Всматриваясь в толпу, немецкий предприниматель Людвиг Штайн пытался угадать ту, которая его встречает.

Рейс, прибывший из Берлина, опоздал. Переводчицу бизнесмен заказал в рекомендованном ему московском агентстве со странным названием «Берд».

«Берд» — в переводе с английского означает «птица».

«Потому что порхает? — раздумывал он, глядя в иллюминатор «боинга» на облака, — или наоборот, возможно, агентство готовит птиц высокого полета?»

Перебирая глазами встречающих, он мысленно представлял, как будет выглядеть переводчица. Конечно же, непременно блондинка. Красавица, с чувственным пухлым ртом, холодными глазами и длинными, как у цапли, ногами. Именно так рисовало его воображение. Потому что все современные русские девушки с обложек журналов выглядели именно так.

Услышав чужую речь, непривычно резавшую слух, он разнервничался.

Затянувшаяся рана вскрылась и заныла незажившей тоской по прошлому. Это была тоска о некогда покинувшей его русской женщине.

Внезапно нахлынувшие чувства заставили его сердце бешено колотиться.

— А вдруг?..

Среди сгрудившихся возле оградительной стойки красивой женщины не просматривалось. И вообще женщин было мало. Только хмурые мужики, одетые в теплую одежду.

Парень в шапке с опущенными ушами, держал высоко над собой лист бумаги с фамилией Людвига.

Людвиг помахал ему рукой. Лицо парня оживилось.

— Как переводчица? — Путая давно забытые русские местоимения, Людвиг спросил «как» вместо «где».

— Нормально, — ответил парень на вопрос «как». — Просто замерзла, сидит в машине. Я водитель. Сейчас подгоню авто поближе. Не выходите пока. У нас холодно, минус тридцать.

Людвиг высоко поднял брови.

— Вы не знали?

— Так же как и вы, что я не говорю по-русски.

Парень рассмеялся, приняв это за шутку.

— Ждите, я сейчас. — Сказав это, водитель исчез.

Людвиг огляделся по сторонам, пожалев, что отказался от VIР-салона. Скамейки в зале прилета были заняты. Захотел, как все, а зря! Сидеть бы ему сейчас в баре, потягивать пивко.

Через полчаса к зданию аэропорта подкатил заказанный им лимузин. Запыхавшийся водитель бросился к немцу.

— В очереди стоял. Долго не впускали. — Оправдываясь на ходу, он подхватил чемодан Людвига и нырнул в автоматически распахнувшиеся двери.

Бизнесмен последовал за ним. Ледяной воздух резко обжег лицо немца, не привыкшего к таким морозам. До блеска отдраенное белоснежное авто переливалось в лучах морозного солнца.

Открыв дверцу, водитель показал на заднее сиденье и, пихнув чемодан в багажник, юркнул вперед.

Бизнесмен сунул голову в салон. Запах дорогой женщины ударил в нос. Ту, что сидела в глубине, после яркого солнца разглядеть не удалось.

В глаза бросились только длинные ноги, забившиеся в дальний угол лимузина. Казалось, ноги занимали все пространство кабины, более того, им здесь было даже тесновато. Острые коленки торчали, как два белых айсберга, в черном океане мягких кожаных сидений.

— Здравствуйте, — донесся до немца приятный грудной голос.

Длинная рука с узким запястьем, протянулась к нему.

— Простите, что не вышла из машины. Меня зовут Регина. Я буду с вами работать… если, конечно, я вам подойду.

Немецкая речь девушки приятно удивила. Она звучала абсолютно чисто.

Не зря он заплатил агентству круглую сумму. День ее работы обходился Людвигу… он напряг память и, приглядевшись в темноте к лицу русской переводчицы, пожалел, что не поинтересовался о ночных часах. Ночь с агентством не обговаривалась. А что? Мог бы тряхнуть стариной!

В своих пожеланиях агентству «Берд» предприниматель упоминал о сносном знании переводчицей немецкого. Однако девушка с совсем не русским именем Регина говорила отлично и, что удивительно, без восточного акцента. Выходцев с Востока, даже живших долго в Германии, по звучанию речи можно отличить легко. Но Регину!

Расположившись, он откровенно стал разглядывать странную русскую, которая, как казалось на первый взгляд, превзошла все его ожидания.

Женщина была одета не по сезону — в легкий меховой жакет, узкую юбку до колена, тоненькие, едва заметные по рисунку колготы. Необыкновенно волнующий подъем ноги заканчивался туфельками с туповатым носом.

Светлые волосы легкой волной были искусно уложены вдоль щеки. Ярко-красные губы не делали ее облик вульгарным, напротив, придавали ей этакий старосветский шарм. Прозрачная кожа лица и шеи выглядела в темноте неестественно молочной, однако ему хотелось верить, что она не пользуется мейкапом. Русская красота должна быть природной.

Глаза блондинки он сумел рассмотреть много позже.

В ярком свете хрустальных люстр отеля они переливали зеленью слегка настороженной кошки. Напряженные, но, слава Богу, не ледяные, как у красавиц с обложек гламурных журналов! Она постоянно прятала их, стараясь не встречаться взглядом с клиентом.

Закончив формальности у регистрационной стойки, переводчица осторожно поинтересовалась:

— Я могу быть свободна… или?

Людвиг оттянул манжет белоснежной сорочки и посмотрел на дорогие часы.

Стрелки подбирались к полуночи.

— Или, — отозвался он и нарочито по-деловому щелкнул замком портфеля.

Вынув ничего не значащий пакет с документами, он принялся его изучать стоя, не выпуская из поля зрения переводчицу.

Чуть заметный всплеск ресниц должен был означать разочарование — она ждала другого ответа. Точнее, она бы предпочла иной. А потому замерла в нерешительности.

— Мне подняться с вами в номер… или?..

— Или, — еще раз повторил он. И, улыбнувшись, постарался расположить настороженную девушку к себе: — Я приглашаю вас поужинать со мной… Там мы и обговорим с вами завтрашний день, — мягко произнес он и кивнул юноше в форме.

Служащий, схватив багаж, помчался к лифту.

Она, не проронив ни слова, прошагала через весь холл к ресторану. Людвиг последовал за ней.

«Тот самый?» — С трудом узнавая интерьер, он оглядел зал, и его сердце бешено заколотилось.

— Прошу. — Метрдотель подвел их к уютному месту возле окна.

Тихая приятная музыка лилась откуда-то из динамиков. Официант зажег свечу на их столике.

— Что будем пить? — Раскрыв карту вин, Людвиг посмотрел на спутницу поверх очков.

— Не желаете ли продегустировать вино из императорских погребов с личной печатью Николая? — Резво подскочивший метрдотель спешил опередить заказ богатого клиента. — Специально для дам, — наклонившись к Регине, зашептал он.

— Спасибо, я предпочитаю что-нибудь покрепче, — вдруг неожиданно резко отозвалась блондинка и, тут же застеснявшись, виновато улыбнулась Людвигу. Улыбка у девушки оказалась открытой и удивительно похожей на ту…

У Людвига вновь заколотило в груди. Боль, загнанная далеко внутрь, выпрыгнув, обожгла сердце немца, как тридцатиградусный московский мороз.

«Спасибо, я предпочитаю что-нибудь покрепче» — те же слова в этих стенах он уже однажды слышал. Их некогда произнесла другая русская девушка по имени Мария. Любовь к Марии, вспыхнувшая в первый вечер знакомства, не отпускала его много-много лет. Она словно заколдовала его и надолго привязала к себе. Избавиться от нее так до конца и не удалось.

Людвиг еще раз внимательно посмотрел в глаза девушки. «Майн гот! Конечно же, померещилось! Совсем иная!» С высоко поднятой головой, независимая, неразговорчивая. Это совсем новое поколение, знающее себе цену, поколение, которое выбирает…

Что выбирает эта девушка? Шевеля по-детски губами, она выбирала себе лакомство на ужин. А он… он уже выбрал ее. Только зачем ему все это? Наверное, вновь захотел испытать боль, а возможно, повторить те же самые муки?

Захлестнувшие воспоминания наступали, давили тяжестью огромной ледяной глыбы. Оказывается, он ничего не забыл! Он помнит все, как сейчас: их первый ужин с Марией, их первую близость.

— Простите, я на минуту, — обратился Людвиг к Регине, решив в одиночестве справиться с нахлынувшим чувством. Он встал и, пройдясь между столиками, направился к выходу.

Те же стены… однако выкрашенные иной краской.

Он, совершенно трезвый мужчина, в дорогом костюме, в светлом кашне на шее поверх пиджака, протянул руку, чтобы дотронуться до стены.

Не показаться бы странным!

Немец оглянулся на спутницу. Регина безучастно уставилась в потолок. Гигантская люстра, похожая на ту, прежнюю, светила тысячами огоньков. Та же лестница из старинного мрамора, и тот же второй вход с улицы в ресторан. Дизайнер постарался сохранить прежний интерьер. У него это получилось. Формы поддаются восстановлению, а вот что внутри стен?

Элегантный господин, озираясь по сторонам, спустился в гардероб.

Веселенькая смешливая переводчица в разухабистой ушанке и потертом пальтишке с лисьим воротником опять разбередила память. Вот тут в гардеробе она заставила его ждать, долго переодевая теплые сапожки на меху. Без стеснения подтянув чулочные складочки на красных от мороза коленках, она сунула ноги в туфельки и бережливо сложила в сумочку яркий целлофановый пакет с эмблемой международной выставки.

Махнув расческой по длинным, до пояса, волосам, она бросила взгляд в зеркало и, оправив затасканную юбчонку, игриво прощебетала:

— Я готова. — Широкие скулы блеснули морозным румянцем, и глаза, переполненные молодой радостью, зазывно блеснули. — Пойдемте, — схватилась она за рукав немца. — Ой, номерок забыла!

— Он уже у меня. — Людвиг хлопнул по карману пиджака.

Предусмотрительный пожилой гардеробщик, из отставных военных, перемигнулся с клиентом, напрашиваясь на чаевые. Металлический подстаканник с тонким стаканом и недопитым чаем на его стойке позвякивал от серебристого голоска клиентки.

Теперь на его месте за гардеробной стойкой подтянутый коренастый мужичок, совсем даже не старый, с биркой отеля на форменном темно-зеленом пиджаке. Равнодушно повернувшись спиной к Людвигу, суровым голосом он беседовал с кем-то по мобильному телефону. Людвиг невольно заглянул под стойку в поисках подстаканника. Увы!

Немец вернулся в зал.

Тот же фонтан с рыбками, то же пышное золото балконных балясин… сцена! Только оркестра с кудлатыми парнями, не устающими подражать и «Битлам», и «Бонн Эм» и вообще всем подряд без разбору западным исполнителям, увы, теперь нет! И ансамбль певичек в светлых брючных костюмах, выпрашивавших под песенку модной группы «АББА» мани-мани у подгулявших посетителей, тоже уже никогда не появится на этой сцене.

Тихая механическая музыка, ненавязчивая классика — вот что предпочитают сегодняшние клиенты!

Да и клиенты, увы, не те: несколько увлеченных деловыми разговорами непьющих мужчин и пожилая парочка, чинно потягивающая минеральную воду перье без газа. Веяние времени!

Ни хлопков, ни улыбок, ни всплеска эмоций, как когда-то под кафешантанный мотив. От той разухабистой музыки даже чинному иностранцу хотелось напиться и пуститься в пляс! Не важно, что и ресторан солидный, не балаганный, где своему родимому гостю не очень-то рады. Однако здесь, в России, правила не писаны тому, кому позарез нужно, — дозволено все. Шепоток при входе швейцару: мол, я от Ивана Семеновича — и мятая десятирублевка с вождем революции являлись пропуском хоть куда! А если так, то и «Тбилисо», и «Одесса — жемчужина у моря» в конце пьяного вечера, поближе к двенадцати, «для гостей столицы» все равно будут исполнены.

Все это осталось в другой жизни! А жаль! И бутылка шампанского «от нашего стола вашему столу» — широкий восточный обычай — уже не повторится никогда. Как он хорошо это все помнит! Будто не пробежали годы, будто вчера держал он немногословное, пустоватое меню и читал Марии вслух:

— «Цинандали», «Мукузани»…

— Имеется немецкое, — наклоняется к уху иностранца метрдотель. Иностранца, тогда безоговорочно обожаемого всеми. — «Молоко любимой женщины», по-немецки звучит: «Либе фрау мильх». Только для вас!

— Слышали, дама предпочитает покрепче, — одергивает его молодцеватый тридцатилетний Людвиг.

— Как скажете! Значит, графинчик столичной? Под икорку?

— И семгу.

— И соляночку на первое, как всегда?

— А мне оливье и табака! — спешит выкрикнуть Мария.

Видно, что голодна. И ей хочется всего, и выпить, и как следует поесть, и повеселиться, то есть потанцевать под звуки еще пока не разыгравшегося оркестра. А уж потом… как получится!

— Будет сделано, — с готовностью откликается официант.

Салфетка наперевес, поклон и белые перчатки не смущают бедно одетую переводчицу. Ей все нипочем, она комсомолка, она без комплексов. «Она не берет в голову!» — так звучит необычное русское выражение, которое немец с ее помощью долго заучивал.

Ей хочется поговорить о международной выставке, голова полна впечатлений. Не каждой выпадает такое счастье даже попасть туда, а уж тем более честь работать!

— Вы прекрасно справились, — хвалит Людвиг свою неунывающую помощницу.

— Слова трудные, они мне даже по-русски не знакомы, — жалуется переводчица. — Вот, например, я тут записала. — Как прилежная ученица, Мария лезет в кожаную сумочку. Она безмерно горда этим предметом своего туалета и всем своим видом старается это показать. Улыбаясь ее наивности, он следит за ней глазами.

— Подружка по случаю достала! — заметив это, сообщает Мария и простодушно добавляет: — Кожаная! Нравится?

— Очень, — хвалит он покупку. И, желая сделать ей приятное, добавляет: — Хотите, тут в киоске отеля мы к ней перчатки подберем?

— В валютном? — ужасается русская. И, не получив ответа, поясняет: — Нам нельзя. Заругаются.

Он пожимает плечами:

— Я вам подарю.

— А я не возьму.

— Возьмете. Я очень буду настаивать.

Она, как и пожелала, выпила рюмку водки, от чего ее задорное личико раскраснелась еще больше.

— Как вкусно! — набив полный рот оливье и не переставая о чем-то тараторить, хвалит еду Мария. — Давайте еще выпьем. За вас… нет, за ваши успехи… — Она медлит, сочиняя про себя тост. — В личной жизни и в работе. То есть в вашем бизнесе. Вообще-то я не умею произносить слово «бизнес», — откровенничает русская. — У нас не принято. Можно, я буду говорить просто «работа»? — И, не давая ему вставить слово, спешит произнести: — Успехов в работе и счастья в личной жизни! Ура!

— Лучше наоборот, — заражается ее весельем Людвиг.

После сдержанных немок он никак не может привыкнуть к такому безудержному фонтану, который так и хлещет из этой девчонки.

— Нет, — мотает головой Мария. — У нас считается, что работа главнее. Еще про здоровье говорят.

— Мария, — любопытствует он, — а у вас есть личная жизнь?

— Конечно, у каждого человека она есть, — рассуждает она, и на минуту ее личико приобретает серьезное выражение.

— А что для вас личная жизнь?

— Вот сумочку подруга достала. — Рот растягивается в довольной улыбке, серьезность в мгновение исчезает, и на щеках появляются детские ямочки. Она бережно гладит покупку. — Нет, что это я! Вы не подумайте, для меня приобретательство, то есть стяжательство, вовсе не главное в жизни.

— Вы сумочку стяжательством называете? — хохочет немец.

— Не только.

— А что еще?

— Ну, драгоценности всякие. — Она водит указательным пальцем по лбу, припоминая более весомые приобретения, что может подсказать ее память. — Мебель, например, нет, не просто мебель, а когда много мебели! Вот!

— Как это много? — удивляется Людвиг. — Больше, чем разместится в доме, где живете, вы ведь не купите?

— Ну да, — соглашается она и простодушно поправляет: — У нас не дом, всего одна комната. — И чтобы закрыть вопрос о стяжательстве, добавляет: — И дорогую не куплю… денег нет.

— А сколько вам платят?

— Мне хватает.

— Как это хватает, если вы говорите «нет денег»?

— У всех так… — помялась Мария. Ее научили отвечать иностранцам. А по правде, ей не хватало ни на что. Вот сапожки за сто рэ осенью достали, приходится долг отдавать. Она ведь только сто и получает. За вычетом меньше девяносто остается. Еще взносы в комсомол, в профсоюз. На обеды надо оставить. Проездной. Вчера на свадьбу сотруднице по пятерке скидывались. Спасибо, что за венгерский свитерок, на который тоже ползарплаты ушло, успела расплатиться.

— Так что насчет личной жизни? — не отставал Людвиг.

— Личной? — Мария опять задумалась. — Вчера на видик к одному парню ходила. Фильм американский про робота смотрела.

— Фильм? — улыбнулся Людвиг.

— Да, а что? Еще в театрах разных бываю.

— Одна?

— Нет. С подружками.

— А любимый или просто партнер по сексу у вас есть?

Беззаботное личико Марии преображается. Она оглядывается по сторонам.

— Ой, что вы! У нас так нельзя говорить.

— А сексом заниматься можно?

— Нет.

— И никто…

— Простите, давайте поговорим о чем-нибудь другом. — Так ее учили не отвечать на каверзные вопросы.

— Как скажете, — приступая к горячему, согласился Людвиг, но тему не оставил.

Под разговоры о сексе графинчик опустел.

— А вам интересно узнать обо мне или обо всех… русских? — с тревогой в голосе уточняет русская переводчица.

— Мне? — Людвиг на минутку задумался и, чтобы вконец не перепугать эту наивную, но открытую девушку, соврал: — Конечно, о вас. Вы такая красивая, взрослая уже. У каждой взрослой девушки должна быть личная жизнь. Это нормально!

— Да, вы так считаете? — печально протянула Мария.

Ей вспомнилась недавняя командировка с шефом в другой город.

Отдельное СВ. И его натиск, которому нельзя было воспротивиться. Афанасьев Степан Степанович, начальник ее отдела, примерный семьянин, уверял, что не любит жену, что не сегодня-завтра бросит ее и тогда…

Начальник был толстый и противный. Ни по-какому он Марии не нужен. «Главное, не залететь», — лежа на полке мягкого, привилегированного вагона, под стук колес и ерзание потного тела думала она. Спасибо, коньяком армянским угостил, в сухую бы ни за что!

Задержку через месяц восприняла как наказание судьбы.

— Сколько? — спросил начальник, когда она, оставшись после работы, робко вошла в кабинет.

— Что сколько?

— Сколько нужно на аборт?

— Я… я не знаю.

— Узнай.

— Пятьдесят, — сказала подружка Катька. — У меня знакомая врачиха в больнице по-тихому сделает. В тот же день дома будешь. Мама не заметит. И на работе тоже.

Рассудительная и серьезная Катя всегда приходила ей на помощь.

— У меня только сорок. Свою десятку добавь, — нахально заявил начальник и, ухмыльнувшись, добавил: — Ты ведь тоже удовольствие получила?

Потом он долго рылся по карманам и наконец, от-слюнявив четыре десятки, сжалился над подчиненной: — Я вот еще что тебе хочу сказать. Международная выставка грядет. Фирмачи приедут. Соображаешь?

— Ну и что? — кумекая, от чего оторвать злополучную десятку, и не глядя на толстяка, буркнула переводчица.

— Я тебя туда пошлю. Что уставилась? Там сувениры всякие, целлофановые пакеты, журнальчики блестящие, картинки с рекламами, кофе растворимый, пей не хочу. Так что свою десятку отобьешь.

Однако судьба не наказала ее. Пронесло! Не забеременела!

— Вот видишь, а я зря тебя в списки участников выставки включил, — забирая назад деньги, недовольно укорял Афанасьев. — Теперь ничего не поделаешь. Уже списки тю-тю, ушли туда! — Он показал вверх пальцем. — На проверку, понимаешь? А то бы себя послал. Может, ты того, нарочно меня провела, а?

— Да вы что?!

— Ну ладно, не обижайся. Давай встретимся, коль уж так случилось. У меня друг в загранку махнул, ключи от хаты оставил.

Она замотала головой.

— Э-э, да ты меня и вправду дурить вздумала. Знай, последний раз такую мазу тебе даю!

Вот и вся личная жизнь! Что он, этот подтянутый, хорошо пахнущий дезодорантом иностранец в цветном пиджаке, хочет от нее услышать?

— У меня сейчас никого нет… — потупилась она.

Однако школьный одноклассник Вовка Берцев, теперь известный спортсмен и чемпион, недавно вновь появившийся в ее жизни, все же лез в голову.

В него была влюблена вся школа. И Маша, конечно, тоже. Однажды они целовались в подъезде, и Маша позволила ему кое-что еще. Он был настырный, шептал, что стоит ему только захотеть, то и красавица Людка Бакирева, и комсорг школы Светка согласны на все, а она, Маша, выламывается. Но настоящей близости между ними так и не случилось. А вот совсем недавно, перед выставкой, их, повзрослевших, свел случай в метро, после чего, конечно же, все случилось. Как говорится: не было счастья, так несчастье помогло!

Поздно ночью, когда уже в подземку не впускали, она узнала Володю по голосу. Он скандалил с двумя милиционерами, требуя, чтобы его, в зюську пьяного, пропустили. Два молоденьких сержанта не могли справиться с накачанным двухметровым красавцем Берцевым. А тот, чувствуя свою силу и безнаказанность, пьяно разорялся, проявляя недюжую силу и бахвалясь, что завтра он им покажет. Подоспевший наряд милиции, который вызвали по рации, скрутил распоясавшегося спортсмена, Маша смело бросилась на защиту бывшего одноклассника и потащилась следом за ним в отделение. Там она долго объясняла дежурному, что Володя не просто пьяный хулиган, а сам Владимир Берцев, герой и чемпион страны. Разглядеть в пьяном типе с подбитым глазом известного всей стране спортсмена дежурный отказывался. Тогда Маша, взяв на последние деньги такси, съездила домой и привезла фото с выпускного вечера, а также вырезки из газет, которые она тайно собирала, вкладывая их в свой дневник. А потом долго объясняла милиционеру, какой Берцев хороший и примерный, что с каждым случаются несчастья. Сочинила, будто они вместе подгуляли в компании и что коварный соперник подпоил его нарочно.

— Понимаете, завтра соревнования… очень важные, не верите?

— Не верю, — мотал головой дежурный. — Такой, как Берцев, перед соревнованиями должен давно спать дома. Тренер не допустит.

— Это он из-за меня, я попросила пойти на полчасика. А я его невеста. Видите, что из этого вышло! Я так виновата перед ним. Ну поверьте, ну пожалуйста. Вы ведь всю карьеру ему испортите. Его из команды выкинут.

— Эх, девушка, если бы только из команды! Тут статьей пахнет, — после Машиной мольбы сокрушался дежурный. — Нанесение тяжких телесных повреждений сержанту Никитину, который находился при исполнении. Протокол видите. Он ему все лицо разбил. — На смешливых глазах Маши выступили две крупные слезы. Ее бурные эмоции растопили сердце дежурного милиционера. — Вот что, невеста, ноги в руки и бегом к Никитину, он до трех у метро будет дежурить, если откажется от показаний… тогда посмотрим.

Всю ночь Маша боролась за честь и достоинство Володи, который мирно спал в обезьяннике. А когда проснулся, даже ее не узнал.

— Вот видите, до чего пьянство доводит, невесту свою не помнит, — сетовал дежурный. — А она сражалась за него как тигрица. На такую жену можно положиться, товарищ Берцев, — уверял задержанного, спросонья таращившегося на Машу, дежурный и все же, не выдержав, на прощание попросил автограф. — Не каждый день чемпионов задерживать приходится!

Потом Маша поехала проводить Володю домой, а по дороге рассказала о его ночных похождениях, умолчав, сколько труда и унижений стоило ей вытащить героя из отделения. Ничего не подозревающий Берцев решил, что она тут вовсе и ни при чем, что имя его сработало само по себе.

— Ну, коль ты конвоировала заключенного до самого дома, а точнее, до собственной койки, давай отметим, — без особого энтузиазма предложил Володя.

— Не знаю, — замялась Маша, — может, я пойду? Тебе отдохнуть нужно.

— Чего там пойду? Ведь ты уже у меня дома. Давай отдохнем вместе.

Володя поставил музыку.

— Нравится? — обнимая бывшую одноклассницу, поинтересовался он. — Маг из Англии привез, кассеты тоже!

— Да, — прошептала Маша, припомнив ему, как они обнимались в подъезде и…

— А я не помню… — обидно бросил Берцев. — Тогда за мной столько девчонок увивалось.

— А сейчас?

— А сейчас мы с тобой. — Он потянул Машу за свитер. — Сними, он нам ни к чему.

— Вов, может, не надо, а?

— Что ты заладила, — рассердился Берцев. — Пришла, значит, надо!

Маша потом будет долго помнить и злиться на себя за то, что, как овца, под дудочку, без особых уговоров, отдалась красавчику Володьке и готова была делать это еще, стоило ему только поманить ее пальцем.

После стольких лет разлуки мускулистый красавец блондин, о котором она втайне мечтала, по которому сохли все девчонки в классе, казался таким желанным…

— Ну все, беги домой. — Сразу же после секса, словно стряхнув с себя ненужную ношу, перевернулся он на другой бок и буркнул: — Вот теперь можно и выспаться. Завтра тяжелый день.

А ей так хотелось прижаться, приласкаться к нему, вспомнить школу, просто поговорить о том о сем. Получается, что не понравилась она ему. Или что-то в ней не показалось ему. В общем, не такими были их отношения в ее мечтах. После ночи близости к неунывающей Маше пришла печаль. Правда, подруга Катя, узнав о неудачном свидании, рассудила по-своему:

— У него столько поклонниц и слава, и деньги, и машина — класс! «Волга», представляешь? Наши девчонки видели, как он по Москве с манекенщицами в ней разъезжал. У него от славы голова кругом! На таких не обижаются. Нужно было как-то поласковее с ним, по-особенному. — Катя зашептала на ухо Маше, как бы она постаралась удержать возлюбленного.

— Да я не умею, — огорчилась Маша.

Катя сделала круглые глаза.

— Ну что ты выпучилась? Никогда не пробовала.

— Зря, — серьезно произнесла Катя. — Я книжку запрещенную на английском читала, называется «Радость секса». Так в ней написано, что для мужчин это очень-очень важно. Это совсем не стыдно. А удовольствие получают оба партнера, больше чем просто так. А он женщинами избалован.

— Ты думаешь, что они?..

— Не знаю. Но если б я так же, как ты, была влюблена…

— Может, ты и права.

После наставлений Катерины Маша сделала еще одну попытку встретиться, чтобы удержать знаменитого красавчика.

— Вов, — позвонила она ему по телефону, — это я.

— Кто ты? — не понарошку удивился великий спортсмен.

— Ну я, Маша, не узнал?

— Узнал, — безразлично отозвался Владимир.

— Ты как?

— Нормально.

— Вов, у меня есть билеты в театр на воскресенье, — заискивающе проговорила Маша.

Катя, сидевшая с ней рядом, состроив жуткую гримасу, замахала руками.

— Потом могли бы пойти к тебе, — поправилась, глядя на подругу, Маша и добавила: — «Отдохнуть». — Она вспомнила слово, которое спортсмен применил, когда уговаривал Машу остаться с ним.

Катя, продолжая изображать влюбленную, интенсивно и звонко целовала воздух и обнимала себя за шею.

— А-а, — догадавшись, о чем это она, вслух произнесла Маша. — Я так соскучилась и хочу…

Катя интенсивно закивала.

— И хочу тебя… — Дальше Маше не хватило слов.

— В воскресенье я не могу, — равнодушно отказался Владимир.

— Не можешь? — Маша вопросительно посмотрела на Катю.

Та, жестикулируя изо всех сил, показывала на часы.

— А-а, — опять вслух повторила Маша, — может, тогда сегодня, вечером… просто так без театра встретимся и отдохнем?

Катя обрадованно, что подруга ее поняла, закивала головой.

— Сегодня?

— Да.

В трубке неожиданно раздался женский визг.

— Не может он сегодня, понимаешь, он за-нят! — закричал почему-то показавшийся ей знакомым девичий голос. — И вообще отвали от него!

Маша огорченно посмотрела на Катю и, не произнеся ни слова, повесила трубку.

— Вот и все, — сказала она. — Ему не до меня. А вообще-то, Катька, я после этого свина Афанасьева… — Маша передернулась, — я чувствую себя испорченной, знаешь, почти падшей женщиной. И мне за это, наверное, ниспослано наказание свыше!

— Почему?

— Не говоря уже о том, что он такой мерзкий и вообще… — У Маши не хватало слов, чтобы выразить свое отвращение. — Представляешь, мне кажется, я никогда не смогу от него отмыться! Захожу в ванную, смотрю на себя голую, и как только вспоминаю, что он дотрагивался до моего тела своими лапами… Фу, — еще раз передернулась Маша. — Так вот, не говоря уж об этом, я чувствую себя развратной, потому что за месяц у меня целых два мужчины!

Маша так расстроилась, что готова была расплакаться.

— Это же не твоя вина, глупая! — утешила ее рассудительная Катя. — Ты же с Афанасьевым вынужденно. — Она прижала к себе подругу. — Ты умеешь нравиться, поэтому ты обязательно найдешь того, кто тебя полюбит по-настоящему.

— Одно дело полюбит меня, другое — я.

— Женщины — существа отзывчивые, если кто-то тебя полюбит и подарит настоящие ласки, такие… — Катя закрыла глаза, представляя настоящего возлюбленного.

— Это ты тоже в книжке прочла?

— Нет, я просто внутри себя чувствую: если тебя ласкают, обнимают, а не просто как твой шеф…

Лишний раз напоминание о шефе вызвало в Маше неслыханное отвращение.

Свин, как его прозвали в отделе, был особой болью Маши. Его потное лицо с заплывшими маленькими глазками снилось ей по ночам, отбивая всякое желания «личной жизни».

— Когда тебя полюбит настоящий мужчина, ты сможешь послать этого Афанасьева куда подальше, а заодно и Вовку, — закончила свою мысль Катя.

Про Вову Маша согласиться никак не могла.

Первую любовь из сердца просто так не выкинешь! Он и есть, наверное, ее «личная жизнь», о которой пытает этот отглаженный, пахнущий дорогой туалетной водой, аккуратный немец.

— Давайте, выпьем за любовь! — с оптимизмом произнесла Маша, вспомнив рассуждения подруги о том, что она обязательно встретит достойного мужчину, который подарит ей настоящие ласки, и опрокинула рюмочку.

Хмель помогал Маше избавиться от грустных мыслей.

— О-о! — удивился Людвиг, последовав ее примеру. — Это очень-очень хороший тост. Тем более из уст такой… такой…

Ее ладонь оказалась в его руке. Он нежно поднес тоненькие пальцы девушки к лицу и поцеловал каждый поочередно, вернее, только дотронулся губами до их кончиков, со значением глядя ей в глаза, от чего по спине у Маши поползли мурашки.

Однако же и вправду все говорят, что она умеет нравиться. Окончательно захмелев и прогнав ненужные мысли из головы, утвердилась Маша в своих чарах. Умеет она подать такой знак, от чего даже мимолетные знакомые сходят с ума!

Она чувствует, как этот немец тоже запал на нее, да и она не прочь. Зачем ей эти свинские сношения на рабочем столе с Афанасьевым или эта небрежная любовь, походя знаменитого чемпиона Вовы? Вот он ее настоящий обожатель, сидит напротив, опрятный, одетый в красивый костюм, хорошо пахнущий иностранец. И ее тоже тянет к нему.

Она дарит ему одну из самых своих многообещающих улыбок, которая таит в себе откровенный призыв к близости.

Он не может выдержать ни ее взгляда, ни многообещающей улыбки и нервно закуривает.

— Может быть, закажем еще? — Людвиг показывает на пустой графинчик.

Официант тут как тут.

— Только не напивайся, — наставлял ее Афанасьев. — Напившаяся баба лишнего болтанет, а потом… сама понимаешь.

— Что лишнего? Я ведь никаких тайн не знаю, — возражала Маша.

— Ну о том, например, что тебе денег не хватает. Они, — начальник многозначительно показал на потолок, — знаешь, потом суммируют и про то, что нам плохо живется, и про все такое.

— Мне хорошо, всего хватает, — рассудительно произносит подчиненная.

— Вот поэтому я тебе его и доверил. Этого Людвига, как его там, Бетховен хренов. Ты за ним присмотри.

— Не умею я присматривать, он ведь взрослый… — подозревая, что шеф хочет ее во что-то втянуть, слабо сопротивляется Маша.

— И в болтовню про пакости всякие с ним не вступай, — не обращая внимания на ее отказ, продолжал начальник.

— Про какие пакости?

— Про разврат. Слышала о таком? У них он пышным цветом на Западе. Нам такого не надо! Ты хоть и совершеннолетняя, но еще мала! — Степан Степанович игриво пролез рукой под юбку, пробуя ущипнуть за ягодицы.

— Да зачем он мне? — уворачивается от постылых ласк Маша. Как и подобает комсомолке, она гордо поднимает голову. — Я… — ей хотелось произнести: не такая. А то, что с ним, толстым, безобразным, липучим, соглашается, так потому, что деться некуда.

Об Афанасьеве ходили легенды как об известном бабнике. Ни одну сотрудницу не пропустил. А друг Машиного отца так долго устраивал ее в эту организацию. С немецким теперь никуда! Теперь только английский в почете!

— Э-э, — понял ее шеф, — я не об этом. Ты, наоборот, если чего, то не отказывайся.

— Чего, если чего? — совсем запуталась Маша.

— Не маленькая, соображай. Страсть у тебя на морде написана. Через край бьет. Мужики таких любят. Если бы не это, сама подумай, зачем бы я на тебя… польстился? Ни кожи ни рожи! Худая, не за что ущипнуть.

Рассердившись сам на себя, что не смог подчиненной правильно объяснить задачу, шеф умолк.

Мария и вправду была худой и не очень-то заметной. Вещи не купишь, все висит как на вешалке. Но было в ней что-то такое, во взгляде что ли, ни один мужчина не пропустит. Потому что у нее эмоции через край бьют. А это мужики чувствуют. И этот Людвиг тоже чувствует. Да и она, как назло, запала на него. Понятное дело, она ведь не кукла какая-нибудь деревянная, и ей человеческие отношения нужны. А он, этот иностранец, такой ласковый, такой нежный, на пальцы ее дышит, припал к ладошке, так что внизу живота захолодело и она не может справиться со своим желанием. Приятно, когда тебя так ласкают. Останавливает одно, укатит он в свою Германию, а ей опять… анализы «на мышку» сдавать.

— Ну так что? — подняв рюмку, налитую из только что принесенного запотевшего графинчика, произнес немец. — Теперь я предлагаю выпить за нас!

— За меня и за вас вместе, — сказала Маша, осушив рюмку до дна.

Громко заигравший оркестр поднял ее с кресла.

— Мне хочется с вами потанцевать, — потянула она Людвига на площадку к оркестру.

Он поддался. Маша двумя руками обняла его за шею и, прилипнув всем телом, повисла, уткнувшись в мягкую шерсть пиджака. Ей было приятно и хорошо, она чувствовала его всего-всего. И ни какой он не враг! Доверяет она ему. Гори огнем этот ее похотливый, лживый шеф!

Людвиг, осторожно отодвинув от себя девушку, напрягся, ощущая, что так долго не выдержит. Однако оркестр распалял с неистовой силой. Саксофонист виртуозно солировал. Душещипательная мелодия пробирала до костей. Вступивший за саксофоном пианист, глядя на худенькую девушку с длинными, до плеч, распущенными волосами и элегантного иностранца, запел что-то о портовой девочке из Нагасаки.

— «У не-ей-ей такая маленькая грудь, — гудел он в микрофон, — А губы, губы алые, как маки. Уехал капитан в далекий путь, Оставив девушку из На-а-га-а-саки!»

— Пойдем ко мне наверх, — зашептал ей в ухо Людвиг.

Оторвавшись от грез, она подняла на него глаза и на секунду очнулась.

— Нет-нет, мне нужно домой! Завтра с утра на работу.

— Я тебя освобождаю от работы, можешь не ходить, — жарко зашептал ей в ухо Людвиг.

— Что вы!

— Ничего! Ты же работаешь на меня?

— Нет. Меня послали к вам. Я работаю на свою страну.

От досады немец остановился.

— Тогда пойдем есть десерт, — сухо отодвинул он от себя переводчицу.

— И кофе, — согласилась Маша.

— Если пожелаешь.

— Желаю, — томно протянула она.

За столом он, не в состоянии успокоиться, положил ей руку между коленями. Она сжала худенькие коленки.

— Маша. Мама тебя зовет так? — Не выдержав, он обнял ее.

Девушка доверчиво прильнула.

Секс так и бил из этой маленькой чертовки. Она сводила его, повидавшего мужчину, с ума. Он ничего не мог с собой поделать. Ради нее он был готов на все.

Она кивнула.

— Я тебя полюбил. — Он сказал это очень серьезно. — Так признаются у вас в любви, да?

— Ага. Сейчас вы скажете, что вы давно не любите свою жену. — Маша покачала головой, как это делают умудренные опытом женщины.

— У меня нет никакой жены. И даже любимой девушки нет.

— А сколько вам лет? — В памяти всплыли слова Афанасьева о развратных иностранцах, и она посмотрела на него с тоской.

— Сколько дашь?

— Много.

— Все же?

— Вы старше меня…

— Это важно для тебя?

— Это для меня хорошо. Терпеть не могу сопляков! — опять припомнив что-то неприятное из своей недолгой сексуальной практики, воскликнула Маша.

— Я рад. — Спешно расплачиваясь с официантом, он в нетерпении подтолкнул Марию к выходу. Замигавший свет сообщал засидевшимся посетителям, что пора-пора!

— Мое пальто и сапоги, — заметив, что они благополучно, минуя гардероб, направились в холл отеля, не очень уверенно попросила Мария.

— Сейчас. — Людвиг подошел к киоску. Продавец что-то ловко завернула ему в пакетик.

— Пойдем, я покажу тебе подарок. — Он жестом показал наверх, в номер.

— Я пойду… только никакого подарка, ну пожалуйста, — жалобно попросила Маша.

— Как знаешь, — пожав плечами, не понял Людвиг и, крепко взяв ее за руку, потянул к лифту.

Полная дама с высоким начесом и выщипанными бровями, дежурившая по этажу, окинула Машу презрительным взглядом:

— Вы кто? Паспорт.

— Я… я… — залепетала Мария.

— Она моя переводчица, — строго произнес Людвиг и положил полной даме на столик купюру.

— Спасибо, не надо, — быстро спрятав денежку в стол, защебетала надсмотрщица и предостерегающе зашептала: — Поосторожнее, у нас патруль.

— Патруль, это что? — снимая с Маши прозрачные чулки, в нетерпении шептал Людвиг.

Откинувшись на подушки, она подставила ему свое тело.

— Вот так, умница, — стаскивая с нее узкую юбку, приговаривал он. — Приподнимись. Снимаем чулочек, один, другой. — По телу девушки вновь поползли мурашки. — Тебе холодно? — заботливо спросил он. — Сейчас-сейчас я тебя согрею. Мы ляжем под одеяло. Снимаем… свитер, подними ручки. Боже, ты просто статуэтка!

Желание настолько захватило их обоих, что свитер он снять с нее не успел. Не выдержав, они бросились друг другу в объятия.

Потеряв голову от страсти, они метались по постели.

— Где? Где ты была раньше? Я столько лет бессмысленно потерял в своей жизни, — разглядывая юную худенькую женщину после секса, с обожанием шептал Людвиг. Он гладил и целовал ее тело, не желая выпускать ни на секунду.

Принимая его ласки, против которых невозможно устоять, Маша тем временем размышляла, почему мужчины такие разные. Почему жирному свину Афанасьеву требуется животный секс, Володя благосклонно позволяет любить себя и только этот деликатный иностранец чутко откликается на все ее невысказанные желания, на любой ее даже незначительный жест.

— Хочешь, пойдем в ванную? — проводя пальцем по вспотевшей ложбинке плоского живота Маши, предложил Людвиг.

— Может, скажешь, что у тебя есть шампунь?! — томно поинтересовалась разнеженная любовными играми Маша.

— Конечно. У меня целый шкаф с шампунями, — смеется Людвиг.

— Тогда хочу…

— Ты меня не утопишь? — нырнув в мягкую душистую пену, мурчит она от удовольствия. Он, захлебываясь, пытается целовать ее тело под водой.

Пузырьки с разноцветными жидкостями на полке завораживали не избалованную хорошей парфюмерией девушку.

— Вот почему ты так пахнешь! — обнюхивая его густые жесткие волосы, втягивала аромат Маша. — Я так люблю шампуни, а у нас их так трудно достать!

— У вас нет шампуней? — удивился Людвиг.

— Не-а. — Забыв о наставлениях начальника, русская девушка призналась в страшной тайне.

— Выходи за меня замуж, я подарю тебе целый косметический магазин.

— Как это магазин?

— Сейчас все расскажу. Только сначала… обними меня так же, как там, в зале.

— Как?

— За шею. Вот так. И прижмись так же.

— Я не помню как.

— Ты потрясающая! Ты все чувствуешь! Я схожу от тебя с ума. Знаешь, что мы будем сейчас делать? Я тебя кое-чему научу.

— Меня не надо ничему учить! — опять вспомнив наставления Афанасьева, отпрянула Маша.

— Да, совсем забыл, обещанные перчатки!

Он выскочил из ванны и мокрыми руками вытряхнул из пакетика тоненькую замшу. Перчатки пролетели над головой.

— Лови!

— Ой, как жалко, они намокнут! — подставляя пенные ладони, пискнула Маша.

— Надевай!

— Жалко! Мокрые руки.

— Ничего не жалко. Завтра получишь новые!

Они любили друг друга напролет целую ночь. Забывшись коротким сном, они, просыпаясь, вновь с неистовой силой наверстывали упущенное.

Из номера он проводил ее утром. Надсмотрщицу уже сменила другая.

— Вы из какого номера? — по новой набросилась она на Машу.

Еще одна десятка успокоила ее бдительное любопытство.

Маша жила с мамой, папой и братом в коммуналке. Одна большая комната: телевизор, диван и родительская кровать за гардеробом. На диване спал брат. Маша каждый вечер стелила себе раскладушку.

Папа, увлекаясь футболом, иногда забывался и громкими возгласами поздними вечерами будил девочку.

Она затыкала уши и, накрывая голову подушкой, засыпала вновь.

— Во время войны спали стоя, — оправдывался папа, когда Маша упрекала его утром за ненавистный футбол.

Машин папа во время войны был военным переводчиком.

Когда Маша пошла в пятый класс, о том, чтобы выбрать для изучения другой язык и речи быть не могло. Отец все силы отдал, чтобы передать дочери свои знания, с детства разговаривал с ней по-немецки.

— Тебе обязательно пригодится, — обещал папа. И Маша прилежно училась шпрехать. Папа оказался не прозорлив. После окончания вуза дипломированная переводчица узнала, что немецкий язык перестал пользоваться спросом. На работу устроиться можно было только с английским. От ран, полученных на войне, папа рано умер. Через фронтового друга папы, который очень старался помочь осиротевшей семье, Машу взяли в отдел престижного министерства. Отдел занимался закупками медицинского оборудования для страны.

Иностранный бизнесмен, владеющий собственным концерном, Людвиг Штайн, приехав с внушительной делегацией на международную выставку, привез новые образцы медицинской техники, которую надеялся продать в Советский Союз. Маша работала с ним на всех официальных встречах и принимала участие в переговорах. И он продал. Заключив многомиллионную сделку, немец бурно праздновал победу, считая, что не последнюю роль в этом сыграла русская девушка. Не только по причине безупречного знания немецкого. Она вдохнула в Людвига жизнь. Любовь к ней окрылила его, придала уверенность в себе. С таким настроением можно свернуть горы. И он свернул. Каждый день с нетерпением ожидая ночи с этой хрупкой русской девушкой, в которой не иссякал поток энергии, он подумывал о своем будущем, которое в мыслях связывал с ней. Она словно перекачивала в него жизненные силы, привязывая к себе навсегда.

После окончания выставки немецкий предприниматель приехал в министерство, где трудилась Маша, и предложил принять в Германии за свой счет группу сотрудников для обучения работы на проданном им оборудовании. В качестве переводчика для общения с ними он пожелал видеть Машу.

— Она хорошо знает язык. Мы сработались, — обосновал он свою просьбу в министерстве.

Известие об этом Маше принес шеф.

— Чем это ты его взяла? — требуя для себя награды за посредничество, вновь протягивая к ней свои липкие лапы, интересовался прилежный семьянин Степан Степанович. — Прямо вился этот Бетховен вокруг меня! И так, и эдак… Да, ладно я на тебя не в обиде. Ты давай, раздевайся по-быстренькому, скоренько-скоренько, а то я сегодня жене вовремя прийти обещал. Что рот-то раскрыла, растерялась? — приговаривал он. — Чай теперь на подушках привыкла, жестко у шефа на столе ноги-то задирать? — пыхтел он. — Повыше-повыше поднимай, не ленись. Неудобно, что ль, после гостиничных перин?

— Мне больно, — принимая на себя стокилограммовую тяжесть его тела, стонала от отвращения Маша.

— А с этим фрицем хорошо было? А? Не больно? Расскажи, как он тебе… — возбуждаясь, рычал начальник.

— Не было у меня ничего с ним! — закрывая глаза, глотала она слезы.

— Как же, не было! Дежурная по этажу из отеля донесла. До утра ты с ним что, о медицинском оборудовании разговаривала?

Маша молча сносила унижения.

— Все, иди себе. — Наскоро удовлетворив похоть, шеф застегнул ширинку и подтолкнул Машу к выходу. — Оформляют тебя на выезд. Мне скажи спасибо! Поручился за тебя. Надежная, комсомолка, сказал. Ты про меня, надеюсь, не забудешь?

Маша, отвернувшись, оправлялась после ненавистного секса.

— Поняла, что я имею в виду?

— Нет.

Шеф выразительно посмотрел на нее.

— Завтра снова к вам сюда прийти? — пробурчала она.

В этот момент она ненавидела все: и себя, и этого грязного, плохо пахнущего мужчину, и даже ничего не подозревающего немца. Ведь надо же было такому случиться!

— Ну и глупая ты! Видик мне привезешь, поняла?

— Что вы! — Маша всплеснула руками. — Я вовсе не хочу никуда ехать, ни в какую Германию. Я собиралась…

Маше так хотелось наврать, сказать, что выходит замуж за известного спортсмена Владимира Берцева, и тогда… конец и их отношениям, и этой никчемной поездке за границу. Только Володя больше не звонил.

— Плевать мне, что ты собиралась, — разозлился не на шутку шеф. — Все деньги, что он тебе будет платить, складывай, на дрянь не разбазаривай, потом съездишь в такое место, я тебе адрес напишу, там видиками к нашим телевизорам торгуют. Стоят недорого. Это у нас…

— Как недорого? — На глазах Маши выступили слезы. — Они стоят половину «Жигулей», где я вам столько денег насобираю.

— Глупая, это у нас они так стоят, а там…

— Я не хочу никуда ехать!

— Тебя посылает Родина, хочешь ты или нет! Все! О видике поговорим позже. На месяц едешь. Мир посмотришь. И с этим, как его там, Бетховеном пообщаешься. Он тебе ФРГ покажет! Поняла, дуреха! — Шеф орал, словно медведь в берлоге. — Этот немец, когда про тебя спрашивал, прямо весь заходился. Что он в тебе нашел? — Шеф опять притянул Машу к себе и немытой лапой пробрался под юбку. — Фу ты, — разочарованно протянул он, натолкнувшись на худенькие бедра. — Черт-те что! Ни кожи ни рожи! Везет же таким! Вот Сазонову хотя бы взять! Так баба в теле, и сиськи, и…

— Отправьте вместо меня Сазонову. Она хорошо говорит по-немецки.

— Не учи меня, кого посылать! — окрысился шеф. — Ей до тебя в этом еще… Только в этом. Во всем остальном! — Шеф улыбнулся, вспоминая аппетитную Сазонову. — И что они все в тебе находят?

— Отправьте Сазонову, я, если хотите… — Маша решила, что уж лучше здесь отрабатывать повинность, чем на видик в Германии собирать. Знала она своего шефа, если что задумал, не слезет с нее.

— Да не желает он Сазонову!

— Он ведь ее не видел. Она красивая, одевается хорошо. Все шмотки из-за границы.

— Он ее лошадью обозвал, вот так! — раскололся шеф. — И еще, когда мы выпили с ним, сказал, что с такими знаниями языка только солдат в борделе обслуживать. Ха-ха-ха, — противно рассмеялся он.

— Не может быть, он так сказал? — не поверила Маша.

— Ну не говорил, просто намекнул, тебе не все равно? Или обиделась за своего хахеля?

— Никакой он мне не хахель!

— Знаю я про тебя все! Слаба ты на это дело. А? — Он опять залез Маше под юбку.

— На какое дело? — не поняла Маша.

— Ну, поговорка такая есть: «Слаба на передок». Не слышала? Мала еще! В общем, так, оформлять тебя будем. Подготовься. С райкома начнем.

Все партийные съезды Маше пришлось выучить вновь наизусть. После сдачи экзаменов по истории партии в институте знания подрастерялись, пришлось зубрить снова. Оставалось пройти медицинскую комиссию. С этим Маша считала, что вообще не будет проблем. В ведомственной поликлинике своего министерства недавно полную диспансеризацию проходила. Но со здоровьем оказалось не все так гладко.

— Выпустить за границу я вас не могу, — сказала ей после осмотра врач-гинеколог.

— А в чем дело? — всполошилась Маша.

— У вас воспаление придатков.

— Так ведь я только-только диспансеризацию прошла. Ничего не нашли.

— Не хотели и не нашли, — поучительно заметила врач.

— Не болит ничего, — пожала плечами Маша.

— Не важно, что не болит, в каждый момент любое может случиться. И тогда что? Государство за вас будет лечение оплачивать?

— Нет. Меня немецкая сторона принимает. Они обязательство написали.

— Не знаю, не знаю, что они там пишут. Это их дело. А наше — следить, чтобы больные за границу не ездили.

— Ладно, — вздохнула Маша, подумав, что хоть повод есть от кабальной поездки отказаться. — Значит, лечить будете?

— Кто?

— Вы.

— Мы, дорогуша, только заключение об отказе в вашем выезде пишем. А кто вас будет лечить, это не наше дело. — Врач многозначительно посмотрела на Машу.

… — Господи! — услышав ее рассказ о болезни, развел руками шеф. — Неужели не догадалась, дать ей было нужно!

— Что дать?

— Коробочку хороших конфет или там, чего вы бабы любите, духи, наверное.

— У меня все равно ни того, ни другого нет, — с облегчением вздохнула Маша.

— Стой, не уходи, — потребовал начальник, когда Маша собралась улизнуть под шумок.

— Позвоню главврачу. У меня с ним контакт.

Разговор занял всего несколько минут. Видно было, что шеф договорился.

— Вот возьми. — Он открыл сейф и вынул оттуда прозрачную коробочку. В ней красовалась подарочная ручка фирмы «Паркер» с золотым пером.

— Запомни, от сердца отрываю. Один фирмач подарил.

— Зачем она мне?

— Отнесешь главврачу. Слышала, как я с ним разговаривал?

— Что сказать?

— Ничего не надо говорить. Отдашь, и все. Дело, можно сказать, в шляпе. Придатки твои у каждой можно найти.

— Не придатки, а воспаление.

— Вот и его тоже. Соображать надо! Врачи ведь тоже люди. Сидят там, в поликлинике, выездные карты оформляют и ни-че-го с этого. Кумекаешь? А ты в такую страну собралась? В ФРГ!

После оформления медицинской карты ее вызвали в отдел кадров министерства.

Дамочка, засевшая в окружении металлических сейфов, с пронизывающим, словно рентген, взглядом подозрительно оглядела Машу с ног до головы. Явно оставшись недовольна ее короткой юбкой и длинными распущенными волосами, она ехидно сказала:

— Вот анкету вашу сморю и что?

— Что? — в надежде на отказ повторила за ней Маша.

— Про отца никаких подробностей.

— Я же написала: умер.

— Недостаточно.

— Как недостаточно?

— Нужно добавить, где похоронен.

— На кладбище.

— На каком кладбище? — раздражаясь на Машину бестолковость, рассердилась начальница отдела кадров.

— Где писать?

— Вот тут.

Дождавшись пока Маша впишет название кладбища, она продолжила допрос.

— На вопрос были ли вы в плену, почему поставили прочерк?

— Ну я же не была!

— Вы на меня голос не повышайте! Так надо прямо и писать: «Не была».

— Не могла я быть в плену, потому что родилась после войны, понимаете?

— Еще. Были ли интернированы вы или ваши родственники? — словно у нее в ушах бананы, продолжила начальница. — Опять прочерк?

— Да. Про себя я уже сказала.

— Про всех членов семьи подробненько.

— Отец умер, написала. Мама во время войны ребенком была. А брат и вовсе недавно родился.

— Не важно. Все равно вашей рукой должно быть написано.

Звонок по телефону прервал их утомительную беседу. Вновь на выручку Маше пришел шеф. Маша услышала его голос в трубке.

— Сейчас-сейчас, — защебетала начальница, — уже иду. Ой, какое вам спасибо. Я так об этом давно мечтала. Конечно, все в порядке. Немного побеседовали. Непонятливая она у вас. Да-да. Уже все поправила. Ха-ха! — заржала тетка. — Экий вы шутник! — Тряся толстым задом, начальница отдела кадров, не забыв, однако, убрать документы в сейф, бросилась к двери.

— Ты пока поговори с ней, — обратилась она к помощнице, сидевшей напротив за столом. — Как тебя учила. Я мигом.

Стоило ей исчезнуть, как молоденькая помощница набросилась на Машу:

— Ну, тебе повезло! Слушай за целый месяц там столько всего можно накупить! Командировочные сэкономишь.

— Мне их не дают.

— Ты за счет принимающей стороны? — со знанием дела воскликнула помощница. — Это же еще лучше. Консервы наши есть не придется. Фирмачи, как мы, не скупятся. Слушай, привези мне зонтик импортный. Они там, говорят, копейки стоят. Их после дождя даже в урны выбрасывают. А? Очень тебя прошу, так хочется.

— Хорошо, — без энтузиазма отозвалась Маша.

Вообще последнее время Маша обратила внимание, что сотрудники, узнав, что она уезжает на месяц за границу, стали относиться к ней как к священной корове. Кто без очереди в буфете пропустит, кто просто остановит в коридоре за жизнь поговорить. Даже те, кто вовсе не замечали ее, теперь при встрече вежливо раскланивались. Почувствовала она изменения даже у близкой подруги Кати. Скудные пожитки Маши, которые они разложили по комнате, чтобы собрать чемодан для поездки, ужаснули ее. Не дававшая никому свои вещи «поносить», Катя предложила ей новую кожаную куртку.

— Возьми с собой. Что ей будет? — Видя бедственное положение Маши, подруга наступила себе на горло. — Кожа ведь она вечная. Зато ты как человек в ней выглядишь. Свитер твой хваленый венгерский весь катушками пошел! Не надо было спекулянтам за него столько отдавать!

Маша раздумывала. Такую дорогую вещь напрокат брать не решалась. Если что с кожаной курткой случится, век за нее не расплатиться!

— Глупая, ты же не в какую-то там ГДР едешь, а в Западный Берлин! Люди в Западном Берлине, знаешь, как одеваются?

В Западном Берлине люди, конечно же, были одеты хорошо. Но вовсе не так, как себе представляла Маша. В ее воображении по улицам должны были ходить дамы в длинных роскошных платьях, подметать асфальт хвостами чернобурых горжеток, выходя из роскошных лимузинов. Она помнила это по книгам и старым довоенным фильмам.

Людвиг посмеялся над ее разыгравшимся воображением.

Сам город потряс Машу настолько, что в первые дни она просто замирала от увиденного и, потеряв прежнюю разговорчивость, ушла в себя. Знаменитая улица развлечений Курфюрстендамм со своей столетней историей, символ процветающего Запада, с ночной жизнью, богатством и роскошью, соперничающая со знаменитыми Елисейскими полями в Париже, как объяснил ей Людвиг, поразила девушку. А в самом высоком здании — торговом центре «Европа», — где они поднялись на двадцатый этаж, Маша замерла от восторга, созерцая весь город как на ладони. На боковых улочках, прилегающих к центральной, — сверкающие вывески баров, ресторанов. Парки и озера, которых оказалось великое множество, выглядели с высоты крошечными, игрушечными.

Стараясь, как можно больше запомнить во время прогулок с Людвигом, она из всех сил глазела по сторонам. Стекло, бетон, высоченные здания, яркие витрины магазинов, обилие и разнообразие товаров, шикарные автомобили, мягко скользящие по чистому асфальту, и она сама, несущаяся в одном из них! Такое можно было увидеть разве что в кино. Про еду и говорить нечего! Множество красочных упаковок ошеломляло не избалованную разносолами русскую девушку. И никаких очередей!

Темнокожий уличный продавец, поймавший взгляд Маши, подарил ей банан.

— Пробуйте, — предложил он.

Маша обернулась на Людвига.

— Мы едем на ужин, — удивился непонятливый немец.

— Всего один… — не смогла удержаться от соблазна девушка.

— Выбирай сколько хочешь, — пожал он плечами.

Наслаждаясь изобилием, Маша объедалась фруктами, которых зимой в Москве не найти.

Она поражала немца своим безудержным умением радоваться всему: вкусной еде, красивой одежде в магазинах, глянцевым журналам, стильно обставленному офису бизнесмена. Бурный восторг вызывала сытая и веселая жизнь.

Людвигу нравилось за ней наблюдать.

— Все, что здесь выставлено на витрине, есть в продаже? — облизывая на ветру трубочку с мороженым, закусывая апельсином и одновременно пожирая взглядом заурядные туфельки, наивно интересовалась она.

— И даже более того, — смеялся Людвиг. — Все, что есть в наличии, выставить невозможно.

— А у нас наоборот. Мы привыкли только смотреть на витрины и даже не спрашиваем, есть или нет.

— Я знаю, — сочувствовал Людвиг. — Здесь ты можешь купить все, что нравится. И я готов тебе делать подарки. Я готов, понимаешь? — Притягивая за воротник смеющуюся физиономию, Людвиг целовал ее прямо на улице. Она озиралась. — Пойдем, я тебе покажу кое-что еще. — На Виттенбергерплатц он насильно попытался затолкать ее в один из изысканных магазинов с названием «КаДеВе».

— Нет-нет, мне ничего не нужно, — вспоминая наставления шефа и обязательство, портившее ей пребывание за границей, пугалась Маша.

— Как не нужно? Давай тебе купим что-нибудь вместо твоего пальто? Только посмотри, сколько всего здесь!

— Зачем мне пальто? У меня это еще хорошее.

— Да, но уже не новое, — деликатно напоминал немец, показывая на витрину, против которой не могла бы устоять ни одна женщина.

— Еще поносится, — озабоченная материальными проблемами, как взрослая женщина, повторяла она слова мамы.

Конечно, полушубок с капюшоном из заячьего пушистого меха, что выставлен на витрине, хотелось очень. Но еще больше хотелось длиннополую шубку из норки. Она видела точно такую у одной фирмачки во время выставки. Та небрежно сбросила ее с себя, придя с улицы, прямо на офисный стол. Маша вспоминала, как замерли от зависти русские девчонки, пожирая глазами мех. Потому что даже дотронуться до такого… не хватало смелости!

— Может, заячий полушубок купим, — уговаривал ее Людвиг, глядя, как Маша ходит вокруг него. — Я тебе подарю. — Маша пугалась. — Он ведь совсем не дорогой! — огорчался Людвиг.

Однако Маша сопротивлялась, как могла. Не понимал немец ее проблем. А если, кто из своих обратит внимание на ее заячий полушубок? Точно донесут. В Москве потом замучают: где, да за что такое привалило!

И так Людвиг уговорил ее по-тихому пожить у себя, объяснив всем, что для нее пришлось снять номер в другом отеле.

— Всем места не хватило, — объяснил он руководителю делегации.

Привыкших к недостатку всего русских это не удивило. Проблемы и у капиталистов есть, что поделаешь!

— Если не понравится, всегда сможешь вернуться в отель, — уговаривал он Машу и при этом смотрел на нее такими ласковыми глазами, так нежно целовал глаза, шею, пальцы, что Маша не могла устоять. — Номер для тебя действительно оплачен, — обрадовавшись, что Маша согласилась, уверял немец. — Но у меня тебе будет удобнее. Большой дом, комната для гостей, все в твоем распоряжении.

Первую ночь Маша не могла сомкнуть глаз. Даже не отвечала на ласки немца.

— Ты меня разочаровываешь, — в шутку говорил он. — Что с тобой? Тебе у меня плохо? Или что-то не так? — Он притягивал ее к себе, ласково обнимая, шептал: — Полюби меня, как тогда в Москве? Что с тобой? — настойчиво спрашивал он.

— Мне тут тревожно, — честно признавалась она ему. — Там у меня свой дом, понимаешь, все привычно, а здесь…

— Вот-вот, я хочу знать, чего тебе здесь не хватает для полного счастья, только скажи? — допытывался он.

— У меня тут так много всего… — Маша показывала указательным пальцем на свою распухшую от мыслей голову, — столько всего неожиданного.

Проблемы с покупкой магнитофона не давала покоя.

Людвиг, не догадываясь ни о чем, улыбался. Он делал все, чтобы расшевелить ее, пытался вернуть ту беззаботную, веселую Машу, которая так страстно отдавалась ему в Москве.

— Может быть, у тебя денежные проблемы? — мучился он в догадках.

— Нет-нет, — пугалась она.

Ей не хотелось посвящать его в свои тайны.

— Я дам тебе денег, сколько нужно, — чувствуя что-то, напирал он. — Только скажи!

— Мне всего достаточно, — уверяла его Маша.

К ужасу Маши, складывающей по копеечке немецкие марки, часть из них все же пришлось потратить на себя.

— Моя мама приглашает нас на обед, — как-то заявил Людвиг.

— Всех? — удивилась Маша.

— Ты имеешь в виду всю вашу делегацию? — рассмеялся Людвиг. — Нет, только нас вдвоем. Я столько о тебе рассказывал. Она желает посмотреть на удивительную русскую девушку, которая так отлично говорит на нашем языке.

Он, конечно же, лукавил. Намерения у немца были куда более серьезные. Ласковая, открытая Маша покорила его сердце. Он все больше и больше привязывался к ней, но перед тем как принять серьезное решение, все же хотел представить ее будущей родне.

— Обед по случаю чего? Кто-нибудь еще будет? — волновалась Маша.

Для беспокойства причин было много. Во-первых, без ведома руководителя делегации посещать иностранцев не полагалось, во-вторых, на визит придется потратиться. Не идти же в венгерском свитерке, который, как сказала Катька, весь пошел катушками!

— Не волнуйся! Обычный воскресный обед. Сестра, племянница и еще пара родственников, — успокоил ее любовник. — Они совсем не страшные, обыкновенные люди.

— У твоей мамы собственный дом?

— Да, небольшой, такой, как у всех, — не желая ее пугать, слукавил немец.

Но как только они въехали в ворота солидного замка, Маша поняла, что это не так. По толстым стенам и солидному зданию с семейным гербом на фасаде чувствовалось, что здесь проживают наследники знатного и старинного рода.

Сам же визит Маши с Людвигом походил на настоящие смотрины. Даже немногочисленная прислуга, исподтишка бросавшая на русскую девушку выразительные взгляды, давала это понять. Маша чувствовала себя как манекен на витрине. Зря не послушалась Людвига и не купила то, что советовал он.

Не спасли туфельки на высоких каблуках, что Маша привезла из Москвы, и те вещи, на которые ей все же тайком от немца пришлось выложиться. Теперь она поняла, как ошиблась. Конечно же, не стоило экономить!

— Вашу одежду? — пряча улыбку, попросила горничная при входе.

Маше пришлось подать служанке свое выношенное пальто с лисьим воротником. И шапка-ушанка, на которую оборачивались на улицах немцы, тоже перекочевала в руки горничной. Та, задержавшись на ней дольше положенного, явно разглядывала причудливый и незнакомый для нее головной убор.

Мохеровый шарф Маша решила оставить на себе. Мало ли что!

Перед отъездом мама подарила его Маше. «От папы остался, в «Березке» куплен. Не потеряй, — предупредила мама, как о последней семейной реликвии. И, вздохнув, произнесла: — Все-таки за границу едешь, там выглядеть нужно не кое-как, а хорошо. Чтобы в грязь лицом не ударить».

— Вам зябко? — тут же поинтересовалась сестра Людвига, показывая глазами на теплый шарф, вовсе не подходивший к ее и без того безвкусному наряду.

— Да, — отшила ее Маша.

В центральном зале старинного особняка действительно было прохладно.

— Ханс, — обратилась к слуге мать Людвига, — растопи, пожалуйста, камин. Гостье холодно.

Портреты предков презрительно, как показалось русской девушке, смотрели на нее со стен.

— Мы привыкли к прохладной температуре, у нас тут сильных морозов не бывает, — чопорно заметила хозяйка.

Однако мохеровый шарф пришлось отдать. Пристали! Легкая, очень открытая кофточка в легкомысленный горошек из полиэстра и пышная блестящая юбка из подобной же синтетики, как назло, вставшая от ледяного приема колом, не спасали от холода, только вызвали у присутствующих кривые ухмылки. Зря таскалась она в «черный район» на большой вещевой рынок. Только деньги на дорогу потратила! Как она сейчас смотрится, просто стыдно сказать! Вырядилась, словно с Катькой на танцы в подмосковный дом отдыха собрались. А в этом доме у немцев свои порядки, и одеваться тут принято совсем по-другому.

Мать Людвига и сестра, обе длинные и прямые женщины, напоминающие телеграфные столбы, выглядели в понимании Маши как настоящие аристократки. А потому свысока, нарочито не замечая ее павлиньего наряда, общаясь с ней. Семья Людвига, а также немногочисленные гости, приглашенные на обед, все были облачены в добротную классическую одежду. Совсем даже не нарядную, на взгляд Маши, напротив, излишне скромную, словно не желая подчеркивать свое превосходство и богатство. Маше не переставало казаться, что каждый при взгляде на нее прячет презрительную насмешку. Ну не угадала она в выборе одежды! И что ж! И туфли на высоченном каблуке, и искусственный недышащий материал, дешевенький, рыночный, — все явно не к месту. Ну откуда им знать, что выставленную в витринах их роскошных магазинов одежду Маше даже на картинках не приходилось раньше видеть ни-ко-гда! Им бы за польскими колготками или гэдээровским лифчиком по три часа в очередях помаяться!

Ощущение скрытого презрения к ней, как к человеку иного круга, не оставляло Машу. Даже показалось, что кто-то высказался о ней вслух.

Напряжение достигло пика, когда фрау Штайн предложила перед обедом аперитив.

— Кто из дам предпочитает сок, кто легкое вино? — негромко, словно на похоронах, поинтересовалась хозяйка.

Уложенные в прическу седые волосы, выглаженная массажами и дорогой косметикой кожа говорили о том, что она тщательно заботится о своей внешности.

По всему чувствовалось, что эта породистая женщина в молодости была красива и пользовалась вниманием у мужчин. Да и сейчас ее зеленые глаза не угасли, обладали притягательной силой.

— Мне, пожалуйста, шнапс, — громко, без стеснения заявила Маша.

— Что-о, простите? — Фрау Штайн, несмотря на воспитание, даже раскрыла рот.

Она ведь не знала про проблемы девушки с желудком. Про то, что еще со студенческих лет от еды впопыхах, от вечной сухомятки в командировках, от отсутствия зимой витаминов у этой молоденькой русской разыгрался гастрит. Именно так диагностировал врач.

«— А потому, милая девушка, если не хотите проблем в старости, сейчас не пить и не курить, — посоветовал он.

Маша покуривала редко. Пить и вовсе не выпивала. Правда, если придется, в кругу друзей предпочитала сладенькие настойки, ликеры, шампанское.

— Вот уж это вам категорически запрещено! — напугал ее врач. — Все мы люди, и если что, то уж лучше чистенькой рюмочку. От рюмки водки никакого вреда.

— Я в Германию еду — там, наверное, нет водки, — перед отъездом пожаловалась Маша врачу. — От выпивки никуда не денешься: приемы, банкеты.

— Там есть заменитель водки, замечательный напиток шнапс. Я во время войны пробовал».

— Шнапс, что тут особенного? — Маша сразу почувствовала, что брякнула не то.

Людвиг расхохотался.

— Она шутит. Давайте все выпьем шампанское! Я рекомендую прекрасное французское…

— Не шучу, — насупилась Маша. — Я хочу попробовать немецкий шнапс.

— У нас есть в доме шнапс? — обращаясь к прислуге, сокрушенно покачала головой фрау Штайн.

— Найдется, — пряча улыбку, отозвалась пожилая служанка.

— Принесите, пожалуйста, — церемонно проговорила хозяйка дома. — Подайте в графине.

«Экая важность! — фыркнула про себя Маша. — У нас все из бутылки пьют».

— Конечно, фрау Штайн. — Прислуга удалилась и вернулась с подносом, на котором возвышалась рюмка со шнапсом и небольшое канапе.

Маша выпила и посмотрела по сторонам. Все уставились на нее, словно в цирке на фокусника.

Изумление достигло пика, когда закуска, предложенная ей, так и осталась нетронутой.

Брови фрау фон Штайн, взметнувшись вверх, так и прилипли к волосам, откуда брал начало затейливый кок ее прически.

Людвиг, улыбаясь, продолжал зачарованно смотреть на возлюбленную. Пробрать его не могло ничто. Даже осуждающий настрой родственников.

Однако Маша, чувствуя, что попала впросак, разнервничалась еще больше и назло всем пожелала повторить.

— Еще шнапса? — с выражением ужаса на физиономии уточнила мать Людвига.

Маша кивнула.

Залпом опрокинув в себя вторую рюмку, она на этом не остановилась. Решив продолжить демарш, Маша попросила сестру Людвига Герду покинуть место за роялем.

Та старательно, создавая атмосферу семейной встречи, с момента прихода гостей мучила замечательный инструмент. Ей на ухо наступил медведь, а потому она долбила рояль, бесконечно спотыкаясь и делая ошибки в простенькой музыкальной пьеске.

Заняв ее место, Маша с вызовом поинтересовалась, что желают послушать гости.

Все замерли в ожидании очередного казуса.

Взяв два аккорда из известного произведения Бетховена, Маша победоносно обернулась на притихшую публику и заиграла.

Играла Маша легко и эмоционально.

Музыке ее мама учила с детства. Мама окончила консерваторию и вообще была одаренной пианисткой. Но однажды сломала палец. С тех пор просто подрабатывала, давая частные музыкальные уроки, а когда умер отец, устроилась на работу в училище. Но от Маши не отставала. И ладошку держать заставляла, и гаммы ежедневно повторять. «Пианисткой не станешь, зато техникой игры ты у меня овладеешь!» — приговаривала мама.

За Бетховеном Маша исполнила Чайковского. А потом сложное произведение Баха. Людвиг, не подозревавший о ее возможностях, был потрясен.

Еще вчера полуголодная русская девчонка фотографировалась в Берлине на фоне мясной лавки, стараясь запечатлеть себя для соотечественников среди западного изобилия ветчин и колбас, а сейчас?..

Музыка смолкла.

Маше скупо похлопали, удивленные ее музыкальными способностями, однако не давая почувствовать себя победительницей.

Отличали ли они ее сносную игру от бездарной, ей было все равно. Важно, что она показала этой чванливой публике, на что была способна. И чтобы закрепить свою победу, вошла в раж и прочла стихотворение Гейне, подозревая, что не каждый из присутствующих мог повторить его наизусть.

Это были любимые стихи папы. Он разучивал их с Машей давным-давно. Разучивал, объясняя смысл каждой строчки великого немецкого поэта, проникнутые тонкой иронией, высмеивающей лицемерие и ханжество немецкого общества:

с обидой на холодный и чопорный прием эмоционально читала Маша.

После этого взволнованный Людвиг предложил Маше остаться с ним навсегда.

В одной из комнат фамильного замка он показал ей под портретом знаменитых предков потайную нишу, в которой были спрятаны ценные для семьи реликвии, хранившиеся в темной резной шкатулке, и предложил выбрать один из перстней.

— Мне не нужно, — застеснялась Маша.

— У нас в доме существует традиция. Тому, кому предстоит присоединиться к нашему роду, войти в семью Штайнов, нужно выбрать себе одну из семейных реликвий.

— Тогда вот этот. — Маша протянула руку к затейливому изящному изделию.

— Может, вот тот. — Людвиг показал ей на массивный перстень.

— Не-а, мне нравится этот.

— Точно? — переспросил Людвиг.

— Абсолютно! А что?

— Поздравляю! Ты выбрала перстень счастья. Тот, от которого ты отказалась, перстень смерти и самоубийц.

— Фу! У тебя такие были в семье?

— Легенда гласит, что мой прапрадед был очень жизнелюбивым человеком. Но при женитьбе выбрал именно его.

— Наугад? Так же как я тот, другой?

— Да.

— И что?

— И однажды он заболел неизлечимой болезнью.

— Раком?

— Возможно. И очень страдал. А потому упросил молодую жену приготовить ему яд.

— И выпил?

— Да.

— А перстень остался?

— Как видишь.

— И никто позже его не выбирал, да?

— Выбирали.

— И что-о?

— С ними тоже происходили плохие вещи. Тебе об этом не надо знать.

— Тоже покончили с жизнью? — все же полюбопытствовала Маша.

— Вроде этого.

— Ну ладно, не рассказывай, не хочу больше слушать истории с плохим концом.

— Конечно-конечно, — быстро согласился Людвиг. — У нас будет конец хороший. Я в этом уверен.

— Значит, я выбрала перстень счастья?

— Ты выбрала перстень долгого счастья.

— И те, кто его выбирал, жили долго и счастливо?

— Не совсем.

— Что это значит?

— Это значит, что жизнь у них складывалась по-разному.

— Не совсем счастливо? — забеспокоилась Маша.

— В начале счастье не совсем улыбалось им. Но в конце концов оно торжествовало, побеждая несчастья и…

— И зло?

— Можно так сказать.

— А если мы с тобой разойдемся, перстень нужно вернуть?

— Мы еще не успели пожениться, а ты уже собралась со мной расстаться?

— Нет, я просто спрашиваю.

— В нашем роду об этом ничего не известно.

— А если? — настаивала Маша.

— Перстень должен повлиять на ситуацию, — в раздумье произнес Людвиг.

— То есть если ты им владеешь, то он как волшебный?

— Точно, — рассмеялся Людвиг и надел его Маше на палец.

Бриллиант изящной огранки ярко блеснул, будто подмигнул ей.

С чудесным колечком на пальце жизнь Маши резко изменилась.

Людвиг отговорил ее даже на время возвращаться в Москву.

— Начнутся проблемы. Я знаю. Тебя могут не выпустить ко мне из страны, — предупреждал он.

— А как же мама? Она будет беспокоиться, — волновалась Маша.

— Позвонишь, все объяснишь.

— Она не поймет. Про шефа и говорить нечего. Будет рвать и метать.

О том, что ненавистный жирный шеф пролетит мимо видика, Маша молчала. Хотя в душе ликовала. Деньги, отложенные вымогателю, так и остались лежать нетронутыми в сумочке. Она отказывала себе во всем, стесняясь попросить у Людвига.

Сравнивая небольшую квартирку в спальном районе, которую их семья получила после смерти отца, и суперсовременное жилище Людвига, с двухуровневым полом, широкой террасой, выходящей в парк, где он предлагал ей стать полноправной хозяйкой, она в последний момент заколебалась. И чаша весов в пользу сытой жизни перевесила.

Людвиг, потерявший голову от счастья, не хотел слушать предостережения родственников о том, что русской будет тяжело привыкать жить в чужой стране. Он по-настоящему полюбил. Озорная, женственная, открытая и страстная девушка пленила его. Он ни за что не отступится, он сделает все, чтобы ей здесь было хорошо! Он очень постарается. В самом роскошном магазине, где продавали свадебные наряды, они вместе выбрали ей белое платье от кутюр, туфли и фату. Свадьба прошла скромно, только в кругу близких.

— Если придется жениться во второй раз, — нашептывали ему мать и сестра, — не так будет стыдно перед приличным обществом!

Но, захваченный искренним чувством, Людвиг не желал ничего слушать.

И сразу же после торжества отправился с молодой женой в свадебное путешествие на замечательный романтичный остров Мальта. Где по воскресеньям, словно в театре, парадно маршируют разодетые в старинные наряды защитники маленькой сказочной страны. И бьют колокола многочисленных костелов, и по-праздничному наряженные местные жители после посещения службы попивают вино в уютных тенистых кафе. Где море прозрачно до самого дна, где можно купаться, когда в Москве еще лежит снег, где местные мальчишки ныряют с высоких скал, потому что маленький каменистый остров окружен ими со всех сторон, а пологих пляжей почти нет. Глазевшей по сторонам Маше так хотелось поделиться своими впечатлениями с подругой Катей, мамой, братом и вообще с теми, кто поймет ее восторг. Конечно же, Людвиг разделял ее радость, но совсем по-другому. Он радовался, потому что радовалась она. Каждому пустяку: ракушкам, которые продавались в местных лавках, вкусно приготовленным мальтийским кроликам, подаваемых в ресторанах, белым парусникам, разноцветным яхтам, плотно стоящим на рейде, словно автобусы на парковке.

— Я этого не видела никогда! — кричала Маша, снимая на фотоаппарат облака, море, скалы.

Но все самое хорошее когда-нибудь кончается. Пришел конец и свадебному путешествию. Они вернулись в Берлин.

— Одна в доме я умираю со скуки, — насытившись западными впечатлениями, вскоре начала поднывать Маша.

Людвиг делал все, чтобы скрасить ее ставшую монотонной жизнь.

После работы сломя голову он мчался к любимой, перестал бывать у родственников, потому что Маше было там неуютно. Даже к своему бизнесу подохладел — Маша стала для него всем.

— Я так хочу, чтобы ты родила мне сына, — часто лаская ее, просил он молодую жену.

— Успеется, — обещала Маша и, мучаясь бездельем, все чаще стала прикладываться к рюмочке с понравившимся ей шнапсом.

— Мне кажется, ты пьешь немного больше, чем нужно, — отнимая у нее выпивку, как бы в шутку говорит Людвиг.

— Я же не говорю, что ты больше, чем нужно, пьешь пива, — наливая себе вновь, пьяно хохотала Маша.

— Дорогая, ты вчера проснулась с головной болью.

— Все уже прошло. — Маша не слушалась. — Знаешь, когда я примеряла ту шубу, которую ты пожелал видеть на мне, я подружилась с владелицей мехового бутика.

— Я так рад, что ты с кем-то общаешься! — искренне беспокоясь за жену, говорил Людвиг.

— Она сказала, что мой камень как раз тот, что на этом перстне. Бриллиант! — Маша, растопырив пальцы, любовалась перстнем счастья.

— Не зря же ты его выбрала.

— Время покажет.

— Что ты имеешь в виду?

— Так, ничего!

— Ты только примеряла шубу или наконец купила?

— Я ее купила.

— Молодец!

— Хотела сделать тебе сюрприз.

— Я счастлив!

— А потом мы с хозяйкой немного поболтали. Оказывается, она знает твою маму.

— Конечно. На улице, что рядом с нашим фамильным домом, все знают друг друга. Еще ее отец владел этим магазином до войны.

— Она сказала, что таких легких клиенток, как я, она не может припомнить. Все, что ты мне ни купишь, мне нравится. Полушубок — раз, берет из норки — два, — перечисляла Маша. — Многие капризные жены тут же возвращают подарки мужей. То цвет не подходит, то фасон!

— Это не моя заслуга, а твоя. Потому что тебе все идет.

— Нет. Потому что я наслаждаюсь каждой вещью. У меня, если честно, ничего никогда подобного не было. Хочешь, я примерю шубу?

— Конечно, хочу.

— Исключительно для вас, господин Людвиг, — баловалась Маша, — вот. — Длинное манто в пол, надетое на черную комбинацию, придавало Маше двусмысленный вид.

— Что скажешь? — Она распахнула шубу. — Иди ко мне.

— Любимая. — Людвиг задохнулся в ее объятиях.

— Ты не заметил, что я к тебе подлизываюсь.

— Заметил, — совсем теряя голову от молодой жены, простонал немец.

— Я тебя хочу о чем-то попросить. Исполнишь?

— Все, что угодно.

— Сегодня, когда я приехала за тобой в офис, на меня уставился Генрих, когда я ему сказала, что не знаю… — Маша не успела договорить.

— Конечно, мой помощник молод, красив, не то, что я… — Людвиг явно хитрил, желая увести разговор в другую сторону.

— Нет, я вовсе не об этом, — настаивала на своем Маша. — Он удивился, что я не знаю о том, что он на той неделе вылетает в Москву.

— Почему ты должна об этом знать? — не на шутку рассердился муж.

— Потому что… — Маша впилась глубоким поцелуем в губы Людвига, — потому что я хочу лететь с ним.

— Сукин сын, — вырвалось у Людвига. — Я его уволю. Зачем он тебе сказал!

— Ты меня ревнуешь к Генриху?

— Я тебя ревную к Москве.

— Не напрасно! К Генриху я спокойна, а вот к Москве…

— Маша, ты опять взялась меня огорчать?

— Нет. Я просто соскучилась по маме, брату. По друзьям, наконец!

— У тебя и тут много знакомых.

— Кто, скажи кто? Может, эта фрау из мехового бутика, про которую я тебе рассказала? Или твоя сестра, которая спит и видит, чтобы мы разбежались?

— Что ты такое говоришь? Гретхен желает мне счастья, и только.

— Не со мной! — Маша надула губы.

— Прекрати! — отмахнулся Людвиг. — Она меня ревнует к тебе.

— Потому что старая дева.

— Не всем же быть такими, как ты!

— Какими? Что ты имеешь в виду?

Людвиг, сбросив с плеч Маши шубу, уложил ее в кровать.

— Сексуальной — раз, — он поцеловал ее в плечи, — страстной — два, — он опустился ниже к груди, — ласковой — три. — Его голова мягко скользит по хрупкому телу Маши.

— Говори еще, — просит Маша.

— Больше не могу. Все! — Людвиг готов был раствориться в ней.

Он всегда уступал жене. Их ссоры кончались ее победой.

— Маша, я не проживу без тебя ни дня, — продолжая ее ласкать, шептал он.

— Погоди, — смеясь, дурачилась Маша. — Мама рассказывала по телефону, что у нас перестройка. Теперь мне нет препятствий для возвращения сюда.

— Я и сам знаю. Все равно боюсь тебя отпускать.

— Почему? Ну скажи почему?

— Не знаю, у меня какое-то предчувствие.

— У меня же перстень счастья. Он поможет!

— Ну не будь наивной! Ты теперь уже не девочка Маша, а настоящая леди.

— Ага, фрау фон Штайн. Я женщина из семьи с хорошей родословной. Я не должна пить шнапс, только французское вино урожая тысяча девятьсот… Какого года вино положено пить фрау фон Штайн? — Маша потянулась к графину со шнапсом.

Людвиг, схватив графин, отнес его в кухню.

— Я все равно выпью. — Маша взяла с барного столика виски.

— Прекрати пить вообще, — снова рассердился Людвиг.

— Еще чуть-чуть, и все! — Она, обвив руками за шею, повисла на муже.

— Ты настоящая плутовка. — Людвиг не мог противостоять обаянию жены.

— Значит, ты даешь согласие?

— На что?

— На то, что я лечу в Москву под присмотром твоего верного пса Генриха и везу кучу подарков своим родственникам и друзьям? Представляешь, я пересекаю границу, а меня спрашивают…

— Доченька, какая ты стала! — Мама обнимает Машу и, разводя ей руки как маленькой, оглядывает со всех сторон.

— Какая?

— Взрослая. А в глазах тоска!

— Ну что ты придумываешь, какая у меня тоска? Там такое веселье. Мам, у тебя есть водочка?

— Конечно, есть.

— Это хорошо. А женщина, что со мной в очередь на таможню стояла, сказала, что у вас водка по талонам.

— А я талоны не использую.

— Почему?

— Денег нет, чтобы ее покупать.

— Мам, теперь у тебя будет все. Видишь, я приехала! Давай выпьем за мой приезд, за тебя, моего братика Игоря. Кстати, где он, куда подевался?

— Джинсы примеряет. Ты ему столько навезла, он до утра из спальни не вылезет. У него уже девочка есть. Большой стал!

— Маш, а у них там, у буржуев, бархатные пиджаки можно достать? — Появившийся в обновке довольный брат сиял.

— У них можно все, — улыбается Маша, разглядывая повзрослевшего брата.

— Моя девушка сказала, что она полюбит того, у кого, как у принца, будет бархатный пиджак. А я сказал, нет проблем, у меня сестра за кордоном…

— Пусть ждет. Ты будешь этим принцем, — пообещала Маша.

— Правда? — обрадовался Игорь.

— Правда.

— А он дорого стоит?

— Нет! Там ничего не стоит дорого, кроме… — Вдруг на глазах у Маши появились слезы.

Мама обняла ее за голову:

— Доченька, я уж думала, не увидимся никогда.

— Ну ты что, мам?

— Завтра на могилу к отцу поедем. Памятник надо поправить. Повело.

— Нет проблем.

— Это дорого!

— У меня видишь, что есть?

— Что это?

— Пластиковая карточка.

— Она для чего?

— Спроси вместо чего? Вместо денег. Заходишь в банк или суешь ее в автомат…

— У нас есть автоматы, подруга сказала, что зарплату эти умные машины выдают.

— Мне тоже выдает зарплату умная машина. Нет, не так, мне умный человек выдает.

— Ты люби его, тебе повезло, дочь!

— Знаю, только… — в глазах Маши появляется грустинка, — не получается любить по заказу.

— Как по заказу? Ты хочешь сказать…

— Давай выпьем за всех нас, — перебивает ее дочь. — Я так без вас скучала.

— Вовка звонил, — между прочим сообщает мама, перед тем как отправить привезенный Машей деликатес в рот, и качает от удовольствия головой: — Такого я никогда не ела.

— Уже звонил?

— Угу. — Мама, изображая блаженство, закрывает глаза. — Какая вкуснятина! Он теперь знаменитым спортсменом стал.

— Знаю, когда я уезжала, он им уже был. Сборы, соревнования, поездки по миру. Хочешь сказать, что он все еще блещет своим талантом?

— Наверное. Говорят, маму к себе из Прибалтики перевез. Ему квартиру новую дали. В кооперативе.

— Купил, значит?

— Успел купить. Больше кооперативов строить не будут. Хоть и далеко где-то, но он доволен. Сказал, мама не молодая, пусть порадуется. А там, в Прибалтике, кутерьма — русских выселяют.

— Так у него мать, кажется, литовка?

— Нет, он сказал, отец. Только отец давно умер. А мама русская, потому и выселяют. Теперь он за ней сам собирается ухаживать.

— Молодец!

— Конечно. Он не женился. Может, тебя ждет?

— Скажешь тоже, меня! — покраснела Маша. — У него теперь другая жизнь.

— Маш, ты же с ним еще в школе…

— Да-да, мамочка, но это все в прошлом. Кстати, а ты откуда про это знаешь?

— Видела, детка. Ты ведь ни врать, ни скрывать не умела. А теперь?

— И теперь не умею.

— Он, наверное, узнал от Катерины, что ты прилетаешь, позвонил сегодня утром, мы с ним поболтали.

— Интересно! Не сказал, что мы с ним встретились вчера случайно?

— Нет, не говорил.

— Он вообще весь в себе.

— Что ты, а мне показалось такой рубаха-парень!

— Нет, он другой.

— Какой?

— Еще не знаю. — Маша помолчала, думая о своем первом возлюбленном. — Был другим. И расстались мы с ним как-то не так.

— Не так?

— Да. Катька считает, что я не смогла тогда по достоинству его оценить… Может! Молодой была.

— Теперь состарилась?

— Возмужала. И тоже стала не лыком шита. Я, мамочка, теперь фрау фон Штайн-младшая — представляешь? У меня слуги.

— Прислуга?

— Ну да.

— Папа твой с ними воевал… — Мама покачала головой.

— Вот-вот. Сама от этого избавиться не могу. Хотя их род древний очень и никто не поддерживал Гитлера. Теперь, правда, все так говорят. Людвиг сразу после войны родился. Отец перед этим тяжело заболел и умер.

— А мать?

— Мать ведь на фронте не была.

— Твой отец, когда пленных при допросах переводил, рассказывал, что многие признавались, как богатые семьи материально Гитлера поддерживали.

— Их семья — нет.

— Слава Богу!

В дверь позвонили.

— Кто бы это мог быть? Может быть, это Володя?

— Вообще-то он обещал, но вчера такой был…

— Какой?

— Навеселе, не думаю, что запомнил.

— Машка, — радостно заорал Игорь из прихожей, — к тебе сам Берцев явился!

Появившаяся следом знаменитость собственной персоной с большой охапкой цветов, схватив Машу, закружила по комнате.

— Ап! — Он поставил Машу на стул.

Мама, подхватив букет, понеслась на кухню.

— Мам, принеси сюда, хочу их видеть! — развеселилась Маша.

— Несу-несу, — прокричала из кухни мама. — Вот только в вазу поставлю.

— Ты теперь совсем другая, — оглядывая дорого одетую подружку детства, восхищенно пробасил Владимир. — Чужая! Незнакомая! — Он принюхался к запаху духов. — А я… Вчера не успели поговорить.

— Про тебя все слышала, даже по телевидению пару раз видела. Ты интервью иностранцам давал, — смущаясь таким неожиданным вниманием, забормотала Маша.

— Ну и как я оттуда смотрюсь? — Вовка горделиво тряхнул длинными шелковистыми волосами.

— Как всегда, наповал. Я восхищалась тобой. Всем рассказывала, что это мой школьный друг.

— Близкий — добавляла? — Владимир, подойдя к стулу, притянул Машу к себе.

— Володя, а можно у вас автограф? — Ворвавшийся в комнату Игорь, подал ручку спортсмену.

Тот привычно размашисто расписался.

— Уф, спасибо! А то никто не верит, что моя сестра училась вместе с вами.

— Теперь поверят?

— Да, — уносясь куда-то, прокричал Игорь.

— Так что ты там рассказывала? Значит, слышала, что я славен на весь мир, и не похвасталась, что я твой близкий друг? — продолжая начатый разговор, повторил свой вопрос Володя.

— Нет. Зачем врать? Ведь это не так! — Последний обидный разговор опять всплыл в Машиной памяти.

— Да ну? А я считаю по-другому.

— Может, выпьем? — увернувшись от поцелуя, предложила Маша. — Мы тут с мамой встречу отмечаем.

— Конечно-конечно. — Внося огромный букет роз в комнату, мама полезла в буфет и поставила перед гостем рюмку.

— Тебе, наверное, нельзя? — наливая ему полную, посочувствовала Маша.

— Уже можно.

— Почему?

— Все! С профессиональным спортом завязал. Ребят в спортивной школе буду тренировать. За тебя! — Владимир поднял рюмку.

— За нас, — прошептала Маша и громко воскликнула: — Ой, вы себе не представляете, как я счастлива, что дома! — Сделав большой глоток, Маша тут же забыла про обиду на Володю.

— Так плохо было? — закусывая, с подозрением поинтересовался Берцев.

— С чего ты взял?

— Нет, я просто спрашиваю.

— Мне, Вова, было и есть хорошо. Понял? — с вновь вернувшейся обидой в голосе проговорила Маша.

— Не обижайся, давай лучше повспоминаем про школу, про нас. А, Машуня? Я так часто вижу тебя во сне.

Владимир оказался хитрее, чем Маша могла предположить.

Вечер прошел под возгласы воспоминаний.

— Маш, ты помнишь, как на физре Лешка канат подрезал, толстый физрук полез и чуть шею себе не свернул.

— Да, парня хотели из школы исключить.

— Ага, потом выяснилось, что физрук тщедушного Лешку перед девчонками выставил, отжиматься заставил. Кстати, Машка первая вступаться за Лешку ходила. Доказывала, что его человеческое достоинство унизили.

— Справедливая была.

— А теперь?

— Что теперь?

— Справедливая?

— К кому?

— Ко мне, например?

— Ты о чем, Вовочка?

— Я о том вечере, когда ты мне позвонила, а я…

— А ты с другой был.

— Случайно одна заскочила, — отмахнулся бывший спортсмен. — Для меня она никакого значения… Понимаешь?

Владимир взял бутылку со стола.

— Будешь? — не спрашивая разрешения хозяйки, предложил он.

— Ведь ты и до этого так со мной поступил. «Раз пришла, раздевайся, ложись в койку!» А потом: «Пошла вон, надоела!» — Маша махнула рукой.

— Хочешь об этом поговорить? Давай! — Он выпил еще. — Так вот, я тогда только с соревнований приехал, вытряхнутый весь был. Еще напился, в милицию попал. Не мог больше! Понимаешь, о чем я? — Маша с недоверием покачала головой. — А с тобой тогда впервые по-настоящему… — Он говорил так искренне, что Маша поверила. — Очень тебя хотел. Теперь понимаешь? — Продолжая свое признание, Володя опустил глаза. — Знаешь, как это у мужчин? Мечтаешь, хочешь, во сне видишь. А когда вот оно у тебя под носом, не очень-то получается. А ты ничего не поняла. Эх ты!

Чувство вины, поначалу охватившее Машу, сменилось подозрением.

— Ага, и поэтому сразу же мне замену нашел? — напомнила она Владимиру о визжащем в трубке женском голосе.

— Самоутвердиться хотел! — не моргнув глазом отбился великий спортсмен.

— Ну и как, получилось? — грустно полюбопытствовала она.

— Ты и свою, и мою жизнь под откос пустила, — театрально вздохнул спортсмен.

— Это почему же под откос? У меня муж — умный, добрый, богатый. Он меня любит больше жизни.

— А ты, ты любишь его? У тебя же тоска в глазах! Во, я вижу, и слезы!

Владимир, встав из-за стола во весь свой могучий рост, наклонился над Машей.

— Маш, бросай его. У меня теперь все есть, и квартира, и деньги. На кой тебе эта заграница! Ты же не такая!

— Мне заграница не нужна. Но его не могу бросить. Он без меня теперь пропадет, — разнервничалась Маша.

— Он ведь старше тебя, Катька говорила. Как это пропадет? Он себе свою немецкую фрау найдет.

— А я что? — Маша смотрела на свою первую безответную любовь, и старые чувства нахлынули вновь, вытащив из глубины никогда не затухавшую страсть.

— А ты за меня замуж выйдешь. И мы будем жить-поживать. Помнишь, как мечтали, когда детьми были?

— Ты шутишь. Это ты не со мной мечтал!

— Разве?

— И потом, Вовочка, я ведь уже замужем. — Маша посмотрела на свой перстень счастья.

Владимир, легко приподняв ее со стула, сгреб в охапку.

— Давай попробуем еще раз. Я так этого долго ждал. Когда узнал, что ты туда навсегда махнула, места себе не находил.

Маша от его объятий затрепетала. Вспомнилась не та холодная постель, с которой он бесцеремонно выгнал ее, а теплая батарея в подъезде после ледяной стужи. Его пальцы, пробравшиеся под ее тоненький свитер, томное детское забытье от первых интимных ласк красавчика, славного на всю школу.

— Где, Володечка, мы с тобой пробовать будем? — одернула сама себя Маша, сдерживаясь изо всех сил. — У мамы моей под носом, здесь, в малюсенькой квартире?

— Значит, по расчету вышла. Я так и знал. — Он театрально опустил голову.

— Не совсем так, Вова. Людвиг такой добрый, такой нежный. И ради меня готов на все. Я всю жизнь на раскладушке спала. И в ушанке мальчишечьей ходила. Не понимала, что живу плохо. А он мне мир показал, одел, обул, как говорится! И ему для меня ничего не жалко. Ты ведь тоже мог бы, у тебя возможности тогда были другие, не такие, как у всех. А ты выгнал меня.

— Заладила: выгнал-выгнал! Пойдем ко мне, поговорим. Тут у тебя мама, брат. У меня квартира.

— Там же у тебя тоже мама?

— Нет. Она сейчас в больнице на обследовании лежит, устроил.

— Мне Людвиг будет звонить, не могу. — Маша мягко отстранилась от своего бывшего возлюбленного.

— Пусть мама скажет, что ты спишь. Подумаешь, что он тебя оттуда достанет?

— Моя мама и вранье? — Маша покачала головой.

— Маш, видишь, как я тебя хочу. — Он взял ее руку в свою, дотронулся ею до своего сердца, а потом стал опускать все ниже и ниже.

— Стой, Вова, я так не могу. — Маша отдернула руку и отскочила, чувствуя, что не в силах сопротивляться.

— Как ты не можешь? Ну-ка поди-ка сюда.

Он выманил ее из комнаты и ловко затолкал в ванную комнату.

— Машка, я же без тебя не могу, понимаешь? — Он осыпал поцелуями ее лицо, шею. — Обними меня, только на минутку.

— Вовочка, мне нельзя, ты же знаешь, я люблю другого.

— Никого ты не любишь, не можешь, — жарко шептал он. — По женщине видно, когда она влюблена. Маша… Вот так, умница, молодец. Я ведь знал, что ты осталась моей. Смотри, как ты дрожишь, хочешь меня? Скажи правду, ты ведь не разлюбила меня? — Он усадил ее на бортик ванны. — Я так долго этого ждал, — расстегивая брюки, приговаривал он. — Не веришь?

Она едва сопротивлялась.

— Ну что ты молчишь? Я больше не могу тебя уговаривать! — Он резко сорвал с нее трусики. — Обними меня! — приказал он. — Не так. Забыла, как я люблю! — Он опустил ее голову. — Вот так. А теперь иди сюда. Тебе же хорошо, я вижу, как ты завелась. Хорошо?

— Да-да-да! — вдруг вспомнив, как они целовались на подоконнике, зашептала Маша.

Ее уносило в прошлое, и казалось, что от Вовы пахло детством, юностью, забытым далеким, что сейчас с неистовой силой он всколыхнул. Сейчас она страстно отдавалась ему, потому что так долго ждала этой минуты.

Звонок в дверь вернул их из путешествия в прошлое.

— Кто это? — недовольно оторвался от нее Владимир.

— Мама, чтобы нам не мешать, выходила к соседке.

— Поехали ко мне, прямо сейчас, — позвал он. — Там нам никто не будет мешать.

Маша согласно кивнула.

— Ма, мы пройдемся, ты не скучай, ладно? — выйдя из ванной, пряча глаза, пробормотала Маша.

Мама ничего не ответила.

Утром Маша набрала домашний номер.

— Это я.

— Слышу.

— Людвиг звонил?

— Нет, но звонил его друг Генрих, интересовался, куда ты так рано ушла.

— А ты что?

— Объяснила, что поехала навещать Бовину маму в больницу. Что туда пускают только по утрам.

— А он?

— Он очень удивился. Спросил, кто такой Вова? Напомнил, что вы должны были ехать в какое-то министерство, там у вас встреча.

— Я совсем забыла, что обещала ему переводить.

— Маша… — Мама хотела что-то сказать.

— Мама, я сама себе не могу объяснить, что со мной! Это, наверное, ностальгия. Ведь меня не было столько лет.

— Ну, если… Впрочем, ты уже совсем взрослая, я не имею права вмешиваться в твою жизнь, только…

— Я понимаю, и больше, чем сама себя, меня никто не осудит.

— Нет, я тебя не осуждаю. Наоборот, стараюсь понять. Ты приедешь вечером или…

— Я обязательно приеду домой. Все, больше этого не повторится! Минутная слабость.

— Дочь, я хотела тебя предупредить, я слышала, нет, мне, кажется, Владимир не тот человек, который тебе нужен в жизни.

В Берлин Генрих улетел без Маши. Она сказалась больной.

— Ты что? — разорялся Людвиг. — Как ты мог ее там оставить?

— У нее простуда, грипп. Она из дома не выходила, — оправдывался помощник.

— Как не выходила? Ты же сказал мне по телефону, что она помогала тебе, вы вместе работали?

— Мне не хотелось тебя огорчать, но она с первого вечера… то есть нет, она съездила в больницу, навестила мать друга и, видимо, там подхватила какую-то инфекцию, потому что…

— Погоди, чью мать?

— Друга.

— Какого еще друга?

— Людвиг, мы не договаривались, что я буду для нее нянькой.

Людвиг устало опустился на стул.

— Закажи мне билет на Москву.

— На когда?

— Как можно быстрее.

— Людвиг, так нельзя, если она… если женщина что-то решила, ты не должен унижаться.

— Я не могу без нее ни одного дня, понимаешь?

Понять взрослого состоятельного мужчину, который просто потерял голову, не мог никто.

Мать с сестрой слезно умоляли его не ехать в Россию.

— Сейчас там опасно, — увещевали они Людвига. — Каждый день в прессе появляются статьи о том, как гибнут люди, просто так, один за другим! По улицам вечером нельзя ходить. Наше посольство рекомендует воздержаться от визитов в Россию. Там революция, неразбериха!

— Как вы такое говорите? Она там! Значит, и мое место с ней!

Людвиг терял голову. По телефону Маша не могла членораздельно объяснить свое поведение.

— Потерпи немного, я скоро. У меня проблемы со здоровьем. Я лечусь, — врала она.

— Милая, ты ляжешь в самую лучшую клинику. Хочешь к доктору Крайсену? Он наш домашний врач. У тебя временная депрессия. Ты давно не виделась с родными. Правда?

— Конечно, дорогой. Я очень соскучилась, потому… Ты можешь подождать? — Людвига настораживал пьяный голос жены.

— Детка, мне кажется, ты опять взялась за свое?

— Нет-нет. Тут водка по карточкам. У меня нет во… водки. — Маша икнула.

Людвиг терпеливо ждал. Но время шло, а Маша все не возвращалась.

— Я вылетаю, — наконец не выдержал он. — Можешь меня не встречать. — После нескольких разговоров с женой Людвиг принял решение лететь в Москву.

Самые тревожные предположения Людвига по приезде в Москву сбылись. Маша наотрез отказывалась лететь назад.

— Я немного поживу с мамой, месяц, ладно? — лгала она. — И потом обязательно прилечу.

Заперевшись с ней в гостиничном номере, Людвиг пытался вернуть свою прежнюю Машу.

— Ну посмотри на меня, что с тобой? Ты меня больше не любишь? Скажи!

— Не в этом дело. Я… я не могу больше так жить. Мне тяжело! Ни друзей, ни подруг, — пыталась оправдаться она перед мужем.

— Хочешь, мы возьмем с собой маму? — продолжал уговаривать ее немец.

Маша покачала головой:

— Мама не может, тут учится мой брат.

— Подругу? Какую подругу ты хочешь пригласить к нам? Посмотри на меня, любимая. — Он взял в ладони ее лицо. — Ты… ты для меня все!

— Людвиг, — наконец, не выдержав, сломалась Маша, — я хочу тебе кое в чем признаться.

— Не надо! Я заранее тебя прощаю. С каждым человеком может произойти… Ты потом мне все расскажешь. Не вини себя! Это от того, что ты там одинока. Я консультировался перед отъездом с врачом, он предупредил меня о возможном срыве.

— Это не срыв. Я люблю другого человека. Давно. Просто у нас с ним не складывалась жизнь.

— А сейчас сложилась? — Людвиг никак не мог поверить в то, что говорила его жена.

— Да. Я не могу тебя больше обманывать. Ты очень хороший… Ты мне друг.

— Маша, я не хочу быть твоим другом. Я твой муж! Я не верю, что такое может произойти. Ты не могла забыть все-все, что было между нами, нашу любовь… Я не оставлю тебя так.

— Нет. Я давно люблю другого человека, — еще раз повторила Маша. — Он не мог быть со мной, а сейчас все изменилось.

— Он женат?

— Нет. Он был в большом спорте, поэтому…

— А-а, я помню этот… самовлюбленный разгильдяй.

— Не смей так говорить о нем! Ты его совершенно не знаешь!

— Прошу прощения! Это я со злости. Подумай о нас. Мы так хотели иметь ребенка. Мальчика, нет лучше девочку. Чтобы она была похожа на тебя. Я прошу. Может быть, ты просто сбилась с пути. Так бывает. Обними меня, посмотри мне в глаза. Вот так. Боже! Ты совсем… совсем чужая. Маша, ты моя жена. Я хочу в последний раз… Ну понимаешь… Мне положено. Можно?

Людвиг осторожно снял с нее блузку и припал губами к ее груди.

— Ты разрываешь мне сердце, я не могу, — умоляла Маша.

— Чуть-чуть твоей любви, благосклонности… Может, ты попробуешь, вспомнишь, как нам было хорошо, и передумаешь?

— Я не передумаю.

— Давай мы с тобой в последний раз. Я и ты. Никого больше. Я умоляю. — Он гладил ее по обнаженной груди и не мог остановиться.

Маша не шевелилась.

— Я никогда не знал тебя такой холодной, такой ледяной. Я тебе совсем не приятен?

— Что ты! Мне с тобой и всегда, и сейчас хорошо и спокойно. Ты самый лучший.

Жалость и нежность к тому, кто был с ней всегда так добр, переполняли сердце Маши.

— Правда? Тогда у нас с тобой будет прощальный вечер. Договорились? Ты готова?

Маша молчала. Людвиг раздел ее донага, и уложил в постель. Безучастно лежа навзничь на спине, она не сопротивлялась.

— Ты можешь не обнимать меня… Я все понимаю, я сам… — бессвязно шептал он. — Я буду только ласкать и целовать тебя всю-всю. Боже, как я тебя люблю! Если бы ты знала, что значишь для меня! — Слезы градом катились по щекам Маши. — Ты должна меня поддержать в такую трудную минуту, или я умру. Я тебя прошу, ответь на мои ласки, ведь так быть не может, не должно, любимая. — Пробуя распалить загасший костер, он осыпал ее поцелуями. — Тебе разве плохо? — продолжал настаивать Людвиг, и его любовь, его нежность, проникая в каждую клеточку ее тела, к ужасу Маши, приносили ей наслаждение. А его интимные ласки растопили сердце. — Скажи только честно, тебе плохо?

— Нет, — выдыхала Маша, не в силах сопротивляться, только повторяя про себя, что она просто исполняет супружеский долг.

— Ну улыбнись, как всегда, обними, ты ведь не такая. Ты горячая, нежная, ты моя, — приговаривал он, не в силах насытиться ею.

Воодушевленный ее немым согласием, он не желал останавливаться, наоборот, все больше набирал мужской мощи, заводил и себя, и Машу.

Необъяснимые чувства с такой неистовой силой вдруг захватили ее, что она вновь почувствовала тягу к этому любящему ее человеку, с которым решила расстаться навсегда. Эти чувства были сильнее ее разума и сильнее ее мечты, которую она ухватила за хвост, как жар-птицу. Жар-птица в образе знаменитого красавца Вовы, который в нетерпении ждал ее возвращения домой. А она? Угрызения совести отходили куда-то далеко, не желая внимать разуму, потому что Людвиг, не выпуская ее из объятий, терзал, мучил, разрывал на куски. Последний вздох, крик души, был прощальным криком их расставания.

— Может, ты передумаешь еще?

В изнеможении он откинулся на подушку, однако не в состоянии отказаться от дальнейших ласк.

— Все-все. — Маша выскочила из постели. — Уже очень поздно. Он меня ждет!

Людвиг остановившимися глазами смотрел, как его жена в последний раз одевается перед ним: темные колготы обтянули ее худенькие бедра, дорогое шелковое белье коснулось маленькой груди. И наконец, платье! Все! Прощай!

— Я позвоню тебе, чтобы поговорить о разводе, — взявшись за ручку двери, сказала Маша.

— Развода я тебе не дам! Ты здесь пропадешь без меня. Не делай опрометчивых шагов. Пользуйся моими деньгами.

— Если так, то мне не нужен развод. И деньги твои тоже.

— Маша! — Людвиг попробовала ее обнять.

— Все-все-все! — Она с силой оттолкнула мужа, закипая от злости на себя. — Ты просил в последний раз? Я согласилась.

— Ты сожалеешь?

Людвиг понимал ее всегда. Тем более остро чувствовал сейчас.

— Володя заработал нам на жизнь, — не отвечая на его вопрос, тихо проговорила Маша.

— Маша, подумай, у тебя в Берлине все!

— Я же сказала!

— Хорошо-хорошо! Ну как только тебе станет плохо, приезжай. Я буду тебя всегда ждать. Целую жизнь. Мне, кроме тебя, не нужен никто.

— Мне тоже, — тихо, почти про себя, прошептала Маша, — кроме него, — и выбежала из номера.

Она неслась на всех парусах, мчалась, виня себя, но одновременно радуясь, что тяжелый разговор позади. Вдруг она остановилась как вкопанная.

Перстень счастья! Она хотела вернуть его Людвигу, но то, что произошло между ними, напрочь отшибло память. Не мудрено! Такое бывает раз в жизни!

На минуту она задержалась в раздумье, но потом махнула рукой. «Будет возможность, верну!»

Переступив порог дома, где она теперь спокойно могла оставаться навсегда с тем, о ком мечтала, Маша радостно закричала:

— Вовка, я хочу тебе сообщить, что я свободна!

Но сообщать было некому. Володи дома не оказалось. Она прождала его целый вечер. Позвонила приятелям. Но тщетно. Его не было нигде.

В эту ночь Володя в первый раз не пришел ночевать домой.

Заявившись под утро, без чувства вины, он объявил, что задержался с ребятами в ночном ресторане.

— Как же так? — растерянно прошептала Маша. — А я? Я же тебя ждала всю ночь!

— Давно зарплату не платили, а вчера получил, — спокойно объяснил он. — Вот. — Он помахал купюрой, оставшейся разве что на бутылку пива. — Друзей позвал, отметили.

— Что, Вовочка, что ты без меня отмечал?

В глазах Маши стояли слезы. Ее душила обида. Она так ждала его, готовилась рассказать о своих чувствах к нему и во всем признаться. Он должен был ее понять и простить. А теперь?

Маша, бросившись к нему на шею, беззвучно зарыдала. Из нее вырывались всхлипывания, ее всю трясло. Так долго сдерживаемая сумятица чувств от растерянности, от содеянного, от долгого ожидания любимого — все слилось воедино. Она ждала от него сочувствия, понимания, жалости.

— Только без истерик, этого я терпеть не могу! — брезгливо предостерег ее Вова и, безразлично отодвинув Машу, бухнулся в кровать. Спал он спокойно, а она смотрела на безмятежно раскинувшегося возлюбленного и терзалась. С одной стороны, Машу переполняла нежность к своей первой романтической любви, с другой — разум подавал сигналы бедствия — SOS.

Как он мог так поступить с ней, ведь она покончила с прошлым во имя их будущего, во имя их любви? Бросить ее в этот момент, не прийти ночевать!

Память возвращала ее к бессонной ночи, к каждому шороху под окном в спящем дворе, к звуку лифта, останавливающегося на этаже, к лаю собак, выгуливаемых на рассвете. Только тот, кто хоть раз ждал в ночи, мог ее по-настоящему понять. Однако Владимиру было все равно! Он видел безмятежные сны.

Отоспавшись, он увидел ее зареванное лицо и строго предупредил:

— Чтобы этого больше никогда не повторялось, а то…

— Что, а то?

— А то нам придется расстаться, — холодно предупредил он.

— Вова, я хотела тебе сказать, что вчера встречалась с Людвигом, — все же выпалила Маша.

— Слушай, дай чего-нибудь поесть, потом поговорим, — безразлично бросил он.

— Нормальная работа, — уговаривала погрустневшую подругу Катя, — сейчас, когда вообще никуда нельзя устроиться, книжный киоск возле дома просто спасение. Да еще в твоем положении. Ведь скоро рожать! Сиди себе почитывай книжки.

— Да уж! — Маша скривила нос. — Работа совсем не по мне. Я — и продавец!

— Ну, кому сейчас с немецкого переводчики нужны? В школу преподавать? А тебе для ребеночка столько всего купить нужно.

— Я понимаю, — вздохнула Маша. — Володя совсем денег не приносит. То ли зарплату ему не выдают, то ли… — Маше не хотелось рассказывать, что Берцев стал чаще приходить навеселе, от него пахло женскими духами, а то и вовсе не являлся на ночь домой. — Хотела шубу Люське продать.

— И что?

— Она взяла, неделю продержала, маме собиралась показать…

— А потом вернула?

— Угу.

— Не думаешь же ты, что Люська могла летом ее носить?

— Нет, конечно. Просто пока вещь не твоя, до смерти хочется ее иметь, а когда уже в твоем доме…

— Перехотелось?

— Не знаю, может, денег не насобирала.

— Черт с ними, с деньгами! Тебе нужно смотреть на красивое и думать только о хорошем. Помни!

— Я помню.

— Выходи из будки, смотри, солнышко какое, давай на ящике посидим?

Устроившись на ящиках возле книжного киоска, они подставили лица лучам солнца.

— Людвиг звонит? — поинтересовалась Катя.

— Нет. Ему тяжело со мной разговаривать. Чувствую, что совсем на куски рассыпался.

— Зато твоему Володечке легко! Крутой такой стал.

— Да куда уж круче! С мамой своей меня так достает! Мне кажется, что она меня ненавидит. Все время пилит, что у Вовочки хрупкая душа, особенно сейчас, когда он перестал быть известен. И что у него такие девушки замечательные и богатые были. А он с нищенкой связался. А мне понимаешь, стыдно деньгами Людвига пользоваться. Я как представлю, что Вовка на его деньги в ресторане гуляет, хоть в петлю лезь.

— Да, — сочувственно закивала Катя. — Кто бы мог знать, что он так с тобой будет обращаться. — Она погладила подругу по руке.

— Ты не думай, я не жалею ни о чем! Когда он приходит домой и целует меня, я готова куда угодно, хоть в пекло за него.

— Понимаю! У меня Димка, когда говорит, что завтра уйдет от жены, я тоже готова за него хоть куда… Только он не уходит. И мучается, и меня мучает. — Серьезные глаза Кати наполнились слезами.

— Ну вот, решила меня утешить, а сама? Главное, Катюха, что мы любим их без памяти. Я, пока там жила, запрятала свою любовь от самой себя далеко внутрь, а теперь она у меня реально есть.

— И рвет сердце.

— Пусть рвет.

— Можно и по-другому посмотреть.

— Как по-другому?

— Жила себе как у Христа за пазухой, в тебе Людвиг души не чаял, а теперь… Я ведь тоже могла за Юрку замуж выйти, так нет, сижу себе, жду Диму, пока он наберется храбрости и скажет жене…

— А Юрка твой, между прочим, богатый и крутой, на «мерсе» ездит.

— И что?

— Ты меня учишь, а сама?

— Что сама?

— Если Дима твой жену бросит, на зарплату доцента будешь ему всю жизнь картошку варить.

— Девушки, а девушки. — Простоватая женщина с пушистой болонкой на поводке подошла к Маше с Катей. — Вы тут работаете? — показывая на киоск, поинтересовалась она.

— Да, а что вам, газета нужна? — вскочила Маша.

— Нет. Сидите, сидите. Я хочу вас о чем-то попросить.

Девушки посмотрели на женщину. Она была миловидной, располагала к себе. Круглолицая, курносый веснушчатый нос, губки подкрашенные бантиком, только часто хлопающие ресницы говорили о каком-то нервном заболевании.

— О чем? — поинтересовались подруги.

— За собачкой не присмотрите? Мне перевод надо на почте получить, я очередь заняла. А туда с собаками не пускают.

— Так оставьте ее дома.

— У нас дома нет. Мы приезжие из Питера. С Мусей на выставку приезжали, сегодня из гостиницы выехали, — сообщила женщина.

Муся радостно завиляла хвостом и потянулась к Маше.

— Красивая собачка, — погладила Маша животное по мягкой шерстке.

— Да, она у меня девочка что надо! Я на ней столько денег заработала! Видите, сколько у нее медалей. Здесь, в Москве, очередной наградили.

На шее у Муси действительно, как у настоящего бойца, позвякивали медальки.

— Я собачками с юности занимаюсь. Решила себя перебороть, и знаете почему: в детстве меня здоровенный сторожевой пес напугал. Я в деревне у бабушки отдыхала, иду вдоль забора, а он сорвался с цепи и мне навстречу. Я погладить его решила, а он как бросится и повалил меня на землю. Вот с тех пор у меня тик, видите? — Она пальцем показала на свои глаза.

— Да-а, — протянула Маша. — Как же вы теперь с ними?..

— Не боюсь, хочешь сказать?

— Ага, я бы после этого от всех псов в другую сторону бежала.

— Тот пес вовсе не злой был. Просто решил поиграть со мной. А я испугалась. Собак, главное, бояться не надо. Они это очень чувствуют. Даже маленькая может укусить, если будет ощущать ваш страх. Он им на интуитивном уровне передается. — Девушки испуганно смотрели на пушистую собачку. Женщина махнула рукой. — Но мои-то вовсе как котята. Так что их ни по какому не разозлишь. А Муся и вовсе артистка! Хоть на задних лапах, хоть на брюшке, если надо развеселить публику. Покажи, Муся, на что ты способна! — Женщина сунула собачонке в рот конфетку. Муся тут же поднялась на задние лапы и попрыгала вокруг себя.

— Да, молодец ваша Муся, — выслушав ее рассказ, позавидовала Катя, — вашей Мусе и слава, и денежки, и красота!

— А щенки от такой медалистки, вы не представляете, в какой цене! Вот домой приедем, очередь из женихов выстроится.

— Вот и нам бы так, — покачала головой Катя.

— Ну так что, посмотрите? Я мигом, перевод получу, и мы с ней в кассу за билетом помчимся.

— А она не сбежит, Муся ваша, золотая, медальная?

— А вы ее за поводок подержите. Можете к ящику привязать.

— Ну давайте. Только не долго. Я скоро уйду, а подруга беременная, видите, ей в будку свою надо, да и не справится она с вашей собачонкой, если та побежит.

— Спасибо большое, девчонки. Я мигом. Целую тебя, моя конфетка. — Сказав это, женщина скрылась в подземном переходе.

— Кто о чем печалится, мы о том, как денежки заработать, а…

— Ой, Клеопатрочка, ты нашлась! — Неожиданно появившаяся, откуда ни возьмись, суховатая дама странноватого вида, облаченная, несмотря на палящее солнце, в черную шляпу с широкими полями и черное платье, бросилась к собачонке. — Откуда ты взялась, моя ненаглядная?

Собачка зло тявкнула на незнакомку.

— Это Муся, а никакая не Клеопатра, — отозвалась за болонку Катя, опасаясь, как бы собачонка не укусила странноватую незнакомку.

— Нет, вы серьезно?

— Более чем.

— Девочки, это ваша собака?

— Нет.

— Значит, я не ошиблась. Нашлась моя ненаглядная!

— Ошиблись. Это Муся, медалистка, с выставки только что вернулась. Видите, сколько у нее медалей. И вообще она не москвичка. Ее сюда из Питера привезли.

— Мой покойный муж, по которому я ношу траур, — показывая на черную одежду, сообщила пожилая дама, — сказал мне перед смертью: «Найди нашу Клеопатру, а если нет, купи такую же за любые деньги!» Я человек обеспеченный… Поэтому могу вам предложить за псиночку…

— Гражданочка, как мы можем вам ее продать, если она не наша?

— Я вам предлагаю за нее… — Сумма, которую назвала незнакомка, всколыхнула Катю.

— Да не предлагайте, мы не будем ее продавать, — перебила ее Маша.

— Я вам даю двойную цену. Не подумайте, что я старая самодурка. Просто мой покойный муж оставил нашу Клеопатрочку привязанной возле магазина, и… — Из глаз вдовы брызнули слезы. — Через пять минут ее уже не было. Мы бегали по всем подворотням, искали, давали объявления в газету, назначали вознаграждения, но… Итак, ваше последнее слово?

— Последнее слово: мы не можем, она чужая!

— Девочки, сжальтесь над безутешной вдовой, вот мой телефон, если хозяйка согласится ее продать… — От жары с дамы, разодетой в черное, пот стекал в три ручья. Приподняв поля шляпы, она вытерла его носовым платком.

— Хорошо-хорошо, мы скажем, — по-настоящему расстроилась Маша.

— Ты подумай, — когда дама ушла, удивилась Катерина, — цену выше твоей шубы из норки назначает.

— Страдает человек об утерянном. Любовь! — посочувствовала впечатлительная Маша.

— Странная она какая-то. Ты видела у нее на лбу огромный шрам.

— Нет, а как ты заметила?

— Когда она шляпу приподняла, чтобы пот платком вытереть.

— Может, когда собаку потерянную искали, сбилась с ног, поскользнулась, упала.

— Может… — в раздумье произнесла Катя. — А может…

— Что?

— Да я так, подумала…

— Ой, спасибо вам, девчонки. — Вернувшаяся с почты женщина была мрачнее тучи. — Представляете, перевод не получила. А мне нужно вылетать, у меня Кузька заболела.

— Кто это Кузька?

— Другая собачка, у нее воспаление легких, срочно нужен врач. Знаете, какие это деньги ее лечить? Кузька — это мой любимый друг. А перевод из Питера до Москвы почему-то не дошел. Слышали про такое? Его отправили, а он исчез. — Без того часто дергающиеся ресницы затрепетали быстрее обычного.

— Про такое слышали, — вздохнула Катя. — Не все переводы доходят.

— Что же мне теперь делать? Срочно уезжать нужно, а мы с Мусей, я кажется, вам уже говорила, из гостиницы съехали, выставочный комитет итак нас лишний день продержал, а деньги не пришли.

— Послушайте, женщина, а у вас собачек много?

— Кузя, Джани, Джек…

— Значит, много?

— Конечно, я же их развожу.

— Послушайте, а вы не хотите продать вашу финалистку?

— Кого, Мусю?

— Ну да!

— Ни за что!

— Как знаете, как знаете! Она нам так понравилась, что мы за нее готовы дать…

— Машка, сколько у тебя за сегодня выручки? — Катя подмигнула Маше.

— Ты что? Какая выручка? Я ее вечером должна сдать. — Маша не поняла намек.

— Дурочка, молчи, мы тебе сейчас на приданое ребеночку живо заработаем. Позвоним той вдове, и денежки в карман, — зашептала на ухо подруге Катя. — Видишь, она готова ее продать.

— Так сколько, девочки, вы мне можете за нее предложить? — умирающим голосом прошептала женщина. — Учтите, Муся нарожает щенков, которые вам принесут такую прибыль. Вот ее родословная. — Женщина покопалась в сумке. — Справка от ветеринара.

— Зачем нам справка?

— Затем, что здорова. Паспорт. Наградные документы…

— Вот. — Катерина, вынув из кармана у Маши ключ, самовольно залезла в кассу книжного киоска и протянула женщине пачку банкнот.

— Идите, покупайте себе билет. Тут и на лечение для вашей Кузьки.

— Кузьма, он мальчик. Мальчики болеют чаще. А девочек я жалею больше, они хрупкие…

— Можете не беспокоиться. Ваша Муся в надежных руках.

— Если бы не обстоятельства, — приговаривала женщина, опуская деньги в сумочку, — жить бы Мусечке и не горевать!

Девушки еле дождались, пока она уйдет.

— Зачем ты это сделала? — раскричалась эмоциональная Маша.

— Зачем-зачем! — передразнила ее Катя. — Помнишь, сколько она нам предлагала? А мы что этой заводчице дали? Копейки, да и только. В наше время выживают только те, кто бизнес умеет делать! Чем тебе это не бизнес? И собачке хорошо, и вдове, и нам!

— Это же обман?

— Нет, это бизнес: купил по одной цене, продал по другой. Прибыль, понимаешь, она из чего складывается?

— Правда?

— Правда. Тебе за такие деньги месяцы тут в киоске маяться. Думаешь, я не вижу, как тебе после твоей немецкой жизни тяжко! На тебе мелочь, иди в автомат, звони той черной вдове. Вот обрадуется!

Вернувшаяся Маша была бледна.

— Никто не подходит, — ошеломленно произнесла она.

— Как это не подходит? — растерялась Катя.

— Там длинные гудки.

— Попозже позвоним. Ты только не расстраивайся, хорошо? — побелев от такого бизнеса, разволновалась Катя.

— Я же выручку всю грохнула. Завтра вечером инкассатор приедет. Вот тебе и бизнес!

— Это в бизнесе риском называется.

— Так до вечера эта… эта вдова, как ты думаешь, вернется, а? — жалобно простонала Маша. Ее сейчас в меньшей степени интересовала теория бизнеса.

Закрыв вечером киоск, расстроенные девушки, подбадривая друг друга, разошлись по домам.

Мать Владимира, пожилая женщина, не отходившая от телевизора, а потому информированная о всех ЧП в городе, поделилась новостью:

— Слышала, до чего бандиты додумались?

Расстроенная Маша, не обращая на нее внимания, принялась за стряпню. Володя любил домашнюю пищу. Пельмени, вареники, приготовленные руками Маши, он уминал разом по полсотни. Готовить их было трудно и долго, особенно в Машином положении. Размышляя о своем, Маша принялась раскатывать скалкой тесто.

— Смотри, смотри, про это снова рассказывают! — Свекровь увеличила звук.

— «Объявившиеся в нашем городе мошенницы под видом собачниц обманывают граждан, оставляя под присмотром случайных людей якобы породистых псов-медалистов, на которых тут же следом появляется мнимый покупатель, обещающий большое вознаграждение…»

Маша замерла, слушая сценарий, по которому они с Катей отдали в руки мошенницы дневную выручку газетного киоска.

— «Будьте осторожны! Не поддавайтесь на изощренные формы обмана», — закончил ведущий.

Бросив стряпать, Маша схватилась перепачканными в муке руками за голову и разрыдалась.

— Эй ты, переводчица! — Наголо выбритый тип в бордовом пиджаке поманил Машу пальцем. — Спустись с балкона, поговорить надо!

Через несколько минут Маша уже стояла в небольшом зале мест на пятнадцать, где ей предстояло переводить фильм.

После того как у нее родилась дочь, жить стало еще труднее. Володя попрекал ее каждым куском хлеба. Малышка требовала много расходов. По настоянию Володиной мамы девочку назвали Региной.

— Имя какое-то странное, — рассматривая ребенка подруги, удивлялась Катя.

— В честь Володиной бабушки, так пожелала свекровь.

— А тебе оно нравится?

— Я не знаю, — устало произнесла Маша, — лишь бы счастливой была и здоровенькой.

— Слушай, Маш, она ни на кого не похожа, ни на тебя, ни на Вовку. Глазища зеленые! У-у, как сердито смотрит. Будто недовольна.

— С чего ей быть довольной? Мы с Владимиром каждый день грыземся. Денег нет, все вещи, что мне Людвиг покупал, пришлось продать. Свекровь зудит целыми днями, все ей не так. Я не виню ее, понимаю. Нам тесно тут вчетвером.

— А Володя любит девочку?

— Он ее не видит неделями. Предпочитает любить издалека.

— Почему?

— Ты же знаешь, раньше сам на соревнования ездил, теперь детишек возит… — Маша помолчала. — Говорит, что возит.

— Ты не проверяла?

— Зачем? Я ведь его люблю и доверяю.

Маша поджала губы. Последнее время она выглядела не лучшим образом: под глазами синяки от недосыпания, и без того худенькая, она в отличие от тех, кто после родов полнеет, высохла, превратившись от переживаний в щепку.

— Мне бы работу какую, — мечтательно произнесла она.

— Знаешь, глядя на твою жизнь, я решила Димку не ждать. Позвонила Юрику. Он автомобилями торгует. Из Германии пригоняет, — сообщила Катя.

— О-о!

— Ну так вот, у него друг есть. У того дом за городом, с бассейном и настоящим небольшим кинотеатром. Юрка ему кассеты из Германии привозит. А они все без перевода.

— Ой, Катя, как хорошо! Я поняла, что ты имеешь в виду! Ты молодец!

— Я уже договорилась. У них там по выходным компании собираются, ты раз приедешь, заработаешь, как за месяц в книжном киоске.

— Конечно-конечно, синхронистам много платят.

— Они вообще, эти его дружки, денег не считают. Сколько скажешь, столько и заплатят. Только…

— Что только?

— Я их совсем не знаю.

— Ну ведь Юру знаешь?

— Тоже так себе. Он раньше другим был, теперь жизнь изменилась и он тоже. Боюсь ошибиться. Я ведь тебя один раз с собаками подвела. Тоже как лучше хотела.

— Бизнес дело не простое. Ничего не поделаешь! Это же аферистки были.

— Помнишь, я тебе еще тогда про шрам у той черной вдовы сказала.

— Ага. Так потом ее и подругу, у которой тик был, по телевидению показывали — фоторобот, непохожий совсем. И про приметы рассказывали: у одной шрам на лбу, а про другую ничего не сказали, будто неприметная она.

— Ту, у которой шрам такой глубокий, все же кто-то по физиономии ударил.

— Нет, так не ударяют, что-то посерьезнее с ней произошло.

— Головой об стенку?

— Возможно. Или шрам от ножа.

— Да, дело прошлое, я ведь тогда для тебя деньги у этого самого Юрки заняла, — призналась наконец-то Катя.

— У этого самого Юры? — удивилась Маша.

— Ну конечно. А где было их взять?

— Спасибо тебе, Катя. Значит, ты из-за меня…

— Нет, я из-за себя. Помнишь, потом у меня через неделю день рождения был.

— Да.

— Мы с Димой встретились, собирались отметить вместе, в кафе пойти, он обещал.

— И что?

— А то, что вместо празднования пришлось по улицам гулять — жена у него все деньги отобрала.

— Как это?

— Так. Подслушала наш разговор по телефону, залезла в бумажник и все вытащила.

— И что вы делали?

— Гуляли по морозу и мечтали. Да, — горько усмехнулась Катя, — он сказал, что может мне подарить только небо… много неба, понимаешь? Это в день моего рождения! После этого я и поехала к Юрке. Приезжаю, а там у него пир горой, все ломится, он очередную партию машин продал.

— И ты решила бросить Диму и остаться с Юрой?

— Да. Сейчас у нас с ним все хорошо. Может, даже замуж за него выйду.

— Он какой, твой Юра?

— Он… — Катя помолчала, — он простой, как лист.

— Не поняла.

— Голова чистая, без извилин.

— Не может быть!

— Может. Зато бизнес умеет делать.

— Значит, не такой уж простой. И извилин хватает. Вот у нас с извилинами все в порядке, а бизнес не пошел. Спасибо, что в криминал не вляпались.

— Да, это точно. И у Димочки бы не получилось тоже. У него вообще ничего не получится. Сначала за мамину юбку держался, потом за юбку жены.

— Это неправда. Диму я видела, он умный, гордый, образованный, он еще станет большим ученым.

— Ученые не в почете нынче. А вообще не расстраивай меня, давай лучше поговорим о твоей работе. Значит, этот, у которого в доме кинотеатр, Юркин близкий приятель. Приедешь к нему на дачу в воскресенье, вот тебе адрес.

— У него там телефона нет?

— У него специальный аппарат, мобильный называется.

— Я видела их в Германии.

— Ты ему можешь из дома предварительно позвонить на этот мобильный, чтобы попусту на электричке не таскаться.

По телефону Маша сразу поняла, что с такими людьми, как приятель Юры, ей не приходилось встречаться никогда. Говорил он на каком-то птичьем языке, коверкая слова. Маша убедилась в своем подозрении, когда наконец добралась до дачи и увидела хозяина дома. В бордовом пиджаке, бритый наголо, с выбитым передним зубом, он все время плевался на пол. Поманив Машу пальцем, он вплотную притянул ее к себе.

— Я тя конкретно спрашиваю, чё не ясно?

— Все ясно. — Маша невольно отпрянула от неприятного человека. От бритоголового несло перегаром и смесью лука с чесноком.

— Ты поняла, будешь переводить за артистами, что в этом кино играют. Только ничего не пропусти. Это важно.

— Конечно, я все понимаю. Это называется синхронный перевод. Он самый трудный.

— Я тя не спрашиваю, легко или трудно. Те за это деньги платят.

— Хорошо. Наушники там есть? — заробела от такого обращения Маша.

— Спросишь, там прислуга у меня есть, блин, бестолковая. — Он махнул рукой, указывая на балкон. — Еще чё?

— Хорошо бы хоть пробежать глазами по тексту.

— Пробеги глазами, знаешь по чему? Сказал бы я тебе. — Бритоголовый презрительно скривился.

— Ну ладно, не надо. И так справлюсь, — испугавшись, что тот передумает платить, отказалась она.

— Я и сам хотел, чтобы ты пораньше приехала и хоть разок фильм этот без нас посмотрела. Только ты особо не переживай. — Вдруг вспомнив о фильме и оглядев волнующуюся Машу, подобрел бритоголовый. — Народ тут у меня собрался нетребовательный. Я так про то, что ничего пропускать не надо, сказал. Они выпьют, закусят, погогочут, особо слушать тебя не будут. Там и слов-то у артистов мало. Только вздохи да ахи. Фильм-то, понимаешь, какой?

— Ну да, наверное, романтический.

— Ага, можно сказать и так, — ухмыльнулся парень. Он стянул с себя бордовый пиджак. Золотая цепь на черной майке блеснула толстой вязью.

— Название не знаете?

— Не знаю. А зачем тебе?

— Может, видела.

— Не, непохоже. — Он с презрением посмотрел на худенькую, скромно одетую девушку с темными от недосыпа кругами под глазами.

Она не стала выяснять, почему на нее не похоже.

— И вообще, не доставай меня. Ты денег просила?

— Да.

— Вот тебе. — Он вынул из кармана пачку зеленых купюр. — Как с тобой Юрасик договаривался?

— Мы с ним про рубли говорили.

— Эх, честная ты наша. Зачем тебе деревянные? Они с каждым днем худее становятся.

— Да я не возражаю против долларов. Вы меня не гак поняли.

— Вот бери, иди с глаз долой и жди. Тренируйся. Небось никогда такие фильмы не переводила?

— Я, если честно признаться, никакие фильмы не переводила. Но думаю, что справлюсь.

— Вот и валяй. Только уговор, — он опять странно посмотрел на Машу, — ты это…

— Что?

— Не вздумай сбежать, если что!

— Если что что?

— Ну, если фильм тебе чем-нибудь не придется.

— Да что вы такое говорите, вы же мне хорошо заплатили, я не вправе выбирать, нравится или не нравится.

— Вот это разговор правильный! Мы платим, ты работаешь.

— Только…

— Что еще?

— А эти ваши друзья…

— Это не друзья, это все мои братаны, сечешь?

— Да мне все равно… Ну хорошо, ваши братья, они не будут ко мне приставать? А то напьются и полезут.

— Не волнуйся, у них для этого свои бабы имеются.

— Вы как-то странно предупреждаете.

— Я предупреждаю про фильм.

— А-а, — так и не поняв, о чем это он не хочет ей сказать, простодушно отмахнулась Маша. — С фильмом-то я справлюсь!

Эти слова выветрились сразу, как только закончилось долгое и нудное вступление. Сначала Маша никак не могла взять в толк, почему в фильме по сценарию так долго собираются на вечеринку несколько пар совсем некрасивых и непрофессиональных актеров. Почему они постоянно теряют друг друга в четырех стенах? Игра заблудившихся походила на самодеятельный театр. И только по мере того как они медленно и со вкусом принялись обнажаться, раздевая друг друга, до Маши стал доходить смысл предупреждений бритоголового. Из зала стали раздаваться нетерпеливые возгласы, обращенные к участникам фильма. Увидев крупным планом на экране групповой секс, Маша поняла, что ее наняли переводить порнофильм. Она резко замолчала и после первого возгласа, что ее нужно пустить на мыло, будто они на футболе, а она судья, бросилась бежать.

— Поймаю, убью! — кричал ей вслед раззадорившийся бритоголовый. — Слышь, дура, и Юрасика приговорю за тебя, и бабу его тоже, вернись!

Последних угроз Маша уже не слышала.

После неудачных попыток заработать Маша пала духом. Володя совсем не уделял ей внимания, стараясь как можно реже бывать дома. Жизнь в небольшой квартире с его престарелой родительницей и уже семилетней дочкой стала невмоготу. Но Маша не роптала. Она сама выбрала все это. Девочка росла задумчивой и серьезной, не переняв веселый нрав Маши, которым та отличалась в юности. Дочь просиживала за книжками, проглатывая одну за другой. Почти никогда не улыбалась. Ссоры между родителями воспринимала очень болезненно, хотя Маша старалась при ней не выяснять отношения с мужем.

Несчастье, послужившее поводом для полного разрыва с Владимиром, произошло нежданно. В один из зимних вечеров позвонили из детского садика и сообщили, что отец не пришел за ребенком. У Маши с ним была договоренность. Володина мама стала так плоха, что оставлять ее одну в доме было нельзя. Частые сердечные приступы могли кончиться плохо.

— Сейчас прибегу, — пообещала недовольной воспитательнице Маша. — Вы уж простите нас. Муж, видимо, забыл мне позвонить, что не сможет забрать.

Закрыв свекровь на ключ, Маша, едва одевшись, выбежала на мороз.

Региночка сидела в группе в полном одиночестве и читала книжку.

— Она молодец, не плачет и не беспокоится, что ее забыли, — похвалила девочку воспитательница. — Кто ее так бегло научил читать? Наверное, вам это стоило много сил? Сейчас дети этого не любят, мультики подавай, игры всякие. Только не книжки! И слов много иностранных знает, по-немецки и по-английски.

— Я с ней много занимаюсь, — скромно сказала Маша. — Только не заставляю, она сама всем интересуется.

— Умница! Вчера даже сказку по-английски на занятиях прочла и сама ребятам перевела. Говорит, как мама, переводчицей станет. Она вообще новые слова быстро запоминает.

— Да, — тяжело вздохнула Маша.

— Вы уж, пожалуйста, ее не забывайте. У нас садик престижный с изучением иностранных, с бассейном и музыкой. Если наши правила нарушать будете, заведующая сказала, что отчислит девочку. Да и еще вот что, просили передать, что вы задолжали за нее заплатить за два месяца.

— Извините, еще раз. Я завтра же заплачу.

— Уж пожалуйста. Жаль расставаться с таким прилежным ребенком! — искренне проговорила воспитательница.

Обуреваемая тяжелыми мыслями о Володе, о своем материальном положении Маша с дочкой плелась домой.

— Бабушка! — Регина первая ворвалась в квартиру. — Я тебе рисунок принесла.

— Мама! Мамочка, — вдруг не своим голосом закричала девочка, — ой, что это с бабушкой?

Встревоженный крик дочери испугал Машу. Когда он вбежала в комнату, свекровь уже не дышала. «Скорая» приехала не быстро.

— Что же вы ее одну оставили? — сокрушался пожилой доктор. — Ей бы укольчик, который участковый прописал. «Неотложку» нужно было вызвать, она тут совсем рядом.

— Я за дочкой только в садик сбегала, — ломая пальцы, прошептала Маша. — Что же теперь будет?

— В морг ее увезем, что будет, что будет — отмучилась. Не расстраивайтесь сильно, каждого это ждет. — Вздохнув, доктор тяжело поднялся со стула и пошел мыть руки. — Там у нас спокойно и мест предостаточно, не то что в этой жизни! — Он обвел глазами тесную квартирку пациентки. — А дальше сами знаете, что за этим следует. Я сейчас в машину спущусь, санитаров позову. Им заплатить следует.

— Мама, — спросила Региночка, когда санитары вынесли тело, — а в морге бабушку полечат?

— Конечно-конечно, — разыскивая телефон друзей Володи, чтобы сообщить мужу печальную весть, подтвердила Маша.

— И она скоро вернется?

— Думаю, что не очень.

По телефонам из записной книжки никто не знал, где Володя.

Один знакомый футболил Машу к другому. Друзья юлили, чувствовалось, что-то скрывали, не хотели врать.

Ночь Маша провела в ожидании мужа. Ни звонка, ни намека на то, что с ним ничего не случилось.

Утром Володя заявился как ни в чем не бывало. Уж давно жена не спрашивала его, где был, почему не звонил. Действующая между ними немая договоренность точила Машу, разрывая на куски сердце. Но она несла эту тяжесть как крест.

Войдя в дом, Владимир, словно учуяв неладное, тут же прошел в комнату матери.

— Куда вы ее подевали? — увидев пустую постель, раздраженно набросился он на Машу. — Так и знал, что ты настоишь на своем! Зачем ты ее в больницу упекла! — кричал заботливый сын.

Маша все время говорила Володе о том, что нужно положить свекровь в больницу.

«Ей квалифицированный уход нужен, обследование. Участковая и сама на ладан дышит, пока приплетется, пока на пятый этаж пешком поднимется, ей самой хоть «скорую» вызывай».

Видя, что муж злится, Маша убежала на кухню, не зная, как рассказать о случившемся, как оправдываться перед ним.

— Сколько раз говорил, сиди, ухаживай за мамой, коль ничем больше полезной быть не можешь! Какой в больнице уход? Ни нянечек, ни медсестер! Да и врачи все тоже от такой зарплаты бегут. Мест нет, больные в коридоре лежат. А в коридоре покоя нет, каждый проходящий беспокоить будет. Ты же знаешь, мама к тишине привыкла!

— Нет, — внимательно слушая крики отца, серьезно возразила Региночка, — там мест сколько хочешь.

— Кто, кто вам это сказал? — не успокаивался, бегая по квартире, Владимир.

— Доктор, который ее вчера забирал. И еще он сказал, что спокойнее мест не бывает.

— Где это вы ей такой рай отыскали?

— В морге, — не понимая значения слова, пояснила девочка.

С этим словом она познакомилась впервые и тут же его запомнила.

— Как в морге? — Красивое лицо Вовочки посерело. — Девчонка шутит? Это ты ее подучила. Я ведь с мамой только часа в четыре по телефону разговаривал. Когда, когда это случилось?

— Когда мама за мной в садик ходила, — разумно пояснила девочка.

— Ты ее одну оста-ви-ла? — произнес он, зловеще приближаясь к Маше.

— Мне… мне из садика позвонили, что ты забыл за Региной прийти, — испуганно отступала Маша.

— Ты же сказала, что Катька эта твоя, уродливая, носастая обезьяна, за ней сходит.

— Володя, ты перепутал. Катя мне не родственница, она не обязана.

— А ты обязана, обязана была… — Володя, размахнувшись, изо всех сил ударил Машу по лицу. От неожиданности она не удержалась на ногах и упала, ударившись о край стола головой.

Регина громко закричала, бросившись к матери. Приподнявшись на локте, чтобы не пугать девочку, Маша решительно поднялась на ноги. По лицу текла кровь, глаз заплыл от огромного синяка. Владимир в истерике стал бить жену куда ни попадя кулаками. Маша снова упала. Девочка громко звала на помощь, заливаясь слезами. Володя резко открыл гардероб и, покидав в сумку детские вещи, одной рукой приподнял с пола жену за ворот, словно нашкодившего котенка. Дочь, продолжая кричать, висла на другой руке отца. Распахнув дверь, он вытолкал их обеих на площадку. Подумав, подошел к вешалке и, рванув теплые пальто, кинул им вслед. Тяжелый хлопок двери был последним событием в их совместной жизни.

— Представляешь, Машка, — улыбалась Катя, глядя, как Маша раскатывает скалкой тесто, — мой ученый Димуля в бизнес подался и официально предложил мне совместную жизнь.

— Он тебя нашел, или вы случайно встретились?

— Сейчас расскажу. Стою как-то раз на светофоре, смотрю в окно автомобиля, он идет. Не изменился ни капельки. Увидел меня за рулем и говорит:

— Я все понял, почему ты от меня ушла. Тебе материальные блага важнее нашей любви?

— А ты? — локтем поправив волосы, чтобы не перепачкать их мукой, поинтересовалась Маша.

— А я ему и отвечаю: с меня твоей любви хватит! Во, — Катя провела руками по горлу, — наслушалась про виртуальные подарки: «Дарю тебе небо, много неба!» Подумаешь, продавец воздуха!

Маша понимающе закивала.

Она давно разуверилась в своей мечте. После того как Владимир жестоко избил ее, выкинув с дочкой на мороз, любовь, которая еще теплилась к нему в ее душе, исчезла навсегда.

Временами она вспоминала тонкого и обожающего ее Людвига, его пламенную любовь к ней, свое пребывание за рубежом. Но… это было так давно. Иногда даже казалось, что в другой жизни, а иногда, что это просто она подсмотрела такой сюжет в иностранном фильме.

Старинный тевтонский замок предков Людвига, тяжелая мебель на витых ножках, изящный саксонский фарфор, редкого звучания рояль… который однажды помог ей растопить холодные сердца родственников бывшего мужа, давно ушли в прошлое.

— Хотя он мне таким беззащитным показался, — продолжила Катя о своем бывшем возлюбленном, — знаешь, Машка, так грустно стало, и я пожалела, что все так случилось, и сердце защемило.

— Смотри чаще на меня, — с укором отозвалась Маша, — сердце не защемит. Сколько лет! Хоть бы раз Владимир позвонил, как мы тут с Региночкой! А ведь я считала, что краше его… — Маша махнула рукой, и мука мелкой пылью, словно ее жизнь, рассыпалась повсюду, став незаметной. — Региночка, словно умудренная женщина, замкнулась, ушла в себя, и после того как он нас из дома выгнал, ну ни разу, ни разочек не поинтересовалась, где папа.

— Она вообще у тебя очень взрослая не по годам. Подошла как-то к моей машине, погладила ее, обошла вокруг и говорит: «Тетя Катя, я тоже скоро буду водить». Я спрашиваю: «Это как?» «Научусь и буду. Вы дадите мне порулить?» Я говорю: «Конечно, дам!» «Когда вырасту, то сама себе куплю. Заработаю и куплю. А вы заработали или вам подарили?» Мне странно стало. «Почему, — говорю, — ты спрашиваешь?» «Девчонки в школе твердят, что выйдут замуж за того, кто подарит тачку, шубу и бриллианты». Не нашлась, что ей ответить, ляпнула: «Такие подарки только дорогим проституткам дарят». А она возражать стала: «Вы ведь не проститутка!»

Знаешь, что я после этого сделала? Я после ее слов приехала к Юрику на машине и говорю: все! Тут еще Димка с несчастными влюбленными глазами предстал в моем воображении. Юрик спрашивает: «Ты о чем?» А я отвечаю: «О нашей с тобой жизни. Забирай машину и вали от меня на все четыре стороны. Я согласна на виртуальные подарки». Он, конечно, ничего не понял: «На кой мне твоя побитая машина?» «Она, — говорю, — твоя, а не моя. Ты же их из Германии пригоняешь». «Я их пригоняю новехонькими, а не такими раздолбанными. Во что ты ее превратила?» Отвечаю: «Так я на ней училась». «Вот и учись дальше. Дареное не возвращают и не принимают назад — плохая примета. А этих, как ты сказала, вирту… виртуальных подарков, если нужно, ты только скажи, набухаю тебе по самые помидоры. Кстати, что это такое?»

Он, Машуня, понимаешь, не в литературе, не в компьютерах ни бум-бум. А Димочка, он голова! Он компьютер подростком освоил, когда у нас только двести восемьдесят шестые были, в момент. Теперь программы для крутой фирмы пишет. Они ему деньги хорошие платят. И он ушел от жены. Дал ей отступного.

— Что это с ним?

— Она в торговле работала. Теперь свой магазин открыла. Ей оказалось этого достаточно.

— И она его отпустила?

— Ага.

— Значит, ты и с Димулей, и с машиной осталась?

— Можно сказать так. Более того, мы хотим с ним свое дело начать.

— Какое?

— Пока думаем.

— Меня на работу возьмете? — Маша перестала катать тесто. — Надоело на учительскую зарплату тянуть.

— Нет, — в комнату вошла Регина, — они меня возьмут.

— Тебя, как только школу закончишь, возьмем точно. Нам такие твердые нужны.

— Ты не добавила с такими знаниями языков, — поправила ее Регина.

— Ну, про языки пока помолчу. Мы ведь еще не знаем, пригодятся ли они в нашем новом деле, — покачала головой Катя.

— Без компьютера и языков теперь никуда, — поучительно проговорила юная девушка.

— Ты же говорила без машины, шубы и бриллиантов, — иронично заметила подруга мамы.

— Это не я говорила. Это девчонки в классе. И было это, тетя Катя, к вашему сведению, давным-давно. За это время жизнь изменилась.

— Теперь за жизнью не угонишься, — вздохнула Маша.

— Значит, уже передумали? — удивилась Катя.

— Да у них, молодых, планы быстро меняются. То они выбирают пепси, а то…

— Самое, что ни на есть высшее образование выбирают, — перебила ее дочь. — Чтобы заработать на достойную жизнь. На хорошую работу теперь знаете, как принимают? По тестированию. Для этого и внешний вид иной требуется — строгий деловой стиль, костюм, белая блузка. А в шубах и на шпильках отстой ковыляет. Мы другие. Мы за экологию. А потому…

— А потому выбираете вместо длинных шубенок полушубки, — иронично заметила Маша.

— Мою длинную, которую Людвиг подарил, помнишь, Катя, ту самую, которую так и не удалось продать. Теперь она ее хочет перешить. В полушубок с капюшоном превратить. Им, молодым, мобильность нужна.

— Конечно, в соболях путаться никто не желает, ими теперь ступеньки карет не подметают, — согласилась Регина.

— Ты разрешила? — округлила глаза Катя. — Ты разрешила такую шубу портить?

— Конечно, что вы маму не знаете? Она слабохарактерная. Я этим пользуюсь. — Дочь, обняв мать, нежно чмокнула ее в щеку.

Катя внимательно посмотрела на Регину. Вытянувшись выше Маши, уже не подросток, но еще и не девушка, похоже, в скором времени она станет длинноногой, зеленоглазой красавицей, с крупными, как того требует современная красота, чертами лица. Кроме того, умной, образованной, но жесткой и не открытой, разве что для самых близких. В отличие от мамы, так и сохранившей мягкий, уступчивый и романтичный характер. Однако задорность и жизнерадостность Маши постепенно уходили далеко в прошлое, уступив место настороженности и недоверию. Ошибки молодости и разочарование жизнью давали о себе знать.

— А ты? — обращаясь к Регине, полюбопытствовала Катя.

— Что я?

— Какая ты? Тоже в Машку слабохарактерная?

— Что вы, я кремень!

— Да, — подтвердила Маша. — Она стойкая и упрямая, уговорить невозможно.

— Мама, теперь другое слово: «уболтать» говорят. Так что меня не разведешь!

— А уже кто-нибудь пробовал? — двусмысленно намекая на мальчиков, поинтересовалась Катя.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, тетя Катя. Только я фригидная.

— Какая-какая? — раскрыли рты обе женщины.

— Фригидная, а что, слова такого не знаете?

— Откуда ты его выкопала?

— Из учебников.

— И что из этого следует?

— Что нужно очень постараться разбудить мою женственность, а это будет не просто. Поэтому за меня нечего волноваться.

— На такую, как ты, старатели всегда найдутся, — предостерегла Катя.

— Я строгая. Пусть сначала над ай-кью поработают. И в очереди постоят. А вообще-то пока вуз не закончу, об этом и говорить нечего.

— В какой собираешься?

— В Оксфорд, — без тени сомнения отозвалась Регина.

— На другой не согласишься?

— Ну, если с хорошими рекомендациями от выпускников.

— Она, что шутит? — спросила Катя подругу, когда девочка покинула кухню.

— Тсс, — приложив палец к губам, зашептала Маша. — Я ей обещала.

— Представляешь, сколько надо за эту учебу заплатить? — так же шепотом поинтересовалась Катя.

— Она этого стоит.

— А ты где собираешься деньги брать?

— Вот. — Маша, вытерев руки, полезла на верхнюю кухонную полку и достала из жестяной коробки перстень.

— Что это? — удивилась Катя.

— Перстень счастья.

— Ну, правда?

— Старинный бриллиант с великолепной огранкой. Ему нет цены.

— От Людвига?

— Конечно. Я все время собиралась ему позвонить и отдать. Это их фамильный.

— Почему — счастья?

— Длинная история… история рода. У них были перстни смерти и счастья. Один приносил смерть, другой… Я случайно выбрала другой.

— Ну понятно. Тебе-то он, правда, счастья не принес, надо признать, по собственной глупости, поэтому ты хочешь от него избавиться. А если так нельзя?

— Почему?

— Ты слышала про родовые проклятия? С другой стороны, если бы Регина была дочерью Людвига, тогда можно было бы ей подарить, и ей бы повезло в жизни… вместо тебя. Ой, прости, Машка. Я к тебе очень строга.

— Нет-нет, ты права. Мне, правда, не удалось, а потому я считаю, что Регине должно с ним обязательно повезти… Она же из их рода!

— Ты хочешь сказать, что она дочь?..

— Да, она дочь Людвига, не Володи. — Признание вырвалось само по себе.

— Сериал… — присвистнула Катя. — Сто двадцать четвертая серия! «Отец узнает, что он вовсе не отец, потому что у его дочери зеленые глаза». Постой-постой, ведь у твоего Людвига, ты сама говорила, глаза серые, и у тебя не зеленые. А у Регины зеленые.

— У матушки Людвига глаза зеленые-презеленые! И Регина — вылитая фрау фон Штайн в молодости. Длинная, как все женщины их рода, спина прямая, ноги как у цапли. А характер? Разве у русской девушки может быть такой жесткий характер: «Я решила, что я фригидна. Я решила, пусть станут в очередь. Я решила учиться в Оксфорде». Она вместо вздохов на скамейке выбирает учебу!

— Ты радоваться должна!

— Я радуюсь.

— Но все-таки это признаки несущественные: длинные ноги, характер как кремень. Сейчас многие девчонки так себя ведут. Новое поколение. Не мы, раззявы. Скажи теперь кому угодно, что ты уехала от благополучия из богатого дома, потому что любила другого. Не поверят!

— Мне и не надо.

— Так как ты узнала про Регину?

— Врач сказал.

— Какой?

— Когда мы с Региночкой в больнице вместе лежали. Она в детском отделении, я во взрослом. Я от нее дифтерией заразилась. Детская болезнь, но я не привита и не болела никогда! Ей переливание крови нужно было сделать. От меня было нельзя. Да и у нас с ней разные группы. Я умолила Володю прийти и сделать переливания для Регины. Хорошо там врач, молодой парень, толковый оказался. Не разрешил сразу перелить, знаешь, как это делается, от человека к человеку. Анализы сделал. Приходит ко мне и говорит: «Вы, мамаша, так дочку на тот свет отправите, коль врать будете». У меня температура сорок, я и так ничего не понимаю, а он еще загадками говорит. Спрашиваю: в чем дело? «Владимир Берцев не ее отец».

Когда он мне это сказал, я и так слабой была, а после этого и вовсе отключилась.

Пришла в себя через несколько суток и стала приставать к своим врачам: приходил ко мне лечащий врач Регины или нет? Может, это мне в бреду привиделось? Никто не вспомнил, что ко мне из детского отделения педиатр приходил.

Тогда я сама его нашла и допросила по всем правилам. Не ошибся ли он? Оказалось, нет. «Если мне не верите, — сказал он, — можете на ДНК тест сделать. Только это дорого. Я и так вам со стопроцентной гарантией говорю». После этого я стала так Володю бояться, думала, что если догадается, нам обеим плохо сделает. Теперь уже все равно!

— А когда, когда ты с ним, с Людвигом?..

— Когда он в последний раз приезжал, следом за мной, хотел меня забрать. Сказал: «Я же твой муж, ты не можешь мне отказать». Вот я на прощальное «прости» и согласилась.

— Не жалеешь?

— Нет.

— Машка, может, ты его попросишь Регину на учебу за рубеж устроить?

— Что ты! — испугалась Маша. — Он же не знает.

— А ты и не говори. Просто попроси о своей дочери.

— Не могу.

— А фамильную ценность, которая ему, наверное, много дороже, чем деньги за учебу потратить, можешь?

— Что же мне ему сказать: «Я верну тебе перстень»?

— Ничего не говори. Перстень оставь для Регины, а ему скажи, что у тебя способная и умная дочь, что ты не в состоянии оплатить ее последующую учебу, а потому обращаешься к нему с превеликой просьбой.

— Кать, у меня не тот характер.

— Я попрошу за Региночку. — Старенькая Машина мама выползла в кухню. — Простите меня, девочки, я стала невольной свидетельницей вашего разговора.

— Ой, мама, тебе надо лежать! — встрепенулась Маша и покраснела от стыда.

— Когда в таком возрасте, как я, все это: дети, жены, мужья… чьи они — не имеет никакого значения! Важнее всего, что они есть, живы, здоровы, и ради их благополучия можно сделать все. Тебе это, возможно, не удобно, а мне… — Старая женщина закашлялась.

— Мама, прошу тебя, только ни слова о том, что ты тут услышала.

— Думаю, что этого не понадобится, — сказала старая женщина и не ошиблась.

Людвиг, внимательно выслушав маму Маши и не задав ни единого вопроса, связал ее со своим секретарем. Через несколько месяцев Регине прислали приглашение на учебу из Швейцарии.

— Ба-а, кого я вижу! Иностранная леди в совсем неиностранных шмотках? Что, поизносилась нынче, фрау фон Штайн? — Прежний шеф Маши, Афанасьев, ставший еще полнее и противнее, протягивал к ней свои липкие лапы.

— А вы откуда знаете? — стараясь подавить в себе неприязнь, как можно приветливее прощебетала Маша.

— Я знаю все! Не спрашивай откуда, у меня должность такая — все знать. Я ведь твой начальник.

— Сейчас нет.

— А чего ж ты тогда ко мне заявилась? Или хочешь украденный видик вернуть? Я приму. Не гордый. Хоть и с существенным опозданием. Видики и сейчас на улицах не валяются. Так с чем пожаловала?

— Я бы хотела попросить у вас какую-нибудь работу, связанную с языком.

— Хорошо говоришь! Значит, с язычком? — двусмысленно причмокнул бывший начальник.

— Да.

— А мне что за это будет?

— Я вам готова…

— Ну, только не это! Таких, как ты, и тогда-то, а теперь уж и подавно пруд пруди, и получше и помоложе, только свистни.

— Нет, я не об этом! Я готова часть того, что заработаю…

— А-а, это уж совсем другой коленкор! Значит, готова?

Бывший шеф оценивающе взглянул на поникшую и измотанную невзгодами женщину:

— Да, мать, постарела ты сильно, и поистрепала тебя жизнь… Ты, случайно, не того?

— Что?

— Не пьешь?

— Нет, я с этим строго! — нервно отозвалась Маша, стараясь скрыть свой недуг. — Как можно, у меня такая дочь!

— Какая? — заинтересовался Афанасьев.

— Очень хорошая. За границей учится.

— Что-то мне не верится, что у такой, как ты… Вон от тебя за версту разит!

Лицо Афанасьева, похожее на разросшуюся тыкву, сморщилось, выражая брезгливость.

— Я вам твердо обещаю, — затараторила Маша, словно пойманная с поличным.

— Себе обещай. Мне это ни к чему. Ну, в общем, — он обошел Машу со всех сторон, — еще на что-то, может быть, и сгодишься. Только не будь такой, словно ты всех родственников в одночасье похоронила — и папу, и маму, и свекровь.

— Я действительно, если деньги не заработаю, маму похороню. А папа уже давно умер. Я же еще тогда в анкете про папу писала. А маме очень деньги на лечение требуются.

— Вот те раз! Говорю же, не делай такую физиономию, твои несчастья никому не интересны.

— Так у вас что-нибудь для меня есть? — не желая попусту слушать нравоучения и без того неприятного ей человека, заторопилась она.

— Если честно… — Шеф выдержал паузу. Маша смотрела на него, не дыша. — Есть одна работенка.

— Какая?

— Ты же с языком просила? Или интересуешься чем-нибудь другим?

— Нет-нет.

— Во, я и говорю! Приехал один фирмач. Нужно с ним поработать, а потом еще провести вечер. Как следует, понимаешь? Рестораны, сауны и так далее.

— Да, понимаю, только я… — Маша хотела сказать, что пришла вовсе не за тем, что она не женщина по вызову и что она уже не та, которую некогда Афанасьев мог насильно принудить к сожительству. Сообразительный Степан Степанович уловил это сразу.

— Ну уж как пожелаете, фрау фон Штайн! Если хотите заработать деньги, и не малые…

— А сауна обязательно? Я жар не переношу, — опасаясь, что он откажется от ее услуг, тут же отступила Маша.

— Да ну? А бывало, так любила жарку поддать. А? Или ошибаюсь? Иначе, как бы своего Людвига склеила?

— Я его не клеила.

— Значит, Машка, так. Мужика надо охмурить, накормить, напоить, и… дальше, уж как у тебя получится.

— При чем тут язык?

— Ну и дура же ты недогадливая! Он же немец? Я бы с удовольствием без переводчика обошелся, только у меня английский. А разговор с ним предстоит серьезный, долгий. На родном языке человек контактнее и ближе становится. Он в партнеры мне по бизнесу набился. Вот теперь придется маяться!

— Вы бизнесом занялись?

— А что не похоже на меня? — Бывший шеф выпятил еще больше подросший с момента их расставания живот, постаравшись выгнуть грудь колесом.

— Не знаю, — с удивлением протянула бывшая подчиненная.

Маша помнила Афанасьева как рьяного госслужащего, всегда отстаивающего на словах интересы государства и общества, которое она так непатриотично и без его позволения на то когда-то покинула.

— Ты же уехала откуда? — напомнил ей шеф и, не дожидаясь ответа, сам за нее произнес: — Правильно! Из Советского Союза. А куда вернулась? В капиталистическую Россию. Во-от. И дела у нас с немцем теперь капиталистические. Мы с ним одно предприятие на пару собираемся приобрести. Совместное. Кумекаешь? Теперь у нас модно быть владельцем совместного предприятия.

Дело выглядит таким образом. Один мой приятель продает бывшее госпредприятие по очень выгодной цене. Мы с немцем его приобретаем. Пока немец не имеет права считаться его владельцем, так как иностранцам у нас ни-ни. Знаешь? Поэтому законным приобретателем предприятия буду я. Деньги, естественно, его. Но скоро должен появиться закон, разрешающий покупать собственность на территории России всяким инородцам. Только тогда, соответственно, и цены на все это подскочат. Ну, вот мы с ним и торопимся.

Как полагается, документики подготовлены, все чин чинарем. Договоренность об ускорении процесса есть, а потому в день его приезда я становлюсь собственником. Он настаивал, чтобы увидеть все это своими глазами. Его право! При этом со своей стороны даю ему расписку о том, что должен ему энную сумму, естественно с процентами, если что не так. Сечешь? Это главное! А также беру на себя ряд обязательств по управлению этим предприятием. Там много условий обговаривается, тебе они ни к чему. Не запомнишь все равно. В общем, он привозит денежки, и я в торжественной обстановке даю письменную клятву, что не обанкрочу предприятие, не продам, не заложу и так далее. Ты переводишь и растолковываешь ему, что к чему, каждую строчечку. Мы относим все хозяйство в нотариат, заверяем и… пожалуй, все!

Потом все целуемся, и немец покатит восвояси. А я останусь управлять. Все честно, благородно. Согласна?

— Конечно! А при чем тут сауна?

— Ну что ты заладила? Я так, к слову.

— И все остальное тоже ни при чем, — с нажимом повторила Маша. — Ведь так?

— Как получится, — развел руками Афанасьев. — Немец должен остаться доволен приемом. Понимаешь? У него деньги, он большой человек…

— Ясно. Постараюсь сделать так, чтобы ему понравилась моя работа. Это главное!

— Ну и молодец! По рукам.

— А деньги?

— Какие деньги?

— Мне бы аванс… понимаете, я очень нуждаюсь. Маме деньги на лечение нужны, брат без работы, жениться собрался.

— Ну вот, вечно ты вымогаешь, то на аборт, который не состоялся.

— Я же вам вернула все до копейки.

— Не помню, не помню! Как брала, помню, а вот возврат?

— Да вы что?

— Ну не обижайся, запамятовал.

— А когда он приезжает? Мне надо с братом условиться, чтобы с мамой посидел.

— Только вот этого не надо! Не морочь мне голову своими проблемами. Можешь — работай, нет — вали на все четыре. Таких, как ты…

— Вы уже говорили.

— И еще запомни, коль ты, я вижу, любительницей этого дела стала… — Афанасьев щелкнул себя по горлу.

— Я же вам сказала, что с этим покончено…

— Не видать этого, что покончено… — Афанасьев в сомнениях покачал головой. — Так вот, когда я позвоню, чтобы была как огурец, никаких отговорок. Потому что я буду на тебя рассчитывать! Ферштейн?

— Я тебе говорил, чтобы ты была в форме, как только позову, а ты что?

Афанасьев зло оглядывал неопрятно одетую Машу. Непричесанные волосы, спущенный чулок, помятое лицо — все это не ускользнуло от взгляда бывшего шефа.

— А что? Он уже приехал? — Голова Маши раскалывалась с похмелья.

— У меня встреча здесь, в офисном центре, назначена с ним через полчаса! — орал в безучастную физиономию Маши Афанасьев.

— Мне, наверное, переодеться нужно, — бубнила она, приглаживая немытые волосы.

— Так беги, переодевайся! И чтоб…

— А деньги?

— Какие тебе еще деньги?

— Степан Степанович вы же обещали?

— На тебе пока на мороженое дочке, а позже…

— Мне на мороженое не нужно, мне бы…

— Мы же договорились, всю сумму получишь потом.

— Ну хорошо. Только вы приготовьте, пожалуйста. У меня дома ни копейки.

— Пить меньше надо, вот что, дорогая. Не стыдно тебе?

— Я не…

— Вижу, опять морда опухшая. Ты хоть припудрись, макияж наведи. Что там у вас, баб, в этом случае полагается делать? Или по пьянке совсем забыла?

— Конечно-конечно, — вдруг спохватившись, забормотала Маша.

Через час она, в строгой офисной одежде, с прической и макияжем, вновь предстала перед шефом.

— Вроде нормально. Пошли. Он мне уже телефон оборвал. Кстати, познакомься, это еще один мой партнер. — Степан Степанович на ходу показал на высокого парня в костюме и галстуке. — Алексеем его звать. Поняла?

Молодой человек с бегающими, вороватыми глазками зыркнул в сторону переводчицы.

— Надо поторопиться, — напомнил он Афанасьеву. — Я у нотариуса на точное время встречу назначил.

— Да-да, — согласился тот, и они быстрым шагом направились по прозрачному переходу офисного центра в кабинет, нанятый для переговоров. Маша еле поспевала следом.

В кабинете за длинным столом восседал немецкий гость.

— Добрый день, герр Ларрик, — услужливо согнулся Афанасьев. — Как поживаете? Это мой личный переводчик, — представил он Машу.

Герр Ларрик, худощавый мужчина средних лет, сидя в кресле, от долгого ожидания нервно постукивал ногой.

— Добрый день. — Недовольный опозданием немец даже не взглянул в сторону Маши. — Все готово? — спросил он и попросил переводчицу бегло ознакомить его с документами.

Оставшись доволен содержанием и, конечно, знанием Маши немецкого, он наконец сделал переводчице комплимент.

— Спасибо. — Машино лицо просветлело.

— У нас учились? — поинтересовался он.

— Не совсем. Просто приходилось у вас бывать, — скромно сообщила она.

— Ну, по коням? — поднял всех с мест шеф. — Придется потоптаться по кабинетам. У нас это процесс не простой!

— Что делать? — приготовившись к трудностям, проговорил немец. — Это приятные хлопоты.

После многочасовых формальностей, ожиданий в нотариате мужчины, удовлетворенные результатом, наконец-то вздохнули.

— Ну что, — потирая руки, проговорил Афанасьев, — наконец-то конец. А значит, мы можем по рюмочке? Как?

— Согласен, — подхватил довольный герр Ларрик и, похлопывая рукой по портфелю, просительно произнес: — Только я бы предпочел у себя в номере. Поговаривают, что у вас пока еще в Москве не совсем спокойно. А тут такие важные документы.

— И они дорого стоят, — поддержал его молодой партнер Афанасьева, переглянувшись с шефом.

— Закажем всю еду в номер, — поддержал его Степан Степанович. — А остальное… мы возим с собой. — Приоткрыв багажник, он показал на водку.

— Очень хорошо! — оживился немец. — А фрау Мария с нами поедет?

— Конечно, — закивали оба мужчины. — Как же без женщин?

Заказанный в номер ужин официант принес без промедления и, накрыв стол, пожелал приятного аппетита.

— Гутен аппетит, — в нетерпении произнес немец и, взяв на себя роль хозяина номера, налил всем по полной.

— Мне нельзя. — Маша прикрыла рюмку рукой. — Я же на работе, а то не смогу, потому… — Она жалобно посмотрела на Афанасьева.

— По чуть-чуть, — разрешил шеф. — Нам тоже, — он подмигнул молодому парню, — еще сегодня кое-что нужно завершить.

— Ну ладно, — не дала себя долго уговаривать Маша и с удовольствием опрокинула содержимое рюмки. Сдержанная целый день, она вдруг ожила после выпивки, похорошела и резво заговорила, обращая на себя внимание гостя.

— Фрау Мария, вы такая… такая, — интенсивно закусывая бутербродом с маслом и черной икрой, стал заглядываться на нее немец.

— Она у нас высший класс! — Похвалив переводчицу, Афанасьев загоготал. — Да, Машуня? — Подобрев от выпитого, он потянулся к бывшей любовнице. — Ну, иди сюда, детка, к папочке. — Маша сидела, не шелохнувшись. — Стесняется, видите? — обратился Афанасьев к немцу. — Я знаю Машу еще вот такой. — Он показал рукой под стол.

— Ну не такой, — криво усмехнувшись, поправила его Маша, — однако уже много лет.

— Так вот что я вам скажу, герр Ларрик, — не обращая внимания на ее слова, заговорщицки подмигнул бывший шеф немцу, — ее мужики, ох, как любят, души в ней не чают. Правда, Машуня?

— Это было давно, — печально произнесла она, — когда я еще была молода.

— Фрау Мария, вы кокетка, — развеселился немец. — Как так можно про себя говорить, да еще мужчине старше вас?

— Простите! Вспомнила, какая я была.

— Мария, — немец положил Маше руку на колено, — может, мы с вами выпьем на брудершафт?

Маша с испугом посмотрела на Афанасьева.

— Конечно, мой дорогой, она с удовольствием. Как только вас увидела, сразу объявила, что вы мужчина в ее вкусе. Ведь так?

— Я в вашем вкусе, это правда? — Немец потянулся за бутылкой. — Пустая. — Он помахал ею перед носами русских.

— Сейчас исправим. Леха, сбегай в машину у меня там заначка. — Шеф многозначительно посмотрел на молодого парня.

— Может, закажем в ресторане? — предложил герр Ларрик. — Я угощаю.

— У них такой нет. У меня — высший класс. Кроме того, у нас, у русских, это не принято. Угощаем гостя мы!

— У вас все — высший класс? — вспомнив о Маше, подмигнул немец.

— Тоже-тоже.

— Мария, — немец пересел со стула на диван, поближе к Маше, — расскажите, откуда вы так хорошо говорите по-немецки?

— Я… я… — Маша попробовала отодвинуться от немца.

Шеф заметил и, не сводя с нее строгих глаз, воскликнул:

— Вот Леха скоро вернется, а у него что? Правильно. У него она, родимая, и тебе можно будет чуть-чуть добавить! Правда? Чтобы ты не упрямилась!

Услышав о водке, Маша заметно оживилась.

— Да, сейчас прибудет красавица с морозца. И тогда кто первым с Марией на брудершафт будет пить?

— Я, конечно, я! Только мне нужно на минутку выйти, у меня кое-что припасено для прекрасной фрау Марии. — Немец выскочил из-за стола. — Айн момент! Извините!

— Извиняем-извиняем. — Подобревший от выпитого, шеф занял место немца. — Ну что, Машуня, моя дорогая? — Он грубо усадил ее к себе на колени и сунул потную руку под блузку.

— Ой, — взвизгнула Маша.

— Что «ой»? Выпить хочешь? Терпи! Кстати, куда подевался мой партнер? Ну-ка сходи взгляни, может, номер комнаты забыл или в холле заблудился. — Шлепнув по заду, он столкнул ее с колен.

Маша с радостью выскочила за дверь, но, не пройдя и нескольких шагов по коридору, прямо нос к носу столкнулась с партнером Афанасьева. Следом за ним шел строгий верзила в темном костюме.

— А меня вас искать послали, — сказала Маша Алексею.

— Да за мной этот тип увязался. Зыркает, куда я иду.

— А кто это?

— Охрана отеля.

— А-а, пусть зыркает, не бандит ведь, а охрана, — протянула Маша, думая только о том, что неплохо бы добавить еще.

— Вот молодец, давай ее сюда, родимую! — воскликнул Степан Степанович, когда они вместе вошли в номер.

Немец пока еще в гостиную не вернулся.

— Хочешь? — Перехватив из рук Алексея бутылку, он показал на нее Маше.

— Хочу.

Глаза Маши блестели.

— Так тогда садись ко мне поближе, сейчас налью, — облапывая ее всю под одеждой, мурчал Афанасьев. — Однако ты не пополнела. Как же я этого не люблю! Одни кости! — сокрушался бывший шеф. — Что тебя там, у фрицев, совсем не кормили? Освенцим какой-то! Ну поешь икорочки с маслом. — Он лично сунул ей бутерброд в рот. — Жуй, не стесняйся! А теперь скажи, ты довольна всем?

— Чем?

— Работой и вообще обхождением с тобой. — Он больно ущипнул ее за бедро.

— Не надо, больно.

— «Ой-ой, довольно, больно!» — передразнил ее шеф. — Приятно ведь? Давно мужика не пробовала. Я ведь про тебя все знаю. Муж твой, спортсмен белобрысый, бросил тебя. И Штайну своему ты не нужна тоже.

— Неправда! — выкрикнула Маша, — Людвиг меня любит!

— А я, как я тебя люблю! Посмотри, Леха, что у нее тут под юбочкой? Нравится? Ну не ломайся!

— Вы тут фамилию Штайна упомянули? — Вернувшийся немец вопросительно посмотрел на Афанасьева.

— Слышали про такого?

— Если вы имели в виду Людвига, хорошо известного в деловых кругах представителя древнего рода Штайнов, то да. Имел честь недавно быть приглашенным в их старинный замок на бракосочетание…

— Это неправда! — вскричала Маша.

— Вы мне не верите, что я был среди приглашенных? — обидевшись, не понял немец.

— Не обращайте на нее внимания. Ей когда-то довелось, в давние времена, с ним работать, и они не сработались. — Афанасьев подмигнул немцу.

— А-а, — закивал головой Ларрик, — так вот, на крестинах мне не удалось побывать.

— На чем? — Маша раскрыла рот.

— У них сын родился, — пояснил немец. — Такой праздник устроили!

— Сын?

— Да, давно.

— Поздравляю, — прошептала Маша.

— Что это мы отвлеклись? Вы вроде на брудершафт собирались выпить? — вернул их к действительности Степан Степанович. — Ну-ка, Леха, налей им по полной. — Леха трясущейся рукой оторвал от стола бутылку. — Хорош! Экий ты неловкий, парень! Перелил! Ну ничего. — Пытаясь старательно вытереть пролитое бумажной салфеткой, шеф пояснил: — У нас, когда через край означает от чистого сердца. Теперь так, дети мои, — командовал Афанасьев, — пьете до дна на брудершафт! До дна, поняли?

— Так есть, — резво отозвался немец.

Поддерживаемый Лехой, Афанасьев громко выкрикнул:

— За Машу и Ларрика — брудершафт! Дружба! Ура! Ура!

Немец неуклюже обнял Машу и поцеловал в губы.

— Еще! Еще! — закричали мужчины.

— А вы? — спросил немец.

— Что, тоже прильнуть к ней? — показывая на Машу, нахально поинтересовался Леха.

Шеф ткнул его в бок:

— Нет, я не об этом!

— А о чем?

— Вы с нами не пили, пропустили! — пьяно заметил немец.

— Вам, как влюбленным, полагался штрафной, — бормотнул по-русски шеф.

— Что, что он сказал, переведи? — обращаясь к Маше, стал настаивать немец.

— Сначала выпьем, — потянулась к рюмке сильно опьяневшая Маша.

— Ну, раз дама хочет еще, то вздрогнули, — скомандовал шеф.

— Погодите, я же принес для фрау Марии презент. — Немец вытянул что-то из кармана. — Вот, отыскал в портфеле — сюрприз! — Золотая изящная зажигалка с выбитым на ней названием предприятия «Марк Ларрик» оказалась в ладошке Маши. — Я заметил, что вы курите. Первый подарок от нашей фирмы. Она драгоценная.

Маша щелкнула зажигалкой, и синий огонек взвился ввысь.

— Спасибо, мне сейчас все пригодится, все-все, я обеднела, — нетрезво повторяла она, — все что цен-ное!

Вторая рюмка у Маши не пошла. Обняв немца за шею и запутавшись руками, когда подносила рюмку ко рту, хлебнув чуть-чуть, она вдруг отпрянула от собутыльника. Вконец опьяневшей женщине показалось, что она видит вместо немца раскрытую пасть волка, который пытается ее проглотить, словно Красную Шапочку.

Дальше все закачалось, закружилась, и она мягко провалилась в небытие.

Молодой лейтенант, проверив документы у Маши, насупил брови и сердито посмотрел на охранника отеля:

— Давай разбираться по порядку.

— Давайте, — с уважением к погонам согласился охранник.

— Вас было трое? — обращаясь к немцу и Маше одновременно, начал лейтенант.

— Нет, их было четверо, — вмешался охранник.

— Тебя не спрашиваю, я хочу услышать их.

Охранник, проявив инициативу, перевел вопрос немцу по-английски.

Тот быстро и путано забормотал.

— Он говорит, что их сначала было четверо, потом один вышел из номера за водкой. У них, лейтенант, водка кончилась.

— Э-э, так дело не пойдет!

— Как? — удивился охранник.

— Как мне проверить, что это говорит он, а не ты?

— Давайте, я буду переводить, — предложила Маша.

— Ты-ы? — Страж порядка с презрением посмотрел на растрепанную, спитую женщину.

— Я же профессиональная переводчица, а этот… — Маша скривилась от корявой английской речи охранника. Английский в вузе у нее был не основным, однако она говорила лучше, чем этот прилизанный робот в темном костюме.

— Ты профессиональная шлюха, а никакая не переводчица. Наши, отельные, на всех языках почище тебя чешут. Ясно? — грубо прорычал охранник.

— Все! Поехали в отделение, так я допрашивать не могу. — Лейтенант захлопнул папку.

— Я иностранный гражданин, вы права не имеете, — вдруг поняв по поведению стража порядка, что и его собираются заодно замести, встрепенулся немец.

— У нас ты украл, у тебя ли украли — все едино. — Маша махнула рукой и укоризненно добавила: — Ведь я предупреждала, что не имею никакого отношения к вашим документам. Теперь терпите!

— Переведите ему, что я иностранный гражданин, что он не имеет права, — испугался немец.

— Я его и не собирался допрашивать, я право знаю. Пусть напишет заявления о пропаже ценной бумаги. Будем разбираться без него. А вот ты поедешь со мной.

— Слушайте, давайте я вам все по порядку объясню, только ему скажите, чтоб не вмешивался, — показывая на охранника, взмолилась Маша.

— С вами со всеми сам черт ногу сломает. Один — одно, другой — другое!

— Ну послушайте. Афанасьев и его партнер Леха, то есть Алексей, наверное…

— Фамилия?

— Чья?

— Алексея этого…

— А-а сейчас вспомню, черт, он же подпись ставил… В общем, они хотели обмыть сделку.

— А немец этот, Ларрик, не хотел?

— Почему не хотел? Он тоже…

— Отвечайте на мой вопрос…

— Он тоже хотел.

— И ты, значит, пожелала в номера, да еще в наш отель? — вновь вмешался охранник.

— Заткнись, — умно сморщив лоб и изображая работу мысли, остановил его милиционер.

— Мне было все равно, я на работе, куда скажут, туда и поеду.

— Вот так! — обращаясь к лейтенанту, многозначительно воскликнул охранник.

— Ну, поехали, что дальше, — заторопил милиционер.

— Значит, мы приехали и стали отмечать сделку.

— Никто за это время из комнаты не выходил?

— Он выходил, я точно помню. — Маша показала на немца.

— Спроси его: куда он отлучался? — приказал лейтенант.

— Говорит, что скорее всего в туалет, не помнит точно, но из номера не выходил.

— Постойте, я сама вспомнила, что из номера выходил Леха.

— И ты выходила, — не выдержав, встрял охранник. — Я видел, как эта шалава, в зюську пьяная, шла по коридору отеля, — вновь обращаясь к милиционеру сказал охранник.

— Ну и что, я выходила только на секунду, чтобы поискать Леху.

— Нашла?

— Не успела, он сам нашелся.

— Значит, ты все-таки выходила из номера? — старательно записал лейтенант в протокол.

— Я же сказала: на минуту.

— Ты сказала на секунду.

— Я не помню.

— Так и запишем: «выходила, не помнит, на какое время». Сколько выпили?

— Когда я посмотрел на ее походку, именно в тот момент она ковыляла впереди меня по коридору, так выпили они бутылки три, — вмешался охранник.

— Неправда, всего одну, а за второй Леху послали, — поправила его Маша.

— Где же эта вторая бутылка? — взяв за горлышко со стола первую, понюхал страж порядка.

— Мы сами удивились, куда она пропала. — Маша развела руками. — Я точно помню, что только-только ее начали, и все, я отключилась.

— И он тоже? — показывая на немца, поинтересовался милиционер.

— Ну да.

— Я-я, — по-немецки, поняв по жестам, о чем речь, подтвердил немец.

— Что было потом?

— Потом меня кто-то раздел… догола и…

— Вот-вот, — вновь вмешался охранник, — ее кто-то раздел, ты же понимаешь, лейтенант.

— И уложил рядом с ним в постель, — закончила, не обращая внимания на охранника, Маша.

— Его тоже святой дух раздел? — глядя на немца в нижней майке и брюках, добавил охранник.

— Он тоже был очень удивлен.

— Я-я! — вновь закричал немец на своем языке.

— Что это у вас пролито на скатерть? — принюхиваясь к пятну, как настоящий детектив, поинтересовался лейтенант. — От водки следов не остается.

— Надо у официанта спросить, — сообразила Маша.

— А-а, значит, тут еще и официант побывал?

— Да кто же, вы думаете, на стол накрывал?

— Почем я знаю, черт побери, — милиционер стукнул кулаком по столу, так что зазвенела грязная посуда, оставленная с вечера, — что тут побывал пятый человек!

— Так это же и так ясно, — не выдержал охранник. — Столько грязной посуды из ресторана!

— Вот ты, умный, собери всю посуду, заверни скатерть в чистый пакет.

— Сейчас распоряжусь, — не желая заниматься грязной работой, сказал охранник.

— Сам сделай, мне посторонних не нужно! — запретил лейтенант.

Охранник нехотя принялся выполнять приказ.

— Я тебя задерживать не буду, — обращаясь к поникшей Маше, смилостивился милиционер, — но ты под подозрением! Поэтому предупреждаю, чтобы никуда не выезжала.

— Я и не собиралась.

— Разберемся, кто есть кто, а потом можешь на все четыре.

— Это ты зря, лейтенант, — укоризненно покачал головой охранник. — Она же облапошила нашего уважаемого клиента.

— Какой мне резон? — выкрикнула Маша. — Зачем мне его бумаги?

— Ну, тогда с ее помощью украли те, кому выгодно, — поправился охранник.

— Ты чего, будешь меня учить? — рассердился милиционер. — Смотри, договоришься! Ты ведь тоже под подозрением.

— С какой радости? — возмутился охранник.

— Сам сказал, встретил ее в коридоре. Так?

— Ну ты, лейтенант, даешь, хочешь сказать, что она мне могла передать эту бумагу?

— Я ничего тебе говорить не обязан. Просто больно ты ее утопить хочешь. Так ведут себя только заинтересованные лица.

— Это я заинтересованное лицо? Весь мой интерес, чтобы такие, как эта, в мой отель не таскались.

— Какие такие? — Маша, почувствовав слабую защиту со стороны стража порядка, воспрянула духом. — Если хотите знать, я жена Берцева. Помните такого?

— Владимира, что ли?

— Да! — с гордостью сообщила Маша и, помрачнев, уточнила: — Бывшая жена.

— Ну, а твой муж, бывший, знает о том, чем ты занимаешься? — поинтересовался охранник.

— Все! Надоели ваши разборки, я пошел, — захлопнув папку, заявил лейтенант. — Придется во всем этом в отделении разбираться. — И, обращаясь напоследок только к Маше, предупредил: — Жди, я тебя скоро вызову.

— Кого ты все время ждешь? — с беспокойством спрашивала мама.

— Тебе кажется. — Скрывая происшедшее, Маша прятала глаза.

Ожидая из-за границы на каникулы дочь, Маша стойко не брала в рот спиртного. Сколько раз давала себе слово, и вот, не выдержав, сорвалась! Теперь пожинала плоды.

Постоянное чувство вины не давало покоя. Любая проблема, казавшаяся неразрешимой, отступала куда-то далеко-далеко, если она пропускала рюмочку-другую. Однако похмелье было тяжелым.

Вот и сейчас Катя, узнав о случившемся по телефону, прискакала на помощь:

— Скажи, почему ты не попросила у меня денег? Ведь у нас с Димой свое дело!

— Вы только начали. Не хватало на вас виснуть. А маме срочно нужны были деньги на операцию, или… — Маша махнула рукой.

— Как тебе пришло в голову обращаться к этому проходимцу Афанасьеву? Мало он тебе принес неприятностей?

— Что теперь говорить? После драки кулаками не машут. Встретила одну сослуживицу. Она сказала, что Афанасьев таким крутым стал, бизнес у него, ее в переводчицы приглашал. Адрес дала. Вот я и решила. Раз его бизнес с переводами связан. В школе совсем мне часов мало оставили. Директор сказала, что если не приведу себя в порядок, — Маша опустила глаза, — и пить не брошу, к детям допускать не будет, уволит. Вот я и решила, что Афанасьев совсем неплохой вариант, думала, попробую. Попробовала!

— Его нашли? — И без того серьезные глаза Кати сошлись на переносице.

— Нет, — сокрушенно покачала головой Маша.

— А партнера его?

— Тоже. Я ведь даже фамилии толком не запомнила. Хорошо, адрес нотариуса не забыла.

— Тот, что сделку и расписку Афанасьева заверял?

— Да.

— Значит, копия этой расписки в нотариате осталась?

— Осталась. Только что эта копия дает? Если ни оригинала, ни тем более Афанасьева самого нет. С кого деньги требовать? — Маша смахнула слезу. — Все кувырком. Вместо средств на лечение мамы неприятности нажила. А все из-за нее, проклятой. — Маша показала на пустую бутылку из-под водки, стоящую в углу кухни. — Понимаешь, пока Региночка была в доме, я совсем о ней забыла, держалась, не пила. Потом, когда осталась с больной мамой, такая тоска накатывала. Про жизнь свою несчастную чаще вспоминать стала. Все думы передумала. Людвиг золотой человек был! Как мне пришло в голову с Володькой связаться? Когда тебе двадцать с лишним, хочется, чтобы твоим возлюбленным восхищались. Если все от него балдеют, значит, он то, что надо! Красивый, знаменитый, поплевывающий свысока на всех и все. Не знала, что так же, как на всех, потом на меня плевать будет! И только сейчас, когда сороковник стукнул, понимание, что такое хорошо и что такое плохо, пришло. Не поверишь, Катенька, хожу одна по улицам, заглядываю в чужие окна, у всех своя жизнь. А до меня никому нет дела! Даже приглядываться к парочкам стала. Тех, что, как я когда-то, на фасад западают, сразу видно. Мне хочется им криком кричать: «Остановитесь, не повторяйте моих ошибок!»

— Вот у твоей Регины это понимание с детства откуда-то, — заметила Катя.

— Да, насмотрелась на наши скандалы.

— Нет, мне кажется, что теперь они, молодые, совсем другие.

— Не все, но большинство, они ведь родились с тем, что нам даже в кино не показывали: вкусную еду, красивые вещи, путешествия. Они понимают, что реально это могут все иметь, обладать. Потому стремятся в вузы, учатся бизнесу, хотят получить престижную работу, которая откроет двери в мир благополучия. А мы, на что мы могли рассчитывать?

— Получить в подарок на день рождения небо, — вспомнив, рассмеялась Катя.

— Однако ты тоже не захотела пользоваться только обещанной любовью и виртуальными подарками, — упрекнула подругу Маша.

— Я как раз решила Димку бросить, когда все это вещественное, материальное стало появляться.

— И не смогла воспользоваться этим материальным.

— У меня другое дело. Сам Димочка дошел, что так дальше жить нельзя. Поборол мечты и делом стал заниматься. Знаешь, как мы с ним за год развернулись? Теперь нас рекомендуют как надежное агентство. Димка название придумал.

— Какое?

— «Берд». Птица по-английски.

— Помню.

— Штат сотрудников будем увеличивать. Обслуживание иностранцев, сопровождение сделок. Хочешь у нас работать?

— Уже поработала, — грустно вздохнула Маша. — Я вам всю репутацию подмочу. Когда после отъезда дочки за рюмку взялась, думала: ну что с того, выпью одну, другую, веселее на душе. Потом поняла, что не могу остановиться. Что мне даже на нее смотреть нельзя. Но после визита к Афанасьеву сорвалась! Обрадовалась, работу хорошую нашла, решила сама с собой отметить. Не помню, сколько дней отмечала. Очнулась, когда он позвонил. Заявилась к нему в таком виде, думала, даст от ворот поворот. А он заставил привести себя в порядок и приступать.

— Ему выгодно было, что ты соображаешь слабо и что тебя можно за бутылку развести.

— Я с такого похмелья была, голова раскалывалась, все время выпить хотелось.

— Выпила? — с укором произнесла Катя.

— Выпила!

— Может, тебе полечиться надо? А, Маш? Мы тебе в анонимную клинику устроим.

— Нет-нет, я сама, ты что? В клинику для алкоголиков? А Регина, а мама?

— Что ты думаешь, мама ничего не видит? А Регина, когда приедет, и так догадается.

— Мама очень плохо себя чувствует. Ей не до меня!

— Ты же сама говоришь, что подозревает, будто ты кого-то ждешь.

— Наверное, подозревает. Я вся извелась. Следователь во сне снится. И охранник из отеля, который все бочку на меня катит.

— Ему выгодно. Иначе вся вина на нем. Как это у него под носом в отеле мошенники такие дела делают? А так вот ты и есть мошенница, на тарелочке. Сам поймал, сам милиции преподнес.

— Конечно, немец бушует, деньги свои требует.

— С кого?

— С того, кто остался. То есть получается, что я крайняя. Но пока, слава Богу, я как свидетель по делу прохожу. Но если они меня в подозреваемые запишут, то…

— А от кого это зависит?

— Черт их знает, от кого!

— Машка, как я сразу не догадалась! У нас в фирме нотариус есть, у него друг адвокат. Говорит очень хороший. Нам с Димкой как-то его предлагал. Если что…

— Зачем вам адвокат?

— Так, на всякий случай. У нас от тюрьмы и от сумы никто зарекаться не может. Особенно когда бизнесом занимаешься.

— Мне кажется, что адвоката берут, когда уже… — Маша не могла произнести слово обвиняемая. Она даже думать об этом не хотела.

— Не обязательно. На Западе, как только попадают в руки правосудия, все кричат: «Вызовите адвоката!» В кино сама видела.

— Я уже столько наговорила! — махнула рукой Маша.

— Все равно. Мы с Димкой на неделю уезжаем в командировку, а потом я тебя с этим адвокатом свяжу.

— Катя, — Маша села, сложив перед собой руки, — кто будет платить за него? Слышала, что у крутых адвокатов почасовая оплата.

— Не беспокойся.

— Я не могу постоянно жить за чей-то счет. За учебу Регины платит Людвиг. Ты за адвоката.

— Если у нас с Димкой дела пойдут хорошо, и у тебя все будет в порядке, ты не будешь… — у Кати не поворачивался язык напомнить про водку, — тогда отработаешь.

— Не знаю. Надо подумать!

Подумать Маша не успела.

На следующий день ее взяли под стражу.

Когда в доме производили обыск, маме стало плохо, ее увезли в больницу. А Машу в камеру.

— Я ничего не знаю, — безутешно плакала она в тюрьме, когда сокамерницы просили назвать, по какой статье ее обвиняют.

— Мошенничество, — небрежно бросила надзирательница, когда изображающая из себя даму соседка по камере принялась выпытывать. — Подруга твоя по ремеслу. Только ты со своими подельниками мелко плаваешь! У вас сотни, рублики. Она иностранца на миллион баксов развела.

— Одна? — Дама, нарочито разодетая во все черное, с уважением посмотрела на Машу, забившуюся в угол.

— Нет, в компании. Те сбежали. Ее одну за всех ответ нести оставили.

— Я ничего такого не делала, — разрыдалась Маша.

— Все так говорят, — усмехнулась надзирательница.

— Я хочу позвать адвоката. — Вдруг вспомнив наставления Кати, Маша прекратила плакать и вытерла грязными руками глаза.

— Хочешь — позови, — рассмеялась та ей в лицо и, хлопнув металлической дверью, задвинула засов снаружи.

— А как? — растерянно прошептала Маша, оглядываясь на товарок по камере.

— Ты не реви, не корова ведь, — подсела к ней дама в черном. — И, посмотрев внимательно в глаза Маши, спросила: — Мы с тобой нигде не пересекались, что-то голос мне твой знаком?

— Нет-нет, — испуганно замотала головой пленница. — Если вы тюрьму имеете в виду, я вообще тут первый раз. Я же не бандитка!

— А нас ты что же, бандитками считаешь?

— А кто же вы? — округлила глаза Маша.

— Ну-ка посмотри на меня.

Женщина, грубо схватив Машу за подбородок, притянула к себе.

— Господи, ну какая из тебя мошенница, что они там плетут? Сначала вытри морду от соплей.

— Я не собака, чтобы… — Маша хотела продолжить, но мысль о собаке навела ее на воспоминания об этой даме в черном. В памяти всплыло, где они с ней встречались. — Ой, — воскликнула Маша, — мы с вами действительно знакомы!

— Ну вот, а говоришь первый раз! — заулыбалась та.

— Нет, не в тюрьме! — замотала головой Маша.

— А где ж еще?

— Помните, вы же мне деньги обещали?

— Я те-бе-е?

Сокамерницы дружно рассмеялись.

— Ну как же! Помните, когда собачку собирались купить, Клеопатрой ее называли? А она Муся была. Сказали про себя, что вдова. Я вас сразу не узнала… у вас, кажется, еще шрам тогда на лбу был.

— Вот он есть. — Женщина приподняла со лба волосы, и Маша увидела знакомый шрам. «Может, ее ножом кто», — вспомнила она слова Кати и отпрянула от заключенной.

— Наверное, ты и сейчас денег хочешь? — усмехнулась дама. — А, Муся?

— Она бы не отказалась, — раздался гогот с нар. — Давайте потрясем Мусю, может, у нее самой что-нибудь в загашнике припрятано?

— Нет, откуда у меня? — наслышанная о тюремных нравах, испугалась Маша. — Они же меня догола раздели и все до копеечки выскребли.

— Ну тогда гуляй, на кой мне такие знакомые!

— Нет, я подумала, если вы вспомните меня…

— Ну вспомню — и что?

— Поможете мне, я ведь правда в первый раз, ничего не знаю!

— Тебе?

— Ну да.

— И какая помощь тебе требуется?

— Я вот хотела спросить, как тут с правами человека? Адвоката можно вызвать?

Наивность Маши потрясла всех до глубины души. Женщины долго гоготали, схватившись за животы.

— Ой, держите меня, книжек начиталась! — сквозь смех выкрикивали они.

— Понимаете, я не виновата, меня просто впутали в это дело. Мне деньги очень были нужны.

— А мы тут все не из-за денег паримся, что ли? — Молоденькая девица в короткой до ягодиц юбке, подскочив к Маше, покрутила пальцем у ее виска.

Отстранившись от обидчицы, Маша вновь разрыдалась.

— Ну все, вали, — отогнала черная вдова от Маши девицу. — Припомни, что там за Мусю с Клеопатрой ты насочиняла и где ты меня видела?

— Ну, давно, в киоске мы с Катей на ящиках тогда сидели, а вы собачку увидели и сказали, что такую точно ваш муж потерял, что вы должны исполнить волю покойного и потому хотите ее купить у нас за любые деньги. Телефон оставили. Я не хотела, а Катя сказала, что можем заработать на вас.

— А-а, на мне заработать! — хрипло, с кашлем курильщицы, вновь расхохоталась женщина.

— Я правда не хотела, но у меня была беременность уже большая и деньги позарез…

— Значит, решила меня провести?

— Нет, это же простой бизнес. Катя говорит, вы богатая вдова, а мне не на что было купить для ребеночка, вот я и согласилась.

— Решила нашу черную вдову развести? — вновь подскочила девица в короткой юбке.

— Я виновата тогда была, это правда. А сейчас, честное слово, нет. У меня дочка за границей учится, мама больная, ей операцию надо делать, а денег нет, вот я к Афанасьеву решила обратиться. Я переводчица. Он шеф мой бывший, взял меня на переговоры, напоил какой-то гадостью, а потом все бумаги у немца украл и сбежал. А иностранец этот деньги большие требует. Думает, что я их сообщница, — сумбурно вывалила все разом Маша и вновь зашлась в рыдании.

— Фаня, да отстань ты от нее, смотри, сейчас на куски рассыпется. Ты за нее отвечать будешь. Тебе это надо? За кошек там всяких с собаками свое отмотала? Мало того, что тебе новое дело по чьему-то заказу шьют, хочешь, чтобы еще за нее добавили?

— Я ей, дуре, помочь хочу. И правда ведь вляпалась во что-то. Такие, как она, на мошенничество не тянут. Упекут девку. Ты там об адвокате что-то шептала? — наклонившись поближе к Маше, полюбопытствовала вдова. — Хороший?

— Да, у той самой моей подруги Кати, помните ее?

— А то! Как сейчас помню! У меня таких подруг, знаешь, сколько было? И тебя-то вспомнила, только по дурости твоей.

— Бизнес-то какой?

— Она много чем занимается, обслуживание иностранцев, сопровождение сделок, еще чем-то, — вытерев слезы, пробормотала Маша. — Точно не помню.

— При таком бизнесе связи с адвокатами должны быть. Фирмачи — народ строгий, если что не так, мало не покажется.

— Да, она мне предлагала сразу, только я думала, что правоохранительные органы сами во всем разберутся. У них же все было: и показания потерпевшего, и отпечатки пальцев Афанасьева на посуде, и даже химический анализ водки, пролитой на скатерть. В ней снотворное обнаружено.

— Ишь, как тщательно все расследовали, — удивилась сокамерница.

— Это немец настоял. Он думал, если доказательства будут, мошенника сразу найдут.

— Так у них, — усмехнулась вдова. — У нас все наоборот.

— Это как? — Маша широко раскрыла глаза.

— Если надо кого-то упечь, доказательства сами найдутся.

— А зачем им меня упекать?

— Ну как зачем? Подумай сама, к чему им головная боль, кого-то искать? Немец наседает, деньги и возмездия требует. А тут ты есть — на блюдечке с голубой каемочкой сидишь, глаза лупишь, никуда не сбежала.

— Да, только я и подумать не могла, что так все обернется. Я уверена была, что следователь до правды докопается, в телепрограмме видела: все вещественные доказательства собирали по крошечкам. Даже землю с обуви соскребали, чтобы узнать, в каком районе или на каком предприятии преступник работает. Находили, арестовывали, а того, кто не виноват, отпускали на свободу.

— Ага, и еще извинения приносили, — скривилась черная вдова. — Есть и еще вариант: может, этот, твой шеф, с кем надо в ментовке заранее обо всем договорился?

— Как можно? — возмущенно вскричала Маша. — Они же защищать меня должны?

— Ну ты даешь! Сумма по сделке какая? Вот сама говоришь, огромная. Поделился твой шеф с высоким ментовским начальством. Те вниз разнарядку спускают: мол, посадите вы эту мелочевку, что под ногами путается.

— У меня следователь не такой. — Не поверив, Маша бросилась на защиту.

— А следователь твой, исполнитель обыкновенный, он, может, и знать ничего не знает. Только ему головная боль ни к чему! Сказали, тебя взять, возьмет, чтобы не надрываться.

— Ужас!

— Это у меня в голове только один из вариантов нарисовался. А таких вариантов может быть, сама понимаешь!

— Ужас, — еще раз повторила Маша, обдумывая выход из ситуации. — Ну ведь я точно сама себе снотворного в водку не могла подлить, а анализ-то в деле уже имеется? — Она вспомнила аргументы в свою защиту. — И показания немца, что мы ее вместе на брудершафт пили.

— Показания его, — вдова махнула рукой, — захотел — дал, передумал — взял обратно.

— Так можно?

— Можно все! Вот поэтому тебе хороший адвокат и требуется.

— Хороший, значит, знающий? — поинтересовалась Маша.

— Хороший, значит, у него свои ходы-дорожки и к ментам, и к судьям проложены, — продолжила просвещать Машу черная вдова. — Только не начинай снова реветь, — сказала она, увидев, что от безысходности Маша приготовилась вновь заплакать. Ну что, подруге твоей будем звонить? — Покопавшись в белье, черная вдова вытащила сотовый телефон.

— Да, только ее сейчас в Москве нет, она в командировке в другом городе. А у меня мама в больнице и ей некому…

— Слушай, ты что-то сильно голову мне морочишь, — разозлилась сокамерница. — Если подруга в другом городе, то тариф двойной, сечешь?

— Да.

— А адвокат в нашем городе или тоже за границей?

— Он не за границей, и подруга тоже… это у меня дочь за границей…

— Стоп. Значит, звоним подруге. Только ты уж больно говорливая, поэтому на проводе буду я. Сечешь?

— Нет.

— И не надо! Диктуй телефон.

— Дело очень непростое, Екатерина Власовна. — Преуспевающий защитник всех обиженных, адвокат из компании «Савельевы и К°», сидя в дорого обставленном кабинете, объяснял проблему. — Я с ним ознакомился. Буду краток. Частичное признание вины и компенсация в сумме… ну, сумму можно обговорить потом, спасут вашу подругу. Я созванивался с немецким бизнесменом господином Ларриком. Думаю, что он согласится. Как говорится, если ей срок дадут, ему ничего не светит, а если примем частично и возместим ущерб… в общем, на безрыбье…

Провели его капитально! Как принято у нас. Она, ваша знакомая Мария Свиридова, из свидетелей перелетела в соучастницы. Кто постарался неведомо. Да-с!

— Как же так, Машка — соучастница? — не могла успокоиться Катя, и, глядя на Диму, пробовала подавать ему знаки.

— Да, — повторил адвокат, растягивая и без того дорогое время, оплаченное по минутам беседы, — тем более пьющая она. Вы знали об этом?

— Кто это сказал?

— Видно из материалов дела.

— Сколько нужно денег? — что-то прикидывая в уме, коротко подытожил беседу Дима.

— Много. Половину от сделки… хотя бы.

— Сделка миллион? — Катя нервно застучала карандашом по столу.

— Совершенно верно. И это только по документам. Герр Ларрик утверждает, что на деле гораздо больше. Но нас, то есть вашу подругу, это уже, слава Богу, не касается!

— Дима, что можно сделать? — глядя на стрелки часов, отсчитывающих деньги дорогого адвоката, быстро произнесла Катя.

— Есть несколько вариантов, — словно давно готовившийся к ответу, как прилежный ученик, так же быстро стал перечислять Катин возлюбленный и партнер. — Первое: взять кредит в банке.

— Подо что?

— Под ее квартиру.

— Много не дадут.

— Второе: продать квартиру. Сейчас дадут много.

— Пока.

— Да.

— У нее больна мать. Она в больнице.

— Нужно будет ее юридическое согласие, — вмешался в разговор адвокат.

— Она согласится, — без сомнений подтвердила Катя.

— Хорошо.

— Куда их вдвоем будете перепрописывать?

— В коммуналку или… — раздумывал Дима.

— Или к нам, — твердо сказала Катя.

— К нам быстрее и проще, — согласился Дима.

— Сколько у нас есть времени? — вновь обращаясь к адвокату, поинтересовалась Катя.

— Немец адекватен. Если я пообещаю, что быстро все проверну, то пару недель подождет.

— Действуйте, только…

— Что только? — вскинулся адвокат.

— Машка там долго не выдержит.

— Ну… можно подумать, чем ей там помочь, — недвусмысленно предложил адвокат.

— Здесь-то мы справимся: и квартиру продадим, и добавим, если потребуется. Главное, чтобы она там продержалась, — обеспокоенно проговорила Катя. — У нее и так депрессии часто бывают.

— У меня с ней завтра свидание. Могу что-нибудь передать.

— Вот если бы для настроения… — сама от себя не ожидая такой просьбы, Катя жестом показала на горло, — тогда она продержится.

— Вы имеете в виду бутылку вина? — не скрывая своего удивления, воскликнул адвокат.

— Нет, она предпочитает что-нибудь покрепче.

— Значит, и вы тоже предпочитаете что-нибудь покрепче? — Присматриваясь повнимательнее к Регине, немецкий предприниматель Людвиг Штайн удивленно поднял густые брови. Столько лет прошло! Тот же ресторан, почти та же обстановка, и даже слова, произнесенные русской девушкой, те же! Только девушка совсем не та, не простодушная, веселая, задорная Маша, с искринкой в глазах.

Немец еще раз обвел глазами зал.

В ресторане продолжала играть тихая механическая музыка. Ни лихих танцев «Асса!», ни душераздирающих «Прости, прощай» здесь, в обновленном заведении, теперь не услышишь. А жаль!

Немногочисленные посетители продолжали скучно беседовать между собой и манерно вылавливать безхолестериновую еду из новомодных, четырехугольных, тарелок. А не аппетитно уплетать, как это бывало прежде.

У иностранного бизнесмена Людвига Штайна ностальгически сжалось сердце. По ушедшим годам, по удалому веселью, томным объятиям в этом зале. Но больше всего по той, которую он продолжал помнить и любить. Строгая, неулыбчивая девушка Регина, сидевшая напротив, все же чем-то неуловимым напоминала ему ту давнюю любовь. Только чем?

Во взгляде переводчицы скользило удивление непонятному вопросу: почему «тоже»? Чувствовалось тщательно скрываемое недовольство: как это он посмел с кем-нибудь сравнить ее? Молодость категорична.

Конечно же, эта красивая русская девушка несравненна. Она сама по себе!

— Просто потому что теперь… — Он задумался, раскрывать ли душу длинноногой красавице. Пожалуй, не стоит. — Итак, — продолжил он мысль, — принято считать, что ваше поколение выбирает… — Он хотел продолжить, но девушка из агентства со странным названием «Берд» опередила его.

— Это слишком банально, — не дав ему договорить, мягко возразила переводчица.

— А водка, с вашей точки зрения, оригинально? — Он постарался произнести это довольно мягко, чтобы не спугнуть и не обидеть ее.

— Нет, просто очень холодно, а я легко одета. Я ведь тоже недавно прилетела в Москву из Европы. — Сказав это, она широко улыбнулась, и у нее так же, как у Маши, появилась ямочка на щеке. Или это ему показалось? — Извините, если вас это шокирует. — Длинным ноготком она показала на прозрачную жидкость, которую аккуратно, стараясь не пролить на скатерть, наливал ей в рюмку официант.

— Нет-нет, пожалуйста. Я даже готов составить вам компанию. — Он кивнул официанту, и струйка водки быстро наполнила и его рюмку. — Надеюсь, вы не возражаете? — Людвиг постарался вложить в свой вопрос гораздо большее, чем он значил, то есть это был скорее намек на флирт с переводчицей.

Регина взмахнула густыми ресницами, и ее зеленые глаза, сменив доброжелательность и расположение, блеснули непониманием и холодом.

Да-а, Маша была совсем другая!

— Завтра мы поедем в новый район, — резко сменив тактику, по-деловому начал Людвиг. — Там я открываю предприятие, на котором из немецких деталей будет собираться наше медицинское оборудование. Нашей фирмой предполагается развернуть большое производство на территории вашей страны. Мне нужны люди, много людей! Придется решать организационные вопросы. Для этого я буду искать здесь, у вас, верного исполнителя моих идей. Надеюсь, вы мне поможете? Чувствую, что вы способны на большее, чем просто переводить. — Он замолчал, еще раз пытаясь проникнуть в нее взглядом.

Еще одна попытка закончилась неудачей. Регина твердо выдержала взгляд.

— В вас есть потенциал. Я не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь. Я действительно готова много и хорошо работать. Но только…

— Что только?

Немцу было даже очень интересно угадать, что имеет в виду эта эффектная девушка. Предположительно, скажет что-нибудь о личных взаимоотношениях между ними. Такая, как она, не может не расставить все точки над i. Ее независимый нрав должен обязательно прорваться наружу, тем более что он все время провоцирует ее. Однако взгляд зеленовато-холодных, ничего не обещающих глаз должен был останавливать мужчин, предостерегать от опрометчивых поступков.

— Только я должна буду получать за это достойное вознаграждение, — совсем не об этом спокойно закончила она свою мысль. Совсем не угадал! Тогда…

— По рукам. Так, кажется, у вас говорят? — Немец облегченно вздохнул. — Надеюсь, мы с вами сработаемся.

— Я тоже надеюсь.

— За это! — Людвиг поднял рюмку и вновь попытался взглядом проникнуть в изумрудное царство ее глаз.

— Вы не возражаете, если я вас в скором времени покину. — Она взглянула на часики.

Отпор!

— Ночные дела? — Людвиг все же не оставлял попытку навязать ей продолжение игры. Девушка явно чем-то зацепила его.

— Дела есть дела. Они не могут делиться на дневные и ночные, — опять достаточно мягко отодвинула его она.

— Вы так считаете? — Ему очень не хотелось оставаться одному. Хотелось хотя бы просто поболтать с кем-то, чтобы отогнать вновь возникшую тоску по Маше.

— Регина. — Он подцепил холодную креветку кончиком вилки.

— Да? — Она прищурила влажные глаза, явно присматриваясь к нему.

Игра заводила. Только игра ли это?

— Расскажите мне немного о себе, о жизни здесь у вас. Я не был в России больше двадцати лет.

Произнесено совсем нейтрально, просто по-человечески, вовсе даже без флирта.

— Двадцать лет назад здесь, наверное, было все по-другому. — К его удивлению, она с удовольствием поддержала разговор.

— Да, — обрадовался он, что тема заинтересовала ее. — Вот здесь, на сцене, играл оркестр и пели настоящие певцы. — Он показал рукой на пустующий подиум.

— Не фанерные?

— Что простите? — не понял Людвиг.

— Это у нас теперь так называют пение под фонограмму.

— Да-да. Они пели сами в микрофон.

Твердый лимон не хотел выжиматься на суши и брызнул прямо в лицо девушке.

— Ничего страшного, не волнуйтесь, это даже полезно, — опередив извинения, сказала она. — Я ведь не пользуюсь макияжем.

Про русских красавиц не ошибся. Никакой косметики, кроме помады, все натуральное. Лицо девушки, и без того броское, покрылось румянцем.

— Да, так вот, — повторился он, — они сами пели в микрофон. Это было так трогательно, так забавно. — Водка давала о себе знать. Людвиг расслабился. — И еще! Я хочу вам признаться. — Лицо москвички не выразило никакого любопытства. Хотя признание взрослого мужчины должно было заинтересовать, ну, по меньшей мере подкупить ее самолюбие. — Именно здесь я познакомился тогда с замечательной девушкой.

Наконец-то Регина с удивлением посмотрела на иностранца:

— Она была русская?

— Она была замечательная. Я ее очень любил.

Людвиг замолчал, вновь предавшись воспоминаниям.

— А я училась немецкому за границей. И другим языкам тоже. И продолжаю учиться сейчас. Мне осталось немного. В агентстве «Берд» я, можно сказать, на практике.

Признание за признание! Уже ничего! Регина решила рассказать о себе… многое и при этом ничего.

— У вас обеспеченные родители? — поддержал разговор немец.

— У меня обеспеченный спонсор, — коротко и по-деловому отозвалась она.

Вот и разгадка, которую он пытался выудить у таинственной красавицы. Вновь вспомнилась Мария, и ее ответ на вопрос, есть ли у советской девушки личная жизнь.

Современность бодрит! Без всяких сантиментов, коротко и по-деловому: есть спонсор.

Он богат и, вероятно, стар. Это злит. А где же романтика, любовь? Где то, что он некогда потерял, оставил здесь? Волнующая наивность, простота, открытость, как же подрастеряли вы все это, русские красавицы?

— Он обожает вас? — все же не выдержав, задал Людвиг мучающий его вопрос.

— Возможно.

Ответ никакой.

— А вы?

Регина посмотрела на пожилого клиента долгим непонимающим взглядом.

— Что — я? Чувствую ли, что обязана ему?

— Нет, я вовсе не собирался спрашивать об этом. Вы относитесь к нему так же, как и он к вам? Вот о чем был мой вопрос.

— Я отношусь к нему с большой благодарностью.

— И только?

— А что еще?

— Да, действительно, что еще может испытывать такая женщина к престарелому… — Стоп, может, это вовсе и не мужчина, а престарелая тетушка с наследством? — Он мужчина?

— Конечно!

Слова, сказанные с гордостью, а вовсе не с тихой благодарностью, рассердили Людвига еще больше. А ведь этим спонсором мог бы быть и он.

— Значит, все же любовник!

Людвиг не заметил, как произнес это вслух.

— Вовсе нет, — вдруг откровенно, без стеснения произнесла переводчица. — У меня нет любовника!

Словно большая глыба спала с плеч Людвига, и настроение резко пошло в гору.

У нее нет любовника! Возможно, никогда и не было. Это делает старцу спонсору честь. Он бережет ее… для кого? Не исключено, что и для себя! Он будет долго ходить вокруг длинноногой холодной красавицы, разглядывая каждую черточку ее молодого тела, а потом… потом он, возможно, попросит сделать что-нибудь для него такое! И это станет расплатой за его долгий, мучительный процесс обожания издалека.

— Вы позволите мне распрощаться? — еще раз, не дотронувшись до еды, спросила Регина. И, явно оправдываясь, добавила: — Завтра я прибуду ровно в десять, без опоздания. Я ненавижу опаздывать. Я буду вас ждать… внизу в холле? — Опять этот неуверенный взмах ресниц.

— «Я вечно не успеваю и опаздываю повсюду», — вспомнил он давние слова Маши, нежившейся в его постели до утра.

— Вы не могли бы подняться ко мне утром в номер? — С такой надо идти напролом, иначе ничего не выйдет! — Мы выпьем кофе и кое-что обсудим… еще, — не моргнув глазом воспользовался он ее немым вопросом.

— Нет проблем.

— Я буду вас ждать.

Людвиг встал, отдал распоряжение официанту присоединить ужин к его счету в отеле, вышел с Региной в холл и…

А что, если…

— Может быть, если у вас есть пять минут, поднимемся прямо сейчас…

— Давайте лучше завтра… тогда я приду на пять минут раньше условленного, то есть без пяти десять, хорошо?

Она переиграла его. Счет в ее пользу. Он галантно, совсем не по-деловому подает ей полушубок, едва касаясь белоснежной манжетой плеча девушки и словно невзначай ее острой груди. При этом взгляд блудливо скользит по прозрачным колготкам, волнующему изгибу подъема ног в тупоносых туфельках.

Стоп! Ведь на улице по колено снега!

— Вы собираетесь идти до дома пешком? — заботливо интересуется он.

— Что вы, за мной приедут, — улыбается она с облегчением, что наконец-то закончился ее рабочий день.

— Вы уже заказали такси?

— За мной приедут, — повторяет она, словно захлопывая ворота в свою личную жизнь: «Нет доступа, введите код!»

Она не желает обсуждать ее жизнь вне работы.

— Я подожду, пока не придет машина, — настаивает Людвиг. — Не стоять же в этакую пору вам одной на улице?

— Спасибо, машина уже здесь… — И чтобы не было сомнений, добавляет: — Прямо перед входом. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

На раздумье, пожать или поцеловать ей руку, ушло несколько секунд. Решил просто кивнуть.

Мягко ступая по ковру, девушка совсем не его мечты исчезает в лютом холоде морозной Москвы.

Опять она куда-то спешит.

Опять ей некогда. Пошла вторая неделя их совместной работы. Кабинеты, склады, цеха, переговоры, люди, много людей.

Их отношения не продвинулись ни на шаг. Ее строгая красота, свет зеленых глаз, походка уверенной в себе женщины затягивали, любопытство переполняло его, хотелось хоть краешком глаза заглянуть в душу этой молодой особы. Замкнутая и сдержанная во всем, она не желала раскрываться даже перед человеком, проводившим с ней целые дни допоздна.

И что больше всего удивляло Людвига, несмотря на юный возраст, отношение к ней солидных людей с первых минут общения менялось на глазах. Они начинали в ней видеть не соблазнительную девочку, чей ореол свежести мог приукрасить его седины, ни подтанцовку для престарелого актера, а партнера, мыслящего, способного решать вопросы и высказывать свою точку зрения. Это делало ей честь, заставляло опытных бизнесменов провожать ее удивленным, задумчивым взглядом.

— Я попрощаюсь с вами. — Усталым взором Регина обводит стены новенького кабинета и разгибает тоненькую талию, обернутую в пушистую шотландскую юбку. Длинные рукава шелкового белого блузона чуть испачканы на концах пылью от бумаг, стопками размещенных на письменном столе. Она вскакивает, открывая длинные ноги в черных замшевых сапогах, туго обтягивающих икры. «Как она в них влезает, ведь нет никакой молнии? — задается неожиданным для себя вопросом Людвиг. — Или кто-то по утрам втискивает ее в них, проявляя ловкость фокусника?» — Мне нужно заглянуть кой-куда, — глядя на часы, сообщает она, предваряя его предложение о совместном ужине.

— У вас дела надолго и далеко, позвольте узнать? — учтиво интересуется Людвиг.

— Нет, не далеко, совсем рядом.

— В таком далеком районе?

Это действительно любопытно, потому что кто-то из претендентов на солидную должность, с трудом добравшись на край города через московские пробки, сказал, что сюда «Макар телят не гонял».

— Что это такое? — пробовал постичь русскую поговорку немец.

— Это означает, что такой человек вам не нужен. Он лентяй. И у него много спеси, — пояснила Регина.

Теперь можно было бы стряхнуть усталость, расслабиться, поужинать вместе.

— Не хотите ли поужинать со мной? — произносит он вслух.

Она делает вид, что не слышит. Он повторяет вопрос, продолжая свою игру.

— Я бы хотела, но… мне нужно сначала заскочить в одно место, иначе будет поздно.

Опять «но». Сколько раз за последние дни он слышал это «но»!

— У меня к вам деловое предложение.

Она и вправду думает, что предложение деловое, а потому в одно мгновение переходит в состояние напряжения, собирается:

— Слушаю вас.

Когда касается дела, она вся внимание. Людвиг смеется:

— Я подожду вас в машине, а потом мы посидим там, где вы выберете. Если хотите, прямо здесь?

— Здесь, это где?

Район новостройки у окружной дороги занесен снегом. Красные, голубые, разноцветные кубики домов растут, поднимаясь на глазах, создавая очертания, словно в сказках про трех поросят. Уже стоят детские площадки, качели, карусели и рядом — суровый густой лес, подмосковный лес. Территория завода огромна. Она обнесена высоким забором. Люди, купившие здесь жилье, еще не знают, что завод экологически чист. И конечно же, начнутся протесты. Это Людвигу надо пережить.

— В этом районе, наверное, нет ресторанов? — интересуется Людвиг.

— Наверное, — соглашается она, вновь расслабившись, укладывая бумаги в портфель.

— Жаль, здесь столько экзотики. А почему?

— Думаю, пока на них нет спроса. Те, кто хочет развлечься, едут в центр, туда, где живете вы.

— Чтобы из окон была видна Красная площадь?

— Не обязательно. Можно и на памятник Пушкину смотреть.

— А здесь ни того, ни другого! Зато прекрасная природа.

— Может, со временем воздвигнут памятник тому, кто поставляет в нашу страну такое ценное медицинское оборудование, которое поможет вылечить миллионы людей от всяких болезней.

В шутке сквозит уважение к нему и к делу, которым он занимается. Нет, теперь они уже им занимаются вместе. Дело общее! А ее уважение дорого стоит. Это кое-что! Приятно, хотя за этот период работы продвинуться в ухаживании за такой неприступной девушкой не удалось ни на шаг. Достаточно ли ему просто уважения?

— Вы имеете в виду меня? — решил он продлить удовольствие, услышав похвалу в свой адрес.

— Конечно, — соглашается Регина и после паузы добавляет: — Мне, кстати, нужно заскочить как раз в лечебное заведение.

— У вас проблемы?

— Да так.

Регина явно не желает ими делиться с посторонним.

— Тогда давайте сделаем вот что. Я подвожу вас к лечебному заведению и жду в машине.

— Это, наверное, неудобно, — колеблется Регина.

— Кому?

— Вам.

— Я бы не предложил.

— Согласна, — глядя на завывающую пургу и снегопад за окнами кабинета, по-деловому отвечает Регина.

Сегодня она оделась потеплее. Однако длинное пальто с большим полукруглым воротником, без меха, явно привезенное из Европы, вряд ли защитит от московской стужи. Так же, как и короткий полушубок, в котором она приезжала за ним в аэропорт на первую встречу.

— Ваш спонсор щедр, — подавая легкое кашемировое одеяние, делает он комплимент ее одежде, а заодно и вкусу девушки.

— Почему вы так решили?

— «Прадо», — кивает на этикетку Людвиг.

— Это вовсе не спонсор.

— Вот как?

— Да, — коротко отвечает она, и дальше ни слова.

Опять от ворот поворот. Не хочет девушка рассказывать, кто дает ей деньги на такую недешевую одежду. Ну что ж, зайдем с другого конца.

— Вы любите фирменные вещи?

— Я люблю стильные вещи. Не так важен лейбл. Это может быть жакет, связанный моей теткой.

— У вас есть тетка, которая долгими зимними вечерами на старинной прялке прядет кудельки из овец, — Людвиг, проявляя знания старинного производства, изображает из себя пряху, — а потом вяжет роскошные жакеты типа того, который сейчас на вас?

— Нет. Она занимается бизнесом. Кстати, является хозяйкой агентства «Берд».

Вот так удача, девушка сделала неожиданное признание!

— Значит, вы богатая наследница?

— Она подруга моей мамы, не родная тетка.

— И она вам дала возможность подзаработать в агентстве?

Наконец-то до Людвига доходит, что Регина вовсе не эскорт-девочка, а какая-то близкая знакомая хозяйки «Берда», снискавшего себе солидную репутацию среди его коллег по бизнесу.

— А вы откуда знаете?

— Догадался.

А то с какой радости она так независимо и гордо держалась бы с тем, кто ее заказал в этом агентстве? Но это Людвиг не мог произнести вслух. Иначе…

— Приехали. Притормозите, пожалуйста. Я ненадолго… надеюсь, — уже выскочив из машины, пообещала Регина.

— Что это за клиника? — спустя полчаса спросил Людвиг у водителя, томясь от ожидания и вглядываясь в занесенную вывеску на здании.

— Не знаю, — невнятно пробормотал плохо знающий английский язык шофер. — Написано «Клиническая больница». Дальше не видно.

Людвиг, выйдя из машины, поднялся по широким ступенькам и, толкнув дверь, очутился в большом холле. Хорошо подобранная, в тон стен, плитка на полу, окна — стеклопакеты, современная мебель. Для таких клиник он будет поставлять оборудование!

Возле окошечка регистратуры, опираясь на стойку, стояла Регина. Она тщательно изучала толстый журнал с девушкой, высунувшейся из окошка. Обе они покачивали в сомнении головами.

Людвиг понял, что есть какие-то проблемы. Подойдя поближе, он прислушался к разговору.

— Нет, — четко и громко произносила медсестра. — У нас таких нет. И накануне не поступало.

— Поищите, пожалуйста, еще. Может быть, вы ошиблись или что-то пропустили.

— Нет, — еще раз послышалось из недр регистрационного окошка. — Ни в компьютере, ни в журнале не занесено.

— Скажите, а не поступали ли к вам люди безымянные? — Дотошная переводчица, желала выяснить до конца.

— Что это значит? — спросила девушка.

Даже Людвиг догадался, о чем спрашивала Регина. Она явно искала человека престарелого или находящегося не в своей памяти, который мог попасть в это лечебное учреждение без документов.

— Да, — вдруг осенило девушку, — может быть. Мы ведь не как все, если нет страхового полиса и паспорта, то от ворот поворот. Мы недавно открылись. Наша клиника экспериментальная. Видите, какая красивая! — Девушка показала на стены, подвешенный в холле телевизор. — Не многие еще знают о нашем существовании. А в других больницах вы уже проверяли?

Регина достала длинный лист.

— Каждый день я посещаю по одной. Мне уже осталось… — Она провела пальцем по списку.

Людвиг быстрым шагом преодолел расстояние от входной двери до регистратуры.

— Вы кого-то ищете? — Слова немца, раздавшиеся над ухом, для нее прозвучали как взрыв бомбы.

Она вздрагивает от неожиданности. Чувствуется, ей неприятно, что он сует нос в чужие дела.

— Она что, гражданка не нашей страны? — услышав иностранную речь, сразу же всполошилась девушка в окне.

— Нет. — Регина, огорченная, что Людвиг вмешался в ее дела, печально покачала головой.

— Хотите, мы дадим ей денег для ускорения процесса? — шепчет он на ухо своей неприступной спутнице и, не дождавшись ответа, протягивает сотенную регистраторше.

— Спасибо, мы не нуждаемся в деньгах, — гордо отказалась девушка. Своими круглыми голубыми глазами она без всякого лукавства смотрит на посетителей. — Мы здесь все работаем по собственному желанию, мы студенты-медики… волонтеры. Понимаете, как в хосписе? — поясняет она.

— Это больница какого профиля? — обращаясь к Регине по-немецки, поинтересовался Людвиг.

К удивлению немца, медсестра поняла, о чем речь.

— Сюда по «скорой» привозят всех подряд и… — Ответ прозвучал по-английски.

— Иногда люди попадают в больницы, оставив дома все документы, — не дослушав регистраторшу, произнес по-английски Людвиг.

— И что тогда? — Регина посмотрела сначала на регистраторшу, затем на Людвига.

— У вас такие содержатся? — поинтересовался немец.

— Наверное. — Девушка пожала плечами.

— Как вы их маркируете?

— Это же не товар, а люди.

— Не важно. Я выразился неточно.

— Надо спросить у дежурной сестры.

— Пожалуйста, я вас прошу… — решив побыстрее закончить с проблемами Регины, поторопил регистраторшу немец. Желудок предательски урчал. Хотелось есть. — Я приехал издалека специально, чтобы найти… — беззастенчиво солгал он и посмотрел на Регину в надежде, что она продолжит и назовет фамилию того, кого ищет.

Но она молчала.

Регистраторша взглянула на презентабельного пожилого иностранца, улыбающегося ей просительной улыбкой, и растаяла:

— Хорошо, я сбегаю, узнаю.

В ее голубых глазах скользнул огонек кокетства и уважения к иностранному господину. Регина недовольно дернула плечом: мол, почти полчаса беседую с тобой, такой прыти не проявляла!

— Сейчас-сейчас! — заметив, что он взглянул на часы, повторила девушка и исчезла из окна.

Они остались вдвоем. Регина, пряча взгляд, молчала. Людвиг, чувствуя, что ей не по себе и, более того, что она уже пожалела о своем согласии ужинать с ним, даже не пытался завязать с ней разговор.

Зачем ему чужие проблемы? Тем более не очень-то приятные. Ну потеряла Регина кого-то из близких — брата, сестру, а может быть, спонсора-тетушку? И почему-то разыскивает здесь, в больнице на краю Москвы.

— Старшая не может, — прибежав, с сожалением сообщила запыхавшаяся девушка. — Уже поздно. Посещения закончены, а у нее много работы.

— Я ведь не прошу свидания. Хочу просто узнать, не могла ли она сюда попасть! — нервничая, повысила голос Регина.

— Подумайте, что еще можно сделать, — обращаясь к голубоглазой девушке, мягко просит Людвиг.

— Может быть, вы найдете что-то среди вещей безымянных больных? — стараясь изо всех сил ему помочь, предложила девушка. — Пойдемте посмотрим. Они здесь в шкафчиках.

— По вещам? — Регина в сомнении покачала головой.

— Ну да. Посмотрите? — повторила она еще раз. Остановила взгляд на Людвиге и, не зная, как поступить, перевела его на Регину.

— Попробую, — чувствуя полную безысходность, согласилась Регина, но по ее виду Людвиг понял, что она вся в сомнениях.

Девушка стала открывать один шкафчик за другим.

Старые, потертые пальто, куртки, сношенная обувь…

— Я, наверное, так не смогу. — Регина отвела взгляд от ужасного зрелища и покачала головой.

— А вы? — Обращаясь к Людвигу, регистраторша настаивала на опознании.

— А что-нибудь более ценное у них при себе имелось? — подсказал другой путь Людвиг.

— Что, например?

— Часы, серьги, браслеты. — Людвиг ободряюще посмотрел на Регину, взглядом желая убедить, что в ее ситуации это единственное решение.

— Ой, я совсем забыла! Действительно! Они находятся в сейфе, — обрадовалась девушка.

— А ключ?

— Ключ у меня есть, — к удивлению посетителей, заявила регистраторша. — Мне доверяют. У нас тут вообще все построено на доверии. Пойдемте.

В кабинете, который оказался не заперт, девушка вывалила содержимое сейфа на стол.

Дешевенькая бижутерия, часы, деньги в конвертиках…

— Что это? — Неподвижным взглядом немец уставился на блестящий старинный перстень.

— Это? — Девушка выудила из груды изящное изделие и… посмотрела на посетителей.

— Да.

— Вы ищете е-е? — Растягивая слова, регистраторша замолчала.

— Да, я ищу ее, — к удивлению Регины, хрипло отозвался Людвиг.

— Вы уверены, что интересуетесь именно этой… этой женщиной?

Регина повнимательнее пригляделась к драгоценности.

— Это же мой перстень счастья! — с трудом выдавил из себя Людвиг и растерянно оглянулся на Регину.

— Нет, это не ваш перстень, это перстень моей мамы! — с нажимом произнесла Регина.

Девушка из регистратуры таращилась, не понимая, почему эти двое, только что просившие найти в списке одну и ту же пациентку, вдруг не могут поделить перстень.

— Все, — убирая вещи в сейф, резко сказала она, — приходите завтра, в приемные часы.

Рассерженная Регина вылетела на крыльцо.

— Постойте. Нам надо поговорить! — попробовал остановить ее Людвиг. — Давайте спокойно разберемся.

Вьюга, продолжавшаяся весь вечер, как назло, разыгралась еще сильнее. Будто богам был неугоден их разговор. Снег слепил глаза.

— Пойдемте сядем хотя бы в машину и спокойно все обсудим. Я вам все объясню.

— Нам не о чем разговаривать! Это наша фамильная драгоценность, вернее, мамина.

— Вы разыскиваете свою маму?

— Да. Она здесь, с ней что-то случилось! Они просто не хотят говорить! Да еще вы тут!

Регина, не в состоянии справиться с яростью, бросилась бежать вниз по ступенькам широкого крыльца.

Людвиг поспешил следом.

Крыльцо оказалось скользким, и она, поскользнувшись на последней ступеньке, бухнулась прямо в сугроб. Попытавшись ее поддержать, он сделал неуклюжий пируэт в воздухе и последовал за ней.

— Я хочу знать, — поднимаясь на ноги и вытаскивая Регину из сугроба, кричал Людвиг сквозь завывания пурги. — Я имею право, слышите меня?

— Не знаю, при чем тут вы и ваше право? Я специально прилетела из-за границы, мне позвонили и сказали, что…

— Пропала мама, — услышала она в трубку голос Кати.

— Как пропала?

Через неделю Регина должна была прилетать на каникулы в Москву. Купленный заранее билет уже лежал в сумочке.

— Ты только не волнуйся, — успокаивала ее Катя. — Бабушка сказала, что ушла из дома и не вернулась. Мы с Димой не хотели тебе говорить, у нее были неприятности.

— Какие?

— Вкратце скажу, что сначала мама попала в одну историю. Пришлось ее оттуда вытаскивать, не хотели тебя волновать, не сообщали, в общем, сами справились.

— Что, что такое произошло?

— Приезжай, потом расскажу. Тебе надо приехать и заняться ее поисками. Возможно… ты же знаешь, она стала пить. — Чувствовалось, что эти слова Кате дались нелегко.

— Она выпила где-то и не вернулась домой?

— Скорее всего. Если можешь, вылетай быстрее.

— Сегодня буду, — отрывисто прозвучал голос Регины на другом конце провода.

В аэропорт Цюриха она рванула сразу после разговора с Катей, чтобы поменять билет. Очередь в кассу оказалась долгой.

— Черт! — громко в нетерпении выругалась Регина, когда стоящий перед ней старичок два раза возвращался с вопросами к кассиру, не давая возможности разобраться с проблемой обмена.

— Вы русская? — неожиданно обратился к ней молодой человек, едва она отошла от кассы. Кудрявая рыжая шевелюра, спортивный костюм, рядом горнолыжное снаряжение.

Обремененная своими заботами, Регина едва взглянула на него.

— Вы не поможете мне? Я тут впервые, — просительно произнес он.

— Одну минуту, — внимательно изучая полученный билет и разбираясь со временем отлета, отмахнулась Регина. И, только определив, что ей все равно болтаться в аэропорту до вечера, согласилась помочь соотечественнику.

Русский парень прилетел покататься на лыжах.

Швейцарские горнолыжные курорты с великолепными лыжными трассами, подъемниками, фуникулерами, подвесными вагончиками привлекали многих. В сезон в Швейцарские Альпы приезжали туристы со всей Европы. Россияне, даже не очень богатые, стремились сюда тоже.

Русского звали Лев. С кудрявыми рыжими волосами, дыбом торчащими на голове, он вполне оправдывал свое имя. Однако россыпь веснушек вокруг носа, светлые глаза и веселый характер никак не соответствовали образу рычащего зверя. Лев оказался врачом, влюбленным в свою профессию.

— Вот оторвался на пару недель от своего медицинского центра. Горные лыжи — мое хобби. Друзья подбили. Они уже там, на месте. Я припозднился. А вы куда?

— В Москву.

Он с явным сожалением, что предстоит скорое расставание, взглянул на красивую девушку.

— Учусь тут.

— В Швейцарии? — присвистнул Лев и нарочито оглядел с ног до головы стильно одетую Регину. — Все понятно, — со значением прокомментировал он.

Она всем своим видом показала, что вовсе не собирается его разубеждать. Внимательно выслушав наставления Регины, как добраться до своего пункта назначения, он с благодарностью протянул ей визитную карточку.

— Тут мои координаты. Как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком… Мало ли чего и вам понадобится?

— Мне? — вчитываясь в сложное название медицинского учреждения, пожала плечами Регина.

— Скорее мне, — засмеялся Лев. — Понимаю, вы ни в чем не нуждаетесь! Жаль, что обратно в Москву, а то бы мы… я бы вас соблазнил!

Регина холодно посмотрела на самоуверенного наглеца.

— Вы совсем меня не поняли. Я имел в виду отправиться со мной в путешествие к небесам. А там бы я научил вас кататься на лыжах! Знаете, какое это удовольствие — сверху вниз! — Он присел в позе лыжника, заразительно показывая, как они бы с Региной скатились под гору. — Жить тут и не попробовать ни разу? — удивился он.

— У меня другое хобби, — сделала серьезное лицо Регина. — И потом, я хоть и не катаюсь, но знаю, первое чему учат горнолыжников, — это умению тормозить.

— Понял, — улыбнулся Лев. — Какое же у вас хобби?

— Не скажу.

— Ну, не знаю, что может быть прекраснее: ты летишь вниз, а навстречу…

Весь вид горнолыжника говорил о том, что он действительно не понимает тех, кому жизнь предоставляет возможность получить неслыханное удовольствие, а они не хотят этим воспользоваться!

— Так что? Не соблазнил я вас? А может, попробуем: я вам назначаю встречу в следующем году здесь же? Как, договорились? А впрочем, нет, — разговаривая сам с собой, продолжал балагурить он, — пожалуй, очень долго ждать. Я к тому времени состарюсь и, возможно, женюсь. Может, даже внуками обзаведусь. Лучше встретимся в Москве? Вы до какого числа пробудете там?

— Я пока ничего не знаю, а потому не могу обещать. У меня дома много проблем, — вспомнив о маме, отказалась Регина. Несмотря на то что кудлатый Лев чем-то сразу ей приглянулся.

Но, увидев огорченное лицо жизнерадостного доктора и клоунские слезы, которые он собирал в жменьку, сжалилась:

— Честно? Вряд ли получится… — Она впервые оправдывалась перед ухажером. Лев сделал до того несчастную физиономию, что растопил холодное сердце красавицы. — Если только вы мне их поможете разрешить, — нехотя добавила она.

— Я запросто! Кому надо мозги прочищу! Я ведь нейрохирург.

— Спасибо.

— Итак, не потеряйте мою визитку. Вашу, обратите внимание, не прошу. И телефон тоже. Не хочу показаться навязчивым. Если вы соблаговолите, рад буду услышать ваш голос: «Привет, это звонит ваша знакомая из Швейцарии…» — Он вопросительно посмотрел на молчащую красавицу. — Экая вы бука! Даже не хотите сказать, как вас зовут?

— Регина.

— Ага. «Это звонит ваша знакомая из Швейцарии с необыкновенным именем Регина». Я тотчас брошу промывать мозги своим пациентам и прибегу к вам.

— Хорошо, — улыбнулась, чуть развеселившись, она.

— Учтите, я буду загорелым, стройным. Не таким бледным, как сейчас! И когда я поспешу к вам на свидание, все девушки будут хватать меня за руки и прожигать-прожигать взглядом. Представляете? Сколько у вас еще есть времени?

— Много, — махнула рукой Регина. — У меня выбора не было, я билет поменяла.

— Это замечательно. Сейчас мы с вами пойдем обедать в ресторан, и вы мне расскажете о достопримечательностях буржуазного курорта. Идет?

— Вы хотите есть?

— Нет. Есть хотите вы.

— С чего вы решили?

— С ваших голодных глаз.

— Неправда.

— Правда. Вы смотрели с аппетитом на того парня, который только что прошел мимо, закусывая на ходу булкой с сосиской. Словно хотели его проглотить! А может быть, вы смотрели на него совсем по другому поводу?

— Что вы имеете в виду? — возмутилась Регина.

— Значит, я прав. Доктора не обманешь. Тем более такого, как я. Я же доктор по мозгам. А мозги — они что? Правильно, они самое главное, что есть в нашем организме. Вы даже еще не успели подумать, что хочется есть. У вас просто возник условный рефлекс на пищу: булку с сосиской. И ваши глаза выдали мне желание, которое через… — Под прибаутки Лев уже успел дотащить Регину до аэровокзального ресторана и силой усадил за столик. — Сейчас я вам преподам урок.

Вы, вероятно, знаете, что у человека имеется два полушария. Левое и правое. Левое контролирует речь, вычислительные функции, осознанное общение с окружающим миром. Можно сказать, что оно предельно прагматично. Правое полушарие ведает интуицией, воображением, эмоциями. Хоть вы, я успел заметить, девушка прагматичная и стараетесь свои эмоции запрятать подальше, но ваше правое полушарие вас вы-да-ет! — серьезно закончил доктор.

— Как? — так же серьезно поинтересовалась Регина.

— Оно, — страшным голосом произнес Лев, — начинается светиться! О-о! — Он сделал рукой движение, как бы рисуя абрис головы Регины, и воскликнул: — Я вижу этот свет!

— Как вам не стыдно, — обиделась Регина, — я серьезно решила, а вы шутите! Терпеть не могу сказки про всякую ауру, колдунов.

— Напрасно! Как-нибудь на досуге я вам кое-что об этом расскажу. Занимался проблемой свечения специально. А сейчас… — Он опять сделал полукруг над ее головой и воскликнул: — О-о, как все запущено! Вы когда ели в последний раз?

— Вчера вечером.

— Вот видите! А вы не верите в свечение. И оно говорит то же самое. Так что едят швейцарцы, кроме сыра? — раскрыв меню, спросил он и добавил: — Про ветчину, сливки и шоколад «Нестле» я могу вам рассказать сам.

— Тогда все остальное.

— Значит, будем все остальное, — громко сказал он по-русски рядом стоящему официанту.

— Не понял? — переспросил официант.

— Мы голодные как звери, — повторил Лев просьбу по-французски и постучал зубами. — Мы хотим есть. Понятно?

— Конечно, месье, — отозвался официант. — У нас есть очень вкусное блюдо дня. Шеф-повар предлагает.

— Тащи, я готов съесть быка, — вновь по-русски распорядился Лев.

— Не понял, месье? — еще раз повторил официант.

— Принесите, пожалуйста, — повторил Лев по-английски, — ваше фирменное блюдо. А то моя дама в голодный обморок упадет. Теперь понятно?

— Да, месье, уже несу.

Лев посмотрел на сурово молчащую Регину и притворно-жалобным голосом воскликнул:

— Бедная девушка, как я вам сочувствую, жить в чужой стране и совсем не понимать ни одного языка!

— Это вы мне? — возмутилась Регина.

— Конечно, вам.

— Почему вы так решили?

— Вы все время молчите и даже не смеетесь моим разноязычным шуткам. И еще я заметил, что вы совсем ничего не знаете о стране, где учитесь.

— С чего вы так решили?

— Когда я разговаривал с людьми, побывавшими в Швейцарии или живущими здесь, и называл свое имя, первое, о чем меня спрашивали, не мне ли воздвигнут памятник на Лёвенплатц.

— Памятник Льву в Люцерне?

— Однако знаете, но молчите!

— Мне как-то не пришло в голову…

— Да, скромно признаюсь, это памятник мне, гигантскому льву, высеченному в утесе. В укромном тихом уголке, удаленном от суеты, суматохи и шума, возле воды в скалах. Разве я не напоминаю его вам? — Лев тряхнул рыжей гривой.

— Небольшая поправка: тот лев воздвигнут в честь швейцарских солдат, служивших наемниками у короля Франции и погибших во время Великой французской революции.

— «Голова его поникла, из плеча торчит сломанное копье, а лапы покоятся на французской лилии, как бы защищая ее», — продекламировал Лев.

— Марка Твена начитались? Если бы мне захотелось поделиться с вами впечатлениями о Швейцарии, то рассказала бы вам о… — Регина хотела описать Английский сад в Женеве с цветочными часами.

— Только не говорите мне про памятники, воздвигнутые на центральных площадях города, это так пафосно! — опередил ее новый знакомый. — «Львы умирают в уединении, а не на гранитных пьедесталах посреди городских площадей».

— Опять Марк Твен! — улыбнулась Регина.

Лев скрасил ей пребывание в аэропорту и даже проводил на посадку.

— Счастливого пути! — сказал он на прощание. — Снежная, холодная и очень начитанная девушка Регина.

— Кажется, вы опоздали на свой последний автобус, — уже подавая билет, напомнила она ему.

— Это не важно!

И только когда она прошла контроль, прокричал ей вслед за стойку:

— Регина! Я вас обманул. Мне не нужен автобус. За мной приедут на машине знакомые. Просто мне очень захотелось познакомиться с вами! Адью!

Первую половину полета Регина еще вспоминала веселого рыжеволосого доктора по имени Лев, но при приближении к Москве мимолетное знакомство, в полном смысле этого слова, выветрилось у нее из головы.

Катя с Димой, встретившие Регину, тяжелым грузом вывалили на нее неприятности, обрушившиеся на семью.

Исчезновение матери, история с ее обманом и арестом, продажа небольшой квартирки для ее освобождения вывели спокойную, рассудительную Регину из равновесия.

— Кто? Кто это сделал? — Выдержанная Регина была взбешена.

— Ее бывший шеф Афанасьев. Нанял переводчицей к одному немцу для проведения весьма сомнительной сделки. Напоил ее и этого немца снотворным, а потом сбежал, украв расписки на большую сумму. Очнувшись, немец привлек правоохранительные органы…

— Его имя? Как он посмел? Я хочу знать подробности!

— Некий господин Ларрик, бизнесмен средней руки, занимающийся скупкой разорившихся предприятий. Афанасьев под расписку о получении крупной суммы денег якобы выгодно купил для него какую-то фабрику. Сделку переводила Маша, и получение всех нотариальных расписок тоже проходило в ее присутствии. Потом они пошли в номер его отеля отмечать все это. Дальнейшее я тебе рассказала. Утром немец вызвал милицию и стал требовать возмещения ущерба, приняв Машу за соучастницу мошенничества.

Зеленые глаза Регины потемнели, став похожими на омут.

— Поэтому квартиру бабушки и мамы пришлось продать. За вырученные деньги удалось вытащить маму из тюрьмы.

— Я не могу поверить, что мама попала в тюрьму?! Не может быть!

Поверить во все это даже по прошествии времени Катя с Димой не могли тоже.

Неприятные воспоминания ожили в их рассказе Регине.

Господин Ларрик после долгих переговоров с адвокатом понял, что его партнер сбежал навсегда.

— Скорее всего его нет в России, — сообщил иностранцу адвокат. — У нас это частенько происходит. Хапнут миллион — и с песнями…

— Что, не понял? — уточнил иностранец.

— Поговорка такая.

— Плохая поговорка, при чем тут песни? — злился господин Ларрик, думая, как это он, человек с опытом, занимающийся много лет бизнесом, попался на такую удочку.

— Не знаю, не знаю, — думая о том, как уладить дело, и вовсе не объясняя русский сленг, медленно проговорил адвокат.

— Он еще не в курсе, что ударение у нас на первом слоге, — грустно добавил Дима, присутствовавший на переговорах с Ларриком.

— Ему все равно легче не станет, — заметил адвокат.

— Следователь сообщил, что они отравили меня какой-то гадостью, — монотонно бубнил немец. — Анализ пятна на скатерти показал.

— Да, и заметьте, мою подзащитную тоже, что установлено экспертизой.

— Все могло быть специально подстроено, — не успокаивался немец.

— Конечно, это не исключает ее соучастия на первых этапах сделки, но тем не менее для нашего правосудия является важным обстоятельством, — желая показаться объективным, пояснял адвокат.

Деньги от продажи квартиры не покрыли и половины долга, несмотря на то что цены на жилье росли семимильными шагами. Кате с Димой предстояло где-то добыть недостающую сумму. Бизнесмен продолжал упрямиться и не соглашался даже на такой выгодный для себя вариант.

— Вам в противном случае все равно ничего не светит, — как мог, уговаривал упрямого немца адвокат, — если женщину даже посадят в тюрьму за мошенничество, вы не получите ничего.

— Неужели у нее нет счета в банке? — удивлялся немец. — Можно было бы его арестовать.

— Арестовать у нас можно только человека. У нее нет ни бизнеса, ни счета, ни мужа — уверял вместе с адвокатом Дима.

— На что же она живет? Она же еще молодая женщина! Привлекательная. Я же видел! — Господин Ларрик вспомнил, как оказался в одной постели с голой Машей. — Может быть, у нее есть человек, который ее содержит? Она кричала о каком-то знаменитом спортсмене.

Немец никак не мог согласиться с суммой, не покрывающей его вложений.

— А что? Может, действительно Берцев поможет? — прервав переговоры, спросил Дима у Кати.

— Сомневаюсь, он, как я понимаю, сам рассчитывал на Машке нажиться.

— Это как?

Дима не представлял, что существуют такие мужчины, как Володя, умело использующие свою красоту.

— Хочешь, я все же попробую.

— Нет уж, лучше я. Все же мы знакомы, — возразила Катя.

Разыскать Володю, казалось Кате, не составит никакого труда.

По старому адресу, однако, дверь открыла миловидная молодая пара, которая, не впустив Катю за порог, сообщила, что они квартиросъемщики.

— А где же живет Володя? — удивилась Катерина.

— Я вам сейчас скажу, — поторопилась женщина.

Однако мужчина ее одернул.

— Мало ли чего? — громко шепнул он на ухо жене.

— Мне очень нужно. У его родственницы большая беда, — попыталась разжалобить их Катя.

— Вот, читайте. — Мужчина вынес из квартиры пачку газет.

Пресса пестрила сплетнями из жизни богатых и знаменитых. Экс-звезда — спортсмен Владимир Берцев вдруг вновь стал героем светской хроники. Он женился на скандальной в столице особе, бордельной мамочке, известной, в частности, связями с мужчинами значительно младше себя. Намеки на ее нелегальный бизнес, связанный с проституцией и продолжающий процветать, сыпались отовсюду.

Катя и раньше слышала, что Берцев пользовался услугами богатых женщин. Богатых, но старых и непривлекательных, омолаживающихся с помощью всевозможных пластических операций. Знали об этом все, кроме Маши. Точнее, злые языки доносили ей, но верить она не желала.

— Так-то вот, — пожала плечами квартиросъемщица, — представляете, когда мы пришли выбирать себе жилье, понятия не имели, что это за семейка. А теперь уже к квартире привыкли, прижились, съезжать не хочется. Такие богатые и знаменитые, а с нас три шкуры дерут, — пожаловалась она.

— Да-а, — в удивлении протянула Катя, все же не ожидая такого от Володи, не веря до конца сплетням.

— Но учтите, мы вам ничего такого не говорили, — предупредил мужчина.

— И если что, мы тут ни при чем, — добавила женщина. — Знаете, сейчас времена такие, лучше лишнего не болтать.

Катя пообещала не упоминать о них ни слова в беседе с владельцем квартиры.

Узнать новый адрес Берцева по компьютерной базе оказалось нетрудно. Принять Катю Владимир согласился не сразу. После долгих уговоров, что он нужен по очень важному делу, не менее великий, чем когда-то, спортсмен назначил ей встречу.

Жил он теперь в роскошном особняке с прислугой и несколькими машинами в отдельном гараже.

— Как видишь, не бедствую, — гордо сообщил он на вопрос однокашницы «Как поживаешь?». — Давно надо было выгнать твою сумасшедшую подругу, — небрежно плюхаясь на огромный диван, прорычал он. — Навязалась!

— Вовик, тебе не нужна помощь? — Услышав рык мужа, обрюзгшая немолодая женщина в атласных одеяниях ярко-изумрудного цвета выплыла в гостиную. Черные мелкие кудельки, словно у пуделя, обрамляли ее хищное лицо. Смерив Катю презрительным взглядом, она ехидно спросила: — В прислуги наниматься пришла?

— Нет, я, знаете, мелкий чиновник из… — На ходу выдумать, как себя преподнести такой особе, было непросто.

— Оно и видно, что мелкий, — брезгливо проговорила дама.

— Из налоговой полиции, — не выдержав, неудачно пошутила Катя.

На лице дамы в первый момент появилось смятение, затем оно расплылось в широкой голливудской улыбке.

— Что же вы сразу не сказали? Вовик, что же ты? Чайку организуем? А может, что-нибудь выпить желаете?

— Эльвирочка, это моя школьная подруга. Начитавшись, вероятно, о тебе «желтой прессы», она решила так пошутить, — ухмыльнулся Берцев, продолжая по-барски полулежать.

И без того неприятное лицо хозяйки дома сделалось еще более отвратительным.

— Вы его по сайту школьному нашли? А то эти бывшие покоя не дают!

— Нет, по светской хронике, — делая кислую физиономию, сообщила Катя.

— А вы, случайно, не журналистка? Бегают тут, про бизнес мой вынюхивают, на приемах пристают, а потом гадости всякие о нашей семейной жизни сочиняют.

— Про гадости не читала. А вот про то, что он жену и ребенка бросил, оставил без средств к существованию…

— Так вы за деньгами? — Лицо Эльвиры приобрело агрессивно-красный цвет.

— Можно сказать, что и так. Маша попала в беду. — Стараясь не смотреть на хозяйку, Катя обратилась к Владимиру. Его пустые глаза не говорили ни о чем. — Если ей не помочь… — с трудом продолжила она.

— Вовик, дай ей сотню баксов. И пусть себе гуляет по холодку.

— Спасибо, я не за сотней пришла.

— А-а, — потягиваясь, произнес Берцев, — квартиру мою, может быть, желают поделить?

— Было бы неплохо!

— Так мы ее давно с Эльвирочкой продали.

— Неправда! — покачала головой Катя. — Вы ее сдаете.

— Ну сдаем, а тебе что? — наконец-то проявляясь во всей своей красе, двинулась в бой Эльвира.

— Берцев, на кого ты стал похож? Маша, жена твоя, в беду попала! Сбрось ты с себя эту толстую жабу! — не выдержала Катя. — Ты ведь первым парнем в школе у нас был. Тобой все гордились! Во что она тебя превратила? Ты понимаешь, если Маше сейчас не помочь, она пропадет, ей тюрьма светит, и дочь твоя…

— Чья дочь? — Жаба подпрыгнула так, что черные кудельки на ее голове заколыхались.

— Да не обращай на нее внимания! — спокойно отмахнулся Берцев. — Нагуляла она ребенка. Все знают! А про тюрьму она врет! Машка и тюрьма — вещи несовместимые!

— Володя, это же ты ее с панталыку сбил, мужа заставил бросить. После у нее вся жизнь кувырком пошла.

— Это ты у меня сейчас полетишь кувырком! — выставив вперед полную грудь и наступая на Катю, пригрозила хозяйка дома.

— Успокой свою жабу наконец! Дай договорить! — Катя с силой отпихнула толстуху.

— Это кто жаба? — Телеса дамы всколыхнулись, и она бросилась к трубке. — Бобрик! — позвала кого-то визжащим голосом в домофон хозяйка.

— Если по-хорошему не поможешь… у нас положение безвыходное! — собирая последние силы в борьбе за подругу, предупредила Катя.

— Ты, морда длинноносая, нам еще угрожать будешь! — вперившись взглядом во врага, проникшего в дом, но не решаясь вновь напасть, взвизгнула жена Берцева.

Тут же в дверях появился дюжий шкаф и бычьим взором обвел гостиную.

— Выпроводи ее! — приказала жаба.

— Эх ты, Бобрик! — повернувшись к Владимиру, на прощание вымолвила Катя. — Кукуй со своей жабой, может, она тебе лягушат нарожает!

— Это не он, а я Бобрик, — выталкивая Катину машину со двора, потому что она отказалась заводиться, тупо с опозданием пояснил охранник.

— Все вы тут Бобрики, под ней ходите! — в сердцах воскликнула Катя.

Закрывая ворота, охранник предупредил:

— Вы зря так с хозяйкой, она мстительная, и связи у нее повсюду, не простит она вам этого! Не простит!

— Слушай, Бобрик, ты лижи лапу своей хозяйки, а я ее не боюсь. Лучше помоги машину завести, ты же человек, а не автомат, — как назло, застряв в сугробе, попросила Катя.

— Не положено, — оставляя Катю с ее проблемами за воротами, беззлобно отозвался Бобрик.

Бросив машину в сугробе возле дома Берцева, Катя на электричке добралась до Москвы.

— Есть еще один вариант! — обсуждая с Димой последнюю возможность достать хоть какие-нибудь деньги, сказала неугомонная Катя. — Игорь, брат Маши, как думаешь, не поможет?

— Давай попробуем! — согласился Дима.

И они направились к Машиной маме в больницу, узнать, где сейчас живет Игорь.

— Он не даст, — услышав о сыне, покачала та головой. — Жена у него, знаете какая?

— Какая?

— Машу ненавидит. Считает, что она пьяница, что жизнь свою загубила. Настраивает его против Маши. А она ведь не пьяница? Правда, Катюша? — Слезящимися глазами старая женщина заглянула в лицо единственной спасительницы дочери. — Ошиблась Машенька… один раз. Я вмешиваться не хотела. Что теперь делать!

— Вот если бы Машка в Германии жила, все бы по-другому запели! — со злостью процедила Катя. — Когда она Игорю шмотки заграничные привозила, как он к ней, а?

— Жизнь, детка, жестокая штука: «Брат любит сестру богатую, муж жену здоровую» — поговорка, хоть и не приятная, но правдивая, — смахнула слезу мать Маши.

— Не волнуйся, мы ее обязательно найдем, — твердо пообещала Катя обескураженной от ее сообщений Регине. — Человек не иголка. В милиции сказали, с теми, кто пьет, частенько такое происходит. На несколько дней к друзьям завалятся, а потом объявляются. Несколько дней прошло, ничего не потеряно. Всякое бывает. Вот список больниц и лечебных учреждений города. Мы их с Димой сами обзваниваем каждый день.

— Давайте, я буду их объезжать. И работать… Мне непременно нужна работа, я за время каникул могу подзаработать. Тетя Катя, может, у вас в фирме для меня что-нибудь найдется?

Катя покачала головой:

— Не стоит тебе. Работа все твое время займет. Тебе нужно бабушкой и поисками мамы заняться.

— Нет, я не могу. Вы и так много для нас делаете. За квартиру съемную платите, за адвоката. Кредит взяли. Я должна работать! Если вы не хотите, тогда я…

Катя поняла, что Регину не переспоришь.

— Ну что с тобой делать! Пойди в секретариат. Мы девочку взяли, Юлечкой звать. Я сейчас ей позвоню. У нее списки клиентов, которые в ближайшее время в Москву прибывают. Подберите с ней, что тебе по душе. Попробуй поработать. Я в твоих деловых качествах не сомневаюсь. Поэтому для нас с Димой такой работник, как ты, большая помощь. И тебе, конечно, деньги не помешают. Ты ведь тут рассчитываешь сколько пробыть?

— Обо мне не беспокойтесь, я пока обойдусь. С вами хочу понемногу начать рассчитываться, — возразила Регина.

— Хорошо-хорошо, — видя ее упорство, согласилась Катя. — Только вот что. Наши клиенты, конечно же, все люди солидные. По бизнесу в Москву приезжают. Но сейчас жизнь, знаешь какая, всякое бывает! Хоть ты и из тех, кто может за себя постоять, все же мне беспокойно за тебя.

— Что вы имеете в виду?

Катя помялась.

— В общем, ты себя в обиду не давай. Понимаешь, о чем я?

— А что, среди ваших клиентов встречаются такие, которые требуют больше положенного по контракту?

— Мы не поставляем девушек для эскорта. У нас только деловое обслуживание. Но в личную жизнь сотрудников не вмешиваемся, поэтому… «Сделай так, чтоб клиент был доволен» — вот наш девиз.

— Ваш девиз звучит довольно двусмысленно.

— Ничего подобного, если в сфере обслуживания говорят, что «клиент всегда прав», это не значит ничего такого. Работай хорошо, тебя оценят.

— Постараюсь.

— И если для поисков мамы машина или еще что-нибудь понадобится, не стесняйся, говори.

Юля, сероглазая подвижная девушка, познакомившись с Региной, заглянула в компьютер.

— Вот, — кивнув на список, показала она. — Выбирай, кто нравится. Обычно мы сами назначаем, а тебе Екатерина Власовна выбрать разрешила. Она у нас, ужас, какая строгая! Тебе лучше с немецким?

— Английский и французский я тоже знаю, но, конечно, если можно, немецкий. Он у меня основной. Так мама захотела. В память о дедушке.

— Он что, немец у тебя был?

— Нет, он во время войны немецким переводчиком работал. А потом еще мама в Германии немного жила.

— Нет проблем. Сейчас посмотрим, что тут у нас с немецким имеется. Вот! — Юля пробежала курсором по списку. — Крупный предприниматель господин Штайн приезжает открывать здесь производство медицинского оборудования. Симпатичный дедушка, посмотри на фото.

Элегантный господин с благородными чертами лица приветливо смотрел на девушек.

— Откуда-то я слышала эту фамилию? — напрягая память, пробовала припомнить Регина.

— Да Штайнов у немцев, как у нас Ивановых и Петровых, до фигаськи! В прошлом месяце двое приезжали. Оба Штайна, нет, один из них был Штейн. Ну, не важно!

— Да, возможно, — все же, копаясь в памяти, протянула Регина.

— Так вот, этот Штайн заказал: встречу в аэропорту, лимузин, переводчицу и водителя. Назначенная ему переводчица заболела, звонила недавно, что не сможет. Ну вот, бери водителя и езжай.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— Сегодня? — удивилась Регина.

— Не хочешь — подыщем кого-нибудь другого.

— Я сама только сегодня прилетела, еще дома не была. У меня бабушка больна.

— Тогда приступай через пару дней. Что у нас есть на послезавтра? — Юля снова нырнула в списки. — Много всего! А может, хочешь поработать с дамой? Вообще-то наши сотрудницы всегда предпочитают мужчин. Ты такая красивая и модная, — Юля с завистью провела пальчиком по дорогому костюму Регины, — наверное, тоже выберешь мужчину?

— Спасибо за комплимент! Мне все равно — мужчина или женщина. Однако лучше начать сегодня. Я ведь на каникулы прилетела.

— На сколько дней?

— На две недели.

— Очень хорошо, он заказывал переводчицу на десять. Возможно, если не успеет с делами справиться, то на двенадцать.

— Нет проблем.

— Значит, берешь Людвига Штайна?

— Людвига?

— Имя тоже знакомо?

— Вроде бы!

— А ты его с Бетховеном не перепутала?

— Нет, — несмотря на мрачное настроение, улыбнулась Регина.

— Он в самом дорогом отеле номер заказал, — сообщила Юля. — В ресторан пригласит.

— Я не очень-то люблю по ресторанам…

— Конечно, понимаю. Я тоже на диете. — Юлечка показала на свои пышные бедра. — А там все вкусненькое! И то, и это попробовать хочется. Наши переводчицы говорят, что немцы не скупятся. Вот французы жадные. А ты как считаешь?

— Понятия не имею, я ведь первый раз буду работать.

— У-у, Катерина на первый раз двух переводчиц посылает. Если одна не справится, вторая поможет. А тебя, значит, одну?

— Не знаю, она мне ничего об этом не говорила.

— Видно, очень доверяет.

— Она меня с детства знает.

— А-а, тогда все ясно!

— Юля, а почему вы выбрали такое странное название для своего агентства?

— «Берд?» — показывая на бумагу с эмблемой птицы, парящей с распущенными крыльями, переспросила Юля.

— Да.

— Тут девчонки рассказывают, что руководство долго думало над этим и…

— Высокий полет? — догадалась Регина.

— Да. И потому что мы работаем с иностранцами, назвали по-английски.

— У известного режиссера Хичкока есть фильм с названием «Птицы».

— Веселый?

— Нет, страшный.

— Мы не страшные, а солидные.

— Юля! — раздался по внутреннему телефону голос Кати. — Моя протеже еще не ушла?

— Нет.

— Пусть зайдет ко мне.

— Хорошо, — отозвалась Юля и, обращаясь к новой сотруднице, сообщила: — Беги, тебя Екатерина Власовна опять зовет.

— Вот что мы подумали. — Катя с Димой переглянулись. — Мысль тут еще одна возникла. Маша к знакомой одной в монастырь женский ездила. Я ее возила. Может быть, Маша…

— К чьей знакомой? — перебив, не поверила своим ушам Регина.

— Когда Маша в тюрьме сидела, с мошенницей одной подружилась.

— Хороша дружба!

— Да, я с ней тоже когда-то по чистой случайности оказалась знакома! — отозвалась Катя.

— В тюрьме не выбирают, — прокомментировал Дима.

— Это конечно! — согласилась Регина.

— Так вот, эта дама помогла Маше.

— Чем?

— С нами и с адвокатом связаться.

— И?

— И потом просьба у той мошенницы к одной монашенке была, — продолжила Катя.

— Странная связь: мошенница и монашка? — не унималась Регина.

— Согласна. Только я не об этом. Просьбу эту Маша обещала передать. Мы с ней долго искали, все Подмосковье исколесили и нашли ее в одном из монастырей.

Женский монастырь располагался вдали от мирской жизни подальше от посторонних глаз.

Толстая тетка в темной длинной одежде долго рассматривала приезжих через окошечко глухих ворот.

— Вы к кому? — раздался ее глухой голос.

— Мы к матушке Ефросинье.

— От кого? — продолжала настырно допрашивать монашка.

— Мы не от кого, мы с благотворительной целью. Кое-что привезли вам.

Стальные засовы, загремев, отодвинулись, и Катя с Машей попали на огромную территорию с большой церковью посредине, хозяйственным двором и небольшими строениями с круглыми башенками в стиле христианской архитектуры.

— Это кельи, где монашки живут? — Любопытная Маша не могла скрыть своего нетерпения.

— А вам то что? Вы же не постригаться в монашки приехали, чтобы интересоваться о нашей жизни.

— Ну вы что, сестра, злая такая? — упрекнула ее Катя. — Мы к вам с добром, а вы молнии мечете!

— Будешь тут злая, — бормотала тетка, — снегу, вишь, сколько намело, убирать кому? Мне!

— А вы снегоуборочную машину купите, — подсказала шустрая Маша, — сейчас их множество разных продается.

— Богу угодно, чтобы мы сами трудились, ручками своими, лень чтобы из себя изгоняли, — не переставала ворчать монашка, сопровождая их до церкви. — Ну вот, пришли, — наконец прекратив бубнить, указала она дорогу.

Обогнув церковь, они зашли с ее тыльной стороны. Смахнув снег с ног веником, поднялись на высокое крыльцо и вошли в помещение, напоминавшее деревенские сени.

— Сейчас матушку Ефросинью позову, сами будете разговаривать.

Тетка оставила Катю с Машей в сенях, а сама удалилась. Через несколько минут они услышали звонкий голос:

— Проходите, проходите, гости дорогие. Мы всегда рады тем, кто к нам с добром.

— Доложила, что мы спонсоры, — шепнула Маша. — Как будем выкручиваться?

— Молчи и поддакивай мне, — отмахнулась от подруги Катя.

Шуба Маши, которую ей так и не удалось продать в лучшие времена, теперь произвела на матушку Ефросинью нужное впечатление.

— Не откушаете ли с нами, дорогие гости, чем Бог послал, — оценив гостей, елейным голосом протянула матушка, — как раз к трапезе нашей скромной поспели.

— Отчего же не откушать, раз Бог посылает, — в тон ей ответствовала Катя.

— Спасибо, — скромно поддакнула Маша.

Их усадили на деревянные лавки за свежевыструганный стол.

— Вот огурчики соленые, капустка квашеная, картошечка с постным маслом. Уж не обессудьте: у нас пост, — разглагольствовала матушка, приглядывалась к странным гостям.

— Что вы, что вы? Мы тоже любим постную пищу, — уверили в один голос подруги.

— Так я слушаю вас, дамы, — когда обед подходил к концу, не торопясь поинтересовалась матушка, — с чем пожаловали вы в нашу скромную обитель?

— Видите ли, матушка Ефросинья, некий человек прислал нас сюда, в ваш монастырь, чтобы выяснить обстановку и потребности вашего монастыря.

Так Катя приноровилась начинать разговор в монастырях. Они с Машей исколесили все Подмосковье, посетили несколько женских монастырей, но искомой послушницы там не оказалось. Вообще обнаружилось, что женских монастырей в ближайшем расстоянии от столицы не так уж и много, а по сему, можно сказать, этот, запрятанный в глухом месте, в чистом поле, был почти последним из их списка. Маша спешила исполнить поручение черной вдовы и нервничала. И если бы не актерские способности Кати, которые обнаружились только после того, как она начала заниматься собственным бизнесом, с просьбой черной вдовы одной Маше было бы не справиться.

«Столько порогов пришлось оббить, когда агентство регистрировали, чтобы всех чиновников ублажить, закукарекаешь петухом, если понадобится», — смеялась Катя.

Маша не только не умела врать, играть роль и пробиваться сквозь преграды, но уж тем более идти не пойми куда. А потому поиск монашки, подруги черной вдовы, без Кати бы не сдвинулся ни на шаг.

— Значит, человек этот, благотворитель, так его назовем, пожелал выяснить потребности вашего монастыря, — со значением повторила Катя, запивая еду клюквенным морсом. — А мы являемся исполнителями его воли.

— Если вы пришли к нам с сердцем и добром, то это не только благотворитель вас сюда послал, но и сам Бог вам дорогу в нашу сторону указал, — ласково проговорила матушка.

— Как вам будет угодно. В общем, он желает помочь монастырю, если надо деньгами или чем еще, как скажете, уважаемая хозяйка. Сумма, на которую вы можете рассчитывать, солидная, поэтому говорите не стесняйтесь!

Одна из послушниц в монашеском одеянии, вошедшая в трапезную, чтобы прибраться со стола, после Катиных слов оторвала взгляд от земли и шустро зыркнула в сторону незнакомок. Было в ней что-то противоречащее образу сестры Божьей. Катя заметила это в первый же миг.

Матушка Ефросинья, хоть и старалась выглядеть доброжелательно, но также с недоверием посматривала на гостей. Видно, вот так просто никто и никогда не приходил и не предлагал принять в дар сколько хочешь, а потому крылось в этих приезжих для нее что-то подозрительное.

— Знаете, — в раздумье предложила она, — не хотите ли со мной сходить на послеобеденный молебен, заодно церковь нашу посмотрите, и свечку вашему, а теперь уже нашему благодетелю поставите. Книга у нас почетных гостей имеется, распишитесь в ней. Книга старинная, в ней подпись основательницы нашего монастыря запечатлена.

— Не возражаем, наоборот, с превеликим удовольствием, — подстраиваясь под слог матушки, вторила ей Катя.

В полутемной просторной церкви был освещен только иконостас. Перед образами святых горели свечи, бесшумно двигались монашки, каждая без суеты, четко исполняя свое дело.

Матушка достала огромную старинную книгу и, тыча пальцем, сказала:

— Вот здесь укажите имя свое, фамилию и день. Катя размашисто подмахнула все, что ей подсунула хозяйка.

— А адрес не надо? — в испуге прошептала ей на ухо Маша.

— А тебя, значит, Екатериной нарекли? — любопытно прищурилась хитрая матушка, увидев, как Катя поставила первую букву «Е».

— Догадливая вы матушка. А почему не Еленой?

— Слышала, как подруга твоя к тебе по имени обращалась, только и всего.

Чувствовалось, хотелось матушке поближе познакомиться с неожиданными спонсорами, узнать, с какой радости привалило такое счастье.

На этот случай у Кати с Машей была припасена душещипательная история. История богатого человека, от которого сбежала в монастырь дочь, разуверившись в мирской жизни. Хотелось этому человеку по первой узнать, в каком она пребывает монастыре, и облагодетельствовать эту обитель. Но если и не удастся отыскать родное чадо, он все равно готов пожертвовать монастырю. А вдруг когда-нибудь да отыщется дочь благодаря его пожертвованиям!

В предыдущих монастырях, куда удалось добраться подругам, монашки лезли из кожи вон, чтобы распознать сестру свою по келье.

На тот случай у девушек была припасена давняя фотография пожелавшей постричься в монашки. Фотография, правда, очень специфическая, сделанная некогда в органах милиции и помещенная на доску «Разыскиваются». Катя, как могла, обработала ее на компьютере. Получилось вполне сносно.

От черной вдовы Маша узнала, что в монашки ее подельница постриглась, скрываясь от преследования тех, кому угодно было отнять у нее деньги, а также добавить срок, пересмотрев прошлое дело.

А пока подруги приготовились поведать матушке про богатого и безутешного отца, потерявшего дочь.

Внимательной Кате вдруг показалось, что сестра, прислуживавшая во время трапезы, незаметно следует за ними по пятам.

Она толкнула Машу плечом: дескать, присмотрись получше к той женщине, а я пока отвлеку матушку.

Маша, оглядывая церковь якобы с познавательной целью, пробралась в самый дальний ее угол, даже спустилась в подвал, туда, где, поближе к земле, покоились святые предки.

Послушница, подумав с секунду, к кому примкнуть, последовала за Машей. Рассматривая ее шикарную шубу, она что-то шептала себе под нос, изображая из себя слабоумную. Лицо послушницы, скрытое черным убором, рассмотреть не удавалось, однако часто моргающие глаза выдали ее.

— Вы ведь Зинаида? — без обиняков спросила Маша.

Монашка вздрогнула и быстро-быстро стала креститься.

— Да? — опять так же просто повторила Маша. — Я к вам от черной вдовы.

Монашенка, оглядевшись по сторонам, зашептала:

— Что надо?

— Черная вдова просила тебя помочь. Она сказала те ее деньги, что у тебя хранятся…

— Нет у меня никаких денег! Все отняла! Все-все! А то что бы я сейчас тут куковала? Она не подумала, какого черта я в монастырь забралась, так чтобы меня днем с огнем не сыскать?

— Это правда, что днем с огнем! — замученная поисками, покачала головой Маша. — Мы уже с подругой несколько монастырей обошли, фотографию твою показывали…

— Мою фотографию? Вы что смерти все моей хотите?

— А как же тебя найти иначе? Мне эту фотографию черная вдова дала. Она ее с твоего уголовного дела на свой сотовый пересняла. Вернее, ей в тюрьме кто надо переснял.

— Она и там устроилась, — криво усмехнулась монашенка, — а я вот тут хуже, чем на нарах, парюсь. Ни приодеться, ни накраситься. Я ведь такая бедовая была. И мать в деревне без кола и двора. Они у нее избу спалили. Старуха-то тут при чем?

— Я помню, какой ты была, — грустно улыбнулась Маша.

— А ты-то с какого хрена меня помнить можешь?

— Так вы меня с вдовой много лет назад надули. Я в книжном киоске работала. Мы с Катькой, той, которая с матушкой твоей сейчас ходит, сидели на солнышке возле киоска, загорали. Тут ты заявилась. Про собачку, которая тебя в детстве напугала, после чего ты моргать стала, байку рассказала.

Монашка, вытаращившись, глядела на Машу.

— Господи, ну про Мусю свою породистую, про собачью выставку тоже не помнишь? — Монашка продолжала лупиться на Машу. — Что деньги на почте тебе надо было получить, тоже не вспоминаешь?

— Нет, — замотала головой монашенка. — Много этого у меня было. Не помню.

— Ну, не важно. Я бы тебя не узнала, если бы ты не моргала, как тогда. В общем, пока Катька с матушкой не заявились, передаю тебе, что велела черная вдова. Деньги срочно вышли по адресу. — Адрес Маша нигде не писала, приказано было запомнить наизусть.

— Где, где я тебе их возьму! — зашептала Зинаида. — Все отняли. Сама теперь от них здесь прячусь, чтобы не прикокошили меня. Только и успела вдове передать, что в монашки постриглась, а так ведь никто не знает.

— Про кого ты говоришь, не пойму, кто тебя должен прикокошить?

Монашка, сдвинув черный убор в сторону, зашептала страшным шепотом что-то на ухо Маше.

— Чья мамочка? — громко переспросила, округлив глаза, Маша.

— Тсс, — зашипела монашка, оглядываясь по сторонам.

— Бордельная мамочка — термин, означающий содержательницу притонов, собирающую дань с проституток. Возможно, Маша наткнулась на нее. И тогда… — Катя посмотрела на внимательно слушающую ее Регину. Ей не хотелось договаривать своих предположений об исчезновении подруги.

— Вы хотите сказать, что она пошла к сутенерше и могла попасть в какую-нибудь переделку?

— Понимаешь, после того как мы с Димой столько больниц прошерстили и все впустую, мне мысль в голову пришла: в ту ли сторону мы движемся? А что, если Машу в очередную криминальную разборку впутали? — подтвердила она догадку Регины.

— Тетя Катя, ты хочешь сказать, что мама продолжила поиски денег для этой черной вдовы, что в тюрьме и опять… — уточнила девушка.

— Да, она очень сокрушалась, что не смогла помочь. Ты же знаешь, Машка совестливая была.

— Почему вы говорите: была? — одернула ее Регина — Она есть, и мы ее найдем.

— Найдем обязательно, — встрепенулась Катя. — Просто я подумала, что можно еще попробовать по-другому.

— Почему она хочет помочь этой мошеннице? Ведь она стольких людей обманула! — с досадой воскликнула Регина.

— Она свое за это уже отсидела, — возразила Катя. — А под нее кто-то вновь копает. Ты думаешь, зачем она опять в следственный изолятор попала? По новым раскрывшимся обстоятельствам дела. Кому-то очень не хочется, чтобы она на волю выходила, мстит ей за что-то, желает надолго за решетку упечь. А монашка Маше наводку дала.

— На эту мамочку?

— Нет, на одну девчонку-проститутку, которую мамочка наказала за непослушание. Нам все это ни к чему показалось. Тогда… А теперь, когда Маша пропала… может быть.

— Хотите сказать, что можно попробовать найти эту девицу?

Дима пожал плечами:

— Я бы не советовал.

— А что случилось с этой проституткой?

— Ее покалечили. Теперь она на телефоне работает, потому что людям показаться не может.

— На каком телефоне?

— «Позвони мне, позвони» называется, — усмехнулся Дима.

Регина продолжала непонимающе смотреть на друзей мамы.

— Телефон для взрослых, — пояснила Катя. — От восемнадцати лет. Сначала на телевидении рекламу дают, чтобы зритель успел налюбоваться их прелестями, а потом зазывают позвонить.

— А-а, — наконец-то догадалась Регина, о чем речь. — Давайте, я ей позвоню.

— Не обольщайся. До этих девиц просто так не доберешься. Там все продумано. А то бы каждый, кто с ними беседовал, захотел бы пообщаться. Их прослушивают.

— А я волшебное слово скажу.

— Попробуй.

Гуля — так назвала себя девушка, извивающаяся на экране телевизора змеей. Ее аппетитное тело привлекало. Ноги, в коротких чулочках на подвязках, зазывно раздвигались, губы растягивались в сладкой улыбке.

— Это моя кликуха, — рассказала девушка при встрече Регине. — По жизни я просто Нина. Если бы ты не сказала о черной вдове, то я бы никогда с тобой не встретилась. Черная вдова меня очень поддержала, когда я в Москву с Кавказа приехала. Есть, пить давала. У меня всех там родственников во время войны… — Дальше Нина говорить не стала, боялась расплакаться. — В общем, можно сказать, полная сирота. Один брат где-то затерялся. Потом Фаня меня с девочками познакомила.

— Кто эта Фаня?

— Так черную вдову зовут. Ее настоящее имя Фаина.

— Меня интересует мамочка, — напомнила Регина.

— А-а, комсомольская богиня? — усмехнулась Гуля-Нина.

— Почему комсомольская?

— Так ее в среде проституток прозвали. Поговаривали, что она секретарем комсомола в советские времена была. Потом, когда все рухнуло, на панель вышла. В мое время все девочки на Тверской стояли. Так вот эта комсомолочка раз, другой попробовала в компании таких же, как сама, на улице клиентов снять, а потом ту, которая ими руководила, убрала и сама стала дань с девочек собирать. Естественно, делилась с ментами и с властями тоже. Одного городского босса ей охмурить удалось. Пришлась ему по вкусу. Сначала он просто пользовался ее услугами, а потом они стали вместе жить. Чиновник этот через несколько лет женился на ней и своим коллегам представил. Она бойкая была. Понравилась. Ее к себе на работу пристроил. Как раз проституток убирать из города стали, с глаз долой, из Москвы — на шоссе, ведущие за город. Она у него правой рукой стала и активное участие в этой акции приняла. С сутенерами контакт наладила, чтобы денежки к ней текли. За это крышу надежную в органах правопорядка им обеспечивала. Если налет какой или что еще, предупреждала заранее.

Но ей этого мало показалось, решила бизнес расширять, всех мелких мошенниц, побирашек, что на мелочевке в переходах работали, под себя забрать. Так они с черной вдовой столкнулись. Бывшая бордель-мама сначала ей помощь свою предложила. Например, из столичных банков информацию поставляла. К примеру, престарелый человек деньги с вклада снял на дело какое-нибудь. У властей свои люди в банках всегда найдутся. Одного сообщения достаточно, а мошенницы тут как тут. Звонят бедолаге домой, представляются из социальной опеки. Помощь предлагают, ремонт в квартире, замену оборудования. Человек обрадован: во веки веков о нем вспомнили. Сам приглашает их домой прийти, посмотреть, как живет. Заявляются две солидные дамы, документы показывают, дескать, они звонили. Дальше дело техники. Пенсионер им свою кухню показывает, протечки или что еще. Просит плиту, которой двадцать с лишним лет, поменять. Одна обход квартиры совершает, в книжку все замечания записывает, другая в это время в комод или ящик лезет за деньгами. Места, где люди деньги кладут, всегда известны. Редко кто действительно под матрасом свои кровные запрячет. Тем более свеженькие деньги, только что из сберкассы.

— Ужас!

— Прощаются, уходят. А когда человек денег хватится, их уже след простыл.

— В конце месяца бывшей мамочке отовсюду деньги подтаскивают. А она, знай себе, процент увеличивает да увеличивает. Вот Фаина, то есть черная вдова, и взбрыкнула. Говорит, пора и честь знать! Кто задом отсиживается, а кому риск! И вроде забастовку устроила, перестала платить дань. Слышала, что еще одно дело она мамане завалила. Дело поганое, потому даже говорить о нем не хочу. Тогда та на нее ментов наслала. Вернее, те, что крышевали мошенниц, они же и арестовали черную вдову. Но Фаина везде связи имела. Без этого в России никаким делом заниматься нельзя. А она давно, в этом бизнесе крутится.

— В бизнесе? — возмутилась Регина.

— A y помощницы, которая на пару с ней работала, ни-че-го! Она под прикрытием у черной вдовы была. Так вот, когда черную вдову замели, то есть арестовали, то напарницу ее попросту прикокошить решили и их общие деньги отнять. Она вроде кассу держала. В общем, сбежала помощница, скрылась. Только одна Фаина знает, где она сейчас. И что с деньгами не известно. Срок Фаины от них, от зелененьких, зависит напрямую. Если отдаст деньги, так, может, ее совсем отмажут. А пока в следственном изоляторе держат. Ждут, что от нее кто-нибудь деньги принесет. Она обещает расплатиться. Все ясно?

— Так у кого эти деньги? — Регина вцепилась в девушку мертвой хваткой.

— Я, если бы и знала, не сказала. Договорилась уже вот. — Нина стукнула по ноге.

— Что вы мне показываете?

— Это протез.

— Не может быть!

— Может. На телеэкране могу покрасоваться, там только грудь показывают, а в жизни кому калека нужна?

— Вы красивая, — стараясь утешить девушку, похвалила Регина.

Нина действительно была прекрасна той восточной красотой, которая может привлекать мужчин. Густые черные волосы, бархатные глаза, обрамленные густыми ресницами, смуглая гладкая кожа.

— Использовать остатки моей красоты за меня решили. Не пропадать же добру! Так что большего я вам сказать ничего не могу. И это рассказала только из-за вдовы. Очень она мне помогла! — Регина нахмурилась. — И не потому, что вам не доверяю. Вы крепкая девушка, я это вижу. Но можете невзначай брякнуть или на меня сослаться.

— А вы знаете, где эта всемогущая дама, которая правит всем этим нелегальным бизнесом?

— Знаю.

— Но не скажете, ведь так?

Нина помолчала.

— А кроме вас, кто-нибудь еще знает?

— Все. «Желтую прессу» откройте, там она даже рожу свою не стыдится показывать. Замуж за спортсмена с известной фамилией вышла. Берцев, слышали про такого? — Регина вздрогнула. — А прежнего мужа из городского руководства, — продолжила, ничего не заметив, Нина, — что ей помог в люди выбиться, бросила. Состарился он. Она молодых, красивых предпочитает!

— Спасибо вам, я все поняла.

Регина встала.

— Вы хотите черной вдове помочь?

— Мама моя хотела и пропала. Исчезла, найти не могу. — Признание как-то вырвалось само по себе.

Нина участливо посмотрела на Регину своими восточными глазами:

— Поняла. Если что о вашей маме узнаю, позвоню. Как вас найти? Напишите мне вот здесь. — Нина протянула свою записную книжку.

Подумав, чем может ей это грозить, Регина аккуратно вывела, на всякий случай без имени, длинную цепочку цифр — номер сотового телефона.

— У вас ни имени нет, ни фамилии? — иронично заметила бывшая проститутка. — Вы кто?

— Кто я? — возмутился Людвиг, когда сдержанная Регина, разозлившись, по какому праву он вмешивается в ее личные дела, раскричалась на ступеньках больницы.

— Подозреваю, что я муж вашей мамы. — Регина перестала вырываться из рук немца. — Бывший. Она никогда не рассказывала вам обо мне?

Регина замерла в недоумении:

— Так это вы-ы?! Я не знала, как вас зовут. Просто никогда не интересовалась этим.

— А я не интересовался, на чью фамилию мой помощник переводит в Швейцарию деньги за учебу. Меня просто попросила ваша бабушка помочь дочери Маши. И я помогал. Ваша фамилия Берцева… то есть того самого, знаменитого, спортсмена?

— Да! — Регина нахмурилась. Слава папочки стала ее доставать.

Бейджик с именем и фамилией был всегда приколот к ее офисному пиджаку. Стиль деловой женщины она демонстрировала всем своим видом.

— Если бы мне чуть раньше пришло это в голову!

— Господа, господа, — женщина в белом халате выскочила из здания больницы на мороз, — мне сказали, что вы меня ищете.

— А вы кто?

— Я старшая сестра. Давайте войдем внутрь. Здесь очень холодно. Вот сюда, пройдите, пожалуйста, в приемную. Садитесь.

— Да, мы вас искали, но уже…

— Чем вам помочь? — Сестра посмотрела на внушительного немца. — Мне передали, но я была очень занята.

— Вы не знаете, кто та женщина, чье кольцо хранится в сейфе? — Людвиг первым задал вопрос.

— Нет, к сожалению, нет. Мы сами хотели выяснить это. Ее вел врач… очень, очень хороший, он молодой, он занимается нейрохирургией.

— Почему вы говорите «вел»? Она жива? — перебила ее Регина.

— Я вам ничего не могу сказать, ее перевели в другое место. Там спокойнее.

Регине врезались в память смерть бабушки и слова врача «скорой» о морге, в котором все спокойно.

— В котором часу приходит этот доктор?

— Он заступает в восемь утра. Приходите завтра. Он вам все объяснит.

— Спасибо. Пойдемте. — Взяв за плечи взволнованную Регину, Людвиг встал.

— Нет, подождите! — воспротивилась Регина. — Значит, вы говорите, что ее перевели?

— Да, один наш доктор — нейрохирург — продержал ее сколько мог, а потом перевел в другую больницу.

— В какую?! — в нетерпении воскликнула Регина. И тут же еще засыпала вопросами сестру: — Почему вы сказали нейрохирург? У нее что, была травма головы? Почему ее нельзя было больше держать?

— Да, у нее была рана и полная потеря памяти. Я хорошо помню эту женщину. Ее привезли по «скорой» без документов. Она была в коматозном состоянии и, кроме того… — Медсестра помолчала, не желая травмировать родственников.

— Пьяна? — жестко подсказала Регина.

— И пьяна тоже. А таких долго держать нельзя. Состояние у нее, понимаете, крайнее.

— Как это?

— Я принимала ее сама. Врач «скорой» рассказал, что подобрали ее возле бара. Нет, — наморщив лоб, припоминала сестра, — около рюмочной. Был страшный холод. Она едва дышала.

— Что, что она говорит? — Взволнованный Людвиг старался вслушиваться в быструю русскую речь.

— Она помнит, как ее привезли. Ее подобрала «скорая»… — переводила Регина.

— Где, в каком районе ее нашли, спроси.

— Сейчас я попробую разыскать этого врача со «скорой» — видя, как волнуется иностранец, прониклась медсестра. — Он частенько нам привозит таких пациентов. Я его немного знаю, он давно работает.

Медсестра села за телефон. По ее лицу было видно, что поиск идет успешно.

— Да-да, такую худенькую женщину, почти не дышащую. Тут родственники ее разыскивают. У рюмочной, я уже им сказала. Кто? Хозяин рюмочной вызывал вас. Ты с ним разговаривал? Адрес, ты знаешь адрес этой рюмочной?

— Вот. — Медсестра протянула листок бумаги.

— Это же возле дома, где мы снимаем квартиру, — тихо, себе под нос пробормотала Регина. Но медсестра расслышала.

— Да, наверное, они далеко не уходят… такие пьющие. Их в метро не пускают. Так что, если не там, то все равно искать надо в своем районе, — посоветовала она.

Машина мчалась по вечерней Москве. Людвиг молчал, откинув голову назад. Как случилось, что Маша попала с травмой головы в эту больницу? А может быть, вовсе не Маша? Тогда как у нее оказалась фамильная драгоценность? И знает ли она Машу? Столько вопросов, на которых нет ни одного ответа.

Остановившись возле покосившегося деревянного здания со странной для немца вывеской «Рюмочная», они вошли внутрь.

К удивлению Людвига, помещение внутри выглядело как нормальный бар. Деревянные стены, столы с лавками, чисто и уютно.

— Что будете кушать? — Смуглый молодой человек в фартуке подошел к посетителям.

— Вы хозяин этого заведения?

— Нет.

— Нам бы с хозяином поговорить.

— А вы кто?

— Нам он нужен по личному делу. — Регина блеснула зелеными глазами. Это помогло.

Пожилой мужчина в свитере вернулся с официантом.

— Жалобы? — глядя на растерянного парня, сурово спросил он.

— Нет. Мы к вам по личному делу.

Удивившись, мужчина присел за столик.

— Скажите, вы не припомните женщину, для которой вы недавно вызывали «скорую помощь»?

— Она умерла?

— Нет, то есть мы не знаем, что с ней. Она может быть моей родственницей, потому что… — Дальше Регина не могла подобрать слов.

— Вы не волнуйтесь. Я сейчас вам все расскажу. Я помню этот случай хорошо. Ко мне потом два раза милиция приходила. Так что мне не впервой рассказывать.

Она часто заходила к нам, — посмотрев виновато сначала на Людвига, а потом на Регину, сообщил хозяин. — Тихая такая, придет, посидит, рюмку водки закажет. Почти совсем не ела. Денег, вероятно, не хватало. Но у нас к стопочке закуска полагается, хлеб черный с селедочкой. Так вот выпьет, посидит, ни с кем не общается. И уходит. А тут будто встречу кому-то назначила, все ждала, не пила, на дверь поглядывала. Потом я в зале не был, но вот он, — хозяин показал на официанта, позвавшего его, — он сказал, что дама какая-то к ней пришла, еду дорогую заказала. У нас рюмочная дешевая, но икра и семга всегда в ассортименте имеются. Мало ли, разойдется клиент. Все к услугам. Так они с этой дамой посидели какое-то время. Опять же со слов официанта. И та исчезла.

— Дама?

— Да нет, моя постоянная клиентка. К даме мужчина попозже присоединился. Того я мельком видел. Что заказывали, не скажу. Уходили порознь. Сначала он, потом дама. Я эту даму опознал. Ее часто в газетах фотографировали. Она жена спортсмена известного. Вы уже такого не помните. Берцев по фамилии. В советские времена вся страна по нему с ума сходила. Я тоже. И милиционерам про все это рассказал.

— А мужчина? Тот самый Берцев и был?

— Нет, — покачал головой хозяин. — Мужик совсем другой. На охранника похож. Здоровый такой и глаза в разные стороны бегают.

Поздно вечером, когда я рюмочную закрывать стал, решил глянуть, что делается у черного хода. Мы зимой им не пользуемся. Снега много. Чистить никого не заставишь. Летом тару из-под бутылок храним. Грузовик въехать может. А зимой хлам всякий собирается. Темно там, никакого освещения. Даже бомжи не заглядывают.

А мне словно что-то в голову ударило в тот вечер. Дай, думаю, проверю, дверь, наверное, всю снегом завалило. Если что, пожарные с меня три шкуры сдерут. Ведь второй выход должен быть обязательно. Ну, толкаю я дверь черного хода и смотрю, кругом белым-бело, все снегом заметено, а в сугробе будто кто-то лежит. Лежит и не шевелится. Ну, думаю, какой-нибудь подгулявший мужик заполз. Мне этого не надо, чтобы он замерз тут, у меня под носом. Затаскают, если что. Фонарь взял, и мы с парнишкой моим, официантом, к лежащему пробрались. Глянули, а это женщина!

Мало того, клиентка наша постоянная. И голова разбита. Кровь струйкой так сочится. Мы ее потрогали. Жива. Но уже колеет от холода. На дворе минус двадцать, а она распахнутая, будто кто-то нарочно ей пуговицы расстегнул. И следы до арки, через которую ее сюда заманили. Я сразу и в «Скорую», и в милицию позвонил. Они почти одновременно приехали. Милиция, та вообще разбираться не стала, как узнали, что часто сюда заглядывает, так и рукой махнули. Колдыбнулась сама или подралась. А я-то знаю, что она тихая была, никогда ни с кем не скандалила. Сядет и просто на посетителей смотрит. Никогда не напивалась, на своих ногах уходила. Интеллигентная и молодая. Да на вас чем-то, девушка, походит. Не мать ли ваша? Хотя нет, и ростом вы не в маму, и цветом глаз не похожи. Вот отец вы вылитая.

— Кто отец? — не понял Людвиг.

— Хозяин решил, что вы мой отец, — перевела Регина.

Людвиг, вздрогнув, посмотрел на нее:

— С чего он взял?

— Говорит похожи.

— Спасибо, вам, — поблагодарил немец хозяина заведения и положил на стол сотню.

— Если что понадобится, приходите еще. — Явно обрадованный чаевыми, хозяин проводил их до дверей.

— Наверное, еще придем, — пообещал Людвиг.

— Вы думаете, что точно Маша? — выйдя на улицу, спросил Людвиг.

— Да, — отозвалась Регина.

— Откуда?

— Вот, мне парнишка-официант перед выходом в руки сунул.

— Что это? — Людвиг посмотрел на предмет, который держала в руках Регина.

Это была старенькая перчатка.

— Машина?

— Да.

— Почему он сразу нам ее не отдал? Или когда милиция приходила?

— Боялся впутаться. Он ведь нелегал. Не заметили, что у него глаза узкие? Им неприятностей не надо. И еще он мне рассказал, как мама этой женщине грозила. Они про деньги разговаривали. Мама ей говорила, что если она их не вернет, то о грехах ее все узнают. Иными словами, у мамы компромат на собеседницу имелся.

Утром, ровно в восемь, Регина и Людвиг встретились у дверей больницы.

— Пришел? — спросили они вчерашнюю девушку, дежурившую в регистратуре всю ночь.

— Кто?

— Врач, который принимал женщину, которую мы разыскиваем.

— А-а, это вы? — узнала она вчерашних посетителей. — Я сейчас узнаю, — закивала она и набрала номер. — Его сегодня не будет, — виновато вздохнув, сообщила голубоглазая регистраторша после разговора по телефону.

— Почему?

— Не знаю. И завтра тоже его не будет. Может, он отгулы взял?

— А кто вместо него?

— Никого. Вы можете поговорить с главным, но он, наверное, вам не сможет помочь.

— Почему?

Девушка молчала.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Он был против, чтобы Юрий Анатольевич ее в частную клинику отправлял.

— Почему?

— Боялся, что с него спросят. Таких в интернаты для инвалидов как неизлечимых больных отправляют…

— Кто спросит?

— Ну вот вы пришли за ней. А ему сказать нечего. Так бы адрес интерната дал, и дело с концом. Но Юрий Анатольевич сказал, что в интернате она точно умрет, поэтому…

— Вы нам телефон этого врача подскажете? Я ему позвоню, — решительно произнесла Регина.

— У него нет телефона. Он недавно переехал. Сотовый никому не дает. А то пациенты его звонками замучают.

— Хорошо, а адрес у него есть? — переставая верить в неправдоподобную историю, напирала Регина.

— Адрес? Хорошо, — роясь в каких-то бумажках в столе, сказала медсестра, — я вам его сейчас найду. Но вы же не поедете к нему? Он где-то у черта на куличках живет.

— Поедем.

— Пишите.

В частном медицинском центре не было регистратуры, но зато повсюду была расставлена охрана. Упитанные мужчины с наушниками в ушах зыркали на всех, кто им казался подозрительным.

Регину с Людвигом молодой санитар сразу же провел к главному врачу.

Худенький юркий старичок с козлиной бородкой, больше похожий на аптекаря, чем на главу медицинского учреждения, радостно приветствовал гостей, будто только их и ждал. Узнав о проблеме, с которой они пришли, развел руками:

— Ничем не могу помочь. Пока Лев Борисович не вернется, не могу вас к ней пустить.

— А она жива?

— Как говорится, жива, но не здорова и находится пока еще в палате интенсивной терапии. А туда не могу, — он вновь развел руками, — любая инфекция, вы понимаете? И потом, — он поверх очков посмотрел на посетителей, — я вас совсем не знаю. К нам, знаете ли, уже из правоохранительных органов по ее поводу приходили. Мы их, кстати говоря, тоже не впустили. Сдается мне, — доктор почесал затылок, — что родственница ваша в чем-то замешана. А потому ведь с ней можно все, что угодно, сделать. Она беззащитна. Выдернуть, например, аппаратуру жизнеобеспечения, и все!

— У вас вряд ли! На каждом шагу гориллы с наушниками стоят, — заметила Регина, косясь на двери.

— Это не у нас, — возразил главврач. — Они своего босса охраняют. До наших больных им как до лампочки.

— Какого босса?

— Больной у нас, шишка важная, здоровье поправляет.

— Из правительства?

— В правительстве свои клиники имеются. Такие, как этот больной, правительственным клиникам не очень-то доверяют.

Регина решила разговорить доктора, что было совсем не в ее правилах и характере. Изобразив из себя любопытную дамочку, она продолжила:

— Кому же они доверяют?

— Настоящим профессионалам. А у нас все такие.

— Приятно слышать.

— Да. Его охрана хотела целый этаж перекрыть, но мы не разрешили, — словоохотливо продолжил врач. — У нас тут больница, знаете ли, — вдруг сменив веселое настроение, по-старчески разворчался он, — а не малина какая-нибудь. И для нас больные все одинаковые.

— Наверное, не все, к вам попадают только те, кто может заплатить?

— Так-то оно так, только попадаются и врачи-альтруисты. Такие, как Левушка, к примеру. Для него нейрохирургия важнее денег! Он может и милиционеру бесплатно мозги залатать, и убийце из черепушки пулю вытащить.

— А тому, что у вас под такой охраной находится, он из головы пулю вытащил?

— Что вытащил, то вытащил, — спохватился излишне разговорившийся доктор, — это врачебная тайна.

Улыбнувшись, он погрозил пальцем Регине: дескать, не проведешь ты, красавица, меня своими зелеными глазами.

— Так кто может решить вопрос о посещении, кроме вас? — поняв безуспешность своих происков, посерьезнела Регина.

— Кроме меня? — Главврач вновь хитро посмотрел поверх очков на посетителей. — Только Лев Борисович. Он ее ведет.

— Но ведь он в отпуске.

— Да, и очень даже далеко, так что…

— А вы бы не могли ему… — раздумывая, что же делать дальше, тянула Регина.

— Ему позвонить?

— Да. Вот его телефон на визитке. — Не дожидаясь отказа, что, мол, не знаю его номера, и других отговорок, Регина протянула карточку.

— С превеликим удовольствием! — произнес врач, решив, что визиткой они разжились у Юрия Анатольевича из районной больницы. — А заодно и горного воздуха вдохну!

— Левочка, — сразу же дозвонился до Швейцарии главврач, — тут к твоей больной, та что из первой палаты, посетители. Вернее, по-се-ти-тель-ни-ца! — кокетничая с Региной выцветшими глазками из-под очков, уточнил он. — Нет, на медика она не похожа. Подсказывает, что ее Региной звать, сама постеснялась звонить, телефон твой с карточкой дала. Так вот оно что? — после паузы протянул главврач. — Это-о твоя невеста! Одобряю. — И без того веселые глаза доктора загорелись молодым огоньком.

Людвиг с непониманием прислушивался к разговору.

— На свадьбу обязательно приду. Уже купил ей свадебный наряд?! Обязательно передам! Подвенечное платье? Ты вот что, царь зверей, львицу твою корона бы украсила! Уже купил и летишь обратно? Шутки твои ценю. Не шутишь? До завтра просишь ее потерпеть?

— Царь зверей милостиво просит свою царицу потерпеть до завтра. Он срочно летит к вам. Вы даете согласие?

— На что?

— Его дождаться, — пожал плечами главврач, удивившийся неожиданному сообщению коллеги больше, чем Регина.

— У меня нет выхода.

— Может, вы скажете ему сами? — предложил доктор и протянул Регине трубку.

— Это правда вы? — услышала она знакомый голос рыжеволосого парня.

— Я, — коротко отозвалась она и, не зная, что говорить дальше, замолчала.

— Скажите волшебное слово, чтобы я понял, что мне не снится, — вновь услышала она.

— «Львы умирают в уединении, а не на гранитных пьедесталах посреди городских площадей».

— Здорово! — В трубке раздался облегченный вздох. — Показалось, что меня кто-то разыгрывает. Я же сказал, что гора с горой не сходится…

— Мне не до шуток.

— Понимаю. Мне тоже. Это действительно близкий вам человек?

— Вы же не даете мне в этом убедиться.

В трубке воцарилось молчание.

— Это моя мама.

— Разрешаю убедиться через стекло.

— Как через стекло?

— У нас стеклянные боксы.

— Спасибо.

— Завтра я буду в Москве. До встречи.

— Вы правда прилетите, а как же ваш отпуск… билет?

— Я не забыл ту кассу, в которой вы меняли свой.

— Все-все, — подняв вверх руки, сдался главврач и теперь уже абсолютно серьезно добавил: — Идите за мной.

Под бдительным присмотром охранников непонятного босса они прошли в длинный коридор, через прозрачные стены которого были видны разделенные ширмами боксы.

В одном из них, на высокой каталке, неподвижно лежала Маша, подключенная к аппаратуре.

Прилипнув носом к стеклу, Людвиг зашептал молитву.

Регина, узнав маму, кивнула доктору.

— Это точно ваша мама?

— Да. Она выживет?

— Молитесь на руки Левы. Он собирался ее оперировать. Только…

— Что только?

— Кое-чего не хватает. Мы договорились с одним иностранным поставщиком…

Людвиг вздрогнул.

— Напишите, чего вам не хватает? — сказал он по-немецки.

— Что, что сказал этот товарищ? — встрепенулся главврач, подобострастно заглядывая в глаза Людвига.

— Он спросил вас, чего из оборудования вам не хватает, чтобы прооперировать маму.

— А он кто?

— Он как раз немецкий производитель и поставщик медицинской техники.

— Скажите ему, — теряя голос от волнения, громко зашептал Людвиг по-немецки, — скажите этому доктору, что если они вернут нам Машу, их клиника, пока существует, никогда не будет ни в чем нуждаться. Это слово Людвига фон Штайна.

— Я все понял, все понял, — затараторил доктор. — Переводить не надо! Это сам товарищ, то есть это сам господин фон Штайн?

— Да, мой дед, мой отец и я всю свою жизнь выпускали медицинскую аппаратуру, известную во всем мире, чтобы… — Людвиг мучительно подбирал русские слова.

— Эй, фирмач, — раздался сбоку чей-то грубый голос, — а аппарат для головы ты тоже можешь достать?

— Какой аппарат? О чем он? — Людвиг посмотрел на одного из высоких, мускулистых людей, заполонивших все коридоры в больнице.

— Доктор, скажи ему название того, что нашему боссу требуется. Мы, блин, его уже третий месяц ждем. То деньги из Москвы в Германию не дошли, пришлось этот банк долбаный разнести, то таможню потребовалось тряхнуть, задерживали груз, а сейчас говорят, что специалиста нет, чтобы его собрать. Так мы, блин, уже трех специалистов усадили лбами друг к другу: сиди складывай.

— И что? — Даже Регина заинтересовалась проблемой.

— Неделю сидят, смотрят и пищат, что это вам ни кубик-рубик.

— Тихо-тихо, тут у меня не клуб интересных встреч, а реанимационные палаты, — возмутился главврач. — Идите поговорите в другом месте.

— Спасибо вам, доктор, — сказала Регина.

— Спасибо скажете потом.

— Знаете, сколько я маму уже ищу…

— Так что, мадам! Ты скажешь своему кавалеру или кем он тебе там… — больно дернул Регину за рукав охранник.

— Скажите ему сами. — Регина, не терпевшая к себе такого обращения, зло сверкнула глазами.

— Ну ты, мадам, не обижайся. Заманались мы тут в больнице париться, понимаешь? То одного не хватает, то другого. Чувствуем, этот Штайн, он то, что нам надо.

— Да. Только вы… — Регина хотела сказать, что если он им нужен, то это вовсе ничего не значит. Людвигу они ни по какому не нужны!

— Не скажи, — догадался охранник, — мы всем нужны. Вон мамку твою кто изуродовал? Она уже тут до-о-лго лежит, в себя не приходит. Тот рыжий доктор, когда над ней колдовал, все бубнил, что ее кто-то солидно приложил. Не сама она голову повредила. — Регина, насупившись, молчала. — Так что ты только дай знать… Ты девка умная, вон как лопочешь по-иностранному, а потому выгоду свою должна просечь.

— Уже просекла.

— Это хорошо, но я тебе, как специалист, еще раз поясню. Коль ты мамашу свою признала, значит, дело возбудишь. Милиции от тебя проку никакого, а потому она захочет все замять. Висяк ей не нужен. А если уж, не дай Господи, плохой конец твоей мамаше уготован, то и вовсе начнут убеждать, что сама она себе башку проломила.

— Нет уж! Это им не пройдет. — Регина сжала зубы.

— Вот и я говорю, не порядок это! — обрадовался охранник. — А потом, если рыжий доктор ее вылечит, те, кто нападал, а видно, не случайно это было, они дело свое все равно до конца доведут. Они ведь рассчитывали на что? Ткнут разок — и на мороз! Сама, мол, того… ну, откинется. — Как ни старался, охранник не мог подобрать приличных слов, чтобы обрисовать предполагаемый ход событий. — Она вон какая у тебя слабенькая и худенькая! — попытался смягчить он свои слова.

— Считаете, не случайно? — не обращая внимания на речь, задумчиво произнесла Регина.

— Да ты поверь профессионалу, случайно только дети родятся. И потом, я вот что хочу тебе рассказать. Пока тут в больнице терся, такого наслушался. Тут конференция проходила. Журналюг понагнали. А конференция вот о чем. В скором времени прибор у врачей такой появится, называется генератор электромагнитных излучений. Он за несколько минут дает оценку основных систем человека. Не знаю сути, но слова постарался запомнить. В общем, что все это значит, не берусь объяснить. Только точно понял, если в этот аппарат сунуть покойника, можно определить сам он… того или его кто-то прикокошил. Представляешь, они, покойники, в аппарате по-разному светиться начинают. Понимаешь? Я собственными ушами слышал. Кто своей смертью почил, свечение медленно и постепенно ослабевает. Ну, к девятому дню, ясно! А у тех, кого того… вспышки возникают, а потом резкий спад наступает. И так все время, они успокоиться не могут. Я когда слушал, то все время крестился. Потом в газете прочел, статья называлась «О чем сказал покойник?». Теперь легавые точно, если захотят, определить смогут, сам человек от сердечного приступа умер или ему кто помог.

— К чему вы мне все это рассказываете? — поморщилась Регина.

— Убийства на счет раз раскрывать будут. А потому, если требуется кого на тот свет проводить, надо по-быстрому суетиться, пока прибор не запустили, успеть!

— Ну, напридумывал! — отмахнулась Регина и покачала головой.

— Ты о мамаше своей подумай, я ведь правду говорю, они на этом не остановятся.

— Хорошо. — Регина быстрым шагом направилась к Людвигу, в которого главврач уже успел вцепиться мертвой хваткой. Бурно обсуждая что-то, он подтаскивал бизнесмена то к одному, то к другому прибору. — Их боссу с аппаратурой поможем? — спросила она Людвига, указывая на охранника. Фон Штайн просто кивнул.

— Премного благодарен, мадам, — тут же сообразив, серьезно поблагодарил за своего пациента врач.

— Пишите, — она достала из портфеля деловой ежедневник в кожаном переплете и протянула врачу, — что нужно. Постараемся быстро.

Охранник, чинно стоявший в дверях, подскочил к Регине:

— Забили?

— Вы о чем?

— Договорились, значит?

— Считайте, да.

— А вот мы писать не будем, — передразнил он ее, показывая на блокнот, — так, на словах, говори…

— «Сегодня в автомобильной катастрофе погибла Эльвира Берцева, глава концерна «Премиумрос», жена знаменитого спортсмена Владимира Берцева. Авария произошла в часы пик на одном из загородных шоссе. Когда ее водитель-охранник выехал на встречную полосу, чтобы объехать пробку, в лоб выскочил трейлер, желая обогнать впереди идущий транспорт.

Водитель Игорь Бобрик не смог увернуться от тяжелогруженого трейлера. В результате неизбежного столкновения он оказался тяжело ранен и находится в реанимации. Смерть Берцевой наступила мгновенно. Водитель трейлера не пострадал. Он рассказал нашему корреспонденту, что, пойдя на обгон, поздно заметил «БМВ». Предотвратить аварию уже не было никакой возможности.

Поговаривают, однако, что столкновение могло быть тщательно спланированной акцией.

Муж Эльвиры, Владимир Берцев, рассказал нашему корреспонденту, что, несмотря на нападки «желтой прессы» и грязную клевету на его жену, она была святой женщиной, жили они очень скромно в небольшом загородном домике, временами было туго, так что приходилось сдавать московскую квартиру. Врагов якобы у нее не было.

В прошлом Эльвира Берцева являлась крупным чиновником, занимавшим пост в правительстве Москвы. Возглавлявшийся ею концерн «Премиумрос» занимает сильные позиции в экономике города. В связи с этим расследование всех обстоятельств находится на контроле начальника московского УВД».

Диктор телевидения перешел к следующим новостям.

Катя посмотрела на Диму:

— Вот это да! Я, конечно, никому такого не желаю, но… — Она не договорила.

Влетевшая в их дом Регина на одном дыхании прокричала:

— Мама очнулась после операции. Всех узнает, радуется. Только, когда Людвига увидела, слезы потекли. Он спрашивает: «Ты хочешь меня видеть?» Она моргает. Ей Лева пока только так разрешил отвечать «да» или «нет». «Да» — один раз. «Нет» — два.

— Так как она про Людвига моргала?

— Конечно же, один раз. А он запутался и расстроился. Я по глазам вижу, она так счастлива. Надо же, Лева даже бабушку танцевать заставил.

— Он всех в одной палате собрал?

— Нет, что ты! Бабушка в геронтологии лежит. Ее новыми препаратами лечат. Знаете, там Лева одного авторитета оперировал, пулю из головы извлек. Трепанацию черепа делал. Все думали, что его после этого только в дурдом, а он оклемался, по коридорам с охраной своей бродит, меня увидел, уставился. Я думала, раз он глава всех бандитов, страшный должен быть, а он…

— Добрый такой, нежный, — с иронией договорил за нее Дима.

— Да, сказал мне: «Девушка, а девушка, выходи за меня замуж, будешь старшей женой. У меня таких красивых нет». Я молчу, язык от ужаса проглотила. Охранники перед ним на цыпочках ходят.

А Лева услышал и ему говорит: «Я тебе что обещал?» «Что, Хороший Доктор?» — спрашивает, он так Леву зовет. Объясняет, есть хорошие доктора, а других быть не должно.

— Это понятно. Других он отстреливает, — прокомментировал Дима.

— Вполне возможно. Его охранник сказал, что они, пока аппаратуру из-за границы ждали, банк и таможню «закатали».

— Это как?

— Не знаю. Этим должны правоохранительные органы заниматься. А они таких, как наша мама, без защиты оставляют. В тюрьму сажают без доказательств, а потом бандитское нападение и вовсе не расследуют. Так вот Лева ему говорит: «Я тебе обещал, что голова будет работать даже лучше, чем прежде, а про все остальное никаких обещаний не давал. Так что учти, гарем тебе категорически противопоказан. Иначе шов на голове разойдется». «Я же не головой собираюсь девушку любить», — возражает он Леве. «Любить всегда нужно головой, — поправляет его Хороший Доктор. — Всем остальным только животные любят, а человек сердцем и головой». «Правильно говоришь», — похвалил доктора авторитет. И слезы из глаз. «Это ты после операции такой сентиментальный стал?» — спрашивает Лева. «Нет, — говорит тот, — я всегда такой жалостливый». «Не знаешь, что Регина — моя невеста?» «Нет, Хороший Доктор. Что ж ты сразу не сказал? Я на свадьбу подарок приготовлю». «Лучший подарок — твое выздоровление». «Так я тебе надоел?» — спрашивает бандюган. «Если честно, — говорит Лева, — я же Хороший Доктор, мне хочется еще кого-нибудь оперировать, а ты место занимаешь». «Тебе еще одна башка с пулей требуется? Базара нет. Завтра принесем».

Катя с Димой переглянулись.

— Димка, тебе не кажется, что у Регины характер меняется? — хохочет Катя.

— Точно, она на Машку становится похожей. А все серьезную, строгую из себя строила.

— Я от Левы заразилась, — оправдывается Регина. — Он целыми днями анекдоты рассказывает и над всеми подтрунивает.

— Ты же про фригидность что-то нам с Машей говорила, — шепнула ей Катя на ухо.

— Кажется, прошла.

— Ты хочешь сказать?..

— Нет. Еще нет!

— Но уже готова?

Регина покраснела.

— А что на это отец?

— Знаешь, тетя Катя, когда ты Людвигу про то, что он мой отец, рассказала, он такой задумчивый стал.

— Не верил, что так, случайно, дети получаются?

— Наверное. Я тоже привыкнуть к этому никак не могу. Он ведь сначала пробовал за мной ухаживать. Но галантно. А ты меня еще до этого предупредила, чтобы я с клиентами не расслаблялась. Но он все больше про любовь свою прошлую вспоминал. Может, я ему маму напоминала? Я видела, что он переживает очень. Не догадывалась, что речь о маме. Ведь мне никто и никогда его фамилии не называл. И вообще при мне о нем не говорили.

— А мне называли. Только я в списки клиентов редко заглядывала. — Катя покачала головой. — Да и если бы заглянула, не знаю, подумала ли бы, что тот самый Штайн? Мало ли совпадений фамилий.

— Да, Юлечка сказала, что Штайнов как у нас Ивановых. Представляете, тетя Катя, ведь и работа со мной — это судьба! От него какая-то переводчица накануне отказалась. Заболела. И Юля мне предложила. Я тоже сначала не хотела: так сразу, в первый же день, с места в карьер. А потом подумала, что надо вам долг возвращать.

— Глупенькая.

— В общем, масса совпадений! Но он не сразу, а постепенно согласился, что я его дочь. Все приглядывался ко мне. Однажды хозяин рюмочной, где с мамой все случилось, сказал мне: вы так на отца похожи! Я ему перевела. Правда, не задумываясь, просто так! А потом, когда мы во время операции в больнице сидели, он фотографию своей мамы в молодости мне показал.

— И что?

— Ты не поверишь, теть Кать. Я вылитая. Если прическу другую и платье тех времен…

— Регина фон Штайн? Звучит!

— Он сказал, что дочернюю компанию специально для меня откроет.

— Она именем твоим будет называться?

— Да.

— Ты когда-нибудь об этом мечтала?

— Я всегда мечтала бизнесом заниматься. Крутым!

— Крутым не надо.

— Это еще почему?

— Крутых у нас каждый день из автоматов кладут. Или еще похуже что-нибудь! — грозно брякнул Дима.

— Глупости!

— Слышала? Сегодня жена Берцева погибла? — сообщила Катя.

— Застрелили? — с ужасом спросила Регина и побледнела.

— Что с тобой? Ее не застрелили. Автомобильная катастрофа.

— Как?

— По встречной с каким-то Бобриком ехала, — сказал Дима.

— А ведь я и ее, и этого Бобрика знаю, — задумавшись, произнесла Катя. — Он мне угрожал.

— Тебе? — Регина раскрыла глаза.

— Да, — вздохнула Катя. — Когда я деньги к ним приходила для Маши просить. Они меня из дома выгнали.

— Зачем ты перед ними унижалась? — не выдержала Регина.

— А перед кем надо было? — резонно возразил Дима. — Мы только-только бизнес начали укреплять, а тут такое.

— Я ее жабой обозвала. А Бобрик предупредил, что она оскорблений не прощает.

— Наверное, с кем-то более крутым связалась, и ее тоже не простили? — предположил Дима.

— А может, действительно несчастный случай, а? — с надеждой сказала Регина.

Перстень счастья возвращали под расписку.

Маша, Регина и Катя пришли в больницу с огромным букетом цветов. Медсестры их ждали.

Голубоглазая молоденькая регистраторша качала головой:

— Мы с девочками решили, что это бижутерия простая. А потом, когда вы с отцом стали спорить, чей он, решили посоветоваться с кем-нибудь знающим.

— У нас в больнице один продавец из ювелирного магазина лежал, — продолжила старшая, — он сразу сказал: старинный, скорее всего бриллиант.

— Да, это старинный бриллиант, — надев перстень на палец, тихо улыбнулась Маша.

Она не могла еще бурно проявлять свои эмоции.

— А почему он называется «перстень счастья»? — поинтересовалась юная девушка.

— У моего мужа в роду было поверье. Кто выберет его, тот будет жить счастливо.

— И вы его выбрали?

— Да.

— Выбирали наугад?

Маша кивнула.

— Глаза завязывали? — Любопытство юной девушки было неподдельным.

— Нет, в шкатулке разные драгоценности хранились.

— И вы сразу выбрали перстень счастья? — допытывалась регистраторша.

— Представьте себе!

— И жили счастливо?

— Сначала да. Но жизнь ровной не бывает. Горестей хватало. — Маша помолчала, вспоминая, как ей счастливо жилось с Людвигом. — Человек, если все хорошо, думает, что так будет всегда, и за счастье не считает. А когда приходят несчастья, осознает…

— Но ведь все сейчас хорошо? — спросила голубоглазая медсестра, которой очень хотелось сказки со счастливым концом.

— Да, девочки. Потому что в каждом случае, где могло бы случиться непоправимое, неожиданно появлялись хорошие люди и меня спасали.

— Такие, как наш доктор Юрий Анатольевич?

— Конечно, — подтвердила Маша. — Ведь он мог выписать меня в дом для инвалидов, а он другу позвонил.

— Хорошему Доктору, — подсказала Регина.

— Хозяин рюмочной тоже ведь не бросил меня замерзать в снегу. Позвонил в «Скорую».

— Да, — в задумчивости произнесла старшая сестра. — Дочка у вас и муж тоже настоящими людьми оказались. Упорно искали, а сколько так людей без вести пропадает! И дальше вас поддерживают! Ведь когда кто-то близкий рядом, все по-другому! Вылечил бы доктор, а у вас ни души вокруг! Жить-то для кого? Он сказал, если бы не тепло близких, из комы бы не вышли!

— И еще подруга у меня оказалась настоящей. — У Маши на глазах выступили слезы.

— Брось ты, любая на моем месте поступила бы точно так же. — Катя обняла Машу за плечи.

— Любая бы могла поступить, а поступила только ты. Меня, девочки, по подозрению в мошенничестве еще до травмы в тюрьму посадили. И пока следствие шло, Катя… — Дальше Маша не могла говорить.

— Мама, ты только не расстраивайся.

— Я не расстраиваюсь, я плачу от счастья. Представляете, девочки, Катя, вот эта моя подруга, — Маша взяла Катину руку и сжала ее, — в банке ссуду взяла, в квартиру свою меня прописала, с мамой и дочкой. В общем, все сделала, чтобы меня вытащить.

Маша вспомнила, как по дороге в больницу дочь рассказала, сколько сделала Катя и для нее тоже. Вспомнила, как Регина, ни разу до того не поинтересовавшаяся, как все это могло с ней, с ее родной мамой, случиться, вдруг тихо спросила:

— Мам, а в тюрьме страшно было?

— Страшно, когда ты одна, девочка. Даже там нашлись люди, которые мне помогли.

— Бандитки? — Глаза девушки сузились.

— Были и бандитки. Но та, что мне помогла, свое уже отсидела. Ее должны были выпустить. Во всем мире считается, если человек наказание отбыл, значит, прощен. Иначе бы жизнь не могла продолжаться.

— Не зря же Прощеное воскресенье существует, — подтвердила Катя.

— Помогли мне там, даже очень сильно помогли. Иначе бы несправедливость восторжествовала.

— А ты им… — Регина не стала продолжать.

— Все, что могла, сделала. Правда, дорогой ценой.

— Значит, ты все же влезла в эту историю из-за черной вдовы? — сокрушенно покачала головой Катя.

— Я не могла иначе. Свой долг я должна была человеку вернуть.

— Почти что ценой жизни, — упрекнула подругу Катя.

— Те, кто мне помогал, тоже многим рисковали.

— Значит, ты этой жабе пригрозила, не испугалась?

— Если честно, то боялась, когда ей свидание назначила. Даже хотела маму на всякий случай предупредить.

— Все с тобой ясно. Ты, абсолютно беззащитная, несмотря на все наши с Димой предостережения, встретилась одна с женой Берцева и…

— Я ей условие поставила. Она его не выполнить не могла, иначе очень серьезный компромат против нее был бы предан огласке. Даже живые свидетели согласились давать показания. Хотя, как мне объяснили в тюрьме, от показаний всегда можно отказаться.

— Но тебе-то она за все отомстила. — Катя посмотрела на ослабевшую от травмы подругу.

— В день, когда я ей назначила встречу, над Фаиной проходил суд. — Катя широко раскрыла глаза. — Да. Не хотела вас во все посвящать. По дополнительно открывшимся обстоятельствам, — пояснила Маша. — Ей должны были добавить срок. Об этом постаралась жена Берцева. Причин было много. И месть. И нежелание возвращать деньги. В общем, я ее предупредила заранее, — вздохнула Маша, — если Фаину осудят, если она не вернет деньги…

— Тебе лично? — Катя не могла поверить своим ушам.

— А что?

Катя схватилась за голову:

— Ну ты хоть кого-нибудь бы предупредила! Мы бы с тобой пошли.

— Не хватало вас еще во все это впутывать!

— Не впутала?

— Что теперь говорить! Так вот, о решении в пользу Фаины нам адвокат по телефону сообщил. Так что часть дела, по которому я с ней встречалась, была решена. Про деньги она сразу, как встретились, юлить стала, что не принесла, что скоро подойдет ее человек.

— А почему ты решила встретиться с ней в этой рюмочной?

— У себя дома не могла, чтобы маму опасности не подвергать. К ней ехать побоялась. А рюмочная даже днем место людное. Да и меня многие знали. Думала, они там не решатся.

— Там они и не решились.

— Они мне — освобождение черной вдовы и деньги. Я им — документы с компроматом. Моим условием было не выходить за мной следом из рюмочной.

— Она и не вышла. Следом за тобой вышел ее Бобрик.

— Другого я не могла ничего придумать. Не тайниками же обмениваться! Как в детективных фильмах!

— Это все равно бы ничего не дало! — рассудила Регина. — Если бы захотели отомстить.

— Только деньги бы не смогли забрать, — возразила Катя.

— Они и так не забрали, — с ухмылкой сообщила Маша.

— Как не забрали? — удивилась Катя. — А что же с ними случилось?

— Я их за дверью черного хода в рюмочную успела спрятать. Они не пропали. Их уже Фаине передали.

— Так вот почему ты там оказалась!

— А что вы думали, меня при всем честном народе в подворотню уволокли?

— Ну, я подумала, заманили, — предположила подруга.

— Я же не собака, чтобы меня можно было в темный двор заманить.

Маша была очень горда своим поступком.

— От бессилия своего она это сделала. А может, и от злости, когда узнала, что я бывшая жена Владимира Берцева. Ведь ты, Катя, как оказалось, к ней уже приходила?

— Она и это тебе успела выложить?

Маша тряхнула головой, уходя от воспоминаний, неприятный разговор с Катей и дочерью остался там, за стенами больницы, а теперь всех ждет только хорошее.

— Все, девочки, больше ни слова о плохом, — сказала медичкам Маша. — Не хочу говорить о плохом!

— А расскажите еще о волшебном перстне, — попросила регистраторша, — я так люблю тайны.

— Я ведь могла взять другой перстень, тоже очень красивый, но выбрала почему-то этот.

— А тот, другой, как назывался? — Голубоглазка требовала продолжения.

— Перстень самоубийц.

— Фу!

— Было у меня однажды такое состояние, что хоть головой в омут! Совсем плохо все стало, когда я решила, что Людвиг женился. Я неправильно поняла одного немца, он рассказал, что присутствовал на бракосочетании в семье Штайнов. На самом деле это сестра Людвига замуж вышла. А я подумала, что человек, с которым меня связывало огромное чувство, потерян навсегда, и мне не захотелось… Ну, не хочу об этом! Именно тогда я посмотрела на бриллиант и вспомнила, как была счастлива с любимым, как он рассказывал мне, что перстень не позволит своему обладателю совершить какой-либо безрассудный поступок. И решила, что обязательно все поправится, нужно только потерпеть, и счастье вернется.

— В их роду его передают детям? — шепотом спросила регистраторша.

— Нет, я же вам объяснила, дают выбрать наугад, когда становишься членом их фамилии.

— Значит, он потом может вашей внучке достаться?

— Если угадает, как я.

— А правда, говорят, что вы, Регина, за Льва Борисовича замуж выходите? — застенчиво спросила регистраторша.

— Правда! — ответила Маша за дочь.

— А ваш муж, он где сейчас? — обращаясь к Маше, полюбопытствовала старшая сестра.

— Только что в Германию проводили. Ненадолго, дела закончит и вернется.

— Отец здесь большое предприятие открывает, — объяснила Регина. — Я буду его представителем.

— По производству медицинского оборудования? — спросила девушка.

— Да, чтобы такие, как я, получили шанс вылечиться, — ответила Маша.

— Наверное, все неспроста, — задумчиво произнесла пожилая сестра. — Когда я его увидела, то сразу решила, что он вас найдет, что это его предназначение.

— Так судьба распорядилась.

Все женщины замолчали, задумавшись каждая о своем. А Маша о Людвиге, который в эту самую минуту тоже размышлял о судьбе.

Людвиг смотрел в иллюминатор самолета. Много лет назад он так же покидал этот холодный край, полагая, что навсегда. Теперь он точно знал, что очень скоро вернется к жене и дочери.

Мог ли он подумать тогда, что вновь найдет свое счастье здесь, встретит ту, о которой не мог забыть столько лет, и обретет красавицу дочь, настоящую гордость их рода. Он это заслужил. Верностью своей, преданностью и безграничной любовью. Теперь он знал точно, что любовь всегда побеждает, и не только в сказках.

А может, все дело в перстне счастья? Верил ли он в него? Когда надежды совсем не оставалось, укладываясь в холодную постель, он мысленно представлял себе Машу. Нет, не в чужих объятиях, а с их фамильным перстнем на пальце. И еще он вспоминал бабушку, которая рассказывала ему, ребенку, древние поверья о семейных реликвиях.

«Бриллиант в этом перстне, — говорила она, — может принести счастье, только если он выбран будущим обладателем по праву из других драгоценностей. Украденный или купленный по случаю, он принесет много бед. Подлинную владелицу он защитит от невзгод и злых чар. Но главное его предназначение — соединять по-настоящему преданные друг другу сердца, ибо они — часовые любви, хранители веры и надежды».

В этот миг ему показалось, что Маша где-то совсем рядом, и ему так захотелось прикоснуться к ней.

Для бракосочетания дочери Людвиг снял большой ресторан. Раскачиваясь на невидимых нитях, два огромных сердца висели над входом в зал.

Людвиг подвел к ним свою вновь обретенную семью.

— Наши сердца — часовые любви, они защищают ее от метели и холода, согревают чувства, не дают угаснуть вере и покидают свой пост, только когда охранять уже нечего.

— Как грустно, — едва сдерживая слезы, сказала Маша.

— Мы сегодня собрались вместе, чтобы никогда этого не допустить, — заверил Людвиг. — В душе всегда должна оставаться надежда. Она отыщет в душе огонь, растопит лед, и тогда…

— Часовые вернутся? — догадалась Регина.

— Если не давать огню погаснуть… — сказал Людвиг.

— Никогда-никогда, — повторила Маша, как заклинание.

— Тогда часовые любви будут четко исполнять свои обязанности! — весело закончил Лев. — Это я вам как доктор говорю!

На свадьбу Регины с Левой пригласили всех родственников из Германии. Прибывшая на церемонию мать Людвига, глядя на Регину, вздыхала, вспоминая свою молодость, которая вернулась к ней в образе ее внучки, умной, обаятельной дамы, достойной рода Штайнов. И сестра Людвига с мужем, и даже их сын восхищались новой родственницей. Не уставали они также восторгаться белым лимузином, длиною с морской лайнер, который, издавая протяжные звуки, пробирался через столичные заторы. Даже на сердитых лицах водителей, уставших от пробок, появлялись улыбки. Восторгались приехавшие гости и морем цветов, которые устилали путь новобрачных до ресторанного зала. Потрясенная полетом жениха и невесты на воздушном шаре, частью свадебной церемонии, фрау фон Штайн, подняв глаза к небу, долго крестилась. «Майн готт, майн готт», — шептала она, пока молодые не ступили на землю.

А когда стемнело, тысячи огней фейерверка взвились в небо в честь торжества.

Новобрачные выглядели как с глянцевой обложки журнала: зеленые глаза Регины, ярко-рыжие кудри жениха. Длинное белое платье и фату отец привез Регине из Берлина. Лев был одет в костюм от Версаче. Ломая голову над свадебным нарядом, он обнаружил у себя под дверью глянцевую коробку в пакете с надписью: «Хорошему Доктору от благодарного пациента, к свадьбе». В коробке оказался роскошный костюм, точно по размеру. И что удивительно, подарочная коробка пролежала на пороге однокомнатной квартиры в обычном доме всю ночь и никто на нее не позарился.

Гости прибывали в ресторанный зал.

Со стороны Левы напросилась куча народу.

Перед свадьбой, когда сели со списком и решили выбирать только самых близких, оказалось, что у Левы самых близких пол-Москвы.

— Если бы лето было, то Манежную площадь можно было бы снять, — шутил Лева. — Тогда бы все вместились.

— Я росла замкнутым ребенком, у меня почти никого нет, — горевала Регина.

— Теперь будут! Не расстраивайся, я поделюсь, не жадный. Целыми днями гостей будешь принимать. Жаль, квартирка у меня маловата.

— Теперь нет! — Во взгляде Регины появился, как у Маши, озорной огонек. — Отец подарил нам дом. Хоп! — Регина подкинула в воздух связку ключей.

— Я, как настоящий мужчина, обязан отказаться. — Лева выпятил грудь вперед.

— Попробуй!

— Но я, пожалуй, не откажусь! И знаешь почему? Мой благодарный пациент, которому я промыл мозги, перед выпиской спрашивает меня: «Какой калым за невесту берешь?» Я ему в шутку отвечаю: «Дом». Представляешь, угадал!

— Значит, ты на меня только с калымом согласился?

— Как видишь!

— Придется отрабатывать.

— Первый раз в жизни такая строгая девушка попалась, а то бы принялся за это раньше! А теперь даже не знаю, как подступиться?!

— Но ведь ты доктор!

Лев схватился за свою рыжую голову:

— Всем объясняю, что я доктор по мозгам, а не по амурным делам.

— Тогда, раз ты такой робкий, первой начну я.

Регина приподнялась на цыпочки.

— Горько! — раздались голоса.

Лев наклонился к Регине и взял в ладони ее лицо. Поцелуй был чувственным и долгим, аж гости устали кричать.

Главврач медицинского центра, в котором работал Лев, старенький, но такой же веселый, как и более юные коллеги, пробрался к молодоженам.

— Я, как и обещал, раздобыл для Левы и Регины две короны. Царь зверей с царицей-львицей! Даже в рифму получилось!

— Bay! — закричали гости.

— Для львят принесу позже, а то плохая примета — заранее распашонки покупать.

Мама Маши от радости за семью объявила, что готова пуститься в пляс. Даже продемонстрировала как.

— Мам, ты поосторожнее, — дергала ее за платье Маша.

— У меня теперь домашний доктор, — веселилась она. — Ничего страшного.

— В свадебное путешествие поедем в Швейцарию? — в разгаре веселья спросил у Регины Лева.

— Чтобы увидеть поверженного льва? — Регина погладила любимого по гриве рыжих волос.

— С копьем в сердце, — схватившись за грудь, протяжно взвыл Лева.

— Но не уединенного в пещере, а…

— В постели с любимой. А пока… — Лев вышел на середину зала, обнял жену и громко объявил: — Танец для всех влюбленных!

Следом за ним Людвиг, щелкнув каблуками, как настоящий кавалер, пригласил Машу. Гости залюбовались двумя танцующими парами. Они были настолько прекрасны, что никто не решался присоединиться к ним.

— Мне нужно тебе что-то сказать, — серьезно произнесла Регина. — Ведь это положено говорить, а я не говорила тебе об этом еще никогда.

— Конечно. Во всем должен быть порядок. Я с удовольствием послушаю тебя… в день свадьбы.

Он на секунду приостановился.

— Если ты будешь шутить, я опять не смогу тебе сообщить, что…

— Что… — повторил за ней Лев.

— В день нашей свадьбы хочу тебе сообщить, что, кажется, я полюбила тебя надолго. — Сказав это, гордая и неприступная Регина смутилась и тут же потребовала ответ: — А ты?

— Нет-нет, у меня совершенно другой характер, — замахал руками жених, — наверное, успела заметить…

— Что-о? — Регина остановилась от неожиданности.

— Я должен тебе признаться, — чеканя слова, растягивал он ответ, — что я… полюбил тебя навсегда.

А Людвиг, бережно обнимая Машу в медленном танце, шепнул ей на ухо:

— Ты похорошела за эти годы.

Она потерлась щекой о его ладонь.

— Ты тоже.

— Мы оба стали красивее. У нас есть, что друг другу сказать. Ты не обидишься на меня за сюрприз, который я приготовил для тебя? — Он взял ее пальцы в свои руки и поднес к губам.

Маша с удивлением посмотрела ему в глаза.

— Я снял тот же самый номер в том же самом отеле, где мы познакомились. Это мой подарок на твое второе рождение.

— Я тебе так благодарна. — Маша, как прежде, обвила его руками за шею, и они закружились по залу.

Воздушное розовое платье, расшитое серебряными нитями, вернуло изящной и хрупкой Маше прежнюю легкомысленность и веселость. Она оттаяла от тепла и внимания влюбленного в нее, преданного человека. Однако это не смущало ни его строгую родню, ни самого Людвига. Напротив, глядя сейчас в глаза любимой, он вспоминал ту бесшабашную озорную девушку, которая когда-то на вопрос о личной жизни никак не могла найти подходящий ответ. Девушку, которая, не задумываясь ни о чем, отдалась ему всем своим широким сердцем. Сердцем, зов которого он вовремя услышал через много лет, и, прилетев к ней на помощь, не позволил ему остановиться.

Что бы ни говорили — а ведь это судьба!

Или все же перстень счастья?