Дорогие читатели!

Примите искреннюю благодарность за интерес, проявленный к моим романам, выпущенным в последнее время. Я рада, что удовольствие, с которым я создавала их, испытали и вы. Очевидно, вы разделяете мое увлечение любовными историями, неизменно оставляющими в душе теплое, приятное чувство. Чувство, сравнимое лишь с тем радостным возбуждением, которое испытывает влюбленный. Пусть меняются персонажи и время, но тема остается вечной.

Все мы с наслаждением следим за отношениями влюбленных, их стремлением к счастью. Погоня за счастьем и крутые виражи на этом трудном пути — вот что на самом деле составляет половину удовольствия. Всякий раз я сживаюсь с персонажами. Влюбленные пары становятся моими друзьями, и, словно старая подруга, сыгравшая роль свахи, я время от времени навещаю их, перечитывая свои произведения.

Я надеюсь, что вам понравится очередная книга — одна из самых моих любимых.

Сандра Браун

Я поняла, что такое блаженство…

Мы занимались любовью в конюшне. Остро пахло сеном, лошадьми и пылью. Мы любили друг друга пылко и страстно. Наши тела блестели от пота. Потом, когда все закончилось, мы, обессиленные, лежали, переплетя руки и ноги. Сено набилось в мои растрепавшиеся волосы. Он перебирал шелковистые пряди, отделяя застрявшие сухие травинки, а я наслаждалась теплом его рук и причудливой игрой солнечных лучей, пробивавшихся сквозь дощатые стены конюшни и ласкавших его мощную, покрытую жесткими курчавыми волосками грудь.

То, что произошло, неминуемо должно было произойти, хотя выбор времени и места, безусловно, оставался за ним.

На дворе было пусто, когда я вернулась с ежедневной прогулки верхом на одной из чистокровных кобыл отца. Сердце мое бешено забилось, едва я заметила его — старшего конюха, вальяжно прислонившегося к стене конюшни.

Я взглянула не него с горделивой надменностью, унаследованной от многих поколений моих предков-аристократов. Он не спеша, с ленцой и небрежностью, без намека на подобострастие оттолкнулся от стены и направился ко мне. Самоуверенно улыбаясь, он крепко обхватил меня за талию, чтобы снять с седла. Желая стереть с его губ эту дерзкую усмешку, я, соблазняя, всем телом прижалась к нему и нарочито медленно соскользнула вниз. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем мои ноги, обутые в высокие ботиночки для верховой езды, коснулись земли. Я видела, как внезапно потемнели его глаза, но долго торжествовать мне не пришлось.

Пренебрегая условностями, забыв о разнице в нашем положении, он продолжал удерживать меня в объятиях. Я смотрела на него снизу вверх, не скрывая желания. Это желание становилось тем сильнее, чем глубже разверзалась разделявшая нас пропасть. Между ним, конюхом, и мной, дочерью хозяина, не могло быть никаких отношений. Наша близость казалась невозможной из-за веками нерушимого запрета. И, как все запретное, служила искушением.

К тому же он был ирландцем, а я — англичанкой. Он был необуздан и дик, с характером крутым и буйным, как бушующее море. Я же росла в атмосфере изысканной утонченности и аристократической сдержанности, учила французский и латынь. А он и английским-то владел с грехом пополам, вворачивая словечки, значение которых я не всегда понимала. Если верить слухам, бутылка виски, попадавшая к нему вечером, к утру бывала пуста, тогда как мне лишь изредка, по особым случаям, позволяли выпить бокал хереса перед ужином. Руки мои всегда были в безупречном состоянии, его — с обломанными ногтями, шершавые и мозолистые. Но это не имело значения, когда он сжимал мою талию загрубевшими ладонями, притягивая ближе к себе.

Он наклонил голову и поцеловал меня так, будто и не совершал предательства по отношению к своему господину. Если бы нас увидели — это могло стоить ему головы, но он словно не задумывался об этом. Прядь его длинных волнистых волос коснулась моего лба. Он еще крепче прижался к моим губам полуоткрытым ртом.

Несмотря на то что я спровоцировала его на необдуманный поступок, подобная дерзость рассердила меня. Я попыталась оттолкнуть его, упираясь ладонями в кожаный жилет. Но битва была проиграна, не успев начаться. И не только потому, что я не могла справиться с человеком, который гораздо крепче меня физически. Я не могла бороться с разгоревшейся во мне страстью, с огнем, полыхавшим в моей крови. Признаться честно, я не очень усердно вырывалась из объятий, когда его вездесущий язык раздвинул мои губы.

В тот момент я почувствовала, что ноги мои подкашиваются.

Ослабевшую от неведомых чувств, он увлек меня в сумерки отцовской конюшни. Но ведь я этого и хотела! Разве не об этом говорили мы друг другу глазами, украдкой обмениваясь взглядами не одну неделю? Разве не я своими, будто случайными, прикосновениями побуждала его к решительным действиям? Разве не я мучительно мечтала узнать, о чем шепчутся между собой молодые служанки? Вот-вот и мне откроется тайна!

Даже передумай я сейчас, он не позволил бы мне уйти…

Он прижимал меня к жесткой перекладине стойла. Ноги по колено утопали в сене, от которого чудесно пахло — сладко и свежо. Здесь было тепло и сумрачно. В солнечных лучах, пробивавшихся сквозь щели, плясали пылинки — узкие полосы света походили на туго натянутые нити. Все чувства во мне были так же напряжены, как эти напоминавшие тетиву лука золотые лучи. Бедра его плотно прижимались к моим, так, что я могла ощутить силу его желания. Стройное мускулистое тело, которым я часто любовалась исподволь, теперь было волнующе близко.

Он распустил узел на шалевом воротнике моей блузки, который был завязан с элегантной небрежностью, и принялся расстегивать пуговицы. Крохотные перламутровые шарики легко поддавались, выскальзывая из узких, обработанных вручную петель.

Я вскрикнула, когда он накрыл мою грудь ладонями. Не желая возиться с застежками моего батистового лифа, он просто опустил его.

Ошеломленная, я прикрыла глаза, откинула голову назад, к деревянной стойке, и в тот момент, когда губы его коснулись моих трепещущих сосков, я почувствовала, что сдалась окончательно. Я и представить не могла, что мужские губы способны дарить такое наслаждение. Это называлось грехом, не так ли? Переполнявшие меня чувства были порождением зла — и в то же время божественно прекрасными! Соски мои отвердели и напряглись под влажными прикосновениями его языка. Выгнув спину, я выкрикнула его имя.

— Тише, тише, любовь моя, — прошептал он тягуче, с акцентом, который мне так нравился. — Нам надо быть осторожнее.

Его руки не ведали, что такое благопристойность, для них не существовало никаких запретов. Приподняв подол моего бархатного бордового костюма, смяв нижние кружевные юбки, он коснулся обнаженного тела. Нашептывая мне на ухо грубовато-ласковые слова и согревая теплом своего дыхания, он продолжал ласкать меня с терпеливой нежностью, несмотря на то что обуревавшее его желание становилось слишком явным.

Он расстегнул брюки. Я увидела его размеры и испугалась. Он заметил это и успокоил меня. Он оказался теплым, гладким и твердым. Он заполнил меня всю… Мне было так хорошо, что, казалось, душа расставалась с телом. Он жадно целовал мою грудь, с каждым толчком погружаясь в меня все глубже и глубже…

— Эй, мама, очнись! Ты выглядишь как-то странно.

Тонкий голосок Мэтта вывел Элизабет из транса. Нервничая, она поднесла руку к шее, поправляя цепочку.

— Я… Пожалуй, передвижение по деревьям оказалось более опасным занятием, чем я предполагала, — проговорила она. — Как Малышка?

— Ей гораздо лучше, — отозвалась Мэган. прижимая котенка к груди. — Она мурлычет.

Элизабет тоже хотелось замурлыкать. Она не помнила себя такой с тех пор, как… Как давно это было! Это необыкновенное состояние, похожее на опьянение, эта беспричинная радость. Но ведь с тех пор, как она в последний раз касалась мужчины, прошло немало времени.

Она избегала смотреть на соседа, но ей ничего не оставалось, как вновь обратиться к Теду Рэндольфу. Хотя сумерки уже сгустились, его глаза казались удивительно яркими — завораживающая синева под темным сводом бровей — темным, несмотря на то что волосы его поседели.

Элизабет с трудом сглотнула.

— Спасибо, что помогли мне спуститься с дерева, мистер Рэндольф.

Он улыбнулся. Элизабет успела подумать о том, какие у него красивые зубы: ровные, крупные и белые.

— Пожалуйста. И прошу вас, зовите меня просто Тед.

И вновь Элизабет увидела собственное отражение в его глазах. Выбившиеся из пучка волосы обрамляли ее лицо светлыми локонами, блузка безнадежно испачкана, грязный след на подбородке. Вид испуганный и глуповатый. Да уж, она действительно выставила себя перед ним круглой дурой. Без сомнения, он с удовольствием поделится впечатлениями с друзьями. Пикантный эпизод о слегка помешанной вдовушке, живущей по соседству. Можно представить, как он преподнесет высказывания Мэтта относительно ее пристрастия к кружевному «барахлу»! Пауза в нужном месте, улыбочка, ощущение недосказанности — и слушатель с легкостью дорисует остальное, решив, что поведать о продолжении истории Теду Рэндольфу не позволяет кодекс чести джентльмена.

— Пойдемте, дети, — строго сказала Элизабет. — Уже поздно, пора в дом. Мэтт, пожалуйста, занеси стремянку в гараж.

— Почему я? — завел обычную канитель мальчик. — Я нес стремянку из гаража, заставь Мэган отнести ее назад.

— Я занята Малышкой, — тут же нашлась девочка.

— Моя очередь заниматься Малышкой! С чего ты взяла, что она только твоя?

— Это я попросила у мамы разрешения взять ее к нам.

— Да, но она такая же твоя, как и моя.

— Моя больше!

— Фигушки! Она наша общая! Правда, мама?

Обычно у Элизабет хватало терпения, чтобы уладить подобные разногласия, но сейчас у нее не было ни сил, ни настроения на уговоры.

— Немедленно прекратите и делайте то, что вам говорят! — резко прикрикнула она на детей.

Неужели позорной истории со спасением котенка недостаточно? Мэган и Мэтт, видно, решили ее доконать, устраивая безобразную сцену перед посторонним человеком.

— Подождите ссориться. Я хочу вам кое-что показать, — миролюбиво предложил Тед Рэндольф. — У меня в гараже.

Он улыбнулся Элизабет, не забыв спросить у нее:

— Вы не против? Уверяю вас, детям это очень понравится.

— Щенки? — с замиранием сердца спросила Мэган, охрипнув от волнения. — Они уже родились?

— Да. Вчера ночью. Четверо.

— Мама, мама! Можно мы пойдем посмотрим?

Элизабет оказалась в безвыходном положении. Даже самая строгая мать не сможет лишить детей удовольствия взглянуть на новорожденных щенков, но она не хотела сдаваться без боя.

— Я разрешу вам посмотреть на них только после того, как уберете лестницу.

Мэтт без звука подхватил стремянку и понесся к гаражу. Мэган, к удивлению Элизабет, отправилась вместе с ним, чтобы открыть брату дверь.

— Вы на меня не сердитесь? — спросил у Элизабет Тед.

— Конечно нет. Дети рассказывали мне, что ваша собака ждет щенков.

До этого момента Элизабет как-то не замечала, насколько он высок. Она едва доставала ему до подбородка.

— Единственное, что меня беспокоит, — добавила Элизабет, — как бы они не потревожили собачье семейство.

— Пенни — самая добродушная мать на свете, к тому же ваших детей она обожает.

Элизабет невольно сжала кулаки. Она всегда так делала, когда нервничала.

— Они не очень вам досаждают? Похоже, дети не вылезают с вашего двора. Я говорила им, что так нельзя, но…

— Не волнуйтесь, они мне не мешают. Скажу больше: мне нравится наблюдать за их играми.

У Элизабет сразу возникло множество вопросов к загадочному мистеру Рэндольфу, вопросов, задавать которые она считала неприличным. Есть ли у него собственные дети? Если нет, то почему? Если да, то где они? Живут с его бывшей женой? И был ли он женат? А может, он, как и она, овдовел?

Однако она не успела ни о чем спросить, потому что Мэтт и Мэган уже летели назад с горящими от возбуждения глазами.

— Я оставила Малышку дома, чтобы она случайно не поцарапала щенков, — сообщила Мэган.

— Тогда пойдем.

Тед пошел первым, за ним Мэган и Мэтт. Все трое направились к гаражу, построенному в дальнем углу его двора. Все дома в их районе были довольно старыми, застройка велась в середине тридцатых годов. Последнее время среди молодых семей появилась мода покупать такие дома и перестраивать их на современный лад. Так же когда-то поступили Элизабет и Джон Берк. Дома были достаточно добротными, а дворы просторными. Деревья разрослись, и дети могли играть в прятки, скрываясь за толстыми стволами тенистых платанов.

— Осторожнее со щенками! — крикнула им вслед Элизабет. — И не задерживайтесь.

— А вы не пойдете? — Тед остановился на полпути и обернулся к ней.

— Я… А что, меня тоже приглашают? — неуверенно спросила Элизабет.

— Конечно, пойдемте. Кто может удержаться от искушения взглянуть на новорожденных сеттеров?

«И какая женщина устоит против твоих голубых глаз?» — добавила мысленно Элизабет.

Он протянул ей руку, но она не приняла ее. И все же пошла следом, пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы.

«Дурацкая ситуация», — думала Элизабет, глядя себе под ноги. Она так и не обулась, а шла в чулках. На траву легла вечерняя роса, ногам было холодно и мокро. На прошлой неделе ударили первые заморозки и начали опадать листья. Она чуть не поскользнулась, наступив на прелый лист. Солнце уходило за горизонт. Соседние дома и сады тонули в глубоких лиловых сумерках. Элизабет чувствовала себя обязанной поддержать разговор, но не могла найти тему, интересовавшую их обоих: ведь она так мало знала о новом соседе. Элизабет решила действовать наугад:

— Мне нравится цвет, в который вы покрасили фасад дома.

— Спасибо. Честно говоря, мне пришлось долго с этим возиться.

— Да, дом у вас довольно большой.

— И я терпеть не могу красить.

— Тогда вам повезло, что его хорошо отремонтировали перед продажей.

Сколько же времени он здесь живет? Месяцев шесть, если не больше. Элизабет так и не смогла вспомнить, когда Рэндольф появился у них в районе.

— Иначе я не стал бы покупать.

Они подошли к гаражу. Тед открыл дверь черного хода и отступил, пропуская ее вперед. Элизабет застенчиво протиснулась мимо него. Подол юбки задел его ноги. На ум пришло сравнение с волной, набегающей на берег и чуть лениво, как бы нехотя, откатывающейся назад.

В гараже было темно оттого, что главные ворота, выходящие на дорогу, были закрыты. Над ложем из соломы горела единственная электрическая лампочка. Тед постарался, устроив своей собаке, ирландскому сеттеру, и ее детенышам удобную постель. Запах был странный, но не сказать, чтобы неприятный: смесь чего-то кисловатого, чуть затхлого и отдающего плесенью с мускусным ароматом. Неожиданно Элизабет вспомнила свои фантазии.

Несмотря на запрет трогать щенков, Мэган и Мэтт тут же полезли на укрывавшее солому старое одеяло за маленькими кутятами. Элизабет испугалась, что от избытка чувств дети могут чересчур сильно стиснуть какого-нибудь малыша и погубить. В тревоге она напомнила им об осторожности.

— Все будет в порядке, — сказал Тед, успокаивая ее.

— Можно мы подержим одного, мама? Ну пожалуйста… — принялась упрашивать Мэган.

— Не знаю, — неуверенно ответила Элизабет.

Собака выглядела довольно добродушной, но кто знает, как она поведет себя, если решит, что щенков надо защищать?

— Не думаю, что Пенни будет возражать, — сказал Тед. — Но только если вы будете очень осторожны.

Дети бережно взяли по щенку. Новорожденные кутята ползали по их ладоням, Мэган и Мэтт охали и ахали, а Элизабет неожиданно для себя обнаружила, что ей и самой очень хочется потискать щеночка. Тед был прав: кто откажет себе в удовольствии полюбоваться трогательным созданием?

— Какие миленькие, правда? — прошептала Элизабет, опускаясь на колени, чтобы получше рассмотреть тех малышей, что остались рядом с матерью.

Пенни, сука ирландского сеттера, купалась в лучах славы. Согретая вниманием окружающих, она милостиво позволяла чужакам ласкать своих щенков и восхищаться ими.

— Хотите подержать одного?

Элизабет взглянула на Теда. Их разделяло импровизированное ложе, на котором покоилось собачье семейство. Тед опустился на колено, склонившись над Пенни. Одна рука его была согнута в локте, лампочка, свисавшая с потолка, освещала только половину лица, другая скрывалась в тени. Свет падал на его волосы, и они казались не седыми, а серебристыми. Лицо его уже не было по-мальчишески гладким, возле глаз и губ залегли морщинки. Тед действительно был хорош собой. Он казался честным, уверенным в себе человеком, с развитым чувством справедливости и собственного достоинства. Трудно было представить его зачинщиком драки, но он не производил и впечатления слабака, способного безропотно сносить оскорбления.

Что-то в его лице указывало на то, что ему пришлось испытать боль и страдание: скорбные складки у губ, затаенная грусть в глазах. Грусть и чувственность. Особенно чувственным показался Элизабет рот Теда: красиво очерченный, правильной формы. Его можно было бы назвать нежным, если бы не вертикальные складки, огрублявшие его. Сочетание нежности, чувственности и жизненного опыта оказалось неожиданно волнующим.

Элизабет чувствовала, как налилась и потяжелела грудь, во рту пересохло. Только сейчас ей пришло в голову кивнуть, отвечая на его вопрос. С величайшей осторожностью Тед поднял одного из щенков на своей широкой ладони, отодвинув его от материнского соска. Щенок выразил недовольство возмущенным писком. Все весело засмеялись. Тед положил мягкий теплый комочек в протянутые ладони Элизабет.

Она поднесла щенка к лицу и осторожно потерлась щекой о гладкую шкурку.

— Он… Это ведь он, не так ли?

Тед сдержанно засмеялся:

— Думаю, это кобелек. Три мальчика, одна девочка.

— Пол легко определить, если рассмотреть их животики, — со знающим видом пояснил Мэтт.

— О, как неприлично! — воскликнула Мэгги, передернув плечами от брезгливости.

Однако она перевернула щенка, которого держала в руках, на спинку и, убедившись, что у нее девочка, с удовлетворением погладила ее.

Элизабет деликатно покашляла. Она чувствовала на себе насмешливый взгляд Теда.

— Он такой мягонький, — пробормотала она, прижимая щенка к щеке.

— Они тебе понравились, мама? — спросил Мэтт.

— Конечно. Разве такие красавцы могут не понравиться?

— Можно нам одного взять себе?

— Мэтью! — строго воскликнула Элизабет. Разве она не учила детей тому, как надо себя вести?

— Мама, ну пожалуйста!

— Мама, можно? — пришла на помощь брату Мэгги.

— Нет.

— Почему?

— Потому что у нас уже есть Малышка. Больше никаких животных в доме.

— Мы сами будем заботиться о щенке, мама. Честное слово!

— Я сказала — нет!

— Но, мама…

— Притормози, Мэтт!

Голос Теда в этом споре, бесспорно, имел вес, и ребята как по команде прекратили нытье.

— Все щенки в помете уже обещаны, — сообщил Тед, — так что спорить не о чем.

— Все-все? — с трагическими нотками в голосе переспросил мальчик.

— Да, все. Мне жаль, приятель, но тут ничего не поделаешь.

— Ну что ж, ладно, — опустив голову, пробормотал Мэтт.

Тед приподнял ему подбородок и посмотрел в глаза.

— Может, когда у Пенни в следующий раз будут щенки, нам удастся уговорить твою маму взять одного, как ты думаешь?

Мальчик оживился, глаза его радостно заблестели.

— Идет!

Мэтт опустил щенка, которого держал на руках, на подстилку, подтолкнув поближе к матери.

— Пойду скажу Тиму, что я первым посмотрел щенков и что, когда Пенни еще раз родит, мы возьмем одного себе!

Неудивительно, что Мэтью не терпелось поделиться новостью с лучшим другом.

— Подожди меня!

Мэган подложила своего щенка к Пенни и побежала следом за братом к двери, ведущей из гаража во двор.

— Смотрите по сторонам, когда будете переходить улицу, и не задерживайтесь дольше пяти минут! Время ужинать.

— Ладно, мама!

Дверь с треском захлопнулась за детьми, и в гараже повисла тишина.

Элизабет взглянула на Теда снизу вверх и с беспомощной улыбкой спросила:

— Ума не приложу, когда я их упустила?

Тед рассмеялся в ответ:

— Тут нечего расстраиваться. У вас отличные ребята, бойкие, энергичные.

Продолжая улыбаться, он погладил Пенни по голове. Собака благодарно лизнула его руку.

Стало очень тихо. Гараж внезапно показался уютным, укромным местом. От этой тишины Элизабет почувствовала неловкость. Если не брать в расчет несколько ничего не значащих фраз, которыми они изредка обменивались, она могла бы сказать, что совершенно не знает этого мужчину. Они остались одни, и ее беспокойство усилилось.

— Пора идти готовить ужин.

Наклонившись, она положила щенка рядом с матерью. Кутенок принялся водить носом и, учуяв запах молока, схватил материнский сосок.

Едва у Элизабет освободились руки, как Тед схватил ее за запястья и, развернув ее ладони к свету, воскликнул:

— Что у вас с руками?!

Его прикосновение парализовало ее, и Элизабет на время лишилась дара речи.

— Там, на дереве… — запинаясь, пробормотала она. — Я ободрала кожу о кору.

— Как только придете домой, непременно вымойте руки и намажьте мазью.

— Да, непременно, — с насмешливой предупредительностью ответила Элизабет.

Тед криво усмехнулся, осознав неуместность своих советов.

— Действительно, кто я такой, чтобы учить мать двоих детей?

Элизабет улыбнулась ему в ответ, но поспешила убрать руки, стараясь сделать это так, чтобы не обидеть его. Странное дело: ей было стыдно за собственные руки. Ладони зудели, но причиной этого зуда были отнюдь не царапины.

Между тем Тед поднялся, и они вместе пошли к двери.

— Я не знала, что у вас есть мотоцикл, — заметила Элизабет, просто чтобы что-нибудь сказать: тишина становилась невыносимой.

Гараж был сдвоенный, для двух машин, и вторую половину занимал мотоцикл.

— Да, мотоцикл я купил сразу по возвращении из Вьетнама. Времени покататься вдоволь у меня в общем-то не было, но по выходным я отводил душу.

Вьетнам? Так, значит, сосед воевал…

— Трудно представить вас на мотоцикле.

Тед задержался у выхода.

— Трудно представить? Вы ведь не принадлежите к тем, кто считает всякого мотоциклиста законченным дегенератом?

— Конечно, нет.

— Вот и отлично. Может, когда-нибудь вы сможете составить мне компанию. Я вас покатаю. Если, конечно, вам захочется.

— Не знаю… Не думаю, — быстро ответила Элизабет, с сомнением глядя на мотоцикл. — Не думаю, что мне понравится сидеть верхом. На мотоцикле.

Между двумя последними предложениями она сделала паузу, достаточную для того, чтобы в его глазах появился вопрос, вызванный любопытством особого рода. Взгляды их встретились, и довольно долго темно-голубые пытливые глаза соседа всматривались в светло-голубые глаза Элизабет.

— Зачем с ходу отметать предложение? Лучше сначала попробовать, а потом решать.

Элизабет пыталась оценить сказанное, сопоставив его слова с выражением глаз. То, что она увидела, навело ее на мысль о двойственном значении слов Теда, но если в них и был намек, она предпочла сделать вид, что не поняла его.

— Дети будут беспокоиться, — зябко поведя плечами, сообщила Элизабет.

Сосед распахнул перед ней дверь. Она вышла из гаража и вдохнула вечерний прохладный воздух. Впрочем, Элизабет не боялась замерзнуть. Холод сейчас был весьма кстати. Он помог прояснить сознание. Она обхватила себя руками — для того чтобы согреться, а также чтобы Тед не увидел, как напряглись ее соски. Если он это заметит, то подумает…

— Мне понравилось «кружевное барахло», которое вы носите под верхней одеждой.

— Что?! — Элизабет споткнулась на ровном месте и круто развернулась к соседу.

Тед обворожительно улыбался:

— На самом деле я, конечно, не считаю, что это барахло. Просто я процитировал Мэтта.

Он окинул ее взглядом по-мужски уверенно, чуть самодовольно, так, как смотрят на женщину, которую считают своей. Наверное, прародитель всех мужчин Адам впервые так взглянул на Еву в Эдеме, и с тех пор этот взгляд вряд ли претерпел существенные изменения.

— Одежду типа «унисекс» пусть носят другие. Я не любитель женщин в джинсах. Мне нравится смотреть на дам, одетых, как вы.

— Спасибо.

— Вы всегда надеваете такое тонкое белье? — как ни в чем не бывало продолжал он, недвусмысленно рассматривая ее блузку, не скрывавшую торчащих сосков.

Элизабет облизнула губы.

— Мне нравится женственная одежда. Кроме того, мой бизнес обязывает.

— Да, вы правы. В своем магазине вы ведь продаете дамское белье, не так ли?

Встретив недоуменный взгляд соседки, Тед поспешил пояснить:

— Однажды я был в отеле «Кавано» и видел вас за прилавком.

— О да, понимаю.

Вначале она просто удивилась его осведомленности. Тед не только знал, чем она занимается. Ему было известно и где именно находится ее магазин. Затем возник еще один вопрос: что он делал в отеле? И наконец Элизабет разозлилась на себя за то, что до сих пор оставалась такой наивной.

Сколько тайных прелюбодеяний совершалось за стенами отеля в анонимных, стандартно обставленных апартаментах! Чем еще, скажите на милость, мог заниматься в отеле среди бела дня привлекательный мужчина? Магазин открывался довольно поздно и закрывался относительно рано, значит, он действительно был в отеле днем. Конечно, он мог обедать в ресторане «Кавано», но в городе полно других мест, где можно поесть так же вкусно и за меньшую сумму. Скорее всего Рэндольф приходил в отель, чтобы утолить голод, не имевший никакого отношения к желудку.

— До того как я узнал название вашего магазина, я постоянно задавался вопросом: что может означать ваш товарный знак?

— Идея принадлежит моей сестре, — с отсутствующим видом сообщила Элизабет.

Она мучилась вопросом: была та дама, с которой Тед проводил время, профессионалкой или «порядочной женщиной» — матерью семейства, которой выпало несчастье полюбить не того мужчину? А может, с ним была деловая женщина, уставшая от работы, которой секс помогал снять стресс?

Но какое ей до этого дело? Уязвленная собственным любопытством, Элизабет сказала:

— В следующий раз, когда будете в «Кавано», заскочите поболтать.

— Спасибо, непременно зайду. Я, может быть, даже что-нибудь куплю. Ваш товар выглядит… занимательно.

Что это? Игра света и тени или он на самом деле снова опустил взгляд на ее грудь?

— Ну… Еще раз большое спасибо за то, что сняли меня с дерева.

— Я был рад помочь.

И вновь его слова вызвали у нее странный отклик: словно внутри поднялась горячая волна. Поэтому ответ ее прозвучал слишком сухо:

— Спокойной ночи, мистер Рэндольф.

— Спокойной ночи, Элизабет.

Тед сделал это нарочно: назвал ее по имени после того, как она назвала его мистером Рэндольфом. Кивнув, Элизабет быстро пошла к себе в дом. Возле злополучного дерева она подобрала туфли, но не остановилась, чтобы надеть их. Только закрыв за собой дверь, она вздохнула с облегчением. Однако тут же ей снова пришлось взять себя в руки: она услышала, как с другой стороны, с парадного входа, вбежали дети.

— Мама! Ты здесь?

— Да.

Элизабет оставила туфли в крохотной прихожей перед кухней, а сама пошла к холодильнику. Слава богу, миссис Алдер вынула из морозильника упаковку куриного фарша.

— Что на ужин? — спросила Мэган, заходя на кухню.

— Гамбургеры.

— Можно мне на этот раз разжечь мангал?

— Нет. Сегодня я поджарю мясо на сковороде.

— Мама, но ведь получается куда вкуснее, когда ты готовишь мясо во дворе.

— Сегодня я не собираюсь устраивать барбекю.

— Но почему?!

Господи, когда-нибудь Мэтт доведет ее своими вопросами.

— Потому что не хочу! А теперь иди помой руки и возвращайся за стол.

Дети выскользнули из кухни, недовольно бормоча себе под нос. Элизабет и сама была бы не прочь поджарить мясо на углях, при мысли об аппетитном дымке у нее чуть слюнки не потекли, но снова выходить сегодня во двор она не желала. Все лето она то и дело ловила себя на том, что смотрит на соседа, расположившегося на застекленной веранде, прозрачные стены которой были закрыты жалюзи лишь для вида. Он сидел в кресле и смотрел телевизор. Элизабет понимала, что поступает неприлично, но ничего не могла с собой поделать. Так чувство неловкости и стыда стало ее постоянным спутником во время вечерних пребываний во дворе. Ей порядком надоели эти сражения с собой. Всякий раз она задавалась странными вопросами: стоит ли окликнуть его, чтобы поздороваться, как она поступала с остальными соседями? Стоит ли дружески помахать ему рукой? Согласитесь, довольно изматывающее состояние: постоянная неуверенность в том, что делаешь.

Если Рэндольф не видел ее, ей казалось уместнее не беспокоить его, чтобы он, не дай бог, не подумал, будто она стремится привлечь его внимание. А если видел, то ей не хотелось давать ему понять: она знает, что он ее видит. Поэтому Элизабет просто игнорировала Теда.

Ее поведение можно было бы назвать глупым, но в общем-то она вела себя грубо. Единственное, в чем Элизабет находила себе оправдание, так это в том, что она, как вдова, должна беречь свою репутацию. Известно, что, если речь идет о молодой женщине, недавно потерявшей мужа, «слишком много предосторожностей» не бывает. Даже рискуя показаться неучтивой, Элизабет оставалась неприступной для мужчин с тех самых пор, как два года назад потеряла мужа.

Тем утром она, как обычно, помахала Джону рукой, провожая его на работу. Не было у нее никаких предчувствий! Она и подумать не могла, что видит мужа живым в последний раз. На самом деле в тот момент Элизабет думала вовсе не о Джоне, а о том, что надо успеть положить в школьный рюкзак Мэган катушку ниток и бумажную тарелку: дочь только что озадачила ее, сказав, что сегодня на уроке рисования они начинают работу над каким-то художественным проектом. Элизабет не помнила даже, какого цвета рубашку и какой галстук надел на работу ее муж в тот день. Только потом ей пришло в голову, что ему давно пора постричься. В морге, куда ее вызвали для опознания, ей объяснили, что его, уже мертвого, вытащили из-под обломков машины, потерпевшей аварию на скоростном шоссе. Ей понадобилось несколько дней, чтобы припомнить их последний разговор наедине, последний поцелуй, последний раз, когда они занимались любовью.

Но есть то, что она никогда не сможет забыть: его улыбку и смех, его доброту и заботливость, его нежность и ласку, когда они занимались любовью, их мечты о будущем. Она любила мужа, подарившего ей двух прекрасных детей и много счастья. Его смерть оставила пустоту в ее сердце, пустоту, которую никто и никогда не сможет заполнить.

Очнувшись от воспоминаний, Элизабет порывисто обняла детей и прижала к себе так, что они смутились и поспешили высвободиться из материнских объятий.

Ее пылкие объятия были чем-то большим, нежели простая демонстрация любви. За ними стояла отчаянная потребность в общении, человеческом тепле. Ей так не хватало чувства сопричастности, так хотелось ощущать себя объектом заботы, любви… Но только взрослой любви, любви мужчины. Временами ее тело и душа испытывали такой голод, что Элизабет казалось, будто она умирает от истощения.

Постепенно во всех комнатах погас свет. Настало время и для Элизабет ложиться спать. Она вошла в спальню и включила торшер, который стоял у изголовья ее кровати и представлял собой цветок — ножка-стебель из металла под бронзу, плафон из матового стекла напоминал соцветие лотоса. Через несколько месяцев после смерти Джона Элизабет сделала ремонт в спальне и поменяла обстановку, потому что здесь, как нигде в доме, ее донимали мучительные воспоминания.

Теперь спальня была отделана в ее вкусе, но радости от этого Элизабет почти не испытывала. Красоту хочется с кем-нибудь разделить. Скучно жить одной в нарядной комнате. Лила была права. Радость от монашеской жизни трудно испытать, если ты не монахиня. Обидно каждую ночь ложиться в постель в одиночестве. Элизабет не хватало того приятного чувства, когда кожей чувствуешь тепло родного человека.

Но что делать молодой вдове с двумя детьми, заботящейся о своих моральных устоях, с этим вынужденным целомудрием? Ничего. Не могла Элизабет последовать советам сестры и заманить в сети мужчину лишь для того, чтобы погасить снедавший ее огонь. Да и вряд ли можно ожидать, что мужчину, которого ей удастся поймать, она воспримет лишь как лекарство от одиночества. Это Лиле легко говорить: зачем принимать аспирин от головной боли, когда есть средство получше? Может, ей тесное общение с представителями противоположного пола и помогает снимать неприятные симптомы сексуальной неудовлетворенности, но Элизабет не могла воспринимать отношения с мужчинами с таким цинизмом.

Наверное, из-за чувства безысходности сознание Элизабет начало ускользать из-под контроля. Воображение становилось разнузданным и неудержимым. Конечно, в том, что она сегодня выглядела идиоткой перед Тедом… вернее, мистером Рэндольфом, виновато только ее воображение. Сейчас, наверное, он от души смеется над тем, как она разволновалась, когда он снял ее с дерева.

Злая и раздраженная, Элизабет вспоминала, как суетилась, строя из себя жеманную дурочку, — широкие плечи и проницательные голубые глаза произвели на нее слишком сильное впечатление. Приходится признать, что сосед мог составить конкуренцию самому Полу Ньюмену. Поймав себя на том, что продолжает думать о Теде, а не о собственном глупом поведении, Элизабет выключила торшер. Однако не удержалась и заглянула в щелочку между ставнями, проверяя, горит ли свет в соседнем доме.

Да. Свет горел. Она увидела и самого Теда, сидящего на веранде. Он развалился в плетеном кресле и смотрел телевизор. И тоже был один. Невольно Элизабет спросила себя: было ли это уединение сознательным или он ненавидел одиночество так же сильно, как она?

Цифры вновь поплыли перед глазами Элизабет. Она раздраженно откинула в сторону карандаш и неимоверным усилием воли заставила себя вчитаться в данные финансового отчета. Сегодня понедельник — не самый оживленный день. Магазин открылся полчаса назад, но посетителей пока не было. Элизабет решила использовать высвободившееся время для проверки бухгалтерии. Момент для такой работы самый подходящий — во второй половине дня мог нагрянуть с инспекцией господин Адам Кавано. Расположенный в фойе отеля «Кавано» магазин, открытый Элизабет по приобретенной у владельца отеля лицензии, также подлежал проверке. К приезду шефа стоило подготовиться основательно.

Но вот беда: как ни вглядывалась Элизабет в цифры, аккуратно вписанные в колонки бухгалтерской книги, как ни искала нужные формулировки для анализа финансовой ситуации, мысль ускользала. Вновь и вновь она возвращалась к разговору с сестрой. Тем субботним утром Лила бросила семя в плодородную почву, и, что бы там ни говорила Элизабет, оно дало всходы. Росток креп и тянулся к солнцу. «Что поделаешь, — со злостью подумала Элизабет, — добрые всходы надо пестовать и лелеять в надежде на урожай, не то зачахнут, а вредные сорняки растут, и чем больше с ними борются, тем упорнее они пробиваются к свету».

Элизабет не кривила душой, запретив Лиле думать о публикациях в журнале. В субботу утром даже под пыткой Элизабет не согласилась бы записать свою последнюю фантазию о конюхе и аристократке, но тогда она еще не остыла после ссоры с сестрой. В тот момент изложить на бумаге сокровенные мечты, рожденные в дремотном дурмане, казалось ей кощунством, сродни осквернению дома, где она жила с детьми, спальни, где когда-то делила ложе с Джоном. Но день катился к вечеру, и Элизабет вновь и вновь мысленно возвращалась к предложению Лилы, и мало-помалу идея перестала казаться пугающей. Она забавлялась, успокаивая себя тем, что это всего лишь игра. Она поехала с детьми на прогулку, и почему-то ей не хотелось возвращаться домой, туда, где рядом мог оказаться Тед Рэндольф. Она постаралась задержать ребят в городе как можно дольше. Но странное дело: когда они наконец вернулись домой и Элизабет отметила, что соседского джипа нет на месте, она, вместо того чтобы обрадоваться или, на худой конец, вздохнуть с облегчением, испытала досаду и злость. И все же Элизабет не зря устроила детям долгожданный отдых. Каждый из них поблагодарил ее перед тем, как пойти спать. Все это, конечно, очень приятно, если бы не унылая точка в конце дня: как обычно, уложив детей, она вернулась в спальню, разделась и легла спать… одна. Оставалось только выключить свет.

И вот тогда Элизабет решилась. Достала из тумбочки тетрадь с перекидными листами и начала описывать словами картины, которые постоянно рисовала в воображении. Она так увлеклась, что забыла о времени. Слова, казалось, рождались споро и сами собой укладывались на листы строчка за строчкой. Перо без усилий бежало по бумаге, словно то было не перо, а волшебная палочка из сказки, которую она только что вспомнила или сочинила… теперь трудно сказать.

Описания характеров, одежды, окружения — все давалось ей легко. Наверное, потому, что она отчетливо видела все это внутренним зрением. Была лишь одна заминка — некоторые слова было трудно записывать: те, что обычно не произносятся вслух. Анатомические термины или глаголы, непосредственно связанные с сексом. Но Элизабет заставила себя написать и их. К тому времени как она поставила многоточие в конце последнего предложения, тело ее было влажным от пота, а сердце билось в том же ритме, в котором оно бьется, когда занимаешься любовью.

Отложив ручку в сторону, Элизабет перелистала тетрадь и, вернувшись к началу, перечитала написанное. Затем, откинув одеяло, резко встала, вырвала страницы, смяла их, пошла в ванную и там методично порвала на мелкие кусочки.

Этот рассказ был сродни наркотику. Лила, наверное, сошла с ума, предложив ей этим заняться, а Элизабет так же безумна, как и сестра. Раздраженная, злая, стыдясь себя, Элизабет вернулась в спальню и выключила свет. Она честно старалась уснуть, но заработала лишь головную боль. Не находя себе места, переворачиваясь с боку на бок, Элизабет убеждала себя, будто созданный ею этюд был настолько плох, что его невозможно читать. Но в глубине души она знала: это не так. Элизабет порвала его только потому, что он был слишком хорош.

Двадцать девять лет она прожила на белом свете в полном согласии с собой и внешним миром и до сих пор не знала, какими грязными мыслями заполнен ее внутренний мир.

Незнакомец появился из мрака, как порождение тьмы. Он материализовался в человеческом облике и предстал предо мной: высокий, с могучими плечами и узкими бедрами.

Я не видела его лица в темноте, но чувствовала, какое оно. И может быть, оттого, что я его узнала, это внезапное появление не показалось мне пугающим. Возбуждающим — да, волнующим — конечно, запретным — без сомнений; но не пугающим.

Он ничего не говорил, и я молчала. Слова были не нужны. Мы знали, чего ждем друг от друга. В темноте мы могли давать и получать, не ведая запретов. Нас ничто не сдерживало. Главной целью было наслаждение. По сравнению с этой неизбывной жаждой ничто не имело значения: ни личности, ни имена, ни прошлое, ни будущее — только настоящее, где царствовала страсть, которая, как мы знали, будет утолена, к нашему обоюдному удовлетворению.

Он протянул руку и дотронулся до моих волос. Медленно достал из прически ту единственную шпильку, на которой чудом держался весь узел. Шелковистые пряди роскошной волной рассыпались по плечам. Он медлил, пропуская их сквозь пальцы. Я знала, что доставляю ему удовольствие, и хотя черты его лица по-прежнему скрывала темнота, я знала, что он улыбается.

Я прикоснулась к его груди. Странно, но мне не было стыдно. В королевстве темной бархатной ночи не осталось места робости. Дерзость поощрялась — никто не увидит, никто не узнает. Темнота была нашим другом. Она укрывала все своим плащом, стирая границы дозволенного. Здесь ни от кого не требовали отчета, здесь не довлели догмы, не существовало морали, обязанностей. Все служило одной цели — удовлетворению любой прихоти, похоти, воплощению самой сокровенной тайной мечты.

Я сжала пальцы, чувствуя, как ему приятна моя ласка. Вначале на нем была рубашка, но стоило мне лишь подумать о ней, как она исчезла.

Медленно, не торопясь, я перебирала курчавые волосы, покрывавшие его грудь. Его соски были твердыми и выступающими, как маленькие камушки. Я наклонилась и лизнула один из них. Он застонал от наслаждения.

Он сжал мое лицо в ладонях и приподнял его, затем провел по моим влажным губам большими пальцами рук, раздвинув губы, коснулся ими моих зубов. Я тихонько укусила его.

Руки его скользнули по моей шее, затем двинулись к ключицам, груди. Он накрыл мою грудь ладонями и стал нежно сжимать ее, лаская соски.

Наши губы слились в яростном поцелуе. Его язык сплетался с моим. Он грубо прижал меня к стене, появившейся невесть откуда: раньше ее тут не было. Он с трудом сдерживал желание. Его страсть возбуждала меня, заставляя вздрагивать от вожделения.

Он прокладывал тропинку из поцелуев по моему горлу вниз, пока горячий алчущий рот не сомкнулся вокруг моего соска. Я застонала, чувствуя, что глаза у него закрыты. Я знала, что сейчас он делает то, чего ему в этот момент больше всего хочется, и мне вдруг захотелось, чтобы в груди моей появилось молоко, чтобы напоить его, утолить его жажду.

Руки его сжались на моей талии, прежде чем опуститься на бедра. Мне достаточно было лишь попросить, и он удовлетворил бы любые мои желания. Я знала это, но молчала, продлевая изумительное искушение. Кроме того, он предчувствовал и предвосхищал мои желания, забывая о себе. Мне стоило только подумать о чем-то, и он исполнял это.

Он уверенно взял меня и заполнил мое алчущее тело горячим твердым теплом. Он ласкал меня, подводя к краю сознания. Его руки и рот были повсюду.

Он не признавал никаких запретов. Он был создан, чтобы дарить наслаждение. Сила моего освобождения была выше всего, что мне когда-либо доводилось испытывать.

В изнеможении я расслабленно приникла к нему. Нежно и заботливо он гладил меня по волосам, приподнимая их с моих покрытых испариной плеч… Наконец черты его слились со всепрощающей и всеприемлющей тьмой, он оставил меня и растаял в том мраке, откуда вышел.

Я никогда не видела лица моего восхитительного любовника, никогда не слышала его голоса. И все же я узнаю его, когда он придет ко мне снова.

Непрерывный гул в голове не растаял вместе с исчезновением безликого любовника. Этот гул был у нее в крови, подобно тому как обезболивающее наркотическое вещество задерживается в организме, напоминая о себе и после того, как боль ушла.

Еще не вполне проснувшись, Элизабет открыла глаза. Состояние было как после хорошей пьянки. Не вполне понимая, где она и что с ней, Элизабет огляделась. Постепенно сон отпускал ее. Но, боже, какой усталой она себя чувствовала! Руки и ноги налились свинцом, на влажных губах застыла идиотская улыбка. Совершенно обессиленная, вялая, она не могла заставить себя слезть с кровати. Ночная рубашка промокла от пота и липла к телу. Между ног горел огонь. Соски отвердели.

Внезапно она заморгала, осознав, что шум в голове — не следствие бурной ночи, проведенной с неведомым героем-любовником, а звук, издаваемый бензопилой, доносящийся откуда-то из соседних дворов. Никакого любовника не было: ни загадочного и призрачного, ни настоящего — никакого. Она лежала в постели в одиночестве. И темноты не было. Сквозь щели в жалюзи в комнату пробивался солнечный свет.

Сегодня была суббота. И сегодня вечером у нее свидание с Тедом Рэндольфом.

Тяжело вздохнув, Элизабет опустила ноги на пол. Часы на столике показывали начало десятого. Она дотянулась до халата, лежавшего в изножье кровати, и завернулась в него поплотнее. Поднявшись на ноги, Элизабет с ужасом обнаружила, что они отказываются ее держать.

— Лиле бы это понравилось, — пробормотала она, ковыляя в ванную.

Ничего себе фантазии! Господи! Какой прекрасный пример: некто без лица, голоса, имени и чувства вины. Какая женщина не мечтает втайне о таком удобном партнере хотя бы потому, что с ним все дозволено и можно не думать о последствиях?!

Нет, она явно больна! С нездоровыми, дурными наклонностями. Если бы власти узнали, о чем она мечтает, ее бы тут же лишили материнских прав.

После весьма холодного душа Элизабет спустилась в кухню. Дети с аппетитом поедали сладкие хлопья. Она уже несколько лет, проиграв «сахарную войну», позволяла им есть сладкое вместо продуктов, богатых натуральной клетчаткой. Оправдываясь, она убеждала себя, что постоянный вой по утрам за завтраком тоже здоровья не прибавлял. Она поцеловала и обняла каждого из детей, прежде чем пойти к буфетной стойке с кофеваркой.

— Сегодня вечером праздник, — напомнил Мэтт, набивая рот смесью хлопьев и шоколадного молока: пустых калорий, к тому же разъедающих зубную эмаль.

— Это верно.

Элизабет старалась придать голосу подобающее воодушевление. Всю неделю она старалась не думать о субботнем вечере.

Она не видела Теда с тех пор, как тот проводил ее до дверей кухни в понедельник вечером. Дети ежедневно докладывали ей о самочувствии Пенни и успехах щенков, но о Теде Рэндольфе они ничего не сообщали. Вообще-то она должна была испытывать облегчение оттого, что этот проклятый день наконец настал. Уже завтра утром все будет позади.

— Не опаздывай домой. Тед сказал, что будет у нас за несколько минут до семи, — напомнила Мэган.

— Я обещаю не опаздывать, — резковато ответила Элизабет. Затем немного сбавила тон и добавила: — Мне хватит времени, чтобы переодеться. Сами не забудьте все приготовить. Я оставлю список поручений миссис Алдер.

Обычно по субботам в магазине она чувствовала себя как на иголках. Элизабет виновато думала о том, что дети проводят выходной день без матери. Но сегодня все было иначе. Время летело незаметно. Пробило пять. Она закрыла магазин и поехала домой.

Дети были так возбуждены, что чуть не сбили ее с ног, едва она вошла в дом.

— Тед заходил и сказал, что придет за нами без четверти семь. Мама, побыстрее!

— Мэган, еще целых полтора часа до выхода! Я буду готова. Обещаю.

Но, конечно, она не успела.

Кошка притащила на диван в гостиную что-то липкое и жирное, пришлось его чистить. Мэтт и Мэган устроили потасовку за право владения пультом дистанционного управления. Борьба приняла такой оборот, что Мэтт ударился головой о кофейный столик и поранился — потекла кровь. Пришлось останавливать ее и мыть мальчику голову, а затем замывать пятно на ковре.

Элизабет случайно поцарапала письменный стол. Решив замазать трещину на полировке клеем, она склеила себе пальцы. К тому времени, когда надо было накладывать макияж, она была уже на взводе и не смогла справиться даже с этим несложным делом. Она так и не решила, что наденет. Так что, когда примерно без пятнадцати семь Мэтт зашел к ней проверить, готова ли она, он застал мать босиком и в нижнем белье.

— Мама! — крикнул он, влетая в комнату, и только потом увидел, что она не одета.

Элизабет смерила сына скептическим взглядом. Его наряд годился разве что для сбора мусора.

— Мэтью, эти джинсы на коленях протерлись, надень новые.

— Они жесткие и хрустят.

— Неправда, я их дважды стирала и гладила.

Между тем Элизабет мучительно размышляла — надеть ли юбку «шамбре» или черные брюки?

— Я хочу идти в этих джинсах!

И все же синюю юбку «шамбре».

— Новые. Прошу вас, сэр. И этот свитер так растянулся, что будет мне впору. Надень зеленую рубашку поло.

— Она противная.

— Ты ведь не хочешь показаться на людях…

В дверь позвонили.

— Он пришел! — завопил Мэтт.

— Назад, ко мне! — позвала Элизабет.

Но сын ее не слышал. Он уже летел вниз по лестнице, стараясь перегнать сестру, чтобы первым оказаться у парадной двери.

— Я первый!

— Нет, я!

— Я открою!

— Нет, я!

Элизабет так никогда и не узнала, кому выпала честь открыть дверь. Послышался голос Теда:

— Привет. Вижу, вы уже готовы к бою.

— Мы-то да, — ответила Мэган.

— Но мама не готова, — перебил ее Мэтт. — Она всегда опаздывает, потому что лежит в ванне, пока вся пена не спадет, а потом еще час одевается.

— Ну что ж, мы ведь не особенно торопимся, верно? Давайте подождем ее в гостиной.

Наверху в спальне Элизабет, прикрываясь юбкой, прижалась ухом к двери. Она боялась пропустить что-то важное для себя в разговоре Теда с детьми.

И только осознав, как глупо ведет себя, Элизабет разозлилась. В основном на себя. Решительно застегнув юбку и натянув белый свитер, она наскоро забрала волосы в «конский хвост», подушилась и вышла из комнаты.

Ей не хотелось, чтобы Тед подумал, будто она перед ним ломается, специально опаздывая на свидание. Она довольно решительно направилась к гостиной, но помедлила перед тем, как войти. Он стоял к ней спиной, слушая объяснения Мэтта по поводу строительства боевого корабля из кубиков «Лего», — недостроенный корабль валялся тут же на полу.

— Здравствуйте.

Услышав ее голос, Тед повернулся. На нем были джинсы, простая спортивная рубашка, серый замшевый пиджак, который выгодно подчеркивал необычный цвет его глаз и волос. Особенно глаз. Они были настолько выразительны, что Элизабет, мысленно признав, что ее эскорт — хоть куда, не знала, что делать с ладонями, внезапно ставшими липкими от пота.

— Привет. Мэтт сказал, что вы еще одеваетесь.

Он скользнул взглядом по ее телу, сверху вниз — до ее цвета слоновой кости высоких ботиночек с отогнутыми обшлагами — и снизу вверх, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Надеюсь, я не слишком рано?

— Нет. Так мы готовы?

Он кивнул, дети шумно поддержали его.

Мэтт задержал их, заспорив насчет куртки. Элизабет настаивала на том, чтобы он надел легкую куртку, не только потому, что праздник планировалось провести на открытом воздухе, но и потому, что куртка могла хотя бы отчасти скрыть тот наряд, который предпочел для праздника мальчик.

— Чем быстрее ты возьмешь куртку, тем скорее мы уедем, — заметил Тед.

Мэтт тут же взлетел по лестнице к себе и почти мгновенно вернулся с курткой в руках. Тед шел впереди. С флангов к нему примыкали Мэтт и Мэган. Элизабет досталась честь запереть дом. Странно было ехать на переднем сиденье рядом с Тедом, зная, что сзади устроились дети. Стороннему наблюдателю они казались бы обычной американской семьей, выезжающей на прогулку. От этой мысли Элизабет бросило в дрожь.

Она так разнервничалась, что чуть не подпрыгнула, когда Тед сказал ей:

— Вы сегодня очень мило выглядите.

Неожиданный комплимент прозвучал между возбужденными репликами детей.

— Спасибо. И вы тоже. Я имею в виду, хорошо выглядите.

— Благодарю.

Они улыбнулись друг другу. Элизабет не знала, куда деваться, чувствуя на себе его одобрительный взгляд. Она была искренне рада, когда Мэтт отвлек внимание Рэндольфа.

Элизабет пребывала в дурном настроении. Она проснулась раздраженная и злая и в том же расположении духа дожила до полудня. Пришло время ехать за покупками. Поскольку супермаркет находился недалеко от дома и задерживаться она не собиралась, Элизабет решила оставить детей дома. Действительно, без них делать покупки намного проще и быстрее: никто не ныл, не канючил, не упрашивал купить что-нибудь из того, что было им попросту не по карману.

Супермаркет был почти пуст. Элизабет сверилась с заранее составленным списком, быстро набрала в корзину нужные продукты и направлялась к кассе, когда увидела Теда, входившего в магазин. Если бы он не заметил ее, она постаралась бы избежать встречи.

Но теперь скрываться было поздно, и Элизабет, вяло улыбнувшись, кивнула ему и, развернув тележку, быстро пошла обратно. Полагая, что счастливо избежала нежелательной встречи, она завернула за угол, чтобы пройти к другой кассе, и тут нос к носу столкнулась с Тедом.

— Привет!

— Привет, Тед.

— У вас полная тележка.

— Запас на неделю. Бакалею я предпочитаю закупать в выходные. По будням я обычно занята. Но, кажется, еще не было случая, чтобы я не забыла что-нибудь купить. Вот и приходится заскакивать в магазин чуть ли не каждый день.

Все это Элизабет выпалила скороговоркой и, не зная, что еще сказать, замолчала. Переминаясь с одной ноги на другую, она безмолвствовала. Хранил молчание и Тед.

— Я думала, вы смотрите бейсбол, как все.

Тед усмехнулся:

— Сейчас перерыв. Я вышел освежиться.

В руках у него была корзина с картофельными чипсами и упаковка с шестью банками пива.

— Ах, тогда не смею вас задерживать! — сказала Элизабет, устремляясь вперед.

— Если вы уже все купили, я провожу вас домой и помогу донести покупки.

— Нет! — неожиданно громко воскликнула Элизабет, чем привела Теда в замешательство.

Элизабет и сама удивилась своей реакции.

— Я хотела сказать, — пролепетала она извиняющимся тоном, — что не хотела бы отвлекать вас от игры.

— Без проблем, — ответил Тед. — «Чикагские Медведи» ведут в счете. Они переиграли соперников на двадцать одно очко, так что исход ясен — смотреть дальше скучно.

Не давая ей возразить, он, добавив к ее покупкам свое пиво и чипсы, покатил тележку к кассе. Ни дать ни взять — капитан судна, сменивший у руля первого помощника.

— В самом деле, Тед, не нужно…

— О, здравствуйте!

Тед обогнул прилавок и едва не врезался в тележку той самой родительницы из школы, что продавала билеты на празднике.

— Здравствуйте, — упавшим голосом произнесла Элизабет.

— Мы, кажется, встречались вчера на празднике. Вам понравилось?

Активистка переводила взгляд с Теда на Элизабет и обратно.

— Я чудесно провел время, — ответил Тед, понимая, что вопрос адресован в основном ему.

— Как мило! Иногда эти праздники действительно удаются на славу.

Поскольку в следующие несколько секунд никто не произнес ни слова, даме осталось лишь попрощаться и исчезнуть.

— До встречи, — сказала Элизабет.

Теперь, без сомнения, члены родительского комитета станут обсуждать ее отношения с Тедом. Всем станет ясно, что миссис Берк не просто приятельница того мужчины, с которым они приходили на праздник. Если уж они в воскресенье днем пришли вместе в магазин, это значит… Остальное каждый додумает сам.

Элизабет подождала, пока женщина отойдет подальше, затем вынула из тележки пиво и чипсы и подала их Теду.

— Я только что вспомнила, что мне надо еще кое-что взять. Спасибо за предложение помочь, но вам лучше вернуться домой одному. До свидания.

Элизабет не стала дожидаться ответа. Поскольку знакомая женщина отправилась в молочный отдел, Элизабет двинулась в противоположную сторону, туда, где продавались фрукты и овощи. Переходя от одной витрины к другой, она тянула время, решив, что Тед Рэндольф не станет задерживаться и, расплатившись, уйдет до того, как она подойдет к кассе.

— Что происходит?

Элизабет уронила апельсин, который внимательно рассматривала. Тед вновь оказался рядом с ней. Впервые Элизабет увидела его таким рассерженным.

— Я не понимаю, о чем вы…

— За что мне дали отставку?

— Я и не думала вас обижать.

— Не думали?

— Нет. Я… я просто вспомнила, что обещала купить детям тыкву, чтобы сделать из нее фонарь.

Элизабет опустила глаза, и взгляд ее упал на прилавок с апельсинами: красноречивое свидетельство необдуманной лжи.

— Я просто еще не дошла до тыкв, — оправдываясь, сообщила она и решительно направилась от прилавка с апельсинами в тот угол, где были разложены нарядные разноцветные тыквы.

До Хэллоуина оставалось еще целых две недели. Фонарь из тыквы, сделанный сегодня, до праздника наверняка сморщится или сгниет, но Элизабет об этом не думала.

Каждая тыква подверглась тщательному осмотру. Сама Элизабет, в свою очередь, тоже стала объектом изучения. Сдвинув брови, Тед Рэндольф наблюдал за ней. Она даже рада была, что надела розовый трикотажный свитер, отнюдь не новый и не нарядный. Едва ли он сможет заподозрить ее в стремлении обольстить кого-то своей внешностью.

Тед тоже был одет кое-как, но и в этом наряде умудрялся выглядеть чертовски сексуально: ленивая небрежность воскресного дня, когда можно долго нежиться в кровати и думать только об удовольствиях. На нем были джинсы, ставшие совсем светлыми от долгой носки, трикотажный свитер с почти стершейся эмблемой университета, на ногах — растоптанные кроссовки.

Действительно, Рэндольф выглядел как человек, только что поднявшийся с постели и надевший первое, что попалось под руку. Непонятно, почему эта мысль заставила Элизабет так переживать. Наверное, потому, что она представила его в постели… и себя рядом с ним. Как она, лежа в разнеженной позе, смотрит, как он натягивает джинсы на узкие мускулистые бедра, как застегивает молнию.

Ей совсем не хотелось замечать детали, касавшиеся Теда: во что он одет, как смотрит, как улыбается, как от него пахнет и как он причесан (или не причесан). Как ни странно, она затаила на него обиду, оттого что он не попытался соблазнить ее накануне вечером. Конечно, она дала бы ему от ворот поворот, но он мог хотя бы попытаться! Неужели она настолько непривлекательна? Неужели она для него недостаточно хороша?

Сегодня утром Элизабет опять проснулась с воспоминаниями о любовнике, навещавшем ее во сне. Но на этот раз она разглядела его лицо, и сходство ночного возлюбленного и мужчины, изучавшего ее сейчас своими проницательными голубыми глазами, было, увы, ужасающим.

— Ну как, выбрали? — спросил он.

— А какие тыквы больше нравятся вам?

— Мне нравятся те, что поупитанней.

— И мне тоже. Что вы думаете об этой? — спросила Элизабет, указав на большую пузатую тыкву.

— Выглядит неплохо.

— Я попрошу доставить мне ее на дом.

— Я донесу.

— В самом деле, Тед, не стоит беспокоиться. Вы пропустите матч.

Несколько секунд он молча смотрел на нее тяжелым взглядом, потом, словно решив что-то для себя, сказал:

— Ладно. Возможно, сегодня вечером я смог бы зайти и помочь вам вырезать середину.

— Спасибо, я справлюсь сама.

— Это может быть довольно опасно. Нож соскользнет, и…

— Я в состоянии сделать фонарь из тыквы для моих собственных детей.

Элизабет даже не пыталась казаться вежливой. Тон ее был достаточно стервозным. Естественно, Теду он не понравился, и Рэндольф тоже не стал скрывать своего отношения к происходящему. Элизабет догадывалась, что он не отступит, и оказалась права. Опустив свою корзинку на груду аппетитных яблок, он придвинулся к ней вплотную, так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица.

— Хорошо, оставим в покое фонарь, оставим в покое тыкву, забудем о покупках. Давайте поговорим о чем-нибудь еще. Какая муха укусила вас за зад после вчерашнего вечера?

Элизабет от удивления приоткрыла рот. Такого она от него не ожидала. Элизабет даже подумала, что ослышалась.

— Я не понимаю, о чем вы, — заявила она, поспешно отступая.

— Еще как знаете! Что произошло со вчерашнего вечера до сегодняшнего полудня, что сделало меня персоной нон грата?

— Ничего.

— Вот и я так думаю. Почему же мы перестали быть друзьями? Из-за толстозадой тетки, на которую мы только что наткнулись? Это ее любопытство так на вас подействовало? Вы позволили себе опуститься до ее уровня? Вы боитесь сплетен? Боитесь, что вас осудят за то, что вы были вместе со мной? — Тед провел рукой по взъерошенным волосам. — Послушайте, Элизабет, о вас станут говорить уже только потому, что вы — молодая вдова с приятным лицом и великолепным телом. Они станут сплетничать о нас вне зависимости от того, будем мы спать вместе или нет.

— Этому не бывать!

Он прищурился и вдруг резко схватил корзину и пошел прочь. Золотистые яблоки покатились на пол.

— Все верно, вы — такая же, как эта толстая дура! — процедил он, обернувшись. — Хамелеоны — всего лишь ящерицы, меня от них в дрожь бросает.

— Я помешал? — спросил Адам Кавано.

— Нет, конечно нет! Я только что… э…

Мужчина, на которого она хотела произвести приятное впечатление, уже второй раз заставал ее в глупейшем положении.

— Я просматривала каталоги.

— Мне показалось, вы о чем-то задумались.

— Да… вообще-то. Пожалуйста, заходите, присаживайтесь.

На этот раз он пришел один, без свиты.

— Я могу пробыть у вас не больше минуты.

Без стеснения он взял из коробки конфету и с удовольствием облизнул пальцы.

— У меня две деловые встречи, вот выкроил между ними время и заскочил. Я хотел раньше зайти, но не получилось: график очень плотный.

— Уверена, что у вас было очень много дел.

— Я подумал… не могли бы мы поужинать вместе в субботу вечером?

— Поужинать?

Элизабет не верила своим ушам. Пойти в ресторан с Адамом Кавано, плейбоем с международной славой, едва ли не с самым желанным холостяком Америки! Неужели ей так повезло?!

— Вы по вечерам свободны? Если нет, мы могли бы…

— Я свободна в субботу вечером, — торопливо сообщила Элизабет.

— Отлично! Я нахожу обсуждение деловых вопросов куда более приятным, если оно проходит в компании красивой женщины за хорошим ужином. — Он ослепил ее голливудской улыбкой. — Я найду ваш адрес и подъеду за вами в семь тридцать.

— О, мы могли бы встретиться в городе, где вам удобнее, — предложила она, не желая создавать ему дополнительных неудобств.

— Я бы предпочел за вами заехать. Итак, суббота, в семь тридцать. Идет?

— Да, конечно.

— Тогда до встречи, Элизабет.

В течение пяти минут после его ухода она все никак не могла взять в толк, что Кавано пригласил ее на свидание. Ей даже пришлось несколько раз ущипнуть себя, чтобы удостовериться в том, что она не спит. Он был так хорош собой, так обаятелен, так хорошо одет — элегантно и в то же время модно… В общем, в нем было все, что нравилось женщинам. И он пригласил вдову Берк на ужин!

Итак, что же надеть?

Я дрожала перед ним, больше боясь потерять девственность, чем умереть. В конце концов, в смерти есть достоинство, а что достойного в жизни рабыни, в том существовании, которое готовил мне король пиратов?

Грубые, бородатые, дурно пахнущие мужчины выкрали меня из спальни и принесли, связанную по рукам и ногам, на корабль. На глазах моих все еще была повязка, но я знала, что нахожусь на корабле, в открытом море. Палуба скрипела и покачивалась подо мной, а паруса громко хлопали на ветру.

Ветер приподнял мой плащ и открыл взгляду тело, обнаженное под облепившей его белой ночной рубашкой. Я дрожала, но не от холода. Я чувствовала, что командир этой банды головорезов, тот, кто приказал меня выкрасть, стоит неподалеку, самодовольно ухмыляясь.

Чтобы не выказать трусости, я вздернула подбородок. Он может оскорбить меня, даже убить, но никогда не сломит мой дух. Босыми ногами я ощутила вибрацию палубы. Сердце мое забилось тревожно, словно пойманная птица, но я держалась независимо и гордо, насколько это оставалось возможным в моем положении.

Я слегка качнулась вперед, когда он сорвал с моих глаз повязку. Я откинула волосы и посмотрела ему в лицо. Враждебность моего взгляда сменилась удивлением. Я знала этого короля пиратов! Я знала его всю мою жизнь. Передо мной стоял младший ребенок в семье, имевшей поместье по соседству с нашим. Тот самый, за кем закрепилась репутация гуляки, игрока и бабника. Из-за его возмутительного поведения отец и мать несколько лет назад лишили его наследства. В приличном обществе его имя даже не произносили. И сейчас я находилась в его власти.

Он только рассмеялся, заметив мое недоумение. Затем с угрозой в голосе напомнил мне о давней обиде, нанесенной ему моим отцом. Презрительно ухмыльнувшись, он вынул саблю из ножен и подошел ближе. Я вздрогнула и закрыла глаза, решив, что он хочет меня убить прямо сейчас. Сабля со свистом прорезала воздух. Мысленно я уже попрощалась с жизнью.

Но осознав, что все еще жива и невредима, открыла глаза и увидела, что плащ мой, разрубленный острым клинком, лежит у моих ног. Ночная рубашка, намокшая от брызг, прилипла к телу.

Он окинул меня взглядом, холодным и ярким, как свет далеких звезд, задержавшись на груди и темном треугольнике внизу живота. Он заставил меня вздрогнуть от страха и отвращения. Мне не хотелось признаваться себе в том, что дрожь моя, возможно, имеет совершенно иную причину.

Я помнила этого мужчину юношей — стройным и худощавым. С тех пор он сильно возмужал, окреп, раздался в плечах, превратился из юноши в зрелого мужчину с впечатляющей фигурой и красивым, хотя и мрачным лицом. Белая рубашка его с длинными пышными рукавами была распахнута до талии, открывая взгляду мускулистую грудь, покрытую темными волосами. Широкий кожаный ремень подчеркивал стройность талии, высокие сапоги, отвернутые выше колен, привлекли мое внимание к его бедрам. Бриджи обтягивали его тело словно вторая кожа, и предмет его мужской гордости бесстыдно выделялся, притягивая мой взгляд.

Он заметил, куда я смотрю, и засмеялся. Похоже, я только польстила его самолюбию. Не дожидаясь, пока я выскажу вслух все бранные слова, вертевшиеся у меня на языке, он подхватил меня на руки. Я, сопротивляясь, ударила его связанными ногами, изогнула спину, требуя ответить, куда меня несут, но мои усилия остались тщетными. Я только развеселила его товарищей, которые, подбадривая своего командира грубыми шутками, наперебой советовали, как усмирить пленницу. Их высказывания заставили меня побагроветь от возмущения.

Он распахнул каюту, пнув дверь кованым сапогом, и тем же способом закрыл ее, не отпуская меня. Действуя с той же бесцеремонностью, он бросил меня на кровать. Я ожидала удара, но кровать оказалась на удивление мягкой. К тому же она была шире, чем, по моим представлениям, должна была быть койка на корабле, да и вся каюта в целом поражала неожиданной роскошью.

Я лежала на подушках, покрытых восточными шелками, и, замирая от страха, смотрела, как он стягивает с себя рубашку, как бросает ее на пол. Каждый мускул играл под его загорелой кожей, когда он не торопясь расстегивал ремень. Не сводя с меня взгляда, он стал расстегивать бриджи.

Я задохнулась от ужаса. Улыбаясь, он подошел к кровати, на которой я лежала, не смея пошевелиться. Взяв со стола длинный обоюдоострый нож, он приподнял мои связанные лодыжки, одним движением руки разрубил крепкий узел, и ноги мои высвободились. Он нахмурился, изучая ссадины от грубой веревки, и погладил красные полосы кончиком большого пальца. Тем же манером он освободил мои руки и, заметив, что кисти побелели от недостатка крови, сердито пробормотал что-то и растер их.

Но я ошиблась, решив, что он смягчился. Он все еще намеревался отомстить. Молниеносным движением он поставил меня на ноги. Я покачнулась и упала бы, не поддержи он меня. Он самодовольно усмехнулся, когда грудь моя коснулась его груди. Запустив пальцы мне в волосы, он отклонил мою голову назад. Победно улыбаясь, он посмотрел мне в глаза, а затем, нагнувшись, накрыл мои губы своими.

Я не была готова к тому приятному теплу, которое разлилось по моему телу, согревая, как хорошее вино. Я говорила себе, что легкое покалывание и дрожь в руках и ногах происходят оттого, что я долгое время находилась без движения, но сердцем чувствовала, что это не так: это была моя реакция на то волшебство, которое творили его губы. Его язык уверенно овладел моим ртом. Его орудие, прижатое к моему животу, было твердым и горячим, и я понимала, что очень скоро он с той же уверенностью и сноровкой возьмет мою девственность.

Он начал расстегивать пуговицы на моей рубашке, и тут ко мне вернулся рассудок. Я начала бороться. Теряя терпение, он сгреб в кулак кружева у ворота и рванул вниз, разорвав рубашку надвое. Другой рукой он перехватил кисти моих рук и отвел их за спину. После еще одного долгого и глубокого поцелуя, едва не лишившего меня чувств, он поднял голову и стал медленно обводить голодным взглядом мое нагое тело.

Перемена, произошедшая в нем, была внезапной и поразительно глубокой. Мрачные черты смягчились, я вновь увидела в нем прежнего беззаботного юношу, каким он был до того, как несправедливое решение отца в пользу старшего брата превратило его в изгоя.

Глаза его, теперь уже не колодные и безжалостные, затуманились грустью. Он печально сказал мне, что я красива и мила и что моя невинность трогает его чувства. Когда он поднял руку и накрыл мою грудь, то вздохнул с такой тоской и томлением, что я, пленница, внезапно прониклась к нему сочувствием.

Он смотрел на свой большой палец, двигавшийся по моему соску, заставляя его затвердеть. Затем, наклонившись пониже, он стал гладить его влажным, горячим языком.

Другая рука его расслабилась. Я обхватила его за шею и отдалась во власть его губ.

Он прижал меня к себе, чтобы я чувствовала, как сильно он меня хочет. Уже будто и не по своей воле, отдавшись во власть инстинкта, я провела ладонью по его груди в поисках…

— Большое спасибо, Адам. Все было чудесно!

— Спасибо вам, спокойной ночи, Элизабет. До скорого свидания.

Кавано слегка коснулся губами ее лба. Она в последний раз улыбнулась ему, перед тем как неслышно проскользнуть в дом. В гостиной было темно. Элизабет, нетвердо ступая, подошла к торшеру, но еще до того, как она нащупала выключатель, из темноты раздался голос Теда:

— Хорошо провела время?

— Господи! — воскликнула она. — Вы меня до смерти напугали.

Щелкнув выключателем, она увидела Теда, развалившегося на диване. Он снял туфли: они стояли возле дивана. Спортивная куртка, в которой он пришел, была переброшена через подлокотник соседнего кресла. Рубашку он, правда, еще не успел снять, но что толку: она была расстегнута до самого пояса.

— Хорошо провела время? — поджав губы, снова спросил он.

Рэндольф явно задал этот вопрос не из праздного любопытства и, уж конечно, не из вежливости. Его голос мало чем отличался от рева. Элизабет находилась не в том настроении, чтобы пропускать мимо ушей оскорбительные намеки. Ее самолюбие было задето, и она действительно обиделась. Но только, черт побери, она скорее дала бы отрезать себе палец, чем показала это Теду Рэндольфу. Ее, Элизабет, личная жизнь — не его дело.

Сверкнув белозубой улыбкой, она ответила:

— Восхитительно!

Чтобы усилить впечатление, Элизабет томно повела плечами, отметив, что это движение не осталось незамеченным, — Тед злобно блеснул глазами.

— Почему вы сидите в темноте?

— Что в этом запретного?

— Ничего, но можно было бы, например, посмотреть телевизор.

— У меня нет настроения смотреть телевизор.

Что-то в нем не понравилось Элизабет. Она еще раз окинула взглядом Теда, его вальяжную, даже несколько наглую позу, его распахнутую рубашку и особенно то, что было у него в руках: высокий стакан.

Он перехватил ее взгляд и, усмехнувшись, отсалютовал ей.

— За вас! Не хотите присоединиться? Стаканчик перед сном, как прописал доктор.

— Нет.

— Надеюсь, вы не возражаете против того, что я угостился из ваших запасов?

Элизабет возражала. И даже очень. Не против того, что он пил ее виски, а против того, какие это имело последствия. Он больше не походил на себя — приятного и вежливого. Он напоминал уличного хулигана. И все из-за чего? Из-за того, что согласился побыть нянькой? И больше всего Элизабет беспокоило то, что и в этой своей ипостаси он был хорош собой и нравился ей. Нравился, возможно, даже сильнее, чем раньше.

Элизабет бросила сумочку на подушку для ног возле кресла.

— Нет, я не против того, что вы угостились. Были проблемы с детьми?

— Никаких. А у Кавано были проблемы с вами?

Элизабет посмотрела прямо в черные зрачки пронзительных голубых глаз.

— Мне не нравится ваш тон, Тед.

Рэндольф не спеша сел и со стуком опустил стакан на кофейный столик. Рубашка открывала его мускулистую волосатую грудь, и Элизабет старательно избегала смотреть в том направлении.

— Плохо, черт побери. Потому что сегодня, Элизабет, у меня нет для тебя другого тона.

— В самом деле плохо, потому что я не намерена вас выслушивать. — Элизабет расправила плечи и откинула голову. — Я благодарна вам за услугу. Спасибо. А теперь, я думаю, вам лучше уйти.

Элизабет собиралась распахнуть входную дверь и указать на нее Теду, но так и не достигла цели. Не успела она повернуться к нему спиной, как он, с ловкостью пантеры соскочив с дивана, схватил ее. Мгновение, и Тед развернул ее к себе лицом.

— Ты знаешь, который час?

Элизабет ошалела от его грубости, и вначале вопрос показался ей неуместным. Только спустя несколько мгновений она поняла, что он хотел этим сказать.

— Думаю, половина второго или около того, — спокойно ответила Элизабет и с приторно-сладкой усмешкой спросила: — А почему вы спрашиваете? У вас сломались часы?

У Теда на скулах заходили желваки, на виске вспухла и пульсировала жилка.

— Почему ты вернулась домой так поздно? Что ты всю ночь делала с Кавано?

— Мы ужинали.

— Шесть часов подряд?

— Тихо. Вы разбудите детей.

Тед понизил голос, перейдя на свистящий шепот:

— Не представляю, что можно есть в течение шести часов!

— После ужина мы танцевали.

Единственный танец, больше напоминавший топтание на крохотной площадке размером с почтовый конверт, едва ли можно было назвать танцами, но Элизабет, даже если и не отдавала себе в этом отчета, очень хотела, чтобы Тед Рэндольф подумал, будто они с Кавано кутили всю ночь, перекочевывая из одного ночного клуба в другой. Рэндольф прищурился, скривив в усмешке губы:

— Танцевали, значит?

— Да. Адам Кавано любит танцевать так же сильно, как и я.

— А что вы делали потом? Куда вы потом отправились?

Элизабет опустила глаза, намеренно стараясь произвести впечатление, будто его вопрос застал ее врасплох.

— Вы поехали к нему в номер, не так ли?

— В номер? Ха! Вот уж неподходящее слово для пентхауса на верхнем этаже отеля «Кавано»!

Рэндольф выдвинул вперед челюсть. Смуглая кожа на скулах натянулась. Взгляд его голубых глаз обжигал холодом. Гнев и ревность боролись друг с другом. Зрачки его превратились в черные щелки.

— Ты спала с ним, — прошипел он.

Элизабет высвободила руку.

— Вы мой сосед, Тед, и до последнего времени я думала, что и мой друг. Но вы никогда не были моим отцом-исповедником. А теперь, — добавила она, переведя дыхание, — извольте покинуть мой дом!

Она даже не стала дожидаться, пока он уйдет, просто развернулась и молча пошла наверх. На цыпочках зашла она в спальню каждого из детей, убедившись в том, что они мирно спят и шумные разборки в гостиной их не разбудили. Успокоенная, Элизабет отправилась к себе.

Поймав отражение в зеркале, Элизабет увидела, как разрумянились ее щеки. Отчего же она так раскраснелась? Увы, не оттого, что обвинения Теда оказались близки к истине, а оттого, что они были слишком далеки от действительности.

Сбросив туфли, Элизабет с удовольствием избавилась от костюма, одолженного сестрой, повесив его в шкаф. Раздевшись, она облачилась в любимую ночную рубашку и села перед трюмо.

— Вы, красотка, — законченная дура, — с издевкой сообщила она себе.

Ночная рубашка была выполнена в ее вкусе, такой наряд вполне могла надеть женщина прошлого века. Сшитая из тонкого белого хлопка, с оборками у высокого ворота, с застежкой спереди и длинными рукавами, отделанными рюшами, она напоминала наряд девственницы. Элизабет опустила взгляд. Такие же рюши с вышивкой «ришелье» украшали подол. Старомодная и вычурная вещь… Совсем как она сама. Или такая, какой ее воспринимают окружающие.

Грустно усмехнувшись, Элизабет взяла в руки щетку и принялась с энтузиазмом разрушать то, что за тридцать долларов сотворил на ее голове модный стилист. И по мере того, как исчезало это чудо, к Элизабет возвращалась способность видеть в трагическом смешное.

И она тихо посмеялась над собой, вспоминая, как с замиранием сердца вышла из отдельного лифта на застеленную ковром площадку пентхауса.

Она думала, что наконец-то ей удастся пожить в одной из своих фантазий. За Джона Берка она выходила девственницей. Джон был единственным мужчиной, с которым она спала. Даже Лила удивилась бы, если б узнала об этом.

Сегодня она решила изменить своим принципам. Почему бы не воспользоваться возможностью, которая плывет к тебе в руки? Никаких оценок, никаких сомнений, никаких размышлений о последствиях. Просто плыть по течению. Просто наслаждаться сексом ради того удовольствия, которое он дает.

Элизабет решила для разнообразия поиграть в «плохую девчонку». Плохим девчонкам как раз и достается самое лучшее. Элизабет до смерти надоело влачить существование добропорядочной матери семейства, потому что это существование было нудным и скучным!

Каждый день она продавала товары, которые были так или иначе связаны с любовными интрижками, но сама она всегда оставалась сторонней наблюдательницей.

Элизабет позволяла себе скинуть обличье «миссис Добропорядочность» только во сне или в своих фантазиях. Жизнь проходила мимо. Трезво рассудив, к чему это может привести, Элизабет рисовала перед собой картину страшную и горькую. В самом деле, что может вызывать большую жалость и отвращение, нежели зрелая дама, заблудившаяся в мире сексуальных фантазий, у которой нет ничего, что поддерживало бы ее в этой жизни, кроме призрачного мира собственных иллюзий?

Итак, когда Адам Кавано открыл перед ней дверь в пентхаус, она вошла без колебаний, легко и естественно, словно ее нес поток, сопротивляться которому не было смысла.

Но жизнь сыграла с ней злую шутку.

Адам пылал страстью, это верно. Он горел страстным нетерпением… поскорее увидеть новый отель, который строил в Чикаго. Он проводил ее в спальню, его глаза искрились обещанием… показать ей масштабную модель нового отеля. Его голос дрожал от желания… пополнить флотилию уже действующих отелей, названных его именем. Потом, за кофе с тортом, который принесла им в номер горничная, они обсуждали перспективы увеличения прибыльности ее магазина.

Задумчиво улыбаясь, Элизабет вспоминала свои наивные мечты. Наконец с прической было покончено, и Элизабет встала, чтобы лечь в постель. В это время раздался тихий стук.

— Заходи, милый, — позвала она.

Тед Рэндольф ступил через порог и закрыл за собой дверь. Дверь захлопнулась. Щелкнула «собачка» английского замка. Элизабет ошалело смотрела на незваного гостя.

— Кого вы ждали? Адама Кавано?

Быстро оправившись от шока, Элизабет сказала как отрезала:

— На самом деле я думала, что это Мэтт! Я никак не предполагала, что вы такой хам, тем более что я вас выгнала!

— Я не сказал всего, что хотел.

— Зато я услышала больше того, что собиралась услышать.

— Например, о том, как пошло вы себя вели? От такой женщины, как вы, я ожидал большего.

— Чего именно вы ждали? И что вы имеете в виду под словами «такая женщина, как я»? Что отличает меня от остальных женщин?

— Благоразумие, осмотрительность и ум. Вы знаете, что Адам Кавано плейбой, не так ли? Вы знаете, что он ловкач и проныра. И вам незачем связываться с таким человеком.

— Адам Кавано не проныра! Он джентльмен во всех отношениях!

Тед надвигался на нее. У Элизабет сложилось впечатление, что он старается говорить тихо только потому, что боится разбудить детей, чьи комнаты располагались напротив. Она также чувствовала запах спиртного. Очевидно, все то время, пока она готовилась ко сну, Тед распалял себя алкоголем.

— Если он держался как джентльмен, то только потому, что этот способ показался ему наиболее верным, чтобы затащить вас в постель. Но единственное, что отличает его от акул, которые подбирают девчонок с улиц, — это стоимость костюма. Может, это застило вам глаза? Его деньги?

— Неправда! Мне он просто нравится. Он интересный человек и…

Внезапно ей пришло в голову, что она не обязана отчитываться перед Тедом и не должна оправдываться перед ним. Единственный совместный поход на осенний фестиваль в начальную школу — не маловато ли для того, чтобы чувствовать себя связанной? Элизабет подбоченилась, приняв воинственную позу.

— Что дает вам право устраивать мне допрос, мистер Рэндольф?

Затем, решив, что пора покуражиться над зазнавшимся соседом, она склонила голову набок и, опустив ресницы на манер кокетливой девицы с юга, спросила:

— Может, вы переживаете за мою добродетель? Вы, наверное, читаете мне нотации, чтобы наставить на путь истинный?

То, что она услышала в ответ, повергло ее в шок. Никто и никогда в жизни не говорил Элизабет ничего подобного. Она вспыхнула и онемела. Трудно было представить, что эта брань вылилась из уст вежливого и доброго человека, каким был мистер Рэндольф. Наверное, именно это несказанное удивление послужило причиной тому, что, когда он шагнул к ней, Элизабет осталась стоять неподвижно. В следующее мгновение он уже схватил ее за плечи и встряхнул.

— Черт, Элизабет, вы не узнали бы свое счастье, находись оно у вас под носом и… О черт!..

Тед прижался к ее губам. Он заявлял свои права на нее, в нем не было нежности — лишь ярость и страсть. В гневе Элизабет уперлась ладонями ему в грудь и вдруг почувствовала под пальцами его кожу. На миг силы оставили ее, но она собрала волю в кулак и оттолкнула его.

Однако Тед и не думал отстраняться. Но его в общем-то и не особенно пытались отстранить. Когда губы Элизабет оказались свободными и она попыталась отвернуться, он погрузил все десять пальцев в ее роскошные волосы и, как в тисках, сдавил ее лицо в своих мощных ладонях.

— Целуй меня, черт возьми!

Он протолкнул язык ей в рот быстро и решительно. Ощущение насилия было настолько явственным, настолько полным, что Элизабет почувствовала себя так, будто вновь стала девственницей. Инстинктивно она выгнулась, откинув голову назад. Элизабет попыталась вцепиться в него ногтями, но они оказались слишком короткими, а крепкие мускулы отражали атаку, как стальной щит. Батистовая ночная рубашка, тонкая и полупрозрачная, почти не скрывала наготу. Весь его гнев и обида, казалось, сосредоточились ниже пояса. Там Тед был тверд, как скала, и она животом ощущала эту «скальную породу».

Одно то, что он чувствовал себя полновластным собственником здесь, в ее спальне, могло бы вывести Элизабет из себя. Но еще более возмутительной оказалась реакция ее тела на его поведение. Эмоции захлестнули ее. Из последних сил она боролась с нараставшим желанием.

— Пожалуйста, остановись, Тед!

В ответ на ее просьбу он подхватил ее на руки и понес. Дойдя до кровати, Тед без церемоний бросил ее на постель. Перевоплощение, происходившее у нее на глазах, было ошеломляющим. Вместо сдержанного и добропорядочного мужчины перед ней возник пират. Элизабет не могла двинуться, так подействовала на нее произошедшая в нем перемена. Она лежала неподвижно, не моргая глядя на него снизу вверх, не веря своим глазам, а он между тем уже скинул рубашку и теперь нетерпеливо расстегивал ремень.

— Что ты делаешь?

— Разве не ясно?

Он расстегнул ремень и молнию на джинсах, но снимать их не стал. Тед Рэндольф не спеша направился к ней. Взгляд Элизабет отчего-то приковывала полоска темных волос, видневшаяся в треугольнике расстегнутых джинсов. Борясь с искушением, Элизабет метнулась прочь, трусливо вжавшись в изголовье кровати. С победной усмешкой он схватил ее за кисти и одним движением поднял на ноги.

Он положил ладони на крутой изгиб между талией и бедрами, не ослабляя давления, скользнул вниз, вжимая ладони в ягодицы, и наконец резко прижал Элизабет к себе. Он опустил голову, и рот его вновь нашел ее губы. Когда она не захотела повиноваться его молчаливому требованию, он заставил ее раскрыть рот.

Элизабет застонала, вначале от гнева, затем от беспомощности, признавая, наконец, поражение. Его язык входил в ее рот и выходил в таком ритме, что у нее, казалось, плавились кости.

Тед уловил момент ее капитуляции и сменил тактику. Он стал нежным. Язык его гладил нёбо Элизабет, доводя до экстаза. Мало-помалу ее воля к сопротивлению таяла, тело расслаблялось, становилось послушным, все теснее вжимаясь в стальные контуры его тела.

— Элизабет, — простонал он. — Господи, Элизабет…

Тед целовал ее шею, а рука между тем нащупала пуговицы на рубашке, которые упрямо не желали расстегиваться. Возбуждение придало ему сил, перед которыми не смогла устоять тонкая ткань. Он потянул за ворот, и раздался треск рвущейся ткани, сопровождавшийся звуком прерывистого дыхания. Рубашка слетела на пол, как белое облако, и пеной легла у ног Элизабет.

Его раскрытые губы проследили изгиб ее груди. Затем он поднял голову, чтобы полюбоваться ее наготой. Он накрыл ладонью ее грудь и ласкал до тех пор, пока сосок не затвердел. Прошептав что-то с удовлетворением, он нагнулся, чтобы продолжить ласку языком, и так вновь и вновь, пока Элизабет не осознала, что вцепилась в него, боясь упасть.

Он взял ее на руки и уложил в постель, но на этот раз бережно и нежно. Глаза его светились страстью, лицо помрачнело от желания, а не от гнева.

Элизабет взглянула на него с укором, когда он отдалился от нее. Но Тед оставил ее лишь для того, чтобы снять ту одежду, что еще оставалась на нем. Он вернулся к ней нагой и теплый. Мужественный и исполненный силы.

Он поднял ее руку к своим губам и поцеловал ладонь, затем опустил вниз, положив к себе ниже живота. Он познакомил ее с размерами, мощью и силой своего желания.

— Это дает мне право знать, спала ты сегодня с Кавано, Элизабет, или нет?

— Нет, конечно нет!

Тед заглянул в ее глаза, чтобы понять, не лжет ли она. Он думал, что найдет в ее глазах след вины и раскаяния, но увидел лишь желание. Он запечатлел страстный, голодный поцелуй на ее ждущих губах. Он, кажется, стал еще полнее и тверже под ее ласкающим прикосновением. Раздвинув ее колени, Тед опустился на нее всем телом.

Одним долгим томительным движением он вошел внутрь. Элизабет благодарно вздрогнула, завороженная его могущественной силой, и выгнулась навстречу. Тед застонал от удовольствия и опустил лицо в ароматную копну ее волос, раскинувшихся по подушке.

Казалось, он совершал невозможное, входя в нее все глубже и глубже с каждым толчком. Элизабет чувствовала мощные сокращения мышц, прижимая его к себе ближе и теснее. Он целовал ее.

Через несколько мгновений Элизабет, схватив его за голову, отодвинула от себя и прошептала задыхаясь:

— Ты не должен ждать меня, Тед!..

Он удивленно посмотрел на нее, затем нежно улыбнулся:

— Должен.

— Нет, в самом деле… Не надо делать этого для меня.

— Я и не делаю этого для тебя, — хрипло ответил он. — Я делаю это для себя!

Она негромко вскрикнула, когда он приподнял ее ягодицы и, опустив голову к ее груди, стал тереться о соски щеками, носом, губами, давая ей почувствовать гладкость лба, шершавость щек и влажность языка.

При следующем его глубоком толчке тело ее выгнулось дугой, и она потеряла представление о времени. Бедра ее повиновались требованию его чутких рук. Она спешила навстречу каждому толчку, требуя еще и еще.

И когда ее захватил поток ощущений, настолько интенсивных, что она уже не могла совладать с собой, ей оставалось лишь закусить губу, чтобы сдержать крик наслаждения. В тот же миг Элизабет ощутила мощь его разрядки внутри себя.

Как долго они лежали в полном изнеможении? Секунды, минуты или целую вечность? Тед очнулся первым. Он повернулся на бок, приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на нее.

— Ты красивая, — сказал он, все еще задыхаясь.

— Ты так думаешь?

— О да… — протянул он улыбаясь.

Его неторопливая ласка соответствовала протяжной интонации. Указательный палец обрисовал ее подбородок, опустился вниз, к горлу, затем исследовал ключицы. Оттуда он продолжил путешествие по груди, поднимаясь к соскам и опускаясь в долину между двумя вершинами. Он провел пальцем вдоль белого маленького шрама — следа растяжки.

— Я дважды рожала, — словно оправдываясь, напомнила ему Элизабет.

Но Тед ничего не имел против.

— А как же, — с улыбкой сказал он.

Не торопясь, лениво он стал рисовать круги вокруг ее сосков, всякий раз подбираясь ближе, пока оба не ответили на ласку. Склонив голову к одному из них, он лизнул его, затем, обхватив губами, нежно потянул. Элизабет сладко застонала.

— Тебе нравится? — спросил он, снимая губами бусинки пота с разгоряченного тела.

— Да…

— Хорошо. И мне нравится. Очень нравится.

Он накрыл губами ее второй сосок и потянул достаточно решительно, чтобы подарить наслаждение, но не так сильно, чтобы причинить боль. Тед чуть-чуть сдавил его зубами.

— Я мечтал об этом, когда ты разбудила меня тогда. Во сне я видел твою замечательную грудь.

— Ты говорил…

— Последнее время ты мне снилась несколько раз, но наяву ты лучше — такая сладкая. Еще никогда мне не снилось ничего лучшего.

Элизабет думала, что Джон Берк — романтик, но по сравнению с ним Тед был просто Сирано де Бержерак. У него была душа поэта и плотские аппетиты султана.

— Ты потрясающий любовник, Тед. Тебе кто-нибудь говорил об этом?

Он поднял глаза, думая, что она его дразнит. Но когда понял, что Элизабет говорит серьезно, ответил в том же духе:

— На меня очень редко жаловались женщины.

— И сколько их было?

Элизабет пожалела о сказанном, но слово не воробей.

— Извини. Забудь. Я не имею права спрашивать об этом.

Помолчав немного, Тед тихо ответил:

— Я купил «Тедди» для тебя.

Она лишилась дара речи.

— Да-да, для тебя. У меня сейчас нет никого, кроме тебя.

Он приподнял ее грудь снизу вверх, закрыв ее ладонью, и заговорил, лаская:

— Когда я вернулся из Вьетнама, моя невеста предпочла мне другого парня. На самом деле она ушла к нему задолго до того, как я вернулся, но у нее хватило ума и сострадания не писать и не говорить мне об этом. С тех пор я предпочитал кратковременные связи. Вынужден признать, что использовал женщин, брал от них то, что мне требовалось, а взамен отдавал лишь столько, сколько считал нужным, дабы не испытывать угрызений совести. Как только чувствовал, что отношения заходят слишком далеко и налагают на меня обязательства, я исчезал. В этом не было ничего страшного, поскольку общим у нас была только похоть. Да, я не святой. Никогда не стремился казаться таковым. Так что женщин у меня было много. Но честно говоря, мне нравилось быть холостяком.

Он помолчал и добавил, пожав плечами:

— Возможно, я боялся влюбиться и обжечься еще раз. Как бы там ни было, мне нравилась моя жизнь, и я ничего в ней не желал менять. Потом я переехал сюда. Твои дети оказались такими славными, что я начал сомневаться в правильности своего выбора. То и дело мне самому хотелось завести ребенка.

Тед глубоко вздохнул и признался:

— И еще, конечно, дело было в тебе. Временами я ловил себя на том, что выглядываю из-за деревьев на дорогу, услышав, что ты подъезжаешь. Как только видел, что ты направляешься в сторону моего дома, я находил повод, чтобы оказаться рядом. Наверное, чтобы убедиться, что ты и вблизи такая же хорошенькая, как издали. Но ты никогда не заводила разговор, так что я не хотел навязываться. И когда, оставшись один, начинал думать о тебе, то всякий раз говорил себе: я должен радоваться, что никто не бросается мне на шею. Я благодарю провидение за то, что оно послало твоего котенка на дерево. Так у меня появился повод к сближению.

Тед провел пальцем по ее щеке.

— В тот миг, когда я взглянул на твое лицо, ты вскружила мне голову. И всякий раз, когда я видел тебя, мне хотелось затащить тебя в постель и делать вот это. — Голос его понизился до чувственного шепота. — В ту ночь, когда застиг тебя возле гидранта, я едва остановился, чтобы не овладеть тобой прямо там же, возле стены.

— И зачем было сдерживаться?

Тед выглядел озадаченным.

— А что, не надо было?

— Честное слово, не знаю. Ну почему ты хотя бы не попытался?

Тед отвел взгляд, словно решал, стоит ли говорить правду или нет. Наконец он принял решение:

— Потому что мне казалось, я хочу тебя только как женщину, а ты заслуживала большего.

Элизабет отвернулась. Его грубая откровенность оскорбила ее.

— Почему же ты тогда пришел на следующий день в магазин?

— Потому что не смог устоять перед искушением. Искушением увидеть тебя при дневном свете и убедиться, что ты мне не приснилась.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

— Нет, не приснилась, — тихо повторил он.

Еще раз поцеловав Элизабет, Тед сказал:

— Итак я появился в магазине, зная, что хочу тебя, но я не был уверен, что и ты испытываешь ко мне те же чувства. Вот и решил прощупать тебя на предмет ревности.

— Ты поступил мерзко, отвратительно!

— Как бы там ни было, мой метод сработал, — загадочно улыбаясь, ответил он. — Ты не согласна?

Элизабет плотно сжала губы, отказываясь отвечать.

— Ну ладно, считай, что мы квиты. И ты мне устроила веселый вечерок, когда пошла на свидание с этим Адамом Кавано. Признайся, вернувшись со свидания, ты специально дразнила меня, заставляя ревновать. Что, разве не так?

— Чуть-чуть. Я была обижена. По-моему, с твоей стороны было настоящим свинством явиться ко мне в магазин, чтобы купить скандальное неглиже для своей возлюбленной.

— Возлюбленной…

Тед усмехнулся, повторив это старомодное слово. Редко кому пришло бы в голову употребить его в наше время.

— Пожалуйста, в любое время можешь надеть свой «Тедди» и чулки. Они все еще завернуты в ту самую розовую бумагу, хотя пару раз я вынимал их из упаковки и играл с ними.

— Какое извращение!..

— Может быть. Я представлял твою грудь, заполнившую кружевные чашечки, твои соски, упиравшиеся в кружева…

Он целовал ее долго, рука его легла на талию, затем опустилась на живот. Он медленно накрыл ладонью темнеющий треугольник. Элизабет покраснела от смущения, когда он, перестав целовать ее, перевел взгляд туда, куда погрузились пальцы.

— Как мягко и приятно, — прошептал он. И это было только началом.

Они выглядели вполне невинно, когда заспанные Мэган и Мэтт вошли на кухню и увидели их, сидящих рядышком за столом и глядящих друг на друга поверх забытых чашек с кофе.

— Тед спал здесь?

К чему были все ухищрения, если именно эти слова Мэтт произнес первыми? К удивлению детей, Тед и мама рассмеялись.

— Нет, я не провел здесь ночь. Вам только показалось, — ответил Тед. — Ваша мама пригласила меня на завтрак.

— Странно, а я думала, ты сам себя пригласил, — еле слышно сказала Элизабет, поднимаясь, чтобы налить детям традиционный стакан апельсинового сока.

Он шлепнул ее пониже спины, ужасно развеселив этим детей.

— Тед рассказал тебе о том, как мы купали Малышку? — спросила Мэган.

Элизабет покачала головой.

— Он разрешил нам сделать для Малышки ванну. Кошки не любят воды, ты знала об этом, мама? Но мы ее все равно вымыли. Она стала по-настоящему чистой и пушистой, но мы немного напачкали в ванной.

— Только Тед помог нам убрать. Тед, как это называется в армии? Помнишь, ты говорил?

— Выдраить территорию, — подсказал Рэндольф.

— Ну вот, мы выдраили территорию. Он тебе не рассказывал, мама?

— Нет, он как-то забыл об этом упомянуть.

Элизабет бросила взгляд на мужчину, который чертовски хорошо смотрелся за ее кухонным столом.

— Насколько я припоминаю, у нас хватало других тем для разговоров. — Тед многозначительно посмотрел на нее, и Элизабет порозовела под его взглядом.

— И он разрешил нам заказать пиццу на дом по телефону.

— Да, мы говорили Теду, что ты нам рассказывала, будто такая пицца — суррогат, ну, ненастоящая еда, потому что ее готовят из остатков.

— Но он сказал, что тебя с нами все равно нет, так что он берет ответственность на себя, потому что ему такая пицца нравится.

— Мы можем снова пригласить разносчика пиццы, мама? Честное слово, она была вкусная и настоящая.

Элизабет с упреком посмотрела на Теда.

— Спасибо большое. Всего за несколько часов ты умудрился разрушить мою доктрину здоровой пищи, а ведь я насаждала ее годами!

Тед казался серьезно озабоченным.

— Так что на завтрак? — с тревогой спросил он.

— Обезжиренный творог и молочная сыворотка, — серьезно ответила Элизабет.

Дети зашлись от смеха. Чтобы как-то успокоить их, Тед велел им накрывать на стол, пока мама будет готовить.

— Эй, здесь, как в армии, каждый убирает за собой сам, — окликнул детей Тед, когда те, позавтракав, убежали из-за стола смотреть телевизор.

Они не стали прекословить, спорить из-за того, чья сегодня очередь, как это обычно бывало при Элизабет. Без звука каждый подошел к столу, взял свою тарелку и, очистив от остатков, отнес в раковину. Затем дети вернулись и убрали чашки. Элизабет, раскрыв рот от удивления, смотрела на них, не узнавая.

— Как тебе это удалось? — спросила она.

— Подкуп — великая сила, — скромно признался Рэндольф и вынул из кармана рубашки две пачки жвачки.

— Без сахара, — уточнил он, обращаясь к Элизабет, прежде чем вручить каждому из детей.

Никто из них не забыл поблагодарить Теда за подарок, а маму за завтрак, чем необыкновенно растрогали Элизабет.

— А что получит повар? — с улыбкой спросила она, глядя на Теда.

— Повар получит поцелуй.

Мэган и Мэтт остановились на полпути к двери и оба обернулись, чтобы увидеть, как Тед, обняв за талию их мать, целует в губы.

— Тед целует маму! — воскликнула Мэган.

Как только Тед и Элизабет разомкнули объятия, дети принялись прыгать и скакать вокруг них, как индейцы вокруг захваченного поезда. Они выли, и кричали, и хлопали в ладоши. Тед и Элизабет, обрадовавшись их искреннему энтузиазму, тоже рассмеялись.

Чем больше смеялись мама и Тед, тем больше веселились и дети. Еще чуть-чуть, и эмоции хлынули через край. И произошло то, что обычно происходило с сыном Элизабет в подобных ситуациях. Мэтт увлекся и на полном скаку налетел на буфет. Задребезжали тарелки. Деревянная ваза для фруктов перевернулась. Яблоки и апельсины покатились в разных направлениях. Помидор упал на кафельный пол и раздавился. Несколько вырванных из блокнота листов бумаги взлетели и, паря и кружась, как осенние листья, полетели на пол один за другим.

Мэтт застыл и испуганно посмотрел на мать.

— Я не хотел…

— Ты такой неуклюжий! — сказала Мэган, которая теперь вела себя совсем как взрослая.

Мэтт опустился на колени. Первым делом он принялся собирать листки с пола и, словно предложение мира, протянул их Элизабет.

— Вот, мама. Твои листочки целые и чистые. Мы на них даже соус от пиццы не пролили. Это потому, что Тед убрал их со стола и положил в буфет, чтобы не испачкались. Он сказал, что они могут быть важными.

Элизабет взяла листки из рук сына, который уже ползал по полу, собирая фрукты.

— Оставь все как есть, — сказала Элизабет голосом тугим и тонким, как резинка, растянутая до предела. — Я потом уберу. А вы с Мэган идите наверх и заправьте свои постели.

Мэган и Мэтт безошибочным детским чутьем уловили, что атмосфера в комнате опасно сгустилась и оплошность Мэтта не имеет к этому никакого отношения. Произошло что-то, что было выше их понимания. И это что-то заставило мать измениться в лице. Еще минуту назад розовое от румянца, оно внезапно побелело как мел. Теперь мать — еще секунду назад веселая смеющаяся молодая женщина — казалась измученной и сразу постарела на несколько лет. Один за другим дети выскользнули за дверь, стараясь производить как можно меньше шума. Если грозе и суждено разразиться, то пусть это будет не из-за них. Сейчас и крохотный камешек мог вызвать лавину. Если они уйдут, может, все обойдется и гроза пройдет стороной? Утро так хорошо начиналось…

Элизабет методично пересчитала страницы и сложила их по порядку, прежде чем смогла прочитать хоть слово. Буквы расползались, строчки плыли перед глазами. Впрочем, зачем читать, когда она и так знала, что там написано. Она сама исписала эти листки, строка за строкой, пока принимала ванну с пеной.

Там был пират, высокий и опасный. Там была его пленница, дрожащая перед ним, на которой ничего не было, кроме тонкой ночной рубашки. Элизабет перебирала листы. Да, вот оно: тот эпизод, когда он рвет на ней рубашку и целует в грудь. А здесь, в этом абзаце, его пленница, поддавшись его мужскому шарму, сдается и покоряется.

Элизабет бросила листки на стол и отвернулась к стене. В теплой кухне неожиданно стало по-зимнему холодно.

— Ты ведь читал их, да?

— Послушай, Элизабет, я…

Она стремительно обернулась к нему:

— Читал?

Тед вздохнул:

— Да.

Слезы наполнили глаза Элизабет. В один миг соленая влага — свидетельство пережитого унижения и гнева — заволокла глаза. Элизабет прикрыла белые как мел губы холодной трясущейся рукой, и ей ничего не оставалось, как снова отвернуться от Теда. Она не могла смотреть ему в лицо из-за своего унижения и его предательства. И она не знала, что причиняет ей большую боль.

Тихим, умиротворяющим голосом, каким медперсонал в больнице сообщает родственникам печальную весть, Рэндольф сказал:

— Вначале я не понял, что это такое. Я подумал, что ты оставила на столе неоконченное письмо, но потом мне в глаза бросилось несколько слов.

Элизабет смотрела на него с мрачным презрением.

— Бросилось в глаза, говоришь? Знаешь, как это называется?

У Теда хватило вежливости сделать огорченное лицо.

— Неужели тебе не случалось, листая роман в книжном магазине, зацепиться взглядом за какое-нибудь слово и начать читать? Слово за слово, и оказывается, что разом прочитано несколько страниц, и все тут же, у прилавка. Вовлеченный в действие, ты забываешь о времени. Если с тобой ни разу такого не случалось, значит, ты не такая, как все.

— Мы сейчас обсуждаем не то, какая я. Мы говорим о тебе. О бессовестном манипуляторе, который использовал меня самым низким, самым недостойным образом! Как ты мог?

— Я не сделал ничего, чего бы ты не хотела!

Элизабет сжала кулаки и крепко зажмурила глаза.

— Я знала, что эта идиотская затея не доведет до добра. Я знала, что случится что-то страшное. Зачем я только позволила Лиле втянуть себя в эту авантюру!

Тед, казалось, не понимал, что происходит:

— Так это Лила уговорила тебя написать рассказ?

— Лила уговорила меня записывать то, что я придумываю. Она собирается отправить мои опусы редактору для публикации.

— Тогда я вообще не понимаю, чего стыдиться. Я читал твой рассказ и считаю, что он очень хорош.

Элизабет пронзила Теда взглядом. Из нежно-голубых глаза сделались почти синими, того же оттенка, что и у Рэндольфа.

— Да, ты прочел мою фантазию и извлек из нее немалую пользу для себя, сделал соответствующие выводы! Поэтому я не понимала, что происходит, когда ты порвал мою рубашку! Это было для тебя так нехарактерно. Ты ведь на самом деле совсем не такой!

— Откуда ты знаешь? — с вызовом спросил Тед. — Мы никогда раньше не занимались любовью. К тому же я был одержим ревностью и порядком выпил. Многие мужчины становятся агрессивными при подобном стечении обстоятельств, и я не исключение. Да, я был немного груб, признаю. — Он сделал шаг навстречу и понизил голос до шепота: — И тебе это нравилось.

Элизабет отскочила от него, как от ядовитой змеи.

— Еще ночью ты говорил мне, что думал, будто я заслуживаю большего, чем просто… — Элизабет замолчала, не найдя в себе сил выговорить нужные слова. Собравшись, она закончила мысль: — Очевидно, после прочтения моих фантазий ты изменил мнение. Ты решил, что с такой, как я, не стоит церемониться. Тем более что я только и мечтала, как бы с тобой переспать. А как же иначе, если, по-твоему, я истомилась по крепкому любовнику? А может, ты решил, что одного мне мало и я хочу сразу нескольких?

— Нет! Все было совсем не так! У каждого из нас есть свой мир. В каждом из нас обязательно живет другое «я», Элизабет. А может, и не одно, а несколько. Твое другое «я» проявляется в фантазиях. Мое проявилось вчера ночью. Я даже и не думал об этой проклятой фантазии, когда вошел к тебе в спальню.

— О, только не надо, прошу тебя! — скривив губы в саркастической усмешке, выкрикнула Элизабет. — Ты разыграл ее как по нотам!

— Возможно, я сделал это подсознательно. Я был зол, обуян ревностью к женщине, которую желал уложить в постель. Чтение твоей фантазии возбудило меня, не спорю. И завело. Я просто взбесился. Я представил Кавано в роли пирата. Я представил, что он делает с тобой все то, что ты описывала с такими возбуждающими подробностями. Я представлял тебя с ним, Элизабет!

— Ну что же, ты зря представлял. Потому что у меня с ним ничего не было. А не было у меня с ним ничего, потому что он не подлец и не лжец и… — Ужасная мысль пришла Элизабет в голову. — Ты читал только эту вещь?

На лице Рэндольфа отобразилось изумление, настолько явное, что его нельзя было не принять за фальшивку.

— Так ты читал мои фантазии и раньше, не так ли? Вот почему, когда я зашла и увидела, что ты болен…

Элизабет прижала ладони к пылающим щекам, только сейчас осознав, что происходило на самом деле. Его интерес к ней был напрямую связан с ее фантазиями. Она всегда переписывала свои сочинения набело, а черновики выбрасывала. Так, значит, он…

— Как ты мог так опуститься? Обшаривал мусорный бак, как бродячий кот, в поисках свежих впечатлений?

Сколько ее черновиков оказалось в его распоряжении, сколько он получил удовольствия, перечитывая и смакуя подробности?! Как он, должно быть, наслаждался, представляя ее в той или иной роли!

— Удивительно, как это идея насчет секса в гамаке пришла тебе в голову первому! Или ты позаимствовал ее у кого-нибудь еще? Я ведь не успела записать свои фантазии на этот счет!

Тед больше не пытался произвести впечатление раскаявшегося грешника. От прежнего виноватого выражения не осталось и следа. Он смотрел на Элизабет, чуть склонив голову набок. Элизабет презрительно усмехнулась, не желая признавать, что своими совершенно вздорными заявлениями выставила себя скандальной, глупой бабой.

— Я не имею представления, о чем ты говоришь, — с нажимом, медленно и спокойно, сообщил Тед. — При чем здесь моя болезнь? Не хочешь ли ты сказать, что я симулировал грипп и сам себе нагнал температуру?

— Ты на все способен, — не задумываясь выпалила Элизабет и, вложив в голос всю враждебность, что испытывала к нему, крикнула: — Немедленно уходи из моего дома!

Тед покачал головой:

— Нет. Я не уйду, пока ты не успокоишься. Надо все расставить по местам.

— Все и так ясно, не хочу тебя видеть! Ни сейчас, ни впредь. Я даже не уверена в том, что смогу выносить твое пребывание в соседнем доме.

— Вот как, значит? — зло спросил Тед.

— Значит, так.

— После нашей ночи?

— Ничего из того, что случилось, не было настоящим.

— О нет, все было наяву! — с коротким смешком сказал он. — И на твоем теле остались свидетельства того, что тебе это не приснилось.

Элизабет покраснела, вспомнив об отметинах, оставленных его поцелуями, которые она обнаружила на груди и бедрах, когда утром принимала душ. Еще час назад она гордилась ими, считая чем-то вроде подписи художника на своем творении, рожденном вдохновением и любовью. Но сейчас ей было мучительно стыдно даже думать о том, что Тед прикасался к ней губами в таких интимных местах.

— Послушай, Элизабет, — примирительно заговорил Рэндольф, — я не виню тебя за то, что ты разозлилась. Я даже не виню тебя за то, что ты скоропалительно сделала неверные выводы. Я прочел нечто, что мне не предназначалось, что-то сугубо личное и интимное. Я вторгся в область, в которую не должен был вторгаться. Но… — здесь он сделал паузу для большей выразительности, — если это и изменило мое отношение к тебе, то только в одну сторону: сделало тебя еще привлекательнее в моих глазах.

Элизабет патетически ткнула пальцем в листы на столе.

— Я не девочка, которую украли из дома, так же как и ты — не пират. Она — плод моего воображения. Ничто. Пустая выдумка!

Тед медленно покачал головой:

— Нет, тут ты не права. Она — это ты. Она — это то, чем ты втайне себя считаешь, такая, какой ты себя ощущаешь. В ней твоя скрытая сексуальность, в ней твое отношение к сексу и любви, то, что ты хотела бы получать в постели, но никогда не решилась бы попросить. Как у луны, у всех нас есть темная сторона, та, о которой никто не знает. Такими мы сотворены, и здесь нечего стыдиться.

Элизабет отступила, почти прижавшись к стойке. Решительно тряхнув головой, она в ужасе воскликнула:

— Нет! Я не такая!

— Да, ты не такая. Внешне. Внешне ты — стопроцентная леди. Неужели не понимаешь, что делает тебя такой притягательной, такой чертовски соблазнительной? — Его голос сделался тише и нежнее, он говорил, словно желал ее умаслить. — Элизабет, как ты думаешь, почему мне хотелось спать с тобой этой ночью?

Сейчас его слова о том, что он мог бы полюбить женщину, рядом с которой хотел бы просыпаться, вспоминались ей как грубая насмешка. Она не должна ему верить. Она не даст ему вновь одурачить себя.

— Чтобы ты мог использовать меня до тех пор, пока я не превращусь в подстилку у твоих ног, о которую можно вытирать ноги, а потом выбросить!

Брови Теда сошлись к переносице. Он потерял терпение. Наклонившись к Элизабет и прижав ладони к буфетной стойке по обеим сторонам от нее, он заставил ее откинуть голову и посмотреть ему в глаза.

— Ты злишься не потому, что я прочел описанные тобой постельные сцены. Ты затем и писала свои опусы, чтобы их читали другие. Ты расстроилась из-за того, что я — не безликий незнакомец. Ты бесишься оттого, что утратила инкогнито. Маска, я тебя знаю! Теперь я знаю твой секрет. Теперь я знаю, что за холодным надменным фасадом кипят страсти.

Слова его были словно капли воды, падающие на раскаленную сковородку. Они словно обрели вес и форму, шипя и скатываясь в шарики. Элизабет подняла руку и изо всех сил ударила его по щеке.

Она сама не ожидала от себя такого поступка. Элизабет не ожидала, что посмеет дать ему пощечину. Тед не вскрикнул, не схватился за красный отпечаток на лице. Но его синие глаза сузились. Медленно он отклонился назад и выпрямился. Элизабет и детей-то шлепала чрезвычайно редко, когда окончательно выведут из себя, а ударив, плакала горше, чем они. В детстве из двух сестер агрессивностью отличалась лишь младшая, Лила. Элизабет же всегда старалась избегать выяснения отношений силой. Но сейчас она не задумываясь ударила мужчину.

Однако испытанный шок от своего же поступка нисколько не умерил ее гнев. Если бы не те злополучные листки, он никогда бы не добился от нее близости. Она ни за что не простит ему предательства. Душевный порыв на деле оказался подлым обманом лицедея. Элизабет становилось невмоготу от одной мысли о том, что все, что он делал с ней, шло не от сердца, а от извращенного любопытства.

Она не сказала ни слова, чтобы остановить Рэндольфа, когда он сердито зашагал прочь и захлопнул за собой дверь так, что та едва не слетела с петель. «Что это ты так разозлился? — хотела она крикнуть ему вслед. — Ты получил больше, чем заслуживаешь!»

Проходило время, но дела не шли на лад.

В течение нескольких дней у Элизабет было похоронное настроение. Она срывалась на детях, и дети, словно назло, вели себя отвратительно. Однажды, вернувшись с работы, она обнаружила, что они сидят у Теда в гамаке и играют со щенками, и, не выдержав такого безобразия, заорала на них, требуя немедленно вернуться домой. Они неохотно явились на зов, спрашивая, зачем вдруг понадобились матери, а она так и не смогла придумать разумного объяснения. Весь вечер они дулись на нее, а когда Мэган дипломатично заметила, что было бы неплохо, если бы у них дома поселился какой-нибудь хороший человек вроде Теда, Элизабет немедленно отправила ее восвояси.

Лила позвонила, чтобы расспросить о свидании с Адамом Кавано, но Элизабет отвечала на вопросы сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить, и Лиле ничего не оставалось, как распрощаться, сказав напоследок, что предпочитает дождаться более благоприятного момента.

Дурное настроение способствовало тому, что к Элизабет практически никто не обращался. Приятельницы и соседи понимали, что ей не до них. Но это было к лучшему. Ей и не хотелось ни с кем общаться. Она носилась со своим горем и всячески пестовала его, постоянно находя в своем положении все новые и новые унизительные стороны, и даже получала извращенное удовольствие, какое испытываешь, ковыряя больной зуб.

Но постепенно скорбная уединенность ей наскучила и стала раздражать еще больше, чем общество других людей. Она даже обрадовалась, когда однажды утром к ней в магазин зашел Адам Кавано.

Дважды назвав ее по имени, он рассмеялся, встретив ее испуганный взгляд.

— Кажется, я постоянно застаю вас в раздумьях. Хотелось бы знать, в какие миры вы уноситесь, когда оставляете нас на этой бренной земле?

Элизабет не хотелось раскисать перед этим собранным и чертовски обаятельным человеком. Она не видела Адама с тех пор, как, проводив ее домой, он легонько поцеловал ее в лоб у парадной двери. Скромный поцелуй в лоб — вот все, что он себе позволил. Вот и правильно! Он не пользовался женщинами, как некоторые. И Тед еще смел называть Кавано плейбоем!

— Дурную привычку грезить наяву я приобрела еще в детстве, — сказала Элизабет. — Я отъявленная мечтательница. Все время витаю в облаках, и сестра постоянно изводит меня из-за этого.

При упоминании о сестре Элизабет Кавано нахмурился:

— Кстати, как поживает ваша непочтительная сестрица?

— Все дерзит, — с улыбкой ответила Элизабет, решив про себя, что наступило время налаживать отношения с Лилой. В конце концов, не сестра виновата в том, что Тед Рэндольф оказался подлой крысой.

— Как насчет ленча? — спросил Кавано, не давая ей впасть в летаргический сон.

— Вы о ленче? О нет, благодарю вас, Адам. Я не могу уйти. Мне не на кого оставить магазин. Я обычно приношу еду с собой.

— Закройте его на часок, прошу вас. Я долго думал о наших с вами отношениях. — Голос его изменил тембр, и в глазах заблестели таинственные огоньки. — И в результате этих раздумий у меня появился план. Я должен обсудить с вами нечто очень важное.

Через полчаса Элизабет уже ковыряла вилкой салат из фруктов, взятый в буфете зимнего сада на предпоследнем этаже отеля «Кавано». Они с Адамом сидели за угловым столиком, и стеклянные стены оранжереи открывали им великолепный вид на город с одного из самых высоких небоскребов центра.

— Ну и как?

— Я не знаю, Адам. Вы меня буквально ошарашили своим предложением…

— Не может быть, чтобы я вас так уж удивил.

— Честное слово, я не ожидала!

Элизабет подняла встревоженные светло-голубые глаза и встретилась с его вопросительным взглядом.

— Я никогда не думала о том, чтобы открыть еще один магазин. У меня и этот отнимает массу времени и энергии.

— Я понимаю и отдаю вам должное, — сказал Адам, отпив ледяной воды. — Я принимаю во внимание ваше положение и отдаю себе отчет в том, что вдова с двумя детьми не слишком подходящая кандидатура для расширения бизнеса. Мы как-то не привыкли к тому, что одинокие матери открывают филиалы в других городах и разъезжают по свету. Но вы не такая, как все. В вас я уверен. Вы справитесь.

Несмотря на то что предложение Кавано об открытии новых филиалов явилось для нее полной неожиданностью, Элизабет поймала себя на том, что испытывает гордость. Ей польстило, что Адам высоко оценил ее деловые качества. Карьера деловой женщины была фактически навязана ей обстоятельствами, Элизабет ни за что не пошла бы по этому пути, если бы не смерть Джона. Или ей так только казалось? Надо же, чего-чего, а стремления быть «выше, дальше и сильнее» она в себе ни разу не замечала.

Подавшись вперед, пронзая Элизабет взглядом своих темных глаз, Адам перешел в наступление:

— «Фанта-Си» — одно из самых прибыльных предприятий наших лицензиатов. Я присмотрелся к вашему стилю ведения дела: у вас чутье! Наилучший процент торговой наценки. Ваш бизнес впечатляет. Вы произвели на меня впечатление. Я не могу найти у вас ни одного изъяна! Разве что мечтательность, — с улыбкой добавил Кавано и подмигнул. — Вы нашли уникальный рынок сбыта. Вы чувствуете, что будут покупать. Люди готовы заплатить хорошие деньги за качественный товар. А статистические выкладки показывают, что публика, останавливающаяся в моих отелях, привыкла получать первоклассный сервис. И я заинтересован в том, чтобы мои лицензиаты отменно делали свое дело.

— Но я…

Адам поднял руки вверх, не давая ей возразить.

— Я оставил для вас место в вестибюле нового отеля «Кавано» в Чикаго. Вскоре я намерен открыть ваши магазины в других городах.

Он продолжал давать технические обоснования проекта, пока у Элизабет не разболелась голова и она не взмолилась избавить ее от обилия цифр и дать возможность обдумать все самой.

— Я никогда не могла решить сразу, что готовить на обед: свинину или говядину, — со смехом сказала она, — а вы хотите получить от меня сегодня же решение по такому серьезному вопросу.

— Я не жду от вас ответа немедленно. У вас есть время до завтра.

Элизабет побледнела от ужаса, но, осознав, что Адам шутит, расслабилась и улыбнулась.

— Нет, я не жду от вас немедленного ответа, — с улыбкой повторил Кавано. — Время работает на меня. Чем дольше вы будете думать, тем больше вам понравится идея.

Уже у дверей магазина он сообщил:

— Я направлю вам отпечатанный вариант предложения. Просмотрите его, изучите цифры. Через неделю я вам позвоню. Но это не значит, что вам надо так долго ждать, чтобы связаться со мной. Если у вас возникнут вопросы — звоните, не стесняйтесь. — Он достал из кармана визитку и протянул ей. — Здесь мой номер, частная линия. Воспользуйтесь ею, если понадобится.

После встречи с Адамом Элизабет чувствовала себя так, будто из нее выкачали весь воздух. Она завидовала его уверенности и настойчивости в достижении цели. Он шел по жизни как хозяин, производя впечатление человека, который точно знает, чего хочет, и никому не позволит встать у него на пути. Ей бы быть такой целеустремленной. На самом деле, решила Элизабет, не пора ли и ей честно задать себе вопрос, чего она на самом деле хочет: оставить все как есть или расширить дело?

Господи, ну что она, вдова с двумя детьми и разбитым сердцем, знала о большом бизнесе?

С разбитым сердцем…

Разбитое сердце, так и есть. В этом главная причина. Разбитое сердце завело ее в тупик и не дает двигаться дальше.

Она разбила себе сердце, влюбившись в Теда Рэндольфа. А он испытывал только похоть — то же, что и ко множеству других женщин, которых успел уложить в постель до нее.

Как она вообще могла думать о расширении бизнеса или даже о том, что приготовить на ужин детям, если она не могла толком разобраться в своих чувствах к нему? Она не могла припомнить миг, когда ее гнев обратился в муку, а ярость — в отчаяние.

Элизабет приняла аспирин от головной боли.

Настроение у нее слегка поднялось, когда, вернувшись домой, она увидела машину Лилы. В кухне перед ней открылась идиллическая картина: ее сестра раскладывала в вазочки мороженое для Мэтта и Мэган.

— Миссис Алдер ушла, а тетя Лила сказала, что нам можно съесть по мороженому, — важно доложил Мэтт.

Кстати, он сидел на стуле, поджав под себя ноги, — еще одно нарушение запрета.

— Перед ужином? — раздраженно бросила Элизабет.

— Знаешь, я никогда не могла понять, почему ваша мама устанавливает такие строгие правила, — ни к кому конкретно не обращаясь, заявила Лила, пододвигая вазочку Мэган. — Какая, в сущности, разница: съесть вначале основное блюдо, потом десерт или наоборот?

— Ты безнадежна, — вздохнув, сообщила Элизабет, подходя к сестре, которая с наслаждением слизывала мороженое с обертки: еще одна вещь, которую она строго-настрого запрещала делать детям.

— Означает ли сия слабая улыбка, что я прощена за все, что совершила?

Элизабет обняла сестру.

— Прощена.

— Слава богу! Я уже пригласила детей поужинать в городе. И этот поход длился бы бесконечно долго, если бы ты со мной не поговорила. Так что же я все-таки сделала такого крамольного? Чем заслужила твою немилость?

— Ничего. А чем вызвано твое великодушное приглашение?

— Вот этим.

Лила взглядом указала на лежащий на столе конверт, который Элизабет не сразу заметила. Она узнала логотип и лишилась дара речи.

— Это… Это… Они не…

— Они — да! В этом конверте, который я имела смелость вскрыть, письмо, в котором сообщается, что два твоих рассказа приняты к опубликованию в книге, и чек на пятьсот долларов. Разве не чудесно?

— Чудесно! — воскликнула Элизабет. — Теперь у детей будут новые пальто и ботинки и нам не придется всю зиму есть одну треску. А мне мороженое оставили?

— Вот теперь я уверена, что прощена, — сказала Лила, и сестры рассмеялись.

Когда дети доели мороженое, их отправили наверх переодеться.

— Мы отметим «взрослый праздник» только после того, как уложим их спать. В холодильнике бутылка шампанского.

— Звучит обнадеживающе.

Лила попристальнее вгляделась в лицо сестры. Ничего обнадеживающего Лила не увидела. Перспектива пира с шампанским едва ли радовала Элизабет.

— Ты расскажешь мне о том, что с тобой происходит или будем ждать отправки в летний лагерь? Там, кажется, ты открыла мне великую тайну, сообщив, что у тебя начались месячные.

— О чем я должна тебе рассказать?

— О чем-то должна, хотя бы чтобы отблагодарить меня за первую публикацию. О чем-то таком, из-за чего у тебя подрагивает подбородок и темные круги под глазами.

— Не знала, что так плохо выгляжу.

— Точь-в-точь как мамаша Дракулы, когда иссяк источник свежей крови. Что с тобой? Я думала, мы сможем отпраздновать событие, а ты…

Элизабет рассказала Лиле о беседе с Кавано и его желании иметь «Фанта-Си» в фойе каждого из своих отелей.

— Так это же здорово, Лиззи! В чем проблема, помимо того, что тебе придется иметь дело с ним?

— Проблем так много, что и не перечислить, Лила! Я не могу с ходу упаковать чемодан и отправиться странствовать по свету. Слишком многое меня удерживает.

— Твои дети, возможно, только выиграют, если ты время от времени будешь оставлять их на кого-нибудь другого.

— А как насчет денег? Я ничего не понимаю в большом бизнесе. Ты можешь представить, сколько мне придется вложить в дело?

— Как я поняла, Кавано дает тебе ссуду. Не думай о вложениях, думай о прибыли, — сказала Лила, подмигнув. — Удивляюсь, как это ты руками и ногами не ухватилась за подобное предложение.

Элизабет потерла лоб, аспирин не помогал.

— Я не знаю, Лила…

Лила взяла Элизабет за руку и усадила за стол.

— Имеет ли твоя неуверенность какое-то отношение к одному нашему общему знакомому, а точнее, к твоему соседу?

Элизабет метнула в сторону сестры быстрый взгляд.

— Не знаю, о чем ты.

— Лиззи, — по-кошачьи мягко начала Лила, — дети рассказали мне об инциденте с Мэттом — о вазе с фруктами, о разлетевшихся листках…

— О боже!

— Они также сказали, что ты пришла в ярость, когда узнала, что он их прочел. — Лила еще больше понизила голос: — Теперь даже у меня хватит воображения, чтобы представить, что там могло быть написано. Это была одна из твоих фантазий, не так ли?

— Да, — угрюмо призналась Элизабет.

— И тебе стало стыдно?

— Ужасно…

— Поэтому ты его избегаешь?

— Как чумы. Я не представляю, что смогу разговаривать с ним, Лила!

— Всего лишь потому, что он прочел что-то из того, что ты насочиняла? Но это же смешно!

Лила видела, как краска медленно заливает лицо сестры от подбородка до корней волос. К тому же в светлых глазах ее появилось виноватое выражение. Элизабет вообще никогда не умела скрывать своих чувств.

— О нет, не только потому, что он прочел. Он прочел и претворил прочитанное в жизнь. Так, Лиззи?

— Что-то вроде этого, — призналась Элизабет.

— Тебе повезло.

Элизабет едва не подпрыгнула.

— Повезло? Лила, я думала, что умру от унижения!

Теперь пришла очередь Лилы удивляться:

— Он что, не свободен?

— Нет, конечно нет! Ну как ты не понимаешь? Он словно по нотам разыграл мою фантазию только потому, что думал, будто я этого хочу!

— Я умру, если не узнаю самые пикантные подробности! Но ты ведь и под страхом смерти мне ничего не расскажешь, даже если мы вновь окажемся в летнем лагере. Знаешь, Лиззи, я тебе кое-что скажу. Если я когда-нибудь полюблю… да, думаю, ты его любишь… я скуплю все инструкции по сексу, какие только смогу найти в продаже. Да, я подчеркну все хорошее, что смогу найти, помечу все иллюстрации, что придутся мне по вкусу, и передам это все моему воображаемому парню со словами: «Эй, Чарли, я слишком стеснительная, чтобы обсуждать с тобой свои тайные желания, но я буду рада, если ты станешь делать со мной то, что увидишь на помеченных страницах». Если Тед с пользой применил свои знания о тебе, о том, что ты чувствуешь и о чем думаешь, то это исключительный мужчина. И если тебе все еще требуется какое-то утешение, скажу, что этот парень влюблен в тебя по уши.

Элизабет вопросительно посмотрела на сестру.

— Откуда ты знаешь?

— Да это ясно как дважды два! Он весь извелся от ревности к Кавано. Не надо близко знать этого парня, чтобы догадаться. Послушай, — сказала Лила, вставая, — я собираюсь подняться наверх, проверить, чем занимаются дети. Ты останешься здесь и подумаешь, что ты собираешься делать со своей жизнью. Предложение Кавано похоже на мечту, которая может стать былью, но, с другой стороны, твой сосед, Тед Рэндольф, сам — мечта любой женщины. К тому же он ближе к дому.

Элизабет осталась одна и задумалась. Чего же она все-таки хочет от жизни? Если бы ей предстояло сделать выбор сейчас же, сию минуту, и получить то, о чем она мечтает, что бы она выбрала?

Ответ пришел сам собой. Конечно, Теда.

Чего было больше в ее чувствах, когда она узнала, что Тед прочел ее сочинение? Стыда за себя или обиды на него? Теперь уже ей стало окончательно ясно, что главным оставался стыд. Элизабет могла спокойно признаться себе в том, что никогда всерьез не думала, будто Рэндольф роется в мусорном баке, выискивая разорванные черновики. Не такой он человек. Да, Тед прочел рукопись, совершив преступление, равносильное прочтению чужого письма. Тяжкий грех, это верно. Но он признался и повинился, а потом объяснил, почему так произошло. И это объяснение вполне удовлетворило ее. Действительно, стоило поймать взглядом несколько ключевых слов, и избежать искушения было бы трудно даже святому.

Да, Тед использовал полученную информацию, но использовал для того, чтобы сделать ей приятное. И так ли это плохо? Лила, например, не разделяла ее точку зрения. Она считала, что он, напротив, умница и настоящее сокровище.

Действительно, стоит поразмыслить о том, так ли много на свете мужчин, которые настолько преданы женщине, что воплощают в жизнь ее фантазии. Такие чувственные экземпляры — редкость. Он сдерживал себя, терпеливо дожидаясь, пока она достигнет пика, и только потом позволил разрядку себе. И разве он сам по-настоящему не получал удовольствие от того, что продлевал ее наслаждение? Она должна была благодарить его за то, что он такой выдающийся любовник, а не осуждать. Но вместо благодарности Тед получил пощечину.

По дороге наверх Элизабет встретила Лилу и детей, спускавшихся вниз.

— Мы готовы, но ты идешь не в том направлении.

С головокружительной решимостью Элизабет выпалила:

— Лила, ты на меня не очень обидишься, если я не пойду с тобой ужинать?

— Мама!

— Мы хотим идти с тетей Лилой. Она просила нас…

— Вы можете идти, — торопливо заверила детей Элизабет. — Если, конечно, тетя Лила не против пойти с вами без меня.

— Не против, если на это есть серьезная причина. — Лила пристально посмотрела на сестру.

— Причина есть.

Лила усмехнулась:

— Нет, я не возражаю, чтобы ты отдохнула без нас. Пошли, ребята!

Дети рысцой побежали за тетей, боясь, как бы мама не передумала.

— Лила, я не думаю, что продолжу писать фантазии, так что, пожалуйста, больше не проси меня об этом.

— Почему нет?

— Потому что они обостряют мои желания и вообще… это слишком личное. Давно пора прекратить мечтать о том, что кто-то любит меня, и о том, что я кого-то люблю, и… начать любить по-настоящему, на самом деле. Знаешь ли, это совсем другое дело.

— Нет, я не знаю. Но я знаю, что ты веришь в то, о чем говоришь.

— Когда-нибудь и ты об этом узнаешь.

Лилу не убедили слова сестры, но она нежно улыбнулась и сказала:

— Будь счастлива с ним, Лиззи. Ты заслужила это.

Она подняла на плечо небольшую дорожную сумку.

— Я — оптимистка. Я пригласила детей переночевать у меня и уже собрала их вещи.

Затем Лила со смехом выскочила из дома.

Элизабет подождала, пока захлопнется входная дверь, потом побежала в ванную, налила теплой воды, добавила ароматной пены, взбила ее в пузырьки и с наслаждением погрузилась в воду. После того как пена опала, она вышла и отправилась в спальню. Открыв платяной шкаф, она надолго задумалась.

Но через двадцать минут была уже готова. Проходя через кухню, Элизабет захватила из холодильника бутылку шампанского, купленного Лилой, и оставила ее у двери черного хода.

Тед смотрел телевизор на своей застекленной веранде. Элизабет постучала и увидела его радостно-удивленный взгляд. В следующее мгновение Тед уже напустил на себя суровость, но первая, непроизвольная, реакция на ее появление показалась Элизабет обнадеживающей. Она мудро решила, что все остальное — игра. Нарочито медленно, изображая раздражение по поводу внезапного вторжения, Тед встал с кресла. На этот раз он не стал приглушать телевизор, как того требовала обычная вежливость. Он отворил дверь, но продолжал молчать.

— Можно мне войти? — спросила Элизабет.

Он отступил, пропуская ее внутрь. На веранде было тепло и пахло им. Шерстяным свитером, мокрыми после мытья волосами и его одеколоном. Элизабет подняла глаза и облизнула губы.

— Мне жаль, что я тебя ударила. Я страшно разозлилась, в противном случае я бы никогда себе этого не позволила…

Она замолчала, переводя дыхание. Элизабет в отличие от своей сестры никогда не была импульсивной. Что, если план не сработает?

— Я… я думала об этом несколько дней и поняла, что мои обвинения были смехотворными. Я знаю, что ты не копался в моем мусоре…

— Элизабет, что ты тут делаешь? — холодно перебил ее Тед. — Сменила гнев на милость? Ты хочешь, чтобы я воплотил в жизнь очередную из твоих фантазий?

«Я получила по заслугам, — призналась себе Элизабет. — Так что не стоит акцентировать внимание на неприятном. Пусть на этот раз грубость сойдет ему с рук. Но только на этот раз. Сегодня никакого кнута, только пряник». И она подняла глаза, а улыбка ее была столь же обольстительной, как и слова, что она прошептала:

— Нет, я пришла воплощать в жизнь твои фантазии, Тед.

— А я всегда думал, что ты у нас паинька!

Элизабет легонько укусила его в плечо и с милой улыбкой спросила:

— Я себя дискредитировала, верно?

Тед вздохнул:

— Есть немного.

Элизабет положила голову ему на плечо.

— Честно говоря, я сама не знаю, как у меня хватило смелости прийти к тебе. Пришлось наступить на горло собственной гордости и буквально вытолкнуть себя из дома, словно всю жизнь я только и делала, что набиралась храбрости для этого поступка.

Тед засмеялся, отчего его мускулистая обнаженная грудь, которую Элизабет безмятежно ласкала нежными пальчиками, начала вздрагивать.

— Ты знаешь, я был сражен наповал, когда ты развязала пояс.

— Сказать, что ты остолбенел, значит не сказать ничего!

Тед повернул голову и серьезно посмотрел на Элизабет.

— Я не был уверен, что ты не привидение.

— Но я здесь, рядом с тобой!

Тед перекатился на живот, опираясь на локти так, что Элизабет оказалась под ним, зажатая с обеих сторон.

— Теперь-то я знаю, что ты не привидение. Ты живая, очень живая…

Он поцеловал ее, и оба с приятным удивлением осознали, что еще не так измотаны, как им казалось. Он уже был тверд и готов к новому раунду, и его ласковый шепот был более чем вдохновляющим.

— Сердце у меня чуть не остановилось, когда ты протянула руку к моей ширинке и начала расстегивать молнию, — хрипло прошептал он. — И где это ты научилась номеру с шампанским?

— Я его придумала.

— Совершенное произведение искусства! — то ли прорычал, то ли проворковал он.

Элизабет рассмеялась:

— Я же говорила тебе, что хочу воплотить в жизнь твои мечты.

— Ты превзошла себя.

Он взял в ладонь сперва левую грудь, потом правую и поцеловал каждую по очереди.

— Ты так здорово выглядела в «Тедди».

— Тогда почему ты не дал мне поносить его подольше?

— Потому что лучше всего ты смотрелась, когда снимала его.

— Когда мы снимали его.

— Мне показалось, что тебе нужно помочь с застежкой.

Он поцеловал ее в шею.

Не без колебаний Элизабет увернулась от его поцелуя, потому что знала, что, до того как они вновь погрузятся в любовный дурман, необходимо кое-что прояснить.

— Тед!

— ???

— Ты ведь собираешься жениться на мне, не так ли?

Рэндольф приподнялся на локте и посмотрел сверху вниз на ее встревоженное лицо.

— Я еще не уверен. Ты хорошо готовишь?

Элизабет ущипнула его за ягодицу, и Тед взвыл от боли.

— Ой! Ну ладно, ладно. Я согласен на тебе жениться! — Он засмеялся и прижал ее к себе. — Да, черт возьми! Я собираюсь на тебе жениться. Зная, как работает твое воображение, я не могу позволить тебе свободно разгуливать в мире, где вокруг полно мужчин. Особенно с этим логотипом на заднем стекле машины.

— Я бы никогда не сделала того, что сделала этой ночью. Я бы вообще никогда здесь не появилась, если бы не была безнадежно влюблена в тебя.

Серьезность, с которой Элизабет произнесла эти слова, заставила Теда нахмуриться.

— Знаешь что, — сказал он, ласково погладив ее по щеке, — если бы ты не проявила инициативу, я бы сделал первый шаг. Я бы проглотил обиду и злость, забыл бы о гордости и пришел добиваться тебя. Я очень сильно тебя хотел, и не только для постели. Хотя в постели ты выглядишь роскошно. — Он обвел взглядом ее нагое тело, медленно, с удовольствием, и этот взгляд был лучшим комплиментом. — Ты нужна мне для жизни, Элизабет.

— А Мэтт и Мэган?

— Весь комплект, полностью.

— Ты не привык к их шалостям и выходкам. Ты даже не представляешь, какими надоедливыми…

— Тсс! Я научусь быть родителем. Я хочу научиться быть хорошим отцом твоим детям. А теперь помолчи, пожалуйста, и дай мне сказать тебе, как сильно я тебя люблю.

Элизабет повиновалась и затихла. Он провел рукой по ее светлым вьющимся волосам.

— Я люблю тебя, Элизабет. Признаться честно, вначале я только желал тебя. Я хотел заниматься с тобой любовью тысячу раз подряд, без перерыва.

У Элизабет от удовольствия по телу побежали мурашки.

— Затем мне довелось узнать, что ты за человек. Мне все еще хочется быть внутри тебя все время, но мне также хочется царить в твоих мыслях, в твоем сердце. Я был циником. Я не верил в то, что на свете бывает любовь с первого взгляда. Я вообще не верил, что любовь может быть такой, как ее описывают в книгах. Это верно. Но теперь я знаю, что такое влюбиться. Я влюбился в тебя в тот миг, когда снимал тебя с дерева и отцеплял твою нижнюю юбку от сучка.

— А я знала о любви все… Из своих фантазий! — Нежно и бережно она коснулась губами его губ. — Но я никак не ожидала найти героя на заднем дворе собственного дома. Мне не надо расширять дело, бросая новый вызов судьбе. Все, что мне надо, это…

— Эй, погоди, что это ты там болтаешь насчет расширения дела?

— Ничего. Сейчас это уже не имеет значения. Адам пригласил меня сегодня на ленч и сделал мне предложение.

— Какое предложение?

— Тед, я же объяснила, сейчас это уже неважно. Я собираюсь выйти за тебя замуж.

— Что за предложение? — упрямо повторил Тед.

Понимая, что он теперь от нее не отстанет, Элизабет в общих чертах передала ему суть предложения Кавано.

— Но теперь, конечно, я позвоню и скажу, что отказываюсь.

— Но почему?

Элизабет смотрела на Теда в изумлении, у нее даже вырвался нервный смешок:

— Почему? Да потому что я едва ли смогу одновременно быть женой, матерью и управлять сетью магазинов.

Тед лег поудобнее, подперев голову ладонью.

— Почему нет? Я собираюсь стать мужем и при этом не намерен бросать дело. Если у меня есть бизнес, то почему ты должна лишиться профессионального роста? Если ты хочешь расширить дело, надо соглашаться.

Элизабет несколько раз пыталась заговорить, но ничего путного не выходило: мысли путались, отказываясь выстраиваться в стройную цепочку. Наконец она рассмеялась и сказала:

— То, что мне предложил Адам, — чудесная возможность, которая представляется не каждый день.

— Тогда хватай ее скорей! — Тед звонко чмокнул Элизабет в губы и добавил: — Вот тебе мое благословение.

— Мне надо еще немного подумать, но должна сказать, что идея кажется все более заманчивой.

Она намотала на палец завиток темных волос на его груди и сквозь полуопущенные ресницы взглянула на Теда.

— А как насчет Адама? Мне придется проводить с ним много времени. Ты больше не ревнуешь к нему?

— Нисколько. Ведь не у него на коленях ты сидела не так давно, и не его язык слизывал с твоих сосков шампанское. И твой нежный, мягкий ротик не сжимался вокруг…

Элизабет положила ладонь ему на бедра.

— Довольно слов!

Тед усмехнулся:

— Кроме того, я не могу слишком сильно на него сердиться. Этот парень сделал мне состояние.

Элизабет с интересом посмотрела на Теда, повернувшись на бок и приподнявшись на локте.

— Каждый грамм бетона, вложенный в строительство отеля «Кавано», поставлен компанией Рэндольфа. Разве ты этого не знала?

Элизабет покачала головой.

— Сомневаюсь, что и Адам в курсе, поскольку я работал через подрядчика. Но, отвечая на твой главный вопрос, скажу: нет, я не ревную к Кавано. Больше не ревную. И не могу винить его за то, что ты ему нравишься.

Элизабет порозовела от удовольствия.

— Между нами нет сексуального влечения. Я ему нравлюсь. Он нравится мне, но я никогда бы не смогла любить такого, как он. Адам одержим идеями, слишком зациклен на бизнесе, слишком амбициозен, слишком напорист.

Тед перекатился на спину и закинул руки за голову.

— А какого мужчину ты могла бы полюбить?

Он был так горд и доволен собой, что Элизабет не смогла сдержать улыбки. Она забралась на него сверху, склонившись лицом к его лицу. Ей нравилось наблюдать, как от желания меняется цвет его глаз.

— Такого, как ты. — Она нежно поцеловала его в губы, промурлыкав: — Того, кто вышел из моих фантазий!..