конторских» делах о сохранении информации, но сдается мне, что кое-какую информацию Мудров где-то хранит. И информация эта сродни той, что собирал наш друг Крупицкий на Голубова и иже с ним. Информация эта должна занимать очень большой объем — Мудров не чета Крупицкому во всех отношениях, он досье на всех и вся собирал активно, истово и долгое время. Будь я не я, если это не так. Он наверняка держит яйца многих в кулаке. Слабый нажим — и жертва поступает так, как хочет Мудров.
— Ты, Николаич, из него прямо-таки какого-то «серого кардинала» слепил, — осторожно заметил Ненашев.
— А ты разве по-другому думаешь? Мы совсем недавно за его отношениями с Юлиным наблюдали и то уже видим, что это не отношения партнеров, занимающихся честным бизнесом. Он Юлиным наверняка вертит, как хочет, и он этого Юлина из любой задницы вытащить может в случае необходимости. А сколько у него еще таких юлиных? Про то знает Мудров и его заветная шкатулочка, в которой сидит уточка, а в уточке — яйцо, а в яйце — иголочка. Сломав ее, мы, возможно, сделаем карачун товарищу генерал-майору в отставке.
Около шести вечера позвонила Анжела.
— Костя, я тебя давно уже разыскиваю. Звонил какой-то Епифанов, сказал, что хочет вас видеть. Он должен позвонить вам.
— Нам?! — Ненашев едва не выронил трубку. — Как он может нам позвонить? Ты что, сообщила ему номер?
— Ко-остя?! За кого ты меня принимаешь? Разве я могла?
— Тогда я ничего не понимаю... — Ненашев выглядел совсем растерянным. — Анжела, а твой номер он как узнал?
— Похоже на то, — пожал плечами Клюев.
— Ну, это, наверное, я, — огорченно сказал Бирюков.
— Почему именно ты, — запротестовал Клюев. — Поверь мне, «засветиться» можно тысячью способами. Что же, джентльмены, нам остается одно — сидеть и ждать.
Нельзя сказать, что они только и делали, что сидели в ожидали звонка, но мысли всех постоянно возвращались к тому, о чем говорила Анжела. А вдруг это блеф, розыгрыш?
Но, как выяснилось, розыгрышем здесь и не пахло. В половине девятого зазвонил телефон, Клюев снял трубку и слегка изменив голос, произнес:
— Алло...
— Здравствуйте, — поспешно произнес Епифанов — разумеется, кому же еще звонить сюда! — Мне Клюев нужен.
— Клюев? — Клюев сейчас уже не менял голос, но раздумывал, как бы подольше потянуть время. — Сейчас посмотрим...
— А...а. Бросьте валять дурака, — сказал Епифанов. — Вы сейчас дома, насколько я понимаю. Я звоню со службы. Буду у вас минут через двадцать пять-тридцать.
И в трубке послышались короткие гудки.
Епифанов появился, как и обещал, не позже, чем через полчаса.
Клюев, который пошел открывать дверь, выглянул в «глазок» поразился не меньше, чем если бы увидел в «глазке» звонившего Брежнева. Ему все как-то не верилось, что это Епифанов стоит там, за дверью.
— Добрый вечер, — войдя, Епифанов быстро окинул помещение цепким взглядом. — Удивлены?
— Есть малость, — признался за всех Ненашев.
— Ну что, Клюев? Какой у нас счет? Один-один?
— Да уж скорее три-ноль, — покачал головой Клюев.— В вашу пользу.
— Ладно, не переживайте особенно. Но мне, знаете ли, почему-то вспомнилась ваша реплика относительно коэффициента интелекта. Дней десять назад вами произнесенная. Мой вам совет — не занимайте подолгу телефон, даже если это телефон-автомат. А все остальное — кропотливая повседневная работа, я имею в виду механизм поиска. Не отчаивайтесь, вас выследил даже не сотрудник милиции или прокуратуры. Но выследил мой человек. Совсем недавно, правда, выследил, пришлось изрядно потрудиться. Хотите знать, кого именно выследил мой человек? Увы, Евгений Федорович, вас. То есть, он пару раз видел, как вы входили в подъезд. А уж проверить список жильцов и установить, в какой квартире может жить человек, прописанный в другом месте — это для уважающего себя сыскаря пара пустяков. Но не отчаивайтесь, еще раз говорю. Поиск занял больше недели, к тому же человек, вас выслеживавший, внешне совсем не похож на филера, уж про такого-то точно никогда не подумаешь, что он на органы работать может. Учитесь, учитесь, друзья. Учиться никогда не поздно. Ну, — прервал он свою тираду, — у вас всегда так гостей встречают?
— Так ведь... — засуетился за всех Ненашев. — На кухню, наверное, пройдемте.
— Можно и на кухню, — согласился Епифанов.
— Чай будем пить или что-нибудь покрепче? — предупредительно спросил Клюев.
— Если не жалко, то можно и покрепче, — Епифанов сегодня был само благодушие.
Он расположился на «гостевом» месте между столом и массивным холодильником «Розенлев», неспешно осматривал богатое убранство кухни, и во взгляде его не читалось ни восхищения, ни одобрения, ни зависти. Спокойный был взгляд у старшего следователя прокуратуры — взгляд человека, который чем-то очень доволен, умиротворенный взгляд.
— Клюев, — сказал Епифанов, — вы только свои штучки с аудиозаписью на нынешний вечер оставьте, ладно?
— Да что вы, Виктор Сергеевич! — Клюев так и замер с бутылкой «Распутина» в руке.
— А блокнотик какой-нибудь возьмите, — посоветовал Епифанов. — Не стоит на собственную память слишком надеяться. Это мне? — последний вопрос относился к Ненашеву, сварганившему огромный многоэтажный бутерброд из брынзы, копченной скумбрии и свежего огурца и услужливо подсовывающему кулинарный шедевр гостю. — Спасибо.
Бирюков сбегал в соседнюю комнату, принес листок бумаги и шариковую ручку.
— Итак, — начал Епифанов, зажевав первую порцию «Распутина» кусочком брынзы, — какое имеем ключевое слово?
Все недоуменно уставились на него.
В данном случае это ключевое слово — «кроссовки». Да-да, те самые, «Пума». Когда я прибыл на вашу квартиру, Клюев, — он произнес это так, словно давал понять лишний раз, что знает, кому принадлежит квартира, в которой он сейчас застольничает, — когда я прибыл на вашу квартиру, то в числе разных прочих вещей заметил в прихожей эти самые кроссовки. В райотделе я обратил внимание на то, что вы были босиком. А потом, на следующий после вашего визита ко мне день, я обнаружил эти кроссовки в сейфе некоего Фефелова, старшего инспектора уголовного розыска РУВД. Почему я их обнаружил? Да потому, что Фефелов входил в следственную бригаду, которую возглавил я. Как обнаружил? Ну, скажем так, случайно. Или почти случайно. А через пару дней именно эти кроссовки из сейфа Фефелова пропали. Чтобы профилировать в деле об убийстве вашего знакомого Верютина.
Почему я утверждаю, что стрелявший в Верютина был обут именно в те самые кроссовки? Потому что мне удалось снять отпечатки с обувки, хранившейся в сейфе Фефелова. А когда эксперты по всем правилам обработали след, оставленный убийцей Верютина, и сделали снимки отпечатков, я сравнил их со своими отпечатками. Близнецы-братья. О совпадении тут говорить не приходится.
Вы записываете? Фефелов Алексей Дмитриевич, улица Пригородная, дом 47 квартира 53. Только вы не очень усердствуйте со своими спецметодами. Фефелов, конечно, сукин сын, но, наверное, он по-иному не может бороться за существование. Н-да... И имейте в виду — ни одна живая душа не должна знать о том, от кого вы получили эти сведения.
Пойдем дальше. Перед тем, как закрыть это дело, а точнее, вывести из него вас троих в качестве подозреваемых, я попытался определить, от кого же Фефелов мог получить такой заказ? От кого?
Он обвел всех взглядом, напоминающим взгляд учителя, задавшего ученикам-подготовишкам ерундовую задачку и уверенного в том, что те тотчас же потянут вверх ручонки.
Но «ученики» молчали, Клюев удрученно пощипывал ус, Ненашев недоуменно улыбался, Бирюков хмуро поджал губы.
— Вопрос достаточно сложный для человека постороннего, — смилостивился Епифанов. — То есть, для незнакомого с атмосферой УВД, горотдела и области. А атмосфера там сейчас с душком. Если не сказать больше. Так вот, мне удалось выяснить, что старший инспектор Фефелов связан с... — он остановился и посмотрел на Бирюкова, — Курковым Аркадием Васильевичем, подполковником милиции, который руководит расследованием убийств в Управлении уголовного розыска УВД области. О, этот Аркадий Курков стоит того, чтобы о нем поговорить подробнее. Адресок, кстати, улица Ленина, 6, квартира 17. Не волнуйтесь, такие вещи я запоминаю намертво, ошибка исключена.
Значит, Аркадий Курков. Хулиганская юность, пьяная драка, за которую он мог схлопотать, как минимум, три года. Но последовал спасительный призыв в армию. Курков служил в воздушно-десантных войсках. После армии года два проболтался и ушел в милицию. Закончил заочно юридический институт, работал оперативным уполномоченным, инспектором, начальником «уголовки» РУВД.
Рутинная карьера, одним словом. И вдруг года три-четыре назад последовал резкий взлет. В должности взлет, имеется в виду. Он майором уже в райотделе был. Но из райотдела в область — тут причина должна быть. Какое объяснение быстрого служебного роста принято у нас? Правильно, «мохнатая лапа». Ведущий и ведомый: полковник Маслов Николай Иванович — полный тезка наркома Ежова — и подполковник Курков.
Ладно, это, как говорил классик детективного жанра, информация к размышлению. С Курковым-то у меня разговор и состоялся — по поводу кроссовок «Пума». Вам интересно знать, как Фефелов изъял обувь из квартиры? Он забрался через балкон вечером. Одна старушка видела его. Но вам это надо сейчас прослушать и тотчас же забыть — про старушку. Я Куркову очень прозрачно намекнул, что догадываюсь, каким образом обувь известной на весь мир фирмы совершила загадочные перемещения в пространстве — без ведома старшего следственной бригады. Почище, мол, надо работать, товарищ подполковник. Да и с арбалетом дело очень скользкое...
Мое начальство, прокурор города Распопов, ни за что такую лажу не пропустил бы. Дело к производству не разрешил бы даже принять с такими, с позволения сказать, уликами, а уж про суд я вообще молчу... Распопов однажды на молоке здорово обжегся, теперь на воду дует.
Ага, координаты Маслова: переулок Брюсова, дом 9, квартира 36. Что вас еще интересует? Естественно, дело по факту убийства Козлова-Панкова-Сергеева. То есть, три убийства объединены в одно дело. Им занимается областная прокуратура. Еще одна «висючка». Типичное сведение счетов между двумя преступными группировками. Дел таких нынче десятки, и если кто-то не приходит с повинной: вот, мол, год назад я «завалил» товарища, то получается полная безнадега в смысле раскрытия.
— Вы сказали, что и Сергеев тоже был убит, — осторожно начал Бирюков. — Но ведь, насколько нам известно, он умер на следующий день в больнице. А это уже вроде бы и не убийство — согласно УК — получается.
— А я разве не говорил вам? — тут Епифанов посмотрел на Клюева. — Ведь Сергеев был отравлен. Да, судебно-медицинская экспертиза это установила.
— Отравлен в больнице? — Клюев выдержал взгляд Епифанова. — Но ведь вы, помнится, говорили о том, что у его палаты была выставлена охрана. Как же его могли отравить, кто?
— Ох, Евгений Федорович, специалист вы по задаванию риторических вопросов. Или это у вас прием такой? — Епифанов не улыбался, он уже смотрел устало, словно то, о чем он только что рассказал, сменило в нем умиротворенность на разочарование. — А, вот, чуть не забыл — интересная деталь. Несколько дней назад найден «Ниссан» светло-шоколадного цвета. Предположительно тот, что участвовал в аварии, в результате которой опрокинулась «Хонда» Сергеева. И, представьте себе, всего за два дня удалось найти того, кто оставил на руле «Ниссана» отпечатки пальцев.
Ненашев с преувеличенным вниманием разливал водку по стаканам, тщательно выдерживая во всех трех сосудах одинаковый уровень.
— Очень интересно, — сказал Бирюков, — и кто же им оказался?
— А, — пренебрежительно скривился Епифанов, — юный дилетант-угонщик. Отрицает участие в аварии. Да и свидетели в показаниях путаются относительно «Ниссана». Я же говорю, безнадежное дело. Ну, давайте, «на коня» приму, да и честь знать пора.
Он выпил и, почти не закусив, поднялся из-за стола.
— Виктор Сергеевич, — укоризненно произнес Клюев. — Ну как же так можно? Еще положено пить кофе или чай.
— Кофе или чаю я и дома могу попить. Спасибо за yгощение, надо до дому, до хаты поспешать. Я ведь как-никак на службу хожу каждый день, — при этих словах он подмигнул Клюеву.
Когда Епифанов, отказавшись от провожатых, покинул «логово», трое его обитателей дружно переглянулись.
— Елкин пень, — поежился Ненашев, — во мудрый змий. Ведь он, похоже, всю ситуацию просекает, от и до. А все туповатым служащим прикидывался.
— Век живи — век учись, — обескураженно произнес Бирюков. — Существует, правда, на сей случай и более подходящая пословица: «Считать себя умней других — верный способ быть обманутым».
— А мне в данном случае еще один лозунг вспоминается, — усмехнулся Клюев, — а именно: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Вам не кажется, джентльмены, что гражданин начальник Епифанов, давая нам карт-бланш на разные, противоречащие УПК, расследования и даже на деяния, идущие явно вразрез с УК, как бы прозрачно намекает: «Конкретной помощи со стороны правоохранительных органов я вам, ребята, не обещаю. Товарищ Мудров, господин Юлин и прочие курковы с масловыми могут вас на части резать без наркоза, а ваша забота — не быть разрезанными»?
— Много мы ее, этой самой помощи, видели? — скривился Ненашев. — Если, конечно, не считать о-очень высокого начальства, то от правоохранительных органов сплошные неприятности исходили, мудеж, звездеж и ничего боле. Погоди, погоди, — спохватился он. — Курков! Однофамилец, что ли?
— Кто однофамилец? — не понял Клюев, но потом хлопнул себя по лбу. — А ведь верно!
— Что верно? Мужики, о ком вы? — Бирюков был заинтригован.
— Парнишка у нас на занятиях раза три-четыре появлялся. Конопатый такой, — объяснил Клюев. — А он...
— ... служил в какой-то охране вместе с Верютиным, подхватил Ненашев. — Елы-палы, да что же это получается? Козлов, Верютин, а теперь еще и Курков?
— Не торопись, надо выяснить. Может быть, они и в самом деле просто однофамильцы? — успокаивал его Клюев.
— Нет, наверняка родственник. Скорее всего, брательник младший, я это нутром чую, — теперь взор Ненашева горел, как у полоумного персонажа Клауса Кински из «Золотой пули», на которого он был похож и который творил молитву перед тем, как метнуть бомбу. — Что же это получается? Коварные вражины кругом!
— Стоп, — сказал Бирюков. — Идея на подходе.
— Ну-ну, излагай, — поощрил Клюев.
— Для начала сделаем вот что. Костя, ты сейчас позвонишь Анжеле и выяснишь, свободна ли она завтра с утра.
— Уже выяснял, Николаич. До одиннадцати часов свободна.
— Отлично, нам машина понадобится.
— А папашке ее на чем на службу добираться?
— Не барин папашка, у него, в конце концов, служебная «тачка» имеется. Пусть Анжела объяснит, что это для тех ребят, которые «наезд» на папашку предотвратили. Долг платежом красен, в конце концов. Нужна нам машина, мужики. Не шпана же мы какая-то — по подъездам прятаться.
— Нет проблем, — мгновенно сдался Ненашев. — Только ты объясни, что за идея у тебя.
— Я же сказал, что она только на подходе. Спугнуть боюсь.
Молодой человек в дорогом тренировочном костюме и роскошных кроссовках неспешной трусцой поднимался вверх по переулку, обсаженному вдоль тротуара молодыми кленами и рябинами. Перед пересечением переулка с широкой улицей он замедлил бег, потом перешел на шаг, медленно поднял руки и по дуге опустил их, проделывая дыхательное упражнение.
В отличие от сонного, безлюдного переулка, из которого только что выбежал молодой человек, улица уже давно проснулась. Проносились машины, сновали прохожие с хмурыми, озабоченными лицами, во дворах домов лениво передвигались женщины в оранжевых безрукавках — работницы коммунального хозяйства — небрежно шаркая метлами, убирая мусор возле уродливых баков для отходов.
Бегун с презрительной улыбкой неспешно оглядел утреннюю суету и свернул во двор внушительного дома, построенного, наверное, еще лет сорок назад, с барельефами на фронтоне — гербы, венки, пятиконечные звезды. Он не обратил никакого внимания на автомобили, припаркованные во дворе дома, расположенного на противоположной стороне улицы.
А в одном из этих автомобилей Бирюков спросил своих спутников:
— Ну, как вам?
— Да, — ответил Ненашев, — это, конечно, Курков, а значит, тот Курков, что в областном управлении — точно его брат. И живут они в одном доме.
— Может быть, а может и не быть, — неопределенно заметил Бирюков. — То есть, я хочу сказать, что существует гипотеза. Вернее, две — твоя, Костя, и моя. Подождем развития событий.
— Что ты все-таки хочешь сказать, Николаич? — не терпелось Ненашеву.
— Пока еще ничего.
Они просидели, обмениваясь только короткими репликами еще с полчаса. А потом увидели, как из того же двора вышел стройный мужчина в милицейской форме.
— Не может быть, — вырвалось у Ненашева.
— Может, Костя, может, — заверил его Бирюков. — Анжела, скажи, похож этот тип на бегуна в спортивном костюме, которого мы видели недавно?
— А по-моему, так это он и есть, — не раздумывая, ответила Анжела.
— Вот, Костя, устами младенца... Просто молодо выглядит подполковник милиции. Лет на восемь, как минимум, моложе своего истинного возраста выглядит. То-то мы его парнишкой и звали.
— Зачем же он, гад, тогда прикидывался? — вспылил Ненашев. — К чему весь этот камуфляж: мы с Верютиным в одной охранной фирме работаем. А фамилию свою настоящую назвал. Он что, не рассчитывал на то, что мы когда-либо встретимся с ним в другой обстановке?
А чем такая встреча будет неудобной для него? — кисло усмехнулся Клюев, — Совсем даже наоборот — вот, лопухи, пожалуйста — сюрпризец вам. И не то, мол, еще могу. Мафии нынче прятаться не в кайф. Она нынче себя во всей красе демонстрирует.
Сказав это, Клюев вдруг выскочил из машины и заметался в поисках телефона-автомата. Найдя исправный аппарат и быстро набрав номер домашнего телефона Епифанова, он стал ждать, размышляя одновременно над тем, как поступить, если Епифанов уже отправился на службу. Гоняться за ним, используя для этой цели Анжелу, представлялось не совсем удобным, ведь у девушки сегодня рейс, то-то у нее настроение будет после всех утренних приключений.
Но на счастье Епифанов еще не ушел. Правда, он заявил, что Клюев его буквально с порога вернул, как бы сегодня неудачи не было.
— Нет, Виктор Сергеевич, — заверил его Клюев, — все как раз будет в порядке. Мне нужно срочно увидеться с вами.
Они договорились, что Анжела подъедет за Епифановым к троллейбусной остановке и подберет его там.
Когда Анжела проезжала мимо парка, расположенного неподалеку от здания городской прокуратуры, Епифанов попросил остановиться. Решено было отпустить Анжелу домой, а самим остаться здесь. Анжела на прощание взяла с Ненашева слово, что он будет вести себя хорошо. Все пообещали, что присмотрят за Ненашевым.
— Виктор Сергеевич, — начал Клюев, когда они устроились на скамеечке под старой липой, — мне даже как-то неудобно, что мы заставляем вас опаздывать на службу, но по телефону, наверное, такие вещи сообщать нельзя. Я как сейчас вспомню, как трепался из автомата открытым текстом — на ваш-то телефон, который запросто прослушиваться может, — так мне ужасно стыдно становится.
— Ничего, — Епифанов взглянул на часы. — Время у меня еще есть, а на ошибках учатся. Так что у вас там стряслось? Вроде бы совсем недавно мы с вами расстались. Какие еще события произошли?
— А стряслось вот что. Мы только что понаблюдали за Курковым, который из своего дома выходил, и обнаружили, что Курков, который у нас в группе тренировался — это и есть подполковник Курков из областного управления.
— Вот это новость! — Епифанов даже присвистнул. — А что же вы вчера-то молчали?!
— Мы думали, что это однофамилец его, — виновато признался Клюев. — В крайнем случае, что родственник. Уж больно молодым он нам показался для такой должности.
— Н-да, — согласился Епифанов. — Выглядит он и в самом деле не по годам молодо. А как он, собственно, с вами познакомился, через кого?
— Через Верютина.
— Что-о?! — всегда спокойный, даже вяловатый с виду Епифанов пришел в необычное для него возбуждение. — Однако с вами, как говорится, не соскучишься. Вы не ошибаетесь, не путаете?
— Нет, Виктор Сергеевич, — заговорил Ненашев. — Козлов познакомил меня с Верютиным, а тот, в свою очередь, привел Куркова. Курков фамилию свою не скрывал, но почему-то сказал с самого начала, что он охранником работает, вместе с Верютиным.
— Но по внешнему виду, точнее, по поведению, он на рядового охранника мало походил, — сказал Бирюков. — Я понимаю, если человек уволился из армии или из органов, если он носил раньше погоны со звездами, то на нем некий налет остается — в зависимости от того, я думаю, сколько звезд или звездочек у него на погонах было. А у Куркова пренебрежение ко всем прямо-таки чувствовалось, словно запах, выпирало из него какое-то ощущение собственного превосходства. На все он посматривал с этакой снисходительной ухмылочкой. Отчего бы, думаю, ему так себя вести? А когда я вчера фамилию услышал, да мне напомнили, что это за Курков с нами тренировался, так у меня сразу какая-то неясная догадка и появилась. Сегодня догадку проверили. Оказалось — точно, достаточно важная птица этот Курков. И, кстати, о важных птицах, Виктор Сергеевич — Фефелов-то здесь при чем? Мне кажется, что он уж точно только приказания Куркова выполнял.
— Хм, вы так думаете? — Епифанов посмотрел на него с явным интересом.
— Итак, джентльмены, — спросил Клюев, когда Епифанов, еще раз взглянув на часы, попрощался и заспешил к серому зданию городской прокуратуры, — какие наши последующие действия логически вытекают из действий предыдущих? Я думаю, пора потрошить логово зверя.
— Пора, — согласился Ненашев. — Да ведь только у зверя, поди, ко всему сигнализация подведена.
— А ты уже испугался? Ты обратил внимание на то, какой у него номер квартиры?
— Не помню.
— Семнадцатый номер у его квартиры, — подсказал Клюев. — А что сие означает? Сие означает, что квартира Куркова расположена на последнем, шестом этаже. Такое мы с тобой, Николаич, уже проходили однажды, влезая в квартиру незабвенного нашего друга Влада Рогунова.
— Жень, — у Бирюкова прогнозируемое развитие событий не вызывало слишком большого энтузиазма, — то ведь ночью происходило как-никак, да и дома у Влада никого не было тогда.
— Днем-то все видно, Николаич. Значит, меньше шансов свернуть себе шею.
— Ладно вам ерунду говорить, — проворчал Ненашев. — У него ко всему прочему еще и балкон на улицу, небось, выходит. Зачем клоунаду устраивать на потеху зевакам? Мы войдем, как порядочные люди, через дверь.
— А не ты ли высказывал предположение о том, что у него ко всему подведена сигнализация?
— Но я же не говорил, что из-за нее вовсе невозможно проникнуть в квартиру.
В квартире Куркова и в самом деле была установлена охранная сигнализация, но Ненашев мгновенно отключил ее, как только ему удалось победить два хитрых замка на входной двери.
— Вообще-то можно перестраховаться, спуститься вниз и подождать, не приедут ли менты. Может быть, там у них успело дзенькнуть. Но если мы поступим так, то существует вероятность, что кто-нибудь из соседей обратит внимание на неплотно прикрытую дверь.
— В этом случае все равно риск меньше, — решил Клюев. — Лучше переждем. Времени у нас хватит.
Они спустились во двор и выждали пять минут. За это время не подкатила, бодро урча, патрульная машина, не выбежали из нее молодые сержанты, придерживая на ходу заветные «макары», не рванули в подъезд, создавая атмосферу охоты на людей.
— Все тип-топ, — резюмировал Ненашев. — Или я не квартирный вор.
Соседи, как и следовало ожидать, никак не отреагировали на неплотно прикрытую дверь в квартиру Куркова, потому что не выходили из своих квартир — об этом косвенно можно было судить хотя бы по тому, что из подъезда на улицу за это время не выглянула ни одна живая душа.
— Ну, граждане урки, — деловито сказал Ненашев, протерев платочком замки, кнопку отключения сигнализации и ту часть двери, к которой он мог прикасаться, — надеваем презервативы и приступаем.
Презервативами он называл тонкие резиновые перчатки. В них не слишком удобно было работать, но ничего другого не оставалось, если они не хотели слишком наследить.
В большой гостиной их внимание сразу же привлек письменный стол, а на столе — перекидной календарь.
— Ну, это же вообще подстава, гражданин начальник, мы же так не договаривались, — ерничал Ненашев, обращаясь к невидимому хозяину квартиры и вынося календарь на подоконник, поближе к свету.
Все листки календаря были испещрены пометками. Что же, Курков жил насыщенной жизнью.
Ненашев быстро открыл календарь на апреле.
— Ти нашел, шито ищешь он сы-ка-азал, кы-репким сном здесь спит Сулико, — ужасно коверкая мотив, негромко промурлыкал «квартирный вор». — Что видим?
На листке «14 апреля. Среда» была сделана пометка «связ. с Л.», от которого тянулась стрелка к следующим значкам: «П. 18 апр. — Ю?»
— Однако он беспечен, — заметил Бирюков. — Ведь это почти что открытым текстом — если именно такой текст хотел записать Курков — «Связаться с Л. и узнать, будет ли П. 18 апреля в Южном?» А если верен такой вариант прочтения, и П. — это Петраков, то тогда гражданин подполковник милиции, можно сказать, написал явку с повинной. Хотя, конечно, Ю. может означать и ресторан «Юбилейный», и какое-нибудь кафе «Южное», которого я, правда, не знаю, и имя — Юрий, Юлия, у которого или которой может быть этот самый П. или эта самая П. Скорее всего, это не название заведений, потому что без кавычек. А с другой стороны, нельзя требовать от бывшего хулигана, получившего заочное высшее образование, особой грамотности.
— А вот пометочка от 17 апреля, субботы, — Клюев перебросил несколько листков. — «Звонить 18.04 с утра В.В.» и от 18-го: «Быть дома не позже 19.00». К чему бы это? Пасха, какие могут быть ограничения? Или надо готовиться к понедельнику, тяжелому дню, так как за уик-энд будет много убийств, совершенных в состоянии алкогольного опьянения? Или надо вернуться домой, чтобы держать руку на пульсе, потому что этим вечером что-то произойдет?
А вверху листка с красными цифрами и буквами, в правом углу стояла большая «галочка», сделанная мягким карандашом, но стертая впоследствии ластиком.
— Честное слово, это похоже на дешевый детективный фильм или на провокацию, — Бирюков указал именно на эту стертую птичку. — Может быть, это просто совпадение.
— Николаич, вспомни, пожалуйста, сколько раз могут случаться совпадения, — напомнил Клюев.
Старая записная книжка в коричневом переплете была заведена, похоже, лет десять назад, потому что в ней мелким почерком были записаны адреса, клички, время и место свидания с информаторами, сигналы о появлении того или иного преступника, находящегося между длинным «вчера» и длинным «завтра» в коротком «сегодня». Перефразируя известное «Все они умерли, умерли, умерли», можно было сказать о хулиганах, грабителях, насильниках, мелких воришках, занесенных в обтрепанную записную книжку работника «уголовки»: «Все они сели, сели, сели».
Люди, которые в силу своей физиологической предрасположенности (что в какой-то мере отразилось на их внешности и было подмечено охаиваемым и поносимым авторитетами советской юриспруденции и судебной медицины Чезаре Ломброзо) и скотских условий существования просто не могли жить по-человечески, то есть, занимаясь квалифицированным трудом, заботясь о воспитании и будущем своих детей, читая и понимая умные книги, думая о своем месте в этом мире — эти люди были помечены в записной книжке с коричневым коленкоровым переплетом. Мене, текел, фарес — ты взвешен на весах и признан слишком легким. Ты занесен в книжку старшего лейтенанта Куркова, который выследит тебя, будет удавливать мохеровым шарфом, чтобы на шее не оставалось следов удавливания, будет тренированно бить в печень своим железным кулаком, предварительно обмотанным мягкой тканью, и добудет из тебя сведения, достаточные для того, чтобы ты опять отправился в ад, называемый «зоной», чтобы ты навсегда возненавидел и презрел выражение «жизнь прекрасна».
Бывший десантник трудился с полной отдачей. Неизвестно, чем бы он кончил, случись ему лет до сорока заниматься расследованием дел об изнасиловании несовершеннолетних, убийствах с расчленением трупов, примитивном «потрошении» киосков по пьянке или бытовом хулиганстве. Спился бы, помутился рассудком, озверел вконец или, наоборот, оделся бы в прочнейшую кольчугу равнодушия, бесчувственности и чиновной тупости.
Заразившись и тем, и другим, и третьим, и десятым, Курков занял достаточно ответственный пост. И вот, на этом посту он свел знакомства — нельзя было не свести, он по службе должен знать их — со многими значительными людьми города и области. Об этом повествовали несколько последних страниц записной книжки в коричневом переплете и новой книжки, в переплете из синтетики красного цвета, тоже уже порядком засаленном от частого употребления. Эту книжку тысячи раз извлекали из карманов, листали, делали записи.
— Мудров здесь записан, — констатировал Клюев, — причем, запись сделана особенно отчетливо, буквы и цифры чуть покрупнее, чем в остальных записях.
И было утро, и был вечер — день очередной.
Анжела вернулась из своего рейса на Ставрополь, где не была захвачена в качестве заложницы, и где самолет не разбился при посадке вследствие естественного износа. И Ненашев имел с ней свидание.
А к вечеру опять позвонил Епифанов и предупредил о своем визите. На сей раз Епифанов явился не один, а в сопровождении крупного русоволосого мужика, чья внешность позволяла предполагать вскормленность на картошке, макаронах и в лучшем случае на неразбавленном коровьем молоке, приверженность к подвижному образу жизни и недюжинную переносимость алкоголя.
Впрочем, до потребления алкоголя дело не дошло. Епифанов представил мужика:
— Начальник 6-го отдела областного УВД подполковник милиции Григорий Данилович Алексеев.
Были у обитателей «логова», конечно, знакомства с людьми, занимающими и более ответственные посты. Один генерал-лейтенант Павленко чего стоил, не говоря уж о государственном советнике юстиции 1-го класса, заместителе Генерального прокурора Российской Федерации. Но в данном случае Клюев ощутил некоторую неловкость. В квартире, в которой ни он, ни его друзья не были прописаны (самая мизерная провинность), но проживали, сейчас находилось шесть (!) стволов огнестрельного оружия и солидный боекомплект. Здесь же находились несколько портативных радиостанций с радиусом действия до трех десятков километров, подслушивающих устройств, приборов ночного видения, радиовзрывателей и прочих подобных вещей, которые в общем-то абсолютно не нужны законопослушному гражданину демократической России. Предъяви санкцию прокурора, сделай обыск, и вот тебе классическая вооруженная группировка, вот тебе организованная преступность, с которой ты призван бороться!
Но Алексеев никаких санкций предъявлять не стал, его интересовали результаты другого, несанкционированного обыска, произведенного сегодня утром в квартире Куркова. Большинство снимков, сделанных с перекидного календаря и старой записной книжки, были готовы. Алексеева, естественно очень заинтересовали записи от 14 и 17-го апреля, а также жирная «галочка» на листке 18 апреля, впоследствии стертая.
Но фотография, которую Ненашев приберег напоследок, вызвала самый настоящий шок у Епифанова.
— Только сегодня утром я утверждал, что с вами не соскучишься. Теперь утверждаю большее — вы кого угодно до инфаркта доведете.
А на фотографии была изображена арбалетная стрела хранившаяся в одном экземпляре в том же письменном столе. Там же, правда, хранилась одна набитая обойма к пистолету Макарова и несколько патронов россыпью, но подобная вольность для офицера милиции, ведающего расследованием убийств в области с населением более четырех миллионов человек, была, наверное, допустима.
— Я точно знаю, — заявил Епифанов, — что стрела, которой 18 апреля был убит Петраков, находится среди вещдоков, хранимых в сейфе старшего следователя облпрокуратуры Бондарчука. Те пять стрел, что были найдены в вашей квартире, — обернувшись к Клюеву, Епифанов улыбнулся совершенно иезуитской улыбкой, — были похожи на эту вот, что на фото, в большей степени, чем две пресловутые капли воды походят друг на друга. Если эта стрела не изъята у Бондарчука, а она точно у него не изъята, то откуда она?
— Очевидно, оттуда же, откуда и пять стрел, якобы найденные у меня, — Клюев одарил Епифанова не менее саркастической ухмылкой, чем тот его полминутой раньше. — Но это еще не все. Вот на этом листке бумаги расписание тренировочных занятий на апрель: по понедельникам, четвергам, субботам. Замечу, что Верютин и Курков, которые тренировались с нами на протяжении двух недель или чуть подольше — а было это в конце марта и в начале апреля — сразу заявили, что по понедельникам они тренироваться не смогут, так как по вечерам чем-то заняты. У нас же занятия были по нечетным дням недели плюс иногда воскресенье. Напрашивается резонный вопрос: чем были заняты друзья-коллеги Верютин и Курков по понедельникам? Уж не совместными ли тренировками где-то еще?
— А это можно и узнать, — низким хриплым басом произнес Алексеев, до того только внимательно слушавший. — Сегодня-то у нас что, среда? Хорошо бы выяснить, не собирается ли Курков завтра размяться. Вы, разумеется, занимались чем-то вроде рукопашного боя?
— Чем-то вроде, — ответил за всех Бирюков.
«Жигуленок» Алексеева исправно служил ему уже пять лет, но менять его на что-либо поприглядистее да поэффектнее подполковник упорно отказывался. Те, с кем Алексеев по должности своей обязан был бороться, раскатывали на «Мерседесах» и даже на «Порше», а он, выходя из непрестижной уже отечественной «перепечатки» «Фиата» на автостоянках, гордо и даже с некоторым вызовом озирался вокруг, словно желая проиллюстрировать своим видом классические строки: «Кто честной бедности своей стыдится и все прочее, тот самый жалкий из людей, трусливый раб и прочее.»
При всем при том — выражаясь словами того же шотландского барда — Алексеев был из тех, кто написав «один», держал в уме по крайней мере «три». Простоватая внешность подполковника весьма способствовала сокрытию мыслей и истинных чувств, испытываемых Алексеевым.
А сейчас «Жигуленок» катил по загородному шоссе в сторону водохранилища. Маршрут, избранный черной «Волгой», за которой «Жигуленок» и тянулся, вызывал некоторое недоумение — до определенного, впрочем, момента.
— Хм, — сказал Алексеев, не доезжая с километр до леса, окаймляющего водохранилище. — Как же я раньше-то не допер? Ведь здесь все огорожено, заповедник специальный сделан, а на въезде охрана милицейская дежурит, с «пушками». Лучшего места для уединения не придумаешь.
И он свернул вправо, на дорогу, которая вилась вдоль неровной окраины леса. На бетонных столбах была натянута колючая проволока — такая ограда располагалась по всему периметру заповедника. Лес охватывал водохранилище подковой, а с одной стороны, где не было леса, водоем упирался в крутой каменистый берег. По холму, усыпанному обломками камня-песчаника, тоже протянулись унылые бетонные столбы.
Проехав немного вдоль ограды и убедившись, что вся она находится в неплохом состоянии, то есть, исключает возможность простого и легкого проникновения в заповедник, Алексеев остановил машину.
— Придется форсировать, — вздохнул он.
Но преодоление ограды не представляло собой сложности для пешехода, ограда была задумана скорее всего, как препятствие для автомобилей. А как еще добираться до заповедника, расположенного километрах в двадцати от города? Маршрутные автобусы в эту сторону не ходили.
Приподняв длинным суком несколько нижних рядов «колючки», Алексеев пропустил вперед своих спутников, которые, касаясь земли кончиками пальцев рук и кончиками ступней (и опять Клюев вспомнил с изрядной долей иронии Шаттерхенда, который именно так и подкрадывался к вигвамам врагов), а потом и сам проделал тоже при помощи ассистирующего ему Ненашева.
Лес здесь оказался неплохим — иезамусоренным в первую очередь. Много все же значит недоступность того или иного места для пикников, костров, биваков, парковки автомобилей, резвых пьяных забав.
И деревья в лесу были в свое время заботливо прорежены, отчего не заглушили друг друга, а выросли высокими, с толстыми стволами и густыми кронами. Да и близость довольно большого водоема — с километр длиной и с полкилометра шириной, наверное — тоже благотворно сказывалась.
Они шли бесшумно — впереди Клюев с Ненашевым, хорошо подготовленные к такого рода играм, за ними Бирюков, а замыкал цепочку Алексеев.
Пройдя метров двести, Клюев поднял руку вверх, давая сигнал остановиться. Он пригнулся и так, полусогнувшись, стал перебегать от одной кучки кустов к другой.
Почти два месяца назад он уже наблюдал подобную картину. Достаточно далеко отсюда, в ином климатическом поясе, но суть от этого не менялась — и там, в Абхазии, и здесь был тренировочный лагерь боевиков.
Не менее двух десятков хорошо подготовленных парней — это сразу определялось по их движениям — одетых в одинаковые майки-полурукавки и в черные свободные брюки из мягкой, но прочной на вид материи, обутых в высокие шнурованные ботинки, разминались, бегая по каменистой «плешке» на берегу водохранилища. Этот плоский участок берега был окружен с трех сторон крутыми склонами холма, в который он вдавался, образуя нишу.
В тупике, в самой глубине ниши, у самой дальней ее стены, располагались деревянные щиты для мишеней.
— Это вам как? — спросил Клюев, показывая Алексееву тир.
— Мать, мать, мать! — только и смог ответить подполковник.
— На вверенной вам территории, — начал было вяло злорадствовать Клюев, но потом предположил: — А может быть, здесь ОМОН тренируется или еще какое спецподразделение?
— Нет, — тяжко вздохнул начальник отдела по борьбе с организованной преступностью. — У ОМОНа и спецназа тренировочные базы совсем в других местах.
— Ого, а вот и наш друг появился, — прокомментировал Ненашев появление на площадке Куркова. Тот был одет точно в такую же форму, как и остальные. — Опаздывает, обнаглел.
— Начальство не опаздывает, а задерживается, — заметил Бирюков. — А у Куркова из всех присутствующих наверняка самая высокая чиновная должность. Ну, брат, — вдруг изумился он, — да тут сплошные сюрпризы! Бал-маскарад да и только! Взгляните-ка вон на того мужичка.
Ненашев навел на мужчину, появившегося на площадке вслед за Курковым, «дальнобойный» объектив фотоаппарата и восхищенно заматерился.
— Мир тесен, джентльмены! Дня три назад этот охламонистый с виду мужичок встречался с Мудровым. Я его тогда даже не щелкнул. Что, думаю, драгоценные кадры тратить? Это же унитазных дел мастер...
И в самом деле, мужчина лет пятидесяти, одетый в такую же черную униформу, как и все остальные, обутый в такие же ботинки, напоминал дорожного рабочего, невесть как попавшего на пресс-конференцию с участием высоких правительственных чиновников, или сантехника, появившегося по своим унитазно-сантехническим делам в шикарно обставленной квартире. Особенно это впечатление усиливалось, когда мощная оптика давала возможность рассмотреть достаточно отчетливо лицо «охламонистого мужика». Красноватый облупившийся нос-луковица, маленькие глазки под густыми рыжеватыми бровями, квадратная челюсть, рот, словно бы прорубленный топором, короткая стрижка безо всяких стилистических парикмахерских ухищрений.
Он был широкоплеч и коренаст, этот человек с внешностью землекопа или землепашца. Руки его, с толстенными предплечьями и лопатообразными кистями, заставляли предполагать многолетнюю работу с ломом, кувалдой, лопатой «сорок на семьдесят». Шея толстенная, как у борца «классика», спина горбилась от напластования мощных мышц. И вместе с тем — плоский живот, почти такой, про который говорят, что он к спине прирос.
«Охламонистый мужичок» хлопнул широкой ладонью по спине Куркова, и они рысцой догнали группу парней, проводивших разминку.
Тут «Ваня Унитазов», как его уже успел окрестить Ненашев, преобразился. Он неутомимо и даже грациозно катился на своих коротких кривоватых ногах, очень легко кувыркался, а прыгая в глубоком приседе даже заметно обгонял своих молодых длинноногих партнеров.
— Н-да, — прокомментировал Клюев. — Вот достойный партнер для тебя Николаич. Может быть, подойдешь сейчас к ним да вызовешь старичка на спарринг?
— Крут «старичок», что и говорить, — согласился Бирюков.
А уж когда «старичок» в одно касание стал отшвыривать от себя налетавших на него противников, демонстрируя гроссмейстерское владение приемами айкидо, Бирюков и впрямь готов был выбежать на импровизированное татами и «зарубиться» с «Ваней Унитазовым».
Следующее действие спектакля, разыгрываемого перед ними, привело в сильное волнение подполковника Алексеева. Еще бы: эти ребятишки палили из АКСов, снабженных глушителями! Они стреляли после кувырка, в падении, на бегу, атакуя воображаемого противника и уходя от него. Патроны не были холостыми — фонтанчики пыли, вздымаемые пулями на крутом склоне холма за деревянными щитами для мишеней, подтверждали это. А уж патронов тренировавшиеся не жалели.
С каждой новой очередью Алексеев все больше хмурился.
— Григорий Данилович, — осторожно спросил его Клюев, — может быть, это все же «конторские» ребята? Вам-то откуда про них знать?
— Может быть, — с досадой ответил Алексеев. — Но вот Курков же их знает.
...Мобилизовав весь свой немногочисленный штат и все имеющиеся возможности, подполковник Алексеев смог через два дня установить, что шестеро из двадцати парней, занимавшихся на «неучтенной» тренировочной базе, являлись бойцами ОМОНа.
О маршруте этого синего микроавтобуса знал очень ограниченный круг лиц.
Когда на аэродроме совершил посадку грузовой «Ан» из Москвы, синяя «Тойота» выкатила прямо на летное поле и подъехала вплотную к самолету.
Из «Тойоты» вышли человек в штатском, майор в форме ОМОНа и два бойца, вооруженных укороченными автоматами. Они поднялись по трапу и через несколько минут спустились по нему обратно, только теперь к ним присоединился еще один человек в штатском, а бойцы несли серый холщовый мешок, по виду достаточно тяжелый.
Все пятеро быстро сели в микроавтобус — майор на переднее место, рядом с водителем, одетым в такую же форму, а бойцы со штатскими разместились в салоне. Водитель сразу же завел двигатель, и микроавтобус подобно синему блестящему болиду рванул к стальным воротам — служебному входу и въезду. Ворота открыл сержант в обычной милицейской форме, но тоже вооруженный автоматом. Он проверил какое-то удостоверение, показанное ему майором, козырнул и пропустил микроавтобус.
Так буднично был принят миллион долларов, упакованных в серый холщовый мешок и предназначенный для местного отделения Центрального банка России.
У выезда из ворот микроавтобус поджидал его собрат, похожий на него, как две капли воды. Во второй «Тойоте» размещались трое бойцов и старший лейтенант.
Майор сделал старшему другой машины знак, понятный только им двоим, и «Тойоты» заспешили в сторону города, разгоняя сиренами недостаточно быстрые автомобили, затесавшиеся в левый ряд.
Примерно через пять минут после того, как «Тойоты» подкинули аэропорт, впереди замаячил ЗиЛ с надписью на борту «Люди». Майор, ехавший в передней «Тойоте» уже хотел было привычно сострить: «Какие же это люди, это солдаты», потому’ что под навесом сидели военнослужащие — видны были гимнастерки, ремни, а головы скрывал низко свисающий брезентовый полог.
Но сострить майор так и не успел, потому что ЗиЛ вдруг резко затормозил.
Грузовик развернуло, он перекрыл почти всю полосу, и только мастерство водителя «Тойоты» позволило ему избежать столкновения с ЗиЛом — он увел микроавтобус влево, на зеленый газон, разделяющий полосы дороги.
Майор в передней «Тойоте» заматерился, старший лейтенант во втором микроавтобусе этого сделать не успел: из кузова ЗиЛа хлестнула автоматная очередь, сразу выводя из игры и старшего лейтенанта и водителя.
Практически в ту же секунду были прострелены шины цервой «Тойоты», и она беспомощно остановилась посреди газона.
А еще через секунду на майора, водителя и пассажиров глянули в упор дула пяти автоматов, а вторая «Тойота», потерявшая управление и вылетевшая с трассы на правую обочину, была расстреляна из гранатомета.
На нападавших была форма солдат внутренних войск, а лица их скрывали черные маски, и майор, еще не осознал до конца, что же произошло, заорал на них:
— Да вы что, козлы гребаные!!!
Но, похоже, люди в масках, выпрыгнувшие из ЗиЛа, тоже не совсем контролировали ситуацию.
Ибо из невесть откуда взявшихся двух «Волг» и двух «Мерседесов» выскочили люди в бронежилетах и титановых шлемах-сферах — тоже, естественно, вооруженные.
— Бросай оружие! — последовала команда.
Это, скорее всего, относилось к «краснопогонникам», потому что один из них, ослушавшийся команды, был тут же прошит автоматной очередью. Остальные пятеро оружие бросили.
Люди в бронежилетах сноровисто уложили их лицом вниз на газон, заставив широко раскинуть ноги, столь же сноровисто обыскали, защелкнули на руках наручники и, рассовав их в подъехавшие — с неба, что ли, свалившееся?! — еще три «Волги» и в две машины, появившиеся раньше, укатили почти столь же быстро, как и появились.
Из «Мерседеса» вышел огромный мужчина — тоже в бронежилете, но без шлема, в маске, скрывавшей почти все лицо за исключением глаз.
— Натерпелся, майор? — мрачно спросил он у омоновца. — Спецназ КГБ, не ссы, теперь все в порядке. Не успели мы немного, еть его мать, дезориентировались, бля!
На следующий день в своей квартире был найден мертвым начальник отдела по расследованию убийств Управления уголовного розыска соседней области подполковник милиции Курков. Смерть наступила от огнестрельного ранения в голову. На табельном «Макарове» были обнаружены только отпечатки пальцев Куркова, что позволило сделать предположительное заключение о самоубийстве.
В офисе трастовой компании «Кредо» раздался телефонный звонок.
— Владимир Викторович, — сказал звонивший сразу после короткого «здрасте», — нам надо срочно встретиться и переговорить.
— Что за спешка такая, Виталий Петрович? — Мудров был спокоен.
— А ты не догадываешься?
— Ума не приложу, честно говоря.
— Хорошо, если есть, что прикладывать, — голос собеседника Мудрова звучал зло. — Короче, жду тебя завтра утром на своей даче. К девяти часам.
— Может быть, я к тебе домой подъеду? — теперь уже Мудров чувствовал беспокойство.
— Ни в коем случае! Этого сейчас только не хватало. И один приезжай, слышишь? Не вздумай эскорт с собой прихватывать!
— Да что все-таки случилось, Виталий Петрович? Объясни.
— Что я тебе по телефону буду объяснять? Это во-первых. А во-вторых — кончай прикидываться девочкой.
— Да никем я не прикидываюсь, — начал было Мудров, но собеседник резко прервал его:
— Все! Завтра в девять.
Мудров длинно выматерился. Потом он набрал номер, терпеливо дождался, когда на противоположном конце провода снимут трубку, и довольно спокойно сказал:
— Добрый вечер, Геннадий Трофимович. Как твое самочувствие в пятницу вечером? На рыбалку, говоришь, завтра собрался? Эх, нет ничего хуже, чем людей от дела отрывать. Надо к одному человеку завтра утром съездить. К большому человеку, Геннадий Трофимович. С тобой мне, ты ведь знаешь, как-то понадежнее. Я тебя попрошу, ты на своей машине подъедь ко мне домой завтра к восьми утра. Подбросишь меня. Геннадий Трофимович, не могу я по телефону все объяснять. Туда полчаса пути, не больше.
— Что это еще за Виталий Петрович? — Ненашев снял наушники.
— А фиг его знает, — Клюев почесал в затылке. — Да этo, наверное, и не важно. Мудров едет к нему от своего дома, ты же слыхал. Сядем ему на хвост, доберемся до места, а там уж посмотрим, кто это такой.
— Есть существенное замечание, — сказал Бирюков, — Если этот Виталий Петрович приказывает такому типу, как Мудров, значит, он при власти. Причем, в какой-то силовой структуре. А сие может иметь одно немаловажное последствие — охрану дачи. Или даже дачного поселка.
— Это верно, — согласился Клюев. — Надо звякнуть Епифанову, выяснить. Он наверняка может знать.
Они по-прежнему «кантовались» у Клюева в его «логове», хотя и Бирюков, и Ненашев успели посетить свои квартиры и нашли их в таком же состоянии, в котором и оставили. Не похоже было, что кто-то вообще проявлял к ним повышенное внимание.
— Может, показалось нам, а, мужики? — спросил Ненашев.
— Да уж, показалось, — Клюев пощупал заживший шрамик на брови. — Надо было, чтобы они и тебя поволтузили, тогда бы ты так не острил. Вы вот что — живите пока здесь. Береженного, как гласит перефразированная пословица, и пуля боится и штык не берет. Да и Алексеев пока не советовал.
— Да что твой Алексеев знает? — махнул рукой Ненашев. — Так, на всякий случай сказал, чтобы потом отметить: «А я ведь предупреждал». Третья неделя уже пошла.
— Благодарите Бога за то, что пока об этой хате знают только Епифанов да Алексеев, — наставительно сказал Клюев. — Если вдруг Мудров «вычислит», то сымитирует несчастный случай, причем даже утруждать себя не станет — в смысле правдоподобности. Так что уж сидите пока здесь, все меньше вероятности влипнуть в какую-нибудь задницу. А тебе, поручик, и вовсе прямой резон поближе к даме сердца находиться, — Клюев указал глазами на потолок.
Аргумент относительно минимального удаления от Анжелы на Ненашева подействовал. Он встретился с ней еще четыре раза на квартире родителей. Большего количества раз совпадения трех условий: отсутствия отца и матери и присутствия самой Анжелы — просто не получалось.
И сейчас, словно вспомнив об Анжеле, Ненашев позвонил ей и убедился, что «дама сердца» дома.
— Ты особо там не увлекайся, Костя, — предупредил его Клюев.
— Ладно, начальник, я понимаю: делу время, потехе час, — проворчал Ненашев.
И в самом деле, он вернулся довольно скоро. И по его виду нельзя было сказать, что возвращается он с любовного свидания.
— Вы понимаете, мужики, насколько серьезное дело получается, — озабоченно сказал Ненашев, едва переступив порог «логова», — источник Епифанов сообщает, что Виталий Петрович из шибко большого начальства ему известен только один — прокурор области Савин.
— Ага, значит, не соврал «голубой» Голубов, — покачал головой Клюев. Похоже, констатация такого факта его не очень радовала. — Вот тебе и «крыша», как выражаются Епифанов и наш друг Жарков из «КП». А что, если она еще выше существует? Вот ведь падлы, это же сплошной мрак получается, никакого просвета. А где хоть эта дача находится — ну, приблизительно?
— На западе, — криво усмехнулся Ненашев. — Километрах в двадцати от города.
— Это не там ли, где старые «обкомовские» дачи? — подал голос Бирюков.
— Похоже. Где же еще даче областного прокурора быть?..
— Ну, так те места мне знакомые, — уверенно произнес Бирюков, — Западный поселок. Точнее, дачный чудо-городок находится не доезжая до поселка чуть-чуть и километрах в двух справа от трассы. А как от трассы свернешь и с километр пройдешь, то милицейский пост будет. Никого постороннего не впускают.
— Может быть, это только раньше не впускали? — без особой надежды в голосе предположил Ненашев. — А сейчас того поста, наверное, и нету уже?
— А ты уже и губы раскатал, — Клюев вмиг убил остатки ненашевского оптимизма, — что открыли границу, как ворота в Кремле. Оставят такое место без присмотра, чтобы всякая шантрапа туда заглядывала, держи карман шире. Надо готовиться в дорогу, короче. Ты, Николаич, пожалуй, просечешь, когда Мудров из дома выезжать будет, и передашь нам.
— А более рационально меня разве нельзя использовать? Мне же, говорю, места те почти родные. Точно так же выслеживал лет десять назад одного гада. История повторяется. Только тогда у нас все кустарно было организовано — что методы слежки, что оснащение. А проследить Мудрова есть кому, — он выразительно кивнул в сторону Ненашева.
— Это мне, что ли, следить выпадает? — насторожился тот.
— Не одному тебе. Ты хорошенько подумай. Может, какой стратегический план и родишь.
Орлов приехал без десяти минут десять. На не новой уже «Волге» двадцать первой модели. Поставив автомобиль передом к подъезду, Орлов быстро вышел, захлопнул дверцу, привычно огляделся, но не увидев ничего необычного — разве что скучающую светловолосую девицу за рулем точно такой же «Волги», только поновее — вошел в подъезд.
Поднявшись на пятый этаж, он позвонил у невзрачной с виду двери в квартиру Мудрова. Отошел немного, чтобы шеф мог рассмотреть его. Послышались негромкие щелчки изнутри, дверь открылась немного.
Вся хитрость этой двери состояла в способе навешивания, специальное устройство надежно удерживало ее от полного раскрывания. Это не какая-то хилая цепочка. На такую дверь хоть танком наезжай, а пока не освободишь блокировку, так и останется узкая щель. Можно принять телеграмму, ответить напившемуся до забвения собственного имени мужику, что никакой Зины здесь нет, а потом с помощью специального рычага дверь прикрыть, вне зависимости от того, с какой силой на нее давят снаружи. А уж на счет прочности можно не беспокоиться: крестовина из титана и титановый же лист, составляющие каркас, соединенный с навесами, позволят выдержать удар кувалды или лома, и даже не один удар.
Сейчас Мудров распахнул дверь сразу, без предварительного приоткрывания.
— Входи, Трофимыч, — мрачно сказал он и подал Орлову руку. — Эх, Геннадий Трофимыч, черная полоса у нас пошла. Эти засранцы в Волгограде гробанулись. А теперь вот... Ты знаешь, кто меня кличет? Савин, областной прокурор. И я догадываюсь, по какой причине. Ладно бы такой мудак сыпанулся, как Спортсмен, у него всегда вместо головы тыква была, но Аркадий, Аркадий...
— Ума не приложу, Владимир Викторович... — Орлов пожал крепкими плечами. Виноватым он совсем не выглядел.
— Кто же мог об этих гэбешниках знать? Все же вроде было заметано.
— Не все, выходит. Не все мы учли.
— Теперь чего уж после драки кулаками махать... Отработанный материал те ребята. У них выход только на Аркадия был. А Аркадий...
— Да ты что, не слыхал, не слыхал?.. — Мудров пораженно уставился на него.
— А что я должен был слышать?
— Об Аркадии?
— Я с ним говорил по телефону вечером.
— А утром, часа в четыре, он башку себе прострелил!
— ...
— Только ты молчи пока об этом. При Савине ненароком не проговорись.
— А чего мне проговариваться? Не я ж с ним говорить буду. Погоди-ка, Владимир Викторович, так считаешь, что Савин по этому поводу к себе кличет?
— А то по какому же еще? Ладно, чего рассусоливать, пошли, там видно будет...
Милицейского поста при въезде на дорогу теперь не было, Ненашев оказался прав.
Анжела уверенно проскочила мимо полуразрушенной будочки, где только заржавевшие столбики с обеих сторон от дороги напоминали о том, что когда-то тут останавливали каждую машину, требовали документы.
— Алло, начальник, — Ненашев теперь сидел, выпрямившись, на заднем сиденье. — Объект оторвался метров на триста, сейчас направляется к поселку. Черная «Волга», двадцать первая.
— Нормально, — послышался голос Клюева. — Вы не особо садитесь ему на хвост, там все-таки народ тертый, в момент обнаружить могут. Проедете еще метров двести, там правый поворот, на грунтовую дорогу и съезжайте. Так к нам доберетесь.
А в это время в черной «Волге» Орлов заметил:
— Во-он «волжанка» по полю покатила. Трахаться, небось, поехали. Милое дело — средь высоких хлебов. Суббота, она для того и создана.
— Шутки шутишь, Геннадий Трофимович, — Мудров хотел сказать: «в такое время», но потом подумал и продолжил. — Это, небось, совхозное начальство. Совхоз здесь — «Пригородный» называется.
— Совсем неплохо, — одобрительно кивнул Ненашев, переключившись на другую частоту. — Мы с тобой, оказывается, совхозное начальство. Что ты об этом думаешь?
— Я об этом думаю то, что первое предположение мне больше по душе.
— Маркиза, придется наступать на какую-то там часть организма собственной песне. — Он опять переключил частоту. — Вы уже видите «Волгу»?
— Да, — ответил Клюев. — Судя по всему, мы даже знаем, куда она поедет. Вам же, чтобы оказаться совсем в тылу у нас, надо будет объехать пруд против часовой стрелки. Прокурорская дача, судя по всему, обнесена синим глухим забором, Улица спускается к воде наискосок, а дача эта — вторая с края.
— Хм, — сказал Ненашев, когда они поднялись на пригорок, и перед ними открылся дачный поселок. — Сложновато им будет к этой даче подобраться. Место на берегу открытое, а там еще народ какой-то тасуется. Хорошо, если это и в самом деле рыболовы...
Орлов подкатил к воротам, слева от которых расположилось прорезанное в заборе окошечко. «Как в летнем кинотеатре, — на Орлова вдруг нахлынули воспоминания детства.— Эх, где теперь тот кинотеатр?»
Мудров вышел из машины, подошел к окошечку, что-то сказал в него. Потом он стоял и ждал — достаточно долго, наверное, с минуту. Наконец, ворота стали открываться. Их открывал милиционер в черной форме, в высоких ботинках в кепи, с дубинкой, пистолетом, с «уоки-токи».
«Бравый парень, — подумал Орлов. — Интересно, что он смог бы предпринять, если бы я сейчас сшиб его машиной, а потом начал стрельбу по второму придурку?»
Второго охранника Орлов совершенно правильно «вычислил». Когда Мудров сел в машину, и они въехали во двор, второй охранник стоял в дверях будочки, располагающейся рядом с калиткой. Экипирован он был точно так же, как и первый.
«А хватит ли у них дури, чтобы обыскать меня?» — прикинул Орлов.
— Все путем, Трофимыч, — спокойно произнес Мудров, как бы отвечая на его вопрос. — Мы у .своих. Чуть дальше проедь.
Орлов подогнал машину чуть ли не к самому крыльцу большого двухэтажного особняка, первый этаж которого был сложен из кирпича — сказывалась все-таки безлесность здешних мест, даже такие дачи не делались полностью деревянными. Зато второй этаж и мансарда были сложены из бревен, очень аккуратных, гладких, без малейших видимых зазоров подогнанных друг к другу.
— Ты уж обожди меня в машине, Трофимыч, — бросил Мудров. — Я ненадолго.
На крыльце особняка появился Савин, высокий красивый мужчина с продолговатым, немного обрюзгшим лицом. Савину сейчас было сильно под шестьдесят, но его внешность все еще привлекала к себе внимание женщин. Лет десять назад ему говорили, что он похож на западногерманского фигуриста Норберта Шрамма.
Обычно Савин улыбался широкой «рекламной» улыбкой, за что и получил у своих недругов — правда, это было тоже достаточно давно — прозвище «конферансье». Конечно, улыбка не очень то вязалась с имиджем прокурора, который должен был олицетворять собой неотвратимость наказания. Чем выше Савин поднимался по служебной лестнице, тем реже его видели улыбающимся, даже в семье.
Вот и теперь Савин выглядел если не хмурым, то озабоченно-усталым — это на даче-то, в субботу утром!
Он подал Мудрову большую мясистую ладонь, бросил взгляд на «Волгу».
— Мой человек, — коротко объяснил Мудров.
— Пройдем туда, — Савин указал на беседку, едва заметную среди деревьев. Довольно высокая для климата здешних мест ель почти полностью накрыла беседку широко разросшимися нижними ветвями. Здесь всегда было прохладно, приятно пахло хвоей.
— Что это ты читаешь, Виталий Петрович? — Мудров кивнул на газету, которую прокурор держал в руке. — Неужели «Комсомолку»? Ну несолидная газета, честное слово!
— Эта несолидная газета солидный по нынешним временам тираж имеет. — Савину, похоже не очень нравилось бодрячество Мудрова, Глядя на него, можно было подумать, что пригласили вице-президента «Кредо» на шашлыки с водкой. Что же, на таких мероприятиях Мудров часто здесь присутствовал. И хозяин тоже, видать, не забросил служения культу стали, мяса и огня — место, где обычно устанавливается большой «фирменный» мангал, лысое, трава там сгорела от выпадающих углей.
— Вот, — брюзгливо продолжил прокурор, — почитай, вчерашний номер.
Он развернул газету и положил ее на столик — гладко оструганные доски, щедро пропитанные олифой и аккуратно покрытые темным лаком.
«Крыша» — сразу бросился в глаза заголовок.
И — знакомые имена. Юлин, кличка Спортсмен, старший следователь облпрокуратуры юрист 1-го класса Лихарев М. С. Загадочная гибель Альтшуля, рассказ директора завода, пожелавшего остаться безымянным: «... сегодня только мафия решает, что и в каком количестве производить, по каким ценам и кому продавать». Последний пассаж показался Мудрову явной чушью. Далеко еще до этого.
Кто же писал? Какой-то А. Жарков. Как же так, он встречался со следователями, с работниками прокуратуры, милиции, а куда же смотрел, например, Ковалев, или он, Савин?
— Ты знал о приезде этого... Жаркова? — Мудров оторвал взгляд от газеты.
— Почему же не знать? — Савин посмотрел, как показалось Мудрову, неприязненно. — Он был у меня, вернее, не у меня лично. Я Феоктистову поручил разбираться с ним. В УКГБ он был тоже, с Широковым беседовал. В УВД — с Алексеевым.
— С Широковым? С Алексеевым? — вскинулся Мудров. — Ну, эти-то задницу сейчас на части рвут, пытаются доказать, как много от их работы зависит, да какую они пользу приносят. Они всех дерьмом готовы облить, только бы свою архиважность доказать.
— А ты знаешь, что КГБ Волгоградской области вчера прихватил пятерых жителей нашей области, из которых трое являются бойцами ОМОНа, а двое — бывшими служащими МВД? Одного убили, тоже, кстати омоновца.
— Да что ты говоришь?! — поразился Мудров. — Вот ведь как? Когда же?
— Неужели не слыхал? — Савин посмотрел на него очень подозрительно, и Мудрову вспомнилась реакция Орлова на это же сообщение. Какая-то смутная досада возникла в душе, но тут же словно бы ушла в тень, уступая место необходимости не терять нити разговора, следить за собеседником.
— Про то, что Курков застрелился, ты, конечно, тоже не слыхал? — много яда было в тоне Савина.
— Слыхал, — Мудров изобразил подавленность. Глупо было скрывать свою осведомленность, ведь он говорил по телефону с женой Куркова. Но тут же он заговорил совсем другим тоном, втайне сам себе удивляясь:
— Статья в газетенке — херня на постном масле! — Мудров не повысил голоса, но изобразил крайнее возбуждение хрипом и сипением. — Да сейчас все пишут, кому не лень. Гласность, ети их мать! Кто сейчас внимание на написанное обращает?
— Кое-кто обращает, — раздраженно пожал плечами Савин. — Особенно, если пишут об одном и том же несколько раз подряд.
— Почему об одном и том же? — удивился Мудров. — Об этом еще никто не писал!
— Да? — поднял брови Савин. — А прошлая публикация того же Жаркова в той же газете? Он писал о связи генерала Павленко с местными воротилами «теневой экономики», о перестрелке в валютном баре чуть ли не в центре города. Это что — на другой планете происходило, у меня, в области, где я поставлен следить за соблюдением законности. Одна публикация, вторая, десятая... Капля, она, знаешь ли, камень долбит.
— Ну долбит, долбит, — Мудров внезапно как-то потух весь. — И чего он к нам пристебался, этот А. Жарков? Он вроде бы на воровстве в армии специализировался. Генерал
Павленко — военный, кто же виноват, что его округ в нашей области базируется...
— Володя, — устало перебил его Савин, — брось ты из себя невесть кого корежить — то ли целку, то ли придурка. Ты наделал, — тут он сильно понизил голос, будто бы их мог кто-то услышать здесь, в этом глухом закутке дачного участка, — ты наделал много халтуры. Ты хоть согласен это признать?
— Согласен, — пожал плечами Мудров.
— Тогда давай без дураков. Когда твой Юлин в оперативных сводках мелькает в пределах области — это одно. Но когда о нем начинает читать чуть ли не половина России — это уже начинает попахивать дерьмом. Когда вы с Масловым да с Курковым здесь экспериментируете — это еще куда ни шло, но когда эти мудаки попадают в руки гэбистам в другой области...
Он не докончил фразы и только сокрушенно покачал головой.
— У меня в области до сих пор не раскрыто, можно сказать, политическое убийство, продолжил Савин.
— Оно было бы раскрыто, если бы те типы были убиты при попытке к бегству. Нет людей — нет проблем.
— Ты соображаешь вообще, что говоришь?
— А вот теперь ты брось из себя девочку невинную строить, Виталий! — прошипел Мудров. Лицо его побагровело. — Как жрать, так все у корыта выстраиваются, а как жареным пахнет, так один Мудров вроде во всем виноват остается. Почему ты дал согласие на прекращение следствия по делу тех троих козлов? Очень сыграло? Недостаточно улик было, да?
Клюев, изображающий высшую степень отрешенности от мира и кайфа, от музыки, звучащей в наушниках плейера, даже вздрогнул слегка, когда устройство, улавливающее звуки человеческого голоса и на расстоянии несколько раз большем, добросовестно и, как ему показалось, даже слишком отчетливо и громко донесло до его слуха пассаж Мудрова о следствии по делу «троих козлов». Он оглянулся по сторонам, словно кто-то еще кроме него мог слышать эти слова.
Но никому, не было дела до одинокого меломана. Только Бирюков, изображая сильную заинтересованность процессом ужения рыбы, изредка бросал короткие взгляды в его сторону.
День обещал быть жарким. Не просто душным вследствие сырости, пропитавшей все и вся — дожди обильно проливались в мае и чуть ли не каждый день шли в июне, который уже уверенно приближался к середине — а именно по-летнему жарким. С утра термометр показывал уже двадцать четыре градуса.
Духота и тополиный пух, заполнивший все пространство — худшего сочетания не придумаешь. Хотя вообще неизвестно, что хорошо сочеталось бы с летающей повсюду белой мерзостью. Созерцать на экране этот снегопад в начале лета, возможно, и представлялось забавным, но постоянно стряхивать с одежды, выбирать из волос, стирать с лица и, хуже того, выковыривать из ноздрей мелкие комочки ваты было самым настоящим мучением.
Окна жилищ и учреждений в эту пору года держались закрытыми. Там, где стояли кондиционеры, закрытые окна создавали дополнительный комфорт, там, где кондиционеров не было, приходилось выбирать между относительным преимуществом струи свежего воздуха и издержками в виде порхающих белых комочков.
Старший инспектор Фефелов плотно запечатал окна своего кабинета и задернул шторы. Окна выходили на юго-восток, и яркое солнце часа через два должно было превратить относительно прохладную атмосферу небольшой комнаты в газовую смесь душегубки.
Прохладу фефеловского кабинета оценил и Епифанов.
— Хорошо у тебя, Алексей, — сказал старший следователь горпрокуратуры, коротко поздоровавшись, — а на улице уже тихий ужас, что творится. Твоего коллеги Реброва сегодня не будет, так посижу-ка я на его месте.
Он уселся за стол, располагавшийся напротив стола Фефелова, и в упор посмотрел на старшего инспектора. Фефелов отвел взгляд.
— Понедельник, — вздохнул Епифанов, — хорошо хоть число не тринадцатое. Не вышло, значит, в этом году такого неблагоприятного совпадения. Неприятностей; их и так хоть отбавляй. Правда, Алексей?
Фефелов как-то неуверенно пожал плечами.
— Правда, правда, — заверил его Епифанов. — Ты, конечно, про Куркова уже слыхал?
— Слыхал, — тихо ответил Фефелов. Епифанову вдруг как-то бросилось в глаза, что плечи у него узкие, мальчишеские.
— Тебе сколько годов, Алексей?
— Тридцать, — удивленно ответил старший инспектор.
— Угу... Окончил ты, значит, университет и сразу подался в сыщики.
— Не сразу, — Фефелов потупился, не понимая, куда клонит Епифанов. Одно ему было ясно: разговор ничего хорошего не предвещает. — По распределению учителем в школе отработал.
— В органы тебя Курков привлек, бывший твой сосед. Боксер, каратист, десантник. Супермен, короче. Он, наверное, всех круче считался в вашем районе, когда пацаном еще был. И возможно, жалел, что Афган ему не достался — как же, десантник, а «дембельнулся» за год до ввода «ограниченного контингента»... — И будто бы безо всякого перехода Епифанов спросил: — Это он тебе приказал кроссовки из квартиры Клюева украсть?
Фефелов молчал.
— Алексей, говорить придется так или иначе. Лучше, если ты все сейчас расскажешь мне. Я ведь как-никак не совсем чужой человек. А Курков в большое дерьмо вляпался. Возможно, то, что сделал, и было для него самым рациональным выходом. Ты ведь понимал, что кроссовки эти Куркову были нужны для какой-нибудь пакости?
— Нет, — Фефелов слишком уж энергично замотал головой. — Он просто сказал, что они ему нужны.
— Не объяснял, значит, для чего нужны?
— Не объяснял.
— Но чуть позже ты понял?
— Понял, — очень тихо ответил Фефелов.
— Ладно. — Епифанов почесал лоб согнутым пальцем. — Но ведь ты там был не один — кто-то, так сказать, на стреме стоял, страховал тебя.
— Да, — Фефелов, похоже, почти всерьез уверовал в то, что старший следователь прокуратуры обладает даром провидца. — Чекалов со мной был.
— Ну-ка, расскажи мне поподробнее об этом Чекалове.
— «Гладиатор.» — Фефелов криво усмехнулся. — Так его Курков называл. Но, похоже, что он сам себя так прозвал с самого начала. Накачанный сверх меры, волосы ежиком, блондинистый такой. Он из курковской команды. То ли служит в ОМОНе, то ли раньше служил...
— Теперь он уже нигде не может служить. Алексей. Два дня тому назад, то есть в пятницу, он убит спецназовцами в Волгоградской области при попытке вооруженного ограбления. Но эта информация — что называется, между нами, чтобы ты понял, как далеко зашел твой духовный лидер Курков со своей «командой». Значит, ты утверждаешь, что Чекалов был «из команды Куркова»?
— Да, я их несколько раз видел вместе. У них отношения были... Как у каратистов, знаете: сэмпай и кохай, старший и младший товарищ. Вот Чекалова тогда Курков со мной и послал. Курков подмигнул так еще: «Диме не впервой». Дима — это Чекалов.
— А как ты «расшифровал» это «не впервой»? Если Чекалов, как ты говоришь, мог служить в ОМОНе, то, может быть, он арестовывал Клюева?
— Нет, я почти всех знаю, кто Клюева задерживал тогда, — уверенно сказал Фефелов.
— Информация у тебя все от того же Куркова — насчет состава группы захвата?
— Не только от него.
— Ладно, значит, ты утверждаешь, что Чекалов раньше успел уже побывать в квартире Клюева?
— Я этого еще не говорил, — удивленно протянул Фефелов.
— Может, и не говорил, но впечатление у тебя такое сложилось, так ведь?
— Да какое уж там впечатление, — вздохнул Фефелов. — Чекалов сказал, что в прихожей у Клюева вешалка торчит, здорово выдается. «Смотри, — сказал, — не свали, грохоту много будет.» Был он в квартире Клюева, точно был!
— И ты догадываешься с какой целью?
— Как уж тут не догадываться, — потупился Фефелов. — Арбалет он Клюеву подложил, я так думаю. Но опять-таки надо было слишком хорошо и обстановку квартиры знать и время выбрать, когда хозяин отсутствовал. Он, Чекалов, не один там был, кто-то его наводил. Чекалов-то с Клюевым, как я думаю, вообще знаком не был.
— Ты правильно думаешь. А этот «кто-то», наводивший Чекалова или, скорее всего, проникший в квартиру вместе с ним, уже поплатился за наводку. Из близкого окружения Куркова только Верютин был на квартире Клюева. Он же своей жене сказал, сильно напившись: «Подлянку я сделал.» А это случилось дня за два до того, как ОМОН на квартиру Клюева нагрянул. Дольше нельзя было тянуть с обыском, хозяин квартиры мог ненароком на тайник наткнуться — на тайник, которого он не делал. Алексей, а как ты думаешь, почему Курков именно тебя послал, а не Чекалова?
Фефелов неопределенно пожал плечами.
— Чтобы «повязать» тебя, — ответил за старшего инспектора Епифанов. — Он тебе что-то пообещал? Ладно, оставим эту тему. Скажи мне лучше вот что: ты этого серьезного мужика знаешь? Видел его?
Епифанов вынул из кейса фото. На Фефелова глянула физиономия из разряда тех, про которые говорят: «квадратная челюсть и глаза удава». Звероватая, конечно, физиономия, но простецкая.
— Я его видел, — кивнул Фефелов. — Один раз всего. Когда кроссовки Куркову относил. Мы с ним договорились встретиться в скверике, недалеко от облуправления. Там школа спортивная с легкоатлетическим манежем, а около манежа, значит, деревьев насадили, аллейка там, скамеечки. Вот, Курков на скамеечке и сидел, а этот «квадрат» рядом с ним, — чувствовалось, что Фефелов сейчас вспоминает ту встречу в мельчайших подробностях.
— А кроссовки ты как передавал? Завернул во что-нибудь?
— Конечно. Курков велел так сделать, да я и сам догадывался...
— И какое на тебя впечатление тогда «квадрат» произвел?
— Хреноватое, честно говоря, — Фефелов, еще больше помрачнел. — Я тогда подумал, что это зек какой-то бывший. Ну, информатор, стукач, «наседка». На вид он такой, что мне сразу подумалось: вот, дескать, преимущество физического труда — полжизни на лесоповале да в карьере. Как огурчик выглядит мужик, даже не скажешь по виду, сколько ему лет, но зверюга, конечно. Однозначно — зверюга.
— Что же, тут ты, наверное прав. Ладно, Алексей, ты сейчас напишешь мне все, про что рассказал. Все равно ведь писать придется. Лучше, если мы эту бумагу оформим как явку с повинной. На всякий случай.
— Я-то напишу, — вздохнул Фефелов. — Только, знаете, о догадках ведь в явке с повинной не напишешь.
— О каких еще догадках?
— Ну, может быть, это и не догадка даже. Короче, показалось мне, что Курков тому «квадрату» сверток с кроссовками передал. Я быстро попрощался, пошел, а когда из аллеи уже выходил, оглянулся — не совсем оглянулся, не полностью, а так, в четверть оборота. И увидел мельком: тот мужик сверток в руки взял.
Алексеев сосредоточенно слушал. В одном месте он сдвинул брови, взглянул на Клюева, покрутил пальцем, потом провел в воздухе невидимую горизонтальную черту.
Клюев помог ему остановить воспроизведение звука, перемотал ленту немного назад, снова включил воспроизведение, вопросительно взглянул на Алексеева. Тот утвердительно кивнул: все в порядке, мол.
В наушниках же, на фоне каких-то не совсем привычных для уха скрипов и шумов слышались два голоса. Голоса звучали вполне отчетливо, так, что можно было, не особенно напрягаясь, различить каждое слово.
Услышав это, Алексеев посмотрел на сидевшего наискосок от него Епифанова. Старшему следователю еще предстоит узнать, что думает о нем его высокое начальство.
Алексеев выключил магнитофон.
— Хорошая работа, — покачал он головой. — С какого расстояния записывали?
— Метров с тридцати, наверное, — ответил Клюев. — Я так прикинул по размерам данного участка.
— Н-да, будь у меня такая техника, — начал Алексеев.
— ...да будь у меня такие кадры, — подхватил, передразнивая подполковника, Епифанов. — Кончай, Григорий Данилович. Если ты их хочешь сагитировать, — он кивнул в сторону троицы «бывших беглых», — то зря стараешься. У тебя в штате, небось, самые низкооплачиваемые должности только и остались. Да и тех, может быть, меньше трех осталось. Так что ты уж лучше поставь им по бутылке какого-нибудь хорошего напитка.
— Придется, — вздохнул Алексеев.
Когда запись беседы прослушал Епифанов (реакцию которого на характеристику, данную ему Савиным, так и не удалось проследить), Алексеев спросил:
— И что же делать со Спортсменом?
— Да ведь с ним и без нас что-нибудь сделают, — пожал плечами Епифанов.
— «Что-нибудь»! Его же «завалят»!
— Не он первый, не он последний, — довольно равнодушно возразил Епифанов.
— Ай, Витя, это же совершенно особенный случай! Он против Мудрова показания может дать.
— Может, согласился Епифанов. — и я могу, и любой из них может, — опять кивок в сторону троицы. — И человек с улицы, если его материально простимулировать или, наоборот, припугнуть, тоже даст показания. Только чего они стоить будут? Что Мудров — письменные приказания ему отдавал, с собственной подписью? Или он при свидетелях говорил Юлину: сделай то-то, то-то и то-то? Магнитофонные записи? Ты не хуже меня знаешь, чего они даже в процессе следствия стоят, не то что на суде.
— Виктор Сергеевич, оставь ты все эти «против»! «За» ты можешь что-нибудь предложить? — проворчал подполковник.
— Могу. Охрану к нему приставить. Круглосуточно за ним наблюдать. Только кто за это возьмется?
— А что, если его предупредить? — подал голос Бирюков.
— Как вы его предупредите? — мгновенно вцепился в него Епифанов, словно придирчивый экзаменатор, решивший во что бы то ни стало «засыпать» экзаменующегося.
Как бы ни шли у него дела, какая бы ни стояла погода на улице, Юлин взял себе за привычку заглядывать в этот дорогой магазинчик, расположенный в полуподвале не в очень престижном районе города. Здесь продавалось охотничье оружие и оружие самозащиты для богатых. Не какие-нибудь убогие «тулки», «ижевки», при одном взгляде на которые сразу вспоминался оружейный Бердан и производное от его имени прозвище, означающее допотопное огнестрельное оружие для самых невзыскательных. Нет, в полуподвале предлагался товар лучших западных фирм. «Беретты», «браунинги», «винчестеры», «маузеры», «кольты», «умарексы», «маверики». Ружья, карабины, газовые и пневматические револьверы, охотничьи ножи, патроны, бинокли, сумки, кобуры, оптические прицелы.
В салоне магазинчика, в углу, расслабленно сидели двое парней в пятнистой зелено-коричневой форме, с АКСами на коленях. Они неотступно дежурили здесь, их фигуры сразу бросались в глаза посетителям, как напоминание о тщетности всяких попыток завладеть даже малой частью товара, хранящегося на полках и под стеклом прилавка.
Юлина товар интересовал постольку, равно как и большинство «крутых» посетителей, наведывавшихся сюда, чтобы продемонстрировать иномарки на улице перед входом, дорогую одежду, обувь, часы, ухоженные прически — словом, весь свой вид людей преуспевающих. У них, конечно, вопреки всяким законам, имелось кое-что посерьезнее гладкоствольных или даже нарезных многозарядных охотничьих карабинов, не говоря уже о газовых «пшикалках», но посещение полуподвала стало для них своего рода ритуалом.
Вот и сейчас Юлин, оставив в автомобиле под чехлом сиденья «вальтер» — не брошенный здесь представителями нордической расы с полвека назад, а новенький, производства 1990 года — прошествовал в прохладный склеп.
Он поздоровался с продавцом Мишей, высоким вежливым парнем, вяло поинтересовался, не продал ли он мощный «дальнобойный» лук «Форше», хотя прекрасно видел, что лук висит на стене, как и полгода, как и год назад, посмотрел газовый револьвер «Руджер Спид», являющийся точной копией настоящего, то есть, огнестрельного револьвера 38-го калибра, сострил относительно второй части названия револьвера, на что вежливый Миша вежливо заметил, что в данном случае речь идет о скорости, то бишь, скорострельности, а заболевание по-английски звучит как эй-ай-ди-эс.
В магазинчике практически никого не было. Только двое мальчишек, проникших сюда под опекой какого-то немолодого мужчины (явно им незнакомого, но внявшего просьбе-мольбе: «Дяденька, скажите, пожалуйста, что мы с вами») и завороженно разглядывавших сокровища, разложенные на витрине, да еще один посетитель, стройный брюнет с аккуратными усами, скользил глазами по развешанным на стенах длинноствольным орудиям убийства.
Юлин кивнул Мише, повернулся и пошел к выходу. Поднявшись по ступенькам, он сразу же взглянул на свой «Вольво». Стоит, никуда не делся. Совсем недавно у Юлина попытались увести автомобиль, но, к счастью, неудачно. Теперь Юлин поставил новое противоугонное устройство, которое срабатывало, стоило только кому-то постороннему взяться за ручку двери, включая сирену, способную своим ревом поднять из могил усопших. Вся прелесть состояла в том, что включить и отключить устройство можно было только дистанционно, снаружи не было никаких кнопок. Зато имелась кнопка внутри, стоило на нее только нажать — при подозрении, что на тебя собираются напасть — как начинала реветь все та же иерихонская труба.
Вынув из кармана пультик дистанционного управления, смонтированный заодно с брелоком для ключей, Юлин отключил противоугонное устройство и открыл дверцу своего автомобиля.
И в тот же момент кто-то цепко, сноровисто схватил его сзади за локти, не дав опомниться, ловко подбил под коленный сгиб, заставив присесть на опорную ногу и согнуться.
Прежде чем Юлин успел плюхнуться на сиденье, на место водителя — куда его, собственно, и толкали — «вальтер» из потайного карманчика в чехле сиденья исчез. Юлин понял это, когда рефлекторно схватился за то место, где всегда выпирало придающее уверенности во всем на свете тело пистолета.
— Спокойно, Игорек! — негромко, но внятно произнес незнакомец.
Юлин просто обалдел: да ведь он только что глазел вместе с ним на охотничьи товары, этот темнолицый усатый тип! Рука сама собой потянулась к заветной кнопке.
— И этого делать не надо, — запястье Юлина словно стальное кольцо охватило. — Зачем шуметь? Того и гляди народ перепугается, подумает, что война началась.
Другой рукой как-то уж очень ловко усатый освободил защелку задней двери. Через полсекунды на заднем сиденье расположились еще двое незнакомых мужчин, один широкоплечий, постарше, другой помоложе, блондин с лицом положительного киногероя.
— Давай, Игорек, трогай, — ласково предложил сосед.
Боковым зрением Юлин увидел «вальтер», нацеленный ему в бок.
— А куда трогать-то? — хриплым голосом произнес он.
Юлин почти не испугался. Неимоверная досада вскипала сейчас в нем: надо же, как дешевого фраера повязали. Его, совсем недавно толкавшего ядро к отметке пятнадцать метров и прыгавшего с шестом на пять десять! Юлин готов был удавить этого черноусого, но пистолет в его руке плюс двое противников сзади заставили опасть фонтан было взметнувшейся ярости.
— Прямо поедем, — ответил сосед. — Все время прямо, по проспекту. Потом выскочим на окружную дорогу, поедем на север.
— Не понял, — хмуро сказал Юлин.
— А чего тут понимать? За город поедем, побеседовать надо в спокойной обстановке.
Юлин повиновался.
Рефлекторно реагируя на сигналы светофоров, на выскакивавшие из соседнего ряда машины, на пешеходов, неожиданно выбегавших на проезжую часть, Юлин пытался сообразить, кто же так нагло «наехал» на него. Менты? Исключено, совершенно исключено. Кто-то из новых «крутых»? Вряд ли, он знал практически всех, как утвердившихся на своих местах «авторитетов», так и претендентов на не принадлежащие пока им куски пирога. Какие-нибудь залетные потрошители? Похоже на то. Тогда ситуация получается — хреновей не придумаешь. И смешнее — тоже. Его, Спортсмена, взяли на гоп-стоп! И что они рассчитывают с него содрать? Будут держать заложником, как какого-нибудь «лоха», требовать выкуп? Наивняки они в таком случае, их в полчаса «вычислят» и на мелкие кусочки искромсают. Они не знают, какая за Спортсменом стоит сила.
Последняя сила показалась Юлину наиболее приемлемой и правдоподобной, он уже не искал пути к спасению типа передачи какого-нибудь сигнала (какого?!) гаишнику или устройства небольшого дорожно-транспортного происшествия. Хотя усатый все равно словно бы угадал мысли насчет организации ДТП, вполголоса прокомментировав несколько, как ему, очевидно, показалось, не совсем умелых действий Юлина при обгоне. Ясно, этот автомобиль чувствует, как свое нутро, с ним подобные финты не пройдут.
Они выехали за город, проскочили мимо нескольких «потемкинских деревень» — садово-огородных кооперативов с разношерстными по калибру, стилю, фантазии и размаху строениями — и приближались к мосту через небольшую речушку.
— Ладно, — сказал черноусый, — от шума городского уехали и достаточно. Останови-ка, Спортсмен, вон там, у воды.
Вот как! Сначала его назвали Игорьком, что должно было насторожить, но он как-то не обратил внимания, а теперь Спортсменом зовут. Да это же люди Мудрова, мать-перемать! Вот кто с ним разбираться будет. Но за что? Ведь он не дал никакого повода для того, чтобы Мудров обращался с ним вот так, через своих «шестерок». Мудров всегда прямо говорил, что ему не нравится. Он, Спортсмен, не наглел ведь особенно, если и утаивал что сверх положенной ему доли, так сущий мизер, на что внимания обращать не стоило. За что же с ним Мудров так? Да ведь и не простые «шестерки» у Мудрова, он же воровской «авторитет». Юлин слыхал как-то краем уха — про «гвардию» Мудров говорил. А уж какая это «гвардия», догадываться только приходится. Догадки хорошего в любом случае не сулили.
— У тебя магнитофон имеется? — спокойно спросил усатый, будто спрашивал, водится ли здесь рыбка.
Юлин машинально кивнул.
— Вижу, имеется, — сосед протянул руку назад, через спинку сиденья, и извлек откуда-то — из воздуха?! — магнитофонную кассету.
Он очень ловко воткнул кассету в щель, щелкнул кнопкой. В салоне послышался голос, который Юлин мгновенно узнал, ведь он столько раз слышал его в телефонной трубке и «живьем».
«... с покойника и взятки гладки», — эта фраза, или ее окончание заставила Юлина почувствовать пустоту внутри и противное покалывание в кончиках пальцев, хотя он пока не знал, о чем, точнее, о ком идет речь. Интонация — вот что значило так много у владельца этого до боли знакомого голоса.
Все сидели молча, слушая спокойные голоса собеседников, записанные на великолепную ленту и прекрасно воспроизведенные не менее великолепным южно-корейским портативным магнитофоном. Никто не перебивал, не кашлял, не комментировал, не ерзал — будто важное правительственное сообщение передавали.
Когда голоса умолкли, черноусый спокойно выключил магнитофон, извлек кассету и, словно припечатывая, как костяшку домино, опустил ее на приборную панель.
— Она твоя. Насовсем. Но это не подарок, Спортсмен, — сказал усатый. — Это наш товар в своеобразном обмене. О «бабках» тут речи быть не может, сразу вношу ясность. Информация обменивается на информацию. Причем, ты сразу должен признать, что наша информация имеет очень высокую цену — для тебя. Ты лучше меня знаешь, что в ваших кругах партнеры особой щепетильности не проявляют. Ты вспомни, как недавно Большой Боб взорвался. В белое облачко в момент превратился. А он ведь наверняка «покруче» тебя был. Что значил бы ты без «крыши» — в «Комсомолке» статью про себя читал? Мало бы ты значил без «крыши», Спортсмен. Ты хочешь знать, с кем твой шеф беседовал, решая твою судьбу? С прокурором области, Игорек. А теперь прикинь, сколько у тебя шансов уцелеть оставалось бы, если бы мы тебя не предупредили.
— У меня их и сейчас почти что нуль, — широкие плечи Юлина безвольно опустились, мускулистые тяжелые руки повисли, словно неживые.
— Не надо преуменьшать значимость нашей информации, Спортсмен, — тон черноусого звучал ультимативно. — А шансы у тебя все же есть. И они могут возрасти — при нашем участии. Для этого требуется только одно условие — твоя максимальная откровенность.
— Моя максимальная откровенность... — повторил Юлин. Где-то он уже слышал эти слова? Ах, да, начальник оперчасти ИТУ говорил так или почти так. Смысл в любом случае одинаковый — его опять прижали, приперли, у него опять нет выхода, кроме как «колоться», «стучать». Впрочем, другой выход у него был и тогда — петля, и сейчас остается — пуля в башку.
— Да, максимальная откровенность. Для начала тебе надо поднапрячь свою память и восстановить события второй половины дня тридцать первого мая. Я тебе напомню: Панков и Сергеев. Меткий стрелок Панков и не слишком умелый водитель Сергеев. Как вы столь быстро успели отреагировать тогда? Ведь со времени звонка Козлову до его смерти прошло приблизительно два с половиной часа. Как вы сумели сориентироваться?
— Кто — мы? — вопросом на вопрос ответил Юлин. — Что касается меня, то мне ни в чем ориентироваться не пришлось. Разве что Панкова по-быстрому разыскать. Мне позвонил Мудров и приказал, срочно разыскать Стрелка, то есть Панкова...
— Вот как? — прервал его черноусый. — Значит, его Стрелком звали? Это ведь не напрасно, правда? И много он успел настрелять?
— За свою жизнь достаточно, — уклончиво ответил Юлин.
— Я не про Афган спрашиваю, — уточнил черноусый. — Нам кое-что известно про Панкова: и про то, что он мастер спорта по стрельбе, и что в Афгане воевал, и что фарцовкой промышлял, за что его из сборной России поперли, и... Словом, нас вот что интересует: здесь, дома, у Стрелка «мокрухи» были? Ты ведь не для протокола сознаешься, да и Стрелку теперь все абсолютно фиолетово. Ответ он будет давать разве что следователям на том свете, если они там есть.
— Одна «мокруха» точно была, — хмуро ответил Юлин. — При мне. То есть, с тех пор, как я его знаю. Прошлой осенью убийство Маркаряна было — так это его работа.
Да, дело Маркаряна было достаточно громким, о нем многие помнили. Крупный преступный «авторитет», стоявший во главе отряда боевиков, насчитывающего, по слухам, до полусотни «стволов». Когда Маркаряна убили, то поговаривали, будто это дело рук его земляков, кавказцев. Маркарян якобы не захотел подчиняться тамошнему руководству, откололся. Даже в газетных публикациях эта версия проскальзывала.
— Но ведь Маркаряна Панков убил наверняка не потому, что Маркарян ему лично очень уж не нравился. Кто-то должен был Панкова очень попросить или приказать ему, так?
— И попросили, и приказали, — криво усмехнулся Юлин. — В общем, у меня Панков появился прошлым летом. Его Мудров вроде как отбраковал. Ну, у Мудрова имеется что-то типа гвардии. На личную охрану похоже, но только с виду. Мудров не так уж часто с охраной ходит или ездит. У него один сопровождающий всегда — Геннадий Трофимович.
— Орлов? — уточнил черноусый.
— Да, — кивнул Юлин, нисколько уже не удивляясь осведомленности незнакомца. — Мне кажется, что Мудров через этого Трофимыча — так он его обычно называет — и руководит «гвардией». Панков в «гвардии» не удержался — от наркомана и проку не очень много, а серьезное дело, особенно, если «раскалывать» будут, он в два счета завалить может. Но стрелять Панков не разучился — это у него вроде как в рефлекс уже переросло. Под кайфом у него даже лучше получалось.
Вот, значит, в тот день Мудров и звонит мне: Срочно, мол, Стрелка разыщи и ко мне с ним. Стрелка долго искать не пришлось — дело-то к вечеру шло, он у себя дома, как обычно, на взводе, то есть, порядком «обсаженный». Хватаю Стрелка в охапку, привожу к Мудрову вместе с Сергеевым — потому что Мудров предупредил: водилу еще классного надо, вдруг отрываться придется. А шеф сразу дает фотокарточку: «Вот, мол, этот тип сегодня в семь вечера на свиданку придет с одним волчиной, так тебе, Стрелок, надо в первую очередь шлепнуть того, что на фото, а потом, если получится, и того, что с ним на встречу придет.» Стрелок Мудрову и говорит: убери, мол, свою фотокарточку, я этого мужика знаю, это Тольки Верютина дружок. И непонятно, то ли он собирался от этого дела отказаться, то есть, приказа шефа ослушаться, то ли что еще, потому как буркалы у него совсем бешеные. Мудров ему и говорит: вот, из-за этого дружка Верютин и вынужден теперь скрываться, этот дружок из тех, знаешь ли, про которых говорят, что они на «зоне» твои последние портянки сожрать готовы. Ну, Стрелок только плечами пожал, а глаза у него уже вот такие. Ясное дело, ему хоть дружка Верютина, хоть собственного брата шлепнуть прикажи — одно и то же. Мог Мудров им управлять.
Но я Мудрову осторожно так сказал тогда: может быть, подкрепление какое, еще кого-нибудь с Панковым да Сергеевым послать. А он: не впервой, справятся, только пусть поосторожней себя ведут. Тот, что на свидание с Козловым придет, не один может оказаться. И дело надо делать очень быстро: шлепнуть и сразу — на отрыв, потому что волчары те очень «крутые», промашки не простят.
Они слушали Юлина и удивлялись прозорливости Анжелы, столь точно спрогнозировавшей его поведение. Анжела сказала: «Доносительство сделалось его потребностью, одним из главных способов реализовать себя. Достаточно только более или менее ощутимого стимула или насилия даже в не очень значительной степени, чтобы Юлин заговорил.» И верно: Спортсмен сейчас вроде позабыл обо всем, для него главное — ничего не упустить, обо всем рассказать.
— Поехали они, значит, — продолжал Юлин. — Час проходит — не возвращаются. Я с ребятами сажусь в «тачку», на то место приезжаю, а там уже ментов полно, машина вверх тормашками лежит, Сергеева и Стрелка увезли. Народ там разный тасуется, говорят: в лепешку оба расшиблись, трупы точно. Я сразу к Мудрову. Он мне: завтра, мол, все выясним.
А назавтра получилось так, будто я во всем один виноват. Мудров вообще большой специалист всех, кроме себя, задним числом дураками делать.
«Типичная черта типичного советского начальника», — подумалось Клюеву.
— Вот, — Юлин теперь говорил зло, — и решил он Сергеева, который в реанимации лежал, убрать. Отравить, то есть.
— Но там же охрана могла быть, — осторожно заметил Клюев.
— Клал он на все охраны с прибором! — Юлин хохотнул совершенно по-мефистофельски. — У него все менты в заднем кармане штанов. А уж персонал той больницы, как, наверное, и всех других — вообще в мотне. Он мне пузырек с какой-то хреновиной дал и велел разыскать одну бабу в той больнице.
— Что за баба?
— Сейчас вспомню... Токмакова ее фамилия. Медсестра она. Я, значит, эту Токмакову разыскал, пузырек передал, она его взяла, словно так и надо, словно я яблок передал или соку — и с концами, нету Сергеева. «Отработанный материал» — так Мудров говорил в подобных случаях. Я для него сейчас тоже «отработанный материал».
— А не лучше ли тебе будет сейчас исчезнуть из города?
— Хм, идея не плохая, — усмехнулся Юлин. — Только куда же я денусь? Россия, она, конечно, большая, только у Мудрова руки тоже длинные — я, наверное, и догадываться даже не могу, насколько они длинные.
— Ладно. Давай сделаем так: ты скажешь Мудрову, что срочно должен уехать, допустим в село какое-нибудь поближе к границе с Украиной. Могут же у тебя дела какие-то оказаться там.
— Хм, — покрутил головой Юлин. — Они же мне из города выехать не дадут в этом случае. Подумают, что я точно заподозрил что-то.
— А что же ты мог заподозрить? Ты прикинь только, в какой секретной обстановке этот разговор происходил. Полчаса назад ты сам подумать даже не мог, что твой шеф за тебя твоей судьбой распорядился. А относительно выезда из города — не волнуйся, обеспечим выезд.
— Просекаю я вашу задумку — на живца, значит, собираетесь ловить, — Юлин мрачно смотрел перед собой. — Я, получается, вроде как приманка.
— Чуть больше месяца назад одного человека — тоже помимо его воли — использовали в том же качестве. И этот человек очень хорошо сейчас устроился, между прочим. Так что у тебя есть шанс деяния и судьбу того человека повторить. Ведь выхода другого у тебя все равно не остается.
— Что верно, то верно, — с каким-то мрачным весельем произнес Юлин. — Выхода у меня не остается.
Едва «Вольво” Юлина проехал мимо большого стального щита, размещенного на двух бетонных столбах и отмечающего черту города, как Ненашев услышал в приемнике:
— Владимир Викторович, не соврал-таки Спортсмен, точно в эту степь направился, Что делать? За ним, что ли двигать?
— Не только двигать, — проскрипело в ответ. — Точку надо ставить. На месте. Это и хорошо, что он так далеко собрался. Ты меня понимаешь?
— Я-то понимаю. В смысле того понимаю, что с ним делать, когда он окажется... на месте. А вдруг как он дальше намылился? Что тогда делать?
— Мне, что ли тебя учить, старина? Действуй по обстановке, но точку поставить очень желательно.
— Лады, сделаем.
Они и не сразу засекли «Волгу» Орлова — только тогда, когда тот вывел ее на трассу чуть не перед самым их носом, перед капотом «Шевроле» — Марушкин продолжал баловать друзей.
Что же, план удался как нельзя лучше. На всех других выездах из города наверняка тоже стояли люди Мудрова, но на этом, где Юлин должен был появиться вероятнее всего (а чего ему врать? Предупредил шефа и поехал с чистой совестью), Мудров поставил самого мудрого человека Трофимыча.
Сейчас Орлов был так близко от них, что Ненашев и Бирюков, сидевшие на переднем сиденье, всерьез струхнули — как бы не заподозрил чего Трофимыч, физиономии-то ему наверняка знакомы, даром что они темные очки нацепили. Клюева с его запоминающимися, «корниловскими» усами вообще заслали на заднее сиденье — не самая худшая альтернатива срезанию «корниловских» усов.
Но Орлов на «Шевроле» никак не отреагировал, ему важно было не упустить светлый «Вольво», слишком уж резво уходивший по крайнему левому ряду.
— Спортсмен, — сказал Бирюков, наклонившись к микрофону. Орлов появился. Следует за тобой метрах в двухстах. Сейчас пытается перестроиться в твой ряд. Перестроился. Будь повнимательнее.
Они уже покинули удобную автостраду и теперь ехали по шоссе с растрескавшимся там и сям асфальтовым покрытием, со свежими, коряво поставленными латками, где асфальт почему-то больше всего размягчался от кинжальных солнечных лучей.
— Слушай, — Бирюков опять вызвал на связь Юлина. — Ты хоть раз видел «тачку» Орлова?
— Не приходилось, — ответил Спортсмен.
— Понятно. То-то он так в наглянку у тебя на хвосте висит.
— Да я уже вычислил его, — сказал Спортсмен успокаивающе.
— Тогда все в порядке. Через десять километров — конечный пункт.
— Сам не маленький. Я еще дорожные указатели читать не разучился, — нервно ответил Юлин.
— Ну-ну, расслабься, Спортсмен. Помни, что мы с тобой.
«Вольво» свернул с шоссе и, поднимая тучи плотной пыли, поехал по дороге, идущей за окраиной села.
Над степью висело колеблющееся марево. Дружно взошедшая после обильных дождей кукуруза сейчас как-то сникла и производила впечатление самое унылое. Не только всходы кукурузы, но и все вокруг просило влаги.
А в полукилометре впереди влаги хватало — словно гигантский лист отполированного металла, блестел пруд.
Водоем был большой — метров двести в длину и метров шестьдесят в ширину. Похоже, он являлся здесь едва ли не единственным поставщиком воды для орошения полей — ослепительно белое в лучах дневного солнца здание насосной станции притулилось на берегу, у пологого склона холма.
Там, неподалеку от здания насосной станции и разместился «цивилизованный» пляж, то есть, сюда когда-то привезли песок и насыпали его достаточно толстым слоем на берег. Песок давал возможность войти в воду с относительным комфортом, не рискуя на каждом шагу загнать в босую ступню колючку, которых здесь было штук по десять на квадратный сантиметр, и не опасаясь наступить на острый камешек, которыми в изобилии был усеян берег.
Естественно, Юлин поехал в сторону насосной станции. Он поставил автомобиль на бугорке, заглушил двигатель и услышал в приемнике:
— Клюнуло, Спортсмен. Твой друг сейчас в лесу на противоположном берегу. Но ты не бойся, мы его контролируем.
То ли от этого сообщения, то ли от палящего зноя Юлина словно электрическим током пронзило, от макушки до пят.
Орлов, оставив машину прямо на дороге, огибающей окраину леса, поспешно выхватил из-под сиденья продолговатый предмет в кожаном чехле, захлопнул дверцу и окунулся в жаркий, пропитанный запахами трав воздух. К жаре Орлов был привычен, жара ему даже нравилась, хотя и потел он изрядно.
Жара ощущалась еще и под сенью леса, росшего по одной стороне пруда. Лес спускался к самой воде, крайние деревья опускали по невысокому обрывчику свои корни на воду.
Быстро оглядевшись, Орлов понял, что ему невиданно, просто сказочно повезло: на этом берегу никого не было, только далеко справа, метрах в ста, не ближе, торчал какой-то рыболов на надувной лодке из черной резины.
А объект — вот он, напротив, невооруженным глазом вполне различим. Вот он спускается по бережку, смотрит в сторону каких-то девиц, подставивших молодые ягодицы под щедрые лучи. Нет, если бы во времена юности Орлова какая-нибудь деваха появилась бы на пляже в таких, с позволения сказать, трусах, то самое настоящее столпотворение началось бы, массовые беспорядки.
Ага, объект раздеваться начинает. Все идет, как по-писанному. Просто идеальные условия.
Еще раз взглянуть влево и вправо. Никого. Орлов расчехлил продолговатый предмет. Теперь в руках его оказалась короткая, казавшаяся тупорылой из-за стационарного глушителя во всю длину ствола, винтовка с оптическим прицелом.
Спешить некуда. Орлов устроился за густой листвой, осторожно поднял винтовку. Нельзя хоть чуть-чуть высовываться. На безлюдном пространстве вдоль кромки воды всякое движение, всякое живое, существо приковывает к себе взгляд. Он будет виден с противоположного берега так же отчетливо, как и сам сейчас видит людей, расположившихся за широкой полосой воды на песочке. Две девчонки, парень с ними.
Мощная оптика приблизила лицо приподнявшейся с песка девушки. Она что-то говорила, хмуро, недовольно выговаривала то ли подружке своей, то ли парню. Та-ак, хватит сиськами любоваться, поехали влево.
Объект тоже разделся. Самец, что и говорить. Мощен, широкоплеч, грудь волосатая, живот мускулистый, без капельки жира.
Пожалуй, сейчас самый момент. Хорошо бы, конечно, в затылок щелкнуть, когда он из воды выходить будет. Орлову нравилось поражать жертву в затылок. Совсем недавно он сделал это очень удачно, получив наслаждение, которое недоступно большинству так называемых средних людей. Он убил с гораздо большего расстояния, из совершенно беззвучного оружия, грозного оружия средневековья.
Но до того, как этот объект из воды выйдет, много времени может пройти. Кого-нибудь черти на этот берег принесут или еще что-то непредвиденное случится.
Можно в грудь, вот сюда, в ложбинку между рельефных мышц. Нет, в таком случае надо не меньше двух раз стрелять, чтобы уж наверняка. Хрен его знает, где у него сердце.
Надежнее всего в лоб. Вот он, лобешник. Опустим крестик со лба, остановим на подбородке, выдохнем и, не спеша, неглубоко вдыхая, поведем крестик вверх...
Что-то с силой ударило сбоку по винтовке, так, что Орлов едва не выпустил винтовку из рук. Он не мог понять, что же, собственно произошло. Орлов удивленно поглядел на винтовку: глубокая рваная дыра зияла в деревянном ложе. В него стреляли?!
Уже начиная поворачивать голову влево, Орлов понимал, что делает это слишком поздно.
Человек в синих джинсах и такой же джинсовой рубашке стоял метрах в пятнадцати от Орлова, невесть когда и невесть как появившись из-за густого ивняка. В руке человек держал пистолет. С глушителем. Вот почему выстрел не был слышен.
— Пушку отбрось вправо, Трофимыч! — приказал человек, и Орлов сразу узнал его.
Почувствовав еще чье-то присутствие, Орлов быстро обернулся. Еще один незнакомец — да нет же, какой там незнакомец! — спускался между деревьев. И у него был пистолет в руке.
Орлов отшвырнул винтовку вправо, совершенно не заботясь теперь о том, что его могут увидеть с того берега. Наоборот, он теперь выпрямился во весь рост.
Мудров лежал на спине, а на чреслах его отбивала ламбаду упругими ягодицами коротко стриженная девчушка. Партнерша шлепала задницей, у Мудрова шумела в ушах кровь, поэтому он даже не заметил, как к ритму ахов, вздохов и хлюпов присоединился какой-то посторонний звук.
Внезапно в комнате вспыхнул яркий свет. Девчушка взвизгнула и моментально скатилась с кровати, прихватив с собой покрывало и оставив Мудрова во всей красе — с чахлой впалой грудью, мокрыми жидкими волосами, приоткрытым слюнявым ртом и победно торчащим предметом мужской гордости.
Один из появившихся в комнате троих мужчин поднял большой черный пистолет, по-видимому, только что извлеченный из тайника в квартире, на уровень глаз и хмыкнул:
— Надо же, сволочь старая. Все у него по высшему разряду: если пушка — так «стечкин», если «горячее мясо» — так малолетка. Сколько тебе лет, деточка? — обратился он к девчонке, закутавшейся в покрывало и испуганно жавшейся в угол. — Небось пятнадцать? Говори, не стесняйся!
— Четырнадцать, — пролепетала «деточка», и под ней образовалась небольшая лужица, потому что ей показалось, что усатый мужчина как-то не так направил пистолет, в ее сторону направил.
— Н-да. Что скажешь, Мудров? А впрочем, чего тебе говорить. Сядь пока вот сюда в кресло, — он поднял Мудрова с кровати и защелкнул на запястьях наручники, — а мы и сами все прочтем. Наш «серый кардинал», как белый человек, все доказательства в компьютере хранит. Николаич, сумеешь сыграть на этом инструменте?
— Обижаешь, — хмыкнул Бирюков и сел в углу за столик, на котором стоял компьютер фирмы «Эппл».
Вставив дискету в дисковод и немного поколдовав, он нашел нужную программу, нажал на клавишу, и на экране монитора появился длинный список непонятных обозначений.
— Посмотрим, например, кто у нас тут находится под номером A100D1.
Он нажал еще одну кнопку, и на весь экран развернулось подробное досье на несколько страниц и с присоединенной фотографией.
— Неплохо, нехило, некисло. Рецидивист Пономарев упакован со всеми потрохами. А всего тут таких сколько?
Он поднялся на несколько ступеней и ответил на вопрос:
— Всего здесь таких четыреста тридцать девять... особей.
На второй дискете оказались данные руководителей промышленных предприятий области, тоже, по выражению Бирюкова, «со всеми потрохами» — от характеристики «злоупотребляет алкоголем, лечился в 1983 г.» до пометки «имеет внебрачную дочь Ирину 1957 г. р. от гр-ки Калинович Полины Михайловны, проживающей по улице Праволинейной, д. 32 кв. 70.»
— «Контора» знает все обо всех, — подытожил краткое знакомство с содержанием дискет Клюев. — Думаю, там еще много сюрпризов, в этих заветных «шкатулочках». Эй, малявка, чего ты там прячешься?
«Малявка» уже давно оделась и безо всякого испуга, но с явным интересом заглядывала в дверь комнаты.
— Прелестное созданье, — обратился к ней Ненашев, — ты в школу-то хоть ходишь?
— У нас сейчас каникулы, — ответило прелестное создание.
— Вот, поговори с такой. Раз каникулы, значит, можно и с дедушкой потрахаться. Что же с тобой делать? Дуй-ка ты домой, да гляди, чтобы тебя по дороге еще какой-нибудь дедушка не заловил. Впрочем, ты, наверное, будешь только рада. О темпора, о морэс!
Он довольно долго возился с защелками и кнопками на двери, пока наконец, не открыл ее.
Юная любовница Мудрова скользнула мимо Ненашева и была такова.
— Я же говорю — о темпора, о морэс, — развернул руками Ненашев. — Даже спасибо не сказала. Надо бы ее здесь оставить, да ментов вызвать. Может быть, ее бы даже и наказали, потенциальную носительницу СПИДа. А это что за хреновина? — он с интересом рассматривал какое-то устройство, напоминающее встроенный микрофон. — Последний буду гад, но это какой-то аварийный вызов. Спорим, джентльмены, что этот сладострастник, нажав вот эту кнопочку, вызывает...
И он нажал «кнопочку». Сразу послышался шорох, гул, потом строгий мужской голос произнес:
— Слушаю!
— Да-да, — умильно проворковал Ненашев.
— Владимир Викторович, я слушаю, — сказал все тот же голос.
— А-а, вот в чем дело, — пропел Ненашев. — Слушай, мужик, тут у твоего шефа неприятности. Без штанов он, понимаешь ли, сидит.
— Что?! Кто это говорит?! — взревел голос.
— С шефом хочешь поговорить?
Бирюков подхватил Мудрова под руки, вырвал из кресла и довольно бесцеремонно подтащил к переговорному устройству.
— Владимир Викторович! — надрывался голос.
— Митюков! — приказал в устройство Мудров. — Сиди на месте и не рыпайся. Я в полном порядке, понял?
Надо было отдать ему должное — немногие способны, будучи одетыми только в наручники, приказывать, да еще таким уверенным тоном.
— Эй, Митюков, — опять влез Ненашев, — он вовсе не в порядке. Он жалеет тебя. Какой же ты, к фигам собачьим, телохранитель, если боишься прийти на помощь своему голому шефу.
И он, не дожидаясь ответа, выключил переговорное устройство.
— Итак, сейчас здесь будет консьерж, — констатировал Клюев, — возможно не один. Он далеко живет, Мудров? Слушай, жалкий старик, у нас для тебя плохая новость: верный пес Трофимыч не исполнил твоего приказания, он отпустил Юлина. Как уж они с ним поладили, не знаю, но Юлин — тю-тю! Чего зенки вылупил? Это и в самом деле так. Может быть, Спортсмен тебе скоро привет пришлет. Ты сразу скажи своим мудакам, телохранителям-консьержам, чтобы они не очень-то шумели, а то еще весь дом перебудят.
Минуты через две на площадке раздались торопливые шаги.
— Те же и охрана, — провозгласил Клюев, вставая за креслом, в котором сидел Мудров. — Костя, впускай.
Дверь, укрепленная изнутри и снабженная хитрыми механизмами, на сей раз удивительно быстро покорилась Ненашеву.
Двое крепких парней с пистолетами в руках стояли на пороге.
— Добро пожаловать, придурки, — Клюев стоял, приставив дуло пистолета к затылку Мудрова. — «Пушки» бросайте, не то я вашему начальнику мозги на ковер выпущу.
Телохранители оказались в патовой ситуации: в них целились Бирюков и Ненашев, а шеф был тоже под прицелом.
— Давайте, давайте! — прикрикнул Клюев, — будете бросать далеко вперед, на счет «три». Один!
На лицах телохранителей отразились смятение и беспомощность.
— Два!
И тут случилось то, чего никто не мог предугадать. Мудров вскочил и заорал:
— Бегите!
Клюев не ожидал от него такой прыти, но среагировал абсолютно правильно: сразу упал на пол за креслом.
И это случилось за несколько десятых секунды до того момента, как один из телохранителей нажал на спуск. Он наверняка поразил бы Клюева, если бы Клюев оставался на месте. Но Клюева не было, зато появился Мудров, он и получил пулю, предназначавшуюся явно не ему.
Пуля вошла под левый глаз, близко к переносице. Мудров только рот открыл, а пуля уже сломала хрупкую кость, прошла через мозг и, вырвав кусок черепной кости, щелкнула в стену. Тогда-то и прозвучало «бегите», произнесенное, но существу, уже мертвым человеком.
А пуля из пистолета Мудрова нашла стрелка. Он согнулся, и следующая пуля заставила его выронить пистолет и рухнуть вперед.
Другой телохранитель успел выбросить свой пистолет, и Бирюков с Ненашевым просто чудом не успели пристрелить его.
— Старый ты педераст, — сказал Клюев, поднимаясь. — Что же наделал, козел?
Он вытер пистолет носовым платком и вложил его в мертвую руку Мудрова.
Полковник Широков еще раз скользнул глазами вверх, к грифу «совершенно секретно», потом опустил взгляд к тому месту, где он прервал чтение:
«... целью Мудрова В. В. был полный контроль над преступными группировками и коммерческими структурами всего региона. Поставленной цели он добивался путем получения информации обо всех этих формированиях — как уже имеющихся, так и могущих возникнуть.
Используя данные картотеки, Мудров В. В. разными путями подчинял себе или физически устранял не пожелавших оказаться в зависимости от него преступных «авторитетов».
Для устранения последних, для силового давления на руководителей преступных группировок Мудровым В. В. была задумана и при непосредственном участии бывшего начальника отдела по расследованию убийств Управления уголовного розыска УВД области Куркова A.B. создана так называемая «гвардия» — специализированное формирование, состоящее из бывших сотрудников КГБ, ГРУ, различных армейских спецподразделений. Кроме того, Курковым A.B. вербовались в «гвардию» сотрудники ОМОН УВД, имеющие хорошую физическую подготовку.
Данные расследования позволяют сделать вывод, что на самом деле «гвардией», то есть, незаконным вооруженным формированием, руководил бывший подполковник спецназа КГБ Герой Советского Союза Орлов Геннадий Трофимович, имеющий опыт боевых операций в Афганистане в период с 1979 по 1985 год.
Последним 18.04.93 был убит депутат областного Совета народных депутатов Петраков Р.Ф., о чем свидетельствует запись беседы между Мудровым В. В. и Орловым Г. Т. от 10.06.93 и признание самого Орлова, сделанное 16.06.93.
Убийство Петракова Р. Ф. было запланировано Мудровым В. В. совместно с главой администрации области Кудюковым И. С., об этом также был заранее поставлен в известность и заместитель начальника УВД области полковник Маслов Н. И. — последний факт подтверждается видеозаписью встречи между Кудюковым И. С. и Мудровым В. В., состоявшейся 06.06.93...
... Имеется также аудиозапись беседы между Мудровым В. В. и прокурором области государственным советником юстиции 3-го класса Савиным В. П. от 12.06.93...»
Широков перевернул еще один лист, вздохнул облегченно — следующий лист был последним, под текстом на нем уже стояла подпись: следователь УКГБ старший лейтенант Стрельцов А. Н.
— Где же ты взялся на мою голову, Стрельцов? — вздохнул полковник Широков.
Он отодвинул от себя спецдонесение, посидел, барабаня толстыми крепкими пальцами по столу, потом потянулся к трубке телефона...