Заметно поредевшая в последних боях рота, где служил старшина Евгений Чумаков, вошла в деревню Верхняя Сосновка за полночь. Здесь с переменным успехом уже несколько дней шли упорные бои, и было похоже, что фашистов все-таки удалось выбить из этого покинутого жителями селения. Немцы, вероятно, отошли в сторону леса, сумев при этом оторваться от наших частей.

Чумаков и его товарищи устало шагали по ночным деревенским улочкам, освещенным трепещущими багровыми отсветами пожарищ: перед отступлением фашисты успели поджечь несколько домов.

Утомленные дальним переходом солдаты начали было размещаться на ночлег по уцелевшим избам, как вдруг из темноты разноцветным трассирующим пунктиром ударила очередь немецкого пулемета. Потом сразу же еще одна и еще… Неожиданной атакой фашисты пытались снова отбить утраченную ими деревню.

В суматохе внезапно вспыхнувшего ночного боя старшина старался помочь командиру организовать оборону: собирал успевших разойтись по избам красноармейцев в единый кулак.

— Чумаков, — приказал командир, — проверь: в этой избе ни кого из наших не осталось?!

Старшина понимал: бойцы так сильно уставали, что кого-то могла и не разбудить начавшаяся в деревне перестрелка. Он поспешно взбежал на крыльцо, рванул незапертую дверь и шагнул в непроглядную темноту сеней.

— Ребята! Есть здесь кто? — крикнул во всю силу легких. — Мигом все на улицу!

Никто не отозвался, в доме по-прежнему тихо, только вроде бы что-то шевельнулось в отдалении. Старшина двинулся туда и снова крикнул, но голос его осекся на полуслове: чьи-то сильные руки железной профессиональной хваткой стиснули горло. А из темноты на помощь нападавшему уже ринулось еще несколько человек: Чумаков слышал это…

Такое нередко бывало на фронте: в подходящий момент внезапно схватывали неприятельского солдата так, чтобы не мог ни выстрелить, ни подать голоса, и бесшумно в одну секунду приканчивали ножом или душили руками.

Расчет затаившихся в доме до поры фашистов был безошибочно точным: все заранее предопределено в этой заведомо неравной борьбе. Неосмотрительно вошедший русский надежно взят проверенной мертвой хваткой, и так неожиданно, что у него не оставалось абсолютно никакой возможности к сопротивлению в этом набитом немецкими солдатами доме.

В темноте лишь прозвучал шум тяжело рухнувшего на пол тела и громыханье сшибленных им с печи чугунков…

Старшина Чумаков не обладал ни богатырским сложением, ни природной геркулесовой силой, был среднего роста и обычного телосложения. И все-таки наперекор, казалось бы, явно неизбежной гибели он сумел провести эту внезапно обрушившуюся на него смертельную схватку вопреки точно рассчитанному немецкому сценарию. Не ему, а напавшему на него фашисту пришлось «тара-нить» головой деревенские кухонные чугунки. Спасла быстрота реакции: неотразимую подсечку Чумаков успел сделать мгновенно, сразу же в темп внезапного вражеского захвата за горло, хотя, разумеется, совершенно не ожидал его. А стремительно выскочить после этого на улицу было уже несложным делом.

Всем смертям назло старшина сумел уйти от грозившей ему гибели и успел предупредить своих товарищей о тех, кто затаился в избе, готовясь нанести им неожиданный удар с тыла…

Когда Исао Окано вышел на татами, десять тысяч зрителей устроили ему настоящую овацию. Это было неудивительно, ведь у Окано целая коллекция высших спортивных титулов: абсолютный чемпион Японии, чемпион Олимпийских игр 1964 года, чемпион мира… Он стоял напротив Бориса Мищенко очень спокойный, не сомневавшийся в успехе.

О достоинствах своего противника Борис был достаточно осведомлен и, конечно, не мог быть абсолютно уверенным в своей победе, но он твердо знал, что для чемпиона мира это в любом случае не будет легкий выигрыш. Борис был полон решимости вести борьбу без оглядок на высокие звания Окано.

Едва прозвучала команда судьи к началу схватки, как Окано начал легко и стремительно кружить вокруг Мищенко. Невысокий, с необъятно широкими плечами, он держался прямо, настороженно выставив вперед готовые к захвату большие короткопалые руки. Выбрав момент, мгновенно захватил борта кимоно Мищенко, и тот почувствовал в хватке Окано такую мощь, которая даже не снится простачкам, верящим, что в дзюдо не нужна физическая сила.

Настойчиво осуществляя свой тактический замысел, Окано стал отходить к углу татами, увлекая за собой Мищенко. И тогда чутьем, без которого просто немыслим большой мастер борцовского ковра, Борис понял, что именно сейчас, в это мгновение, нужно провести прием… Оборона неминуемо обречет на поражение. Имея инициативу, Окано наверняка реализует ее. Только лишь нападение, решительное и агрессивное, может сломать его планы. К тому же сейчас, когда Окано поглощен подготовкой решительной атаки, он психологически наиболее уязвим. Думая о нападении, чемпион невольно ослабляет бдительность в защите.

Борис тотчас опустился на татами, подбив ногу Окано и увлекая его за собой. В ту долю секунды, когда, потеряв равновесие, японец падал, Мищенко, действуя только ногами, успел перевернуть его в воздухе так, что тот упал на спину, а его рука оказалась крепко зажатой между ногами Бориса. Перегибая руку соперника в локте, наш борец мгновенно провел болевой прием.

Объективные И знающие толк в дзюдо японские болельщики по достоинству оценили эту красивую победу и приветствовали Бориса даже еще более бурно, чем его именитого соперника перед началом схватки. И, конечно, не только в Осаке, где проходила матчевая встреча советских и японских дзюдоистов, но и по всей Японии газеты печатали фотографии, кинограммы и оживленно комментировали сокрушительное поражение чемпиона мира всего лишь на двадцатой секунде схватки…

Для двух этих различных эпизодов, разделенных к тому же более чем четвертью века, общим было то, что их герои — и Чумаков и Мищенко — имели в активе по нескольку лет занятий борьбой самбо. Занятий усердных и небезуспешных.

Именно самбо, а не дзюдо было основной спортивной специальностью цээсковца — старшего лейтенанта Мищенко, а в дзюдо Борис пришел, так сказать, «по совместительству». Возникла необходимость защищать спортивную честь страны в этом малоизвестном тогда у нас, экзотическом японском единоборстве. Лучше всех, разумеется, это могли сделать самбисты, имевшие необходимую подготовку. Сильнейшие на них и вышли тогда на татами, облачившись в еще непривычные японские кимоно и длинные брюки. Среди них, естественно, оказался и двукратный чемпион Советского Союза Мищенко. Ему аплодировали не только на родине дзюдо, но еще в Риме, Женеве, Эссене, где он выступал на первенствах Европы по этому виду борьбы.

Что же касается Евгения Михайловича Чумакова, ныне кандидата педагогических наук, заслуженного мастера спорта и заслуженного тренера СССР, то он один из славной плеяды чемпионов самбо еще первого, довоенного, призыва. С первых же дней Великой Отечественной войны Чумаков, как и многие его товарищи-самбисты, сражался на фронте, где самбо сослужило всем им хорошую службу.

Домой старшина вернулся с тяжелым ранением: поврежденными оказались обе руки. Особенно плохо было с правой: из-за перебитого нерва она почти не действовала; и даже шевельнуть ей было нестерпимо больно. Из самбо приходилось уходить, как и из действующей армии. Казалось, это было неизбежным. Но самбист Чумаков не привык сдаваться ни в спортивных, ни в боевых схватках, и теперь он тоже начал неравный поединок со своим недугом. От острой боли темнело в глазах, но Чумаков, отерев со лба холодный пот, снова л снова заставлял себя разрабатывать искалеченную руку.

А на первом же послевоенном чемпионате страны вопреки всем пророчествам скептиков израненный самбист снова взошел на высшую ступень пьедестала почета. А потом нашел в себе силы повторить этот небывалый успех еще и еще раз…

Самбо родилось в нашей стране в результате творческих исканий советских тренеров и спортсменов. Советское по рождению и интернациональное по самой своей сущности, оно объединило тысячелетний опыт самых различных народов в области борьбы и самозащиты. В спортивном самбо может быть использован любой прием любого национального или международного вида борьбы, а его боевой раздел включает лучшие достижения различных систем самозащиты.

Такой широкий принцип отбора приемов позволил сформировать огромнейший Технический арсенал самбо, который вполне заслуженно называют «десять тысяч путей к победе».

Обычно когда речь заходит о существующих в мире прикладных видах борьбы и системах самозащиты, то называют лишь исключительно японские — джиу-джитсу, сумо, дзюдо, каратэ, айкидо… Благодаря многолетней и не слишком скромной рекламе они оказались больше всего известными широкой публике. Мне не раз приходилось даже слышать такие недоуменные вопросы: «Но почему же именно японцам, и только японцам, удавалось изобретать эффективные боевые приемы?!» И на это я всегда отвечаю так:' «Потому что не только и не именно».

Ведь в действительности каждый народ на определенных этапах своего исторического развития непременно создавал какие-то приемы борьбы, обезоруживания, которые были жизненно необходимы в бесчисленных войнах, междоусобицах и случайных схватках. Немало таких приемов родилось задолго до появления японских систем и нередко даже в значительно более целесообразных вариантах.

Для того чтобы наглядно убедиться в этом, давайте совершим путешествие по различным эпохам и странам, использовав для этого любимое средство передвижения авторов научно-фантастических романов — машину времени.

Древний Египет, время, отделенное от нас более чем четырьмя тысячами лет… Под палящим тропическим солнцем, утопая по щиколотку в раскаленном песке, Камее, начальник отряда копейщиков, вел своих людей краем Нубийской пустыни. Нубийские племена совершили набег на южноегипетские селения, и Камее получил приказ найти и разгромить один из отрядов врага. Весь день продолжалось преследование, и только к вечеру они увидели частокол нубийских копий за отдаленным барханом.

Заметив преследователей, нубийская ватага с криками ринулась на них. Впереди всех бежал богатырского сложения предводитель, размахивая тяжелой палицей. По деревянным, обитым шкурами щитам египтян забарабанили швыряемые нубийцами камни. Камее успел построить своих воинов в плотную боевую шеренгу, но очень скоро общая схватка разделилась на отдельные очаги рукопашного боя. Начальник отряда сражался рядом со своими копейщиками, от метких и сильных ударов его булавы с каменным навершнем — знаком воинского достоинства — упал уже не один захватчик. Вот только последнего мощного удара не выдержало древко старой булавы и сломалось. Камее бросился к валявшемуся на песке египетскому копью с медным наконечником, но чья-то огромная босая ступня наступила на древко и не позволила поднять оружие. Камее вскинул голову и увидел над собой вождя нубийцев.

Силач замахивался своей огромной палицей, а левой рукой пытался схватить Камеса, чтобы не дать тому увернуться от смертельного удара. Но Камее и не собирался бежать. Он крепко схватил за запястье протянутую к нему ручищу богатыря, повернувшись к нему спиной, забросил ее на свое плечо и резко наклонился. Ноги нубийца описали в воздухе широкую дугу, и он тяжело грохнулся о землю. Выпавшая из руки дубина отлетела в сторону.

В этот момент, когда Камесу уже казалось, что он спасен, другой нубиец сзади схватил его, крепко прижав руки к бокам. Но начальника копейщиков, даже безоружного, не так-то просто было захватить в плен. Он умело зацепил своей ногой ногу нападавшего и опрокинул его навзничь. Однако на помощь товарищу уже бросился еще один нубийский воин. Уж очень заманчиво было взять в плен вражеского начальника, и мускулистый нубиец, наскочив на Камеса спереди, как клещами ухватил его за руки повыше локтей. Камее сразу почувствовал мощь хватки врага и не стал вырываться. Наоборот, он поддался напору нападавшего, быстро сел на песок, а затем повалился на спину, упершись в то же время ногами в живот нубийца, и, использовав его же собственный натиск, с силой перебросил через голову. Мгновенно вскочил на ноги и наконец смог поднять с песка то самое спасительное копье…

Вы, конечно, вправе спросить: а насколько достоверна нарисованная выше картина? Стычки древних египтян со своими южными соседями — нубийцами — были самым обычным явлением на протяжении многих столетий, но имена начальников отдельных египетских отрядов и иные сведения о них до нас, разумеется, не дошли. Так что мне пришлось просто вообразить себе такого человека, но вот все приемы, которые использует в опасной схватке мой Камее, абсолютно достоверны и являются именно теми, какие действительно знали в Древнем Египте.

Дело в том, что у египетского селения Бени-Гассан археологи раскопали гробницу, относящуюся к третьему тысячелетию до нашей эры. Настенная живопись гробницы воспроизводила батальные сцены и, кроме того, донесла до нас более трехсот различных изображений борющейся пары: египтянина и чернокожего атлета. И тот и другой проделывают самые различные приемы, которые и сейчас можно встретить в различных видах борьбы и самозащиты. Эти изображения позволили ученым сделать вывод, что борьба с применением ударов и болевых приемов являлась составной частью боевого искусства Древнего Египта. И именно этой настенной живописью руководствовался я, давая описание приемов, использованных Камесом в бою с нубийцами.

А теперь давайте пересечем Средиземное море и перенесемся на два тысячелетия ближе к нашему времени так, чтобы из Древнего Египта попасть в античную Грецию VI века до нашей эры…

Среди беломраморных статуй и колонн афинского гимнасия, посвященного Аполлону Ликийскому, идут два человека. Один из них, крепкий еще старик в белом хитоне, мудрый греческий законодатель Салон. Другой явно, как выражались греки, варвар, в рубахе из овечьей шкуры, на поясе у него короткий скифский меч — акинак. Это скиф Анахарсис, проделавший далекое и опасное путешествие, чтобы узнать и понять обычаи просвещенных эллинов, познать их законы.

Салон и Анахарсис пришли в гимнасий в тот момент, когда его ученики готовились к атлетическим упражнениям. Раздевшись донага и весело переговариваясь, эти мускулистые статные парни начали растираться оливковым маслом.

Потом руководитель разделил их на три группы, одна из них направилась в помещение, на полу которой изумленный скиф увидел толстый слой жидко замешенной глины. Однако юноши отнюдь не собирались лепить из нее остродонные сосуды — амфоры. Нет, они занялись делом, менее всего подходящим для этого места: разбившись на пары, стали бороться. Начинали схватку они, низко наклонившись и даже упершись головой о голову. («Бодаются совсем как бараны», — подумал скиф, но мы с вами сразу бы вспомнили, что видели нечто подобное и на современном борцовском ковре.) Схватки протекали скоротечно: один из борцов сделал подножку, другой подхватил соперника под коленки и опрокинул в жидкую грязь. Тот попытался подняться, однако победитель навалился на него и снова опрокинул. Неудачник, барахтаясь в глине, всеми силами старался освободиться, но партнер крепко обхватил его талию обеими ногами и, захватив шею в локтевой сгиб, начал душить. А после этого соперники как ни в чем не бывало поднялись на ноги и снова вступили в единоборство.

Другая группа юношей занималась тем же самым, во дворе уже не на жидкой глине, а на чистом сухом песке, которым они обильно посыпали свои обнаженные тела перед тем, как вступить в борьбу.

Но совсем уж удивительные вещи делали парни и третьей группе. Тоже разбившись на пары, они вступили в беспощадный рукопашный бой. Слышались лишь горячее дыхание бойцов и звуки ударов руками и ногами. От точного удара кулаком в челюсть на лице одного из юных бойцов кровь перемешалась с песком.

«Сейчас бедняге придется выплюнуть десяток выбитых зубов», — сочувственно подумал Анахарсис, но юноша по-прежнему уверенно продолжал бой и, подпрыгнув, ответил партнеру точным ударом ноги в живот. А в стороне паренек, которому не хватило пары, высоко подпрыгивал и наносил удары ногой в воздух.

И опять, наверное, мы с вами подивились бы, сравнив такие удары с приемами каратэ, но простодушный скиф уже не выдержал и взволнованно спросил у Салона:

Эти несчастные юноши, наверное, безумны? Ведь я видел сам, как по-дружески помогали они друг другу умащивать тела маслом, а потом вдруг ни с того ни с сего начали терзать друг друга, валяясь, словно свиньи, в грязи и не жалея истраченного масла. Или колошматить на песке, где надзиратель, вместо того чтобы разнять их, громко восхваляет каждый удачный удар. Зачем позорят они свою стать и красоту?!

— Нет, это не безумцы, и действительно бьются они не со зла, — улыбнулся Салон. — Ты сильный и ловкий человек и, я думаю, если подольше побудешь в Греции, то и сам станешь одним из таких испачканных глиной и песком, настолько приятным и полезным покажется тебе это занятие.

— Ну нет, если кто-нибудь посмел бы поступить так со мной, он тотчас бы убедился, что я не зря опоясан акинаком! — горячо возразил скиф, но Салон продолжал:

— Они умащивают тело маслом, потому что это полезно для кожи. Борются в жидкой глине, так как от этого тело делается скользким и держать соперника очень трудно. Это дает навык особенно сильно и умело схватывать. Песок же, наоборот, делает тело сухим и позволяет держать партнера более прочно, так что очень трудно вырваться. Это научит юношей освобождаться от самых крепких захватов. Еще они учатся падать, не причиняя себе вреда, легко подниматься на ноги и легко переносить, когда их сжимают руками, гнут и душат, а также сами учатся бросать противника.

Панкратион же, так мы называем кулачный бой, в котором разрешены удары ногами и захваты, дает навык наносить сильные и точные удары, а также терпеливо переносить их. Мы обучаем юношей самому трудному, чтобы потом им было легко.

Конечно же, вступив в рукопашный бой с врагами, привычный скорее вырвется и сделает подножку или, оказавшись под врагом, скорее сумеет встать на ноги.

Я думаю, ты понимаешь, Анахарсис, насколько хорош будет в доспехах и с оружием тот, кто даже нагой способен внушить ужас противнику.

Кроме того, благодаря этим упражнениям наши юноши здоровы и очень выносливы в трудах. Более всего мы стараемся, чтобы наши граждане были прекрасны душой и сильны телом, ибо именно такие люди хорошо живут вместе и во время войны спасают государство, охраняют его свободу и счастье.

Вот почему, Анахарсис, я прежде всего привел тебя в гимнасий…

И снова должен сказать тебе, мой читатель, что эта сцена в афинском гимнасии отнюдь не выдумана мною, а взята в точности из произведения известного античного писателя Лукиана «Анахарсис, или Об упражнении тела», в котором именно так описаны изучавшиеся юношами приемы.

И как бы мы ни переключали машину времени, путешествуя по древнему миру, везде встретим боевые атлетические единоборства. Вавилон оставил нам высеченные на камне барельефы кулачных бойцов и борющихся атлетов. На острове Крит кулачный бой существовал еще ранее, чем в Древней Греции, и кулачные бойцы там тоже принимали стойку, похожую на положение воина в бою: левая рука, словно щит, разрушала атаки соперника, а правая наносила удары. Наскальные изображения в Тассили донесли до нас упражнения древних африканских племен, среди которых также практиковались и борьба, и кулачный бой даже в своеобразных перчатках.

Так было везде, и если бы мы не только пересекли Средиземное море, но еще переплыли океан, то убедились бы, что одни туземцы Океании устраивали празднества, непременной частью которых являлась борьба, а другие состязались в кулачном бою. Что еще не вышедшие из рамок родового общества аборигены Австралии признавали мужчиной лишь того юношу, который наряду с иными полезными навыками овладевал и искусством борьбы. А ряд приемов Союза ирокезских племен был настолько хорош, что американские переселенцы стали использовать их в своей разновидности вольной борьбы, вывезенной из Англии…

Ну а что же дала в этой области средневековая Европа? Пожалуй, лучше всего на этот вопрос ответит такой пример. Когда в Германии в конце прошлого века решили выпустить руководство по самозащите без. оружия, то пришли к выводам совершенно необычным и породившим единственный в своем роде случай во всей мировой книгоиздательской практике. Наиболее эффективные, многочисленные и разнообразные приемы были обнаружены в средневековой книге. И вот в Берлине в 1887. году в качестве наиболее современного и практичного пособия по самозащите «на пользу и благо всем германским турнерам» (то есть гимнастам) выпускается без каких-либо изменений и даже без комментариев книга старого немецкого мастера борьбы и самозащиты Фабиана фон Ауэрсвальда «Искусство борьбы. Восемьдесят пять приемов», впервые увидевшая свет еще в 1539 году и давным-давно превратившаяся в антикварную редкость.

Каким это ни покажется невероятным, но выпуск, этой «новинки» трехсотпятидесятилетней давности стал, безусловно, прогрессивным явлением для развития искусства самозащиты. Ведь бокс предлагал только технику ударов и одну-две подножки; французская борьба уже приобрела условно-спортивный характер и обладала не очень большой прикладной, ценностью. А с японскими приемами Европа, в то время еще не была знакома. Да стоит и сказать справедливости ради, что старик Фабиан по качеству и разнообразию приемов не только не уступал японцам, но, пожалуй, даже порой превосходил их.

Когда основоположник европейского дзюдо японский преподаватель Г. Коизуми ознакомился с работами Ауэрсвальда и других средневековых европейских гроссмейстеров борьбы, он не без удивления констатировал в своей книге: «В XVI веке в Европе знали джиу-джит-су». Для японского дзюдоиста любой прием самозащиты воспринимался только как джиу-джитсу и ничего более, но то, что он видел на гравюрных листах старинных книг, не только не являлось знаменитым японским «утонченным искусством ловкости», но и вообще не имело с ним никакой связи. Европейцы в те годы не знали, да и не могли ничего знать о японских боевых системах, так как даже о самой Японии если и имели, то самое туманное представление.

Лет шестьдесят назад по этому поводу вспыхнула даже горячая дискуссия. Некий доктор Фогт в средневековых книгах и манускриптах Мюнхенской библиотеки отыскал сотни изображений боевых приемов. Обнародовав их, доктор со всей ученой компетентностью доказывал не только полную самостоятельность и независимость европейских систем самозащиты, но и их приоритет по сравнению с японской.

Не знаю, право, была ли нужда в таких доказательствах. Когда вспоминаешь не слишком счастливую, полную войн и различных стычек историю средневековой Европы, то достаточно ясно, что никак не могли европейцы сидеть и ждать, когда привезут им из неведомой Страны восходящего солнца столь необходимые во всех этих жестоких передрягах приемы самозащиты.

Мы знаем, что в средние века практиковались тур-пиры вооруженных и облаченных в латы рыцарей, но существовали еще и не менее популярные борцовские турниры, которые в основном являлись полем деятельности горожан, простонародья. Правда, приемы на этих состязаниях были нередко жесткими, такими, что сегодня их ни в коем случае не допустили бы на борцовском ковре, а отнесли бы к боевым приемам самозащиты. Таких действенных приемов немало было разработано и бережно сохранялось мастерами как ценное наследие.

И нет ничего удивительного в том, что в числе первых печатных книг оказалось руководство под названием «Борьба», которое стало самой первой спортивной книгой в мире. Его еще в 1511 году напечатал в собственной типографии в городе Ландегут (Нижняя Бавария) некий Ганс Вурм. Он правильно рассчитал, что спрос на такую книгу будет немалый. Вслед за этой первой книгой увидела свет уже знакомая нам работа Фабиана фон Ауэрсвальда, выпущенная в университетском городе Виттенберге, с отлично гравированным портретом автора на фронтисписе и с множеством гравированных же иллюстраций, изображающих исполняемые им приемы.

Затем страсбургский преподаватель фехтования Иохим Мейер опубликовал толстенный том «Подробное описание благородного искусства фехтования», на страницах которого можно было видеть почтенных средневековых бородачей, с хитроумными уловками выкручивающих руки своих противников, дабы отнять у них кинжал, нож, даггу или повергнуть наземь в безоружном единоборстве.

Словно стараясь превзойти своего страсбургского коллегу, почти одновременно с ним на суд читателей представил свою работу итальянец Сальватор Фабрис, глава фехтовального ордена Семи сердец, владевший не только всеми тонкостями боя на шпагах, но и многими замысловатыми приемами самозащиты без оружия.

Наконец в 1674 году прославленный голландский мастер борьбы Николас Петтер выпустил в Амстердаме руководство с многозначительным названием «Искусный борец». Эта интереснейшая книга стала заключительным аккордом в средневековом искусстве самозащиты. После этого оно явно пошло на убыль, стало забываться.

Но, конечно, самой интересной работой в этом блестящем параде средневековых знатоков борьбы стала обширная рукопись, найденная почти двести лет назад в одной из старинных монастырских библиотек профессором Вроцлавского университета Иоганном Бюшин-гом. Ни мало ни много — целых сто двадцать рисунков, изображающих приемы борьбы, и восемьдесят, воспроизводящих технику фехтования, содержалось в этой рукописи. Этот факт, сам по себе достаточно любопытный, приобрел особое значение, когда ученые установили, что не только искусно выполненные иллюстрации, но и сам текст рукописи сделан рукой великого немецкого художника Альбрехта Дюрера. Великолепные работы Дюрера, на которых с большим знанием дела изображались самого различного рода доспехи и оружие, были известны давно. Теперь можно было утверждать, что художник отлично разбирался и в тонкостях использования «невидимого оружия» — приемов самозащиты, изображенных им с полным пониманием всех их особенностей.

Глубина познаний Дюрера давала все основания предполагать, что художник не был пусть очень знающим, но всего лишь теоретиком в этой области. И действительно, сейчас уже есть сведения, что сильные руки художника умели не только держать кисть или карандаш, но могли еще и искусно проделать самый хитроумный прием. Оказалось, что Альбрехт участвовал в турнирах борцов и даже выходил из них победителем.

Когда император так называемой Священной Римской империи Максимилиан I увидел, насколько искусен художник в борцовском поединке, он предложил Дюреру запечатлеть на бумаге все тонкости фехтовального и безоружного единоборства. И Дюрер выполнил этот немалый труд, создав в 1512 году обширную рукопись и собственноручно проиллюстрировав ее. А после этого рукопись три столетия пролежала в безвестности на библиотечных полках. Едва ли это было случайностью, ведь наиболее действенные приемы боя должны были составлять тогда своего рода военную тайну, и хранили их в секрете.

Ничего удивительного в этом, конечно, не было. Уж очень существенную роль играли они в то время. Даже сейчас, в современной цивилизованной и вполне безопасной жизни конца XX века, боевые приемы все еще не утратили своего прикладного значения. В беспокойной же древности и столь же неспокойном средневековье они вообще являлись насущно важным боевым средством наравне с оружием. Приемы широко использовались не только в безоружных единоборствах, но и в схватках вооруженных противников, где фехтовальные атаки активно дополнялись ударами ноги, подножками, а левая невооруженная рука проводила сковывающие захваты и обезоруживание. Но, конечно же, особое значение приемы приобретали там, где безоружный противопоставлял их вооруженному противнику. Здесь они выступали в качестве единственного средства, спасающего жизнь человека, который попал, казалось бы, в совершенно безнадежное положение.

Над полем боя стоял тогда, по выражению летописца, «треск от ломления копий»; копья ломались в самом буквальном смысле этого слова. В изнурительно долгих сечах тупились и переламывались клинки мечей и сабель, оставляя вдруг бойцов безоружными… А на пустынной ночной дороге перед одиноким путником возникали вдруг темные силуэты вооруженных грабителей… И всякий раз на помощь безоружному приходили надежные приемы: броски, удары, выкручивания рук. Приемы эти разрабатывались годами, а потом передавались из поколения в поколение как грозное и секретное «невидимое оружие», способное выручить в самую трудную минуту.

И конечно же, приемы самозащиты точно так же, как и борьбы, не были изобретены каким-то одним, якобы особенно одаренным в этой области народом, они существовали в любой стране и в любую эпоху.

Возьмите, например, такой известный прием, как бросок захватом двух ног, с техникой которого вы сможете ознакомиться в рамках наших заочных уроков самбо. Даже вкратце представив себе почтенную родословную этого простого, но достаточно эффективного броска, вы убедитесь не только в его глубочайшей древности, но и достаточно широкой интернациональной популярности. Впервые появляется он на уже известной нам египетской настенной живописи в гробнице Бени-Гассана, то есть еще в третьем тысячелетии до нашей эры. Но это, разумеется, всего лишь первая фиксация приема, родился он намного ранее этого времени.

Читая приведенное выше описание упражнений юных учеников древнеафинского гимнасия, вы, конечно, заметили, что и они были хорошо знакомы с броском захватом двух ног.

А вот уже римский писатель Апулей (II век нашей эры) описывает схватку на большой дороге, когда верзила — римский легионер пытается ограбить крестья-нина-огородника, и тот, видя, что никакие увещевания не помогают, вынужден вступить в схватку с вооруженным солдатом: «…сделав вид словно для того, чтобы вызвать сострадание, что он хочет коснуться его (солдата. — М. Л.) коленей, он приседает, нагибается, схватывает за обе ноги, поднимает их высоко вверх — и солдат с грохотом шлепается наземь. И тотчас хозяин мой принимается колотить его по лицу, по рукам, по бокам, работая кулаками и локтями…»

На средневековых рыцарских гербах можно видеть самые различные образцы оружия того времени, но наряду с ними вы найдете и изображение нашего старого знакомца — тот известный с древности прием, который теперь по достоинству занял место в одном ряду с арбалетами, копьями, мечами. На геральдическом щите герба два закованных в латы воина. Один из них замахнулся мечом на второго — безоружного. Но тот не спасовал в минуту смертельной опасности и, наклонившись, готовится опрокинуть противника на спину, захватив его ноги. На гербе лишь начальная фаза приема, но можно уверенно утверждать, что безоружный воин успешно провел бросок и остался живым. Иначе не попало бы изображение приема на его герб, напоминавший потомкам о смелости и боевом мастерстве их пращура.

А вот тот же самый прием в русском исполнении. Излюбленный герой наших былин — славный богатырь Илья Муромец схватывается с Идолищем Поганым, символизировавшим самые темные, страшные силы, веками предававшие Русь разорению и пожарам:

Нетрудно представить, что осталось от Идолища после этого богатырского «трапанья»…

Если просмотреть технические арсеналы самых различных международных и национальных видов борьбы, там непременно обнаружится все тот же древний прием нередко в самых различных вариациях. В персидской, турецкой, азербайджанской, в вольной борьбе и дзюдо и, разумеется, в интернациональной борьбе самбо. Кто же у кого его заимствовал? Никто и ни у кого! Простой и надежный бросок рождала самостоятельная практика самых различных народов и в разные эпохи.

Так продолжалось до тех пор, пока жизнь требовала этого. На смену средневековью шло иное время. И вместо прежних воинов, искусных в индивидуальном воинском мастерстве, мы уже видим плотные шеренги вымуштрованных солдат, сильных не каждый по одиночке, а именно в совместном действии всей массой. Развивалась военная техника, в первую очередь огнестрельное оружие, а вместе с тем падало значение приемов самозащиты. Это столь важное прежде искусство явно увядает и постепенно сходит на нет. Уже в прошлом веке оно оказывается прочно забытым в Европе.

Что же касается Японии, то она заметно отставала в экономическом развитии от европейских стран. И в конце прошлого века, когда джиу-джитсу начинает привлекать восторженное внимание европейцев, в Стране восходящего солнца еще ощутимо сказывается феодальное «наследство». Вот как раз среди этих остатков средневековья и оказались приемы самозащиты, которые в Европе уже давно успели умереть, быть может, незаслуженной, но вполне естественной смертью.

«Гардарики» — страна городов — так называли Древнюю Русь ее воинственные и беспокойные северные соседи — варяги. В этом слове звучало их уважительное удивление и далеко не бескорыстный интерес. Отважные мореходы, лихие вояки и отпетые разбойники, исколесившие весь периметр европейского побережья от Норвежского до Черного морей и доплывшие далее до диких берегов Америки — «Винланда», они не так уж часто встречали страны со столь многочисленными и богатыми городами. Мощные крепостные стены, вознесенные над высокими берегами рек; нарядные княжеские терема в затейливых узорах белокаменной резьбы и величественно-изящные церкви, ослепительно сиявшие на солнце золотом всех своих куполов. А еще многолюдные чистые улицы с редкостной по тем временам дубовой мостовой и шумливая пестрая толчея великих торжищ, куда стекались купцы почти всех известных в те годы народов и Запада и Востока. Словом, все то, что потом, в середине XIII века, будет почти без остатка порушено, сожжено, втоптано в землю свирепой и бессмысленно дикой лавиной татаро-мон-гольского нашествия…

Казалось бы, уже безвозвратно позабытые, словно их никогда и не существовало, на целых семь столетий оказались похороненными в полной безвестности многие шедевры древнерусской культуры. И только теперь, поднятое из пластов земли, бережно очищенное мягкой кисточкой археолога, пришло к нам в своей первозданной красе то, что некогда было сработано искусными руками наших далеких-далеких предков: безымянных резчиков по камню и ювелиров, кузнецов и оружейников, зодчих, живописцев, каменщиков, плотников. Мы словно заново знакомимся с самобытной культурой наших древних княжеств и буйной средневековой республики — «Господина Великого Новгорода». И конечно же, в толщах ее прослеживаем среди многого иного давние традиции физического воспитания. Все то, что способствовало подготовке сообразительного, сильного, ловкого и выносливого воина и труженика. За счет своего рода естественного отбора веками сложился устойчивый комплекс упражнений и надежных приемов, приносивший нашим пращурам насущно необходимые мм боевые навыки.

Состязания в силе, ловкости и быстроте начались еще с незапамятных времен на языческих славянских игрищах. При всем том воспринимались такие состязания всегда только лишь как забава. Та самая потеха, которой согласно пословице из всего своего времени следовало уделять только один час. Но вот если внимательно присмотреться к былым «забавам добрых мо-лодцев», нетрудно подметить многозначительную закономерность. Одной из типичных примет старинного русского быта были борьба и кулачный бой, особенно стенка на стенку. И среди народных физических упражнений они явно занимали особое место. Приходили в жизнь каждого воина (а воином был тогда любой мужчина) еще с ранних ребяческих лет и поначалу существовали бок о бок с игрой в бабки или чехардой. Подростки незаметно взрослели, переставали бегать взапуски и навсегда прощались со своими прежними мальчишескими играми, но вот схватываться в борьбе и ходить в кулачной стенке по-прежнему продолжали. Продолжали нередко, даже тогда, когда в волосах уже предательски начинала поблескивать серебряная изморозь седины, а рядом в «стеношном» строю плечом к плечу становились их взрослые сыновья. Выходило, что дань этим удалым потехам отдавалась на протяжении почти всей жизни мужчины.

Что и говорить, древние забавы были суровеньки, а то и откровенно жестоки. Но заметить в них только это — значит ровным счетом ничего не понять. Ведь именно они приносили не только силу, ловкость и боевые ухватки, но, самое главное, действенную психологическую подготовку к будущим сражениям. Давали бесценный навык мыслить и действовать в угрожающей, мгновенно изменявшейся обстановке рукопашной схватки. Учили чувствовать локоть товарища, взаимодействуя с ним. А ведь рукопашный бой был в те времена господствующей, если вообще не единственной формой сражений. Вот и получалось, что, наживая на игрищах ушибы и кровоподтеки, расквашивая носы, этой ценой, однако, выходили потом живыми из самой жесточайшей сечи.

И совсем не случайно старинные виды единоборства были окружены любовью и популярностью, которых с лихвой хватило на добрую тысячу лет. Из века в век жил у нашего народа этакий спортивный задор. Неуемная страсть, сойдясь грудь с грудью в бурном единоборстве, помериться и силой, и ловкостью, и искусством бойца. Помните, как поется в былине о беспутном новгородском богатыре Ваське Буслаеве и его лихой дружине?

Захватывающе азартные единоборства признанных силачей украшали любое народное гулянье. И конечно же, достойный победитель всегда вызывал восхищение, окружался всеобщим уважением и почетом. О нем долго помнили, прославляли, а об иных слагали даже сказания и песни, эти своего рода первобытные спортивные репортажи. Немало их повествовало о славных борцовских единоборствах. О тех, которые можно назвать чисто спортивными, состязательными, но еще и о совсем других: суровых и беспощадных, разгоравшихся на бранном поле перед началом кровопролитной битвы или, наоборот, уже завершавших жестокий рукопашный бой.

Но вот была ли спортивная слава достаточно долговечной и звонкой для того, чтобы прорвать глухую тьму тысячелетнего барьера времени? Ведь на всем протяжении более чем десяти веков истории нашего народного спорта имена победителей никогда не фиксировались, а их гордый облик не воплощался в долговечном камне статуй подобно олимпионикам античной Греции. Так знаем ли мы сегодня лучших русских атлетов древности? Посильная ли это вообще задача — назвать имя хоть одного из них? Того, кто по праву мог бы быть признан «чемпионом древнекиевской Руси»? Ну хотя бы по борьбе, которая, как мы знаем, была тогда уже широко распространена.

Где и искать непобедимых силачей, как не среди заступников земли русской — былинных богатырей, само имя которых стало синонимом силы. Все они, как на подбор, наделены не только высоким благородством и мужеством, но еще и необычайной мощью, «богатырской силушкой». И боевая палица у них «в девяносто нуд», и, лишившись оружия в бою, могут они без всякого труда ухватить за ноги одного из врагов, «кой больше всих», и начать им «помахивать», отбиваясь от нападавших. Естественно предположить, что сильнейшим не только в сражениях, но и в борцовской схватке окажется «наибольший богатырь», атаман заставы богатырской Илья Муромец. Мощью он превосходит всех своих боевых товарищей. И когда одолеть неприятеля оказывалось им не по силам, в решительное единоборство с незваным пришельцем вступал сам Илья, всегда одерживая победу…

Изломав оружие в смертельном поединке «в поле», не раз доводилось былинным богатырям завершать жаркую схватку с врагом безоружным единоборством. Так что подобный навык имел каждый из них (как, впрочем, и любой древний воин). Но при всем том безвестные былинники особенно выделяют — борцовское мастерство «податаманья», своего рода «богатыря-интел-лектуала» — Добрыни Никитича. Точно так же, как, например, и его искусную игру на гуслях. Мало того, если тот же Илья Муромец борется, в основном уповая на огромную силу, то Добрыня делает ставку на свое умение. Знаем мы даже о том, какой именно прием был у него самым излюбленным (коронным, как сказали бы мы теперь):

Но что же это был за бросок такой — «спускать с носка»? Впоследствии, уже в прошлом веке, русский этнограф опишет сущность этого приема так: «…борец, покосив противника на правую сторону, вместе с тем подбивал ему носком правой ноги его левую ногу и этим способом мгновенно сшибал его с ног на землю…» Особенно искусно владели тогда этим приемом московские борцы. Бросок именовали «московским», и родилась даже поговорка: «Москва бьет с носка». Дожил этот эффективный прием даже и до наших дней. Вы без труда найдете его в арсенале борьбы самбо, где он получил название «подбив голенью»…

Итак, Добрыня — признанный мастер борьбы, о котором прошла даже «слава великая». Рассказ о его победах в борьбе мы встречаем не в одной былине. Но особенно интересен и показателен для нас тот случай, когда Добрыне довелось «потягатися» с «набольшим богатырем», самим Ильей Муромцем. Много значила в борьбе физическая мощь, но, разумеется, издревле знали: есть нечто такое, что вполне успешно можно противопоставить и ей. Точно подметив и умело использовав момент, когда «атаман» оказался в неустойчивом положении, Добрыня искусным броском опрокинул его на спину. Вот былинное описание этого единоборства:

Похоже, что мы едва ли ошибемся, если сильнейшим борцом древности признаем именно Добрыню Никитича. Но вот только можно ли считать героев былинного эпоса реально существовавшими лицами? Или это всего-навсего плод народной фантазии, сложный собирательный образ?

Былины — сама история, хотя и в весьма своеобразном изложении. Столетиями героические народные сказания буйно обрастали мифическими подробностями, иные детали безвозвратно утрачивали, замещая их новыми, рожденными последующей эпохой. До наших дней былины дошли как интереснейшая загадка далекого прошлого, как хитроумно зашифрованное послание к нам многих поколений предков. Там всегда сокрыты пробившиеся из самой седой древности вполне реальные события. Но разгадать их и отграничить и многовековой толще легендарных напластований столь же интересная, сколь и сложная задача. В основе былинных образов, даже таких причудливых и, казалось бы, фантастических, как Идолище Поганое, несомненно, лежат характеры существовавших некогда людей. Углубляясь в «родословную» былинных героев, почти всегда можно отыскать тех, кто явился их прообразом. В списках новгородских посадников встретить Ваську Буславича, действительно жившего в середине XII века. Прочитать в летописи об Александре Поповиче — одном из семидесяти богатырей, сложивших голову в трагической битве на Калке. Кстати, это как раз он, ухватив неприятеля за ноги, превратил его в своеобразную палицу.

В этом отношении наш Добрыня Никитич отнюдь не представляет исключения. У него даже не один, а как минимум целых два прототипа. Один из этих Добрынь, дядя князя Владимира, боярин и воевода, жил в X веке. А второй — рязанский «хоробр» по прозвищу «Златой пояс» — родился только через два столетия после этого и был боевым сподвижником Поповича, разделившим его печальную участь в бою с татаро-монголами. Такое «раздвоение личности» серьезно осложняет и без того нелегкую проблему. Определить, от какого именно из двух своих прототипов — киевского или рязанского — получил былинный богатырь в наследство борцовское искусство, увы, невыполнимая задача. Тем более что только этими двумя вариантами былинные источники могут отнюдь и не исчерпываться.

Академик Б. А. Рыбаков в своем интереснейшем исследовании, которое читается поистине как увлекательный приключенческий роман, рассказывает о первооснове некоторых из тех качеств, которые в былинах приписываются Добрыне, но при этом констатирует: «Нам никогда не удастся выяснить, был ли исторический Добрыня, сын Малка Любечанина, гусляром и сказителем былин…» То, что говорится здесь о музыкальных способностях богатыря, к сожалению, полностью относится и к его борцовскому мастерству. Отталкиваясь от этого былинного образа, нам никак не удается выйти к какому-то действительно существовавшему в древности сильнейшему борцу. Так что наш такой колоритный «храбр и наряден муж» Добрыня Никитич, хотя вполне и годится на символическую роль патрона всех российских борцов, но открыть почетный строй реально существовавших чемпионов никак не сможет.

Выходит, что устные предания в подобном поиске не всегда надежный помощник. Но ведь в X веке появляются уже и письменные исторические источники. А если обратиться к ним, просмотреть, например, летописи? В первый момент такая мысль кажется просто абсурдной. Летописи велись в монастырях, и уж кто-то, а монахи знали истинную цену «окаянных бесовских игрищ». Где уж тут ждать от них рассказа о «греховод-никах»-борцах! Но, как это ни поразительно, первое исторически достоверное и хронологически точное сообщение о борьбе в Древней Руси оставил нам не кто иной как черноризец Киево-Печерского монастыря Нестор. Тот самый славный летописец Нестор, который пришел в монастырь семнадцатилетним юнцом и за долгие годы самоотверженного труда создал там необыкновенно талантливую «Повесть временных лет», равной которой нет в историографии ни одной европейской страны, за исключением прямой наследницы античной культуры — Византии. Не следует, однако, думать, что летописец в порядке исключения был ревностным борцовским болельщиком и к народным забавам относился снисходительно. Вовсе нет! И если монах нашел все же возможность рассказать о древнем атлете, то только из-за его выдающихся боевых заслуг. Вот что узнаем мы из «Повести».

Сын Святослава киевский князь Владимир Красное Солнышко был славен не только своими щедротами и деятельностью просветителя. Он в полной мере унаследовал и воинственность своего отца — знаменитого древнерусского полководца, вероломно убитого печенегами. Не раз Владимир Святославович водил в походы свою испытанную во многих сечах дружину.

И вот летопись говорит, что «в лето от сотворения мира шесть тысяч пятисотое» (по нынешнему летосчислению в 993 году) Владимир вел войну с хорватами. А едва успел князь со своей дружиной воротиться из дальнего похода, как на русскую землю из степей днепровского левобережья нагрянули кочевые печенежские орды. Эти степные хищники, как их называли тогда, «поганые», стремились найти легкую добычу и для набегов не случайно выбирали время, когда русские воины находились вдалеке от своих городов. На сей раз, правда, печенеги совсем немного, но опоздали. Владимир был уже в Киеве и немедля двинулся с войском навстречу незваным пришельцам.

Если на войну в чужие края ходила, как правило, одна только княжеская дружина, усиленная отрядом добровольцев, то когда в пределы киевских земель вторгался враг, и особенно такой опасный и беспощадный, как степные кочевники, на борьбу с ним поднималось уже всенародное ополчение. За оружие брался каждый мужчина, способный его носить. Дома оставляли только младшего сына в семье. Разумный обычай этот соблюдался многие столетия. Ведь дававшее всем пропитание хозяйство в любом случае не могло лишиться вдруг всех мужских рук, которыми оно располагало. Была здесь, наверное, еще и забота о том, чтобы в случае гибели старших не пресекся окончательно род их. Случалось ведь и так в те времена, что после ожесточенной битвы некому было даже принести домой страшную весть о поражении…

Привычно вышагивали по пыльной дороге ополченцы: киевские ремесленники и крестьяне окрестных сел. Далеко не каждый имел дорогостоящее оружие, а тем более доспехи. Многие выступили на врага всего только с ножом, с топором, которым управлялись в хозяйстве, охотничьими рогатинами и луками, а то и просто с хорошей увесистой дубиной. Отсутствующие доспехи заменяли им тегиляи — кафтаны, подбитые толстым слоем пеньки. Стараясь не отрываться от пешей рати, впереди рысцой трусили княжеские «дружинники при полном доспехе. Воины проходили по тем самым местам, о которых впоследствии старинное русское географическое описание скажет коротко и скорбно: «А тут богатыри кладутся русские». Уж очень много крови пришлось здесь пролить, столетиями отбивая опустошительные набеги разноплеменных захватчиков!

Киевские полки быстро двигались навстречу неприятелю, и вскоре передовой разведывательный отряд — сторожа уже приметил вдали черные дымы печенежских костров. А подойдя к притоку Днепра Трубежу с том месте, где тогда был брод и где теперь стоит город Киевской области Переяслав-Хмельницкий, разведчики увидели на противоположном берегу походный стан степняков. Кочевые повозки, крепко привязанные одна к другой, сплошной стеной окружали весь их лагерь, образуя своеобразную линию укреплений. Порывы степного ветра развевали на острых печенежских копьях разноцветные прапорцы — пучки крашеного конского волоса, привязанные к древку пониже наконечника. Доносили с того берега чужеязычный говор и конское ржанье…

Русская рать, вышедшая к Трубежу вслед за своей сторожей, встала вдоль реки по ее правому берегу, надежно преградив дорогу к «матери городов русских» — Киеву. Теперь оба готовые к бою войска, разделенные Трубежем, стояли друг против друга, но ни печенеги, ни русские не спешили ступить на вражеский берег.

И вот тогда от кибиток степняков к реке поскакали несколько всадников. Впереди всех держался пожилой, с гордой осанкой печенег в золоченом византийском шлеме. Поседевшие в походах старшие киевские дружинники, которым приходилось рубиться с «погаными» еще при покойном Святославе, без труда узнали в передовом всаднике печенежского князя. Около самой воды он туго натянул украшенные узорными бляшками поводья и круто осадил своего степного скакуна. Один из сопровождавших его воинов замахал поднятой рукой, привлекая к себе внимание, и, безбожно коверкая русские слова, прокричал, что печенежский князь зовет на переговоры Владимира.

Владимир тотчас тоже прискакал к Трубежу. Отделенная от него только неширокой рекой, на том берегу стояла кучка надменных, уверенных в своей силе захватчиков. Впервые их свирепые лица Владимир увидел под стенами Киева еще ребенком, когда в отсутствие грозного Святослава степняки долго держали в осаде стольный град. И вот они совсем неподалеку — смертельные враги русских земель, коварные убийцы его славного отца, до сих пор чванливо хранившие где-то в своих кочевых повозках пиршественную чашу, сделанную из его окованного в золото черепа. Но сейчас их не должны задеть ни каленая стрела, ни брошенный сильной рукой дротик — сулица. Неприкосновенность послов свято соблюдается даже в отношении вероломных «поганых»… Но что же все-таки хочет сказать ему этот самоуверенный печенег, ступивший с оружием в руках на его землю?

— Выпускай любого своего воина, — донеслось из-за реки. — А я выпущу своего! Но пусть они не бьются оружием, а борются голыми руками!..

Обычай начинать битву единоборством двух сильнейших воинов существовал издревле. А исход такого поединка ощутимо влиял на боевой дух полков и вполне реально мог предопределить судьбу всего грядущего сражения. Победа в единоборстве понималась как некое предзнаменование, как перст судьбы. Конечно же, она вселяла уверенность, вдохновляла тех, чей богатырь оказывался сильнее, и в то же время духовно подавляла их врагов.

Отказ от поединка с печенегом был бы не только позорным, больше того, он еще до начала битвы необычайно ободрил неприятеля, дал бы ему полную уверенность в своей якобы неодолимой силе. Все это, конечно, не мог не понимать Владимир. И вызов врага киевский князь принял не колеблясь. Что ж, пусть будет так, как предложил печенег. Разумеется, он неспроста настаивает именно на безоружном единоборстве. Должно быть, есть у него мощный испытанный борец, не раз побеждавший в таких вот поединках. Но ничего, найдется и среди киевлян богатырь не слабее…

Возвратившись в свой стан, Владимир приказал подыскать воина, способного помериться силами с вражеским борцом. И по всему русскому лагерю разошлись княжеские глашатаи — бирючи, громко выкликая:

«Нет ли среди вас такого, кто схватился бы с печенегом?!» Долго слышались эти возгласы, но охотников так и не сыскалось. Когда на следующий день, уже рано утром, кочевники привели на берег своего великана, киевляне все еще не могли выставить ему достойного противника…

Снова и снова расхаживали по киевскому лагерю бирючи и до хрипоты тщетно выкликали охотника на единоборство. Дело складывалось скверно. И вот тогда в шатер к огорченному и встревоженному Владимиру пришел пожилой ополченец с такими словами:

— Княже, есть у меня меньшой сын дома. Я вышел с остальными четырьмя, а его оставил дома. Однажды мял он воловью кожу, выделывая ее, я же стал бранить его за что-то. Так он, рассердившись, эту толстую крепкую кожу разодрал руками…

Из рассказа ополченца выяснилось, что сын его был не только наделен огромной природной силой, развитой к тому же тяжелым, дававшим очень большую нагрузку на руки трудом усмаря — кожевника, отрок славился еще и как искусный борец, не потерпевший ни одного поражения. С самого детства его так и не нашлось никого, кто смог бы «ударить им о землю», то есть повергнуть, одолеть его в борьбе. Как видим, юный силач был именно тем, кого мы ищем. При всей молодости по праву следует признать его «абсолютным чемпионом Древней Руси».

Интересно, что летописец не считал нужным назвать не достаточным сказать о его профессии, которая впол-имя этого юноши простолюдина. Представлялось вполне могла, фигурировать в качестве прозвища, равносильного нынешней фамилии. Вот точно так же осталось неизвестным имя другого киевского отрока, за четверть века до этого сумевшего выбраться из обложенного печенегами Киева и переплыть Днепр под градом их стрел, чтобы принести важную весть из осажденного города. Быть бы и нашему «чемпиону» безымянным усмарем, кожемякой, если бы совсем иная летопись не восполнила этот пробел и не сказала, что звали его Яном.

Обрадованный Владимир приказал немедленно послать за силачом усмарем. А когда Ян прибыл в лагерь и предстал перед князем, тот поведал, чего ждут от него. В первое мгновение отрок смутился: «Княже, не ведаю, по силам ли мне одолеть его… Испытай сначала меня».

Суровое испытание для себя Ян выбрал сам. Он просил отыскать большого сильного быка и разъярить его, прижигая раскаленным железом. Так все и было сделано. А когда разъяренного, со страшно налившимися кровью глазами быка выпустили на волю, Ян встал у него на пути. Смертельного удара рогами юноша избегнул, ловко ступив в сторону. И еще он успел схватить быка за бок и вырвать кожу с мясом, сколько захватила рука его…

Иные специалисты утверждают, что рассказ этот — отзвук древнейших игр с быками, подобных тем, что породили испанскую корриду. Но в любом случае мы, разумеется, не сможем не воспринять такой эпизод как явно легендарную гиперболизацию силы киевского отрока. И тем не менее именно этот эпизод даст редчайшую возможность как бы ощутить живое дыхание загадочного процесса народного мифотворчества.

Летописец, конечно, сам ничего не выдумывал, а описывал только то, что считал фактом. Однако Нестор жил значительно позднее, чем Ян Усмарь. Подвиг юного киевлянина и запись о нем в летописи разделяют более ста лет, в течение которых имя отрока жило в дружинных преданиях. Воины ревностно хранили память о героях былых времен. Но здесь вступили в свои нрава непреложные закономерности рождения легенды вокруг славного имени. Всегда и везде благодарная память народа наделяла любимых героев необычайной силой. И гиперболизация эта, искренняя дань народного восхищения, возрастала прямо пропорционально истекшим годам и столетиям. Вот почему летописный рассказ об испытании силы Яна Усмаря стал как бы интереснейшей моментальной фотографией самой начальной стадии сотворения легенды. Народное предание отметило всего лишь первое столетие своего существования. Его вполне реалистические штрихи еще не успели стереться и просматриваются четко, но рядом с ними уже успела возникнуть и такая чисто мифическая деталь: клок вырванной мощными руками бычьей шкуры… Пройдет еще восемь столетий, в течение которых предание будет жить своей невидимой таинственной жизнью, и на территории Украины запишут теперь уж сказку о спасителе киевлян могучем Кожемяке.

Сгинет бесследно великан-печенег, а на его место заступит ужасный Змий, напавший на Киев. Почти не останется уже былых подлинных деталей событий, но мы сразу же узнаем их даже в причудливых сказочных одеяниях. Вот герой, разгневавшись, что его оторвали от работы, разом разрывает целых двенадцать кож, которые в это время выделывал… А вот, вступив в борьбу с чудовищем, валит его на землю, совсем как Усмарь своего противника-печенега…

Сила и ловкость, выказанные Яном Усмарем, доказывали, что печенег будет иметь достойного соперника.

— Ты можешь с ним бороться! — воскликнул обрадованный Владимир и приказал дать Яну доспехи и оружие. Отрок превратился в воина. А когда рано утром у реки снова послышались призывные крики кочевников, Ян с князем переправились на вражеский берег. Вышел и печенежский богатырь. Был он велик и страшен и, конечно же, ожидал встретить противника под стать себе: такого же великана. Увидев Яна, он даже громко расхохотался. Должно быть, и впрямь рядом с гигантом отрок выглядел не слишком внушительно и даже забавно. Усмарь был среднего роста и телосложения («середний телом»), и ничто не выдавало огромной его силы.

Между полками размерили место для единоборства, и соперники пошли друг на друга. Едва ли еще когда-нибудь бордам доводилось оспаривать столь же ценный приз. Наградой победителю этого «международного матча» X века была жизнь. Крепко схватились они в привычном борцовском захвате, и оказалось вдруг, что великан ровным счетом ничего не может поделать со своим небольшим соперником. Отрок, по словам летописи, «удавил печенезина в руках до смерти и ударил им о землю».

Тысячеголосый крик раздался над бранным полем. Кричали все: и русские и степняки. Одни от ужаса и скорби, другие в грозном боевом азарте. Объятые страхом печенеги не выдержали и бросились в бегство, а киевляне преследовали и избивали их. Опасный враг был побежден и изгнан. А на броде через Трубеж в честь памятного поединка Владимир заложил город, назвав его Переяслав, так как Ян «переял» — перехватил славу у печенежского великана. (Городу этому доведется снова войти в анналы истории, когда через шесть с половиной столетий Богдан Хмельницкий созовет здесь знаменитую Переяславскую Раду, принявшую решение об объединении Украины с Россией). Силача простолюдина князь вопреки всем обычаям приблизил к себе, сделал его «великим мужем». Не забыл и о его старом отце. В дальнейшем летописи говорят о Яне уже как о княжеском воеводе. Не раз еще довелось ему водить киевские полки против печенегов. Воины незыблемо верили в его силу, мужество, боевое искусство и, вдохновленные его примером, смело шли в любую смертельную битву. А на кочевников одно имя юного героя наводило ужас. Слишком хорошо помнили они устрашающую силу своего богатыря, павшего от руки Яна.

Едва ли усмотрим мы, люди второй половины двадцатого века, что-либо необычайное в возвышении древнекиевского ремесленника; «Был достоин — вот и получил награду!» Но в действительности-то было это из ряда вон выходящим случаем. Возможным, быть может, только при Владимире и благодаря широте его совсем не обычных демократических взглядов.

Князь отказался от наемников варягов и построил свои военные силы на общерусской основе: брал в дружину людей даже самого низкого происхождения, ценя не родовитость, а только их личные достоинства. И совсем ведь это не случайность, не благой вымысел-ска-зителей, что рядом с «ласковым князем» Владимиром, знатным боярином Добрыней в былинах встает, по тем понятиям, «смерд» — крестьянский сын Илья Муромец сын Иванович.

«Напрасно исследователи… пытались доказать, что мужицкие, крестьянские черты появились у этого богатыря только лишь в XVI веке. Даже придворная летопись этого времени перешла к новым героям: под 993 годом она рассказывает о простом безымянном юноше кожемяке, победившем печенега и вошедшем в силу этого в боярский круг… — пишет тот же блестящий знаток русской древности Рыбаков. — Однако историческую основу образа Ильи Муромца и первичных былин его цикла мы должны искать в русской действительности времен Владимира, когда князь, нуждавшийся в воинах и боярах, переселял с Севера тысячи людей, а победителей в важных поединках делал из простых ремесленников «великими мужами», то есть боярами».

Такова яркая история первого из известных наших сильнейших борцов прошлых времен — «чемпиона» Древней Руси конца X века Яна Усмаря. Его необычайно колоритная фигура будет столетиями привлекать к себе внимание сказителей, художников, ваятелей. Первое из сохранившихся изображений героя мы находим еще в так называемой Радзивиловской летописи. На миниатюре Ян в одежде простолюдина, долгополой рубахе, гордо попирает ногой поверженного им богатыря. По одну сторону от него устремившиеся в бой киевляне во главе с Владимиром, по другую — бегущие прочь печенеги. Внимание древнего художника вполне закономерно привлек момент победного завершения единоборства. А вот живописцев русского классицизма, живших в конце XVIII — первой половине XIX века, заинтересует уже совсем иной эпизод: полное драматического напряжения легендарное испытание силы отрока. Неудержимо мощное движение рассвирепевшего быка, поспешно отпрянувших от него воинов, один из которых уже опрокинут на землю, и могучие, в крайней степени напряжения вздувшиеся мускулы силача кожевника, схватившего быка, — все это видим мы на обширном полотне Григория Угрюмова, которому отведено одно из заметных мест в ленинградском Русском музее. Оно так и называется «Испытание силы Яна Усмаря». Тот же самый сюжет для своей картины избрал Евграф Сорокин: «Ян Усмарь останавливает быка». Пожалуй, этот менее известный художник достиг в своей работе даже большего динамизма и остроты, чем Угрюмов. Одним из главных произведений ваятеля Бориса Орловского тоже стала выразительная скульптурная группа Ян Усмарь», которую можно видеть в залах Эрмитажа.

Разумеется, за, несколько столетий истории немало было в Древней Руси таких же сильных и искусных борцов, как Ян Усмарь. Быть может, иные даже превосходили его своей мощью и мастерством, но сегодня мы уже ничего-ничего не знаем о них. Одной лишь славы, пусть даже самого выдающегося борца, на проверку оказалось явно недостаточно для того, чтобы, «громаду лет прорвав», выйти из глубин седой древности и дожить до наших дней. Чтоб в течение целой тысячи лет прочно сохранить ее в благодарной памяти народа, славу эту необходимо было породнить с высокой доблестью гражданина. Поставить свою силу и ловкость на службу суровым и опасным воинским подвигам во имя своей родной земли.

Бурная история Древней Британии причудливо тасовала ее население. Жили там кельтские племена (далекие предки валлийцев, шотландцев и ирландцев), высаживались с боевых кораблей разноплеменные завоеватели: римляне, англосаксы, датчане, норманны.

И каждый приносил свой язык, свои нравы, обычаи, среди которых непременно были и национальные виды единоборств — борьба, кулачный бой. Вот и можно насчитать в Великобритании как минимум семь видов национальной борьбы.

Одни из них практикуются и сегодня, другие, по существу, практически уже вымерли. Так, в Шотландии иногда устраиваются состязания по национальной борьбе, но вездесущие остряки утверждают, что шотландского в ней осталось всего лишь «килты» — старинная национальная одежда в виде клетчатой юбки. Действительно, восстановить сами приемы этой древней борьбы сейчас уже затруднительно.

А вот два очень близких стиля борьбы в обхват и без подножек — кумберлендский и веетморлендский, которые некогда были очень популярны и собирали немалые толпы азартнейших зрителей. Получили широкое распространение два других стиля-близнеца — корнуольский и девонширский, но они так и не смогли пробиться на борцовские арены крупных городов, хотя их адепты всячески доказывали, что эта система борьбы «самая лучшая во всем мире». Здесь действительно существовала большая свобода действий и разнообразие приемов. Захваты делались за одежду, а не за талию противника, и допускались запрещенные в других стилях броски с помощью ног.

Практиковалась еще ланкаширская борьба, которую сами англичане характеризовали как «…скверный вид борьбы; в ней проявляются со всей силой первобытные животные страсти человека, и она напоминает схватку бешеных быков или диких зверей».

Видов борьбы, как и самих борцов, существовало немало, но вот только при такой пестроте стилей и, естественно, правил определить сильнейшего среди всех них — чемпиона страны было неразрешимой задачей при всей любви британцев к такого рода состязаниям. Нетрудно представить, какие страсти бушевали вокруг каждого поединка борцов двух различных школ. То, что в одном из стилей являлось обыденным и общеупотребительным приемом, расценивалось как «грязная игра» и категорически запрещалось в другом. Точно так же и при определении победы: одни, например, считали достаточным касания противником земли любой «третьей точкой», кроме ступней, а другие требовали прижать его к земле не только обеими лопатками, но еще и обеими ягодицами.

И вот тогда-то, не имея возможности создать никаких компромиссных правил, британцы приняли поисти-не соломоново решение: разрешить в борьбе все без исключения приемы и захваты. Родилась английская вольная борьба «кетч эз кетч кен», объединившая все техническое богатство разнородных национальных стилей.

При переводе названия этой борьбы всегда допускается комическая неточность, возникающая из наивного буквализма далекого от спорта переводчика: «Хватай как можешь». В действительности смысл этого названия: «Используй любой известный тебе захват (прием)».. С самого начала прошлого века это был самый популярный и распространенный стиль борьбы в Великобритании, из которого развилась современная вольная борьба.

Но вот когда кетч пересек океан и стал практиковаться в Соединенных Штатах, то в американских цирках он приобрел явно коммерческую направленность, утратив вместе с тем все свое спортивное значение.

Еще на рубеже нынешнего века отлично разбиравшийся в спорте писатель А. И. Куприн писал, что в Америке борются как мясники. С тех пор прошло немало лет, но, приехав в США, замечательные советские сатирики Ильф и Петров увидели кетч точно таким же, и рассказали о нем следующим образом:

Ильф и Петров совершенно точно поняли, чего стоит тот чисто коммерческий балаган, который и сегодня усердно разыгрывают на ринге американские кетчеры. Стоит, однако, отметить, что оба родившихся в Англии, хотя и таких различных вида борьбы — вольная по международным правилам и пресловутый кетч — располагают приемами, вполне пригодными для использования их в целях самообороны. Однако наиболее известным британским изобретением в этой области явился бокс. Еще в прошлом веке, до того как в Европу и Америку проникло японское джиу-джитсу, английский бокс признавался в качестве «полезного и благородного искусства самозащиты» и действительно не без успеха функционировал в этой роли.

Даже та корректная нынешняя форма этого вида спорта, которую мы привыкли видеть на современном ринге, обладает большой прикладной ценностью. Но английский бокс в том виде, как он практиковался столетия назад, обладал еще большим значением как самозащита, но вместе с тем и значительно большей грубостью и опасностью как спорт.

Схватки боксеров отличались очень большой жестокостью. Бойцы наносили друг другу удары и кулаком и локтем, применяли разнообразные захваты, броски, били противника ногами, тыкали пальцами в глаза. От результата состязания зависел заработок атлетов, а вокруг ринга кипели страсти, подогретые денежными пари.

Виктор Гюго, описывая в одном из своих романов жесточайший характер боксерского поединка того времени, утверждает, однако, что уже тогда на ринге существовали запрещенные удары. Таковым, в частности, был, по его мнению, удар в живот. Но это всего лишь заблуждение известного писателя. Современный американский исследователь бокса Джон Дюэрент, который столь же уступает Гюго в литературном мастерстве, насколько превосходит его в знании темы, очень точно замечает: «В то время отсутствовала какая-либо запись правил и, по существу, почти все считалось допустимым, даже удары коленом и нападение на сбитого в нокдаун противника».

Внимательный читатель здесь, конечно, воскликнет: «Почему же почти, а не абсолютно все считалось допустимым?! Что же при этом все-таки запрещалось?» Существовали, однако, простейшие и сами собой разумевшиеся неписаные правила: биться голыми руками и один на один. Все остальное разрешалось и признавалось вполне правильным боксом.

В анналах истории бокса в качестве изначальной даты указывается обычно 1719 год. Разумеется, эта дата всего лишь условная. Нетрудно понять, что столь существенная и традиционно укоренившаяся этнографическая деталь, какой стал бокс в быту английского народа, конечно, не могла возникнуть в течение всего одного года. И действительно, 1719 год фиксирует отнюдь не момент рождения бокса, а всего лишь время, когда искусный, мощный и очень популярный фехтовальщик и боксер Джеймс Фигг провозгласил себя и повсеместно был признан как сильнейший боец во всей Англии. С этого года англичане уже непрерывно ведут счет своим чемпионам.

Очевидно также, что первый чемпион страны, никак не мог произрасти на пустом месте; что за его спиной должен был быть боевой опыт не одного поколения боксеров. Так и было на самом деле. Можно указать, что обычай боксировать существовал в Британии еще в XIII веке. А в XVII столетии, о второй половине которого здесь идет речь, бокс не только существовал, но уже имел своих некоронованных чемпионов. Познакомьтесь с одним из первых в мире спортивных репортажей, помещенным в январском номере английской газеты «Протестантский Меркурий» за 1681 год: «Вчера состоялся матч бокса перед герцогом Альбемаров-ским между его грумом и мясником. Первый выиграл приз, так же как неоднократно это делал раньше, так как считается, несмотря на свой маленький рост, наиболее искусным в этом упражнении во всей Англии». Заметьте, что назвать имя чемпиона газета сочла излишним. Необходимым и вполне достаточным было лишь привести фамилию его аристократического повелителя.

Несмотря на всю свою грубость, бокс в Англии становился особенно популярным и даже модным. Сделался неким предметом национальной гордости. Знатнейший аристократ разбирался в тонкостях кулачного боя столь же уверенно, как и какой-нибудь прожженный морской волк, завсегдатай портовых таверн Старого и Нового Света. И подобно этому изукрашенному татуировкой и шрамами морскому бродяге, элегантнейший член Британской палаты лордов с готовностью сбрасывал расшитый камзол и начинал засучивать рукава сорочки с брабантскими манжетами, спеша доказать, что об искусстве самозащиты он знает отнюдь не понаслышке. Британцы охотно вступали в единоборство с иноземными силачами, стремясь доказать, что их способы самозащиты наилучшие, а бойцы сильнейшие в мире.

Все авторы наиболее солидных изданий по истории бокса хотя и на разных языках, но вполне единодушно утверждают, что первая в мире международная встреча боксеров состоялась в английском городе Харстоне графства Норфолк 30 июля 1751 года. Чемпион Англии — мясник из Норича — Джек Слек, обладавший очень сильным ударом, встретился там с французским атлетом гигантского роста, который словно шутки ради носил фамилию Петти, что по-французски означает «малютка». То, что происходило на боевом помосте, обнесенном деревянными перилами, можно назвать боксом лишь весьма условно. Но таковы были правила тех лет. «Месье Петти», не мудрствуя лукаво, просто вцеплялся в горло и душил или, ухватив своего более легкого противника за ноги, швырял его на землю. Слек, хотя и успел совершить в течение двадцатипятиминутной схватки несколько таких малоприятных полетов, отнюдь не утратил своего боевого пыла и, когда силач француз снова схватил было его, влепил гиганту такой сокрушительный удар под ребра, что тот с громким воплем убежал с ринга, провожаемый громовым хохотом и улюлюканьем зрителей…

Нетрудно представить, как вытянулись бы лица почтенных историков бокса, если сообщить им, что традиционное утверждение о бое Слека с Петти как о первом в мире международном матче совершенно несостоятельно. Что еще за полстолетия до называемой ими даты и жесткой кулачной схватке с сильнейшим лондонским боксером довелось сойтись солдату петровской гвардии. Впрочем, обвинять иностранных авторов в незнании этого давнего и прочно забытого факта было бы просто недобросовестно. Даже у нас в стране знают о нем немногие.

Клио — античная муза истории — необычайно капризная и прихотливая дама. Совсем нередко случается, что сведения о событиях не столь уж отдаленных, всего какой-нибудь тридцати-сорокалетней давности, разыскать совершенно невозможно. Своевременно они не фиксировались, и прошедшие годы безжалостно стерли память о них. (Увы, на долю истории спорта такое выпадает чаще, чем хотелось бы.) В данном же случае представилась редчайшая возможность не только твердо установить, но и довольно точно датировать событие, происшедшее почти двести восемьдесят лет назад да к тому же за пределами России. Факт этот, равно принадлежащий летописи русского кулачного боя и истории английского бокса, донесли до нас записки Андрея Константиновича Нартова, выдающегося механика и изобретателя, чьи способности заметил и поощрил сам Петр I.

Талант Нартова нашел применение во многих областях техники: в машино- и приборостроении, в инструментальном, монетном и пушечном деле. Но было у изобретателя одно увлечение, как мы говорим сейчас, хобби. Нартов бережно собрал и записал в хронологическом порядке полторы сотни различных эпизодов из жизни царя-труженика. Часть из них он услышал из уст Петра и его сподвижников, а в других случаях был «самовидцем» описываемых событий. То, что рассказал Нартов, далеко не всегда зафиксировано официальной, историографией, но очень точно и образно рисует характер Петра и его времени. Поэтому-то нартовские «Достопамятные повествования и речи Петра Великого» стали одним из интереснейших и ярких исторических источников, которые еще Пушкин, по-видимому, использовал для своей «Истории Петра».

Стоит сказать, что достоверность приведенного ниже рассказа Нартова подтверждается точным указанием им имен людей, с которыми Петр действительно встречался в Англии, мест, где происходили события, а также сопоставлением этого рассказа с другими исторически бесспорными данными.

Известно, что в конце XVII века Петр отправился за границу, «дабы, — по словам Пушкина, — в чужих краях учиться всему, чего недоставало еще государству, погруженному в глубокое невежество». Великий преобразователь твердо решил отвоевать необходимый для России выход к морю, и его особенно интересовало кораблестроение. «Помазанник божий», нимало не смущаясь, записался в цех плотников под именем Петра Михайлова и старательно орудовал топором на голландских верфях до тех пор, пока не узнал, что англичане, оказывается, овладели «морской архитектурой» еще лучше, чем его учителя-голландцы. Это и привело царя на Британские острова.

И вот Нартов рассказывает, что в популярном и фешенебельном лондонском парке Воксхолл Петру и его спутникам довелось как-то наблюдать единоборство английских боксеров. Среди них явно выделялся огромный шотландец богатырского телосложения, побеждавший каждого, кто осмеливался ему противостоять. Русских, видевших дома нечто совсем иное, особенно изумило, что англичане в качестве коронного приема использовали в бою мощные удары головой. «Сражались друг с другом лбами» — как не без удивления отметил Нартов.

Мы давно привыкли к тому, что современный бокс превосходит кулачный бой во всех отношениях. Но, каким это ни покажется странным, в тот период русский кулачный бой в смысле правил представлял собой тот далекий идеал, к которому английский бокс подошел всего лишь через полтора-два столетия. Применение ударов только кулаками и не ниже пояса так же, как и строжайшее запрещение бить упавшего противника, было для русских правилом, само собой разумевшимся. В туманном Альбионе дело обстояло совсем иначе. «Благородное искусство самозащиты» находилось в ту пору отнюдь не в самой благородной фазе своего развития.

Пребывание Петра в Англии относилось к 1698 году. Всего через два десятилетия англичане получили своего первого официально признанного чемпиона. Естественно, что в преддверии такого события бокс должен был особенно активно развиваться. Однако, англичанам потребовалось еще почти полстолетия для того, чтобы объявить вне закона избиение лежачего и нанесение ударов ниже пояса. Что же касается удара головой, то он не был запрещен и применялся даже в первых десятилетиях прошлого века, хотя уже и считался в то время «неджентльменским» приемом. Захваты и броски просуществовали еще дольше. Вот в таком не слишком приглядном виде предстал перед русскими путешественниками английский бокс на заре его существования.

Петр I при всей его склонности к полезным иноземным новшествам никогда не упускал случая с гордостью показать, на что способны его соотечественники. Строить корабли столь же хорошо, как англичане, русские еще не научились, но вот соперничать в кулачном бою они могли с кем угодно. В этом царь не сомневался.

Ему, должно быть, не раз доводилось наблюдать в Москве «удалую забаву» кулачных бойцов.

Возвратившись в свою резиденцию, Петр рассказал об увиденном и спросил сопровождавших его в путешествии гвардейских гренадеров, не хочет ли кто-либо из них помериться силами с лондонским атлетом. На единоборство вызывался мощный, плотного телосложения гренадер, «бывалый в Москве часто на боях кулачных и на себя надеявшийся». К сожалению, Нартов не называет имени гренадера, но в рассказе без труда угадываются не только огромная сила, ловкость и бойцовская сноровка гвардейца, но также и его сметка, то, что сегодня мы называем расчетливым и тактически умным мышлением.

Понимая, что он встретится с какой-то новой, незнакомой ему манерой боя, гренадер просил разрешить ему посмотреть схватки англичан. «А приметя все ухватки их, уверял государя, что он первого и славного бойца сразит разом так, что с русскими впредь биться не пожелает».

Петр улыбнулся, видя такую уверенность солдата в своих силах, но все же строго спросил:

— Полно, так ли? Я намерен держать заклад, не постыди нас.

— Изволь, царь-государь, смело держать. Надейся, я не только этого удальца, да и всех с ним товарищей вместе одним кулаком размечу. Я зубы с челюстями и ребры англичанину высажу, — пообещал гвардеец, а чтобы его слова не выглядели пустым хвастовством, рассказал свою, так сказать, спортивную биографию. Солдат этот вполне мог бы считаться не только абсолютным чемпионом своей родной Москвы, но, наверно, и всей России. Он не раз с успехом противостоял за Сухаревой башней в одиночку натиску целой кулачной стены.

Среди нескольких англичан, с которыми Петр находился в дружеских отношениях, был «командовавший на море» маркиз Кармартен, сын старого английского политического деятеля Томаса Осборна герцога Лидса. К этому герцогу через несколько дней после описанных выше событий Петр был приглашен на званый обед. Беседуя с хозяином, царь искусно перевел разговор на английских бойцов, которых недавно видел, и уверенно заметил, что его гренадер «первого их витязя победит». За несколько месяцев пребывания в Британии Петр успел неплохо изучить английский характер и совершенно точно рассчитал ответную реакцию. Находившиеся рядом лорды очень почтительно, но вместе с тем очень твердо заявили, что его величество, к сожалению, заблуждается. Они совершенно уверены в «силе и мастерстве победителя своего, против которого никто стоять не мог». В подтверждение таких слов предлагали, если угодно государю, даже держать заклад. Рассчитывающий именно на это, Петр принял пари на крупную сумму в пятьсот гиней, однако счел нужным оговорить, что его солдат придерживается не английской, а своей собственной манеры боя, и предупредил лордов:

— Но ведайте, господа, что мой боец лбом не бьется, а кулаками обороняется.

Большая точность даже в деталях, с которой Нартов описал этот эпизод, позволяет установить, когда именно происходил обед у Лидса и, главное, последовавшее после него полное драматизма единоборство.

Дело в том, что во время нахождения Петра в Англии один из его придворных — князь Щербатов — уже вел «Журнал или поденную записку блаженныя и вечно достойныя памяти Государя Императора Петра Великого…», где фиксировал все, со своей точки зрения, достойное внимания. Вспомнив для начала, что царь чуждался монарших почестей и носил невысокое воинское звание десятника, заглянем в «Журнал», где под датой 20 апреля записано: «Был десятник у Кармар-тенова отца; там кушали…» На следующий день Петр уже покидал Британские острова. Поэтому схватка гренадера с англичанином могла состояться только 20 апреля 1698 года.

«К сражению был назначен сад Кармартена», петровского любимца. Там собрались британские вельможи, вся царская свита и семьдесят гвардейцев, сопровождавших царя в путешествии. Известие о состязании лондонского, силача с иноземным бойцом распространилось широко и привело к месту боя немало английского простонародья — «черни», как говорит Нар-тов.

Вышли бойцы, и можно сказать, что «нулевой раунд» окончился в пользу лондонца. В гренадеры набирали только сильных людей достаточно высокого роста, ведь в бою они метали чугунные бомбы — прообраз нынешних гранат. Петровский солдат был и высок и широкоплеч, но все-таки внешне сильно уступал шотландскому гиганту. Большинство присутствующих просто не верили, что гренадер устоит. К тому же опытный боксер не упустил случая еще до боя оказать на противника соответствующее моральное воздействие. «Англичанин богатырским своим видом при первом на соперника своего взгляде уверял уже. почти каждого зрителя, что сие есть для него малая жертва». Сама «жертва», однако, не проявляла никаких признаков беспокойства.

Вероятно, свой коронный удар головой боксер наносил в момент, когда противник бросался на него. Встречное движение значительно увеличивало мощь сокрушительного удара. С первых же секунд схватки шотландец всячески старался вызвать, гвардейца на атаку. Быть; может, он пытался даже проводить какие-то захваты за руки, так как «гренадер, поджав руки, стоял прямо, не спускал с ратоборца глаз и ожидал его к себе». У солдата уже был выработан свой план боя, и он твердо проводил его в жизнь.

В конце концов уверенный в своем превосходстве английский атлет не выдержал и ринулся в атаку сам, целясь поразить противника головой в солнечное сплетение. Это был тот самый знаменитый прием, который столько раз приносил силачу чистую победу. Зрители, которым казалось, что удар уже дошел до цели, увидели вдруг, что в последний миг гренадер, только этого и ожидавший, успел обрушить свой увесистый кулак на нагнутую шею атакующего. Это был удар хорошего тяжеловеса, и его последствия нетрудно угадать. Шотландец рухнул на землю как подстреленный…

Объективные англичане, хотя и были явно огорчены, но встретили убедительную победу русского аплодисментами и хвалили его. А Петр, никогда не лазивший в карман за острым словом, повернулся к свите и, уже не скрывая насмешки над столь малопочтенным употреблением головы, по-русски сказал:

— Русский кулак стоит английского лба! Я думаю, он без шеи.

Действительно, всем казалось, что схватка стоила шотландцу жизни. Долгое время он лежал словно мертвый. Позвали лекаря, и, когда тот применил универсальное лечебное средство прошлого — «пустил кровь», боксер очнулся. Вопреки английскому обычаю справедливый Петр одинаково наградил и победителя и побежденного. Тот и другой получили по двадцать гиней из выигранного царем заклада. Кроме того, Петр «весьма старался, чтобы английского бойца вылечили, сего ради, подозвав к себе лекаря и наказывая о излечении, дал врачу двадцать гиней».

Выигранные на пари деньги царь, разумеется, не собирался оставлять себе. Тридцатью гинеями он одарил своих гренадеров, устроивших перед лондонцами своеобразное показательное выступление по русской борьбе и кулачному бою «стенка на стенку»; пятьдесят бросил «черни» — английским простолюдинам, большую же часть велел передать в инвалидный дом.

Дню этому поистине суждено было стать днем русского народного спорта в английской столице. И вот почему. Мартовский рассказ завершается такой фразой: «Потом государь приказал тут же всем своим гренадерам прежде бороться, а после между собой сделать Кулагиной бой, чтобы показать лордам производство, силу и ухватки русских богатырей, чему все собрание весьма удивилось, ибо все находившиеся при Петре Великом в путешествии гренадеры выбраны были люди видные, рослые и сильные и прямо похожи были на древних богатырей».

Это еще одно откровение. Значит, в Британии увидели ухватки русских кулачных бойцов ровно на двести лет раньше, чем первый английский боксер публично продемонстрировал свое искусство в России.

Итак, московский боец в решительной схватке побил старшего современника и одного из непосредственных предшественников первого чемпиона Англии, легендарного Джеймса Фигга. В сущности, шотландец и сам был тем, кого англичане называли «чемпйен», то есть защитник; боец, защищающий свою славу сильнейшего против каждого, кто вызывает его на бой. Именно так поступал лондонский гигант, отстаивая свое первенство в схватках с соотечественниками, и его не смутил даже вызов чужестранца. На этот раз ему, правда, не повезло, он потерпел сокрушительное поражение, и, по словам Нартова, «слава бойца сего сим случаем погибла».

Знаменитый прежде атлет уже никак не мог попасть в анналы британского бокса. Славный летописец ринга — ученик Фигга — капитан Годфрей, даже если и знал о шотландце, конечно, не мог найти для него места в своей книге «Портреты мастеров», которая стала первой дошедшей до нас работой по истории английского бокса. И почем знать, если бы не побывал на Британских островах петровский гренадер, быть может, англичане получили своего первого чемпиона страны на целых два десятилетия раньше.

Когда одному из иностранных корреспондентов на бульваре в Пекине довелось увидеть старика, проделывавшего комплекс упражнений древней китайской гимнастики, журналист поспешил рассказать об этом читателям своей газеты. Почему же такой, казалось, заурядный факт мог привлечь внимание прессы?

Дело в том, что старинная китайская гимнастическая система ушу, что означает «боевое искусство», во время так называемой «культурной революции» оказалась под жесточайшим запретом. Потерявшие человеческий облик хунвейбины старательно и беспощадно уничтожали все богатейшее и древнее национальное наследие, за тысячелетия созданное трудом и талантом китайского народа. Не обошли они своим угрожающе террористическим «вниманием» и ушу. Все те, кто прежде увлекался им, или навсегда оставили это ставшее слишком опасным занятие, или, так сказать, ушли в глубокое подполье. И только недавно, когда нынешнее пекинское руководство стало убирать, с политической сцены окончательно скомпрометировавших себя людей «культурной революции» (как небезызвестного мавра, уже закончившего свое черное дело), седобородые поклонники ушу стали осмеливаться показываться на люди, чтобы на свежем воздухе проделать любимые упражнения.

Но что же представляло собой ушу? Когда и как возникло? И какую ценность представляла эта часть культурного наследия, старательно растаптывавшегося «радикальными» хунвейбинами?

Древняя история ушу похожа на легенду, и это неудивительно, потому что за многие столетия подлинные факты волей-неволей приобретали выразительные, но не слишком реалистические детали, да и сами успевали превратиться в настоящую легенду.

Когда несколько лет назад бушевавший на Западе бум, связанный с беззастенчивой рекламой японского каратэ, заметно пошел на спад, начал приедаться, на страницах зарубежных спортивных журналов замелькало фото мужчины в старинном китайском одеянии и с черной полумаской на лице: «Вы едва ли узнаете меня, но любой знаток самозащиты даже под маской без труда узнает меня — специалиста по китайской системе кунг-фу, давшей свои смертельные приемы и джиу-джитсу и каратэ!» Единственно достоверным в этом откровенно рекламном тексте было то, что приемы, положившие начало японским боевым системам, пришли некогда из Китая и были заимствованы из кунгфу — китайского бокса, входившего в состав системы ушу.

Культура стран Древнего Востока была тесно связана, и если китайское «боевое искусство» дало жизнь знаменитым джиу-джитсу и каратэ, то и истоки самого ушу уходили в Индию. Спортивные традиции этой страны имеют, пожалуй, рекордный возраст, насчитывая целых пять тысячелетий. Уже в то время в Индии проводились празднества атлетического характера, включавшие метание копья, бег, прыжки в длину, верховую езду и, разумеется, борьбу и кулачный бой.

Со временем телодвижения, имитирующие удары и боевые приемы, составили там особый ритуал, называвшийся «ната». Напоминавшее своеобразный гимнастический танец ната впоследствии трансформировалось в условное ритуальное единоборство двух безоружных соперников.

Вместе с другими достижениями высокой индийской культуры боевые приемы проникают в сопредельные страны, и на базе этих приемов там возникают собственные боевые системы.

Несколько лет назад в Советском Союзе демонстрировался таиландский фильм «Тигры появляются ночью», рассказывающий о проникновении японской военщины в Таиланд в годы второй мировой войны. И когда на экране замелькали сцены схватки с японскими солдатами, в которой таиландцы применяли виртуозные удары ногами, сидевший рядом со мной паренек тоном большого знатока сообщил своей девушке: «Это каратэ». Но то, что мастерски проделывали таиландские киноактеры, вовсе не являлось японским каратэ. В годы войны оно было еще малоизвестно даже в самой Японии. Таиландцы же, противопоставили японскому дзюдо свою собственную национальную боевую систему, которую называют сиамским или таиландским боксом.

В соседней Бирме тоже существует похожая боевая система — бирманский бокс, где также используются удары не только кулаком, но и ногами. В Индонезии до сих пор культивируется древний пенчак, как его называют, «индонезийское джиу-джитсу», в котором движения борцов как бы воспроизводят игры молодых тигров в джунглях. И все эти боевые системы так или иначе связаны с древним боевым искусством Индии. Хотя, конечно, в любом из этих случаев теперь уже почти невозможно установить, какие именно приемы рождены собственными национальными традициями, что могло прийти из Индии и что стало предметом заимствования у иных народов (в первую очередь у китайцев).

Что же касается Китая, то индийское боевое искусство проникло туда в VI веке нашей эры, и весьма своеобразным способом. Легенда утверждает, что из Индии в Китай прибыл проповедник буддизма Бодхидхарма (в японском произношении Бодай Дарума) и собрал вокруг себя группу последователей этой новой для китайцев религии.

Буддистские религиозные бдения, служащие якобы «просветлению», «достижению прозрения», имеют очень суровый, аскетический характер и крайне изнурительны. Ведь «сам» Гаутама, шесть лет подряд «умерщвлявший плоть», прежде чем превратиться в Будду, то есть «просветленного», воскликнул якобы так: «Кожа, мышцы и кости могут высохнуть; мои мясо и кровь могут высохнуть в моем теле; но до достижения полного прозрения я не покину этого места!» Бюллетеней о состоянии здоровья Гаутамы, увы, не имеется. Зато известно, что его китайские последователи, наставляемые Дарумой, буквально валились с ног от изнеможения во время своих непосильных бдений. И вот тогда-то Дару-ма, уже не уповая на одно лишь чудодейственное влияние «свыше», вводит для своих последователей, так сказать, обязательный курс общефизической подготовки. В качестве «производственной гимнастики» для своих изнуренных монахов настоятель предложил комплекс упражнений, условно воспроизводящий боевые приемы. Вероятно, это было старинное индийское ната, считалось, однако, что якобы сам Будда рекомендовал эти телодвижения в качестве укрепляющих дух и тело и даже продляющих жизнь.

Считается, что Дарума, обосновавшись в монастыре, побил рекорд самого Гаутамы: Не какие-то там шесть, а целых девять лет просидел он, поджав ноги, и безмолвно созерцал стену монастыря, отчего якобы «дух его стал твердым, как эта стена». И снова вопрос о «божественном просветлении» остался открытым, но вот ноги от такого длительного сидения отнялись. Не помогла даже рекомендованная Буддой священная гимнастика. По традиции Дарума так и изображают с парализованными ногами, неподвижно сидящим, завернувшись в плащ. Интересно, что в Японии эта традиция породила самый древний и самый популярный в стране вид игрушек: японских «безногих» ванек-встанек, называемых «Дарума».

Полулегендарный рассказ о Даруме в большой чести у исповедующих буддизм японцев, но было бы, конечно, наивным считать, что искусство рукопашного боя начинается в Китае только с «пришествия» упомянутого буддийского священнослужителя. В действительности же уже более трех тысячелетий назад в этой стране древней и самобытной культуры единоборство без оружия стало одним из важных видов военно-спортивных упражнений. Не только простые воины, но даже военачальники древней китайской армии Чжоуской династии были обязаны постоянно тренироваться в борьбе.

А за двести с лишним лет до нашей эры, во времена Цинской династии, создавались даже специальные лагеря, в которых избранных бойцов обучали приемам единоборства. Целью такого обучения была подготовка телохранителей для крупных чиновников.

В то же время особую популярность в стране завоевывает древнекитайская борьба цзюеди. Ни один праздник не обходится без состязания борцов, которое привлекало множество зрителей. На лошадях и подводах люди покрывали расстояния в добрые сотни километров, чтобы только увидеть выступления знаменитых борцов.

К началу нашей эры складывается уже целая система приемов фехтования и единоборства без оружия, которой руководствовались при обучении воинов. Появляются даже письменные руководства. В своеобразном наставления «Тринадцать школ военного искусства» целых шесть глав посвящены приемам боя без оружия.

Вот чем уже реально располагал Древний Китай ко времени, когда туда, как утверждают буддийские легенды, прибыл Дарума.

Еще и сейчас в китайской провинции Хэнань на горах Суншань можно видеть пагоды старинного монастыря Шаолинсы, где, по преданию, первым настоятелем был Дарума. Существовал ли в действительности такой человек или не существовал, имел ли он отношение к созданию китайского бокса или нет, но монастырь этот известен тем, что именно здесь была некогда основана одна из старинных школ национального китайского фехтования — «Щаолиньпай», но история ее проливает несколько иной свет на историю происхождения древнекитайских приемов, защиты и нападения.

В сороковых годах XVII столетия в китайских монастырях, в том числе и в Шаолинсы, появились необычные монахи. На первый взгляд, впрочем, внешне они как будто бы ничем не отличались от остальных. Те же самые традиционные желтые облачения буддийских священнослужителей, наголо обритые головы и нарочито смиренные позы углубленных в благочестивые размышления людей. Но были у них еще, даже у самых пожилых, необыкновенная стройность осанки, легкая, упругая походка и та рассчитанная точность движений, которая дается только долгими годами упражнений и какую невозможно скрыть даже под самым просторным монашеским балахоном.

Средневековый Китай переживал тогда бурные времена. Задавленные непосильной нуждой крестьяне подняли восстание, бушевавшее целых семнадцать лет. Подавить это мощное народное движение оказалось по силам только чужеземным завоевателям: — маньчжурам, покорившим страну не без помощи перепуганных восстанием китайских феодалов. По бесконечным дорогам Поднебесной империи, вздымая тучи пыли, теперь то и дело проносились конные отряды маньчжурских воинов в косматых шапках. Они охотились за теми, кто не пожелал покориться захватчикам, отказавшись признать новых правителей маньчжурской династии Чинг. Судьба попавших в руки к карателям была предопределена заранее: их беспощадно убивали на месте, отнюдь не прибегая к формальностям суда и следствия.

Но, как ни изощрялись маньчжуры, их постоянные облавы никак нельзя было признать слишком успешными. Большинство тех, кого они разыскивали, словно в воду канули.

Именно в эти тревожные годы в китайских монастырях и появились те совсем необычные монахи, которые очень мало заботились о спасении души и не спешили предаваться аскетическим бдениям, сулившим столь ценное божественное просветление. У них имелись совсем иные — нелегкие и опасные — заботы. Это были бывшие офицеры разгромленной китайской армии, которых так ревностно и так безрезультатно разыскивали маньчжуры даже в самых отдаленных и глухих уголках страны.

Надежнее убежище найти было бы, конечно, невозможно. Дело в том, что каждый китаец подпадал под действие законов империи и родовых обычаев. Стоило ему, однако, уйти в монастырь и подвергнуться специальному ритуальному обряду, включавшему обязательное обривание головы, как вместе с шевелюрой терялись все прежние мирские связи «простого смертного». У монаха уже не было ни семьи, ни даже земных повелителей. Он становился только слугой бога, существом не от мира сего.

При всем этом в Китае в течение столетий сложилось весьма своеобразное отношение к монахам в обществе. Казалось бы, как раз в средние века, когда церковь являлась наивысшим авторитетом, служители культа должны были пользоваться особенно глубоким уважением. Императорские декреты действительно признавали монахов «сынами неба», а буддийская церковь являлась своеобразным государством в государстве. Но в то же время в народе считалось величайшим позором бросить свою семью, если даже делалось это из религиозных соображений. И вопреки всей их «близости к небу» монахи расценивались как некая каста отверженных. Сочетание же этих двух столь различных обстоятельств делало буддийские монастыри местом, надежно отгороженным от всего остального мира.

Что же касалось суеверных маньчжурских кочевников, то все религиозные дела покоренной страны были для них безусловным табу, и без крайней необходимости они даже не рисковали приближаться к «святым местам». А между тем под надежным укрытием монастырских стен в Шаолинсы давно уже работала отлично организованная тайная военная школа, готовившая будущих борцов за независимость страны. Преподавали там скрывавшиеся в монастырях офицеры. Они посвящали своих воспитанников в тайны ушу. Каждый из этих закаленных и опытных военных специалистов преподавал всего лишь одну из многих изучавшихся боевых дисциплин. Ту, в которой он был наиболее силен и сведущ. В старом Китае существовало добрых два десятка видов холодного оружия: различных форм мечи и кинжалы, копья, алебарды, трезубцы, боевые цепы, палицы, секиры, булавы. И любым из этих многообразных разновидностей оружия обучавшийся должен был владеть в совершенстве. Уметь сражаться как против одного, так и нескольких противников. Мог он, например, фехтовать, держа меч не только в правой, но и в левой руке и даже двумя мечами одновременно.

В качестве особого раздела в ушу входило также умение вести бой без оружия. И хотя раздел этот носил название «кунг-фу» или «цюань-шу» — искусство кулачного боя, туда входили болевые приемы и броски, а удары в наиболее уязвимые части тела противника наносились не только кулаками, но еще локтем, ребром ладони, коленом и многими иными способами.

Тайная военная школа готовила не просто умелых рядовых бойцов типа современных коммандос, но искусных инструкторов, которые, покидая монастырь, отправлялись на север страны, в самое логово захватчиков, чтобы там, в подполье, организовывать отряды патриотов и обучать их военному делу, готовясь к свержению чужеземного ига.

Нашелся, однако, предатель, выдавший своих соотечественников, и маньчжурская конница плотной стеной окружила Шаолинсы, требуя выдать всех тех, кто там скрывался. И преподаватели, и ученики отлично знали, что им грозит, если они попадут в руки врагов. Искуснейшие воины, они долго и доблестно сражались, и нападавшим удалось сломить их сопротивление только после того, как монастырь был подожжен. Почти все его защитники погибли, и только совсем небольшой горстке удалось спастись, прорвавшись сквозь густые ряды маньчжуров и скрывшись на юге Китая.

Нет, они не отказались от борьбы и снова принялись за свое смертельно опасное дело. Построили новый монастырь, назвав его, как и прежний, Шаолинсы, и, как прежде, продолжала работать в нем тайная военная школа. По существу, теперь весь монастырь превратился в такую школу. Бывшие военные настояли на том, чтобы совершенство в боевом искусстве сделалось теперь обязательным для любого обитателя монастыря. Да и требования к обучавшимся сделались еще более высокими и жесткими. Ученики не только приобретали военные знания, в них воспитывались также бесстрашие, непоколебимость, презрение к боли.

И когда такие вот суровые факты сопоставляешь с традиционным буддийским повернем о создании системы рукопашного боя «святым» Дарумой, эта религиозная легенда представляется особенно хрупкой. Должно быть, все-таки было совсем наоборот. Не священнослужители подарили военным секреты боевых приемов, но закаленные в смертельных схватках бойцы принесли в монастырь свое высокое искусство. Эти непреклонные люди оставили о себе благодарную память у народа. Сохранилось немало легенд о втором Шаолинсы и его обитателях. И как в любых народных преданиях, истинные факты самым причудливым образом переплетаются в них с вымыслом.

Легенда утверждает, что каждый ученик оставался в школе до тех пор, пока не сдавал весьма своеобразные экзамены. Прежде всего от него требовали знаний по историй и теории ушу, а также успешного проведения схваток с несколькими его коллегами. Если ему сопутствовала удача, его допускали к последнему, наиболее серьезному испытанию. Он должен был совершить полный опасностей путь по длинному монастырскому коридору, в котором находились соединенные со специальным механизмом 108 манекенов, изображавших вражеских воинов. Одни из них могли молотить деревянными кулаками, другие — бить дубиной, третьи — выбрасывать вперед руки с кинжалом, копьем или иным оружием. Утверждали, что якобы даже сам механик, создавший всю эту деревянную армию, не мог точно сказать, сколько манекенов одновременно, какие именно и в какой момент начнут «нападать» на проходящего. Все зависело от веса ученика и от того, на какие половицы он наступал, так как это и обеспечивало включение потайного механизма манекенов. Это был суровый и совершенно беспощадный экзамен в умении мгновенно уклоняться и маневрировать, избегая самых неожиданных ударов и парируя их. Если живой партнер всегда мог бы сдержать руку, нанося особенно опасный удар оружием, то манекен в любом случае бил во всю силу заведенного механизма. Выпускник, «провалившийся» на этом экзамене, отправлялся на излечение, чтобы в будущем снова переступить порог страшного коридора. Тех же, кому удалось пройти сквозь строй деревянных врагов невредимым, ожидало последнее испытание в боевых схватках с маньчжурами.

Бывают случаи, когда история как бы повторяет сама себя. Маньчжуры снова узнали о тайной военной школе — теперь уже во втором Шаолинсы. Снова послали туда армию карателей. Однако на этот раз патриоты были предупреждены о грозящей опасности. Перед маньчжурскими воинами предстали только пустынные здания монастыря, которые и были ими немедленно сожжены точно так же, как первый Шаолинсы.

Обитатели монастыря ушли еще дальше на юг, чтобы по-прежнему продолжать свою неравную, полную опасностей борьбу с чужеземными захватчиками. Многие из этих непреклонных людей погибли, а оставшиеся в живых надежно хранили доверенные им секреты старинного боевого искусства. И очень может статься, что, если бы это искусство знали только они одни, большинство приемов кунг-фу так и умерло бы вместе с последним, верным своей клятве выпускником Шаолинсы. Для того чтобы приемы сохранились, было совершенно необходимо то, что сегодня мы называем «утечкой информации».

Действительно, случилось так, что в монастырскую военную школу однажды попал случайный человек, очень далекий от идей, вдохновлявших его товарищей на борьбу с маньчжурами, и интересовавшийся исключительно тайнами искусства рукопашного боя. Это был слабосильный крестьянский парень из-под Кантона по имени Ху Вейчуан. В Шаолинсы его привели сугубо прозаические, но очень важные для него соображения. Уж очень много довелось бедняге претерпеть из-за своей немощи. В родной деревушке он считался самым последним, никчемным человеком; всякий кому не лень больно колотил его. И даже здоровенный соседский бык, едва завидя хилого паренька, норовил всякий раз поддеть его рогами под ребра. И вот после очередной жестокой встряски, когда незадачливый Вейчуан пострадал особенно сильно, кто-то из приятелей посоветовал ему податься в Шаолинсы, чтобы обрести там желанные навыки настоящего бойца. Предание утверждает, что ни мало ни много — целых пятнадцать лет провел бедолага за монастырскими стенами. Все его соученики давным-давно выдержали суровые выпускные испытания и покинули монастырь. А из Шаолинсы был только один выход в «суетный мир»: через страшный коридор, уставленный грозными механическими воинами, где на полу там и сям виднелись ржавые пятна засохшей крови…

И, невыносимо тоскуя о покинутой семье, Вейчуан решился наконец тоже держать суровый экзамен. Начало было успешным. Тридцать один манекен он сумел миновать благополучно, ускользая и парируя все их выпады, но тридцать второй остановил его внезапным и беспощадным ударом. Израненного неудачника в беспамятстве принесли снова в старую келью на излечение. Но еще не оправившийся окончательно от ран, истомившийся крестьянин ухитрился бежать. Ползком протиснувшись через сточную трубу, он доказал, что из тщательно охранявшегося монастыря существовал еще один, хотя и несколько необычный, выход.

У тех, кто успешно оканчивал монастырскую военную школу, на внутренней стороне предплечий выжигались два клейма-символа: одно с изображением дракона и другое — тигра. Это был своеобразный диплом Шаолинсы, который повсюду обеспечивал выпускнику уважение и почет. Но хотя Вейчуан и не имел такого «диплома», тех знаний, которые он получил в школе, было более чем достаточно для того, чтобы расправиться с любым обидчиком. Впрочем, теперь это было уже далеко не самым главным. Дело в том, что именно этому «ушедшему в мир» беглому монаху довелось сохранить для потомков разработанную и практиковавшуюся в монастыре систему рукопашного боя — шао-лин, наиболее капитальную и обширную из всех школ, представляющих кунг-фу. Мало этого, с его именем связан еще и комплекс особенно сложных приемов с поэтичным названием «Рука, покрытая цветами».

Если в течение предшествовавших столетий боевые приемы оставались строго охраняемой кастовой тайной, то теперь, в первой половине XVII века, в связи с бурными историческими событиями они получали в Китае все более и более широкое распространение. Именно в эти годы кунг-фу проникает даже за пределы Поднебесной — в Японию, на Окинаву. Для того чтобы в первом случае дать жизнь японскому джиу-джитсу, а во втором — модному ныне каратэ.

В самом же Китае ушу ожидала совершенно необыкновенная судьба. Свое прикладное значение оно сохранило до настоящего времени. Еще в начале нашего века неразборчивые в средствах предприниматели устраивали кровавые состязания в кунг-фу, которые, как гладиаторские бои, нередко оканчивались и смертью, и тяжелыми увечьями. Но главным, определяющим в развитии старинного боевого искусства стало не только это. Грозные приемы, способные причинить разрушительный ущерб здоровью, казалось бы, совершенно неожиданно превратились в благотворное оздоровительное средство, стали со временем удивительным сплавом различнейших гимнастических комплексов, словно рассчитанных на все случаи жизни: от легкой гигиенической гимнастики, выполняемой пожилыми людьми в сидячем положении, до сложных акробатических комбинаций. Основу этой интересной и своеобразной народной гимнастики составила имитация приемов рукопашного боя с оружием и без оружия, но в ее широкие рамки уместились также и дыхательные упражнения, и «игры пяти зверей и птиц», разработанные еще знаменитым древнекитайским врачом Хуа-То, и находки старинных артистов и танцоров.

До сравнительно недавнего времени в Китае ушу пользовалась большой популярностью, ею увлекались люди самых различных возрастов: от малышей дошкольного возраста до седобородых старцев. Упражнения ушу были непременной частью подготовки актеров китайского классического театра.

Проводились даже всекитайские состязания по этому национальному виду спорта. Но все это было лишь до начала так называемой «культурной революции»…

Любой рассказ об истории японской системы самозащиты неизменно начинается такой сакраментальной фразой: «Происхождение джиу-джитсу не вполне ясно, так как его корни уходят в седую древность». Биография у джиу-джитсу действительно запутанная. Эта боевая система стала результатом сложного синтеза, в основу, которого легли как рожденные в самой Японии, так и чужеземные, «импортные» приемы. Приемы эти должны были совершить длительное и совсем не простое путешествие, прежде чем их узнали в Стране восходящего солнца.

«Самое интересное и излюбленное в Японии спортивное упражнение — джиу-джитсу; оно известно также и в Европе, по крайней мере по названию. Уже давно оно является основой японского воспитания… Так же, как и все в Японии, джиу-джитсу происходит из Китая».

Эти с явным скептическим оттенком слова — принадлежат Карлу Гагеману, немецкому искусствоведу двадцатых годов, который в джиу-джитсу тем не менее разбирался куда лучше многий современных ему патентованных специалистов. Приемы, положившие начало джиу-джитсу, действительно пришли некогда из Китая, об этом говорят сами японцы. И все же Гагеман здесь был прав только наполовину. Даже заимствованным у Китая формам японцы сумели придать свой собственный национальный характер. Учение о защите и нападении в Стране восходящего солнца было существенно переработано в чисто японских традициях и поднято на новый, более высокий уровень. Едва ли возможно найти такую книгу о джиу-джитсу или дзюдо, в которой не содержалось бы полулегендарного рассказа о средневековом японском враче Широбеи Акаяма. Отправившись в Китай совершенствовать свое врачебное искусство, он познакомился там с одной из школ ушу.

И с той самой поры уже боевое, а не врачебное мастерство увлекло его. Гуляя однажды по саду после небывало сильного снегопада, Акаяма увидел, как толстая и прочная ветвь сакуры — вишневого дерева, сплошь облепленная мокрым снегом, не выдержала навалившейся на нее тяжести и обломилась. А тонкая, но гибкая ивовая ветка покорно клонилась вниз до тех пор, пока тяжелая снеговая шапка не соскользнула с нее на землю, и тотчас же выпрямилась как ни в чем не бывало.

Мысли Широбеи уже давно были заняты боевыми приемами, способами их наилучшего использования, и то, что он увидел сейчас, внезапно подсказало ему основной тактический принцип схватки. Восхищенный своей догадкой, он даже не удержался и воскликнул: «Нужно не противоборствовать бессмысленно превосходящей силе, но притворно уступить ей, чтобы потом наверняка одержать победу!»

А потом на целых три года бывший врач заперся от всех в своем доме. Когда же это добровольное затворничество окончилось, Акаяма всенародно объявил, что знает триста неотразимых приемов рукопашного боя, с помощью которых можно побеждать даже значительно превосходящего в силе врага. Это и было якобы днем рождения знаменитого джиу-джитсу.

Опровергать романтичные старые легенды не очень-то благодарная работа, но приходится тем не менее отметить, что у Широбеи не было никакой необходимости глубокомысленно созерцать заснеженное дерево для того, чтобы понять и сформулировать несомненно важный тактический принцип.

Прежде всего этот принцип был хорошо известен в Китае, где он только что побывал. Но самое главное, что и во времена Широбеи, и за сотни лет до него в самой Японии тот же тактический прием широко использовался в популярнейшем национальном виде спорта. Это борьба сумо, где очень широко применялись уловки, позволявшие использовать силу противника против него самого. Именно из этой древней борьбы они и пришли в джиу-джитсу точно так же, как ряд других приемов и даже их названий.

Насчитывающее более чем тысячелетнюю историю сумо живет и сегодня, являясь одним из самых любимых видов спорта в Японии. Борьба происходит на специальной глинобитной площадке в кругу. Побеждает тот, кто вытеснит противника из круга или заставит коснуться земли любой частью тела, кроме ступней. При таких правилах вес борца приобретает очень большое значение. Профессионалы сумо питаются по особой диете, рассчитанной ни более ни менее как на ожирение. Вес сумоиста в 160–180 килограммов отнюдь не редкость. «Он разжирел как сумоист», — говорят японцы, когда хотят сказать об очень толстом человеке. Стоит отметить, что избыточный вес не лишает борцов ни быстроты, ни гибкости. Двухцентнерные толстяки «крутят» кульбиты и без всякого труда выполняют шпагат.

Понятно, что одолеть, грузного, изо всех сил старающегося вытолкнуть вас из круга противника можно только хитростью, ловко отступив под его напором и использовав в быстром приеме инерцию его собственного движения. И вот в азартных схватках сумоистов очень часто можно увидеть, как более тяжелый яростно наступающий, но нерасчетливый или неумелый борец, перевернувшись в воздухе, шлепается на глиняную площадку или даже вообще вылетает вон за пределы круга.

Кроме истории Акаяма Широбеи, существует и второй такой же точно полулегендарный рассказ о китайце Чин Генпине, который в 1638 году поселился в Японии и обучил нескольких самураев боевым приемам ушу. Очень может быть, что и Акаяма и Чин Генпин действительно существовали, а заимствование китайских боевых навыков имело неоднократный характер. Однако история рождения джиу-джитсу никак не укладывается в столь немудрящие рамки. Ведь еще древние исторические хроники и даже японские мифы говорят о приемах, использовавшихся в боевых и состязательных схватках. А уже к середине XVI века прославленный японский борец Такеуци разработал оригинальную систему защиты и нападения без оружия, называвшуюся «когосоку-косино-мовари» (интересно отметить, что поклонники этой системы существуют в Японии даже сейчас). Еще через 90 лет другой выдающийся мастер борьбы, Секигуди Дзюсин, создал свою систему «явара» (кулак), построенную на бросках с использованием силы самого нападающего противника. Эти две системы и китайское ушу стали основой как для множества заимствований, так и оригинальных творческих разработок в течение последующих столетий. В Японии появляется очень большое количество различных систем и их школ, которые, исходя из уже имевшегося наследия, разрабатывали наиболее целесообразные приемы единоборства без оружия. При этом одни делали упор на приемы, которые теперь называются болевыми, другие совершенствовали технику бросков, третьи уделяли главное внимание ударам в особо уязвимые точки на теле противника. И конечно, каждая держала свои достижения в строгом секрете. Со временем одна система или школа давала жизнь другой, новой. Так из «кэндин-кумиуци» родилось «кюсинрю», а из «циоку-синрю» — получившее в будущем такую широчайшую международную известность «дзю-дзюцу», которое в европейском произношении прозвучало как «джиу-джитсу». По-японски «дзю-дзюцу» означает «утонченное искусство ловкости».

Той самой ловкости, которая была способна принести победу даже над более сильным противником.

Если сведения о рождении джиу-джитсу довольно отрывочны и туманны, то история заката этой системы и ее драматической предсмертной борьбы за право существования известна достаточно хорошо. Вторая половина прошлого века была особым периодом в истории Японии. Феодальная Страна восходящего солнца, не желая оставаться на полуколониальных задворках, всеми силами старалась перейти на путь современного капиталистического развития. На фоне этого джиу-джитсу, как и многое другое, уходившее корнями в средневековье, постепенно сходило на нет, умирало вместе с феодализмом. И наверное, древняя японская система исчезла бы почти бесследно, забылась бы точно так же, как старинные боевые приемы европейцев, прочно погребенные бурным развитием современной военной техники. Если этого все-таки не случилось, то только благодаря доктору Дзигаро Кано. Этот человек, убивший джиу-джитсу, вместе с тем дал ему вторую, куда более яркую жизнь.

Еще в шестнадцать лет Кано со всем пылом юности увлекся древним искусством самозащиты. Его интересовала поначалу только чисто практическая сторона: хотелось стать сильнее любого обидчика и уметь надежно постоять за себя. Однако совсем незаметно это приобрело характер глубочайшего увлечения. Годами он настойчиво разыскивал и скупал старинные манускрипты. Беседовал со многими специалистами и в конце концов досконально изучил наследство нескольких школ, еще хранивших древние боевые навыки. Умный и широко образованный человек, он не мог не видеть, какую ценность представляло это умирающее уже искусство самозащиты. И не только прикладную, но и чисто воспитательную. У Кано, который к этому времени уже имел диплом преподавателя, возникает мысль создать на базе джиу-джитсу самобытную систему воспитания японской молодежи. Воспитания как физического, так и мораль но-волевого. Но чтобы иметь возможность выполнить эту задачу, было необходимо в самом буквальном смысле разгромить в открытой схватке наиболее искушенных специалистов джиу-джитсу, доказав преимущество новой системы.

Наверное, каждый, кому довелось посмотреть «Гения дзюдо», надолго запомнил этот отличный фильм, поставленный по сценарию известного японского кинематографиста Акиры Куросавы. Там в сцене упорнейшего борцовского состязания среди множества зрителей-японцев можно было заметить одного-единственного европейца. И хотя авторы фильма отнюдь не собирались снимать документальную ленту, а скорее экранизировали легенду, которой окружены имена их национальных героев, в этих кадрах они не погрешили против истины.

Кто слишком часто слышал о мистической таинственности японских приемов, будет, конечно, удивлен и даже слегка разочарован, узнав, что у колыбели дзюдо стоял европеец с университетским образованием — известный немецкий врач Эрвин Бальтц, преподававший в то время в Токио. Дзигаро Кано был достаточно образованным, просвещенным человеком и, отбирая приемы в арсенал дзюдо, постоянно консультировался с Бальтцем относительно степени их опасности для человеческого организма.

Однако прежде чем перед «отцом дзюдо» открылось заслуженно широкое поле деятельности, он должен был доказать абсолютное превосходство созданной им системы над всеми остальными. Предмет спора являлся таким, какой невозможно доказать ни в одной теоретической дискуссии, его можно было разрешить только на татами. Предстояли жестокие схватки со сторонниками джиу-джитсу и иных старинных школ японской самозащиты. И хотя такие школы влачили жалкое существование, уже умирали, у этих «умирающих» было еще вполне достаточно сил для того, чтобы жестоко иска-

лечить или даже убить того, кто становился на их пути, отнимая последние средства существования.

Ученики Кано, однако, с честью вышли из самых суровых испытаний и наголову разгромили всех своих соперников в публичных состязаниях. Последняя из таких конкурентных встреч была проведена в 1886 году и вошла в историю японского спорта как блестящая победа дзюдо. Тринадцать мастеров джиу-джитсу школы «То-цука-рю» были вынуждены признать себя побежденными, и только двое сумели добиться почетной ничьей. Настоящим героем таких состязаний был лучший ученик Кано — Сиро Сайго — «гений дзюдо». Этот феноменально одаренный и отлично подготовленный борец не знал поражений, и, хотя авторы посвященного ему фильма не сочли удобным сказать об этом, Сиро сумел нанести поражение даже своему учителю, самому Дзигаро Кано. На татами произошла та же самая история, о которой Ласкер, выиграв звание чемпиона мира у Стейница, самокритично заметил: «Игрок победил мыслителя!»

Одержав блестящую победу в матче дзюдо против джиу-джитсу, Дзигаро Кано получил в Японии общее признание и возможность достаточно широко развернуть свою деятельность. Правда, организованный им «Кадокан дзюдо» еще очень долгое время помещался в небольшом деревянном домишке с «залом» площадью около 20 квадратных метров. Можно ли было поверить тогда, что этот крохотный «институт дзюдо» превратится впоследствии в многоэтажную громадину из стекла и бетона, которую называют «фабрикой неуязвимых»? Детище Кано сделалось в конце концов всемирно известным учебным и научным центром популярной японской борьбы.

Кано умер в конце тридцатых годов, так и не дожив до того времени, когда дзюдо превратилось в широко распространенный и признанный международный вид спорта. Но было бы неправильно думать, что имя Кано связано только с созданием этой увлекательной борьбы в одежде. Он был человеком достаточно широких взглядов и отлично понимал ту огромную пользу, которую способна принести народу физическая культура во всех ее формах. Хотя в то время понять эту, казалось бы, очевидную истину было дано далеко не каждому. Развитие не только дзюдо, но и всего японского спорта многим обязано Дзигаро Кано. Именно он еще в 1909 году организовал Олимпийский комитет Японии и стал его первым председателем. Легкоатлетический союз Страны восходящего солнца также обязан ему своим рождением. Ведь патриарх дзюдо никогда не замыкал свою деятельность узкими рамками только лишь своего вида спорта.

Если многочисленные шарлатаны-«профессора», преподававшие джиу-джитсу вне Японии, всячески старались набросить на свои совершенно «неотразимые» и «смертельные» приемы доходный покров мистической таинственности, то Дзигаро Кано действовал совсем иначе, открыто пропагандируя свою систему. Он мечтал о том, чтобы дзюдо пользовалось в Европе такой же большой популярностью, как и у него на родине.

Но, каким это ни покажется странным, все его усилия остались втуне. Европейцы оказались на редкость недальновидными. В континентальной Европе в те годы безраздельно царствовала театрализованная, доведенная до виртуозного совершенства цирковая французская, а в Америке и Англии — вольная борьба. И никакой иной больше не требовалось. Другое дело «неотразимые» приемы джиу-джитсу, пользуясь которыми, как утверждала реклама, можно было одному победить целую толпу нападающих. Потребовалось не одно десятилетие, чтобы на Западе признали вид спорта, созданный Кано. А пока там джиу-джитсу явно брало запоздалый реванш у дзюдо.

Японской системе самозащиты выпала на Западе по-истине необычайная судьба. На рубеже этого столетия джиу-джитсу привлекло к себе всеобщее внимание, завоевывая признание во всем мире. Его беззастенчиво расхваливали, приписывая прямо-таки фантастические достоинства, которыми оно, естественно, никогда не обладало. Столь же бездоказательно критиковали, отрицая какую бы то ни было пользу, и даже в полной запальчивости объявляя японскую систему всего лишь хитроумной мошеннической фальсификацией.

Проходит всего лишь несколько лет, и экзотическая система становится невероятно модной. Ей уже служит даже исконная столица мировой моды — Париж. Под яркий фейерверк беззастенчивой рекламы начинается триумфальное шествие джиу-джитсу по странам Европы и Америки, не минуя даже самые маленькие и захолустные из них. Японской самозащитой увлекаются спортсмены и мюзик-холльные примадонны, полицейские и скучающие аристократы, артисты цирка, офицеры, известные литераторы и, конечно же, всегда поспевающие в ногу с модой вездесущие обыватели. О джиу-джитсу пишут, говорят, спорят. О его приемах, таинственных и неотразимых, рассказывают своим читателям даже самые далекие от спорта издания. И поют при этом восторженную хвалу.

Азиатский новичок откровенно заставил потесниться и старое «благородное искусство самозащиты» — английский бокс, и его галльского, собрата — «сават» — бокс французский. В атмосфере небывалого ажиотажа под спекулятивным девизом «Что лучше?» околоспор-тивные дельцы устраивают единоборства джиу-джитсе-ров с боксерами, борцами вольного и классического, французского стиля. Видам спорта, из арсенала которого давно были изгнаны опасные захваты и удары, противопоставлялся не спорт, а система самозащиты, допускавшая какой угодно прием и удар в любую уязвимую часть тела. Эти гладиаторские состязания, лишенные какого бы то ни было спортивного и имевшие только коммерческий смысл, вызывают огромный инте-pec и собирают множество зрителей. И никто не задумывался о том, что подобные схватки не имеют даже того сомнительного значения, которое им старались придать.

Когда говорят о послевоенной разрухе начала двадцатых годов, представляют полузатопленные шахты, поросшие травой заводские дворы, искалеченные, ржавеющие в тупиках паровозы. Но наследство шести тяжелых военных лет этим вовсе не исчерпывалось. Война калечила не только железо. Еще никогда в стране не было такого количества профессиональных преступников. Щедро раскиданное войной оружие оседало в их руках. Надежно скрытые, затерянные в бесчисленных переулках крупных городов, вовсю процветали воровские «малины», где до поры до времени уголовники чувствовали себя довольно уютно.

Хорошо вооруженные, крепко спаянные угрожающим, густо замешенным на крови авторитетом главаря, банды тех лет представляли очень большую опасность. И все же куда опаснее уголовников были преступники политические. Убежденные и непримиримые враги власти трудящихся, укрывшись в глубоком подполье, они ни на минуту не прекращали активной борьбы против Советской Республики. Словно в каком-то зловещем калейдоскопе, один за другим мелькают в те годы контрреволюционные заговоры разномастных антисоветчиков: от махровых верноподданных монархистов до так называемых левых социалистов-револю-ционеров. Все они, конечно же, получали щедрую помощь из-за рубежа. Еще недостаточно надёжно охранявшиеся тогда наши границы переходили не только жаждавшие наживы контрабандисты, но и связные заговорщиков, шпионы, террористы…

Просто невероятным кажется нам теперь, что не имевшие специальных познаний и даже достаточного практического опыта чекисты и милиционеры смогли обуздать всю эту свору. Но это было так. Борьба велась отчаянная и беспощадная, она затянулась на несколько лет. И сколько раз оперативным работникам приходилось слышать короткий, всего в два слова, приказ: «Взять живым!»

Взять живым… А брать приходилось и увешанных оружием головорезов, и шпионов, вышколенных японскими профессорами дзюдо. Им нечего было терять, на убийство они шли не задумываясь. Только мелькали лезвия бандитских финок и прямо в глаза заглядывал дульный срез браунинга или нагана…

Очень были нужны в этих смертельных поединках простые безотказные приемы обезоруживания и задержания. Но сегодня в основном только специалистам известно имя человека, которому довелось выполнять эту нелегкую и непростую работу, — Виктора Афанасьевича Спиридонова.

Когда в начале шестидесятых годов я начал собирать материалы о Спиридонове, то со дня смерти старого самбиста не прошло даже двух десятилетий, еще были живы многие его ученики, сослуживцы. Казалось, что поиски не должны встретить особых затруднений. Но так, к сожалению, только казалось, и нельзя было не подивиться, как безжалостно стирает иногда время следы даже недавних событий.

Из родственников Виктора Афанасьевича никого уже не оказалось в живых. После долгих розысков в архивах я получил официальное сообщение, что личное дело, заведенное на Спиридонова как на работника «Динамо», было уничтожено в военном сорок первом году. Человеческая память, увы, тоже оказалась не абсолютной. Совсем по-разному рассказывали, например, о дореволюционной профессии Спиридонова три хорошо знавших его старых динамовца. «Я считал, что Спиридонов — капитан дальнего плавания!» — уверенно сказал один из них. А другой с той же категоричностью: «Он же был полковником гвардии! Я точно знаю… Высокий — два метра роста, выправка отличная!» Третий, хотя и не мог дать точного ответа на мой вопрос, но твердо помнил, что Виктор Афанасьевич отлично умел… шить дамские ботинки («Знаете, такие высокие, как в то время носили»).

И хотя собирать материал пришлось по крохам, восстановить биографию Спиридонова все-таки удалось. Он действительно до революции был кадровым офицером. Но не полковником и не гвардии. Служить начал рядовым, уйдя в армию с семнадцати лет вольноопределяющимся, как теперь мы говорим, добровольцем. Получил унтер-офицерские лычки и был командирован в Казанское пехотное училище.

Юнкера еще осваивали тактику и фортификацию, кололи штыком чучело, а над Желтым морем у Чемульпо уже прогремели орудия «Варяга» — крейсера из пески. В 1905 году в новеньких офицерских погонах Спиридонов отправляется туда, где разгорались сражения печально знаменитой русско-японской войны, — в Маньчжурию. На долю свежеиспеченного офицера выпал совсем недолгий период фронтовой жизни, но, должно быть, у зеленого подпоручика была настоящая солдатская хватка: домой он возвратился с крестом Станислава на груди.

Многие из тех, с кем мне привелось говорить о Викторе Афанасьевиче, считали, что именно тогда, в Маньчжурии, он и ознакомился с джиу-джитсу. Иные утверждали даже, что Спиридонов, будучи раненным, оказался в японском плену и изучил боевые приемы непосредственно в Стране восходящего солнца. Не хотелось бы разрушать такую романтическую версию, но приходится сказать, что она не соответствует действительности. Виктор Афанасьевич был знаком только с тем вариантом джиу-джитсу, который оказался занесенным в Европу уже после русско-японской войны, в период небывало шумного мирового триумфа этой системы самозащиты. Время всеобщего увлечения джиу-джитсу отнюдь не прошло для Спиридонова даром. Был он человеком ловким и сильным, большим специалистом в военно-прикладной гимнастике и без особого труда основательно изучил японские приемы, хотя, вероятнее всего, пользовался при этом всего лишь описаниями в различных руководствах, изданных в России и за рубежом.

Несмотря на фронтовые заслуги, успехи Спиридонова по службе, как и у любого армейского пехотного офицера, провинциального «армеута», были невелики: истекшие десять лет приносят ему повышение всего лишь на один чин. С первых же дней мировой войны он снова на передовой. Вторая война для командира пехотной роты поручика Спиридонова закончилась в тот самый день, когда в бою под посадом Лаптевым над его головой разорвалась австрийская шрапнель. Тяжело контуженный и раненный, он год провалялся в госпиталях, а потом был «уволен от службы с производством в следующий чин с награждением мундиром и пенсией». Пенсия, впрочем, была совсем мизерной. И не в те ли голодные годы пришлось раненому офицеру научиться тачать дамские ботинки? Вообще у него была уверенная хватка хорошего русского мастерового: при случае мог починить водопроводный кран, брался и за другие слесарные работы.

Революцию Спиридонов встретил в Москве. Время было нелегким для бывших офицеров: в них видели потенциальных врагов, подозревали в измене. Отставному штабс-капитану пришлось почувствовать это на себе.

Но именно тогда он раз и на всю жизнь сделал выбор, с кем идти. В девятнадцатом году он работает в Главном броневом управлении Красной Армии. А вскоре, оправившись от последствий контузии, становится преподавателем Московских окружных курсов инструкторов спорта и допризывной подготовки имени Ленина. Одного из тех учебных заведений, которым суждено было стать родоначальниками советского спорта.

Среди многих дисциплин, изучавшихся курсантами, была также «защита и нападение без оружия». Должность главного руководителя по этому предмету занимал Виктор Афанасьевич. Сегодня с тех сияющих высот, на которые взошла физическая культура в наши годы, мы едва ли сможем не только в полной мере понять, но даже достаточно отчетливо представить те невероятные трудности, с которыми неминуемо должен был столкнуться Спиридонов в том новом и очень нелегком деле, за которое он взялся. В те далекие годы спорт и, главное, его преподавание стояли на очень низком уровне, особенно в России, где физическая культура еще не успела получить достаточного развития. Но если почти в любом из культивировавшихся тогда у нас видов спорта уже существовал пусть очень небольшой, но тем не менее какой-то опыт, то в самозащите не было даже этого. Больше того: алчная и невежественная орава самозваных знатоков джиу-джитсу коммерческого толка успела настолько скомпрометировать эту систему, что многие из спортивных специалистов уже просто не принимали ее всерьез. Многие, но только не Спиридонов. Бросавшиеся в глаза недостатки японской самозащиты не могли помешать ему видеть ее несомненные достоинства, понимать ее «рациональное зерно». И его не испугали ни сложность, ни объем работы, которую предстояло выполнить. А начинать пришлось не то чтобы с нулевой отметки, а, если хотите, даже с отрицательной. Он вторгался в область, где все было неясно, а зачастую и намеренно запутано. Никакой методики преподавания не было и в помине. Да и какая методика, когда единственное, с чем начинал Спиридонов, — это пара десятков приемов, из которых далеко не все были достаточно надежны. Все, абсолютно все нужно было находить и решать самостоятельно: какие именно приемы он отберет и покажет курсантам, как объяснит, в какой последовательности построит обучение.

В экзотической японской системе иные приемы (рекламы ради) исполнялись только одной рукой. Другой же следовало картинно подбочениться. Нет, не этому стал учить Виктор Афанасьевич своих питомцев. Уж кто-кто, а он-то отлично знал, что боевая схватка — это всегда и боль, и страх, и кровь. Позировать там уже не остается времени. Главный руководитель придирчиво отбирал только самые надежные и простые приемы, на которые можно было бы положиться в любой переделке. Этому правилу он будет неизменно следовать и в дальнейшем, в течение всех двадцати лет своей деятельности. И неудивительно, что, просматривая современные руководства самообороны, непременно встречаешь большее из того, на чем когда-то остановился Спиридонов. Хаос приемов, который «профессора» джиу-джитсу преподносили своим ученикам, вскоре был с военной четкостью классифицирован. В рамках этой классификации и в точном соответствии с ней были введены русские названия приемов, полностью и бесповоротно вытеснившие неудобную, сложную и совершенно бессмысленную в русской речи японскую терминологию. Интересно, что спиридоновская классификация тоже не утратила своего значения, а ряд введенных им терминов живет и в боевом, и в спортивном самбо.

Работа, конечно, велась, что называется, на ощупь, почти вслепую. Далеко не все выходило гладко. Немало было ошибок, заблуждений. Да и могло ли их не быть при таких сложных условиях? Главное, что с самого начала Спиридонову удается встать на тот путь, по которому пойдет развитие всего современного искусства защиты и нападения без оружия: создание новой, «синтетической» системы, составленной из лучших приемов уже существующих систем. И тогда, всего лишь по истечении второго года работы, у Виктора Афанасьевича уже были основания говорить о преподаваемых им приемах как о «проверенных на опыте, в жизни, обучавшимися ранее лицами». А впоследствии он вспоминал: «Впадая в начале своей работы в общую ошибку при определении ценности тех или иных приемов в смысле применения их к жизни, мне тем не менее в 1921 году благодаря практическому изучению удалось осознать ошибку существовавшей в то время системы. В то же время детальное изучение всех приемов, имевших применение в нашей действительности, указало новый и, как мне кажется, правильный путь».

В 1922 году Ф. Э. Дзержинский, руководивший службой государственной безопасности, поставил перед чекистами задачу постоянно совершенствовать свое стрелковое искусство и физическую подготовку. Ведь эти качества не только входили в число слагаемых, обеспечивавших успех проводимых операций, но даже гарантировали в определенной мере жизнь чекиста в опасных ситуациях. (Если, конечно, вообще могли существовать какие-то гарантии при такой изнурительной и нечеловеческой напряженной службе!) Созданное вскоре спортивное общество «Динамо», объединив в своих рядах спортсменов-чеки-стов, пограничников и милиционеров, приняло на себя солидную долю работы по выполнению поставленных Дзержинским задач. Естественно, что этому обществу, кроме всего прочего, предстояло возглавить работу в области такой специфической спортивно-прикладной дисциплины, как самозащита без оружия. И действительно, динамовская секция защиты и нападения вскоре стала общесоюзным центром по разработке техники, тактики, методики преподавания и пропаганде самозащиты. А начать всю эту деятельность и направлять ее в дальнейшем довелось, конечно же, не кому иному, как Спиридонову.

Он был в числе самых первых спортивных специалистов, пришедших на работу в новорожденное общество. И наверное, это было вполне закономерно. В 1923 году Виктор Афанасьевич являлся наиболее знающим, если вообще не единственным специалистом в своей области. Входил он к тому времени и в спортивный актив столицы. Все это, несомненно, предопределило его приход в «Динамо», но думается все же, что главная причина была иной. Как и прежде, на передний край Спиридонова вела сама логика его характера. Недаром же рассказывают, что этот бывший фронтовой офицер по собственной инициативе не раз участвовал в операциях по ликвидации воровских притонов вместе со своими учениками из угрозыска.

Скудность сведений о герое этой главы заставляла меня обращаться даже к людям, мало его знавшим. Но зато это давало подчас интересную возможность взглянуть на обстоятельства с новой и неожиданной точки зрения. Давным-давно заработавший пенсию динамовский бухгалтер общался с Виктором Афанасьевичем только в будничной и скучноватой сфере оформления и выплаты заработной платы. Но как раз от этого старика бухгалтера я узнал об очень показательной черте спи-ридоновского характера.

С первых же лет существования «Динамо» его руководство исходило из жестких принципов самоокупаемости, не допуская того, чтобы спортобщество стало иждивенцем государства, испытывавшего в то время экономические трудности. Естественно, что финансовые возможности «Динамо» были ограниченными, а денег время от времени не хватало. И вот главный руководитель секции самозащиты был, оказывается, одним из тех фанатически увлеченных своим трудом тренеров-энтузиастов, которые нередко соглашались поработать месяц-другой без зарплаты.

Спиридонов получил теперь огромную всесоюзную аудиторию, очень внимательную и очень нуждавшуюся в его суровой науке. И Виктор Афанасьевич не обманул ее ожидания. Несмотря на неизмеримо возросший объем работы, он трудится со свойственной ему энергией и, как всегда, с полной самоотдачей. Обучает боевым приемам чекистов, работников милиции, командиров и бойцов пограничных войск. Вручает им то самое «невидимое оружие», которое так было необходимо в их благородном, но очень опасном труде. И не одному здоровенному бандиту случалось изумляться тем, что скрутил его невысокий, на вид слабосильный чекист.

Деятельность в «Динамо» не только предъявляла новые, неизмеримо возросшие требования, она давала еще широчайший простор Спиридонову для осуществления всех, даже самых смелых, его планов.

Решить задачу преподавания самозащиты во всесоюзном масштабе можно было только вырастив сотни хорошо подготовленных инструкторов. И вот Спиридонов работает еще и над проблемой подготовки инструкторских кадров. Уже через несколько лет рядом с ним встала целая шеренга лучших его учеников, способных воспитывать не только рядовых самбистов, но и умелых преподавателей. Особенно выделялись двое из них: Д. А. Давыдов и М. И. Соломатин, которых Виктор Афанасьевич с благодарностью и уважением называл своими «постоянными помощниками в трудном и новом деле создания стройной системы самозащиты». Одна за другой выходят в свет три книги Спиридонова, излагавшие основные принципы его системы. Секции самозащиты (как их тогда называли — группы совершенствования) начинают функционировать не только в московской, но и во многих других динамовских организациях: в Ленинграде, Ростове-на-Дону, Свердловске, на Украине, в Сибири и Закавказье. Неугомонный патриот своего дела, Виктор Афанасьевич объездил весь Советский Союз, пропагандируя приемы самозащиты. Всегда очень охотно выступал в чекистских и милицейских клубах, в учреждениях и воинских частях. Превосходный рассказчик, он умел быть интересным для любой аудитории. А. А. Харлампиев, пришедший в «Динамо» сразу же после Спиридонова, вспоминает: «Пропагандист был очень хороший. Куда бы мне ни приходилось выезжать, я везде встречал огонек интереса к самбо, зажженный в свое время Спиридоновым».

В своей работе Виктор Афанасьевич ставил перед собой только чисто практические цели: создание эффективной системы самозащиты. Случилось, однако, так, что именно эта система стала самым первым этапом существования в нашей стране нового прикладного вида борьбы в одежде, в котором разрешалось применение болевых приемов. Того вида, какой сегодня мы называем борьбой самбо. Дело в том, что полученные на занятиях боевые навыки лучше всего закреплялись и совершенствовались в вольной схватке. «Состязание является как бы высшей степенью тренировки и последним этапом совершенствования бойца при изучении самозащиты» — таково было мнение Виктора Афанасьевича. И его ученики выходили на ковер в курточках, борцовских ботинках (а чаще просто в гимнастерках и носках) и проводили учебные схватки. Ненароком родившийся вид спорта оказался очень интересным и увлекательным. Постепенно стали организовываться соревнования и даже первенства по специально разработанным Спиридоновым правилам. Борцы разделялись на семь весовых групп, а проведение болевых приемов допускалось не только, как теперь, при борьбе лежа, но также и в стойке. Кроме того, использовались различные удушающие захваты. Все это, конечно, делало схватки сравнительно опасными и определяло высокие требования к хладнокровию, самообладанию спортсменов. «Состязающимся категорически воспрещается горячиться во время схватки, в каком бы темпе она ни происходила», — устанавливали правила и грозили нарушителям немедленной дисквалификацией. Стоит отметить, что это с наивной прямолинейностью сформулированное предостережение «горячащимся» вошло впоследствии и в самые первые общесоюзные правила борьбы самбо.

В феврале двадцать девятого года впервые был проведен чемпионат московского «Динамо» по новому виду борьбы. В афишах, правда, для пущей общедоступности указывалось: «по джиу-джитсу». Из-за ограниченного числа участников первенство разыгрывалось только в четырех весовых категориях. И хотя считалось, что состязания закрытого типа, в течение всех трех дней, пока проходили упорные схватки на ковре, спортзал Высшей пограничной школы и старый динамовский зал на Цветном бульваре оказывались переполненными. Мастера самозащиты никак не могли пожаловаться на недостаток внимания со стороны болельщиков. Интересно, что еще за полгода до этого первенства ученики Спиридонова, к тому времени уже неплохие борцы, успели получить боевое крещение в первой и единственной в истории советского спорта международной встрече по джиу-джитсу.

В погожие осенние дни 1928 года вся Москва жила спортивными состязаниями еще невиданного в стране размаха — Всесоюзной спартакиадой. На оживленных многолюдных улицах яркими пятнами горели красочные национальные костюмы посланцев всех советских республик. То и дело слышалась иностранная речь: для участия в Спартакиаде в красную столицу прибыли ра-бочие-спортсмены многих стран.

В состав немецкой делегации вошли несколько специалистов по джиу-джитсу. Немцы выступали в московских парках с показательными схватками, демонстрируя молниеносные броски и неотразимые захваты. Японская система была тогда в новинку даже для задававших тон в спорте европейских стран. И конечно же, германских спортсменов очень удивило, что в далекой и все еще переживавшей трудности Москве оказались свои собственные мастера самозащиты. Да и не только оказались, но даже осмелились бросить им вызов. Однако самый большой сюрприз ожидал гостей впереди. Хотя они с чисто немецкой аккуратностью точно следовали всем предписаниям японских профессоров, московские парни сумели все-таки победить их в этой знаменательной товарищеской встрече.

Тот стиль борьбы, с которым столкнулись в Москве германские рабочие-спортсмены, хотя далеко еще не стал борьбой самбо, какой мы видим ее сегодня, но уже не был и японским джиу-джитсу в точном смысле этого слова. Восемь лет упорного труда Спиридонова отнюдь не пропали даром. Этот человек не мог оставаться ортодоксальным копиистом. В нарушение основного японского канона он стал смело использовать подсказанные жизнью варианты основных приемов. И если в джиу-джитсу господствовала спекулятивная аксиома «каждый прием и при любых условиях удается», то Виктор Афанасьевич разрабатывал способы мгновенных переходов от неудавшегося к следующему приему. Хорошо зная все достоинства джиу-джитсу, Спиридонов тем не менее никогда не был бездумным адептом этой знаменитой системы. Его мнение категорично и недвусмысленно: «Искусство самозащиты помогает одержать победу всеми имеющимися средствами, поэтому при самозащите нельзя придерживаться одной какой-либо системы, никогда не охватывающей всех многочисленных и многообразных положений при жизненных столкновениях, а необходимо использовать все полезное и из других систем, раз это ведет к победе». И Спиридонов смело вводит в практику лучшие приемы, заимствованные из вольной и классической борьбы, берет на вооружение удары из английского и французского бокса, кропотливо отыскивает самобытные приемы, рожденные боевой и бытовой практикой. Отлично понимая, что любой прием «работает» только при необходимой быстроте исполнения, начинает (едва ли не впервые в практике вообще отечественной борьбы) хронометрировать время, затрачиваемое на их проведение. При всем этом он создаёт не некую абстрактную систему, не самозащиту «вообще», а четко ориентированную именно на наши условия. По этой причине, в частности, оказались в основном безжалостно выброшенными излюбленные у японцев нажатия на «чувствительные точки». Значительно отличающийся от японского тип нашей одежды сводил на нет всю эффективность таких приемов.

И вот в результате многолетнего труда Спиридонова на свет появилась оригинальная система самозащиты, у которой общим с джиу-джитсу оставалось только название. От него, естественно, тоже пришлось в конце концов отказаться. Свою систему Виктор Афанасьевич поначалу именовал просто «самозащита». Впоследствии, отдавая дань модным тогда сокращениям, назвал: система «сам». Но, вероятно, это название было не самым удачным. В среде спиридоновских учеников рождаются новые его варианты: «самоз» и, наконец, пришедшая на смену всем остальным звонкая аббревиатура «самбо» по первым элементам слов «самозащита без оружия».

Но хотя предыстория борьбы самбо начинается именно со Спиридонова, сам он едва ли когда-нибудь задумывался об этом. Делом своей жизни он считал созданную им систему самозащиты без оружия «сам». Для ветера-на-динамовца эта система была как бы его личным вкладом в дело борьбы с разномастными врагами Советской власти.

Один из учеников Спиридонова рассказывал мне, что Виктор Афанасьевич умер прямо на самбистском ковре, когда в наиболее тяжелые военные годы обучал приемам наших разведчиков перед заброской их в немецкий тыл. Сам говоривший находился в то время на фронте, но он уверенно называл даже город, где это якобы произошло. И хотя было все не так, хотя в действительности Спиридонов умер дома от неизлечимой болезни, но разве рождение такой вот легенды не показывало, что старый самбист вопреки самой смерти остался в строю как солдат, навечно занесенный в списки своей роты.

Это сообщение, опубликованное в журнале «Красный спорт» более полувека назад, открыло новую страницу в спортивной деятельности, подготавливающей создание борьбы самбо.

Василий Сергеевич Ощепков был человеком интереснейшей судьбы. Одним из первых, если не самым первым европейцем, получившим в дзюдо мастерскую степень — черный пояс…

В начале нынешнего века в одной из средних школ Японии учился, русский подросток Вася Ощепков. Как все японские школьники, осваивал он на уроках физ-воспитания основы дзюдо. Сообразительный и ловкий ученик, быстро постигший технику японской борьбы, понравился преподавателю, и тот оказал ему одну немаловажную услугу.

Раз в год среди старших японских школьников проводился отбор лучших для обучения в знаменитом «Кадокан-дзюдо», и учитель под большим секретом сообщил приглянувшемуся ему русскому мальчишке необычный принцип этого отбора. Наступил торжественный день. В зале множество юных претендентов чинно расселись на татами, и сам основатель дзюдо доктор Дзигаро Кано обратился к ним с речью. Нравоучительная речь была длиннейшей и, откровенно говоря, довольно скучной. Мальчикам, при всем уважении к оратору, трудно было удержаться от того, чтобы не оглянуться по сторонам, не взглянуть на своих соседей. Но Ощепков уже знал, что сзади за ними пристально следят преподаватели «Кадокана». И каждое движение подростков расценивается ими как невнимание и даже недостаточное уважение к великому гроссмейстеру дзюдо. Василий все еще как следует не привык сидеть по-японски: без стула, на собственных пятках. Затекшие ноги невыносимо ныли, мучительно хотелось вытащить их из-под себя и выпрямить, ну хотя бы просто чуть пошевелить ногами, но он по-прежнему сидел совсем неподвижно. А когда к нему подошли и сказали, что он принят в «Кадокан», Ощепков попытался встать на совершенно онемевшие ноги, но так и не смог это сделать, а только повалился на бок…

Он в полном объеме познал тогда всю суровую школу дзюдо тех лет. Это было время, когда еще чувствовались отзвуки недавней русско-японской войны, и русского парня особенно охотно выбирали в качестве «противника». Еще недостаточно умелого Ощепкова беспощадно швыряли на жесткий татами более опытные борцы, а он по дзюдоистскому обычаю благодарил их за науку смиренным поклоном даже тогда, когда у него оказалось сломанным ребро. Вскоре, однако, с ним уже стало не так-то просто бороться даже искушенным дзюдоистам.

Возвратившись на родину, Ощепков стал пионером дзюдо в России и щедро делился своими познаниями с молодежью. Первый в истории отечественного спорта кружок дзюдоистов был организован им во Владивостоке еще в 1914 году. Продолжает Василий Сергеевич преподавать там дзюдо и в первые послереволюционные годы. Затем переезжает в Новосибирск и начинает работать в обществе «Динамо». Наконец в 1929 году мы видим его в столичном ЦДКА. С 1930 года опытный специалист уже преподает дзюдо в качестве одной из учебных дисциплин в Московском институте физкультуры, а через пять лет по этому виду спорта начинают проводиться первенства Москвы. Подготовленные им квалифицированные тренеры стали преподавать японскую борьбу не только в Москве, но еще в Ленинграде, на Украине.

Нужно сказать, что Ощепков был человеком широких взглядов и, практикуя дзюдо, постепенно стал отходить от незыблемых японских канонов. Прежде всего был «скорректирован» спортивный костюм: ученики Ощепкова, точно так же как и последователи Спиридонова, стали бороться, заменив японские панталоны спортивными трусиками и не босиком, а в борцовской обуви. В целях расширения технического арсенала были разрешены болевые приемы на ноги, известные, но запрещенные в дзюдо. Василий Сергеевич частично отказался от неудачной и непонятной большинству японской терминологии.

Еще более важным стала организация Ощепковым многих встреч на ковре с учениками Спиридонова и с представителями ряда национальных видов борьбы, в первую очередь грузинской чидаоба. Все это готовило благодатную почву для создания нового вида борьбы, значительно обогащало многообразным борцовским опытом последователей Ощепкова, делало более совершенными, оттачивало их тактику и технику.

И все же это еще не была борьба самбо, какой мы ее сейчас знаем. И дело не только в нынешнем несравнимом богатстве и разнообразии техники. Главным являлось то, что пока это оставалось хотя и трансформированным, но все еще дзюдо. Принцип построения нового вида борьбы именно на базе всего многообразного богатства национальных единоборств еще не стал ни главенствующим, ни общепризнанным.

Нередко молено услышать, что история самбо до сих пор еще не написана. Это совершенно справедливо. При всей ее краткости биография этого одного из самых молодых видов спорта оказалась весьма сложной и даже изрядно запутанной. Одни начинают отсчет такой биографии с начала двадцатых годов, другие с середины или даже лишь с конца тридцатых, когда новый вид борьбы уже получил официальное признание. Точно так же создание самбо связывают то с именем Спиридонова, то Ощепкова, а чаще всего Харлампиева. Стоит добавить к этому, что даже само название новой борьбы неоднократно изменялось словно специально для того, чтобы окончательно запутать вопрос.

Думаю, что в основном такие споры возникают из-за того, что спорящие стороны не определили заранее смысл, который вкладывается ими в слово «самбо» в том или ином случае.

Ведь если иметь в виду самбо как боевую систему самозащиты, то ее история восходит еще к годам гражданской войны и связана с именем Спиридонова. Но в том случае, когда мы говорим о самбо как о борьбе, построенной на широчайшей основе техники национальных видов единоборства, мы не найдем ее ни в том, что было сделано Спиридоновым, ни даже в том, что создал Ощепков. И в первом и во втором случае существовал только ее прототип. Все это было совершенно необходимым, но пока лишь фундаментом, практической базой, на которой предстояло построить этот принципиально новый, интернациональный вид борьбы.

Вот почему рассказ о последнем и решающем этапе создания борьбы самбо я начал бы с такого эпизода.

В середине тридцатых годов один из выпускников Московского института физкультуры защитил довольно-таки необычную дипломную работу. В ней приводилось множество приемов, взятых из самых различных видов борьбы: классической, дзюдо, которое дипломник изучил мод руководством В. С. Ощепкова, а также из множества национальных единоборств, практиковавшихся в нашей стране. С вполне понятным азартом студент старался охватить как можно большее количество приемов, и, быть может, именно поэтому он не всегда достаточно точно оценивал ценность некоторых из них. Был в его работе, например, эксцентричный бросок, рассчитанный только на тех, кто…специализировался на поднимании штанги одной рукой (практиковался в то время такой вид состязаний в тяжелой атлетике).

Тогда это дало обильную пищу некоторым критикам, к сожалению, не всегда доброжелательным. За отдельными и совершенно неизбежными в таком деле ошибками дипломника они не смогли рассмотреть его главной и, бесспорно, очень перспективной идеи. Той самой идеи, на основе которой впоследствии стала строиться интернациональная техника борьбы самбо.

Вы, конечно, уже поняли, что фамилия дипломника была Харлампиев. Сегодня в спортивном мире его знают как основоположника и активнейшего пропагандиста рожденного в нашей стране нового вида борьбы.

Анатолий Харлампиев был потомственным спортсменом. Дед — смоленский кулачный боец. Отец — Аркадий Георгиевич — человек, который был хорошо известен в нашем спорте на протяжении целой четверти века. Одаренная разносторонняя личность: художник по образованию, цирковой артист, профессиональный тренер и спортсмен — Харлампиев-старший явился одним из пионеров отечественного бокса. В строю его учеников стояли и дореволюционные чемпионы, и звезды советского ринга, среди которых был и прославленный Николай Королев.

Влияние отца на Анатолия было большим и, бесспорно, очень помогало во всех спортивных начинаниях. Было бы, однако, ошибкой думать, что благодаря такой семейной поддержке жизнь Анатолия складывалась легко и просто. В годы первой мировой войны отец ушел на фронт, раненым попал в плен к немцам и смог вернуться домой лишь через семь долгих лет, В невероятно трудное, голодное время двух войн и послевоенной разрухи мать осталась одна с детьми на руках. Малолетний Анатолий пытался зарабатывать на жизнь, работая в цирке, участвовал даже в опасном номере воздушных акробатов «4 чёрта» (у Толи было «соответствующее» сценическое имя — Адик). Но в конце концов он, спасаясь от голода, сам пришел в детский дом и попросил взять его туда. И вот характерная для него черта — стремление делиться своими познаниями — проявилась уже в том возрасте: Толя организовал в детском доме акробатический кружок и начал преподавать в нем.

А после возвращения отца в СССР еще совсем юный Анатолий стал работать инструктором физической культуры под его руководством. Впрочем, судя по тому, что Анатолий окончил музыкальный техникум, его жизненные планы в те годы едва ли были серьезно связаны со спортом. Однако вскоре мы видим его уже в стенах Московского института физкультуры. И еще будучи студентом и занимаясь под руководством Ощепкова, он сам начинает преподавать дзюдо в клубе Авиахима (нынешнем «Крылья Советов»), И опять-таки преподавал этот студент не то трансформированное ощепковское дзюдо, а нечто иное. Уже имевшийся у Анатолия тренерский опыт и знание многих видов спорта, среди которых было немало разновидностей национальной борьбы народов СССР, позволили ему сделать ряд нововведений. Постепенно он разрабатывал свою методику преподавания борьбы и вводил в технический арсенал новые, еще неизвестные в дзюдо приемы.

За долгие годы работы выявлялась интереснейшая закономерность. У различных народов правила борьбы существенно отличались друг от друга, а это, в свою очередь, определяло те группы приемов, которые были разработаны наиболее удачно, и, наоборот, те, которые оставались мало или даже вообще не разработанными. А это давало возможность строить новый вид борьбы, отбирая для его арсенала только наиболее удачные приемы из всех национальных единоборств, снимая с них, так сказать, одни лишь сливки. Так, например, в грузинской борьбе чидаоба, где соперники одеты в куртки-безрукавки — чохи, правилами запрещены захваты руками за ноги, но зато отлично отработаны броски с помощью ног: всяческие подбивы, подсечки, зацепы, обвивы, подножки и т. п. А вот в азербайджанской борьбе гюлеш прямо противоположная картина. Там борцы выступают в узких и коротких кожаных штанах, голыми по пояс и в прежние годы даже обильно намазывались маслом. В отличие от грузинской здесь уже не сделаешь достаточно прочного и надежного захвата, необходимого для осуществления виртуозных бросков с помощью ног. Но зато досконально разработаны броски с захватом ног руками, не употребляемые грузинами. А в результате и чидаоба и гюлеш оказались способными дать новому виду борьбы свои наилучшие приемы, при этом отлично дополняя друг друга.

И очень важным являлось то, что подобный отбор давал не просто комплекс наиболее надежных приемов, происходили еще и важные качественные сдвиги. В борцовской технике открывались Широкие возможности для принципиально новых путей использования приемов и контрприемов, для перспектив развития всей борьбы в целом.

Уже много лет спустя Харлампиев написал об этом интереснейшем процессе так:

Разумеется, в советское дзюдо времен Ощепкова приходили спортсмены, хорошо знающие классическую, а нередко и национальные виды борьбы. Они приносили на ковер особенности техники давно знакомых им спортивных единоборств, хотя делали это стихийно и, так сказать, в индивидуально-кустарном порядке. Подметил ли такие стихийно наметившиеся изменения Харлампиев или «вычислил» новые пути развития совершенно самостоятельно, едва ли имеет это большое значение, если остается непреложным фактом, что именно он, а не кто-либо иной впервые сформулировал и провозгласил принципы построения интернациональной борьбы.

Весной 1938 года, уже после смерти Ощепкова, Комитет по делам физкультуры и спорта организовал всесоюзный сбор тренеров, на котором Харлампиев обобщил накопленный опыт национальных видов борьбы. И конечно, было не случайно, что именно он разработал и предложил всесоюзному сбору исходные данные. Затем состоялась и конференция, на которой были утверждены систематика, терминология и правила нового вида спортивного единоборства, получившего название «борьба вольного стиля» (вольная борьба по международным правилам у нас в стране тогда еще не практиковалась).

18 ноября 1938 года явилось ее официальным «днем рождения». Вольная борьба стала самым молодым, но полноправным членом в семье культивировавшихся в стране видов спорта. Комитет по делам физкультуры и спорта специально издал приказ, в котором отмечалось: «Борьба вольного стиля сложилась из наиболее ценных элементов национальных видов борьбы нашего необъятного Союза — грузинской, таджикской, казахской, узбекской, киргизской и некоторых лучших приемов из других видов борьбы — и представляет собой чрезвычайно ценный по своему многообразию техники и оборонному значению вид спорта».

На практике это означало, что уже работавшие в стране секции дзюдо получили теперь новую ориентацию и принципиально новое направление развития. Именно их контингент опытных тренеров и спортсменов начал практическую работу, культивируя борьбу вольного стиля, которая, если говорить откровенно, частенько еще ничем не отличалась от ощепковского дзюдо.

Новорожденный спорт, однако, развивался хорошими темпами. В том же году была проведена международная встреча с участием атлетов пяти городов, где культивировалась эта борьба: Москвы, Ленинграда, Харькова, Баку и Саратова. А уже в следующем, 1939 году в городе Ленина состоялось торжественное открытие первого чемпионата СССР по новому виду борьбы, собравшее 56 участников. На еще более широкой основе и еще более интересно прошло второе первенство. Провести третий чемпионат помешала война: шел сорок первый год, и большинство тех, кто мог бы участвовать в таких состязаниях, уже сменили борцовские куртки на красноармейские гимнастерки. Специалисты по самозащите без оружия теперь уже с оружием в руках встали на защиту Родины…

Казалось бы, в этом раннем периоде истории, равно как и предыстории новой борьбы, все достаточно ясно. Откуда же тогда существующие расхождения мнений и всяческие разнотолки относительно ее происхождения? А дело здесь вот в чем. Прежде всего новый вид борьбы трювды менял «фамилию», да не просто так, а словно со специальным умыслом — сбить с толку любого исследователя его биографии. Борьба вольного стиля превратилась сначала в вольную борьбу. Однако с 1945 года у нас в стране начали культивировать вольную борьбу по международным правилам, и в рамках советского спорта оказалось два различных единоборства, имеющих в то же время одинаковые названия.

Сейчас для нас слова «борьба самбо» (то есть самозащита без оружия) стали настолько привычными, что мы уже не замечаем заключающегося в них противоречия. А ведь если разобраться, станет ясно, что борьба — это спорт, исключающий опасные для здоровья и жизни приемы, а самозащита — система именно таких приемов, предназначенных для самой суровой боевой схватки. И действительно, эти спортивные термины существовали первоначально совершенно обособленно друг от друга, и их никто не мог спутать. Вольная борьба — спорт, а самбо — прикладная боевая система. Но вот в середине сороковых годов, когда у молодого советского вида борьбы «отобрали» название в пользу почтенного между народно го собрата, начались довольно-таки непростые поиски нового имени. В конце концов решили остановиться на самбо, учитывая прикладную направленность новой борьбы и даже ее определенную технико-тактическую близость системе самозащиты. Так возник сплав этих разноречивых слов «борьба самбо», противостояние которых мы уже просто не замечаем. Точно так же, как и в появившемся в те годы странном словосочетании «боевое самбо» (как будто eaмозащита может быть какой-то иной, кроме как боевая!).

Такая смена названия, разумеется, затушевывала истоки борьбы самбо, но главной причиной противоречивых разночтений в ее биографии стало не это.

В первые же послевоенные годы, когда о самбо знали еще очень немногие, писатель и журналист Рахтанов написал очерк «История самбо». Этот самый первый и неоднократно перепечатывавшийся очерк о самбо получился очень увлекательным, возбудил большой интерес и, несомненно, способствовал росту его популярности.

Спортивная журналистика очень часто стоит у истоков историографии спорта. От статей, очерков, репортажей, затерявшихся на страницах успевших уже пожелтеть газет и журналов, нередко тянется к нам ниточка спортивной летописи, воскрешающей дела давно минувших дней, сведения о которых больше нигде не сохранились. Но бывает, к сожалению, и резко противоположная картина, когда публикация вносит ошибки и путаницу, могущую затянуться на много лет.

В своем нашумевшем очерке Рахтанов писал о Хар-лампиеве. П о-жу р нал истс к и сенсационно «укрупнив» фигуру своего героя, автор, конечно, не понимал, какую скверную услугу ему оказывает. Получалось так, что Харлампиев совершенно самостоятельно, без каких-ли-бо предшественников и единомышленников сначала теоретически «спроектировал», а затем на совершенно пустом месте создал самбо. В очерке, которому было дано ко многому обязывающее название, Рахтанов даже не упомянул ни Спиридонова, ни Ощепкова, ни других специалистов, немало делавших для становления «борьбы вольного стиля». А ведь, например, самые первые пособия по новому виду спорта принадлежали перу H. М. Галковского и Р. А. Школьникова, первым председателем всесоюзной секции этой борьбы являлся Д. М. Рубанчик, много и творчески работал ленинградский тренер И. В. Васильев… Да разве можно перечислить всех, кто приложил руку к возведению обширного и величественного здания борьбы самбо! Конечно, нельзя, как нельзя и вычеркнуть их имена из истории этого увлекательного спорта.

Я был знаком с Харлампиевым и могу утверждать, что в действительности Анатолий Аркадьевич являлся человеком значительно более сложным и интересным, чем это представлялось любителям очеркистских сенсаций. Прежде всего это была личность широкого творческого диапазона и нестандартного мышления. Он умел подметить проблему там, где для многих все казалось бесспорным и давно решенным.

Систему тренировок самбиста Харлампиев считал универсальным способом физического развития, так как она захватывает все группы мышц человеческого тела.

Самбо стало делом всей его жизни, и, если речь шла о самбо, Анатолий Аркадьевич был прямо-таки фанатиком в самом высоком смысле этого слова. Любые нападки и даже сомнения по поводу самбо всегда и однозначно воспринимались им как глубочайшая личная обида. Каждый выступавший против его любимого детища расценивался как личность скверная, даже вредоносная, и он обрушивался на такового, отбрасывая все дипломатические условности.

Когда в 60-х годах я познакомился с Анатолием Аркадьевичем, некоторые спортивные специалисты и журналисты высказывали мнение о том, что следует культивировать лишь дзюдо, входящее в олимпийскую программу, а от самбо, якобы дублирующего эту японскую борьбу, целесообразно вообще отказаться. И вот, прежде чем подать мне руку, он настороженно спросил: «А вы не из той шайки, которая хочет закрыть самбо?» При этом он даже не давал себе труда подумать, что такой вопрос, особенно при первом знакомстве, звучит не очень-то корректно. Главным для него было громить «шайку»…

Бывал он, конечно, резким, быть может, даже не всегда справедливым, но разве сможет кто-нибудь отрицать, что самбо в нашем спортивном обиходе удалось сохранить в основном именно благодаря его до самозабвения яростным контратакам.

Каким это сегодня ни кажется нам странным, но в прошлом существовали такие спортивные деятели, которые всерьез обсуждали вопрос о якобы ненужности борьбы самбо и целесообразности его упразднения. И выступать в его защиту за короткие в общем годы существования самбо приходилось Харлампиеву неоднократно.

Энергия Харлампиева была необычайной, и едва ли кто-нибудь другой сделал для самбо столько же, сколько успел сделать он. За несколько десятилетий, отданных им новому виду борьбы, было написано почти полсотни трудов. Его капитальная работа «Борьба самбо» издавалась шесть раз и все-таки являлась библиографической редкостью из-за того интереса, который постоянно вызывала у спортсменов. Была она переведена и на ряд иностранных языков, и достаточно многозначительной оценкой ее стало то, что один из самых первых переводов появился на свет в цитадели дзюдо — Японии. Плодотворная тренерская деятельность позволила Харлампиеву воспитать не только блистательную, но и весьма многочисленную плеяду сильнейших самбистов, начиная еще с довоенных чемпионов «первого призыва».

У него появились уже спортивные «внуки» — ученики его учеников и даже правнуки, а он, как прежде, приходил в спортзал Московского энергетического института, где работал до последних дней своей жизни, и нередко сам надевал самбистскую куртку для того, чтобы показать своим воспитанникам технические тонкости какого-нибудь особенно сложного броска или неотразимого болевого приема.

О достоинствах самбо и как вида спорта, и как системы самозащиты известно уже давно и не только в нашей стране. Но вот о том, что те же самые самбистские приемы способны иметь замечательно благотворное воспитательное влияние — об этом и сегодня пишутся тре-нерами-энтузиастами новые и интереснейшие страницы. Пишутся набело в судьбе их многочисленных воспитанников, получивших завидную путевку в настоящую жизнь. И одним из первых таких тренеров, а точнее, педагогов-энтузиастов, стал заслуженный мастер спорта СССР, многократный чемпион страны, чемпион Европы и мира Давид Рудман.

А началось все с того, что более десяти лет назад тогда еще мастер спорта между народно го класса Рудман и его семья, как и десятки тысяч других москвичей, получили новую квартиру. Давид стал жить в Беляево-Бо-городском — одном из новых районов столицы, застроенном многоэтажными современными зданиями.

Проходя по своей еще не благоустроенной в то время и даже не полностью застроенной улице, Давид частенько видел, как их называли, «парней из подворотни». Они явно томились от безделья и поэтому охотно шли на любую шалость, избавлявшую от обычной уличной скуки. Были среди них и просто по-детски неуемные озорники, а были и такие, что имели за плечами пусть небольшие, но уже правонарушения, приводы и милицию. И всякий раз они вызывали у Рудмана не «благородное» возмущение и не абстрактное соболезнование, а желание помочь им найти правильные, прямые пути в жизни, постараться уберечь от неверных и кривых дорожек.

У Давида было что противопоставить сомнительному ореолу героев улицы — авторитет настоящего советского человека, выдающегося спортсмена и молодого ученого…

Еще 15-летним худеньким, тщедушным пареньком пришел он в секцию самбо в своем родном Куйбышеве. Тогда, в 50-е годы, в спортивной работе было еще немало непреодоленных трудностей, и для тренировок в распоряжении новичков-подростков всегда оказывался всего лишь угол борцовского ковра. На его середине по праву господствовали спортсмены постарше и поопытнее. Там, на уголке, в ограниченном пространстве ковра, особенно не развернешься бороться в стойке, и Давид со своими товарищами постоянно возились, отрабатывая почти только лишь приемы борьбы лежа. Именно тогда, еще в ученические годы, родилась его самобытная манера борьбы, которую, имея в виду ее происхождение, Рудман остроумно окрестил «угловым стилем». Партер стал настоящим его царством еще с тех пор. Там он господствовал полностью и безраздельно, и редко кому удавалось уберечься от его неотразимых болевых приемов. Уже в 18 лет он. заслужил звание мастера спорта, и теперь его все чаще и чаще видели на большом ковре. Все хорошо знали его стиль ведения борьбы, но и это не спасало соперников от поражения. Все более крупные победы доставались ему. За сравнительно короткий срок молодой мастер ухитрился нанести поражения таким асам самбистского ковра, как многократные чемпионы СССР, прославленные техники Олег Степанов, Арон Боголюбов и Валерий Наталенко. И выигрыш у них был особенно почетным, потому что это была победа не грубой силы, а расчетливой умной тактики. В 1965 году Рудман завоевывает звание чемпиона страны, а затем повторяет этот свой успех еще пять раз.

Доводилось ему мериться силами и с зарубежными дзюдоистами, используя техническую близость этих двух родственных видов борьбы. В результате его соперничества с сильнейшими дзюдоистами мира в обширной коллекции спортивных наград Давида оказались еще две золотые медали с чемпионатов Европы и бронзовая с первенства мира. Именно после, этого в известном дзюдоистском журнале «Черный пояс» появилась фотография борющегося в партере Рудмана и похвальные слова о своеобразной и высокой технике «этого черноволосого советского борца».

Однако, увлеченно занимаясь спортом, Рудман все время продолжал учиться. С отличием окончил инже-нерно-строительный институт, поступил в аспирантуру и начал работать над диссертацией на сложную тему, название которой звучало весомо и не очень коротко: «Исследование некоторых задач устойчивости стержней методами теории вероятности».

И совсем не случайно избрали тогда товарищи Давида комсоргом сборной команды по самбо. Хотя у борцов нет той специфической необходимости в сыгранности, чувстве локтя, как у футболистов или баскетболистов, однако доброжелательные отношения в команде и товарищеская помощь друг другу очень много значат для психологической настроенности спортсменов, а в этой области чуткость и педагогический такт Давида были совершенно незаменимыми.

Вот кем был этот атлет, решивший противопоставить силу своего характера не только соперникам на сам-бистском ковре, но еще и тому, что мы называем вредными влияниями улицы. Когда я спросил Рудмана, как он проводил в жизнь эти свои смелые планы, он с обычным своим юмором ответил небезызвестной цитатой: «Сначала было слово», и его очень живые, умные глаза, прищурившись, почти скрылись в набежавших веселых морщинках.

Да, сначала действительно было слово. И даже великое множество слов, которые, убеждая, необходимо было сказать ему самому и выслушать от тех, кто считал его затею не только пустой, но даже и небезопасной. «А вы подумали, что вы собираетесь делать? — говорили ему. — Кого вы хотите обучать приемам самбо? Это же обычные хулиганы. Они и без всякого обучения лихо кулаками орудуют, а после вашего курса наук так ноги за уши закрутят, что никакой институт Склифосовского не поможет!»

У Рудмана, однако, было достаточно мужества сказать скептикам: «За них отвечаю я». Он был абсолютно убежден, что перед захватывающе интересными делами будущего клуба, контуры которого уже рисовались в его голове, не устоят даже самые что ни на есть отпетые озорники. И пусть многие не понимали его тогда, не верили, откровенно побаивались слишком рискованного, как им казалось, педагогического эксперимента, главным было то, что в райкоме комсомола Давида отлично поняли и безоговорочно поддержали. Вот так клуб «Самбо-70» получил путевку в жизнь. (Стоит добавить, что именно так называлась стенгазета сборной команды СССР, когда Рудман являлся ее комсоргом.)

Проходя по улице Островитянова, теперь еще издали можно было увидеть большие витринные окна клуба, затейливо разрисованные стилизованными фигурками борющихся самбистов. Эго место, несомненно, стало центром притяжения подростков не только окрестных улиц, но, пожалуй, всего прилегающего района. Да что там подростки, по правде сказать, даже взрослые нет-нет да и остановятся у этих широких окон: уж очень занятные вещи можно увидеть там сквозь неплотно задернутые портьеры.

Клуб разместился в новом доме, в помещении нижнего этажа, предназначавшегося по проекту для магазина. В распоряжении «клубменов» оказались отличнейший просторный зал, несколько небольших комнат и обширный подвал, где удобно разместились раздевалки, душевая и другие подсобные помещения. Свой клуб ребята с гордостью назвали «Республикой самбо», и это действительно стала настоящая ребячья республика, жизнь которой бьет ключом. Все свои дела они решали сами. У «республики» было собственное «правительство»: избираемый ребятами «совет десяти комиссаров», который руководил повседневной, весьма многообразной деятельностью клуба.

«Самбо — это то, что связывает всех нас», — говорит Рудман. И в самом деле, какой подросток не мечтает стать сильным и смелым, превратиться в «настоящего мужчину». Занятия этой виртуозной борьбой позволили привлечь внимание мальчишек, заинтересовать их и в дальнейшем очень мощно влиять на формирование их характеров. Но одним только самбо дело тоже не ограничивалось: ведь интересы ребят отнюдь не замыкаются, да и не должны замыкаться лишь на спорте. В клубе работали различные кружки, группа филателистов и школа танцев, был создан свой джаз, проводились культпоходы в музеи, театры, регулярно устраивались вечера и различные забавные торжества вроде коронации «короля болевых приемов».

Все эти мероприятия — компетенция «комиссара культуры». Плоды деятельности его коллег-комиссаров «по кино- и фотоинформации» и «по печати и просвещению» вы сразу же могли увидеть, едва войдя в нарядный вестибюль клуба, где вывешены привлекающие внимание. ребят занимательные стенгазеты и фотостенды, очень быстро откликавшиеся на все события клубной жизни. Стоит добавить, что к ведению первого из названных выше «комиссаров» отнесена еще работа по изготовлению кинограмм самбистских приемов, особенно новых, рожденных в стенах клуба (представьте себе, есть и такие!), а второго — строгая и систематическая проверка школьной успеваемости «клубменов» (именно это и именовалось «просвещением» в стенах клуба). Завели еще в клубе традицию отмечать дни рождения своих членов. За тем, чтобы такие именинные торжества проводились весело и изобретательно, следит специальный «комиссар знаменательных дат».

Не следует думать, однако, что клуб жил одними только этими увлекательными и праздничными делами. У ребят, конечно же, были свои будни и даже свои огорчения, с которыми, впрочем, они тоже справлялись самостоятельно и вполне успешно. Редко, но все же случалось так, что кто-нибудь — как правило, из новичков — совершал проступок. И быть может, именно в решении подобных вопросов заключался ключевой момент всей воспитательной работы с подростками. С одной стороны — виновного нельзя не наказать, ведь это воспитательное воздействие не только и не столько на него самого, сколько на всех остальных членов клуба. Но с другой — просто-напросто вытолкнуть из стен клуба пятна-дцати-шестнадцатилетнего нарушителя — это значило поставить его вне благотворного влияния клубного коллектива, предоставить «отверженного» в полное распоряжение улицы. Но даже и этих пресловутых педагогических Сциллу и Харибду Рудман обошел вполне удачно. В необходимых случаях «совет комиссаров» неукоснительно исключает нарушителей, но Давид при этом всегда делает так, что перед исключенными никогда не закрывается обратная дорога в клуб при условии, разумеется, их полного исправления. На это, как правило, требуется определенное время. Но не было такого случая, когда провинившийся подросток не пожелал бы вернуться в гостеприимные клубные стены, где происходит такое множество изумительно интересных вещей и где живут под девизом «Один за всех, а все за одного!». Именно так случилось, например, с неким юным курильщиком, который никак не хотел расстаться с этой скверной привычкой и продолжал курить втайне от товарищей. Но в клубе существовал непреложный закон: «Кто борется — тот не курит, а кто курит — тот не борется». Парню пришлось расстаться с клубом, а когда он по прошествии необходимого времени смог снова прийти туда, то был уже убежденным противником никотина.

В условиях такой высокопринципиальной, но доброжелательной, товарищеской атмосферы бывшие «несовершеннолетние правонарушители» и любые так называемые «трудновоспитуемые» не только избавлялись от своих былых замашек, но зачастую даже становились особенно деятельными и непреклонно требовательными руководителями клуба. Некоторых из них можно было видеть даже и в «совете комиссаров».

Всей душой отдаваясь работе с многочисленными воспитанниками клуба, его юными друзьями, Рудман все чаще задумывался над своим будущим. Он очень хорошо понимал, что именно работа с ребятами является его настоящим призванием. И какой бы престижной ни казалась ученая степень, он нашел в себе силы отказаться от защиты диссертации по своей строительной специальности, решив полностью переключиться на работу по воспитанию подрастающего поколения.

Воспитание подрастающего поколения… Старая как мир проблема далеко не всегда понимающих друг друга отцов и детей. Пожалуй, один из самых распространенных и наиболее болезненных случаев человеческой некоммуникабельности. Той самой трагичной некоммуникабельности, которая за последние годы стала столь выигрышной темой в произведениях модных западных писателей, драматургов, кинематографистов. Ну конечно же, оно действительно существует, причиняя немало бед, это злосчастное непонимание человека человеком, и кто из нас не испытывал его на собственном печальном опыте?

По, наверное, самой главной и самой интересной особенностью характера моего героя является то, что он отнюдь не склонен принимать на веру ни одного «ходячего» мнения. Давид Рудман относится к той почетной категории людей, которые предпочитают иметь обо всем свое собственное мнение. И он вовсе не испытывал горестной безысходности перед пресловутой человеческой некоммуникабельностью. Он был и остался убежденным, что эта проблема может быть вполне удовлетворительно разрешена точно так же, как и множество других проблем, казавшихся в свое время совершенно неразрешимыми.

Интересно отметить, что вся эта бурная и совсем не простая деятельность вовсе не помешала Рудману совершенствоваться в самбо. Именно тогда пришел к нему самый большой спортивный успех, хотя и исполнилось ему уже тридцать лет. Воспитанники начали было даже переживать за него: «Тратит на нас все свое время, тренироваться как следует некогда и вот уже два года подряд на первенствах Союза остается лишь с серебряной медалью». Но Давид вовсе не хотел быть для ребят этакой спортивной иконой, прославленным, но экс-чемпионом, у которого все в далеком прошлом. Если хотите, то это тоже была воспитательная акция на собственном примере.

«Вы отнюдь мне не в тягость, и наша с вами совместная работа никак не может помешать успехам в большом спорте», — как бы доказывал он своим юным друзьям. И вот в 1973 году Рудман возвращает себе титул чемпиона СССР, а затем добивается еще большего успеха, несмотря на свой критический для спортсмена возраст. На тегеранском стадионе «Фаррах» он завоевал тогда звание чемпиона мира по борьбе самбо, затратив на это всего лишь две минуты чистого времени борьбы. Ровно столько потребовалось ему, чтобы одолеть всех своих пятерых соперников. Теперь уже заслуженный мастер спорта Рудман вполне мог бы повторить слова олимпийской чемпионки Эльвиры Озолиной, примерно в то же время после долгого перерыва с успехом возвратившейся в большой спорт: «В спорте нет ни старых, ни молодых. Есть только сильные и слабые…»

Казалось бы, все, что можно сделать для ребят, уже тогда было сделано. Но неуемный Рудман вовсе не склонен был так считать. Теперь он уже мечтал собрать своих ребят под одной школьной крышей. Известно, какой напряженной является современная школьная программа. Значит, избавив ребят от необходимости тратить время на раздельные поездки в клуб и школу, уже одним этим немало им поможешь. Но было здесь и еще множество важных проблем. Занимаясь в клубе, ребята волей-неволей отрываются от школьного коллектива, а ведь там от них тоже ждут активного участия в общественной работе (снова время, а откуда его возьмешь?). Здесь же и контроль за успеваемостью «клубменов», необходимость контактировать с их школьными учителями. (Давид производит несложные вычисления и называет мне количество этих самых учителей — солидную трехзначную цифру. Попробуй здесь с каждым побеседовать хотя бы раз в месяц!)

Таковы были очередные заботы Давида. Впрочем, здесь я должен оговориться, непосредственно приведя слова моего героя: «Не пишите только, что Рудман один все сделал. Совсем наоборот: в одиночку Рудман ничего бы не мог добиться. Ведь нас же целый коллектив!»

Действительно, это так. Если начинал эту работу Давид по собственной инициативе и тогда еще в единственном числе, то уже на самых ранних этапах ее рядом с ним встали его коллеги и единомышленники. Поддержка районных организаций делалась все шире, ощутимее, и главная роль принадлежала, конечно, Черемушкинскому райкому КПСС. Незаурядную профессиональную смелость проявила заведующая районо Ж. М. Гаспарян, решив поддержать первый в стране эксперимент, в результате которого появилось два сопряженных учебных заведения, охвативших один и тот же контингент учащихся — уже знакомых нам с вами членом клуба «Самбо-70». Это общеобразовательная средним школа № 76 продленного дня со спортивным уклоним, директором которой согласилась работать гимнастка в прошлом Г. Ф. Магницкая, и неразрывно связанная с первой детская спортивная школа № 2, которой руководит непосредственно Рудман.

Вы, наверное, думаете, что теперь он мог бы считать все свои планы реализованными? Я тоже думал так и так ошибался.

«То, что сделано, — это всего процентов шестьдесят от задуманного. Будем теперь работать над остальным», — говорит Давид.

Похожий на флейту дудук и небольшой барабан доли, звуки которых как бы аккомпанируют каждой схватке кавказских борцов, завели быструю темпераментную мелодию, и два смуглых черноволосых парня в чохах — своеобразных жилетах из прочной ткани, пританцовывая, прошлись по ковру в традиционной разминке перед единоборством. А потом они крепко ухватили друг друга за чохи, и прямо-таки как из рога изобилия посыпались вдруг быстрые, как выстрел, подсечки, зацепы, отхваты, а каждый удачный бросок сопровождался громким гортанным выкриком…

Схватка эта — по всем правилам древней грузинской национальной борьбы чидаоба — проходила отнюдь не на Кавказе и в добрых двух тысячах километров от Грузии — в зале рижского Дворца спорта «Даугава» на торжественном открытии первого в истории спорта чемпионата Европы по борьбе самбо в 1972 году.

После грузин на ковер вышли невысокого роста раскосые крепыши в унтах, меховых штанах, но… голые по пояс. Именно так вот — с обнаженным торсом — прямо на снегу схватывались в своей национальной борьбе хапсагай парни далекой морозной Якутии.

А вот уже, сбросив с себя вышитые куртки-безрукав-ки и хватив о землю высокой барашковой шапкой, сходятся в азартной схватке два молодых молдавских чабана. Эго трынта солнечной Молдавии со своими правилами и, конечно же, со своими техническими секретами, совсем непохожими на приемы других видов борьбы.

Молдаван сменили казахские батыры в коротких национальных халатах, надетых только на одно плечо и подпоясанных матерчатыми поясами. Крепко взявшись за пояс соперника и наклонившись друг к другу, атлеты начали состязание в борьбе казахша-курес, которая столетиями служила основным способом физического воспитания их предков.

А потом снова вышли борцы в чохах, но это были уже не грузины, а армянские атлеты, показавшие темпераментную национальную борьбу кох, где победитель в случае красивого выигрыша по требованию зрителей и судей должен исполнить специальный танец почета.

Вслед за ним и зрители увидели двух обнаженных по пояс богатырей в узких и коротких, чуть ниже коленей, кожаных брюках с поясом. Они вышли на середину ковра, подали друг другу руки и, не прерывая рукопожатия, столкнулись мощными плечами, потом еще раз. А после третьего, особенно сильного толчка отпрянули друг от друга и вступили в схватку. Таким старинным спортивным ритуалом начинают борьбу азербайджанские пехлеваны, которые в старину даже нашивали на колени кусочки зеркала в знак того, что не рискуют разбить их, так как никогда не коснутся земли даже коленом.

И так, сменяя друг друга, яркие и красочные, один за другим проходили многие виды единоборства, бытующие у народов многонационального Советского Союза. Это была впечатляющая живая иллюстрация к тем видам национальной борьбы, которые принесли в арсенал самбо свои наилучшие приемы.

Но вдруг это великолепное зрелище прерывается самым возмутительным образом: на арену Дворца спорта с ревом врывается ватага хулиганов с сигаретами в зубах. Напрасно перепуганный диктор пытается увещевать распоясавшихся юнцов, они расходятся пуще прежнего. Одетый в комбинезон рабочий из обслуживающего персонала направляется было к ним. Увы, унять хулиганов просто невозможно, они с кулаками набрасываются на рабочего. Но здесь происходит нечто совершенно неожиданное. Один из хулиганов летит вверх ногами на ковер. Рядом с ним падают еще двое, а четвертый вопит благим матом, попав на болевой прием… А потом «хулиганы» поднимаются с ковра и, улыбаясь, раскланиваются зрителям. Конечно же, это была всего лишь специально разыгранная сценка, показавшая чисто прикладные возможности самбо — самозащиты без оружия.

Как уже говорилось, насчет происхождения этой увлекательной борьбы нет единого мнения. Но вот что касается интернациональной истории самбо, то здесь уж не существует никаких споров. Все ясно как день. И хотя, наверное, теперь уже немногие помнят об этом, но в качестве третьего официально признанного вида международной спортивной борьбы (наряду с вольной и классической) самбо родилось на земле… Соединенных Штатов Америки, в небольшом городке Толидо. Именно там в июне 1966 года проходили заседания Международной любительской федерации борьбы (ФИЛА), выдавшей самбо международный паспорт.

Но еще задолго до торжественного провозглашения открытия первого чемпионата Европы и даже до памятного заседания ФИЛА эта борьба уже начала проникать за пределы нашей страны. И сегодня, когда самбо уже функционирует как официально признанная международная спортивная борьба, разве можно не сказать о той терпеливой и систематической работе подлинных энтузиастов — советских тренеров и борцов, сумевших вопреки всем трудностям заинтересовать иностранных спортсменов своим любимым спортом. Первыми иностранцами, пришедшими в самбо, стали зарубежные студенты, обучавшиеся в советских вузах. Уезжая домой, они всегда увозили с собой огонек интереса к увлекательной советской борьбе.

На Брюссельской всемирной выставке ЭКСПО-58 демонстрация самбо вызвала огромный интерес у посетителей. Выезжали советские тренеры и в зарубежные страны для преподавания там самбо. Все это составляло ступени кропотливого и обширного труда, который в свое время многим представлялся совершенно бесперспективным, так как в мире уже полноправно царствовал иной вид борьбы в одежде — экзотическое японское дзюдо. Действительно, дзюдо невольно преграждало для самбо выход на широкую международную арену, и сама жизнь предопределила для двух этих довольно близких видов борьбы в одежде необходимость помериться силами.

И вот в один из дней 1957 года у столичного стадиона «Динамо» можно было увидеть густую толпу любителей спорта, какая обычно собирается здесь в дни центральных футбольных матчей сезона. Но привлек их отнюдь не футбол, а, пожалуй, еще более интересное спортивное зрелище: самбо против дзюдо. В Москву приехала команда венгерских дзюдоистов, чтобы встретиться с советскими самбистами. Хозяева без труда разгромили зарубежных последователей японской борьбы, выиграв каяедую из 24 проведенных схваток. Тот же результат последовал и при ответном визите в Будапешт. А еще через два года самбисты повторили свой успех уже во встречах с дзюдоистами ГДР. Состязания проводились по компромиссным правилам в различных вариантах. В одних случаях обе стороны отказывались от приемов, запрещенных в одном из видов борьбы (самбисты — от болевых на ноги, а дзюдоисты — от удушений), в других эти приемы допускались, но ни в одном из этих вариантов дзюдоистам так и не удалось добиться успеха.

Однако для того, чтобы продолжить это интереснейшее соперничество, самбистам пришлось надеть дзюдо-истские кимоно и выйти на татами. Это произошло в преддверии Олимпийских игр в Токио, в программу которых, из уважения к хозяевам, был включен их национальный вид спорта. Советские самбисты решили не оставить без внимания олимпийского «новичка». Всего лишь за два года до Олимпиады состоялась их первая «прикидка». Борцы ЦСКА встретились со своими чехословацкими коллегами и одержали уверенную победу. Состязания проходили во Львове и остались почти неизвестными для широких кругов любителей спорта. Но вот когда вскоре после этого в Москву прибыла сильнейшая в Европе сборная команда Франции, тогда и разгорелись настоящие спортивные страсти. Судя по всему, гости не принимали всерьез предстоящую встречу. Действительно, что смогут противопоставить советские зеленые дебютанты им, неоднократным чемпионам континента в командном зачете?! И нужно было видеть изумление и смущение французов, когда новички, только что вступившие на татами, разгромили их со счетом 6:2. Что это, случайность? Но, словно отвечая на этот вопрос, вторая советская сборная выиграла в Киеве с тем же самым результатом. И только в следующей встрече, в столице Грузии, чемпионы континента сумели наконец изменить счет. Нет, выиграть они не смогли даже у третьего состава, а всего лишь отыграли одно очко. Результат был 5:3.

Зарубежные спортивные журналы, еще вчера не знавшие о существовании подобного вида борьбы, наперебой печатали самые сумбурные прогнозы. Даже японцы заинтересовались тогда строптивыми новичками. По их приглашению наши борцы отправились в Страну восходящего солнца, где против них были выставлены достаточно опытные, хотя и не входившие в сборную страны дзюдоисты. Патриархи дзюдо еще никогда не проигрывали иностранцам, но в тот раз для того, чтобы одержать победу и сохранить престиж, усилий одних только спортсменов оказалось явно недостаточно, им потребовалась еще и существенная помощь со стороны местных судей. Произведенное впечатление, однако, оказалось очень сильным.

И разве мог учившийся в Японии Ощепков предполагать, что его спортивные внуки — ученики его учеников — доставят столько беспокойства самим дзюдоистам Страны восходящего солнца? Но вышло именно так. Всерьез озабоченные успехами самбистов на татами в преддверии Олимпиады, японцы поспешили провести встречу с ними уже на самом высшем уровне. В Москву прибыли члены сборной олимпийской команды Японии. С большим трудом эти обладатели высоких «данов», степеней мастерства в дзюдо, сумели получить командную победу над нашими «новобранцами». Было очень показательно, что право выступать на олимпийском татами было предоставлено только тем японским спортсменам, которым в московском матче удалось выйти победителями.

Несмотря на это почетное поражение наших борцов, самбистский сюрприз явился одной из самых громких предолимпийских сенсаций, которая дала возможность узнать о самбо во многих странах мира.

«Оказывается, у русских есть свой боевой вид спорта», — с большим удивлением констатировала тогда одна из английских газет. Иностранные спортивные журналисты всеми силами пытались развеять «мрак таинственности», который якобы окружал неизвестную им доселе нашу борьбу. А ежегодник Федерации дзюдо США опубликовал статью с многозначительным заголовком: «Самбо — угроза, нависшая над дзюдо». Ее автор, дзюдоист высокого 5-го дана и крупный специалист в дзюдо Донн Дрегер, писал так: «Дзюдо — прошедший этап для самбистов. Они очень быстро и просто освоили дзюдо. Я не хочу на этом подробно останавливаться, но вы должны знать, что самбисты после 4–6 месяцев подготовки могли успешно бороться с обладателями 4-го дана (заметьте, что при этом они были ограничены непривычными для них правилами дзюдо)».

Отличительной чертой, с которой столкнулись дзюдоисты на первых соревнованиях с самбистами, была особая устойчивость от бросков во всех направлениях, их феноменальный баланс. Попытки дзюдоистов провести броски в стойке и перевороты в партере разбивались о защиту самбистов. Эта устойчивость достигается специальной гимнастикой в результате того, что в самбо включаются элементы различных видов борьбы…

Самбисты чувствуют себя как дома в борьбе лежа, но также неплохи и в стойке (включая броски и захваты). Самбисты хорошо используют выведение из равновесия, они используют любой промах противника для перевода его в партер. Они специализируются на удержаниях, но неумело делают перевороты, «оседлания», применяя приемы вольной борьбы. Они мастера проведения болевых приемов из всех положений, в том числе и из стойки.

Дзюдоисты должны твердо усвоить, что болевые приемы могут начинаться в стойке, и самбисты часто используют такую технику (Тонэ был побежден болевым приемом за 57 секунд, несмотря на то, что объем его бицепса равен 67 сантиметрам)…

Захваты самбистов часто ставят дзюдоистов в беспомощное положение своей силой и эффективностью. Судьи, не понимающие самбо, видят в этих захватах нарушение правил. К этому прежде всего относятся захваты пояса. Захват за пояс — это атакующий захват, используемый самбистами для атаки как наступающего, так и отступающего противника.

В 1963 году, когда русские были в Токио, этот захват был вначале оставлен японскими судьями без внимания, его рассматривали как чисто оборонительный захват. Беруашвили захватил Секино этим способом и неожиданно бросил его с такой силой, что незадачливый японец приземлился вниз лицом. Судьи не разрешили больше Беруашвили производить такой захват, но это не смутило крепкого самбиста, который бросил подхватом под две ноги Сейно на татами и немедленно сделал ему удержание.

Самбо — это вызов дзюдо. До сих пор дзюдо воображало о себе слишком много. Окружившись баррикадами традиций родины дзюдо, оно чувствовало себя более или менее в безопасности.

Теперь в этом узком спортивном мире появилась новая форма борьбы, такая, как советское самбо, которое открывает неожиданный факт — дзюдо несовершенно, оно имеет множество болезней и, с точки зрения современного отношения к спортивным соревнованиям, требует внимательного исследования и изучения.

Самбо овладевает Востоком и Европой. Это слово сейчас вызывает среди дзюдоистов внимание и уважение, поскольку удары, нанесенные самбо, были весьма чувствительны и потребовали пересмотра целого ряда позиций в дзюдо. Америка еще не встретилась с самбо, но это вопрос только времени. И тогда результаты будут весьма плачевными. Наши лучшие дзюдоисты будут легко разбиты советскими самбистами.

Вы обсуждаете наши возможности на международной арене в «большие времена», но известно, что мы можем сделать в настоящее время, мы легкая добыча для советских самбистов. Я хочу закончить словами, недавно сказанными чемпионом мира по дзюдо Антоном Геезин-ком: «Не позже чём через пять лет советские самбисты будут доминировать на коврах дзюдо».

Прогнозы замечательного голландского спортсмена, восхищенного широкими возможностями нашего интернационального вида борьбы, в значительной степени оправдались, и немало наград получено вышедшими из самбо советскими спортсменами на самых крупных и ответственных состязаниях по дзюдо.

Если когда-то, на первых этапах своего существования, самбо использовало достижения японской борьбы, то теперь с лихвой возвращало ей старые долги, заметно влияя на ее правила и обогащая технику. В отчете с последнего чемпионата мира по дзюдо, проходившего в голландском городе Маастрихте, можно было прочитать: «Англичанин Н. Адамс продемонстрировал виртуозное владение болевыми-приемами, используя Их комбинации с бросками из арсенала самбистов (передняя подножка с колена с переходом на перегибание локтя)». К этому можно добавить, что самбистские комбинации обеспечили англичанину золотую медаль в весовой категории до 78 килограммов.

Появление весовых категорий в дзюдо тоже влияние его советского соперника — борьбы самбо. А когда у японских спортсменов, участвовавших в международном турнире по самбо, журналисты спросили, чем привлекает их этот вид единоборства и не отдают ли они ему предпочтение перед своей национальной борьбой дзюдо, они вежливо улыбнулись в ответ:

— Нет. Дело вовсе не в предпочтении. Просто в самбо значительно богаче разработана техника борьбы на земле, и мы хотели бы ее изучить.

Это был особенно симптоматичный факт: наш вид борьбы еще в 1965 году пустил корни в самой Японии — этой старой цитадели дзюдо. А сейчас там уже создана Всеяпонская федерация самбо. В то же время выход самбо на международную орбиту потребовал целого ряда лет и проходил постепенно. Очень много делалось нашими специалистами для приобщения к нему зарубежных спортсменов. Тот самый первый чемпионат Европы в рижском Дворце спорта «Даугава», с описания которого начинается эта глава, был объявлен открытым и привлек спортсменов не только европейских, но и азиатских стран. За победу боролись шестьдесят восемь атлетов пока еще только восьми государств: Болгарии, Великобритании, Ирана, Испании, Монголии, Советского Союза, Югославии и Японии. Броские, красочные афиши, которые можно было видеть в Риге в те дни, анонсировали участие в первенстве и борцов США, но американские спортсмены, давшие предварительное согласие на участие, прибыть на состязания так и не смогли.

Премьера самбо на европейских подмостках выглядела впечатляюще и ярко. С большим и вполне заслуженным интересом встретили состязание рижские зрители. Им довелось увидеть немало увлекательных, острейших схваток. Чемпионат оказался удачным во всех отношениях: и в зрелищном, и в чисто практическом. В интересах более интенсивного развития самбо в зарубежных странах иностранным судьям, еще не имеющим большого опыта, была предоставлена возможность участия в судействе встреч чемпионата. Накануне же первенства там же, в Риге, был даже проведен судейский семинар, оснащенный по последнему слову техники. Экзамен у двадцати семи зарубежных и двадцати восьми советских судей принимала специально сконструированная машина, получившая восторженную оценку руководителей ФИЛА.

А менее чем через год — в сентябре 1973 года — на стадионе «Фаррах» темпераментные тегеранские болельщики уже приветствовали участников первого чемпионата мира по этому увлекательному виду спорта. На первенстве было представлено уже 11 стран.

Как и следовало ожидать, первыми снова, как и в Риге, оказались родоначальники самбо — советские спортсмены: девять из десяти членов советской команды поднялись в Тегеране на высшую ступень пьедестала почета, и только один ограничился вторым местом, пропустив вперед монгольского борца Чаранга.

В последующие годы международное самбо все прочнее и прочнее становилось на ноги. Кроме первенств Европы и мира, стали проходить командные состязания на Кубок мира. А сами чемпионаты мира проводятся уже не только для взрослых спортсменов, но и для юниоров.

Если на первых международных соревнованиях по самбо участвовало всего по нескольку иностранных борцов, то теперь о включении этой увлекательной борьбы в программу Олимпийских игр ходатайствуют уже тридцать стран с различных континентов, где она теперь с успехом культивируется. Интересно, что наметилась также закономерная тенденция и в области развития техники.

В любом виде спорта периодически рождаются новые технические приемы, их комбинации и варианты. Но особенно присуще это такому «синтетическому» спорту, как самбо, объединившему опыт многих разновидностей борьбы. Тот интернациональный принцип, на котором основано самбо, позволяет спортсменам самых различных стран не только легко «входить» в этот вид спорта, но и применять там хорошо знакомые приемы их собственных национальных единоборств, ведь правила самбо допускают любые приемы, разумеется, не вредящие здоровью борцов. И вот теперь приход на самбистский ковер зарубежных атлетов, владеющих секретами своих национальных видов борьбы, показал, что развитие техники самбо отнюдь не закончилось. Что здесь еще таятся богатейшие возможности. Заявить о себе имеют потенциальную возможность представители любого из практикующихся ныне в мире национальных единоборств.

Уже можно видеть интересные технико-тактические приемы, смело перенесенные монгольскими спортсменами в самбо прямо из своей национальной борьбы ба-рильды, знакомой каждому из них с детства. В манере лучших японских борцов без труда угадывался каллиграфический почерк родного им дзюдо: быстрое и легкое передвижение по ковру, специфика некоторых бросков, характер захватов. Иранские дебютанты своим неплохим выступлением на первом первенстве мира также были обязаны персидской национальной борьбе в одежде — чухе (момент схватки по этой борьбе был запечатлен даже на эмблеме Тегеранского чемпионата). Испанские энтузиасты самбо говорят, что им помогает знание национальной борьбы, издавна практикующейся на Канарских островах.

Развитие интернациональной борьбы, рожденной в нашей стране, продолжается, и, почем знать, быть может, и тебе, мой читатель, тоже доведется принять участие в этом захватывающем, интересном деле…