Когда-то очень давно в Междуземье царили мир и благоденствие. Люди, не ведавшие войн, вели примитивную жизнь. Знания о Междуземье не менялись из века в век. Все продолжали верить, что оно является центром мироздания, солнце ходит по небосклону, вставая в Неизведанных Землях таинственного и мрачного Мембра. Где-то там находится вход в Эрид, куда уходят грешные тени умерших. Пройдя через весь небосклон, солнце опускается в пучины всегда неспокойного моря Энóтра.

Никому из мореплавателей-купцов, рыбаков и даже бесшабашных пиратов не удавалось достичь места, где светило прячется в солёную воду. Говорят, вода там кипит, как в котле над жарким огнём, недаром отважившиеся заплывать так далеко, никогда не возвращались.

Очень древние предания утверждают, что когда-то боги спускались с неба. Они были отстранёнными от забот предков, населявших тогда Междуземье. И лишь самые благосклонные из богов дали знания о том, что высшими божествами являются Предтечи. Благосклонные боги оставили Откровения о высших божествах и научили предков молиться им.

Древние предания также говорят, что с неба спускались и другие боги. Они тоже были отстранёнными от мирских забот и принесли каноны Учения Трёх Великих Первопредков. Когда же боги узнали, что людям даны Откровения Предтечей, то очень разгневались и убили почти всех молившихся им. Напуганные люди приняли каноны, отказавшись от Откровения. И всё же остались избежавшие кары разгневанных богов, продолжавшие тайно почитать Предтечей.

После того боги сражались меж собой на небесных колесницах, и всё небо озаряли молнии и множество огненных шаров — ярких, как солнце.

С той поры как боги покинули Междуземье и больше не возвращались, минула бездна времени. Появилось неравенство, а с ним — зависть, хитрость, подлость, злоба, ненависть. Мир нарушился. Многое забылось, многое исказилось, поистёрлась память о богах, оставив лишь смутные предания. Никто не смог бы сказать наверняка, как выглядели боги и какими в первоисточнике были знания о высших божествах. Но люди продолжали верить в каноны Учения Трёх Великих Первопредков и Откровения Предтечей, изменившиеся с тысячелетиями, обросшие культами и религиозными течениями. Служители высших божеств наставляли на путь истинный свою паству, проклиная верующих не так. Поэтому в Междуземье не утихали кровавые войны за веру, захватнические войны, междоусобные клановые войны, распри вельмож, стычки искателей приключений, авантюристов, пьяного сброда, перепившего в тавернах крепкого эля.

Тени убитых грешников уходили в мрачный Эрид, над которым покоятся суша и моря. И лишь тени редких праведников возносились в Силóн, где радовались, наслаждаясь изобилием лучших яств.

Каждый из живущих полагается на острый меч, длинное копьё, добротный щит, латы и кольчугу, чтобы подольше оставаться в этом мире, для чего любой готов отправить хоть в Эрид, хоть в Силон кого угодно. Если человек не трус и умело владеет оружием, то с ним считаются желающие поживиться за чужой счёт.

Много в Междуземье зла, несправедливости, подлости и других низменных пороков, овладевающих сердцами нестойких. Больше, чем добра, справедливости и чести. Каждый выживает, как может, как умеет.

Настоятель монастыря старый монах Ирýст Сур давал последние наставления своему ученику Эрлу Сýру. Настало ему время покинуть стены обители, где он жил и учился все двадцать лет своей жизни. Учился не только воинскому искусству, без которого выжить в этом мире невозможно, но и постигал знания о высших божествах — Предтечах и Откровениях, данных в незапамятные времена людям богами, спустившимися с неба.

Старый монах и молодой ученик сидели на вершине холма, откуда открывался красивый вид на возделанные поля, где трудились местные крестьяне, отдавая десятину урожая монахам обители, расположенной на соседнем холме. К ней с давних времён не иссякал поток пилигримов, идущих поклониться камням, видевшим богов. Из этих священных камней позже построили монастырь. Воздвигать его начали братья, уцелевшие от гнева других богов. Сначала здесь поставили скромную часовню. Потом появилась церковь на террасе, расчищенной от священных камней, подготовленных к строительству главного храма. Тогда же и произошло чудо: одному из монахов было указано на источник пресной воды, таящийся в скале. Много трудов ушло на пробитие штольни и сооружение колодца. Но зато у братьев появилась своя вода. Ранее её носили от реки, несущей воды за много лиг от будущего монастыря, и берегли как сами знания о божествах. С появлением своей воды более не существовало никаких препятствий для изоляции от внешнего мира.

На вершине, продуваемой ветрами с холодного северного моря Сенгрéта, в туман, холод или в редкую здесь жару в своём вечном уединении неутомимо молились монахи. Век за веком в исключительно суровых условиях они славили богов, продолжая дело создателей монастыря. Но покой обители не раз нарушали мирские конфликты. На протяжении многих столетий монастырь захватывали и даже частично разрушали. Братья стали изучать воинские искусства, достигнув в этом совершенства, передавая вместе со знаниями об Откровениях ещё и эти знания молодым послушникам. Когда у монастыря появилась своя защита вкупе с мощными стенами, его уже не пытались захватить и разграбить, да и приобретенный с годами статус обители уже останавливал лихих людей от святотатства.

Седобородый Ируст с прищуром осматривал монастырские угодья. Седые власы трепал северный ветер, дующий на вершинах холмов во все времена. На морщинистом аскетичном лице лежала печать задумчивости.

— Пришёл час, Эрл, — произнёс Ируст, глянув на юношу, не скрывая привязанности. — Ты окреп, возмужал, стал искусен в поединке, превзойдя всех послушников и монахов, да и меня тоже. Полагаю, немалая причина этому твои предки. Я давно обещал рассказать о том, как нашёл тебя. Настал час, теперь ты вправе знать всё. Слушай же.

В те годы я уже был немолод, но ещё крепок, как и ныне. Тогда шла война между Колмадóром и Аджéром. У подножий этих холмов встретились их армии, закованные в железо, бесстрашные и жаждущие победы. Битва началась на восходе, а закончилась уже на закате. От топота десятков тысяч ног гудела земля, звон оружия, вопли ярости и боли не утихали весь день, как и дождь, ливший с утра на головы сражающихся. Красные от крови ручьи стекали с холмов, знавших более благословенные времена, видевших самих богов. Тысячи тел устилали всё вокруг, а битва не стихала, потому что сражались суровые воины приученные к лишениям и войне с самого детства, не знавшие другой жизни кроме войны, почитающие за великую честь погибнуть в битве.

Мы наблюдали за сражением и молились за погибших. А когда солнце коснулось дальних холмов, оставшиеся победители покинули это скорбное место. Мы спустились с холма, слыша беспрерывный стон тысяч поверженных, видя в красном от заката небе десятки стервятников, слетевшихся на мрачное пиршество.

Мы бродили среди тел, стараясь облегчить муки раненых, продолжая молиться за тех, кто не увидит следующее утро. Вот тогда я и услышал детский плач. Я пошёл на него, обходя тела, слыша стоны, вслушиваясь, стараясь понять, откуда доносится плач. Я увидел особо много тел, лежащих вповалку, и понял, что в этом месте сражение было наиболее яростным. Среди этих тел на спине лежал огромный воин весь изрубленный, окровавленный. Его кольчуга больше напоминала лохмотья: так много ударов мечей и копий она выдержала, прежде чем порваться, круглый щит воина был весь разбит, а меч иззубрен. Его светлые волосы разметались по земле, а мёртвые голубые глаза смотрели на появившиеся первые звёзды. Рядом лежала белокурая женщина-воительница. Несмотря на тяжёлые раны, она была ещё жива. С удивлением я понял, что эта женщина родила несколько часов назад, то есть, прямо во время сражения. Я обратил внимание, что она лежит на круглом щите, из-под которого вдруг вновь раздался детский плач. Женщина посмотрела на меня затухающим взглядом и прошептала: «Мой сын… Мой сын Эрл…». После этого она умерла.

Под щитом я нашёл тебя, Эрл. Я дал тебе имя моего рода — Сур. Ты должен гордиться этим, потому что мой род, а теперь и твой — род благородных людей не только по рождению, но и по духу.

Ты очень похож на отца, оставшегося на этом поле. Но глаза у тебя не голубые, как у него, а серые, как у матери, тоже оставшейся здесь. Я похоронил их вон на том склоне, тебе известно это место, где лежит камень, у которого мы бывали много раз. Тогда я не говорил тебе, что это за место и зачем мы приходим туда, а теперь настал час и ты вправе знать всё.

Ты родился во время битвы, что для вашего народа считается особо почётным. Ты также крепок и силён, как твой отец, хоть и молод ещё, но с годами станешь могучее, как и он. По рождению ты колмадориец. Этот народ всегда был и остаётся народом воинов — суровых и часто жестоких, дерзких и не знающих слова «нет» по отношению к себе. Они делают, что им нужно не считаясь ни с чьими интересами. Основное их занятие — война. Они часто служат наёмниками и нередко становятся разбойниками. Они берут, что хотят и говорят что думают. Ты один из них, но отличаешься от своего народа тем, что прошёл обучение и тебе более других известны истоки Откровения Предтечей.

Я помню о высказанном тобой желании увидеть мир, мне оно понятно, ведь ты молод. Здесь, на вершине холма мы простимся, мой мальчик. Впереди у тебя целая жизнь полная опасностей и приключений. Кем быть в этой жизни, выбирать тебе. Может, ты станешь не знающим покоя странником, может, наёмником или даже разбойником, как знать? Но я до скончания своих дней буду молиться о твоём благополучии, чтобы и ты смог встретить достойную старость, ведь ты люб мне как сын, коего я вырастил, обучил всему, что умею сам, и теперь могу быть спокоен.

Вот ещё что я должен сказать тебе, мой мальчик, для этого тоже пришло время. Когда я под щитом нашёл тебя, у твоей головы лежал вот этот золотой венец, — старик извлёк из складок плаща украшение, сделанное без особого изящества, но в этой грубости изделия таилась некая энергетика таких же грубых и сильных людей, привыкших к трудностям и лишениям. — Я полагаю, что твой отец был знатного происхождения, хотя мне это неизвестно наверняка, подтвердить это никто не мог, так как войско твоего народа в той битве потерпело поражение. Даже израненные воины продолжали сражаться неистово и отчаянно, и были настолько изрублены, что умерли той же ночью, не дожив до утра. Уже позже до меня дошёл слух, что в той битве погиб король Колмадора Атуал Третий Саорлинг и его жена — королева Сиола из рода Варбургов.

Думаю, этот крупный рубин свидетельствует о том, что венец использовался не просто для поддержки волос, а у него был статус власти. Возьми его и храни как память о родителях. Может быть, тебе удастся узнать о них больше, но предупреждаю, мой мальчик, не показывай его везде и всякому, ибо правящий сейчас наместник Минýк Уулк наверняка не обрадуется появлению возможного претендента на трон, если учесть, что этот венец является символом королевской власти, а твои убитые родители были королевской крови.

Если всё же ты когда-нибудь заявишь о своём возможном праве, не забудь, что в этом случае не миновать войны. Простым людям она не принесёт ничего, кроме горя. Знай, всегда найдутся те, кто под видом помощи тебе станет преследовать свою корысть и погубит ради неё не только тебя и многих, но и сам мир, если понадобится. Это очень важно, не забывай об этом и доверяй с большой оглядкой.

Кроме того, найдётся немало желающих завладеть этим украшением хотя бы из-за его ценности, как таковой. Хоть ты силён и искусен в поединке, однако должен быть разумно осторожен. Помни о моём предостережении и о главной заповеди Откровений:

«Ничего не проси и ни на что не рассчитывай, но принимай всё, что даётся. Знай, — ничто не имеет значения, кроме Откровений. Конец жизненного пути у любого живущего в Междуземье один и тот же».

Я скопил кое-что, возьми, — монах протянул юноше кожаный мешочек. — Здесь достаточно, чтобы приобрести меч и кольчугу. Всё остальное добудешь сам. Это всё, что я хотел сказать тебе, мой мальчик, — вздохнул старик и поднялся с травы. — Пришло время прощания.

Юноша тоже встал и опустился перед монахом на правое колено, протянул руки к ногам старика, склонившись почтительно, а монах положил ладони Эрлу на голову с рассыпавшимися по плечам светлыми волосами.

Затем Эрл поднялся, сложил в перемётную суму венец и мешочек с монетами, улыбнулся старику, глядя в его глаза, сказал:

— Благодарю тебя за всё, отец Ируст. Благодарю за воинскую науку и за Откровения Предтечей. Я запомнил твои наставления и всегда буду помнить о тебе. Не сердись на меня за мой выбор, ведь и ты сам не сразу стал монахом, а прошёл путь воина и побывал во многих славных битвах. Может быть, я тоже когда-нибудь вернусь сюда и попрошу у братьев разрешения присоединиться к ним, чтобы постигать далее всю глубину Откровений. А пока моё сердце зовёт меня вдаль. Прощай, отец Ируст.

Эрл не оглядываясь, пошёл вниз с холма. Старик смотрел ему вслед. Он видел, как юноша спустился в распадок, приблизился к большому камню, стоящему у подножия соседнего холма, опустился перед камнем на правое колено, склонившись, положив руки на его шершавую поверхность. После чего поднялся и, обогнув холм, скрылся за ним.

Старик тоже пошёл в обитель, спеша к очередной службе, собираясь помолиться за приёмного сына.

Шумные, многолюдные утренние улицы совсем не походили на ночные — пустынные, гулкие, тёмные, пугающие неизвестностью слабых духом и телом.

До крепостных ворот, открывающих путь в сторону столицы, Эрл добрался, лавируя между потоками горожан, снующих по своим делам. Памятуя о вчерашнем конфликте со стражниками, юноша не стал надевать красный плащ, привлекающий внимание. Дождавшись, когда через ворота пойдёт какой-нибудь караван, он пристроился к нему под недовольные взгляды наёмников, взятых купцом на охрану каравана. Один сразу подошёл к Эрлу и спросил, чего он хочет. Юноша ответил, что хочет всего лишь выйти из города. Наёмник бросил на него оценивающий, понимающий взгляд и успокоился.

Когда стены города исчезли за холмами, Эрл потихоньку обогнал караван, продолжая идти среди людей, повозок, вьючных животных. Так как он вышел довольно рано, то пыль ещё не успела подняться, и это значительно облегчало путешествие. Вся эта пёстрая толпа возвращалась из города в близлежащие поселения и постепенно редела. К концу дня юноша остался на дороге один и шёл до самого вечера, не встретив более никого. Уже давно закончились возделанные поля и потянулись холмистые пустоши. Никаких селений видно не было, предстояло заночевать на открытой местности. Выбрав для этого холм повыше, а склоны покруче, Эрл забрался на его вершину и уселся, осматривая окрестности, отдалённо напоминающие отроги Химадайских гор, где остался монастырь и отец Ируст с братьями-монахами.

Лестницы и осадные башни облепили высокие стены Тафакора. Толпы осаждающих, прикрываясь щитами от стрел и камней, летящих со стен, топтались под ними, взбираясь на лестницы, подкатывали ближе тяжёлые осадные башни, где стояли вооружённые энгорты, готовые прыгать на стены, как только представится для этого возможность. Но защитники держались стойко. Они сталкивали лестницы, осыпали врагов стрелами, дротиками, швыряли камни. Катапульты метали валуны в осадные башни, разбивая их, тогда энгорты с криками сыпались вниз, ломая кости, налетая на торчащий частокол копий.

Многоголосый гул стоял над Тафакором, объятым дымами пожаров. Жители старались тушить их, но не везде успевали. Мощные осадные машины энгортов помимо камней метали большие глиняные горшки с огненной смесью, заливающей жарким пламенем городские улицы и строения. Тяжёлые валуны с треском врезались в стены, постепенно, расшатывая крепкую кладку и пробивая бреши.

В главные городские ворота с тяжёлым мерным грохотом ударялось раскачиваемое на цепях длинное толстое бревно со стальным наконечником. Вокруг тарана нападающие установили надёжные укрытия от стрел врага, благодаря чему могли не опасаясь долбить дрожащие от ударов ворота.

И всё же лучники со стен метко били неосторожно высовывающихся из-за бревенчатого укрытия энгортов. Несколько раз защитники организовывали вылазки с целью разрушить это ударное приспособление. Начиналась кровавая свалка, защитники гибли, но осуществить задуманное им не удавалось.

Множество искусных лучников из войска энгортов расположились за рвом, кое-где засыпанным для провоза осадных башен и прохода воинов к стенам. Лучники укрывались за переносными заборами из нетолстых стволов деревьев, утыканных прилетевшими со стен стрелами. Нападающие тоже выискивали цели на высоких стенах и меткими выстрелами из мощных луков и арбалетов поражали защитников города.

За лучниками, примерно в двух перестрелах выстроились в цепь тяжёлые баллисты. Их скрипящие механизмы с усилием натягивали по несколько человек, затем другие сообща подносили и клали увесистый камень и отходили в сторону. Метательная машина срабатывала, камень срывался с неё, улетая к городу. При особо удачном попадании, когда зубчатые стены разлетались мелкими осколками, осыпаясь вниз вместе с убитыми защитниками, энгорты разражались победными криками, вновь заряжая метательные орудия.

За баллистами, приблизительно в одном перестреле располагался большой лагерь энгортов, оборудованный по всем правилам: ров, насыпь, сверху заострённый частокол брёвен. За частоколом ровными рядами стояли большие палатки, установленные в соответствии с принадлежностью к тому или иному легиону. В войске энгортов существовала чёткая иерархия и железная дисциплина, делающие войско грозной силой, несущей смерть и разрушение.

По окрестностям осаждённого города энгорты прошлись словно неводом, выловили и убили всех не успевших убежать или укрыться за стенами Тафакора. Основной причиной для уничтожения мирных людей служила их приверженность Откровениям Предтечей, тогда как сами энгорты чтили каноны Учения Трёх Великих Первопредков — единственно верное и правильное по их глубокому убеждению. Все остальные иноверцы и еретики должны принять каноны или умереть в муках.

Мирные люди не желали принимать чуждое им Учение, не хотели предавать своих богов, не могли отказаться от того, во что свято верили они сами и все их предки.

Они умирали, посаженные на колья, потому что, согласно Откровениям, боги восседали на заоблачных горах, куда никогда не ступала нога ни одного смертного.

Ну, раз ваши мерзкие боги сидят на горах, то и вы, их почитатели, будете сидеть на кольях, так вы станете немного ближе к своим богам, — считали энгорты, подвергая казни всех попавшихся.

Окрестности оказались утыканы такими кольями, на них в муках по нескольку дней умирали люди. Их стоны и вопли разносились вокруг, но никто не спешил им на помощь. У несчастных торчали пробившие тела заточенные колья. Трупы разлагались на жаре, горячий ветер разносил смрад, привлекая тучи жужжащих мух, носящихся в дрожащем мареве.

Чтобы ослабить волю защитников, военачальник энгортов приказал завалить трупами животных и людей протекающую через город неширокую реку, тем самым отравив её. Сами осаждающие набирали воду выше этой безобразной, разъедаемой трупными червями смердящей горы, лежащей от берега до берега. Пробивающаяся сквозь неё вода становилась непригодной для питья. Мучимые жаждой осаждённые пытались её процеживать и кипятить. Это мало помогало, в городе вспыхнули болезни. Кроме того, не хватало еды, люди начали голодать, уже съев весь скот, какой крестьяне успели загнать за стены, спасаясь от приближающихся энгортов. Съели также лошадей, собак и кошек. Птицы уже давно не летали над Тафакором, а если какая-то залетала случайно, в неё тут же устремлялись десятки стрел.

Никто из храбрецов, рискнувших ночами пробраться из города и узнать, идёт ли помощь и когда она будет, так и не смог сделать этого. Наутро защитники со стен видели таких храбрецов посаженными на колья… С каждым днём силы обороняющихся иссякали не только от голода, но и от отчаяния и потери веры в спасение. Сдаваться никто не собирался, так как не испытывал иллюзий по поводу дальнейшей участи. По городу всё чаще стали раздаваться призывы выйти за стены и дать энгортам решающее сражение, ибо дальнейшая осада приведёт к окончательному ослаблению защитников, враги всё равно ворвутся в город и устроят резню, а утолив жажду крови, оставшихся пересажают на колья. Так не лучше ли погибнуть в сражении, чем мучиться от голода, жажды и болезней, а потом принять страшную смерть? Так рассуждали мужчины, а женщины, старики и дети с наполненными страхом глазами, слушали их и возносили отчаянные молитвы богам, прося послать помощь.

После того, как Эрл Сур уехал вслед за девушкой, Римар Жункей в сопровождении двух молчаливых мрачных телохранителей продолжил свой путь. До Пиерóна оставалось несколько переходов. На пути к нему Римар, как и говорил телохранителям при найме, собирался приобрести товар для своих лавок в столице, где цены намного выше, чем за её пределами, поэтому выгода намечалась очевидная. Ожидаемая прибыль покроет все расходы. К тому же он избавился от ненужной ему девушки, получив назад сто монет серебром. И здесь он не прогадал. Да ещё и лошади разбойников.

От этих мыслей купец пребывал в прекрасном расположении духа, время от времени пришпоривая лошадь и вырываясь вперёд. Впрочем, телохранители не дремали и вовремя догоняли его, зорко поглядывая по сторонам, опасаясь лучников. Они вполне могут оказаться где-нибудь на пустынном участке дороги, поджидая одиноких или немногочисленных путников.

Однако наряду с приятными мыслями о предстоящей выгоде, размышления о юноше вызывали у Жункея беспокойство, он увидел свой шанс, о котором не стал говорить напрямую там, в Фессаре. При благоприятном стечении обстоятельств этот юноша вполне может стать королём Колмадора, у него на это есть все права. Но наместник очень опасный враг наделённый властью ограниченной лишь аджеронами, поставившими безродного рыбака во главе королевства. В воле наместника уничтожить любого претендента на трон, в особенности, если тот имеет все права.

Юноша наивен и не знает жизни. Помощь такого человека как Римар Жункей ему очень не помешала бы, а у самого купца появлялась неплохая возможность стать главным советником молодого короля. Однако есть ещё аджероны. Уж они-то точно не допустят возрождение династии Саорлингов, им сильный Колмадор не нужен, они видят его лишь своей вассальной вотчиной, откуда течёт большая дань. О, как это унизительно для свободолюбивых колмадорийцев! Все мечтают о возрождении прежнего величия и возвращении былой мощи!

Именно об этом и думал Жункей тем вечером в своём доме. Но сын погибшего в сражении короля Атуала Третьего оказался непрост. Недаром в его жилах течёт кровь славного рода. Своевольство юного наследника бросившегося за этой девчонкой весьма расстроило купца, давно понявшего, что любовь вещь преходящая. Но разве можно это объяснить молодому горячему юноше, потерявшему голову при виде Ойси. Признаться, и сам Римар был удивлён её красотой, свойственной лишь чистокровным колмадорийкам из древних родов. Но он уже умудрён жизнью и убелён сединами, едва укрывающими почти облысевшую голову. Его опыт говорит лишь об одном: красота и юность недолговечны, а любовь штука непостоянная.

Пустынная дорога петляла между невысокими холмами, поросшими чахлой растительностью, солнце давно перевалило зенит, жаркий и безветренный день клонился к закату, но духота не спала. Тени удлинились. Пора было задуматься о ночлеге.

Эту часть пути Римар, как и все путники, не любил: мало того, что дорожные посты располагались на большом отдалении, так ещё и постоялых дворов при них не имелось. И это на тракте, ведущем в столицу!

Отдавая дань справедливости, купец признавал, что такое плохое место на всём пути всего лишь одно. В нескольких перестрелах[2] от дороги лежали руины старинного мёртвого города Азайн. Когда-то путь пролегал через него. Уже потом дорога отдалилась от разрушенных жилищ и крепостных стен и запетляла среди холмов. Путники предпочитали удлинившийся, петляющий путь прямому, лишь бы не видеть разрушенного, заброшенного Азайна.

История его захвата и разрушения уходила в глубокую древность, когда колмадорийцы вели захватнические войны, расширяя границы своей тогда ещё небольшой территории. Их войско осадило вольный и независимый город-государство Азайн, не захотевший подчиниться завоевателям и закрывший ворота. Колмадорийцы — жестокие и беспощадные воители — всё же пообещали пощадить всех, если горожане откроют ворота и преклонят колени перед их предводителем, признав его власть. На это защитники ответили со стен презрительным смехом и разящими стрелами.

Луна дважды исхудала и выросла пока продолжался почти непрекращающийся штурм. Измотанные защитники дрались отчаянно, погибших на стенах мужчин заменяли женщины и подростки… Сдаваться они не собирались. Под стенами всё было утыкано пущенными стрелами, усыпано телами убитых, завалено сброшенными на головы атакующих камнями, сломанными лестницами… И всё же колмадорийцы ворвались на стены, а потом и в город. За его непокорность захватчики устроили повальную резню, убив всех, даже младенцев, не пожалев скот, лошадей и собак с кошками… Кровавые реки текли по улицам захваченного города, жалобные крики жителей тонули в ненасытных рыках победителей, алкающих крови…

Затем предводитель приказал разрушить город до основания, чтобы о нём стёрлась сама память.

Потомки об этом не забыли, как не забыли и самого предводителя — одного из первых в роду Саорлингов. Его имя — Вирг стало нарицательным. Когда кого-то хотели упрекнуть в излишней кровожадности, его называли «вирг». Древним предводителем пугали непослушных детей, говоря: «Вот, придёт Вирг Кровавый и утащит тебя в Эрид».

А в заброшенном городе, ходят слухи, до сих пор по ночам слышны тяжкие жалобные стоны, детский плач. Кто-то говаривал, что видел и тени замученных жителей, так и не нашедших упокоения, бродящих по ночам среди заросших мхом мрачных обломков…

Люди, привыкшие к жестокости с рождения, не знавшие другой жизни, принимавшие жестокость за норму, всё же содрогались от подобных случаев, храня и передавая из поколения в поколение сказания и легенды. Вот почему Азайн забросили, вот почему дорога ушла от него в сторону, удлинившись, запетляв среди холмов.

Когда солнце коснулось верхушек холмов, телохранители поступили настолько неожиданно, что Жункей откровенно струсил и решил что его хотят ограбить, а может даже убить. Мóлодцы, не говоря ни слова, взяли под уздцы его лошадь и свернули с дороги, направившись в сторону Азайна. Торговец вырвался и припустил было гнедую прочь, проклиная своего управляющего домом в Фессаре, посоветовавшего нанять этих головорезов. Однако парни нагнали Жункея, и когда он решил, что его вот-вот зарежут, успокоили купца, предложив неслыханное — переночевать в руинах мёртвого города. Объяснили они это просто — тени умерших вреда не причинят, а вот оставаться у дороги или где-нибудь на холме небезопасно, разбойники вполне могут захотеть поживиться добром путников, что уже случилось минувшим вечером. В мёртвый город вряд ли кто рискнёт сунуться. Так что там они смогут спокойно отдохнуть и выспаться.

Как раз в последнем Жункей, наслышанный о леденящих кровь легендах руин, очень сильно сомневался. Ещё не отойдя от испуга, купец согласился, мысленно вознеся молитву богам, не пожелавшим его смерти, и также мысленно ругая телохранителей за их угрюмость и молчаливость. За то, что они ничего не объяснили, свернули в сторону города, напугали до смерти. Будто не он нанял их, а они едут сами по себе и разрешили ему присоединиться. С этими несносными колмадорийцами никакого сладу: один бросает всё и устремляется за девчонкой, эти двое сами себе на уме, захотели свернуть — свернули…

То ли дело эсмáнты — народ Римара Жункея. Они всегда были торговцами, умными и расчётливыми. Редкий эсмант бывал беден, потому как почти каждый умел заработать звонкую монету и самое главное правильно распорядиться ею, чтобы принесла ещё бóльший доход. Эсмантам голова дана, чтобы думать. Когда нужно, они говорят, а когда не нужно говорить, они молчат. Зачем боги дали головы колмадорийцам, не понятно. Наверное, для того чтобы рты выкрикивали победные кличи, ругательства и угрозы.

Накрытый хаосом мыслей, купец положился на удачу, никогда не оставлявшую его, и уже загоревшийся азартом нового, непознанного, да ещё и будоражащего кровь жутковатыми легендами о неупокоившихся тенях мертвецов разрушенного города.

Глубокий и широкий крепостной ров когда-то наполняла вода. Теперь же он пересох, берега стали не столь круты и заросли травой и кустарником. За рвом виднелся давно осевший и уплотнившийся тоже заросший земляной вал, а за ним просматривалась груда покрытых лишайником и мхом камней от крепостной стены. Кое-где на камнях сумел укрепиться всё тот же кустарник, раскинувший колючие веточки с мелкими листьями. Повсюду запустение, наполненная тревогой тишина, довлели минувшие столетия и особое ощущение сотворённого когда-то зла, не рассеявшееся даже спустя века.

Напрасно Жункей надеялся, что телохранители не станут преодолевать ров и заезжать за разрушенную стену. Они именно так и поступили, выбрав наименее глубокое место для проезда, и совершенно равнодушно, в отличие от купца, направляя лошадей в городские развалины.

«Этих парней ничем не проймёшь! — в смятении размышлял Жункей, исподтишка поглядывая на спутников, сохраняющих мрачное спокойствие под стать древним руинам. — Неужели они вообще ничего не боятся? Ведь должно же быть что-то, способное их напугать? Или они так часто встречались со смертью, что уже свыклись с её холодным дыханием? И всё же стоит признать, с ними мне гораздо спокойнее и в то же время страшно. Кто разберёт, что у них на уме? А ведь я даже не знаю имён этих парней…»

Меж тем темнота совсем сгустилась. Спешившись, путники достали из седельных сумок немудрёный дорожный провиант из сушёного мяса, ржаных лепёшек и воды в небольших бурдюках из шкуры ягнёнка. Затем стреножили лошадей и отпустили, предоставив возможность самим искать пропитание в виде невысокой травы, пробивающейся из-под каменных фундаментов и стыков мощёных булыжником кривых улочек, с лежащими по сторонам унылыми развалинами.

Все трое устроились у обвалившейся стены, заросшей мхом. Тем самым путники прикрыли спины от возможного нападения. Костра не разжигали — вечер был душным, да и готовить на нём никто не собирался, все обходились простой пищей, запивая её водой.

Кругом было почти тихо, только далёкое рычание хищников и жалобные крики их жертв нет-нет, да и разносились в темноте.

Силуэты разрушенного города на фоне звёздного неба выглядели особо пугающе. Но это ощущение напряжённости испытывал лишь Жункей, невольно вздрагивая от внезапно разрывающих тишину криков шакалов и воя волков. Вместе с купцом заметно нервничали и лошади, чуя хищников. Они фыркали, стук подков по булыжникам при неловком перемещении из-за стреноживания дробился, пропадая в городских развалинах.

Спутники купца никак не реагировали на доносящиеся жутковатые звуки, сосредоточенно разрывая крепкими зубами куски сушёного мяса, запивая водой, морщась, словно пили отраву. Жункей ещё перед отправкой поставил жёсткое условие — в дороге никакого эля. Только вода.

Сразу после скудного ужина наёмники начали укладываться, расстелив войлочные скатки. На удивлённо-вопросительный взгляд купца, один ответил, что здесь бояться некого. Кроме того, они спят очень чутко, так что господин может спокойно отдыхать. Убить его, а тем более себя телохранители никому не позволят.

Ответ наёмника Жункею очень не понравился, но возразить этим хмурым парням он не решался, в который уже раз мысленно прокляв своего управляющего, подсунувшего таких самовольных и независимых телохранителей. Не спать всю ночь купец посчитал неразумным. Положившись на судьбу, он разложил скатку и устроился насколько это возможно поудобнее, давая уставшему телу отдых.

Он ещё долго лежал без сна, никак не шедшего, несмотря на усталость. Глядя на звёзды, Римар ловил чутким слухом все подозрительные звуки, сжимая рукоять кинжала. Успокаивало, что парни часто открывали глаза, также чутко вслушиваясь в темноту, потом снова смыкали веки. И было непонятно, то ли спят они, то ли просто лежат с закрытыми глазами.

Постепенно, как это бывает, незаметно для себя Жункей уснул. В беспокойном сне виделась дорога, лошадиная холка, медленно проплывающие по сторонам однообразные пейзажи.

Проснулся Римар, как от толчка. Ещё толком не осознав себя, выхватил кинжал, дико озираясь. Но никто не нападал, телохранители — провалиться им в Эрид! — безмятежно дрыхли, похрапывая. Кругом стояла абсолютная тишина, не слышалось даже фырканья лошадей, стука подков, рыков диких зверей.

Вдруг купец почувствовал, что его будто зовёт кто-то. Холодок прокатился по телу. Он скосил глаза на спящих наёмников и вновь не столько услышал, сколько почувствовал, как кто-то зовёт тихим проникновенным шёпотом, от которого кровь стынет в жилах:

— Римар Жункей…

Торговец почувствовал, как остатки седых волос на почти лысой голове зашевелились от ужаса. Он припомнил все легенды и сказания о тенях мёртвых, не нашедших упокоения. Ему хотелось позвать спящих телохранителей, но язык будто онемел, а тело против воли встаёт и идёт на зов.

— Я призываю тебя, Римар Жункей…

Купец, забыв по кинжал, пошёл на зов, ещё не понимая, откуда он исходит. Он брёл как во сне по кривой улочке и его шаги не разбудили наёмников, но Римару это уже не казалось таким возмутительным, вся его сущность подчинилась таинственной силе, ведомый ею он двигался, углубляясь в развалины города.

Как далеко он прошёл, купец не смог бы сказать, чужая воля руководила им, не позволяя что-то анализировать, самостоятельно принимать решения. Когда неведомая сила заставила остановиться, Жункей словно ещё раз проснулся, осматриваясь с расширенными от ужаса глазами. Кругом лежали развалины храма, стоявшего когда-то на большой площади, сейчас заросшей бурьяном. За площадью кое-где на фоне звёздного неба чернели обломки стен.

Внимание Римара привлёк некий свет, струящийся из груды камней в звёздное небо. Задрожав всем телом, он затаил дыхание, заворожено глядя на свечение непонятной природы.

— Римар Жункей… — вновь раздался проникновенный шёпот.

От неожиданности и страха купец рухнул на колени.

— Откажись от всего, что ты делал ранее, забудь свою прежнюю жизнь, иди к людям, неси им Откровения.

— Почему я? — прохрипел Жункей, не узнав свой голос.

— Ты избран волей Предтечей, — торжественно вещал неведомый шёпот.

— Я плохо знаю священную книгу «Преданий», как я могу нести Откровения?

— Тебе не нужны пурáны[3] «Предания», говори своими словами, понятными простым людям, никогда не читавшим священной книги. Отныне, Римар Жункей, ты — Посвящённый.

Купец вдруг почувствовал, как свечение неожиданно увеличившись, коснулось его чела и обожгло несильно, затем вновь приняло прежние размеры.

Потом неведомый, звучащий из ниоткуда голос прошептал:

— Неси Откровения Предтечей людям. Ступай.

Римар не помнил, как дошёл обратно. Он увидел взволнованных его отсутствием телохранителей. Они уже успели обшарить ближайшие развалины и совсем отчаялись, потеряв человека, которого взялись охранять. Позор жёг им сердца.

Наёмники заметили возвращающегося нетвёрдой походкой купца и бросились навстречу.

— Господин, — вымолвил один из парней. — Вы пропали так неожиданно… Что случилось? Зачем вы уходили в Мёртвый город?

Жункей молча приблизился. Оба телохранителя даже в темноте увидели на лбу купца Печать Посвящённых — отметину в форме небольшого кольца, образованного лопнувшими капиллярами. Все знали, Печать Посвящённых, появившись на челе однажды, никогда не исчезает, её ни с чем нельзя спутать. С этого момента человек менялся до неузнаваемости. Его переставали интересовать земные блага, он становился почти одержим в служении Предтечам. К таким относились с почтением, благоговением, боясь их одержимости.

К Посвящённым прибивались всевозможные фанатики, бесноватые, нищие, зеваки, психически неуравновешенные последователи, мечтающие стать Посвящёнными. Некоторые были уверены, что таковыми уже стали, не хватает только Печати на челе. Кто-то пытался подобную отметину выжигать, изображать другими изощрёнными способами. Но их всегда выводили на чистую воду. Все знали, настоящая Печать Посвящённого может появиться только по воле самих Предтечей. Обманщиков жестоко избивали сами последователи, порой забивая насмерть.

А ставший Посвящённым, ходил по дорогам, не зная устали, питаясь тем, что подадут, одежды его изнашивались, обувь разваливалась, волосы и борода отрастали, спутываясь в колтуны. Никакие неудобства не беспокоили Посвящённого, он жил словно в другом мире.

— Господин стал Посвящённым… — ошеломлённо произнёс один из охранников.

Его товарищ подтвердил:

— Да, вон Печать на челе!

Телохранители замерли в растерянности не зная, что делать теперь, когда нанявший их стал другим по воле самих Предтечей.

Римар Жункей остановился перед парнями, посмотрел на них пристальным долгим взглядом. В его глазах, почти невидимых в ночи, ничего нельзя было прочесть, но голос, каким заговорил бывший купец, заставил телохранителей, не боявшихся никого и ничего, испытать невольную дрожь почтения.

Он сказал словами из священной книги:

Наёмники многозначительно переглянулись.

— Ну и что теперь? — спросил напарник товарища.

Тот в ответ пожал плечами.

Остаток ночи уже никто не спал. Телохранители молча наблюдали за Жункеем, сидящим в сторонке — отрешённым, хранящим торжественное молчание.

Когда начало светать, очертания развалин хоть и не перестали быть пугающими и продолжали хранить в предутренней тишине скорбное молчание, но уже не заставляли чутко реагировать на каждый шорох. Наёмники, сами пожелавшие провести ночь там, где по их словам никто не помешал бы им, теперь не выглядели столь же уверенными, как вечером.

Боязнь богов сильнó оказалось в них — бесхитростных, простых, грубых воинах, не обременённых интеллектом, привыкших рисковать жизнями, но спасовавших перед проявлением высшей воли, в реальное существование которой они не особо-то и верили.

Да, почитали богов, да, сражались за них и с иноверцами, и с еретиками. Да, отправили в мрачный Эрид многих и многих. Но так поступали все, это считалось нормой не только в Колмадоре, но и в других странах.

А теперь воля богов проявилась с человеком, ничем не походившим на того, кому предстояло стать Посвящённым. Теперь телохранители всерьёз задумались что, возможно, все эти обряды не такая уж и ерунда. Наверное, их нужно соблюдать неукоснительно, а не делать вид, что являешься истинным приверженцем Откровений.

Сидевший почти неподвижно Жункей поднялся с земли, посмотрел на телохранителей и произнёс:

— Идите за мной.

И пошёл, не оглядываясь.

А парни, переглянувшись, безропотно последовали за Посвящённым, готовые ко всему, по привычке внимательно вглядываясь в развалины.

Но ничто в мёртвом городе не угрожало им. Все трое прошли по узкой извивающейся улочке, по сторонам которой когда-то давно возвышались стены зданий.

Так они дошли до разрушенного храма.

Жункей остановился, развернулся к спутникам и торжественно произнёс:

— Сегодня ночью здесь на меня сошло Посвящение. Я не знаю, почему это произошло именно со мной почти на исходе жизни, когда старость уже начала подкрадываться, тревожа частыми недомоганиями. Но такова непостижимая для людей воля богов. Им угодно было сделать меня Посвящённым.

Жункей начал подниматься по камням, откуда ночью струилось странное свечение. Из него же, судя по всему, исходил таинственный шёпот. Любопытство и страсть к познанию оказались сильнее страха перед богами, почитать их до сегодняшней ночи Римар не очень-то и стремился. Но так поступали почти все. Он ничем не отличался от многих, пока не стал свидетелем чуда, проявившегося в воле богов.

В какой-то момент Римар почувствовал, что идти вдруг стало трудно, сам воздух будто уплотнился, затрудняя движение. У него закружилась голова и возникло чувство необъяснимого страха. Жункею стало не по себе и он решил спуститься. Сорвавшийся из-под ноги небольшой камень вначале прокатился по склону, а потом — о, чудо! — покатился вверх, уткнулся в более крупный камень и замер[4].

Видевший это Жункей и телохранители застыли с приоткрытыми ртами. Такого не могло быть! Но они сами только что видели чудо, явленное богами!

Римар рискнул толкнуть ногой другой небольшой камень.

Всё повторилось.

— Чудо!!! — возопил он, подняв руки к небу. — Чудо!!!

— Чудо!!! — завопили следом и телохранители.

Все трое ещё долго были там, тревожа камни, пока не насытились зрелищем. Однако парни чувствовали, что вовсе не хотят более сопровождать купца, ставшего Посвящённым. Так они не договаривались. Его жизнь и помыслы теперь направлены на другое, а у них своя жизнь и иные интересы.

Вернувшись на место привала, наёмники сняли путы с лошадей, оседлали двух жеребцов получше, забрали у Жункея все деньги и уехали не сказав ни слова, оставив бывшего купца в отстранённом задумчивом одиночестве.

Через какое-то время, выбравшись из Мёртвого города, Римар Жункей пешком направился по дороге, ведущей в Пиерон. Лошади продолжали идти за ним, но он уже не обращал на них внимания, увлечённый помыслами, отличавшимися от земных забот.

Хална сидела одна в своей комнате, затворив дверь, приказав служанкам не беспокоить её. Устроившись в дубовом кресле с высокой прямой спинкой, женщина смотрела на узкое стрельчатое окно, за ним неистовствовала метель, бросая на цветные квадратики стёкол снег. В каминной трубе завывал ветер, но дым от жарко играющего пламени исправно вытягивался. Поленья, охваченные огнём, потрескивали, небольшая комната была наполнена теплом, особо ценимым в такую непогоду.

Хална взяла лютню и запела грустную песню о нелёгкой доле девушки оказавшейся на чужбине не по своей воле.

Служанки, занятые своими обязанностями в соседней комнате, вслушивались в музыку и слова. Они давно уже знали, что в такое время госпожу и в самом деле лучше не беспокоить.

Сама же Хална, исполняя песню, в который уже раз вспоминала, как она, графиня из знатного и известного в Аджере рода Ятвáгов оказалась насильно отданной замуж на чужбину. Её семья попала в немилость ко всем королям династии Атмýнов за то, что в когда-то не оказала поддержки в борьбе тогдашнему претенденту за трон Аджера. Он стал королём, а Ятваги получили сполна.

Нынешний король Инегельд Пятый был настолько недобр к роду, что заподозрил немыслимое — измену и заточил мужчин в темницу, где те долго и мучительно умирали в болезнях, а женщин продал в рабство или изгнал из Аджера. Халну своим повелением король отдал за безродного рыбака, возведя того в наместники Колмадора.

Когда на семью обрушились несчастья, Хална была готова на всё, лишь бы не быть проданной в рабство, поэтому сочла за милость повеление короля соединиться в браке пусть с безродным, пусть с еретиком, но наместником. Это сулило обеспеченную безбедную жизнь, к какой она привыкла с детства в родовом замке отца сгинувшего в темнице, и матери проданной в рабство. А что до унижения… Так ведь рабство куда большее унижение. Если замужество с простолюдином рассматривать с иной позиции, то ей повезло неизмеримо больше других родственников.

Тогда Хална ещё не предполагала, насколько это тяжкая ноша — постоянно сознавать униженное положение и делить ложе с постылым мужчиной, лишь по королевской воле получившим право прикасаться к ней.

Она, потерявшая семью, униженная королём, возненавидела его всем сердцем и мечтала отомстить. Но как это сделать слабой женщине, изгнанной из родной страны, лишённой наследства на родовой замок и поместье, не имеющей доступа ко двору, связей среди придворных вельмож? Поэтому крамольные мысли о мести казались невыполнимыми.

Когда Хална прибыла в Пиерон, где должно было состояться сочетание с безродным рыбаком, ей исполнилось всего семнадцать лет, а наместнику перевалило за тридцать. Она плохо говорила по-колмадорийски, и первое время изъяснялась с мужем знаками и жестами, старательно произнося чужие слова. Язык еретиков, каковыми Хална считала всех колмадорийцев, давался с трудом. Она, может, и быстрее освоила бы его, если б не постоянные насмешки Минука над её произношением. Его Хална невзлюбила заочно, оскорблённая волеизъявлением короля, выдавшего её замуж за простолюдина, чёрную кость.

Хална поклялась себе, что если уж богам стало угодно погубить весь её род, то так тому и быть: она никогда не родит наследника от безродного еретика. Пусть на ней оборвётся род Ятвагов.

Единственным её утешением стала природа этой части Колмадора ничем не отличавшаяся от Аджера: те же просторы, обработанные крестьянами поля, дремучие леса. Холмистые пустоши, исполосованы сетью рек и речушек, несущих воды на север к морю Сенгрéта. А далеко на востоке, за горизонтом возвышаются заснеженные Химадайские горы, за которыми находится милая её сердцу родина.

В своём тихом мирке среди прибывших с нею служанок Хална находила отдохновение от сплетен придворных, набранных самим Минуком из равных ему, сказочно возвысившихся при нём.

О, как нелепы они — потомки рыбаков в дорогих расшитых золотом одеждах! Как смешны их потуги соответствовать колмадорийским вельможам благородного происхождения, пусть и еретикам. Таковых при дворе наместника почти не осталось, бóльшая их часть погибла в сражениях с её родным Аджером. Другие приняли добровольное затворничество, не желая находиться при дворе простолюдина, удалившись в свои поместья.

Нет, Хална не жалела их, ведь они были врагами. Те, что остались при дворе, покорно приняли волю Инегельда Пятого, присягнули наместнику. Их она презирала и сторонилась, оправдываясь тем, что ей не пристало по своей воле общаться с еретиками. Но сердцем понимала, сама не лучше: тоже купила жизнь и свободу ценой замужества с простолюдином.

Двадцать лет минуло с той поры, как Хална стала женой наместника. Холодны были их отношения и не часты. А в последние годы и вовсе прекратились. Хална, обзавелась поддержкой некоторых аджеронских дворян, постоянно пребывавших в Пиероне, видевших её душевные терзания, лежащие скорбной тенью на красивом лице. Они скрытно не одобряли желание короля отдать графиню из знатного пусть и находящегося в опале рода за рыбака, да ещё и еретика.

Графиня, обладая изощрённым умом, коварством, скрытностью, появившимися благодаря постоянному нахождению в окружении недоброжелателей, до сих пор умело скрывала свою страсть, оказавшуюся взаимной, к барону Сиурду Тувлеру. Он был её соотечественником, суровым и немногословным, прошедшим через многие сражения воином, недавно достигшим сорокалетия.

Отличительной чертой барона была его привычка постоянно ходить в кольчуге длиной до середины бедра, с боевым обоюдоострым прямым мечом у пояса. Все знали, что его круглый щит и островерхий шлем приторочены к седлу боевого коня, ожидающего хозяина и готового нестись в очередную битву.

Другие придворные не выглядели столь воинственно, предпочитая более удобную, красивую одежду.

Неторопливую уверенную походку Сиурда Тувлера, сопровождаемую позвякиванием кольчужных колец и звоном позолоченных шпор по каменным плитам, узнавал любой обитатель чертогов. А завидев крепко сложенного высокого барона с гордой осанкой, спешили улыбнуться ему, если были на равных, или уступить с поклоном дорогу, если того требовал этикет.

Величаво посаженная голова барона не часто склонялась перед другими. Его суровое лицо в обрамлении светлых слегка вьющихся волос рассыпанных по широким плечам, тяжёлый властный взгляд серых глаз нагоняли на прислугу страх, а у равных вызывали уважение. Другие, необоснованно считающие себя равными барону, тщательно скрывали раздражение за слащавыми улыбками и речами.

Страсть между Сиурдом и Халной не стихала уже почти пять лет и ни разу любовники не выдали себя неосторожным словом, взглядом, улыбкой. Взаимную любовь удавалось скрывать даже от аджеронских дворян, искушённых в хитросплетениях интриг при дворе короля Инегельда Пятого, и здесь, при дворе наместника затевающих интриги, дабы спастись от скуки вынужденного пребывания в чужой стране.

Скрывать удавалось до недавнего времени, пока Хална вдруг не поняла, что понесла от Сиурда. Пока ещё явных признаков не было видно, но скоро это станет ясно абсолютно всем. Это событие внесло сумбур в душевное состояние женщины уже и не чаявшей испытать когда-либо радость материнства. Но рожать впервые в её-то возрасте — на тридцать восьмом году…

Однако по-настоящему графиню волновало не это, а необходимость объяснения пусть с нелюбимым, но законным супругом. Но и это пустяк по сравнению с немилостью короля. Единственно, что немного успокаивало Халну — отец будущего ребёнка в фаворе у короля, а сам Инегельд уже стар и болен. Его сейчас больше заботят интриги, начавшиеся вокруг его сына, наследника трона Аджера.

Молодой принц слаб и бесхарактерен, совсем не в родителя, державшего всех железной хваткой, сумевшего подчинить своей воле не только аджеронскую знать, но и Колмадор, разбив все его армии в неоднократных сражениях, одолев самого Атуала Третьего.

Хална считала, что принц обязательно попадёт под влияние придворных вельмож, жаждущих власти и золота. При таком слабом короле и сильной знати, рвущей друг у друга власть, мощь Аджера ослабнет. Этим не преминут воспользоваться энгорты, да и колмадорийцы могут перестать платить дань.

Размышляя над всем этим, графиня пришла к решению. Оно давно вызревало, всё более и более сформировываясь в окончательное. Несколько дней назад между Халной и Сиурдом состоялся разговор, в котором она поведала любимому о беременности и страхах по поводу возможного гнева короля, когда тому всё станет известно. Также графиня рассказала о своём плане.

Любовники укрылись на третьем этаже в одной из небольших комнаток обширного дворца. Здесь были толстые каменные стены и крепкая плотная дубовая дверь. Сквозь эти преграды ни одно самое чуткое ухо не смогло бы услышать, о чём говорят в комнате. Высокое стрельчатое окно выходило во внутренний двор чертога. Никто не смог бы подобраться к окну и остаться незамеченным стражниками на башнях и крепостных стенах.

Графиня приникла к груди барона, слушая ровное глубокое дыхание и чувствуя мерные удары сердца.

— Тебя беспокоит моя беременность, Сиурд? — спросила Хална, приподняв голову, пытаясь по серым глазам барона определить его настроение.

— Нет, нисколько, — низким голосом ответил Тувлер. — Мне нужен наследник. Давно пора, всё-таки сорок лет минуло.

— А если будет девочка? — улыбнулась графиня.

Барон широкой большой ладонью осторожно погладил её по голове, запустил пальцы в светлые локоны длинных волос.

— Девочка тоже хорошо, — ответил он, помолчав. — Значит, потом будет мальчик.

Женщина не смогла сдержать улыбки, всё же быстро пропавшей.

— Ребёнок будет незаконнорожденным, — упавшим голосом произнесла Хална. — Скоро моя беременность станет очевидна всем. Весть дойдёт до короля. Ты же знаешь, мой род в немилости у него. Как король отнесётся к рождению ребёнка?

— Так вот что тебя беспокоит, — улыбнулся Сиурд. — А я всё гадаю, что ты такая напряжённая.

— Ты почувствовал это? — тоже улыбнулась Хална, опять глядя в глаза барону.

— Конечно, любовь моя. Твоё настроение я чувствую всегда, хоть и не умею передать это словами. Ты знаешь, что я не силён в придворном словоблудии, мне более близок язык сражения — крики воинов, звон оружия, ржание лошадей… Многие считают меня неотёсанным грубияном. Пусть считают, тем более что с этими многими я таков и есть. Но не с тобой.

Хална потянулась к губам Сиурда и слилась с ним в поцелуе.

— Меня беспокоит не только это, — произнесла Хална, оторвавшись от его губ, задыхаясь после долгого поцелуя. — Есть ещё наместник…

Графиня почувствовала, как напряглись мышцы барона.

— Я убью этого выскочку, — прогудел Сиурд. — Давно уже хочу этого.

— Это будет слишком лестно для него — умереть от руки барона Сиурда Тувлера, — грустно произнесла Хална. — К тому же не известно как отреагирует король. Хоть ты и в милости у его величества, но убийство наместника может разгневать Инегельда.

— Король уже стар и болен, к тому же его сейчас больше заботит принц. Он слаб духом и не способен удержать в своей власти своевольных вельмож.

Сердце Халны забилось чаще, ей пришлось приложить усилие, чтобы не выдать волнение от понимания, что Сиурд разделяет её мысли и может согласиться на задуманный план.

— Я сама убью наместника, — произнесла тихо графиня.

Барон аккуратно взял её за подбородок и проникновенно заглянул в глаза, отчего сердце Халны замерло в сладостном томлении. За этот взгляд она и полюбила Сиурда.

— Ты? — переспросил он.

— Я всё продумала, Сиурд. Я отравлю наместника, подсыплю ему медленного зелья, он умрёт тихо, как от хвори, никто ничего не заподозрит. Король назначит тебя наместником, ведь больше некого. Так он будет уверен, что Колмадор останется в твоей железной руке, колмадорийцы не выйдут из повиновения, воспользовавшись слабостью принца. А энгорты, сейчас хозяйничающие на юге, не осмелятся пойти на север, потому что в этом случае войско на них поведёшь ты. Аджероны уже не покинут битву, как это случилось полгода назад при Тафакоре, где наместник потерпел поражение и позорно бежал. Энгорты сломили волю осаждённых, ворвались в город и устроили резню, а чудом уцелевших жителей пересажали на колья. Лишь малую часть захваченных продали в рабство.

Тувлер кивнул. Он был наслышан об этом.

А Хална продолжала:

— После того поражения весь Колмадор гудит, словно улей, все почти открыто проклинают наместника. Его смерть никого не огорчит. Ты станешь полновластным хозяином Колмадора при слабом молодом короле, чьи повеления можно пропускать мимо ушей, всё равно у него не хватит силы проучить непокорных. Ему бы там, в Аджере справиться с вельможами. У тебя появится не просто поместье, а королевство. Понимаешь, Сиурд? Ты будешь некоронованным королём. Ты возьмёшь меня в жены, а наш ребёнок станет законнорожденным.

— Я и не думал, что ты заглядываешь так далеко! — удивлённо произнёс барон.

— Ты не хочешь, чтобы я стала твоей женой? — спросила графиня, отстранившись от Сиурда, подозрительно глядя.

Тувлер озадаченно крякнул:

— Вообще-то я не об этом. Я говорил о твоих способностях в интригах.

— Значит, ты возьмёшь меня в жёны? — настороженно поинтересовалась Хална.

— Да, ты будешь моей женой, хочешь ты этого или нет, — уверенно ответил Сиурд.

Графиня улыбнулась и вновь приникла к груди любимого мужчины. Через недолгое время она опять посмотрела в глаза барону и сказала:

— Но и это ещё не всё, Сиурд.

Барон изобразил на лице вопрос.

— Мы знаем, царевич слаб и нерешителен, совсем не в отца, — сказала Хална. — После смерти короля в Аджере вполне может начаться междоусобица, как это было раньше, пока династия Атмунов постепенно не собрала воедино все аджеронские земли. Сиурд, ты можешь быть не просто наместником в чужой нам земле, ты можешь стать королём Аджера. У тебя есть на это законное право: твои далёкие предки были в кровном родстве с правящей ныне династией, это знают все, — произнесла в заключении графиня, отчётливо выделяя каждое слово.

В этом и заключался её план: с помощью любимого мужчины отомстить всему роду Атмунов. Если она не может уничтожить короля, то отыграется на его сыне, и защитит попранную честь своей разорённой семьи.

Барон молчал долго. Всё это время Хална с замиранием сердца следила за его маловыразительным лицом и тяжёлым взглядом серых глаз, в задумчивости смотревших в потолок.

Наконец, Сиурд произнёс:

— Я согласен.

Хална расслабилась и мысленно вознесла молитву богам, услышавшим её, давшим возможность отомстить.

Князь твёрдо решил, что этот поход для него закончен. Вернувшись со своей сотней всадников из-под Динунта к месту сражения, Велеурд Уфтал пришёл к палатке военачальника энгортов, установленной на одной из возвышенностей пустоши, где победители продолжали грабить погибших колмадорийцев. Законная добыча принадлежала победителям. Между ними будет поделен захваченный обоз, а вскоре — и добро жителей почти побеждённого Тафакора.

У большой шатровой палатки стража преградила путь вельможе, скрестив копья. Старший кивком головы поприветствовал Велеурда и сказал, что должен известить военачальника о прибытии князя.

Пока он ходил, вельможа спокойно осматривал место прошедшей битвы, вспоминая, как со своей сотней на всём скаку врезался во фланг колмадорийской фаланги, круша и рубя всех. Славная была сеча. Велеурд удовлетворённо вздохнул, бросив недовольный взгляд на соседнюю возвышенность с торчащими вверх кольями и насаженными телами врагов. Он не приветствовал такой расправы над побеждёнными. Бессмысленная жестокость энгортов ему не нравилась. Но это их дело. Он нермутанский князь и здесь по своему желанию. А сейчас пришёл сообщить, что возвращается домой. Для него поход закончен.

Начальник стражи вышел и приглашающим жестом предложил Велеурду пройти за полог.

Внутри было душно и непривычно темно после яркого солнца.

Постояв за пологом, свыкнувшись с полумраком, князь увидел восседавшего на топчане военачальника энгортского войска. В луче солнечного света, падающего через окно на ноги сидящего, медленно плавали мельчайшие пылинки.

Военачальник был в полном боевом снаряжении, на коленях покоился короткий прямой меч в ножнах, а рядом прислонённый к топчану стоял круглый выпуклый щит, посечённый многочисленными ударами, с несколькими дырками от стрел.

— Приветствую тебя, Герт Ульрис, — сказал князь.

— Приветствую тебя, Велеурд Уфтал, — ответил военачальник, вставая с топчана. — С какой вестью пожаловал, князь?

— Обоз захвачен, да ты, наверное, уже знаешь об этом.

Военачальник кивнул.

— Я пришёл сообщить, что возвращаюсь в Нермутан.

— Почему? — удивился Ульрис. — Поход только начался. Ты сможешь побывать ещё во многих славных сражениях. Ты ведь за этим здесь, князь? Добыча тебя не интересует, я знаю.

— Да, я достаточно богат и мне есть чем платить моим воинам, — согласился Уфтал. — Я здесь ради славы, так же как и ты, Герт Ульрис. Только ты пришёл сюда во славу своего короля Фрелафа Октара — владыки Энгорта, да ниспошлют ему боги долгие лета. А я бегу от праздности и скуки, разъедающей меня в моих владениях.

— Тогда почему ты возвращаешься в самом начале похода, князь?

— Случившееся знамение говорит мне, что этот поход для меня окончен. Я получил подтверждение знамению.

— Что же ты узнал? — заинтересовался Ульрис.

— Это касается меня одного, — ответил Уфтал, не желая говорить о своей добыче: это не понравится военачальнику, исполняющему волю короля — убить всех, исповедующих Откровения Предтечей.

О том, что пленница может почитать других богов кроме Предтечей, князь не допускал и мысли: слишком уж мало найдётся колмадорийцев, исповедующих каноны Учения Трёх Великих Первопредков.

— Монахи растолковали мне это знамение. Они недавно были у меня, — задумчиво ответил Герт Ульрис. — Они говорят, поход будет удачным, мы разобьём колмадорийцев и до зимы захватим все их южные земли, а с весной двинемся дальше на север.

— Аджероны вряд ли легко откажутся от своих вассальных земель, коими считают весь Колмадор. Твой король рискует поссориться с королём Аджера Инегельдом Пятым, — ответил Велеурд.

— Так вот почему ты уходишь, — усмехнулся Ульрис. — Тебя, князь, беспокоит гнев аджеронов?

Велеурд почувствовал, как ярость всколыхнула сердце, кровь прилила к лицу. Рука сама легла на рукоять меча.

Военачальник опять усмехнулся и сказал примиряющим тоном:

— Остынь, князь. Мне известна твоя отвага. Жаль, что ты уводишь своих отчаянных воинов. Они мне ещё пригодились бы. Если бы ты был обычным наёмником, я выставил бы неустойку за отказ от дальнейшего участия в походе. Но твоё благородное происхождение и добровольное участие в этой войне без требования вознаграждения, даёт тебе право на такое решение. Можешь уходить.

Велеурд склонил голову в знак признательности и покинул душную палатку, на миг зажмурившись от яркого солнца, часто моргая, вновь привыкая к нему.

Вернувшись к своим воинам, он отдал приказ к выступлению, став во главе отряда.

Конная сотня под многочисленными взглядами энгортов, тронулась вперёд, окружив небольшую крытую повозку, запряжённую двумя лошадьми, переваливающуюся на ухабах дороги, ведущей к Тафакору.

Очень многим хотелось бы знать, кого это нермутанский вельможа укрывает в повозке, но никто не решался задать такой вопрос, ибо из палатки военачальника он вышел без помех, стража не остановила его. Знать он, как и прежде волен в своих действиях.

Дальше от осаждённого города дорога шла на юг, петляя, поднималась на перевалы Химадайских гор, отделяющих Колмадор от Энгорта, спускалась на его плодородные равнины, пересекала всю территорию королевства, теряясь в степях Альгамра, за которыми находилось княжество Велеурда Уфтала — верного вассала Онрикта Великолепного, императора Нермутана.

Однажды князь предложил Ойси сопровождать его в поездке в город. Эмнильда, услышавшая это, запищала и радостно запрыгала на месте, хлопая в ладоши, так ей хотелось поехать тоже. Велеурд не смог отказать сестре. Следующим утром с восходом солнца кавалькада покинула замок, направляясь вдоль побережья на юг. Князя и девушек, пожелавших поехать верхом, сопровождали пятьдесят вооружённых всадников в полной экипировке. Такой эскорт был вызван не опасением чего-либо, а статусом князя, являвшимся знатным вельможей.

В эту сторону владения Уфталов протянулись на один дневной переход. Далее территория княжества заканчивались и начинались владения нермутанского императора Онрикта Великолепного, чьим верным вассалом был Велеурд Уфтал, перенявший эту почётную обязанность у своего умершего отца Альвита Уфтала, служившего верой и правдой императору. Недаром девиз рода гласил: «Сила и верность».

Ойси уже узнала значение родового герба, изображённого на круглом выпуклом щите Велеурда: Эмнильда поведала ей об этом. Кроваво-красный цвет поля означал пролитую кровь всех поколений Уфталов на защите интересов императорской династии. Золотая корона вверху — это княжеский титул, пожалованный одному из первых предков Велеурда тогдашним императором. Две чёрные скрещенные секиры под короной говорили, что титул пожалован не просто за верность императорам, а добыт в сражениях с недругами правящего двора, что и подтверждал сам девиз.

Путь князя и его спутниц лежал в Кедéшт — большой портовый город, славящийся своим богатством, торговлей, базарами, суетой, кишащий морскими разбойниками, обитающими в портовых притонах под личиной простых рыбаков, грузчиков, а то и просто бродяг, собирающих разные слухи о том кто из купцов когда и куда направляется, что у него за товар, какое будет сопровождение. Обычно купцы такое старались держать в тайне, но слухами мир полнится, к тому же сами пираты, прикинувшись обычными грузчиками, нередко работали на погрузке таких судов, уже точно зная, что повезёт тот или иной купец.

Там же в портах собирался всякий сброд — воришки, продажные девки, попрошайки, юродивые, шныряли осведомители, готовые за монету с любым поделиться информацией. Днём не утихала суета и толчея, приходили и уходили торговые суда, расцвеченные разноцветными парусами. Горы товаров громоздились на пристани, неподалёку находились рынки. На улицах, примыкающих к рынкам, стояли дома ремесленников: стеклодувов, кузнецов, камнерезов, гончаров, кожевников. По рукам ходили самые разные монеты, на торговых площадях ютились низенькие столы менял.

Вооружённые воины, поставленные городским управителем, следили за порядком. По ночам конная стража объезжала город, охраняя сон добропорядочных подданных, пресекая бесчинства нечестного люда.

В этот раз у князя не было в городе никаких дел, ему хотелось немного развеяться, а больше всего показать Ойси город, дать ей и Эмнильде возможность набрать нарядов.

Они не спеша ехали по узким улочкам. Следом растянулся отряд всадников, над их головами колыхался лес копий. Мимо во все стороны лавировал разношёрстный люд во всяких одеждах, слышался многоголосый разноязычный гомон, в небольших лавках торговались купцы и покупатели, менялы зыркали по сторонам, опасаясь за свои богатства и одновременно высматривая выгодного клиента. Отовсюду доносились запахи специй, готовящейся еды, помоев. Солнце припекало головы и плечи, нагревая каменные стены и черепичные крыши невысоких с редкими окнами домов, тесно обступивших узкие кривые улочки с гомонящей бурлящей разноцветной, снующей во все стороны толпой.

Князь и девушки выехали на запруженную народом, уставленную всяким товаром площадь с натянутыми от жары парусиновыми тентами, бросающими тень, но не дающими прохлады. Воины князя один за другим выезжали следом, а перед Велеурдом и его спутницами открылся невольничий рынок.

По законам императора работорговля была разрешена, а властями на местах даже поощрялась, потому как приносила хороший доход и в городскую казну, и в императорскую. Труд невольников задарма использовали в каменоломнях, рудниках, на бескрайних полях и садах, их охотно покупали судовладельцы, отправляя на свои галеры.

Ойси сразу обратила внимание на рабов, задрожав от мысли, что её могла ожидать та же участь, не встреться она с Эрлом Суром. Несчастные сидели на пыльной земле, из всей одежды на них имелись только набедренные повязки, а у женщин-невольниц даже грудь прикрыта не у всех. Рабы были грязны, кто-то выглядел измученным, кто-то равнодушно смотрел в никуда, не обращая внимания на происходившее вокруг. На телах многих красовались красные рубцы от палок и плетей, коими несчастных потчевали в избытке надсмотрщики. У каждого раба, даже у женщин, на шее была тяжёлая деревянная колодка с отверстиями для рук. От колодки к растёртым до крови лодыжкам опускалась цепь, опутывая их. На раны садились мухи, но люди, находясь в каком-то отупелом состоянии, не замечали этого.

Неожиданно у девушки кольнуло сердце, она увидела знакомые серые глаза, прожигающие её насквозь. Спутанные грязные светлые волосы, тяжёлая колодка с зажатыми в ней руками, испещрённое татуировками и следами от плетей тело, грязная набедренная повязка… Он ничем не отличался от других, но Ойси узнала его. Это был Эрл Сур.

«О, боги! — мысленно воскликнула девушка. — Он жив… Он не убит в том сражении…»

Невольно остановив лошадь, Ойси растерянно смотрела на юношу, не сводившего с неё пристального взгляда.

Велеурд, заметив, что девушка остановилась, тоже придержал коня.

— Что обеспокоило вас, Ойси? — спросил он заботливо. — Или вам нездоровится?

Проследив за её взглядом, князь всё понял. Он выжидающе смотрел на девушку, а та, словно онемев, не сводила глаз с Эрла. Ничего не понимающая Эмнильда переводила взгляд от подруги к брату потом к рабу, и тоже молчала.

— Милорд… — проговорила, наконец, Ойси, взяв себя в руки. — Вы могли бы оказать мне услугу?

— Вы хотите выкупить этого раба, Ойси? — догадливо спросил Велеурд.

— Да, хотела бы.

— Зачем он вам? Могу только предположить, что вы знаете его. Судя по внешности, он колмадориец.

— Да, милорд. Я никогда не говорила ни вам, никому другому, что тоже была рабыней… Правда, недолго — всего один день, если не считать время, как вы взяли меня в полон…

— Вы знаете, Ойси, что ваше нынешнее положение…

— Да, милорд… Прошу простить меня… — перебила девушка князя. — Этот человек дал мне свободу. Он был в том сражении, что и вы…

Слушая Ойси, Эрл стал понимать, как она оказалась здесь, но не мог понять, почему девушка на чужбине выглядит ещё прекраснее, чем раньше, на своей родине. И кто этот знатный господин в одеждах нермутанского вельможи, к которому она обращается «милорд». Да и сама Ойси носит чужеземную одежду: на голове у неё красовалась маленькая островерхая шапочка, украшенная по краю жемчугом. К шапочке прикреплена прозрачная кисея, охватывающая затылок полукругом от виска до виска. Кисея была коротка, а светлые волосы рассыпались по спине. Свободное длинное светлое платье скрывает гибкий стан. Но, даже не смотря на это, он узнал её сразу, не веря глазам, думая, что боги решили посмеяться над ним, явив образ той, кого он считал потерянной навсегда и уже не чаял увидеть.

— Вот как, — задумчиво произнёс Велеурд, внимательнее всматриваясь в раба. — Что ж, мне понятно ваше желание отплатить той же монетой. — Он перевёл взгляд на одного из десятников и приказал: — Найди хозяина этих рабов.

— Слушаюсь, милорд, — ответил десятник, немедленно спешился, передал копьё и щит одному из всадников, исчез в толпе.

Он вернулся быстро в сопровождении рослого мускулистого темнокожего человека. Его чёрный лысый череп блестел на солнце, на крепкой шее красовалась золотая цепь, из-под распахнутой белой лёгкой короткой куртки-безрукавки виднелась мощная грудь и втянутый живот, перевитые мышцами руки расслаблены, большие пальцы заткнуты за неширокий кожаный пояс, за которым слева торчала рукоятка кривого кинжала, а с правой стороны — плеть.

Пояс поддерживал широкие зелёные шаровары, из-под них выглядывали загнутые остроносые носки жёлтых туфель.

Велеурд обратил внимание, что кожаный ремешок плети расходится на девять более тонких хвостов с вплетёнными в них стальными полосками. Мысленно князь передёрнулся, представляя, как такая плеть разрывает кожу.

Весь вид работорговца излучал жестокость и непреклонную волю. Всё же, увидев восседавшего на смоляном жеребце знатного вельможу, он склонил голову, приветствуя князя.

— К вашим услугам, милорд, — произнёс он.

— Моя спутница хочет купить вот этого раба, — Велеурд кивнул в сторону юноши.

— Как пожелает ваша спутница, милорд, но должен сказать вам, что этот раб не знает покорности. Самое место ему — где-нибудь в глубоком руднике или на галерах. Он дважды пытался бежать, убил двух надсмотрщиков. Я бы сам давно убил его, — рабовладелец дёрнул пухлой верхней губой, обнажив ряд великолепных белых зубов, — да только кто возместит мне мои убытки, когда я по незнанию купил этого раба.

— Сколько ты заплатил за него? — спросил Велеурд.

— Две сотни серебром, милорд, — поторопился работорговец, не сумев скрыть алчный блеск в тёмных глазах.

Губы князя дрогнули в усмешке.

— Я дам тебе за него пятьдесят монет серебром. Это настоящая цена за очень хорошего раба. И не вздумай перечить мне, или я снесу тебе голову.

— Сделка, — произнёс рабовладелец, сверкнув недовольно глазами при последних словах вельможи.

— Сделка, — повторил Велеурд, кинув работорговцу кожаный мешочек, который тот ловко поймал правой рукой. — Сними с него колодку и цепи.

Весь разговор происходил по-нермутански, его Ойси пока ещё не понимала. Она напряжённо вслушивалась в незнакомые слова, пытаясь по мимике говоривших определить смысл сказанного, хотя в целом и так было понятно: князь пошёл навстречу её просьбе.

Работорговец свистнул в глиняный свисток, извлечённый из нагрудного кармашка безрукавки. Откуда-то из толпы вынырнул ещё один темнокожий человек, работорговец что-то приказал на своём наречии. Появившийся надсмотрщик освободил онемевшего от неожиданности юношу. Сидевшие поблизости рабы смотрели на эту сцену, кто равнодушно, кто с некоторым любопытством, пытаясь понять, какова дальнейшая участь выкупленного товарища по несчастью.

Девушка попросила соседнего с ней воина придержать её лошадь, и легко спрыгнула на землю, подойдя к Эрлу. Сразу несколько всадников, опередив отвлёкшегося на разговор князя, бросились ей наперерез, закрывая своими лошадьми девушку от раба. Ойси беспомощно оглянулась на встревожившегося князя.

— Милорд, прошу вас…

— Освободите дорогу, — приказал Велеурд своим людям.

Ойси подошла к Эрлу, остановившись в нескольких шагах, словно натолкнувшись на стену острого запаха от давно немытого тела, затем сделала ещё пару шагов.

— Приветствую тебя, Эрл Сур.

— Приветствую тебя, Ойси Кауди. Не ожидал встретить тебя здесь в этом наряде. Почему ты надела его?

— Не спрашивай об этом, Эрл, — дрогнувшим голосом ответила Ойси. — Знай, теперь ты свободен. Я помню твою доброту, когда ты выкупил меня у Римара Жункея. Боги позволили мне отплатить той же монетой. Это говорит об их величии, справедливости и доброте к истинно верующим.

— Да, — улыбнулся странной улыбкой юноша. — Только моя свобода закончится, как только вы уедете… — Эрл помотал головой, словно отгоняя наваждение: — Никак не могу поверить, что ты вместе с этими чужеземцами…

— Что же делать? — растерялась девушка.

— Мне нужна вольная грамота, иначе меня сочтут за беглого и снова наденут колодку.

— Кто может дать её?

— Этот вельможа или ты.

— Я?!

— Да, Ойси. Ведь вы вместе и вы купили меня. Теперь я ваш раб.

— Я же сказала, ты свободен… Ах да… грамота.

— Милорд, — девушка обернулась к князю, — я должна просить вас ещё об одной услуге.

— Конечно, Ойси, — кивнул Велеурд. — Начатое нужно доделать.

Он сунул руку в свою седельную сумку, извлёк свёрнутую трубочкой плотную желтоватого цвета бумагу, перо и чернильницу. Всё это князь взял с собой, предполагая, что дамы могут набрать больше, чем он взял денег. Тогда его выручат выданные им расписки.

Не слезая с коня, Велеурд заполнил один из рулончиков на специальной дощечке, извлечённой всё из той же сумки, поставил перстнем клеймо, заверив написанное. Для этого ему пришлось с помощью огнива поджечь небольшую приготовленную для такой цели палочку и растопить окрашенный воск в углублении дощечки, капнуть на бумагу и приложить перстень.

Убрав все принадлежности в сумку, князь спешился и подошёл к юноше, встав рядом с Ойси. Он протянул Эрлу вновь свернувшуюся трубочкой бумагу, и произнёс:

— Не потеряй её. Второго раза может не быть.

— Благодарю вас, господин. Как ваше имя? — ещё не веря в случившееся, спросил Эрл.

— Меня зовут Велеурд Уфтал, я нермутанский князь.

— Я услышал от Ойси, что вы принимали участие в том же сражении, что и я.

— Да, я был там, — спокойно ответил Велеурд.

— Что привело вас на мою родину? Желание грабить и убивать? Вам мало богатства, что есть у вас?

— Если ты не возражаешь, я не стану отвечать на твой вопрос.

— Как пожелаете, милорд. Но мы — враги.

— Пусть будет так, — согласился князь. — Разве нельзя принять от врага дарованную свободу и даже жизнь?

— Ещё один вопрос, милорд. Ойси ваша невольница?

— Ты не видишь, что это не так? Разве может невольница просить господина об освобождении другого невольника?

— Тогда каково её положение?

— Уходи, колмадориец, — глядя в сторону, сухо произнёс Велеурд.

— Идём со мной, Ойси, — сказал Эрл, развернувшись к девушке.

Она не пошевелилась. Князь смотрел на неё испытующе. Эмнильда, потрясённая услышанным, застыла в седле, приложив изящную ладошку к чувственным губам.

— Ойси, идём… — настойчиво повторил юноша, предложив ей руку.

— Нет, Эрл, — твёрдо произнесла девушка.

— Нет? — с непониманием и болью переспросил он.

Ойси лишь покачала головой. Развернулась и пошла к своей лошади, стремя которой придерживал воин. Сев в седло, девушка не спеша поехала вперёд. Догнавшая её Эмнильда увидела, как по лицу подруги текут слёзы. Вскочивший на коня князь сделал знак рукой, и кавалькада тронулась дальше.

Эрл стоял как вкопанный, потерянный, не веря свободе, тому, что увидел свою любовь, так спокойно, даже холодно покинувшую его. Он беспомощно оглядывался, пока не заметил бывшего хозяина, заговорщически смотревшего на соплеменника-надсмотрщика. Оба недобро зыркнули в сторону освобождённого раба.

Эрл всё понял, стряхнул оцепенение и почувствовал себя не только прежним, но и с новой силой ощутил не покидавшее желание убить обоих. За всё пережитое, за унижение, за боль, за невозможность ответить сразу и достойно.

Он пошёл, лавируя в толпе, не замечая людей, шарахающихся прочь из-за идущего от него стойкого запаха давно немытого тела.

Работорговцы последовали за ним.

Эрл недобро улыбнулся, сворачивая в узкую улочку, а с неё в темное ответвление, остро пахнущее мочой. Там он остановился, ожидая преследователей. Когда те появились, Эрл действовал стремительно и жестоко. Свернул надсмотрщику шею, толкнул безвольное тело на тускло блеснувший кривой кинжал, скользнул за спину второму сопернику, схватил сгибом левой руки за горло, ладонью правой нанося удар в поясницу. Работорговец выгнулся в спине и отпустил рукоять кинжала торчащего в надсмотрщике. А Эрл с силой углубил большой палец правой руки ему в глазницу, выдавливая чвякнувший глаз… Жертва ещё хрипела и дёргала ногами, судорожно пытаясь руками ослабить смертельный захват, но всё уже было кончено…

Юноша быстро раздел агонизирующего врага, натянул чужой наряд, бросил плеть, оставил только кинжал, сунув за пояс, где уже оказался кожаный увесистый мешочек.

Вскоре по улице к морю шёл человек, внешностью из далёких северных земель, тогда как одежды говорили об обратном.

Выбрав на берегу безлюдное место, человек придавил кожаным мешочком и кинжалом рулончик бумаги, скинул одежду и жёлтые с загнутыми носками туфли. Потом погрузился в море, зайдя по пояс, вороша слипшиеся волосы, растирая татуированное, в красных рубцах от плети тело.

Со дня помилования юноши прошло три года.

Полутёмное нутро галеры распирал смрад испражнений, немытых тел, боли, отчаяния, бесконечной усталости. В этой тяжёлой атмосфере слабо тлела искорка надежды тех, кто ещё не потерял человеческий облик, кто ещё надеялся на чудо освобождения.

Посредине от кормы до носа пролегал специальный помост. По нему ходил крепкий мускулистый надсмотрщик. В руках он держал плеть, а во рту глиняный свисток, в который отрывисто свистел с определённым ритмом.

Гребцы, сидящие на деревянных скамьях по трое на каждом весле, прикованные к нему, по свистку нагибались вперёд, держа на вытянутых руках весло, а затем с тяжёлым выдохом тянули его к себе, откидываясь назад голыми потными иссечёнными плетью спинами. Босыми ногами с цепями на щиколотках они упирались в специальную подставку. Сгибая и разгибая ноги в коленях, гребцы придавали своим движениям ещё бóльшую силу.

Умерших в пути не снимали. Это делали намеренно, создавая ещё более невыносимые условия существования для приговорённых. Тела так и лежали на вёслах, двигаясь вместе с ними, распухая, добавляя вони, пока галера не приходила в порт. Там с тела снимали цепь, труп вытаскивали, выбрасывая за борт.

Если в пути умирали сразу двое или трое на одном весле, то в этом случае тела выбрасывали в открытом море, а на освободившееся весло сажали других, разбивая иные тройки, оставляя на тех вёслах по двое приговорённых, отчего гребцам приходилось ещё тяжелее.

Умирали здесь часто. И от побоев, и от плохой кормёжки, и от болезней, но главная причина — непосильная работа, забирающая все силы, отупляющая, когда уже безразлично, куда испражняться, безразлично, что все эти нечистоты переливаются по босым ногам, при качке галеры на волнах.

В каком-нибудь очередном порту, пока грузчики таскали тюки и ящики, надсмотрщик снимал цепь с нескольких гребцов. Они брали деревянные вёдра, остальные получали совки и выгребали нечистоты. Временно освобождённые гребцы вытаскивали вёдра на верхнюю палубу и опрокидывали содержимое за борт, потом возвращались назад. Иногда по приказу надсмотрщика они приносили воду, выливая её под ноги сидящим. Воду с нечистотами совками собирали в те же вёдра. На какое-то время становилось немного чище. Но так бывало редко. Обычно всё заканчивалось уборкой испражнений, без промывания водой.

Долина Теней получила название благодаря высоким островерхим заснеженным горам, взметающимся ввысь сразу за обширным холмистым предгорьем, ещё покрытым лесом, тогда как выше чаща редела, стволы утончались, становились короче и кривее. Ещё выше рос уже сплошной кустарник, а потом мох, покрывавший валуны. Это пустынное безмолвие, нарушаемое лишь журчанием чистейших ручьёв, поднималось до вечных, сверкающих на солнце ледников. Когда светило опускалось за макушки вершин, густые тени ложились на долину, словно сами горы набрасывали на неё саван.

Впервые за всё время восстания Эрлу предстояло сразиться с большой силой врага. Время пришло. Нельзя ограничиться дерзкими набегами на малочисленные гарнизоны аджеронов, вырезая их, сжигая форпосты. Пора заявить о себе во весь голос. Исход этого сражения решит всё. Он должен победить, тогда и дворяне из тех, кто ещё сомневаются, пойдут за ним. А пока они не могут сделать этот решительный шаг, опасаясь потерять в случае победы аджеронов то последнее, что у них осталось. Ведь победители непременно покарают всех отступников.

Он должен разбить аджеронов. Но как это сделать с ополченцами? Да, они пылают отвагой и ненавистью к врагам, да, они рвутся в бой и их решимость непоколебима. Но этого недостаточно.

Аджероны не менее храбры и отчаянны, они умелые воины, они такие же северяне, они сумели захватить весь Колмадор.

И пусть они не такие свирепые, как энгорты, но они — враги, отнявшие у колмадорийцев свободу, обложившие непомерным ярмом всяких выплат.

И не важно, что аджероны не уничтожают всех последователей Откровений Предтечей, потому что сами следуют им. Важно, что они трактуют Откровения по-своему. Одно слово — еретики! А еретиков надо истреблять за вольнодумство, за отступничество от веры.

Эрл Сур знал, что аджероны себя еретиками не считают, потому что уверены: их понимание Откровений Предтечей — единственно верное. А вот колмадорийцы как раз еретики. Эти противоречия в одной религии были, пожалуй, главным камнем преткновения между двумя северными народами. Сколько уже пролито крови во славу богов! И сколько ещё прольётся!

Зная, что боевое построение аджеронского войска аналогично колмадорийскому — фаланга, Эрл понимал, ополчение не сможет сдержать удар единого строя. Фаланга всех просто снесёт, а конница довершит дело, изрубит и затопчет спасающихся бегством.

Необходимо расстроить фалангу, лишить единой мощи, вклиниться в строй, тогда сариссы станут бесполезны, тогда всё будут решать личные качества каждого воина.

Разработанный Эрлом и его приближёнными план сражения был таков: ополченцы выстраиваются у кромки леса, он будет защищать спины. Дворяне со своими конными отрядами всё же пришли. Они встанут в лесу позади ополченцев и будут ждать приказа к атаке. Многочисленным лучникам Эрл приказал спрятаться на флангах в лесу.

Расчёт строился на следующем. Аджероны фалангой в лес не пойдут, потому что в чаще она станет бесполезна, ударная сила сарисс потеряет преимущество. Но в лес могут побежать ополченцы, не выдержав удара. Чтобы их не упустить, военачальник аджеронов должен отдать приказ коннице обойти колмадорийцев по лесу с флангов и зайти в тыл, чтобы оттуда гнать на сариссы пехоты.

Юный Саорлинг подготовил врагам ловушку: по его приказу воины подрубили множество толстых деревьев так, что при первом же хорошем толчке они начнут падать, цепляя одно другое, и похоронят под собой конницу аджеронов, а лучники добьют уцелевших.

После этого конница дворян зайдёт во фланги аджеронской пехоты, сомнёт единый строй, а ополченцы, уклоняясь от сарисс, полностью лишат врага этого преимущества, войдя с ним в ближний бой, где всё решат сила, ловкость, отвага, желание победить.

Высланный передовой конный отряд должен показаться аджеронам, а затем отступать, заманивая их в эту часть долины.

Эрл Сур в окружении приближённых восседал на крепком рыжем жеребце с чёрной гривой, заплетённой в косички. Юноше очень хотелось быть впереди, среди ополченцев, но необходимость контролировать ход сражения заставляла отказаться от этого желания.

От передового отряда прискакал всадник, сообщив, что аджероны выстраиваются в фалангу в нескольких перестрелах отсюда, скоро они будут здесь. Но Эрл и остальные и так уже видели колонны закованных в железо врагов, выходящих и выходящих из-за холма. На солнце сверкали их доспехи, над головами реяли знамёна, колыхался частокол из тысяч копий. Пока пехота выстраивалась в ряды, конница уже заняла места на флангах.

Вскоре аджероны под мерные гулкие удары в большие барабаны единым строем двинулись вперёд.

Эрл Сур выехал перед ополченцами. Вглядываясь в них — разных: молодых, не очень, убелённых сединами, молчаливых и решительных, с суровыми лицами и глазами, он хотел верить, что ополченцы не отступят. Они долго ждали, им нужен был тот, кто поведёт на битву. Они доверяют ему. И он не обманет их чаяния.

— Колмадорийцы!!! — во весь голос зычно крикнул Эрл. — Пришёл час! Многие из нас не увидят сегодняшнего заката! Мрачный Эрид распахнёт врата пред нашими тенями, ибо нет нам всем места в Силоне! Не пустят нас туда боги, — по рядам ополченцев прокатился смех, а Эрл продолжал: — Но те, кого сегодня ждёт Эрид, погонят перед собой тени аджеронов!!! Смерть им!!!

Юноша поднял коня на дыбы, а по рядам прокатилось мощное многоголосое:

— Сме-ерть!!! Сме-ерть!!! Сме-ерть!!!

Ополченцы трясли оружием, выпучив глаза, оскалившись, вопили, что есть силы.

Эрл увидел, как конница аджеронов с флангов начала углубляться в лес. В глазах юноши блеснула радость: его план сработал. Он направил коня на прежнее место.

Фаланга аджеронов сблизилась с ополченцами, в то время как в лесу уже с треском падали деревья. Ржали мечущиеся кони, кричали люди, умирая и получая увечья. Ни щиты, ни кольчуга не спасали от тяжёлых деревьев. Конница была обречена. Однако кому-то удавалось выскользнуть из западни, тогда в дело вступили лучники, поражая уцелевших.

А между пешцами началась свалка. Сариссы аджеронов снесли первые ряды колмадорийцев. Их строй дрогнул и попятился к лесу. Когда до первых деревьев оставалось совсем немного, Эрл отдал команду одному из приближённых:

— Конница.

Тот кивнул стоящему наготове воину.

Воин громко загудел в рог, украшенный серебряной чеканкой.

Повинуясь звуку, всадники выхватили мечи и с победным криком ринулись вперёд, поддав шпорами в бока коням. Вылетев из лесу слева и справа от своих пешцев, конница, разворачиваясь двумя крыльями, охватила фланги аджеронов, сминая строй, опрокидывая, рубя и топча врага.

Центр фаланги успел полностью продавить строй ополченцев, идя по окровавленным трупам колмадорийцев, гоня перед собой уцелевших.

Эрл взвыл от ярости, закричав приближённым:

— Остановите их!!!

И он, и остальные направили коней в чащу, останавливая бегущих.

Аджероны, как и предполагалось, в лес не пошли. Их командиры пытались перестроить строй, сминаемый слева и справа конницей колмадорийцев.

— Куда бежите?! — яростно кричал меж тем Эрл. — Вы пришли сюда, чтобы бежать?!

Лицо юноши, искажённое гневом, было страшно. Он спешился, с лязгом выхватил меч. Взмахнув им, Эрл молча бросился вперёд, туда, где между деревьев виднелись ощетинившиеся копьями ряды аджеронов. Увидев это, остальные устремились за ним с единым воплем:

— А-а-а!!!

Ополченцы выскакивали из леса, выставив щиты, врезаясь ими в острия копий, пригибая их, рубя мечами, секирами, проделывая бреши, куда пробивались другие.

Началась всеобщая свалка. Звон оружия, топот, крики ярости и боли, лошадиное ржание метались над долиной, разорвав её вековой покой.

Эрл в окружении других колмадорийцев отчаянно рубился наотмашь, сваливая врагов одного за другим, пробираясь по трупам и раненым, уклоняясь от ответных ударов, уже несколько раз достигших цели, но кольчуга выдержала, только тело отзывалось болью на каждый удар. Не обращая на это внимания, юноша остервенело дрался, чувствуя, что щит и меч становятся всё тяжелее, пот застилает глаза, а сердце готово разорвать грудь.

В какой-то момент вдруг стало легче, а врагов меньше. Эрл понял, что они начали пятиться, а потом и вовсе побежали.

— Коня!!! — крикнул он.

Ему подвели какого-то жеребца, чей хозяин был убит, а может, ранен, и где-то лежал вместе с остальными — и своими, и врагами.

Конь тревожно всхрапывал и дико косил глазом на окровавленного незнакомца, тяжело дышащего, излучающего угрозу смерти.

Похлопав жеребца по гриве, юноша вскочил верхом, осматривая место битвы. Аджероны были рассеяны, некоторые сбились в круги, ощетинившись сариссами, другие бежали, их настигала и рубила конница дворян, догоняли стрелы бьющих из леса лучников.

— Добить остальных! Никого не щадить! В полон не брать! — яростно прохрипел Эрл.

Стоявшие вокруг ополченцы бросились в новую атаку на ощетинившиеся копьями, закрывшиеся щитами, сомкнутые круги аджеронов. Битва закипела снова.

А юный Саорлинг скомандовал:

— Лучников сюда! Бить еретиков стрелами!

К концу марта весеннее солнце растопило сугробы, потекли по кривым улочкам Пиерона грязные ручейки, неся муть за стены в крепостной ров, где ещё держался потемневший лёд, усыпанный всякой всячиной, что бросали со стен вниз как ненужную.

На краях крыш повисли сосульки, днём беспрерывно капающие, подмерзающие к вечеру на всю ночь.

В один из солнечных дней, когда светило уже припекало, но воздух был наполнен сыростью, а от выстуженных за зиму стен и узких улиц веяло холодом, барон созвал на военный совет ближних дворян.

Сиурд сидел, небрежно откинувшись на спинку трона, того самого, где восседало не одно поколение Саорлингов. Он стоял на небольшом возвышении, покрытом тёмно-красным нермутанским ковром искусной работы с узорами в виде разноцветных завитушек. Сводчатый каменный потолок сходился над троном в виде шатра. Узкие, похожие на бойницы окна закрытые цветными квадратиками стёкол давали мало света. По краям возвышения горели светильники на треножных подставках. Место, занимаемое бароном, было освещено лучше остального зала, где на скамьях, застеленных мягкими коврами, сидели призванные Сиурдом дворяне. Тут же находились наиболее знатные из дворян, сбежавших из Сновта при приближении к нему восставших.

Хорошо знавшие Тувлера понимали, что за этой небрежной, уверенной позой как раз и кроется тщательно и умело скрываемое беспокойство. Им было известно, если барон показушно небрежен, значит, дела идут из рук вон плохо.

Сиурд был облачён в длинную бордовую свитку[8] из бебряни[9] с оплечьем, расшитым золотыми нитками. На голове красовалась соболья шапка с рассыпавшимися из-под неё светлыми волосами по могучим плечам.

Столь несвойственное барону одеяние, постоянно носящему кольчугу, опоясанному мечом, ввергало приглашённых в растерянность.

Когда все расселись поудобнее и притихли, Тувлер заговорил. Рокот низкого уверенного голоса разносился по гулкой зале.

— Дошёл до меня слух, будто погряз я в ненужной суете, за добро за своё трясусь, измену против короля умыслил. Лишь немногие из вас понимают замыслы мои, идущие дальше слабых глаз и умов распускающих обо мне слухи грязные. Скажу сейчас и особливо, чтобы отвести ненужное от своего имени доброго.

Наш юный король слаб. Данное ему богами право наследования престола при такой слабой воле привели Аджер к междоусобице. Да вы и без меня знаете о том. Кто-то из вас скажет, так захотели боги. И он будет прав, потому как людям неведом их промысел. Так могу ли я своей волей противиться данному богами? Я не жду от вас открытого ответа. Пусть каждый сам ответит себе на мой вопрос. Любой из сидящих здесь знает, что не присягал я на верность Ренвальду Первому, и не преклонял пред ним колена.

После смерти Инегельда Пятого моё сердце полностью принадлежит моей стране, её сейчас рвут на части потерявшие меру вельможи. Династия Атмунов на протяжении веков собирала земли в единое целое, а Инегельд завоевал Колмадор, тогда как его слабовольный сын может потерять всё. Так должен ли я, истинный сын своей страны, терпеть это? Моя ответственность перед богами — моя забота. Также напомню вам, что род Тувлеров имеет право на трон Аджера. Генеалогическое древо рода свидетельствует о том, что мой далёкий предок был сводным братом первого короля из династии Атмунов.

При этих словах дворяне зашевелились, зашептались, согласно кивая.

Высказаться решился Перегнер Гермут — крупный мужчина тридцати пяти лет от роду, происходящий из мелкопоместных дворян, но приближенный бароном за прямоту, открытость и бесстрашие в битве.

Он встал и громко произнёс:

— Войско наше невелико. В поход на Аджер для усмирения вельмож и низвержения молодого короля выступать нельзя. К тому же восстание колмадорийцев становится угрожающим. После поражения в Долине Теней нам нечем укротить их норов. Мы уже потеряли все западные провинции Колмадора. Дворяне из тех земель перестали платить дань. Соглядатаи доносят, что под Сновтом разбит большой лагерь, куда приходят и приходят желающие вступить в войско, где идёт постоянное обучение боевому искусству.

Барон приподнял руку, как бы говоря, что ему это известно.

— Каково твоё слово, Перегнер?

— Надо обмануть колмадорийцев и говорить с ними о мире.

Сиурд удовлетворённо кивнул. После этого дворянин с достоинством опустился на лавку.

Поднялся Корад Плат — ещё один мелкопоместный дворянин, не отличающийся физической силой, но известный всем отвагой и вспыльчивостью. Речь Перегнера уже распалила его, и дворянин подбоченившись воскликнул:

— Не серчайте на меня, милорд, за мой горячий нрав, известный всем. Но я так мыслю: по всему выходит, надо идти на восставших, пока они не набрали силу большую. И бить их надо с помощью самих же колмадорийцев, коих можно набрать как наёмников. Этот народ падок на деньги, многие согласятся воевать, если им заплатить, а в случае победы обещать вдвое больше уже выданного. Так вы и свои силы сохраните и столкнёте лбами этих еретиков, пусть режут друг друга. А после усмирения восставшего сброда, вы двинете наёмников уже на Аджер.

Барон вновь удовлетворённо кивнул. А между дворянами, разделившимися надвое, поднялся громкий спор. Поднимались одни и высказывали свои мысли, им противоречили другие. Так продолжалось долго, и барон решил прекратить военный совет, ибо ничего нового от приближённых из того, что он и так мыслил, Сиурд не услышал.

Распустив дворян, Сиурд Тувлер крепко задумался.

Зерно истины есть в словах и Перегнера, и Корада. Единственное, что не учёл горячий Корад Плат, это обстоятельства, при которых вспыхнуло восстание. А именно, что предводитель этого сброда, якобы сын Атуала Третьего. На его стороне все дворяне из западных провинций. А это уже серьёзно. Противопоставить им других колмадорийских вельмож, конечно, можно. Надо только пообещать им земли в тех провинциях после разгрома восставших. Но пойдёт ли за ними чернь после того, как по Колмадору пронёсся слух о появившемся наследнике? В этом барон, зная колмадорийцев, очень сомневался. Привести войско из Аджера нечего даже и помышлять. Там сейчас каждый воин на счету, да и он сам не присягал молодому королю, следовательно, практически в опале. А наместником он до сих пор лишь потому, что у Ренвальда руки коротки дотянуться до Колмадора. Ему за трон приходится крепче держаться. В последнем Хална была права, будто могла предвидеть будущее.

Вдруг барона осенило. Ему нужен Посвящённый Римар Жункей, что бродит по Колмадору со своими проповедями. Народ ходит за ним толпами, ловит каждое слово, считая их словами самих богов, переданными через Посвящённого.

Да! Вот кто ему нужен!

Неожиданно в закрытую дверь, ведущую в залу, громко постучали. Сиурд кивнул глядящим на него вопросительно стражникам. Те распахнули дубовые створки, потемневшие от времени, массивные.

Вошедший энергичным шагом Перегнер Гермут воскликнул:

— Восстание в городе, милорд! Чернь погромила житные мастерские, захватила у оружейников больше тысячи готовых копейных наконечников, отняли у купцов почти пятьсот мечей, привезённых на продажу, кольчужный ряд пограбили.

— Восставшие?! — встрепенулся барон. Ты сказал, восставшие?!..

— Да, милорд. Захотелось колмадорийской черни кровушки нашей попить.

— Поднять ворота! — прогудел Сиурд, резко вставая. — Всех на стены! Быть готовыми! Иди!

— Да, милорд, — ответил Перегнер, склонившись в полупоклоне, сделал шаг назад, развернулся и направился к выходу из залы.

Всё перечисленное бароном, дворянин уже исполнил до прихода к нему с тревожным известием. Стражники вновь распахнули двери, выпуская пришедшего. До Тувлера донёсся многоголосый говор собравшихся в соседнем помещении приближённых. Они неосознанно побежали к барону, ища у него ясности в дальнейших действиях.

Сиурд не спеша, с достоинством вышел к ним и пророкотал:

— Милорды, приглашаю вас на веселье в нашу честь. Всем на стены.

Дворяне торопливо расходились, чтобы через некоторое время в полном боевом облачении быть на защите замка.

Тут из коридора вбежал воин и крикнул:

— Чернь большой толпой приближается к воротам!

Дворяне опять заволновались, заговорили разом:

— Не удержаться нам!

— За мечи пора браться! За мечи!

Издалека послышался звук боевого рога. Это кто-то из простолюдинов поддерживал порыв товарищей.

— Дождались-таки, — процедил кто-то из дворян.

— Довольно мешкать, милорды! — повысил голос барон.

Все вновь поторопились выполнить его волю.

Прибежал ещё один воин.

— Простолюдины желают видеть вас, милорд, — сказал он.

— Вот как? — усмехнулся Сиурд. — Чернь желает меня видеть?

— Да, милорд, — несколько неуверенно подтвердил воин, поняв, что допустил промашку, так заговорив с господином.

— Они не идут на штурм? — спокойно поинтересовался Тувлер.

— Нет, милорд. С оружием пришли многие, но осадных лестниц не видать.

Барон величаво прошёл на стену и сверху оглядел собравшуюся внизу толпу.

Замок располагался на невысоком пологом холме в центре города, отделённый от него глубоким рвом и крутым валом над которым ввысь поднимались крепкие стены и разновеликие зубчатые башни с узкими окнами-бойницами. Все подступающие к замку улицы были запружены народом. Разные одежды, небогатые, поношенные. Грубые лица, злые глаза, светловолосые головы, бороды. В руках у многих топоры, дубины, видны копья, щиты и мечи. Благородных и зажиточных среди пришедших не заметно.

Увидев на стене барона, толпа разом затихла.

Сиурд Тувлер презрительно скривился.

— Ходатаев от простолюдинов я приму в зале, — сказал он, повернувшись к стоящему рядом Перегнеру Гермуту. — А вам, милорды, — вновь обратился Тувлер к дворянам, — всем быть при оружии, в латах. Пусть чернь видит, что нет к ним страха.

Вскоре два десятка выборных от всех ремесленных гильдий входили в зал, озираясь на зловещие лица вооружённых дворян, слыша за спиной сердитые перешёптывания.

Барон в полном боевом облачении величаво возвышался на троне.

Ходатаи низко поклонились ему.

Затем рослый детина, видимо из кузнецов, тиская в руках шапку, заговорил сипловатым голосом:

— Моё почтение, милорд. Дозвольте слово молвить.

— Говори, человек, — ответил по-колмадорийски Тувлер, повелительно кивнув.

— Порешили мы на сходе, что пора вам и дворянам вашим восвояси подаваться, добром пока предлагаем. Хоть и еретик вы, милорд — детина дерзко взглянул на Сиурда, а тот лишь насмешливо дёрнул уголком рта, подавляя говорившего властным взглядом серых глаз — но известно нам благородство ваше. Не преклонили вы колена перед своим молодым королём, и не позволили энгортам дойти до Пиерона, пригрозив им достойно. Но и вы, и дворяне ваши чужие здесь, хоть и властвуете уже более двадцати лет, хоть и платит народ дань вам. Да кончилось это время. Теперь у колмадорийцев есть властитель — наш будущий король, сын Атуала Третьего.

Чтобы сгладить резкие слова кузнеца, к Сиурду обратился согбенный годами и трудом костлявый белобородый, но ещё крепкий старик.

Он с поклоном сказал:

— Дозвольте и мне слово молвить, ваша милость.

Барон кивнул.

— Не гневитесь на товарища моего. Прям он в словах и резок, как молотом бьёт. Известно нам, что вы войско надумали собирать на короля своего неразумного, уж простите мне слова такие против вашего монарха, но молва людская доносит слухи о том, каков он. Не пойдут за вами колмадорийцы ни по доброй воле, ни за деньги, ни по принуждению. Кабы это было до появления сына Атуала Третьего, то многие бы охотно поддержали вас, ваша милость, против ненавистных нам, чего уж таить ведомое, соотечественников ваших. Однако время упущено. Уезжайте с миром, пока наследник с войском не подошёл к Пиерону. Уезжайте, ваша милость, и волю свою объявите другим аджеронам, чтобы уходили с вами.

Старик замолчал.

— Кто ещё говорить хочет? — пророкотал Сиурд, с высоты трона тяжёлым взглядом оглядывая притихших ходатаев.

Те молчали, понурив головы. Одно дело в толпе глотку драть, и совсем другое стоять пред грозным вельможей, чей крутой нрав знали все. Сюда и прийти-то осмелились, зная о благородстве барона, пусть и еретика, пусть и аджерона.

— Не держу более вас, — сказал Сиурд.

— Каков ответ ваш, милорд? Что передать людям?

— Пусть расходятся по домам.

— А коли не разойдутся? — с вызовом спросил кузнец.

— Велю за ноги подвесить на стенах замка, — грозно сказал Тувлер.

— А сможете ли, ваша милость? — не унимался кузнец.

— Ты будешь первым. Это я тебе обещаю. Идите прочь, — также грозно ответил барон.

Неловко топчась в дверях, ходатаи покинули залу и, сопровождаемые стражей, вышли на стены замка, спустившись в город по лестнице. По ней же и поднимались, чтобы попасть к барону. Потом начали медленно перебираться через ров, осторожно ступая по подтаявшему льду, опасаясь провалиться в стылую тёмную воду. С помощью протянутых рук выбрались на берег, передавая жадно слушающим людям слова вельможи.

Когда колмадорийцы ушли, барон осмотрел дворян и произнёс уже другим, более спокойным тоном:

— Что скажете, милорды?

Дворяне молчали. Даже несдержанный Корад Плат молчал. В зале висела зловещая тишина, нарушаемая позвякиванием кольчужных колец, лёгким бряцанием боевого снаряжения переминающихся людей.

Никогда доселе с ними не разговаривала так чернь. Никогда! Кто-то из дворян пришёл сюда ещё в далёкой теперь молодости, пройдя через кровавые сражения с армиями колмадорийцев, разбив их все, одолев самого Атуала Третьего Саорлинга. Были и молодые в этой зале, гордые подвигами отцов, привыкшие, что Колмадор вассальная вотчина. И вот теперь им всем бросили вызов. Да не равные, а чернь, простолюдины! Бежавшие из Сновта дворяне отводили глаза, но было понятно, что они жаждут искупить позор.

На этот раз у всех было одно мнение: принять бой. Никто не желал терпеть дерзость черни. Каждый рыцарь стоит десяти оборванцев. Пусть всем защитникам замка предстоит сложить головы, но чернь сюда войдёт только по их телам. Ну, а если придётся сразиться с людьми этого выскочки, что называет себя наслёдником Атуала Третьего, то и их погибнет немало, прежде чем замок будет захвачен.

Однако слова Тувлера удивили всех.

— Милорды, — сказал он, — мы поступим вот как.

Ещё не наступило лето, а по восточным землям Колмадора пошёл слух о жестокости аджеронов, чего раньше не случалось. Теперь они вели себя как истинные завоеватели, неся смерть и разрушение. В первую очередь нападению крупных аджеронских отрядов направляемых единой волей барона, разрушению подверглись монастыри, расположенные в отрогах Химадайских гор.

Так пал монастырь Синарт. В короткой и жестокой сече полегли все братья вместе с отцом Ирустом.

Другие монастыри не избежали сей печальной участи.

Те колмадорийские дворяне, что решили пойти за бароном, рассчитывая сохранить прежние привилегии, были вынуждены принять иную веру, чтобы не слыть еретиками. Теперь им, предавшим свою страну, народ и веру, пути назад не было. Они зверствовали пострашнее самих аджеронов, выслуживаясь, зарабатывая благосклонность.

Простой народ, спасаясь, в страхе хлынул от границ с Аджером в центральные и западные земли Колмадора.

К тому же на юге после зимы оживились энгорты и начали продвижение дальше на север, где уже сошли снега и проклюнулась первая трава. Они оставляли за собой частоколы с посаженными на них несчастными…

С южных земель на север и запад под защиту юного Саорлинга тоже устремились беженцы.

К лету весь Колмадор гудел как потревоженный улей.

В начале лета войско под предводительством Эрла Сура стало лагерем под Пиероном. Юный Саорлинг при большом стечении ликующего народа, под торжественные звуки многочисленных труб, в окружении наиболее приближённых дворян въехал в городские ворота. Сопровождающая его кавалькада с трудом пробиралась по запруженным людьми улочкам, направляясь к замку, где с момента его постройки пребывали все короли. Лишь последние двадцать с лишним лет эти чертоги оскверняли захватчики и простолюдины. Неожиданно для всех появившийся сын самого Атуала Третьего вселил в сердца надежду на освобождение страны от аджеронов и энгортов.

Коронация состоялась по всем правилам. По этому поводу объявили трёхдневный праздник. Простолюдины, купцы, дворяне, каждый в своём кругу славили юного короля, пили пенный эль, веселились, танцевали и верили только в лучшее.

Но так уж устроен этот мир по воле богов, что на смену радости приходят заботы и беды. Когда юному королю принесли весть о том, что барон с тридцатитысячной армией выступил к Пиерону, а на юге под ударами энгортов пал очередной город, Эрл Сур восседал на троне, держа в руках усыпанную драгоценными каменьями золотую корону. Рядом стоял граф Югон Тревин, ставший при юном короле главным советником. Кроме них в зале никого не было, пока начальник стражи не известил о прибытии гонцов, принёсших тревожные вести.

Водрузив корону на голову, Эрл принял гонцов, выслушал и отпустил, велев начальнику стражи обеспечить им надлежащий отдых.

Вновь оставшись наедине с графом, Эрл опять снял корону, поворачивая её в свете лучей солнца, пробивающегося сквозь цветные квадратики стёкол. В солнечных лучах драгоценные каменья искрились гранями, вызывая у юноши грустную улыбку.

— Позвольте узнать, ваше величество, чему вы так печально улыбаетесь? — поинтересовался Югон Тревин.

— Я думаю о том, граф, что став королём, не являюсь таковым, пока мою страну раздирают на части энгорты и аджероны. Что мне эта корона? Что эта мантия и дорогие одежды? До меня дошёл слух, что некоторые дворяне уже плетут интриги, чтобы выгадать побольше привилегий, приблизиться ко мне. И это в то время, когда простой народ утопает в собственной крови.

— Вы знаете, что делать, ваше величество, — произнёс граф, пристально глядя на юношу.

— Да. Поднимайте войско, граф. Пора покончить с аджеронами и браться за энгортов, пока нас самих не посадили на колья.

— Слушаюсь, ваше величество, — склонился Югон Тревин. — Я верил, что титул короля не ослепит вас. И вы по-прежнему будете думать о своей стране и своём народе.

— Настоящим королём я стану лишь после того, как последний завоеватель падёт под нашими мечами. Только после этого я смогу по праву надеть венец отца.

— Венец вашего отца? — переспросил граф. — Разве он не утерян?

— Нет, граф. Он в надёжном месте. Но там сейчас хозяйничают энгорты, — Эрл тяжело вздохнул. — Так что не будем попусту терять время. Боги за нас. Колмадор будет свободным. Поутру выступайте навстречу барону, а мне придётся задержаться. Государственные заботы легли тяжёлым бременем.

Пока двадцатипятитысячное войско под командованием Югона Тревина шло от Пиерона навстречу войску Сиурда Тувлера, тот со своей тридцатитысячной армией вышел к Трасимскому озеру в месте, самой природой предназначенном для засады. Озеро подступало почти вплотную к горе, оставляя лишь узкую полоску берега; дальше полоска расширялась в небольшое поле, отовсюду окружённое крутыми холмами. Там барон разбил лагерь для тяжелой пехоты, легковооружённых пешцев увёл на холмы, а конницу спрятал у самого входа в ловушку.

Югон Тревин появился на закате солнца. Не разбивая лагеря, дождался утра и, едва рассвело, прошёл теснину. На поле он заметил аджеронов, но лишь тех, что были перед ним. Засады в тылу и над головою не обнаружил.

Убедившись, что план удался, что враг заперт и зажат меж озером и горами, Сиурд Тувлер подал войску сигнал к нападению. И оно с громогласными криками скатилось вниз.

Дружная слаженность аджеронов поразила колмадорийцев. Из-за поднявшегося с озера тумана они ничего не видели даже в нескольких шагах, тогда как аджероны отлично различали друг друга и спустились почти одновременно. На помощь им пришла конница и тяжёловооружённая пехота.

Лишь по крикам, загремевшим со всех сторон сразу, колмадорийцы поняли, что они в кольце. Среди всеобщего замешательства граф Югон Тревин сохранял завидное присутствие духа. Он успокаивал воинов, пугливо озиравшихся на каждый новый крик, и всех призывал стоять твёрдо.

— Помните, — повторял он, мечась в тумане на своём жеребце, — не молитвы богам выведут нас отсюда, а только собственная сила и отвага!

Но за гвалтом и смятением ни советы, ни приказы не были слышны; воины не узнавали своих знамён и военачальников, и для многих оружие стало скорее обременительным грузом, чем защитою. В туманной мгле метались крики сражающихся, звон оружия, стоны раненых, вопли ужаса тех, над кем в последнем ударе занесли меч, топор или копьё. Одни пускались в бегство, но тут же наталкивались на клубок сражающихся и застревали в нём. Другие, опомнившись, пытались вернуться в битву, но их уносило потоком беглецов.

Всё же у всех наступило понимание, что нет иной надежды на спасение кроме той, что скрыта в силе рук и остроте клинков; и каждый сам стал для себя начальником, и сражение разгорелось вновь. Теперь только случай соединял людей, и собственная храбрость указывала каждому его место!

Почти три часа продолжалась эта жестокая сеча, и всякий раз особенно жарко вспыхивала там, где появлялся граф. Его окружали лучшие воины, он бесстрашно бросался в самую гущу врагов, пока он не получил серьёзное ранение.

Это послужило причиной повального бегства колмадорийцев. И уже ни озеро, ни горы не казались им помехою. Словно ослепнув от ужаса, люди карабкались на холмы, забивались в щели, брели по воде, пока не погружались по плечи, по уши. Были и такие, кто сбросили доспехи и пустились вплавь, но тонули либо возвращались, ощутив безнадёжность затеи переплыть озеро, чей противоположный берег был столь далёк, что его совсем не видно. А на прибрежных отмелях их уже поджидали…

Около шести тысяч пехоты из замыкающего отряда ещё в самом начале битвы смогли выскользнуть из западни. Взобравшись на один из холмов, они стояли, не зная, что происходит внизу в белой мгле, прислушиваясь к воплям и звону оружия.

Когда же солнце поднялось выше и разогнало туман, они увидели сразу и горы, и поле, и поверженное войско. Потихоньку спустившись с противоположной стороны холма, отряд ударился в бегство, опасаясь, что за ними устремится конница аджеронов. Но на их счастье победители занялись умерщвлением и грабежом раненых и поверженных врагов.

В этом сражении нашёл свою смерть граф Югон Тревин и почти все начальники нового войска. Такого поражения колмадорийцы не ожидали. Однако они не впали в уныние, а напротив — сплотились ещё больше вокруг молодого короля: так сильнó было их желание избавиться от гнёта аджеронов.

Сиурд Тувлер одержавший блистательную победу не стремился сразу вернуться в Пиерон и продолжал контролировать восточные земли Колмадора, собирая новые силы, чтобы вести на родной Аджер. Он отдавал всё время на создание ещё одной армии из соотечественников, готовых идти войной на свою родину и возвести на трон предводителя способного опять объединить Аджер, разрываемый своевольными вельможами.

Право стать наместником он, как и обещал, предоставил Перегнеру Гермуту. Барон дал согласие, чтобы тот разбил колмадорийцев и тем самым доказал, что сможет править вассальной вотчиной.

Дворянин прекрасно понимал, ему представился великолепный шанс изменить жизнь, поэтому к сражению готовился весьма серьёзно, сознавая, что колмадорийцы не из тех, к кому можно относиться с пренебрежением, одержав всего одну победу, пусть даже столь блистательную. Несмотря ни на что, перед ним серьёзный противник.

Отказавшись от фаланги, он предпочёл построение легионами. Более того, впервые в сражении планировалось использование боевых слонов. Животных доставили морем из Нермутана купцы. Им заплатили золотом, прихваченным из Пиерона.

Там же в Нермутане было приобретено оружие и доспехи для нового войска, выписаны наёмники, взявшиеся за обучение аджеронов иной тактике боя.

К середине лета колмадорийцы спешно сумели собрать новое ополчение, вооружить его и чему-то обучить с помощью всё тех же наёмников из Альгамра. В этот раз войско возглавил ещё один приближённый юного Саорлинга — Квед Гремтон. Более двадцати лет назад знатный вельможа не захотел прислуживать новым властителям и удалился в свои владения.

Сорокалетний полководец тоже помнил Атуала Третьего Саорлинга, с кем ещё юношей принимал участие в нескольких сражениях против аджеронов. Когда появился наследник, Гремтон не колеблясь, признал его и вступил в ряды повстанцев.

По приказу Эрла Сура он повёл новое тридцатипятитысячное войско.

Враги встретились у небольшого городка Месинны.

Ранним утром оба полководца вывели из лагерей и построили войска.

Военачальник колмадорийцев на левом фланге разместил конницу, на правом поставил профессиональных наёмников. Середину заняли тяжеловооружённые легионы, но линия пехоты не была сплошною: между манипулами остались промежутки.

Ближайшую к неприятелю часть этих проходов Гремтон заполнил лёгкой пехотой и распорядился: когда в атаку пойдут слоны, пехотинцам расступиться, освободить дорогу и метать дротики с обеих сторон одновременно. Он призвал соотечественников, что в подавляющем большинстве никогда не видели столь огромных животных, не бояться. Выглядят они устрашающе, но поразить их можно. За каждое отрезанное ухо слона полководец обещал отсыпать серебра по весу этого уха. Столь щедрая награда воодушевила воинов взиравших со страхом на исполинов.

Слонов Перегнер Гермут выставил впереди строя. Первую боевую линию сразу за ними образовывала лёгкая пехота. Во второй линии стояли легионы тяжеловооружённых пешцев. Фланги аджеронов прикрывала конница.

Военачальники произнесли речи, воодушевляя своих людей на битву.

Аджеронам сулили тучные поля и рабов из колмадорийцев.

В свою очередь колмадорийцам говорили о свободе.

Они, воодушевлённые, огласили окрестности таким рёвом и гудением рогов, что слоны перепугались, повернули и кинулись на своих.

Столь неожиданное поведение животных придало колмадорийцам ещё большей отваги, наёмники на правом фланге вклинились между пехотой и конницей аджеронов, обнажив его.

Впрочем, нескольким погонщикам удалось направить своих слонов на противника. Животные, отчаянно трубя, ураганом ворвались в ряды колмадорийцев, топча их. Но лёгкая пехота сумела исполнить приказ военачальника и засыпала слонов дротиками и копьями, и они помчались назад, топча уже своих, обратив в бегство конницу на левом фланге.

Оба фланга аджеронов лишились конного прикрытия ещё до начала правильного пехотного сражения, оказавшегося для них неудачным с самого начала.

В середине у колмадорийцев стояли легионы тяжёлой пехоты, легковооружённые воины занимали только промежутки между ними. Справившись со слонами, они с дружным рёвом смяли лёгкую пехоту аджеронов.

Те побежали в свою вторую линию, но тяжеловооружённые пешцы, опасаясь нарушить собственный строй, не приняли бегущих под защиту. Тесно сплотившись, они отбросили отступающих на свои фланги. Тех же, кто упорствовал и всё-таки старался прорваться, убивали без всякой жалости.

В результате всё пространство перед второй линией оказалось загромождённым трупами и оружием до того густо, что наступление колмадорийцев остановилось. Воины спотыкались о мёртвые тела и поскальзывались в лужах крови, знамёна заколебались, боевой порядок распался.

Предводитель колмадорийцев приказал отступить и переменил построение. Вторую и третью линии он отвёл на фланги, потому что, бестолково нажимая на первую линию, они ничем не помогали и только увеличивали смятение. Раненых полководец отправил в тыл.

Вот тогда и вспыхнул настоящий бой одинаково вооружённых равных противников. Но колмадорийцы оказались бодрее духом — ведь они уже обратили в бегство слонов, разогнали конницу и истребили лёгкую пехоту.

В этот день аджеронское войско полегло почти полностью. Не выдержав позора, его военачальник Перегнер Гермут вонзил меч в сердце, навалившись грудью на острие клинка.

Так колмадорийцы отомстили за поражение у Трасимского озера.

Сразу после битвы победители захватили и разграбили лагерь побеждённых и с грузом добычи вернулись в свой лагерь, отправив с радостной вестью гонцов к молодому Саорлингу. Он без промедления прибыл на место сражения, приведя с собой ещё сорок тысяч воинов.

Прознав о поражении войска, Сиурд Тувлер пришёл в бешенство и приказал казнить всех спасшихся бегством и явившихся с повинной. Этот суровый поступок был оценён поникшими соотечественниками. Расправа показала, бежать — значит умереть в любом случае. Надо побеждать. К походу на Аджер была готова шестидесятитысячная армия. Вновь отказавшись от мысли воевать трон, пока в тылу есть непобеждённые колмадорийцы, барон повёл войско навстречу юному Саорлингу.

Две армии, закованные в железо, встретились неподалёку от Фессара, где когда-то Эрл Сур познакомился с Римаром Жункеем, а потом и с Ойси Кауди, неразделённая любовь к ней терзала юношу, тревожа сердце и память видениями короткого знакомства.

Местом встречи стала пустошь с пологими холмами, где выстроились армии.

Юный Саорлинг вместе с Кведом Гремтоном и другими приближёнными дворянами расположился на одном из холмов. Перед ними простиралась неровная пустошь с выстроенными легионами. Сердце Эрла переполняла гордость за свою армию, отвага и желание битвы.

Обращаясь к Гремтону, он сказал:

— Пора повидаться с бароном.

С этими словами Эрл тронул коня.

— Ваше величество, вы хотите вызвать на поединок барона? — спросил Квед Гремтон.

— Конечно, — уверенно ответил юноша.

— Королю не пристало сражаться с бароном. Позвольте мне, ваше величество, выйти на поединок вместо вас.

Другие дворяне поддержали Гремтона. Эрл был вынужден натянуть поводья.

Он произнёс спокойно:

— Барон происходит из королевского рода, это известно всем. Так что поединок будет равным.

— Воля ваша, ваше величество, — за всех ответил Квед Гремтон.

Юный Саорлинг поехал с холма, направляя коня между стройных рядов легионов, разделённых на манипулы. Его сопровождали победными выкриками и бряцанием оружия. Выехав перед войском, Эрл пришпорил коня навстречу аджеронам, выстроившимся в одном перестреле среднего лука от колмадорийцев. Преодолев более половины пути, поскакал вдоль неприятельского войска.

Через некоторое время от аджеронов отделился всадник в полном боевом снаряжении. Эрл Сур поскакал ему навстречу. Когда они сблизились, всадник спросил юношу:

— Кто ты?

— Я Эрл Первый Саорлинг. А кто ты? — юноша сделал движение копьём в сторону всадника.

— Ваше величество, — склонил голову всадник, проявляя почтение к королю, пусть и недружественному. — Я Корад Плат, дворянин и вассал барона Сиурда Тувлера.

— Прекрасное утро, не так ли? — вежливо поинтересовался Эрл. — А день обещает быть очень славным. Впрочем, к делу. Я вызываю на поединок барона Сиурда Тувлера.

— Я передам ваш вызов, ваше величество, — почтительно произнёс Корад Плат.

Дворянин уехал.

Юный Саорлинг ждал недолго.

Ему навстречу выехал всадник в чёрной кольчуге и остроконечном шлеме, с красным плащом за плечами. На его круглом щите был виден герб — на сером поле чёрный орёл с расправленными крыльями, с хищно приоткрытым клювом, держащий в острых когтях извивающуюся чёрную змею. Над орлом искусной чеканкой набит девиз: «Отвага и честь».

Приблизившись, всадник пристально посмотрел на молодого короля и произнёс:

— Я барон Сиурд Тувлер. Желаете позвенеть мечами, ваше величество? Я к вашим услугам.

Противники развернули коней и поехали в противоположные стороны. Разъехавшись, они вновь развернулись и одновременно пришпорили скакунов, пригнувшись в седлах, закрывшись щитами, выставив вперёд острые копья. Сшиблись на том месте, где состоялся недавний разговор. Древки копий сломались, но всадники удержались в сёдлах вставших на дыбы коней.

Выхватив мечи, противники закружились в смертельном хороводе, нанося стремительные сильные удары, отражая их клинками или щитами. Лязг оружия доносился до воинов, замерших в напряжении, ожидающих развязки поединка.

Квед Гремтон переживая за короля, напряжённо сидел в седле. Катая желваки, он положил руку на рукоять меча, удерживая в другой круглый щит и поводья.

Он увидел, как под юношей споткнулся конь, Эрл успел спрыгнуть, не запутавшись в стременах. По рядам колмадорийцев пробежал вздох волнения.

А у барона сломался клинок. Проявив благородство, он тоже спешился, бросил сломанный меч, положил на землю круглый щит, сбросил красный плащ, вытащил прикреплённые к седлу два средних боевых топора, ловко вращая их обеими руками, надвигаясь на соперника.

Эрлу пришлось нелегко. Удары топоров сыпались один за другим. Юный Саорлинг закрывался щитом, но становилось ясно, надолго его не хватит: с каждым сильным ударом он пятился, пригибаясь к земле, почти не нанося ответных ударов мечом. Вот он упал.

По рядам колмадорийцев прокатился вздох отчаяния, тогда как среди аджеронов пронёсся победный вопль.

Между тем тяжело дышащий Сиурд Тувлер оступился, чем Эрл и воспользовался, откатился и легко вскочил. Юный возраст позволял быстро восстановиться, а немолодой уже барон выглядел куда как хуже.

Теперь уже юный король перешёл в атаку, обрушив меч на барона, отбивавшегося двумя топорами сразу и даже пытавшегося перейти в контратаку. Но юноша был моложе и быстрее. Сбив с ног барона, он выдохнул:

— Мрачный Эрид ждёт тебя, барон.

Сиурд Тувлер не мог ответить. Его грудь натужно и часто поднималась и опадала. Возраст, тяжёлое облачение и трудный поединок отняли почти все его силы. Но взгляда он не отводил.

Перехватив правой рукой рукоятку поудобнее, Эрл занёс меч над поверженным противником и с силой вонзил в грудь барона. Вырвав меч, юноша вскинул его над головой и победно закричал. Его крик потонул в ликующем вопле колмадорийцев, двинувшихся на врага.

С обеих сторон мерно забухали тяжёлые барабаны, разрывая вековую тишину холмистой пустоши, им вторил единый вопль противников: «Арх!!! Арх!!! Арх!!!».

Две живые реки яростно схлестнулись. К воплям и барабанному бою добавился топот тысяч ног, ржание лошадей, лязг оружия…

Стервятники медленно кружили высоко в утреннем небе в ожидании мрачного пиршества.

Только богам известно, как закончится эта битва. Быть ли свободным Колмадору или он так и останется вассальной вотчиной Аджера.

Только боги знают, смогут ли колмадорийцы разбить надвигающихся с юга энгортов, несущих смерть всем приверженцам Откровений Предтечей.

Только богам ведомо, будет ли юный король править страной. Или он, как его отец и мать, сложит голову в этой сече, подобной той, когда ему суждено было родиться…

Когда началась сеча у Фессара, Ойси Кауди родила наследника своему супругу Велеурду Уфталу. Замок огласил крик младенца, везде были видны счастливые улыбки семьи князя и челяди. Но их радость была недолгой. Взбунтовавшаяся чернь осадила замок.

Последний раз подобное случилось около тридцати лет назад. Тогда замок осаду выдержал, бунт был подавлен, зачинщики казнены, менее злостные бунтовщики оказались на галерах.

Чем закончится осада на этот раз, знают только боги.

Бармица — элемент шлема в виде кольчужной сетки, обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы.

Перестрел — расстояние полёта стрелы, выпущенной из лука.

Пурáны — древние сказания, содержащие мифологические, космологические и этические учения о богах, человеке и мире. Пуранические повествования вращаются вокруг пяти тем: первотворение, вторичное творение, генеалогия богов, царей и героев, циклы времени и история.

Чтобы не быть огульно обвинённым в неудержимой фантазии, замечу, что подобная аномальная зона до сих пор есть в США в Калифорнии неподалёку от города Санта Крус (прим. автора).

Убрус — вышитый узорами платок.

Пурáны — древние сказания, содержащие мифологические, космологические и этические учения о богах, человеке и мире. Пуранические повествования вращаются вокруг пяти тем: первотворение, вторичное творение, генеалогия богов, царей и героев, циклы времени и история.

Гранд — высший дворянский наследственный титул.

Свитка — верхняя мужская одежда, надевающаяся через голову.

Бебрянь — ткань из шёлка особой выделки