Андрей Мягков — великий актер и автор бестселлеров о сыщике по прозвищу Сивый Мерин. В новой книге каждая мелочь имеет двойное дно, а повествование закручивается таким образом, что даже самый заядлый любитель детективов до самого конца не будет догадываться, что к чему.
v 1.0 — создание fb2 — (StudioR)
Что-то его разбудило.
Он открыл глаза. Обе стрелки стенного будильника замерли на цифре «1». Спросонья Мерин долго не мог понять, который же теперь час: второй, что ли? Да, похоже, пять минут второго. Ночь. Он набрал на мобильнике знакомые цифры, принялся считать длинные гудки: …семь, восемь, девять… После тринадцатого хотел отключить связь, но как раз вслед за чёртовой дюжиной в трубке раздался женский голос: «Да. Алё. Я слушаю. Игорь, я слушаю».
И тогда он сказал:
— Ника, это я.
Последовала долгая пауза. Он повторил:
— Это я, Ник.
Делать этого не следовало, потому что глупо — она же назвала его по имени. И всё-таки он повторил ещё раз:
— Это я.
Она сказала:
— Я поняла. Слушаю.
Мерин не был готов к разговору, не ожидал, что на этот раз жена ему ответит. Последние две недели Вероника не реагировала на его звонки. Поэтому после бессмысленных «это я, это я» никакие другие слова мучительно не приходили на ум. Его охватила паника. Он смог только ещё раз произнести то, что смог:
— Ника… Вероника… Никочка… Это я.
В ответ раздались глухие рыдания…
Они встретились случайно. Странно. Их знакомству предшествовало нечто необъяснимое. «Мистика, не иначе» — к такому выводу они приходили всякий раз, когда впоследствии часто вспоминали тот день — 5 марта.
От яркого солнца небо казалось каким-то белёсым. Сивым.
Веронике Калашниковой завтра исполнится семнадцать.
Градусник за окном показывал плюс восемь. Не весна — недоразумение: ни без пальто не выйдешь, ни без колготок.
Кружилась голова, всё тело томилось ужасно. Нестерпимо хотелось чего-то.
Недавно прозвенел последний звонок. Вчера был последний школьный экзамен. Завтра ей выдадут аттестат. Аттестат зрелости.
Зрелости — чего?
Что за глупость такая и с чем её едят, эту «зрелость»?
Зреют овощи. Фрукты зреют. Их срывают и едят.
Ну так срывайте же! И ешьте! Вот я! Завтра я созрею!
Нет. Не хотят. Все сыты?
Как же ноет всё тело!!!
От яркого солнца небо казалось каким-то сивым. Белёсым.
Термометр ничего не показывал — его давно разбили и до сих пор не удосужились заменить новым.
Люди за окном оделись кто во что горазд — соответственно возрасту и опыту прожитых лет: зимние пальто перемежались футболками и короткими юбками.
Завтра 6 марта, ему стукнет двадцать один. Очко. В путь отправится второй год третьего десятка. Третьего! Можно сойти с ума! Старость — не радость.
…Как же хорошо было во сне!
То, что ни с каким Петькой ни в какое кино она не пойдёт, стало ясно задолго до полного пробуждения, вслед за первым промельком сознания: ещё не раскрылись створки её век, не шелохнулись ресничные шторы, а золотой медалист Пётр Смородин уже был категорически отвергнут. Ну и что, что договаривались? Какое кино, когда нет сил от того, что всё болит и ноет?! Опять в тёмном зале будет щекотно гладить её колено и приглашать «на чашечку кофе». Далась ему эта чашечка.
Ровно в десять с минутами незнакомый голос сказал: «Встань. Прими душ. Оденься повыигрышней и поезжай на Пятницкую улицу».
Сказал так отчётливо и громко, что сон вмиг сдуло.
Она вскочила с диванчика, сунула ноги в тапочки.
— Мама, это ты?
— Что, детка? — Лидия Андреевна вошла в комнату.
— Это ты сказала?
— Что я сказала?
— Про Пятницкую?
— Какую пятницу, деточка? Пятница была вчера, а сегодня…
— Про улицу.
— Про улицу? — Лидия Андреевна коротко помолчала. — Тебе, должно быть, что-то приснилось эдакое?..
…Минут через десять Виктория, умытая, тщательно причёсанная, спросила:
— Мама, я выигрышно оделась?
Лидия Андреевна помолчала подольше:
— Ты о чём, милая?
— Ну — выигрышно?
— Если на улицу, то слишком легко. По радио передавали…
— Мама, выигрышно?!
Мама не ответила.
…Виктория выскочила из автобуса и с размаху налетела на какого-то незнакомого мужчину…
…Просыпаться решительно не хотелось. По собственной воле он ни за что бы не оторвал голову от подушки, но чья-то сильная рука подняла его с постели, и кто-то незнакомый сказал: «Давай на Пятницкую».
Электронные часы застряли на странной цифре: 11–11. Он долго с недоверием смотрел на циферблат и только после того, как последняя единица сменилась двойкой, начал одеваться.
— Сынок, поспал бы. В пять утра ведь лёг.
— Не могу. Мне на Пятницкую надо.
— Что в пятницу? — Не расслышала Людмила Васильевна.
— На улицу Пятницкую.
— На улицу? Зачем?
— Мама, не спрашивай. Я сам не знаю.
Людмила Васильевна забеспокоилась:
— Милый, ты не отдохнул после вчерашнего. Поспи ещё…
…Из переулка он свернул на Пятницкую и не успел сделать несколько шагов, как на него с размаху налетело нечто, вывалившееся из автобуса…
Упали они оба.
Мерин попытался подхватить врезавшееся в него тело, но всё произошло так неожиданно и быстро, что это ему не удалось. Более того, падая, он угодил лбом в фонарный столб и на доли секунды потерял сознание. Придя же в себя, обнаружил неподалёку расположившуюся на мокром тротуаре девушку.
— Меня зовут Вероника, — представилась та, как только Мерин открыл глаза. Обе её коленки были содраны в кровь, она занималась тем, что плевала на платочек и смачивала раны. — А вас?
— Игорь. Вам помочь?
— Спасибо, Игорь, не надо. Вину в столкновении беру на себя, равно как и затраты по ремонту. Вас это устроит?
— Какие затраты? — не понял Мерин.
— На ремонт.
— А-а-а. Да мне вроде ремонтировать-то нечего. Разве что джинсы. В отличие от вас. От тебя, — тут же поправился он и протянул руку: — Давай помогу.
— Спасибо, я сама.
Она проворно вскочила на ноги, но тут же скривила физиономию и снова опустилась на асфальт.
— Ой!
— Что, больно?
— Нет. Приятно.
— Дай посмотрю.
— Смотри. Чего давать-то?
Мерин присел на корточки рядом с девушкой, потрогал содранные коленки.
— Да-а-а, — протянул он многозначительно, — к врачу надо. Столбняк может быть.
— Че-го-о?
— Столбняк, говорю…
— Ага. Сейчас. Разбежался. Дай руку, «столбняк».
Она опять попыталась подняться.
— Тьфу, чёрт, ещё приятней. Посижу немного. Ты иди.
— Куда?
— На Кудыкину гору, «куда-а-а», — беззлобно огрызнулась девушка. — Никогда не спрашивай «куда?». Пути не будет. Иди, куда шёл.
— Да я в общем-то никуда и не шёл.
Вероника глянула на него недоверчиво.
— Это как?
— Да так. Проснулся и поехал.
— И далеко поехал?
— Вот сюда, на Пятницкую.
— Зачем?
Мерин разозлился:
— Ты так много вопросов задаёшь. Я себя подследственным чувствую. Вставай лучше, дойдём до аптеки. Или что — совсем не можешь? Давай я один схожу…
— Дай руку.
Она неспешно поднялась, потопталась на месте.
— Нормально. Слухи о моей кончине несколько преувеличены. Знаешь откуда это?
— Что «это»?
— Эта цитата. Знаешь?
Мерин не знал.
— Опять вопрос, — недовольно проворчал он. — Ты зачем меня допрашиваешь?
— Значит, не знаешь. Ладно, заткнулась. Поехали.
Какое-то время они шли молча. Вероника прихрамывала, мёртвой хваткой вцепившись в меринский локоть. Тот старательно прилаживался к коротким шажкам незнакомки. Колкость её груди придавала телу непристойное волнение.
«Красивый получился мальчик. Студент, наверное. Хотя — какой он «мальчик»? Взрослый дядя. Лет под тридцать. На тринадцать лет старше. Ну и что? У родителей разница десять и ничего, живут, меня вот родили. Интересно, зачем он приехал на Пятницкую?»
— Ты где живёшь?
— Зачем тебе? На Беговой.
— На Бегово-о-о-ой?! — протянула она удивлённо.
— Да. А что?
— Это ж у чёрта на куличиках.
Мерин помолчал, потом спросил:
— На каких куличиках?
— Ну в смысле — очень далеко отсюда.
— Да, не близко. Но это не на куличиках, а на рогах: у чёрта на рогах. А ты?
— И я на рогах. Кутузовский проспект. Знаешь?
— Угу.
«Бойкая девочка. Ничего себе, только курносая слишком. Студентка? Да нет, вряд ли. Мелкота совсем, в классе девятом, не более того. Максимум пятнадцать с небольшим гаком. Зачем я приехал на Пятницкую? Спать бы да спать. Точно шило кто в задницу всадил. Джинсы порвал, не отстираются. Да-а, вчерашний «дипломный разгул» боком обошёлся. Это сколько ж было выпито? Мало того что ноги и без того с трудом держат, так теперь эта пигалица его заместо костыля приспособила. Ишь, повисла. Интересно, нарочно она грудью об меня трётся или правда коленки болят? Сильно поцарапалась. Молодец, не ноет».
Молчание нарушила Вероника:
— А аптека тут близко?
— Понятия не имею.
— Ты же сказал — идём в аптеку.
— Я думал, ты знаешь.
— Я здесь вообще первый раз в жизни.
— Тогда зачем тебя сюда занесло?
Вместо ответа она остановилась, заглянула ему в глаза, спросила очень серьёзно:
— Скажи, я выигрышно одета?
Мерин внимательно посмотрел на спутницу. Впечатление полной идиотки она не производила. Он не нашёл ничего лучшего, как сказать:
— Чего-о-о?
Уж больно ему не хотелось так быстро разочаровываться в новой знакомой.
Вероника повторила:
— Я говорю — выигрышно?
— Что выигрышно-то?
— Одета.
Одета она действительно была не по сезону — без пальто, хотя под ногами то и дело хрустели нерастаявшие лужи, в дошкольно короткой юбке, голые ноги, кофточка какая-то несерьёзная нараспашку… туфельки… Он ещё раз прикинулся тугим на уши:
— Одета?
— Да. Одета, одета. Ты что, глухой? Выигрышно?
— Я не знаю что ответить, — признался наконец Мерин. — Одета ты не по сезону, это точно. Это я вижу. Вон, дрожишь от холода. А «выигрышно» ли это? Не знаю… Э-э-э… Смотря, наверное, э-э-э-э-э, с кем играть… и… э-э-э… что хотеть, а-а-а-а, выиграть… Э-э-э-а-а-а-э… — В попытке не упустить ускользающие мыслишки он принялся «экать» и «акать» после каждого слова, как это делают убогие радио— и тележурналисты.
— Скажите пожалуйста, где здесь ближайшая аптека? — Вероника обратилась к проходящей мимо женщине. К своему спутнику она, похоже, потеряла всякий интерес. Ну что может быть интересного, если не он, а совсем даже другой кто-то утром сегодня наказал ей «выигрышно одеться»? А этот даже не понимает о чём речь? Ничего! Ничего не может быть интересного в таком человеке. Ну, высокий. Ну, смазливый, да. И что? Да ничего. Тем более намного её старше… Впрочем, это-то как раз может быть и не так страшно, к лучшему даже: жизненный опыт… Вот ведь родители её…
Женщина что-то говорила.
— Здесь поблизости нет аптек. Это вам надо сесть на любой троллейбус, проехать две остановки…
… «жизненный опыт — это очень важно, деточка, у нашего папы к моменту твоего появления на свет уже был солидный жизненный опыт…»…
— …потом пройти немного вперёд, свернуть в этот… как его… переулок… забыла… его переименовали недавно…
…Опыт — опытом, но почему так ноет всё тело? Ударилась коленками, а болит всё тело. Просто ужас какой-то…
— … вроде Кисловский назывался… или Кисловый… не помню, что-то с кислым, с кислотой… А теперь… Вы спросите ещё у кого-нибудь.
Вероника умоляюще взглянула на Мерина.
— Игорь, я устала.
— Хочешь, я доеду до аптеки, ты посиди пока. Куплю бинт, йод…
— Игорь, ты зачем на Пятницкую приехал?
— Ну вот опять двадцать пять. Чтобы с тобой столкнуться и джинсы порвать. А ты?
— А я с тобой. Столкнуться. Коленки разбить.
И вдруг остановилась:
— Смотри! Что это?
На дверях невзрачного дома висела табличка с надписью: Гостиница «Отдых» 1 час — 100 долларов. Комплекс дополнительных услуг.
— Что это, Игорь? — почему-то шёпотом повторила девушка.
Мерин почувствовал, как заливается краской, ладони моментально взмокли. Сказал небрежно:
— А что тут непонятного? Приглашают отдохнуть.
— За сто долларов?! — ахнула Вероника.
— Да. За сто. Это не так много, если учесть дополнительный комплекс.
— А это что?
— Что за комплекс дополнительных услуг? Боюсь соврать, я давно здесь не был, а запросы отдыхающих быстро растут. Думаю, на сегодняшний день в услуги входят чистые простыни, наволочки, пододеяльники. Хочешь зайти?
Мерин задал этот вопрос в расчёте на оценку девушкой его незаурядного юмора, но быстро понял, что просчитался. Она спросила:
— А у тебя что — есть двести долларов?
— Почему двести? — Он осторожно улыбнулся. — Пускают за сто.
— Ну не один же ты пойдёшь, — возмутилась девушка.
Мерин внимательно осмотрел новую знакомую. Нет, иронии там не ночевало ни во взгляде, ни в словах, ни в интонации…
— Да, одному там, думаю, будет несколько одиноко, — ещё раз попытался сострить Мерин. Вероника не улыбнулась. Тогда он широким театральным жестом распахнул входную дверь гостиницы «Отдых» и по-шталмейстерски (очень смешно, как ему показалось) произнёс: «Прошу на арену!»
Девушка долго не отводила от него испуганного взгляда. Выражение вмиг побелевшего лица её менялось с быстротой вихревого снежного промелька: от наивного детского доверия к горькой жизненной умудрённости. Игорь даже испугался.
— Проходи, проходи, не бойся. В «дополнительные услуги» наверняка входят и бинт, и йод… так что… починим коленки…
— А деньги? — неслышно пролепетала девушка.
— Что? Деньги? Какие деньги? А-а-а, де-е-е-ньги… Да разве в них счастье? Найдём, куда они денутся, тоже мне проблема… Деньги, я давно обратил внимание, имеют особенность появляться так же неожиданно, как и исчезать. Бывает — ни копья за пазухой, шарь ни шарь, и вдруг — не было ни гроша да вдруг алтын. Это ещё классик заметил. Читала Островского?..
Он хотел сказать ещё что-то, но осёкся на полуслове: девушка неожиданно низко наклонила голову и как в омут шагнула в открытую дверь гостиницы. Мерин, мысленно переведя содержимое своего кошелька в конвертируемую валюту, последовал за ней.
…Впоследствии они часто вспоминали этот день: «А помнишь, ты спросила…», «Не-е-т, это не я, это как раз ты спросил…», «Я не мог спросить такую глупость. Ты сказала…», «Я этого не говорила, зачем ты выдумываешь? Мы вошли, я села на стул…», «Верка, не ври, ты сразу на кровать плюхнулась…», «Я?!», «Ну не я же…», «На кровать?!», «Именно на кровать. Я ещё удивился — есть же стулья…», «Дурак ты. Удивился он! Чему же тут было удивляться?»…
…Кроме неширокой кровати, ободранного журнального столика и двух шатких стульев в комнате ничего не было.
Вероника подошла к окну и долго разглядывала Пятницкую улицу. Мерин стоял рядом, тщетно пытаясь унять не в меру разгулявшееся дыхание. Наконец она сказала:
— Холодно.
Он снял с себя куртку, накинул ей на плечи. Она дрожала всем телом, даже затылок вздрагивал.
«Конечно, в такую погоду без пальто, в одной кофточке, ноги голые!..» — подумал Мерин. Вслух он сказал:
— Давай я схожу за йодом.
Она не ответила. Потом еле слышно согласилась:
— Давай.
Он не двинулся с места. Горело лицо, уши, шея… Сказал повелительно:
— Сядь на кровать.
Она замерла. Не сразу повернулась к нему всем телом. По щекам текли слёзы, глаза выражали изумление, испуг, радость…
— Зачем?!!?
— Чего ты ревёшь-то? Что — так больно?
Она улыбнулась, кивнула утвердительно:
— Ага. Столбняк начинается.
— Сядь, я посмотрю.
Она покорно села на край кровати.
Мерин отвернулся, занял её место у окна, долго разглядывал автомобильный поток на Пятницкой улице.
Она сняла туфли, легла, не раздеваясь, с головой укрылась одеялом.
Мерин спросил:
— У тебя тройное имя: Вера, Ника и Вероника. Мне как тебя называть?
Она не ответила…
…На выходе из гостиницы пожилая женщина протянула ему квитанцию: двести долларов. Мерин положил перед ней паспорт. Взял спутницу за руку и вывел на улицу.
…В такси они сели на заднее сиденье. Шофёр долго ждал указаний, наконец спросил:
— Ну? Молчать будем или поедем куда?
— Кутузовский проспект, пожалуйста, — пропищала Вероника.
— Нет, нет. Беговая. Беговая улица. — В голосе Мерина звучала непоколебимость.
— Я не понял, — не оборачиваясь, заявил шофёр. Он был явно не в духе.
— Хорошо, пусть Беговая, — так же тоненько согласилась девушка.
Машина негодующе рванулась с места.
Первые несколько километров они молчали. Потом Вероника прошептала:
— Тебе сколько лет?
— Двадцать один, — так же шёпотом ответил Мерин.
— Как хорошо. Я думала, ты старый.
— Третий десяток — не шутка.
Какое-то время он не задавал мучающий его вопрос. Наконец решился:
— А тебе?
Девушка слегка сжала его руку:
— Не волнуйся, я совершеннолетняя. Восемнадцатый.
— Я не волнуюсь. Твоя как фамилия?
— Калашникова.
Мерин недоверчиво на неё посмотрел. Она улыбнулась.
— Все так думают. Нет, к изобретателю автомата никакого отношения не имею. Однофамилица. Не бойся.
— Я не боюсь. Будешь Мерина.
— Что?
— Мерина, говорю, будешь.
— Почему?
— Это моя фамилия.
Она отобрала от него свою вспотевшую ладошку, отвернулась к окну.
Дорога была забита машинами, ехали медленно.
Она спросила, не поворачивая головы:
— А что означает выражение: «Врёт как сивый мерин»?
— Не знаю, — неохотно признался Игорь.
В своё время он долго и безуспешно интересовался этим вопросом.
— А что такое «мерин» — знаешь?
— Это знаю. Жеребец. — Он помолчал и добавил: — Выхолощенный жеребец.
Вероника взглянула на него с ужасом.
— Тогда, может, мне лучше Жеребцовой? Виктория Жеребцова. Красиво.
— Нет. Мерина.
— …Мама, познакомься, это моя жена, — сказал Мерин, как только Людмила Васильевна открыла дверь. — Виктория Мерина. В девичестве Калашникова. К автоматчику не имеет отношения. Однофамилица. Это моя мама. Людмила Васильевна Мерина-Яблонская.
— Людмила Васильевна, — ошарашенно подтвердила та.
— Здрасьти, — пискнула Вероника.
Все трое надолго замолчали. Пауза затянулась.
— Мы сейчас уедем, долг отдать надо, потом вернёмся. У тебя найдётся что-нибудь поесть? Мы голодные. — Не дожидаясь ответа, Мерин шмыгнул в свою комнату, предоставляя женщинам возможность приглядеться друг к другу.
— Вероникочка, скажите… вам… вы… вас… э-э-э-э — Людмила Васильевна решила взять инициативу в свои руки, но сформулировать мысль ей долго не удавалось, — вам… вы… э-э-э…
Вероника ринулась ей на подмогу.
— Давно ли мы знакомы с Игорем? Как вам сказать? Не очень, — дипломатично уклонилась она от конкретики.
— А, э-э-э-э… вы… вам… э-э-э, — продолжала интересоваться Людмила Васильевна.
— Сколько мне лет? Да? Уже восемнадцатый. Это просто я выгляжу молодо. Я школу закончила.
— А почему Игорь… э-э… вам… вас… сказал?.. э-э-э…
— Почему он сказал про меня «жена»? Вы это хотите спросить? Не знаю. Я сама удивилась. Мы ведь ещё не расписаны.
Людмила Васильевна сделала несколько глубоких вдохов и с облегчением почувствовала, что ей перестало не хватать воздуха.
— Ну и ладно. И проходите. И не волнуйтесь. Садитесь, пожалуйста, отдыхайте. Я сейчас. Ах, как же всё в жизни идёт по кругу! — исчезая в кухне, поделилась она с «невесткой» своими давними воспоминаниями, — как всё повторяется: когда Игорёк родился, мне тоже не было восемнадцати…
…День рождения сына, наречённого Всеволодом, Вероника и Мерин всегда отмечали два раза в году: 5 декабря, как положено, и 5 марта.
С Шурой всё произошло очень неожиданно.
Недостатка в мужском внимании Александра Величко не испытывала никогда. В детском садике её называли не иначе, как «наша куколка». В школе на рано и удачно сформировавшуюся девочку стали заглядываться молодые педагоги. А ближе к концу овладения средним образованием она проторила себе дорожку в ближайшую женскую консультацию и не однажды прибегала к советам, а подчас и настояниям её многоопытных сотрудниц. Она была на удивление по уши моментально влюбчива и не менее моментально «разлюбчива», как выразился один из её безутешных поклонников. Всё происходило как-то само собой, тем более что расставания с избранниками протекали для Шурочки «без бурь, без слёз и без заламыванья рук». Влюблялась она искренне, отдавалась любви безоглядно, и кто виноват, что новое, как правило, неизмеримо более сильное чувство возникало намного раньше, чем ей самой того хотелось. Свою будущую профессию Шура тоже выбрала по принципу необязательности строгого соблюдения монашеского образа жизни: после окончания одиннадцатилетки она закончила годичные курсы секретарш и без колебаний, с радостью, с широко распростёртыми объятиями начальника отдела кадров Московского уголовного розыска была принята в штат знаменитого заведения, известного своим почти исключительно мужским контингентом.
К моменту появления в МУРе Игоря Мерина Шура Величко, одарив перед тем своей секретарской исполнительностью нескольких начальников нескольких отделов, была сослана к полковнице Клеопатре Сильвестровне Сидоровой — начальнице отдела по особо важным делам. И если поначалу для Шуры это её очередное служебное перемещение действительно выглядело настоящей ссылкой, то довольно скоро она убедилась в очевидной выгоде своего нового места службы: теперь можно было не скрывать от патронов свои очередные увлечения и не испытывать на себе приступов их неудержимой начальственной ревности. Свобода! А она, как известно, рождает бессчётное множество желаний и возможностей их реализации.
Первое же появление Мерина в приёмной Клеопатры Сильвестровны произвело на Шуру сильное впечатление: она влюбилась. И с нетерпением стала ждать второго его появления. Оно затянулось надолго, очень надолго, чуть ли не на целую неделю. Нетерпение Шуры уже грозило перерасти в нервный срыв, но надо отдать ей должное — она провела эти бесконечно долгие дни не без пользы для себя: она узнала всё, что относилось к личной жизни возлюбленного: холост, бездетен, женскими путами не обременён. В результате проделанной работы чувство её окрепло, возмужало и готовность к отражению любой конкуренции стала очевидной. Вызывать же ответные чувства избранника было для Шуры Величко делом техники, которой секретарша полковницы владела в безмерном совершенстве. И когда наконец случилось-таки второе прошествие Игоря Мерина в приёмную Сидоровой, Шура умело взнуздала любимого конька, подняла забрало и очертя голову ринулась в бой:
— Игорь Всеволодович, скажите, чем объяснить тот факт, что вы так формально со мной здороваетесь? Я что-нибудь не так сделала?
— Что-о? — обалдел Мерин. Он недавно только был принят в это известное своей строгостью нравов учреждение, не успел ещё убедиться в том, что строгость эта сильно преувеличена, и никак не ожидал столь откровенно кокетливого внимания по отношению к своей персоне. — Почему «формально»?
— Вот и я спрашиваю — почему? Идёте мимо, не улыбнётесь. А ваше «здрасьте» звучит так холодно, что я замерзаю и перестаю ощущать себя женщиной. А я женщина, Игорь. — В подтверждение сказанного Шура очаровательно обнажила зубки, при этом богатая размерами грудь её, без видимых усилий со стороны владелицы, призывно шевельнулась. — Не возражаете, если я буду обращаться к вам без отчества? На «ты» мы перейдём позже, после соблюдения необходимых формальностей. — Она захохотала. — Не возражаете?
Мерин не возражал, но повёл себя не по-мужски: продолжению светской беседы он предпочёл спешную ретировку.
Долгое время молодой сотрудник МУРа старательно избегал встреч один на один с Александрой Леонидовной. Когда же возникала необходимость посещения кабинета начальницы отдела, то он пересекал секретарский «предбанник» стремительной трусцой.
Но жизнь текла своим чередом, дни не поспевали за днями, и с головой ушедший в работу Мерин благополучно забыл об этом их с секретаршей маленьком недоразумении.
Другое дело — Шура. К мужским отказам она не привыкла, хотя бы потому, что таковых в её жизни не случалось. Стоило ей утром обратить на кого-то внимание, как максимум к вечеру следующего дня их отношения можно было смело называть «близкими».
Близость эта могла длиться месяцами. Могла перестать быть «близкой» по прошествии часа. Всё зависело от силы Шуриной влюблённости, ибо без большого, глубокого, искреннего чувства оказаться с ней рядом в постели не мог никто, никогда, ни при каких условиях и ни за какие коврижки.
Но и уклоняться от перспективы возможных романтических отношений с очаровательной прелестницей до Мерина никому не приходило в голову.
Он оказался первым из сонма собратьев по полу и потому веры ему от Шуры не было никакой. Ломается мальчик. Цену себе набивает. Ничего, подождём. Нам не к спеху. Сам приползёт, а мы ещё поломаемся.
Ближайший месяц она не обращала на него внимания.
Но и он — на неё.
Ещё через месяц Мерин стал приветливо с ней здороваться при встрече и не так затравленно быстро проскакивать мимо, направляясь в кабинет полковницы. Шуре даже показалось, что лёд тронулся, господа присяжные заседатели. Она уже собралась было праздновать викторию, договорилась с подругой об уютных апартаментах… Но — увы: даже её невинные, изысканно завуалированные намёки на готовность к адюльтеру возвращали Мерина к прежней тактике мимолётного прошмыгивания мимо секретарского столика.
Она потеряла в весе, не спала по ночам, перессорилась с большинством претендентов на её благосклонность.
Но отступать от задуманного было не в её характере. Из всей прочитанной в детстве военной литературы она взяла для себя на вооружение одно, главное: «Ни шагу назад, ни пяди врагу!» Эта нехитрая воинская мудрость неоднократно помогала ей в течение неполных ещё двадцати лет. И изменять раз и навсегда выбранной жизненной тактике поведения Шура и на этот раз не собиралась.
Меринская женитьба, как сообщили подруги, «на какой-то там Веронике», не только не перечеркнула её надежд, не погасила желаний, но, напротив, придала дополнительную пикантность намерениям, вернула к активной жизненной позиции. Она посетила учебное заведение — высшую школу милиции, — где к тому времени обучалась счастливая соперница, «невзначай» столкнулась с ней в коридоре, подробно рассмотрела вблизи и на расстоянии, в профиль и в анфас. И — без ложной скромности, положа руку на сердце, зачем скрывать очевидное — искренне убедилась в том, что во всех женских компонентах она выигрывает у этой «промокашки» с крупным счётом.
После этого открытия к Шуре поочерёдно вернулись сон и аппетит, настроение заметно поползло вверх, а когда достигло своего апогея и пригрозило зашкалить, девушка поняла, что наступает её «последний и решительный…». Сейчас или никогда.
Она написала Мерину письмо.
Очень откровенное, очень личное, с головой в омут, как Татьяна Ларина: «Она полюбила. Впервые в жизни».
Но.
Но, в отличие от пушкинского героя, Мерин на письмо не ответил.
Не девятнадцатый век шагал по планете.
Потянулись дни, потекло время, которое, как известно, лечит. Шура, казалось, постепенно смирялась с поражением, приходила в себя, снова начала влюбляться. Разочаровываться. И опять влюбляться. Жизнь требовала продолжения.
Мерин давно уже перестал трусцой преодолевать «предбанник», давно вежливо здоровался при встрече: «Здравствуйте, Шура. Я по вызову к Клеопарте…
Клеотарт… Сильвер… — он никогда не мог с первого раза выговорить непростое имя-отчество начальницы следственного отдела, — я к Сидоровой». Шура профессионально улыбалась: «Да, да, пожалуйста, Игорь Всеволодович». А однажды на 8 марта он даже преподнёс секретарше букет тюльпанов.
— Шурочка, это вам. С праздником.
Второй букет Мерин унёс в кабинет полковницы Клеопатры Сильвестровны и от Шурочкиных глаз не ускользнуло: то были розы, большие, красные, пять штук. Что-то похожее на ревность небольно кольнуло под ложечкой у секретарши Шуры: «Сколько бессонных ночей, сколько дум передумано, сколько фантазий… и… Э-э-хх… Ладно. Дурак дураком и дураком помрёт».
И всё бы на этом благополучно закончилось, весь этот несостоявшийся роман быльём бы порос, муровской сплетней канул в вечность… Не наступи 5 декабря 1985 года.
На это число — пятый день рождения сына Всеволода — у Мерина, как назло, выпало ночное дежурство.
Накануне поздно ночью он привёз домой купленный заранее по великому блату складной велосипед. Дорого, но что поделаешь — пять лет всё-таки, юбилей, совсем взрослый мужчина, побрякушкой какой не отделаешься. Не поймёт. Да и мечтал сын о таком транспорте уже как минимум половину своей сознательной жизни. Так что родители, посовещавшись, решили ужаться с другой статьёй бюджета, а на подарке не экономить. Сверкающий никелем двухколёсный красавец был приобретён задолго до торжественного дня и всё это время хранился в квартире у бабушки Лидии Андреевны, чтобы — не дай бог — сюрприз не раскрылся раньше времени.
Утром 5 декабря Мерин строго по инструкции привёл транспортное средство в состояние торжественного выезда, поставил рядом с кроватью сына и все трое — Вероника, Лидия Андреевна и он сам — с нетерпением стали дожидаться пробуждения юбиляра.
Лидия Андреевна при этом волновалась больше всех: она нервно ёрзала в кресле, чаще обыкновенного пользовалась носовым платком, у неё заметно подрагивали руки и голос. Впрочем, поначалу никто на это особого внимания не обратил: мало ли, волнуется бабушка в ожидании первой реакции любимого внука при виде воплощения своей давней мечты. Понятное дело. Все волнуются. Тайна необычного поведения Лидии Андреевны раскрылась позже.
Виновник торжества с пробуждением долго тянуть не стал. Он дал возможность родственникам насладиться несколькими минутами сладкого ожидания и распахнул лукавые глазёнки. От счастья рот его растянулся от одного уха до другого.
— Ах-х-х-х, — вдохнул он в себя воздух. — И правда, какой красивый! А ты, бабуся, говорила — розовый. Он же красный!
На какое-то время все замерли.
Мерин уехал из дома, не попрощавшись с тёщей.
Вероника заперлась в спальне и не отвечала на слёзные призывы матери.
Лидия Андреевна, поплакав с часок, отбыла восвояси.
Больше всех в тот день пострадал юбиляр: никто с ним не гулял, никто не знакомил с азами вождения двухколёсного чуда.
День рождения был необратимо испорчен.
Тем же вечером секретарша Шура встретила Мерина в коридоре МУРа, махнула ручкой на прощание:
— До свидания, Игорь Всеволодович, счастливо отдежурить. А что так рано? Семи нет.
— Да так… — Мерин глупо улыбнулся, — дома не сидится…
— Что-то случилось? — в глазах Шуры блеснул огонёк. — Может быть, я чем… смогу…
— Да нет, спасибо большое, ничего не случилось, так, ерунда…
— И всё-таки? Я вижу.
— Тёща достала, — неожиданно для себя признался Мерин. — Глупость в общем-то. Просто не ожидал от неё такого. С утра, как ушёл, так и мотаюсь по городу, видеть её не могу. — И он вкратце рассказал Шуре о предательстве Лидии Андреевны.
— И только-то? — умилилась секретарша. — Обидели бедного. Мало того что дежурить в день рождения сына заставляют, так ещё и языки за зубами держать не умеют. Беспредел да и только. Я могу чем-нибудь…, — ещё раз предложила свои услуги Шура.
— Спасибо. Просто настроение поганое. Пройдёт.
— А то смотрите, у меня оно тоже не «ах». Вместе бы и поправили, настроение-то. Нет? — И поскольку глупая улыбка с лица Мерина вмиг слетела, она громко рассмеялась. — Ну что вы так испугались, Игорь Всеволодович? Я ведь ничего такого вам не предлагаю. Я ведь… — Шура хотела сказать ещё что-то, но передумала. — Ладно, пока. — И, уже отойдя на несколько шагов, обернулась: — Вы хоть выпить-то за здоровье сына успели?
— Нет. Я с утра дома не был. Да он у меня и не пьёт совсем. Завязал, — попытался отшутиться Мерин.
Через полчаса Шура вернулась с бутылкой французского коньяка и шампанским.
— Предлагаю восполнить пробел. Не возражаете?
Возражать Мерин не осмелился — очень уж бескорыстным выглядел Верин порыв.
Полночи проговорили на отвлечённые «высокие» темы: политика, уголовный розыск… уголовный розыск, политика…
Ближе к рассвету бессонная ночь вперемешку с заграничными напитками несколько притупили актуальность обсуждаемых тем, снизили их «высоту», Величко и Мерин спустились с небес на землю, и аскетизм обстановки секретарского «предбанника» не только стал препятствием на пути их намерения, но, напротив, щедро подлил масла в огонь обоюдного желания.
Домой Мерин вернулся навеселе, слегка побитой собакой.
Вероника встретила его не по обыкновению: на столе не дымился завтрак, кровать в спальне не была разобрана.
— Игорь, что случилось?
— Случилось? — переспросил он. — Когда?
Она некрасиво сморщила лицо. Сказала еле слышно:
— Сегодня ночью.
— Ночью? Сегодня? Ничего. А что?
Она смотрела на него не мигая:
— С кем ты был?!
Он не сразу нашёлся с ответом. Ошарашенно поднимал брови. Круглил глаза. Вероника повторила одними губами:
— Ты был с кем-то?
Наконец подвернулся, как Мерину показалось, удачный ответ. Он сказал:
— Почему?
Больше в это утро они не сказали друг другу ни слова.
Вероника заперлась в спальне.
Севка счастливо сопел на диване в гостиной в обнимку с красным складным велосипедом.
Мерин развернул в кухне раскладушку, лёг, не раздеваясь.
Разбудил его телефонный звонок. В трубке звучал взволнованный шёпот тёщи:
— Игорёша, это Лидия Андреевна. Не волнуйся, Никочка у меня. И Севка. Она весь день проплакала. Ничего не говорит. Не поела. Только что уснула, я дала ей снотворное. Что случилось, Игорёша?
…Его охватила паника. Он смог только ещё раз произнести то, что смог:
— Вероника… Ника… Никочка… Это я.
В ответ раздались глухие рыдания…
Тёмно-зелёный, блестящий, много повидавший на своём веку «Опель», несмотря на пенсионный возраст, выглядел среди российских собратьев красивой дорогой игрушкой. «Волги», «москвичи», «жигулята» разных моделей и даже самые амбициозные среди всего отечественного автопрома «запорожцы», казалось, замирали и не двигались, когда мимо них пролетал этот заносчивый «немец».
Георгий Георгиевич Никитин, майор КГБ в отставке как истинно русский любил быструю езду и в дороге, если не случалось «пробок», всегда позволял себе «немного лишнего». Труженики же госавтоинспекции, вглядевшись в номерные знаки зелёного «иностранца», как правило, отворачивали усталые лица, не замечая нарушения скоростного режима. Если же среди этих тружеников уличного движения попадался молодой да ранний или, того хуже, шибко принципиальный, то в этом случае приходилось-таки Георгию Георгиевичу останавливаться, доставать из сердечного кармана и совать под нос наглецу небольшую красную книжицу, после чего тот, пристыженный, подносил ладонь к головному убору и считал за благо поскорее ретироваться. К счастью, подобные недоразумения случались нечасто.
Книжечку эту Георгий Георгиевич после своего скандального увольнения из «органов» не сдал куда следует, а, вопреки строжайшему запрету, сохранил у себя. Сказал, что пропала во время последней, столь неудачно для него закончившейся командировки. Терять ему тогда было уже нечего, факт отлучения от хлебного места, во всяком случае на ближайшие много лет, стал к тому времени реальностью, а всемогущие три буквы — К, Г и Б в красном коленкоре могли оказать в сложных жизненных ситуациях неоценимую услугу. Конечно, тут он сильно рисковал: узнай кто и донеси кому — на хрустальной мечте вновь материализоваться в любимой конторе можно было ставить жирный крест. Это в лучшем случае, а то и за решёткой оказаться было недолго. Георгий Георгиевич отлично всё понимал, но недаром говорится: соблазн сильнее разума. «Хочу — и ворочу, а там хоть трава не расти». «Будь что будет». «Чему быть — того не миновать». «Авось пронесёт»… Да мало ли замечательных мыслей родилось в головах русских мудрецов для оправдания своих неуёмных желаний. Тем более что сам по себе факт утайки важнейшего документа партии был настолько невероятен, что даже расскажи об этом — никто бы не поверил: такого не могло быть по определению. А он никому и не рассказывал.
Да и лишили успешного майора КГБ всемогущего места больно уж неожиданно. В одночасье. Не учтя его немалых предыдущих заслуг. Подготовиться к такому трагическому жизненному повороту он не успел.
Отца Георгий не знал. Зачали его в самом конце апреля 45-го года на подступах к пылающему Берлину, когда стало окончательно ясно, что фашистская Германия капитулировала, страшная война окончена, а два молоденьких человечка — шестнадцатилетняя медицинская сестра полевого госпиталя красавица Люся Никитина и безответно влюблённый в неё раненый солдатик Жора — не убиты, живы, вопреки пятилетнему кошмару, и не предстоит им больше сгибаться под пулями, вытаскивая из дымящихся воронок умирающих, ползти в бездну, в огонь, в снарядные разрывы, под ржавые гусеницы немецких танков. Счастье этого осознания свалилось на молодых людей столь неожиданно, обернулось таким беспредельным ударом — грудь метало на части, сердце рвалось наружу, мысли мутились — что пережить подобное в одиночку было равносильно гибели. И они, не сговариваясь, не ведая стыда, безоглядно, с каким-то беспамятным отчаянием щедро разделили это счастье поровну и подарили друг другу.
Ближе к утру медсестру Люсю и ещё двух девушек увезли в другой госпиталь поближе к немецкой столице. Оказалось, война вовсе ещё не кончилась — где-то там, на улицах Берлина, образовалась мясорубка. Надо было помогать выволакивать из снарядных могил убитых, откапывать выживших — людей не хватало. А когда ночью девушки собрались возвращаться, им сказали: «Здесь останетесь. Вашего пункта нету. Прямое попадание». Люся не сразу поняла, переспросила: «Какое, вы сказали, попадание?» Лейтенант хохотнул: «Прямое, я сказал, красавица, прямое. Прямее только шар в лузу». «И что — никто не жив?!» Вопрос получился корявый, бездумный, глупый. Лейтенант согнал с лица улыбку. Ушёл. Не ответил.
Родила Люся в начале января следующего года, 46-го.
— Молодчина! — похвалил счастливую мамашу маленький человечек, составляющий метрику. — У нас он первый после войны. Теперь-то посыпятся, как горох из бочки. А ваш — первый. Молодец. Назовём как?
— Жора.
— Ишь ты. Георгий значит. Не в честь ли маршала Жукова случаем?
— Нет.
— Жаль. Сейчас многие в его честь сыновей называть станут. Спаситель наш. У меня самого на пятом месяце.
Если пацан — обязательно Георгием назовём. Будет ещё один Георгий Константинович. Я ведь Константин. — Он счастливо улыбнулся. — А у нас как с отчеством?
— Георгиевич.
— Ге-оор-гиевич, — записал Георгий Константинович. — А фамильица папашина?
— Никитин. — Люся назвала свою фамилию.
— Документик при вас?
— Его убили.
Человек поднял на неё глаза, долго молчал. Вздохнул шумно, покачал головой:
— Да-а-а. Примите соболезнование. — И сказал как-будто извиняясь: — Я сам живой только на одну половину. Вторая — вон она, лапушка. — Он кивнул головой в сторону лежавшей на полу самодельной, сколоченной из фанеры колясочки на четырёх шарикоподшипниках.
Младенца, наречённого Георгием Георгиевичем Никитиным, по слёзной просьбе молодой мамаши на время оставили при роддоме: у той не оказалось ни молока, ни пристанища, ни средств к существованию.
— Рожала-то зачем, дура малолетняя? — поинтересовалась администраторша больницы, когда необходимые документы на младенца были выправлены. — Не вернёшься ведь, ясное дело. Сиротку бросаешь. У тебя ж ни паспорта, ни адреса. В каком лесу искать-то тебя, кукушка бесстыжая?
«Дуру» Люся пропустила мимо ушей, но на «кукушку» ответила достойно, по-армейски:
— Не надо меня искать. Сама отыщусь. Хрен тебе с маслом, а не Жорочка мой. Крыса тыловая.
И ушла, чеканя шаг, за пять лет войны выучившись сдерживать подступающие к горлу рыдания.
Через год с небольшим она с превеликим трудом отыскала сына в каком-то богом забытом сиротском приюте. К ней вывели рослого крепыша, крутолобого, с синими блюдцами вместо глаз, как у раненого солдатика Жоры. Он долго смотрел на Люсю, потом растащил в стороны губы, обнажил беззубый рот, протянул к ней ручонки и сказал: «Ма-ма!» Великая Отечественная война к этому времени два года как закончилась, сдерживать рыдания Люсе давно не приходилось. Как это делается, она, видать, подзабыла, и теперь крупные капли прозрачной влаги наперегонки, дружка за дружкой покатились по её щекам.
«Дворницкая» Люсина квартира встретила счастливого Жорика двумя смежными комнатами. Первую, названную «гостиной», почти целиком занимали огромный дубовый стол о трёх резных ножках (роль четвёртой выполняло гладкоструганное полено) и два разновысоких стула. В правом от входа углу — икона с лампадкой. Рядом на стене — цветной, улыбающийся Сталин с трубкой в зубах. Вторую комнату Люся отвела под спальню. Здесь находились покрытый стёганым одеялом деревянный топчан, рядом под таким же одеялом топчан поменьше и в центре — неописуемой красоты похожая на маленький танк новенькая детская колясочка, какие недавно начала выпускать уставшая от военных заказов отечественная промышленность.
Рано утром и в дневные перерывы, когда сын спал, Люся подметала дворы, мыла лестничные клети, драила подъезды, травила по подвалам крыс… Дел было невпроворот.
Зато короткие вечера принадлежали исключительно им двоим: они поочерёдно барахтались в корыте с подогретой водой, плескались — брызги летали по комнате, хохотали до одурения. Перед сном — сказки, каждый вечер разные, нестрашные, непременно с хорошим концом.
Жили ладно. Легко. Весело. Ели от пуза.
Сватались к Люсе многие и не однажды — молодые, старые — всякие. Богатств сулили с три короба, заботу обещали, в любви клялись до самого что ни на есть конца света — уж больно хороша собой была эта улыбчивая, ни при каких тяготах жизни не унывающая мать-одиночка. Но — нет! Никому не оставляла надежды восемнадцатилетняя вдова.
Убили её в 53-м, на следующий день после смерти Сталина. Шестого марта она с утра отправилась на похороны, хотела взять с собой Георгия, но потом передумала — мал ещё, раздавят, не дай бог, вон толпища какая. А сама не пойти, не проститься с вождём не могла. Не поклониться — не могла, цветочков не положить на могилку. А может, дай-то бог, до руки его холодной дотянуться, поцеловать повезёт: «Господь тебя храни на том свете», — сказать. Вон ведь сколько людей от смерти спас, вон сколько идут и идут проститься. И ей, Люсе Никитиной, умереть не дал, а ведь могла и не жить уже — не сосчитать сколько раз пулями каску с головы сносило — и ничего, живая. И сына вон подарил какого на загляденье, на зависть всем. А что отца Жорочкиного не уберёг — ну так что ж, не Сталина вина. Немец проклятый всему виной. Прямое попадание, как тут убережёшь…
Раздавленных в тот день оказалось не счесть: обессиливших, без сознания падающих не поднимали, по ним шли дальше, подгоняемые друг другом. Сотни тысяч шли. Умирали все по-разному, кто как мог: одни мгновенно, молча, ничего не успев понять. Некоторые долго ещё шевелились, корчились, цеплялись за спотыкающиеся об их головы сапоги… Хрипели, выли, шептали что-то неслышно.
Обезумевшая от горя толпа не прекращала своего смертоносного движения…
Их не хоронили. Сгребали, безымянных, присыпали землёй в большой общей яме: в дни прощания с великим вождём ничто не должно омрачать трагического величия момента.
…Семилетнего Георгия Никитина определили в школу-интернат при военном училище.
…Зелёный «Опель» свернул с улицы Горького и, перескакивая из ряда в ряд, помчался по Охотному ряду. Впереди постепенным наплывом — непокрытая голова, высокий лоб, нос с горбинкой, клином бородка, простая военная шинель до пят, мраморный постамент — торжественно возникала знаменитая бронзовая статуя.
Георгий Георгиевич не был в этих краях ровно шесть лет, с того самого злополучного дня, так беспощадно круто изменившего его жизнь. И с тех пор всякий раз, выезжая по делам из дома и мысленно составляя маршрут, даже если кратчайший путь лежал через площадь Дзержинского, он пользовался объездами. Идиотизм, конечно, умом он это понимал, маразм, свойственный разве что сентиментальным кисейным барышням, к коим бывший майор КГБ Никитин никак себя не относил, но… Но преодолеть чёртову трусость не мог! Никак не мог!! Как ни старался. Сколько раз приказывал: «Брось, Георгий, дурить, что за бабские сопли! Ну-ка — сто раз вокруг площади! На предельной скорости! С сиреной!» Нет, не мог. Слишком много было связано с этим монументальным зданьищем, вросшим в землю за спиной Феликса Эдмундовича. Слишком много сил, здоровья, умения было потрачено, смертельного риска испытано за тридцать-то лет службы.
Слишком велика и непроходяща была обида на отлучение его от дела всей жизни.
…Георгий Георгиевич с тормозным визгом осадил свой «Опель» у главного входа, не глядя на метнувшегося в его сторону милиционера памятным жестом швырнул ему ключи от зажигания, проговорил срывающимся от волнения голосом: «Никитин. Сто сорок седьмой». И потянул на себя тяжеленную, в металлическом окладе, не каждому с первого раза поддающуюся дверь.
Вот он, миг счастья! Миг, о котором майор КГБ мечтал все эти бесконечные шесть лет! Свершилось! Он протянул охраннику паспорт, сделал несколько шагов по коридору и… едва не потерял сознание: внезапно нахлынувшие воспоминания сдавили голову, заставили ухватиться за стену.
…Тот метельный февраль 85-го года он встретил в американском городе Нью-Йорке в должности помощника директора Большого театра Союза ССР. В разных странах побывал к тому времени Георгий Георгиевич, с разными театральными коллективами поколесил по миру и никогда ни в одной стране название его должности — «сопровождающий» — не вызывало никаких нареканий, а уж тем паче подозрений: сопровождай себе на здоровье. Для принимающей стороны главное, чтобы бомб в карманах ни у кого не было, а как вы при этом называетесь — кому какое дело. Советские же «компетентные органы» о терактах в те времена и не помышляли, бомб никому в карманы не закладывали, им главное, чтобы совпадали цифры: уехавших и вернувшихся. Совпадают? Всё! Дело сделано. “Сопровождающий” провёл мероприятие на высоком уровне! Отметить в приказе». У Георгия Никитина этих «отметок» в личном деле было, как выражалась миловидная паспортистка отдела кадров, — хоть жопой ешь. Кроме опыта многолетней работы в «сопроводиловке», он, будучи неплохим психологом, обладал редчайшим даром выявления потенциальных невозвращенцев. Было достаточно беглого знакомства с отбывающим за границу коллективом, чтобы, как правило, безошибочно определить предстоящих законопреступников, после чего тех переводили в разряд «невыездных», а «Жорке-провидцу» вешали на грудь очередную «отметку в приказе». «Провидцем» же Георгия прозвали после одного случая, вознёсшего авторитет молодого работника комитета госбезопасности на небывалую высоту.
Шёл 1975-й год — один из самых «отвальных» в истории государства советского. «Отвалить» из страны победившего социализма мечтал чуть ли не каждый второй её победитель, достигший мыслящего возраста. Простым гражданам, не замеченным в каких-либо выдающихся достижениях в области литературы, искусства, науки или техники пользоваться заграничными паспортами категорически «не рекомендовали», а пресловутых «деятелей», запрет которым на выезд граничил с международной оглаской и скандалом, подвергали таким дружеским перекрёстным собеседованиям, что большинство из них почитало за благо никогда не расставаться с Родиной. Но случались и недоразумения. Так по вине безмозглого руководства Министерства культуры СССР на берега туманного Альбиона собиралась отправиться балетная труппа Ленинградского театра имени Сергея Мироновича Кирова. Договор с английской стороной был подписан, отступать без уплаты многоцифровой неустойки не представлялось возможным, и в северную столицу срочно был делегирован солидный десант опытных московских «сопровождающих» для знакомства с коллективом. Среди тех, кому предстояло помогать танцующей братии выжить в тяжких условиях капиталистических гастролей, находился и Жорка Никитин. Вернувшись в Москву, на расширенном заседании комиссии, отвечающей за политическую благонадёжность советских людей, опытные «сопроводители» назвали фамилии нескольких неблагонадёжных балерин и потенциальных перебежчиков из числа оркестрантов — клавишных и ударных инструментов. Мнение было единогласным: отстранить балерин от поездки на берега Темзы и уволить подозрительных музыкантов из оркестра без права в дальнейшем заниматься музыкальной деятельностью. Совещание, исчерпав повестку, катилось к благополучному завершению, и всё бы так мирно и закончилось, не встрянь Жора со своим особым мнением.
— Хочу сказать, что определённую неуверенность вызывает у меня личность неупоминавшегося сегодня Якова Анатольевича Флёрова.
Собравшиеся встретили это заявление недоумённым гробовым молчанием. Дело в том, что Яков Флёров не первый год исправно служил в главном театре страны освобождённым секретарём партийной организации, участвовал во всех без исключения зарубежных гастролях Большого, особенно балетной его части, так как в молодые годы сам подвизался на поприще ведущего артиста кордебалета и прекратил танцевальную карьеру исключительно по причине производственной травмы: открытого перелома безымянного пальца правой толчковой ноги.
Молчание прервал председатель расширенной комиссии. Он кашлянул в кулак и негромко сказал:
— Поясни.
— А чего тут прояснять? — грубостью ответил Жора на вежливую просьбу пожилого товарища. — И так всё ясно: намылился ваш Яков Анатольевич.
Председатель закрыл заседание, всех, поблагодарив за плодотворную работу, отпустил, а Никитина попросил задержаться. И когда за последним заседателем захлопнулась дверь, он так неожиданно обратился к Никитину, что ни пером описать, ни вслух сказать, ни даже про себя помыслить вряд ли кому под силу. Вкратце, приблизительный смысл этого неожиданного обращения следовало, по-видимому, понимать так: а не пойти ли тебе, Жора, со своей «определённой неуверенностью», на весьма определённое место?!?
Жору благополучно вычеркнули из списка «сопровождающих», лишили планового присвоения очередного воинского звания и, к довершению несчастья, недвусмысленно посоветовали заинтересоваться деятельностью биржи труда.
А когда через месяц с небольшим балетная труппа вернулась в Москву, выяснилось, что цифра улетавших на гастроли товарищей отличается от цифры товарищей, вернувшихся на Родину, ровно на одного гражданина, потому что «товарищем» с этих пор ему мог быть только небезызвестный волк из небольшого провинциального города Тамбова.
И имя этого гражданина — Яков Анатольевич Флёров.
Председателя расширенной комиссии, отвечающей за политическую благонадёжность советских людей, уволили с работы без выходного пособия, а на его место назначили Георгия Георгиевича Никитина.
Тогда-то его и стали называть, разумеется, за глаза «Жоркой-провидцем».
И надо сказать, что до того злополучного метельного февраля 85-го года никаких сбоев в работе у него не случалось.
А в феврале 85-го неугомонное Министерство культуры пошло на поводу уже у Соединённых Штатов Америки и сговорилось с коварными янками об очередных гастролях танцующей братии Большого театра Союза ССР. Справедливому же недовольству этим сговором со стороны «компетентных органов» руководство театра противопоставило труднооспоримый довод: «А почему не покичиться своими достижениями, раз уж мы в этой области, как выяснилось, «впереди планеты всей? У нас с вами что, много таких «областей»? Крыть было нечем, и «органы» капитулировали. Что касается «коварства» заокеанских партнёров, то тут вся надежда, и небезосновательно, была на Георгия Георгиевича Никитина, в которого лубянские товарищи свято верили и надеялись на его чудодейственное умение заблаговременно выявлять и предотвращать самые хитроумные намерения потенциальных невозвращенцев.
Тем не менее поездка за океан оказалась весьма непростой. Злонамеренность янок не преминула сказаться уже при пересечении советскими артистами границы в аэропорту имени ихнего бывшего президента Джона Кеннеди: чёрный как смоль пограничник никак не мог взять в толк, что означает слово «сопровождающий» в документах некоторых «этих загадочных русских», и требовал подробного разъяснения их обязанностей и функций. В результате долгих препирательств, уговоров и угроз в адрес американских спецслужб семерых штатных помощников «заместителя директора театра» Г. Г. Никитина пришлось ближайшим рейсом «депортировать» в Москву. Остались одни «внештатные» добровольцы, а с них, как показала многолетняя практика, спрос невелик. На плечи Георгия Георгиевича навалилась «усемирённая» тяжесть ответственности, и он, стремясь объять необъятное, в буквальном смысле слова разрывался на части: дни и ночи напролёт не смыкал глаз, а если на короткие моменты и удавалось-таки впасть в забытьё, то снился ему исключительно Рудольф Нуриев в обнимку с Михаилом Барышниковым. Бедняга вскакивал в холодном поту и сломя голову мчался проверять вверенный ему контингент.
Коллектив театра отнёсся к сложившейся ситуации по-разному. Одни, представлявшие большинство, злорадно потирали руки, приговаривая: «Так ему и надо, Стукачу Кагэбэшевичу». Другие же, как, например, ведущий солист труппы длинноногий красавец Ринат Шуралиев, напротив, восприняли свалившуюся на Никитина беду как свою собственную, старались войти в положение, всеми силами поддерживали товарища, помогали по мере сил и возможности: активно участвовали во всех неформальных посиделках артистов, запоминали и подробно пересказывали Георгию Георгиевичу вызывавшие подозрение разговоры. Однажды Ринат и габоист Ян Мысловский даже поделились с «заместителем директора» своими сомнениями относительно чистоты намерений молодой четы танцоров — исполнителей характерных танцев, после чего молодая чета была срочно отправлена на Родину.
А в день расставания балетной труппы Большого с благодарным заокеанским зрителем с «Жоркой-провидцем» случился апоплексический удар: при посадке в самолёт в аэропорту имени ихнего бывшего президента Джона Фицжеральда Кеннеди выяснилось, что танцевальный коллектив вкупе с оркестром «усох» на две единицы. На длинноногого красавца Рината Шуралиева и длинноносого еврея Яна Мысловского.
Тогда-то Никитина и «ударило». Да так сильно, что театральная медицина после непродолжительного консилиума вынесла вердикт: «Лететь категорически противопоказано». И отказалась брать на себя какую бы то ни было ответственность за какие бы то ни было последствия. Администрации пришлось идти на крайне непопулярные меры: с «замдиректора» Жорой, выразив надежду на его скорейшее выздоровление, руководители театра холодно распрощались у трапа «Боинга-365» и дружно попрятались в салоне первого класса. А «Боинг», в свою очередь, не долго думая, задраил люки, как следует разбежался и сигарообразной громадой взмыл в голубые просторы Соединённых Штатов Америки. С тремя пустующими креслами на борту.
Георгий же Георгиевич не стал терять ни минуты. Самолёт с соотечественниками ещё не скрылся из глаз, ещё пускал на землю «зайчиков» своими зеркальными боками, а Георгий Георгиевич, живой, здоровый, полный решимости отомстить обидчикам за поругание, уже отдавал приказы обступившим его ненавистным янкам. И первым из них был приказ: «Назад! В гостиницу!»
В отеле немолодой швейцар в красной бархатной ливрее, предусмотрительно на всякий случай щедро прикормленный Никитиным в самом начале гастролей, назвал номер автомобиля, на котором минувшей ночью отбыли бывшие артисты Большого театра Нуралиев и Мысловский.
— Только искать машину нет никакого смысла, — сказал он на хорошем русском с черноморским акцентом, — у них этих номеров хоть жопой ешь. И что характерно — все подлинные.
Никитин достал из кошелька, протянул швейцару зелёную купюру.
— И где мне их искать?
Тот улыбнулся:
— Георгий Георгиевич, я же коренной одессит, хоть и в далёком прошлом. И расценки знаю. За такие сведения «где вам их искать» это, — он указал глазами на купюру, — надо умножить на десять.
Никитин вывернул кошелёк, достал ещё несколько бумажек.
— Это всё.
Швейцар пересчитал деньги.
— Ну — только как бывшему соотечественнику. Обычно я на компромиссы не хожу. Или как правильно? Не иду? Начинаю забывать русский, — грустно констатировал одессит. Он помолчал, огляделся по сторонам. — У вас найдётся листок чистой бумажки? Пишите. — И шёпотом продиктовав адрес, пояснил: — Обычно их выдерживают ряд дней в этих отстойниках.
Никитин задохнулся. Затрясся всем телом. Руки его загорелись нестерпимым зудом. Нервное состояние, как известно, и только оно определяет то или иное поведение всех грешных, населяющих планету Земля. Оно либо безошибочно ведёт по единственно верному для достижения цели пути, либо отбирает разум, застилает глаза непроглядной тьмой и бросает в безрассудство.
Большей ошибки в своей жизни Георгий Георгиевич Никитин не совершал никогда: опытный работник КГБ СССР, на ходу запихивая драгоценную бумажку с адресом во внутренний карман пиджака, не разбирая дороги, сметая с ног встречных американцев и американок, опрометью кинулся к поджидавшей его машине. Он был в состоянии такого счастливого бешенства, такого бешеного счастья от предвкушения предстоящей мести двум обведшим его вокруг пальца негодяям, что не заметил, как бывший коренной одессит, проводив его взглядом, подошёл к телефону-автомату снял трубку и стал накручивать циферблат.
Нервы сыграли с Никитиным злую шутку: он ничего не видел вокруг, ничего не заподозрил.
Это была самая большая ошибка, совершённая им когда-либо.
…Георгий Георгиевич открыл глаза: белые стены, тусклый белый свет, вокруг всего тела — провода, бинты, пробирки… Поодаль у окна — женщина в белом халате.
Он долго лежал молча. Потом спросил:
— Я где?
И не услышал своего голоса.
Женщина в белом халате отложила книгу, подошла:
— Ну вот, очнулся. Где он. В Москве ты, милый. В Москве. В комитетском госпитале.
…Через несколько месяцев Никитин шагал по бесконечным коридорам кагэбэшной мекки, весёлый, жаждущий продолжить служение отечеству верой и правдой, готовый как угодно, хоть животом своим, искупить свалившуюся на него невольную вину. Он шагал строевым шагом и был таким же, как и раньше — с рыжей на лоб свисающей чёлкой, худой, лёгкий, стройный… И только глубокий безобразный шрам через всё лицо напоминал об американской эпопее, о том, как стая чёрных красногубых охранников убивала его бейсбольными битами на территории «отстойника» по адресу, указанному одесским товарищем.
Шагал в кабинет к своему непосредственному начальнику, другу-однокурснику Николаю.
Шагал, чтобы, как выяснилось, услышать о своём увольнении.
— Никита, мать твою за ногу, пойми правильно, — утешал его друг-однокурсник Николай, — если б от меня что зависело. А то ведь приказали: «Сообщить об увольнении в запас». Я и сообщаю. Только и всего. При чём здесь дружба?
Через три дня Никитин узнал о главенствующей роли Николая в своей отставке.
Все эти невесёлые воспоминания молниями пронеслись в мозгу бывшего майора КГБ Георгия Никитина, прежде чем сопровождавший его офицер остановился у широкой двустворчатой двери с золотыми цифрами 147.
— Здесь подождите. — Старлей негромко кашлянул и скрылся за дверью.
Через несколько секунд Никитина сжимал в объятиях седоволосый, со светлыми, цвета дистиллированной воды глазами, не по возрасту располневший человек в штатской одежде. От него пахло коньяком и дорогим одеколоном.
— Никита! Чёрт! Ну наконец-то! Сколько лет, мать твою за ногу! И не позвонил ни разу. Ладно, я не в обиде, проходи, чего стоишь. Свободен, — махнул он сопровождавшему Георгия офицеру. — Садись, располагайся, — Николай пихнул бывшего однокурсника в объёмное кожаное кресло, — рассказывай. Что пить-то будем, чертяка? Помнится, ты отечественной не брезговал, а? — Он заставил себя захохотать.
— Да я за рулём, Коля…
— Какой руль, Никита, не пугай меня. Мы всё движение до дома твоего перекроем. До самого подъезда. Ты где живёшь? А хочешь — шофёра дам, с ветерком доставит. Не выпить за встречу?! Мать твою за ногу! Сколько лет-то прошло?!
— Шесть лет прошло, Коля, три месяца и двадцать один день. Очко.
Тот не сразу сообразил, улыбнулся на всякий случай.
— Какое «очко»?
— Двадцать один, — сказал Никитин, — очко. — И ПОСКОЛЬКУ Коля продолжал непонятливо улыбаться, пояснил: — Не бери в голову. Это я так пошутил неудачно: шесть лет и три месяца не в счёт, а двадцать один день — очко.
— Фу-у-х, ну ты даёшь, напряг меня с этим очком. — Шумным выдыхом Николай облегчил грудь. — Давай. За встречу. И кто старое помянет… знаешь что бывает?
— Слыхал.
— Ну вот именно. У нас с тобой, Георгий, работа не за дружбу, а за государственную безопасность страны. Тут дружить некогда. Так что — давай.
И он, не чокаясь, одним махом вылил в себя содержимое стакана.
Никитин с удивлением отметил, что Николай впервые за всё время их знакомства назвал его по имени, а не студенческим прозвищем «Никита».
— И вот что, Георгий. Давай-ка прямо к делу. Не возражаешь? — Не дожидаясь ответа, он сел за свой письменный стол, помолчал. Затем ткнул указательным пальцем в сторону стоящего перед ним стула, процедил сквозь зубы: «Сюда сядь!» — и держал палец навесу до тех пор, пока Никитин не выбрался из глубокого кресла и не занял указанное место. — Разговор будет долгий.
Георгия Георгиевича поразила молниеносность смены отношения к нему со стороны бывшего сокурсника. Как будто только что, минуту назад не было дружеских объятий, поцелуев, блеска искренней, как ему показалось, радости в прозрачных глазах полковника Николая Птички. И это не он, полковник Птичка, только что предлагал ему выпить стакан любимого «отечественного напитка», давая понять, что не забыл, помнит всё, связывавшее их когда-то. И вдруг… Перед ним сидел незнакомый человек, каких Георгий Георгиевич видел разве что в кинохрониках тридцатых годов, предназначенных исключительно для служебного пользования. Говорил он еле слышно, только губы шевелились, иногда обнажая ряд жёлтых нижних зубов, отчего лицо становилось похожим на осклабившуюся ящерицу, но смысла произносимого Никитин уловить не мог, как ни старался. По отдельным фразам он догадывался, что речь, по всей вероятности, идёт о безнадежной ситуации в стране, что «мародёров» уже не остановить, поздно, даже если теперь этого «горбатого за яйца повесить», всё слишком запущено, а кушать захочется и завтра, и послезавтра, и не только им с Никитиным, но и их родственникам, и их детям, и внукам; о том, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и что единственный спасительный круг для них — это он, Никитин Георгий Георгиевич, которому руководство страны по-прежнему верит, продолжает верить и ценит, что бы там ни случилось с ним когда-то, потому что кто старое помянет, тому… «Ах да, это я уже говорил». Он замолчал, подошёл к бару, налил себе ещё водки.
— Будешь? — Выпил. Вернулся за стол. Долго, не мигая, смотрел в глаза «друга-сокурсника». Спросил неожиданно. — Ты про Чаушеску помнишь?
— Ну. При чём тут?
— А при том. Нам про это никак забывать нельзя. Может, скоро жить придётся там, где деньги нужны. Много. Без них — ни шагу. Ты меня понял?
— Нет. — Честно признался Никитин. Он действительно ничего не понял, но так как Николай продолжал молча держать на нём свой белёсый, быстро мутнеющий взгляд, сказал:
— Деньги везде нужны.
— Дурак.
Он тяжело поднялся, прибавил мелодичный звук приёмника. Скорее упал, чем сел на подушки дивана. Приказал:
— Сядь рядом. И слушай, не перебивай. То, что я сейчас скажу, знают три человека: я, ты и ещё один, тебе его знать не надо. — Он указал пальцем в потолок. — Высоко. Не дотянуться. Ты понял? Только три. Я, ты и он. Всё! Ты понял? Если узнает кто четвёртый — ты донёс. Ты! Больше некому. Ты меня понял?! Ты предал. Продал. Ты! Найду везде. Не спрячешься. Запомни. — Он отвалился на спинку дивана, закрыл глаза. — Помощников подберёшь сам. Кого хочешь. Сколько хочешь. И за сколько хочешь. Отказа не будет ни в чём. Ни в чём! — задание не из лёгких. Но… Знать о нём с этой минуты, — он закатал рукав пиджака, глянул на часы, поднёс их к лицу Никитина, — с этой вот минуты знать об этом должны только три человека. Только три! Он, Я и Ты. Всё!!! Любой четвёртый — ты труп.
Николай растянул губы в стороны, обнажив ряд жёлтых зубов.
— Ну вот. Теперь слушай, друг.
Никитин вздрогнул и невольно задержал дыхание — подобие полковничьей улыбки его не на шутку испугало.
Домой Человек со Шрамом — он же Георгий Никитин — вернулся в растрёпанных чувствах. Мозг терзали разноречивые мысли. С одной стороны, — его, так надо понимать, возвращали в альма матер, в вожделённое чрево мечты, в «Контору», о которой он и думать-то в последнее время боялся: столько лет минуло полного забвения. Значит — прощён? Стёрто позорное пятно давнего провала? Значит, помнят, доверяют, ценят за прошлые заслуги? Даже одно лишь предположение подобного — как второе рождение, как глоток воды умирающему от жажды — наполняло голову, грудь, всё тело бывшего майора КГБ необъяснимой энергией счастья. Хотелось немедленно, ни секунды не теряя, ринуться в бой. Но… Но если окоротить эмоции, сполоснуть мозги холодным рассудком и взглянуть на произошедшее с другой стороны — получается… Получается очень даже невесёлая картина, хотя и выполненная в самой что ни на есть реалистической манере: получается, что от него, Человека со Шрамом, таким простейшим, примитивным, до боли знакомым по предыдущей работе в «органах» способом просто-напросто хотят избавиться. Не выполни он партийного задания, а оно и впрямь не из лёгких, обещанный «другом-сокурсником» труп наверняка не заставит себя долго ждать. А если повезёт и задание будет выполнено? Возможно и того хуже, хотя что может быть хуже собственного трупа? И если партийное задание каким-нибудь чудом удастся выполнить — то он, Никитин Георгий Георгиевич, предстанет перед очами своих работодателей в образе никому не нужного, лишнего, даже опасного свидетеля. А свидетелей, как известно, тем паче — опасных…
Никитин очень хорошо знал, какие несчастные случаи с ними частенько происходят.
Он достал из холодильника непочатую бутылку водки, вылил содержимое в пол литровую пивную кружку, неспешно, не отрывая губ от стекла, выпил. Затем, не раздеваясь, прилёг на диван и закрыл глаза. Так он поступал всякий раз, когда предстояло принять судьбоносное решение. Через десять минут он громко сказал самому себе:
— Жора, не физдипи: «С одной стороны взглянуть, с другой стороны взглянуть…» С какой стороны ни взглядывай — тебе пришёл п…ц: ты посвящён в Тайну и тебя употребляют в особо извращённой форме. Давно сказано: если тебя трахают и сопротивляться бесполезно — расслабься и постарайся получить удовольствие. Неглупо сказано. Утро — вечера…
И он заснул, не закончив фразы.
А утро, действительно, выдалось мудрым.
Оно, Утро, едва заалев за своим привычным восточным горизонтом, зашептало негромко, лаская никитинский слух.
— Жорж, поверь мне, всякие там размышления на тему «что делать»? и «кто виноват»? — это для бедных и убогих, не для тебя, — мурлыкало Утро, заглядывая солнечными лучиками в оконце, — пустая трата времени и нервов. Если не знаешь что делать — делай то, что знаешь. И умеешь. А умеешь ты немало: умеешь лучше других исполнять приказы выше тебя стоящих по должности и званию. Намного лучше умеешь. Делаешь это виртуозно, не взирая ни на что, ни на какие сложности, легко перешагивая через любые, казалось бы, непреодолимые преграды. Благодаря чему и преуспеваешь по службе. — Тут Утро ненадолго задумалось и поправило себя: — Вернее, здесь уместнее употребить глагол «преуспеваешь» в прошедшем времени: «преуспевал». Преуспевал до тех пор, пока три подонка не встали на твоём пути и чуть было не отправили к праотцам. Правильно? Правильно. Ну так в чём проблема? Теперь-то, когда руки развязаны, когда, — тут Утро попыталось сымитировать интонацию друга-Николая и это у него неплохо получилось, — когда «Помощников подбери сколько хочешь и за сколько хочешь. Отказа не будет ни в чём». Не забыл, надеюсь? Тогда не пойму в чём проблема? Делай, что умеешь: перешагивай через преграды и вперёд к победе коммунизма. И не злой мести ради перешагивай, а токмо из чувства высшей справедливости. И исполняй приказ с верой в партию и любовью к отечеству. А во что это в результате выльется, чем для тебя обернётся: СО щитом продолжишь путь свой по вожделённой лесенке или НА щите, или даже, упаси бог, ПОД щитом — это одному ему, Господу нашему, только и известно. Нам, грешным, остаётся усердно молиться и уповать на милость Создателя.
Человек со Шрамом открыл глаза и какое-то время недоумённо смотрел в окно. Затем спрыгнул с дивана, снял обувь, разделся, принял душ. Голова не болела, руки не дрожали, во рту никто не срал. Ничего, кроме чашки кофе, не хотелось. О пиве, «сухарьке», не говоря о чём креплёном, он и думать не думал. Ещё в военном училище ему преподали: «Не хочешь подохнуть от водки, алкашом заделаться — пей, сколько войдёт, хоть ведро, но не каждый день и никогда утром не похмеляйся». Молодой человек свято поверил словам опытного наставника и, надо признать, эта армейская мудрость до сих пор берегла его от алкогольного заблуждения.
Громко, ножом по стеклу, заявил о себе телефон. Он вздрогнул, не сразу поднял трубку. Ему редко звонили. Ни родных, ни семьи у Никитина не было. Ни детей, ни жён. И в будущем ничто на этом фронте ему не грозило. В зарубежных гастролях краткосрочные посиделки, плавно переходящие в «полежалки» с уставшими от долгой невостребованности балеринами — вот все его достижения. А последние шесть лет — и того хуже — женщины его побаивались: безобразный шрам на лице отпугивал даже пожилых проституток.
— Да, — прохрипел Никитин несвойственным ему похмельным басом. — Кто это?
— А это друг твой. Бывший. Звоню первый и последний раз. Дальше — как договорились: червям на прокорм. Вчера ты спал на диване в ботинках, не раздеваясь, перед тем выпил бутылку «Столичной» из пивной кружки, ничем не закусил. В следующий раз тем же самым можешь заняться только после выполнения задания. До того — ни напёрстка, даже пива. Ты меня понял? Если понял — скажи «да». — Никитин молчал и в трубке прогремело. — «Да» скажи… твою мать!!!
— Да, — едва слышно пролепетал Человек со Шрамом.
— Три раза повтори!!
Троекратное да, да, да можно было расслышать лишь при очень большом желании. У друга-Николая оно оказалось в достатке.
— Сука, — не сразу успокоился однокурсник. — Докладывать будешь моему человеку, он тебя найдёт. На выходе возьмёшь пакет. В нём телефонная трубка. Всегда держи при себе, даже в сральне. Это связь. Потерять нельзя. Про червей не забывай. Про меня забудь.
Зазвучали короткие гудки.
Несколько минут Георгий Георгиевич сидел в тупом оцепенении с телефоном в руках. Никто ему только что не угрожал. Никакие мысли его не посещали. Чёрная пустота перед глазами. И безмолвие. Потом началась чесотка: зазудело всё туловище — шея, спина, ноги, пальцы ног… По всему телу что-то поползло, закусало, зачавкало… «Черви! Не иначе как черви, — с ужасом подумал Никитин. — Сожрут». — Он кинулся в ванную комнату, ошпарил себя кипятком душа, долго не ощущал боли. Только когда в зеркальном отражении увидел лицо своё, покрытое мелкими волдырями, очнулся: «Что это я? Зашёл ум за разум».
Дрожащими пальцами неуверенно накрутил, казалось бы, давно забытую комбинацию цифр. Когда раздалось с прибалтийским акцентом приглушённое: «Вас слушают», похвалил себя: «Ничего, Жора, молоток, с памятью пока порядок, голова на месте. А вот нервишки надо лечить. А то ведь так и вправду съедят — не подавятся. Не черви, так ещё какая-нибудь двуногая нечисть». Спросил:
— Владис Николаевич Рубикс?
— Кто это?
— Приветствую вас, Владис Николаевич.
— Кто это говорит?
— Это говорит ваш давний знакомый, Никитин Георгий Георгиевич. Помните такого?
В трубке долго молчали. Наконец раздалось:
— Не слышу главного.
Никитин негромко хмыкнул: «Молодец, паскуда, хорошо работает».
— А главное вот в чём: Я УЛЕТАЮ В ПАЛАНГУ.
— КОГДА?
— КАК ПОВЕЗЁТ С БИЛЕТОМ.
После непродолжительной паузы Рубикс сказал:
— С возвращением, Георгий Георгиевич. Слушаю вас.
«Мог бы и повежливей, чухна белоглазая, — выругался Никитин, — шесть лет всё-таки не виделись». Вслух он сказал:
— Да, честно говоря, я бы вас хотел послушать. Как у вас на зарубежной таможне с кадрами. Есть у меня очень порядочный работник. Опытный, знающий. Наш товарищ. Надо бы…
— Я понял, — прервал его Рубикс, — есть вакантное место, присылайте.
Никитин бросил трубку, не попрощавшись. «Редкая всё-таки сволочь этот литовец. Но работник классный — этого не отнимешь: всё сечёт с полуслова». Он набрал ещё несколько цифр.
— Вы позвонили в секретариат Международного отдела гражданской авиации. Людмила Логинова. Слушаю вас.
Влажный женский голос заставил его пульс учащённо забиться. «Столько лет прошло, а поди ж ты. Тогда ей было семнадцать, значит, теперь двадцать три. Много, помнится, усилий было потрачено, чтобы хоть разок, проснувшись утречком, вместе позавтракать. Уж больно хороша, падла, больно в его вкусе. Не выгорело. Жаль. Теперь не до неё».
— Доброе утро, Людмила Логинова. Хропцов Вилор Семёнович у себя?
— Да, у себя. Как вас представить?
— Скажите Никитин. Георгий Георгиевич.
После минутной паузы влажные интонации в голосе секретарши размокли до жидкого состояния.
— Никитин? — С придыханием произнесла она. — Как вы сказали? Георгий…
— Георгий Георгиевич.
— Жора?
— Если хотите.
— Здравствуй, Жорочка, я так рада…
— Здравствуйте, Людмила Логинова. Мне Хропцов нужен. — Он пресёк в самом зародыше сильно преувеличенную волну радости в её голосе. — Доложите, пожалуйста.
В трубке натужно рассмеялись:
— Доложу и немедленно, а как же иначе. Иначе и быть не может. Вилор Семёнович, — связалась она по селектору с заместителем начальника отдела, — вас какой-то Никитин. Подойдёте?
В трубке раздался знакомый Никитину тенорок.
— Привет, Георгий. Чем могу на этот раз? — Хропцов заговорил так, как будто они только вчера расстались.
Никитин не стал напоминать, что со дня их последней встречи прошло более шести лет.
— Вилор, мне на завтра один бизнес до Нью-Йорка. Об обратном сообщу оттуда. Пусть привезут по моему адресу: Малая Бронная, 18, квартира 44. Давай.
И повесил трубку. Больше всего он похвалил себя за это «давай». Не «пока», не «до свидания», не «будь здоров», а именно «давай». Брезгливо, снисходительно и непонятно. Пусть знает, генерал говённый, кто теперь из них главнее.
И ещё один пренеприятный звонок приказал себе осуществить Человек со Шрамом в то утро — директору меховой базы Проммехсоюз № 4 Омару Ивановичу Цава. Этого очень маленького, похожего на лилипута, очень лысого, постоянно смеющегося человека Никитин невзлюбил больше других сотрудников, с которыми ему приходилось сталкиваться по службе, брезговал общением с ним, а с некоторых пор даже побаивался. Всегда потный, дурно пахнущий, Омар Иванович при встрече с кем бы то ни было неизменно размётывал короткие ручонки в стороны, широко улыбался и лез целоваться. «Родной ты мой, — восклицал он при этом, приветствуя знакомых и огорошивая панибратством незнакомых людей, — ну наконец-то. Всё, что могу и не могу. Я перед вами на ладони».
Именно эта приторная Омарова готовность безропотно всегда и всем угождать неизменно настораживала Никитина, а его деланная лукавая приветливость, старческое кокетство и беспричинный смех вызывали резкое неприятие. «Родной ты мой, — вскочил Цава навстречу Никитину, когда тот много лет назад впервые вошёл в его пахнущий заплесневелыми тараканами «офис» — небольшой закоулок с шатким столиком и двумя просиженными креслами, — ну наконец-то. Я весь перед вами на ладони. Фамилия моя Цава, зовут Омаром. О-ма-ром. Не путайте с кальмаром. — И он скорее заржал, нежели засмеялся. Помнится ещё тогда Никитин подумал: «О, о, о, с этим гномом надо держать ухо востро». А когда однажды, прогуливаясь по Александровскому скверу, случайно разглядел «эту цаву» на заднем сиденье въезжающего в Кремль «членовоза», понял, что интуиция при первой встрече его не обманула: дяденька и впрямь, оказывается, не прост.
На этот раз Омар Иванович долго не подходил к телефону и, когда наконец в трубке раздалось писклявое «На проводе Цава», Никитин подумал: «Задушить бы тебя этим проводом, кальмар вонючий».
— Здравствуйте, Омар Иванович, — сказал он по возможности приветливо. — Я отрываю вас от важного дела?
— Нет. Почему? — хихикнула трубка.
— Долго не отвечаете.
После короткой паузы трубка счастливо рассмеялась.
— Бог ты мой, уж не Георгий ли это Георгиевич Никитин?
— Он самый, Омар Ива…
— Родной ты мой. А я слышу — знакомый голос. Неужели — думаю и ушам не верю. Давненько не баловали меня звоночками-то. Всё, что могу и не могу. А не подходил долго — дело не важное, а пустяковое, знал бы, что это вы беспокоитесь — в миг бы подлетел: мышь ловил. Повадились, плутовки, шубки грызть. Они ими питаются, шубками-то. По ночам. Прихожу утром — одной шубки нет, как и не было, а то и двух: мышки скушали. Толстые такие, как крысы. Мыши — а как крысы. — Трубка аж затряслась от хохота.
— Я звоню вот с каким вопросом, Омар Иванович, — успел вставиться в смеховую руладу Никитин, — скажите, родственник ваш на Брайтоне по-прежнему меховой магазин держит?
Смех в трубке постепенно сошёл на нет, до полной долгой тишины, так что Никитину даже пришлось повторить вопрос.
— Держит? Омар Иванович?
— В Америке? На Брайтон-Бич? Меховой магазин? — Зачем-то уточнила трубка. — Не хочется осквернять телефон разговором об этой фамилии. Он мне не родственник, а подонок. — В голосе говорившего отчётливо звучала оскорблённость до глубины души. — Он, вы знаете, изменник нашей родины и невозвращенец. Я давно не слежу за его бизнесом, мне это противно, если бы я мог на месте наших властей…
— Я спрашиваю — держит или не держит? — усмиряя ярость прохрипел Человек со Шрамом. — Да? Или нет? Ну?
— Да. То есть держит, — слёзно выдавила из себя телефонная трубка и добавила: — Но я этим не интересуюсь. Для меня его нет.
«ЕСТЬ» он для тебя, очень даже «ЕСТЬ», кальмар вонючий, вместе вы магазин тот заделывали, родине вашей любимой изменяли. И мыши тут ни при чём, сами вы с братом, грызуны алчные, шубы эти норковые с барского разрешения Комитета и под его надзором сотнями жадно заглатывали, не сблеванули ни разу, пока, видать, по жопам оба не схлопотали. Значит, за эти шесть лет что-то сильно поменялось, коли теперь «его нет для тебя», от собственного брата отрекаешься, Иуда бздиловатый».
…От смеха по лицу сидящего в соседнем кресле Омара Ивановича Цава стекали крупные капли пота.
— Конечно, поменялось, родной ты мой, давно поменялось и очень даже сильно. Так сильно, что тебе теперь вместе с золотишком этим пришёл полный каюк, чтобы не сказать «писец» или ещё того хуже — тоже на букву «пи» с тем же смыслом, припоминаешь словечко? Сам-то я не люблю матюгаться…
— Ты откуда, вошь поганая, про золото знаешь? — тряхнул его за грудки Человек со Шрамом. — Кто донёс, говори?!!
— Так кто ж, кроме тебя, родной мой. Кроме тебя и некому. Я всё, что могу и не могу, весь на ладони. Ты и донёс. Вас было трое. Теперь я четвёртый и потому тебе пришёл полный этот самый на букву «пи», вспомнил словечко-то…
— Врёшь, гнида, врёшь, — заорал Никитин, — убью гада…
— Так не успеешь, родной, где ж тебе успеть теперь? Вон тебя по плечику-то твоему дульцем от автоматика уже поглаживают перед очередью-то…
— А-а-а-а-а-а… Какой очередью?! — Георгий Георгиевич затрясся всем телом.
— Так из автоматика, какой же ещё, — прыснул слюной Цава.
— Зачем? Зачем очередь?! Заче-е-е-м?!!! — Никитин открыл глаза.
Склонённая над ним тоненькая с лицом кинодивы стюардесса, виновато улыбаясь, дёргала его за плечо.
— Просыпайтесь же, молодой человек, нет тут никаких очередей. Туалет свободен. И пожалуйста, после этого верните спинку кресла в исходное положение и пристегните привязные ремни. Видите — табло горит? Приземляемся скоро. — Покачивая призывно обтянутым задом, она двинулась дальше по проходу.
Мучительно долго, вплоть до самого выхода из душного муравейника имени убитого президента Джона Кеннеди Георгий Георгиевич избавлялся от жуткого сновидения.
Зато следующие двое суток в смертельно ненавистном ему городе Нью-Йорке пролетели для человека с уродливым шрамом на лице почти незаметно, без всяких там сучков и задоринок. Всё произошло именно так, как было задумано. А задумано было, надо признать, дельце весьма непростое.
Первым делом, устроившись в гостинице, Никитин приказал таксисту везти его к шикарному отелю «Шератон». И когда немолодой швейцар в красной бархатной ливрее распахнул перед ним дверь, он аж подпрыгнул от радости.
— Жив, курилка?!
— Сэр? — непонимающе смотрел на него бывший коренной одессит.
— Да я-то не «сэр». А вот ты-то хер. — Неожиданно для себя Никитин проявил незаурядную способность к рифмованному стихосложению. — Ну? Вспомнил, дяденька?
Швейцар за прошедшие шесть лет сильно сдал внешне: поседел, изморщинился, но памяти пролетевшие годы, видно, не коснулись — он вспомнил, несмотря на уродливый лиловый шрам, перечёркивающий лицо нежданного посетителя. Вспомнил, как пить дать, об этом говорили его испуганные, вдруг опасливо забегавшие глаза.
— Георгий Георгиевич? — ахнул одессит. — Рад вас видеть. Снова к нам?
— Ага. Снова. Не ждали?
— Почему? Рад. Хотите тот же номер? Пустует.
— Да нет, благодарю. Я на минутку. Должок принёс. Помнится, не додал я вам однажды за важное сведение, не оказалось при себе. А в долгу оставаться не люблю. Примета плохая. Вот, — он протянул швейцару небольшой запечатанный пакетик, — вы тогда попросили штуку, а я заплатил только шесть бумаг. Держите, мой вам долг с учётом инфляции.
Он фамильярно хлопнул коренного одессита по плечу, направился к припаркованному на противоположной стороне улицы такси.
— Спасибо, Георгий Георгиевич, благородно, — крикнул ему вдогонку швейцар, — очень даже. Бай. До встречи.
Никитин не обернулся. Не ответил. Подумал только: «Ну со встречей, надеюсь, торопиться не будем. Повременим».
— Теперь куда? — Проснулся дремавший за рулём очередной «коренной одессит».
— Потрясающе, — восхитился Никитин. — Прямо как в Москве. Хоть бы одно английское слово услышать. А теперь, дяденька, подождём чуток и к океану двинем, на Брайтон-Бич. Слыхал про такой?
— Во-о-о, там как раз английского наслушаешься, — беззлобно буркнул таксист, устроился поудобнее и закрыл глаза.
Через крутящуюся дверь отеля «Шератон» хорошо просматривался огромный вестибюль. Из салона машины было видно, как швейцар надорвал вручённый ему Никитиным пакетик, пересчитав купюры, аккуратно уложил их во внутренний карман красной бархатной ливреи. При этом не сходящая с обычно невесёлого лица его самодовольная улыбка красноречиво говорила о том, что жизнь хозяину этого лица, не всегда, конечно, но временами, как, например, сегодня, явно удаётся, грех жаловаться.
Потом он направился было на своё рабочее место — на тротуар перед входом в отель — но не дошёл, упал, какое-то время тщетно пытался подняться, сказать что-то… Наконец затих и бездушные дверные ЛОПОСТИ поволокли его по замкнутому кругу.
Из гостиницы один за другим выбежали несколько человек, кто-то закричал истошно: «Остановите дверь!» Её остановили. Швейцара выволокли на улицу. Около него собралась небольшая толпа.
— Что-то там случилось, — проснулся таксист, — что, не знаете?
Никитин пожал плечами:
— А хрен его знает.
— Пойду посмотрю. — Шофёр сделал попытку выйти из машины, Никитин его удержал.
— Поехали. Я тороплюсь. Должно, перегрелся на солнце. Или перепил вчера. Оклемается.
Больше за всю дорогу они не произнесли ни слова.
Двухэтажное здание с вывеской «Сибирский мех» располагалось в самом центре отданного на откуп русским эмигрантам района Нью-Йорка. Никитину никогда прежде не доводилось посещать эти места, но наслышан о своеобразном их колорите он был, поэтому, расплатившись с таксистом, с интересом двинулся вдоль улицы с бесчисленными магазинчиками, пивнушками, рюмочными забегаловками, парикмахерскими, скобяными, жестяными, швейными, стеклодувными и прочими, и прочими налезающими друг на друга передвижными лоточками, ларёчками, лавочками, павильончиками… Здесь сутками напролёт околачивались те, кого эмигрантская доля лишила домашнего уюта, тепла, возможности общения, а подчас и крыши над головой. Здесь жарили, варили, парили, чистили обувь, жевали, пили, блевали, курили дешёвые сигары и самодельные «косячки»… Здесь делалось всё, чем богат и разнообразен эмигрантский обиход, а он, должно понять, предполагает очень многое, не всегда предусматривающее всеобщее обозрение: и неустанную работу местной молодёжи по недопущению демографической катастрофы эмигрантского населения; и весьма интимные, часто широко не афишируемые отношения однополых человеческих особей; и умение вовремя обнаружить и воспользоваться тем, где что плохо лежит, да так, чтобы никакой комар носа не подточил; и даже (увы) регулярные отправления надобностей, у всех народов и на всех языках именуемые естественными… Здесь делалось всё. С улыбкой или без, бесстыдно, под лязг и грохот проносящихся по головам прохожих поездов надземного метрополитена.
Прогулка Никитину удалась: он зорко смотрел по сторонам, несколько раз туда и обратно ПРОДЕФИЛИРОВАЛ мимо «Сибирского меха» — нет, слава богу, ни одного знакомого лица, зрительная память его никогда не подводила.
Дверь магазина мелодично сообщила о прибытии посетителя. Из-за шторки появился помолодевший, гладко выбритый, с иголочки одетый… Омар Иванович Цава.
— Доброе утро, — сказал он по-английски. — Я к вашим услугам, весь на ладони. Чем могу?
Человек со Шрамом какое-то время оторопело смотрел на него. Затем представился:
— Здравствуйте. Моё имя Иванов Иван Иванович.
Хозяин магазина вежливо улыбнулся.
— Несколько однообразно, зато очень по-русски. Приятно познакомиться. Меня зовут…
— Марк Иванович Цава. Не так ли? — Продолжил за него «Иванов».
Хозяин помолчал, затем громко рассмеялся, обнажив два ряда белых, безукоризненно ровных зубов.
— Марк, да, верно. А во всём остальном вы ошиблись.
— Но… Да, но… Дело в том, что… — После некоторого замешательства «Иванов» попытался настоять на своей осведомлённости. — Дело в том, что я по протекции вашего родного брата…
— Омарки? Да? Омарика Ивановича Цава? — На этот раз уже хозяин магазина перебил его и опять громко обнажил зубы. — Это так и есть, да, брат мой намного старший, единокровный. Только мы не Цава, а Цавановичи. И батюшку нашего, царство ему небесное, звали не Ваня, а Лев. Так что брата моего зовут Омарик — обратите внимание: не Омар, а именно Омарик — Омарик Львович Цаванович. А метаморфоза с ним произошла, когда в СССР такие ФИО сильно не поощрялись, и брат сделал нашей фамилии обрезание на пять букв и закосил под абхаза: Омар Иванович Цава. Хотя чем абхаз лучше еврея? Не знаю. Мне даже кажется, что ничем. — Марк Львович опять не удержался от смеха. Стало очевидно, что беспричинная весёлость — фамильная особенность Цавановичей. — Но я вас, по-моему, утомляю подробностями нашей биографии, — спохватился хозяин мехового магазина, — я прошу меня простить, садитесь, я вас слушаю. Чай? Кофе?
«Иванов» согласился на кофе.
— Я, собственно, вот по какому вопросу, — начал он, когда Марк поставил перед ним две чашечки ароматного напитка, подсел за столик и замер, превратившись в слух. — Ваш брат Омар Иванович Цава, — буду называть его так, как знал до встречи с вами, не возражаете? поделился со мной вашими… э-э-э…сложностями… осложнениями за последние несколько лет в бизнесе. Это так?
— Это так, — охотно согласился Цаванович.
— Дело в том, что в Союзе я имею некоторое отношение к экспорту меховых изделий и на определённых условиях мог бы… вам… э-э-э, так сказать… — он не сразу подыскал нужное слово. Марк пришёл ему на помощь.
— Это может стать очень интересно. Я согласен. Что за условия?
— Условия вас не обременят, — «Иванов» снисходительно растянул губы в улыбке. — Расскажите, Марк Львович, что у вас случилось?
— Расскажу, конечно, я весь на ладони, — Цаванович охотно ринулся в предложенный ему диалог, — но, прошу простить, это не у нас, это у вас что-то случилось. В эСэСэСэРе. Просто хоть караул кричи. Поначалу всё шло как по маслу: я открыл этот магазин, два, а то и три раза в неделю Омарик присылал мне по две, а то и по три норковые шубы, отличная выделка, но топорно сшиты, у вас это делать не умеют. Но даром! Понимаете? Где он их брал, мне не интересно. Я не спрашивал. Я их перешивал, я немножко скорняк, дёшево покупал французские бирки и продавал о-го-го как. Брали с руками. Это же бешеные деньги, вы посчитайте. Нет, нет, вы только посчитайте — Марк Липович сорвался с места, скрылся в соседней комнате, вернулся с калькулятором, сам стал нажимать клавиши. — Три шубы в неделю — это я так сказал, бывало и по десять. Хорошо, берём девять. Девять шуб умножаем на четыре недели, получаем, извиняюсь, тридцать шесть в месяц. А в год? Ещё на двенадцать, а это уже четыреста тридцать две норки. Теперь скажу правду, — он отложил калькулятор в сторону, снизил голос почти до шепота, — меньше, чем за три куска штуки они не уходили. А чёрные и за три с половиной. Тут считай-не считай — за год я стал миллионером и даже больше. Мы с Омариком три года работали, я выкупил этот магазин. А теперь по ночам мне снится долговая петля: нечем платить, хоть вешайся. Свет, горячая вода, газ, холодная вода… А налоги!! Это же не страна, а сплошная налоговая полиция. Тут скрыл налог — дают, как за убийство. Так какие, вы говорите, условия, Иван Иванович? — Марк неожиданно закончил свой монолог и вновь обратился в слух.
Человек со Шрамом выдержал долгую паузу. Поднялся, спросил с упрёком.
— А что же брат твой единокровный?
— С Омариком год уже нет связи. Никакой. Боюсь думать самое худшее.
— Значит так. Слушай меня внимательно. У тебя подвал есть?
Вопрос прозвучал слишком неуместно, даже, показалось, издевательски, так что Марк осторожно переспросил.
— Подвал?
— Да.
— Какой подвал?
— Обыкновенный, «какой?» — «Иванов» начал сердиться. — Под домом. Есть? — И поскольку Цаванович молчал, примирительно пояснил. — Я коллекционирую старинный хрусталь, антикварное стекло, партиями перевожу в Америку. Временно будешь хранить ящики у себя в подвале. Десять шуб в неделю я тебе не обещаю, а по две за неделю в течение года гарантирую. Как?
— Это спасёт мне жизнь, — задыхаясь, сглатывая воздух короткими хватами, Марк Цаванович приник к руке благодетеля. — Со своей стороны я всё, что могу и не могу. Без остатка. Как на ладони.
«Несчастные в общем-то люди. Обманутые, — думал Никитин, выглядывая в потоке машин свободное такси. — Из кожи вон лезут, чтобы всему миру показать, как они тут счастливы, а копни их поглубже… Ехали за журавлём в небе, а поймали дохлую синицу. Ну — поделом, так им и надо: на чужой каравай… как говорят умные люди.
Из гостиницы он позвонил своему шестилетней давности чернокожему знакомому, тот, к счастью, оказался дома.
— Брэд, угадай, кто звонит. Ах ты, чёрный поц, — восхитился Георгий Георгиевич, когда его безошибочно назвали по имени-отчеству, — ну и память у тебя. Давай подгребай на угол восемнадцатой и Бродвея, это рядом с тобой. Есть работа.
Чёрный и худой, как обгоревшая спичка, Брэд ждать себя не заставил.
— Хай, Гер. Кто это тебя так? Узнать трудно.
— Не бери в голову. Жив и ладно, — отмахнулся Никитин. — Лицо не главное в жизни.
— Это точно, — неуверенно согласился Брэд.
Они расположились в небольшом пустующем кафе, заказали минеральную воду.
— Как жизнь молодая? Работаешь по-прежнему?
Негр пожал плечами, ответил серьёзно:
— А что? Моя работа никогда не кончится. Пока руки не дрожат, глаз видит. Работаю. — И добавил мало понятную для непосвящённых фразу: — А убирать всегда будет нужда кого.
— Ну и ладно. Не буду тебя долго задерживать. Давай к делу. — Никитин достал из кармана запечатанный конверт, вскрыл, вынул из него несколько аккуратно сложенных листков. — Это ориентировки.
Брэд долго, внимательно разглядывал листы. Наконец сказал:
— У этого фамилия знакомая. Кто это?
— Я не знаю, не мои ребята. — отмахнулся Никитин. — Тут в бумагах всё должно быть: кто, откуда, чем занимаются, где обитают…
— У этого фамилия знакомая, — упрямо повторил чёрный человек, — а раз так — у него может быть охрана.
— Ну — охрана, ну и что из этого? Охрана — значит охрана. Тебе что — привыкать?
— С охраной опасно.
— Конечно, опасно. И без охраны опасно. По-всякому. У тебя работа такая, Брэд. Опасная.
— С охраной дорого.
— Ну вот, так бы и говорил. А то «опа-а-сно». Сколько?
— Очень дорого.
— Я спрашиваю — сколько?
Негр написал на бумажной салфетке шестизначную цифру, придвинул салфетку к Никитину. Сказал, мотнув головой:
— Торгов не будет.
— Ничего себе, — присвистнул Человек со Шрамом. — Что это у тебя так ставки взбесились?
— Инфляция, — коротко пояснил Брэд.
— Понятно. Без работы остаться не боишься?
— Я ничего не боюсь. Моя работа будет вечно.
— Ну хорошо, коли так. А если окажется без охраны?
— Без охраны — половину, — недовольно сверкнул зрачками чернокожий визави. По выражению его лица было понятно, что он предпочитает наличие в деле охранников.
Никитин налил в свой бокал холодную минеральную воду, выпил, потом, не мигая, долго смотрел в красные глаза сидящего напротив прыщавого афроамериканца. Конечно, в былые времена он, увидев написанную на салфетке неподходящую цифру, очертя голову кидался в торги, стыдил зарвавшегося черножопого наглеца, пугал, грозил разоблачением, пожизненной неволей, электрическим стулом наконец и неизменно преуспевал в этой беспроигрышной для себя схватке. Куда ему было деться, беспредельщику грёбаному? Но на этот раз, памятуя о выданной ему «другом-сокурсником» гарантии безлимитного кредита, решил не мелочиться и не тратить нервы.
— Значит так, — сказал он наконец. — Спорить не будем. Запомни: на тебе свет клином не сошёлся. Знаешь такое выражение? Оно означает, что ты не одинок в своём бизнесе. Не забывай этого. Допёр? Поступим, как я скажу: чек предоплаты я выписываю без учёта охраны. После выполнения работы рассчитываемся в зависимости от возникшей ситуации.
Не дожидаясь согласия собеседника, он достал из кармана чековую книжку, вывел сумму прописью, расписался, оторвал листок, протянул его Брэду:
— Держи.
Тот проверил написанное, любовно сложил драгоценную бумагу пополам, спрятал в нагрудном кармане.
После этого они, не сговариваясь, одновременно поднялись из-за стола и разошлись в разные стороны.
Ни тебе «о’кей», ни «бай», ни даже «гуд бай». Молча разошлись. И это вовсе не означало, что русский с американцем расстались непримиримыми врагами. Нет. Это говорило лишь о том, что сделка между ними состоялась и они оба ею довольны.
В эту ночь Никитин спал как убитый. Видимо, гора, которая последние годы давила на его плечи, свалилась, и можно было снова начинать жить.
А уже ранним утром следующего дня, когда могучий серебристый лайнер, выполнявший рейс 214, Нью-Йорк — Москва благополучно миновал взлётную полосу и стал набирать высоту, Георгий Георгиевич, расплющив нос о стекло иллюминатора, с охватившим его чувством неописуемого восторга наблюдал, как постепенно уплывала, уменьшалась в размерах, таяла, переходя в небытие бездарная, тупая, прожорливая, ко всему и всем безжалостная страна Америка, куда отныне он по собственной воле полетит только в случае смертельной необходимости. И то под дулом пистолета.
От приятных мыслей его оторвал сидящий в соседнем кресле пожилой мужчина.
— Ну вы только посмотрите, что делается! А?! Вот, взгляните. — Он протянул Никитину цветную американскую газету. — Прочитайте. Вот подонки, что делают. Никак успокоиться не могут. Почитайте, почитайте.
В рубрике «Хроника минувшего дня» Никитин прочёл короткое сообщение.
«Вчера поздно вечером выстрелами из нарезного оружия были убиты бывшие советские подданные, ныне американские граждане, ведущий солист Нью-Йоркской балетной труппы Ринат Шуралиев и музыкант Ян Мысловский. Ведётся следствие».
— Ну что вы скажете? — возмущённо осведомился пожилой мужчина, когда Никитин вернул ему газету, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Что скажете?
— А что тут скажешь? Беспредел, — философски отреагировал Никитин.
— Причём дело в том, что я хорошо знал этого Рината. Не лично, конечно. Со сцены. Прекрасный был танцовщик. Под стать Барышникову. И что вы скажете?
— Трагично. — Георгий Георгиевич, в надежде, что от него отстанут, снова уткнулся в иллюминатор.
— И что? Так и будем терпеть? Сидеть сложа руки? — не унимался пожилой мужчина. — Будем ждать следующих сообщений?
Никитин с трудом обуздал острое желание послать соседа по известному направлению. Всем телом повернулся к нему. Спросил очень серьёзно:
— Простите, вас как зовут?
— Залман.
— Скажите, Залман, вы какими методами предполагаете реагировать на подобные безобразия? Политическими или силовыми?
Расчёт оказался верным: до самого приземления самолёта в международном аэропорту «Шереметьево» Залман не повернул головы в сторону Человека со Шрамом.
Что означает аббревиатура эМ, У и эР — то бишь МУР — расшифровывать — курам на смех, и те расхохочутся. Никому ведь не придёт в голову утверждать, что под этими тремя буквами скрываются какие-нибудь Мытищинские Урановые Раскопки или того чище: Мария Ульяновна Рабинович.
МУР — есть МУР. И так всем понятно: туда по доброй воле лучше не соваться.
Другое дело МУРавьи, которых ещё часто унизительно называют МУРашами или МУРашками. С одной стороны, — это трудолюбивые, как китайцы, твари: не трогайте их — и они безропотно с утра до ночи будут тянуть свою нелёгкую лямку, ни на что не жалуясь, помалкивая себе в тряпочку. Если же, не дай бог, что не по ним — долго терпят, жёстко стелят, но и спать не мягко: при случае могут и зубки показать: кучными стайками заползают обидчику в самые неподходящие, порой срамные места и небольно, вполне терпимо, но всё-таки жалят. МУРавьи — это основной контингент МУРа, рядовые трудяги, так сказать, низшее сословие, если и удостоенное какими должностишками и карьерными звёздочками, то очень маленькими, невооружённым глазом порой даже плохо различимыми на погонах своих парадных мундирчиков.
Что же касается МУРавьедов — тут уж совсем иная статья, смысл которой напрямую вытекает из самого названия — муравьЕД: это те, кто без зазрения совести и ничтоже сумняшеся поедают этих самых мурашей поедом. И не то чтобы с голодухи, а так, куражу ради. Это «Боссы», «Бугры», «Шишки». А порой и «Фюреры». Подчинённые их не очень-то жалуют любовью, а некоторых даже откровенно побаиваются.
Старшего следователя следственного отдела МУРа по особо важным делам полковника милиции Клеопатру Сильвестровну Сидорову боялись все.
С чего в этом по определению бесстрашном учреждении начался подобный конфуз, когда и при каких обстоятельствах постыдное чувство страха перед внешне вполне безобидной женщиной овладело контингентом работников Московского уголовного розыска, теперь уже не мог вспомнить никто. Но тот факт, что даже убелённые сединами старожилы сыскной конторы прерывали беседы, замолкали и кланялись при появлении Сидоровой, давно никого не удивлял. В том числе и тех, кто помнил её только что появившейся в бесконечных муровских коридорах восемнадцатилетней тонконогой ланью. И несмотря на то что это «явление народу» — само по себе не вселенской важности событие — случилось давно, чуть ли ни полвека тому назад, легенда о «белокурой бестии» до сих пор жила и, более того, с годами обрастала, подчас, вовсе уж невероятными подробностями. Так, например, некоторые утверждали, что в своё время она заехала кулаком по морде самому Лаврентию Берия, и тому это якобы так понравилось, что он не только прекратил свои домогательства к юной прелестнице, но и опять же — якобы осыпал её должностными почестями. Другие, ссылаясь на достоверные свидетельства очевидцев, рассказывали, будто Клёпа, как за глаза называли полковницу, отказала молодому генералу КГБ, когда тот предложил ей всего себя, включая руку и сердце, а вскоре вышла замуж за никому не известного солдатика срочной службы Ваню Сидорова. Этого Ваню — рассказывали рассказчики — вскоре после свадьбы отправили дослуживать куда-то на Кавказ и там, среди братских народов многонационального Советского Союза, его следы навсегда потерялись. Юная вдова в попытке узнать хоть малую малость о судьбе любимого много лет безрезультатно обивала пороги всех воинских начальников всех подразделений и ведомств, никогда больше не выходила замуж и до сих пор носит фамилию пропавшего мужа — Сидорова.
Но наибольшим успехом из всех многочисленных баек про Клёпу пользовалась пикантная небылица, связанная с её девичьей фамилией. Исследователи и знатоки жизни руководительницы отдела МУРа по особо важным делам охотно делились с сослуживцами своими многотрудными открытиями: оказывается, незадолго до своего известного покушения на Ленина, Фани Каплан родила от него мальчика и назвала его по имени законного отца Владимиром. Володя Каплан вырос, узнал правду о своём происхождении и, дабы отомстить вождю мирового пролетариата за поруганную материнскую честь, склонил к сожительству его любовницу Инессу Арманд. Та, в свою очередь, не заставила себя долго ждать и в пику главному большевику России за нежелание порвать с Надеждой Крупской по истечению положенного срока произвела на свет тоже мальчика, Якова, чем немало удивила Владимира Ильича, не предрасположенного, по утверждениям лучших сексологов мира, к детопроизводству Яков же Каплан, будучи от природы мальчиком здоровым и любознательным, для доказательства достижения им половой зрелости, при активном содействии незаконнорожденной дочери двоюродной сестры всё той же Арманд, принял самое активное участие в рождении ещё одного мальчика, которого нарекли мало распространённым в те времена именем Сильвестр… В результате подобных политизированных хитросплетений и последующих комбинаций и была произведена на свет нынешняя полковница уголовного розыска. В пользу этой, насыщенной византийскими страстями версии, говорило и выбранное родителями не вполне соответствующее духу времени имя девочки — Клеопатра. А когда узналось, что девичья её фамилия ни много ни мало — Ульянова, всякие сомнения по поводу Клёпиного происхождения отпали сами собой. И это не смотря на некоторую, мягко говоря, нестыковку с датами появления на свет и ухода в мир иной участников тех далёких от сегодняшнего дня событий.
Так или иначе, по тем или иным причинам, верил ли кто в эти давно небылью поросшие «были», нет ли, но факт остаётся фактом: Клеопатру Сильвестровну Сидорову боялся поголовно весь МУР, от уборщиц до старших офицеров, и все они без исключения почитали за немалую удачу, если в течение рабочего дня удавалось избежать с ней встречи.
Ярким примером тому мог служить Игорь Всеволодович Мерин — молодой — тридцатник не разменен — майор милиции, удачливый, не без показухи бесстрашный, щедро наделённый природой «аленделоновской» внешностью. Начальство его ценило за приверженность к разумному компромиссу. Подчинённые — за юмор к самому себе и непреклонность нрава. Женский пол, вне возрастной зависимости, при общении с ним, как правило, непристойно краснел и начинал дышать высоко вздымаемой грудью. Казалось бы — всё при нём! Радуйся жизни и ходи по ней без страха и упрёка…
Ан поди ж ты: и Мерину не удалось избежать этого необъяснимого повального трепета перед руководительницей следственного отдела.
…В это раннее утро — без пяти минут восемь — в предбанник кабинета Сидоровой вошли четверо «мурашей».
Игорь Мерин, свежевыпеченный майор уголовного розыска, как руководитель группы вошёл первым. За ним, используя уважение соратников к своему полу, лейтенант милиции Вероника Калашникова-Мерина — молодая женщина в модных дорогих очках. И далее по старшинству: Александр Александров — широкоплечий парень лет тридцати с характерным «боксёрским» носом, и Толя Филин — «Простофиля», как его называли недоброжелатели.
Все четверо, сгруппировавшись у двери начальницы, устремили напряжённые взоры каждый на свои наручные часы.
В наступившей гробовой тишине было отчётливо слышно разнобойное тиканье часовых механизмов.
— Давай, — спустя какое-то время прошептал Александров, — стучи.
— Не ори. Я слежу, — огрызнулся Мерин, не отрывая глаз от циферблата именных часов, вручённых ему несколько дней назад вместе с новым воинским званием.
— Мои точные. Вчера по телефону проверял: секунда в секунду. Стучи! — настойчиво повторил Александров. — Опоздаем!
— Вчера проверял, а сегодня выброси. — Мерин ткнул свои часы Александрову под нос. — Ещё полторы минуты.
— Мальчики-девочки! Вы что — с ума сошли? — В полной тишине слова секретарши Шуры прозвучали для мурашей громовыми раскатами. Филин даже вздрогнул. — Вы ещё секундомер сюда принесите, храбрецы.
— Помолчи, мокрощёлка, — выругал её Александров. — Тебя не спросили.
— Сам дурак. — Шура обиделась.
— Хорошо поговорили, — резюмировал Филин.
Вероника и Мерин в диспуте участия не приняли.
Дверь распахнулась, в проёме возникла фигура Сидоровой.
— Вы что тут шепчетесь, тихари? А? Заходите, дело не ждёт.
Она прошла в кабинет, заговорила, не дожидаясь, пока рассядутся подчинённые.
— Труп у нас, мальчики-девочки. Только что прислали. — Полковница махнула оторванной телетайпной лентой. — Собирайтесь. Вот: Гривин Алексей Юрьевич, семьдесят второго года рождения, тело обнаружено в его собственной квартире на третьи сутки после убийства. Он бывший клиент ОБХССников, не наш, они давно за ним охотились. Фарцовщик. Чем они им мешают — не возьму в толк: мирные же люди. Но — это не моё дело. Я этого не говорила. Был не наш, теперь вот нашим заделался — убили. Проморгали, мудачьё, простите за слово «проморгали». Держи, начальник, — она протянула Мерину лист бумаги, — тут всё сказано. Ну? Кому что не ясно?
Сотрудники понятливо молчали.
— Похвально. Тогда — марш по коням! Ни пуха ни пера, как говорится. Ни два пера, ни три пера, — улыбнулась она своей любимой шутке. — Все свободны. Кроме майора.
Сидевшие за длинным Т-образным столом «мураши», не веря своему счастью, шумно задвигали стульями, направились к выходу.
— Тут вот какое дело получается, — негромко начала полковница, глядя на Мерина с материнской строгостью, — я хочу сказать, убили в общем-то жулика, элемента закононепослушного, дело может показаться несрочным. Нет?
— Нет. Как все другие, — выдавил из себя Мерин.
— Ну правильно. Я тоже так думаю. Ему ещё девятнадцати не было — жить бы да жить. Шагай.
И она, не глядя на подчинённого, зачем-то протянула ему для пожатия руку.
Для работников МУРа оперативные выезды подчас бывают предпочтительнее каждодневной рутины: допросы, допросы и допросы надоедают не менее, чем «Учиться, учиться и учиться». А тут — что-то подвижное, новое, «адреналиновое». Одним словом — живое, как бы парадоксально и кощунственно это ни звучало.
Конечно, бывает по-разному. Бывает — опаснее и страшнее войны, но сидеть за столом, перебирать бумаги и при этом числиться оперативником московской уголовки — в зеркало на себя смотреть противно. А что касается опасностей, то — как и минёры, шахтёры, как воры и прокуроры — к опасностям муровцы быстро привыкают. Так что оперативные выезды — почти всегда отдушина, и какие бы изуверские ужасы ни ожидали их в конце пути — психовать и сдерживать рвотные позывы никто заранее себе не позволяет. Работа — есть работа. Делу — время, потехе — час. И все стараются использовать этот свой «час» по максимуму.
И Мерин Игорь Всеволодович исключение собой не являл: поездку в любом транспорте он использовал для любимого развлечения.
— Звёздное скопление в созвездии Тельца? — громко объявил он.
В салоне чёрной муровской «Волги» майор сидел рядом с водителем с газетой в руках. Сзади, плотно сжимая друг друга, теснились Александров, Калашникова-Мерина и посерёдке, на самом неудобном месте — Филин.
— Лер, ты не знаешь звёздного скопления в Тельце? — Мерин повернулся к Веронике, но та демонстративно перевела взгляд на бегущий за окном пейзаж.
— Никто не знает? — с упрёком в голосе продолжил допытываться Мерин.
— Плеяды, — снисходительно подал голос водитель Паша.
— Пле-я-ды, — майор вписал буквы в клеточки кроссворда. — Замечательно, Паш, молодец. Спасибо.
Водитель пожал плечами: мол — на здоровье, нет ничего проще.
— Вывоз товаров из-за границы. Ник, ты не знаешь вывоз товаров…
— Спекуляция, — сострил Александров.
— Шесть букв, — посчитал Мерин. Он всерьёз отнёсся к подсказке товарища.
— И-и-импорт. — Ещё снисходительней, без уважения к «звёздным» пассажирам сказал Павел. И тяжело вздохнул. «Не надо вам кроссворды гадать, товарищи офицеры, — говорило его недовольное лицо. — Жуликов лучше ловите».
У Павла, как и у всех, кто поставлен на стражу закона, вне зависимости от высоты пьедестала, было сильно развито чувство превосходства. Над всеми. Даже над законопослушными гражданами, не говоря уж о правонарушителях. Подобное «чувство» у этих бедолаг странным образом срастается с кожей, смешивается с кровью, и вытравить его практически не представляется возможным. Даже после ухода от дел или смены профессий иные «стражи» поглядывают на окружающий «электорат» привычно свысока.
И если речь о шоферне, то всё это напрямую, а подчас и прежде всего, относится к «мигальщикам» — водителям с мигалками на «головах». Будь то «Бугры», «Думцы», шмумцы — каждого из них хлебом не корми — дай безнаказанно проехаться по встречке.
Молодой муровский шофёр Паша Селиванов ходил в звании «мигальщика в законе», гордился этим высоким званием и откровенно страдал, когда приходилось подолгу отсиживаться в гараже. Для него срочные выезды — на бандитские ли налёты, кражи ли, убийства — всегда праздник, именины сердца. Тут уж он вовсю давал волю своему мастерству.
— Сто второй, сто второй, я девятый, иду налево по Кольцу, подготовь перекрёсток! Сто второй, сто второй, я девятый, дай зелёный! Сто второй, сто второй, я девятый, убери транспорт с выезда! Сто второй, сто второй… Подобные приказы через оглушительный усилитель и соответствующие звуковые сигналы грели Пашкину Селиванова душу, будоражили воображение: вот толстомордый бандит вынимает из кобуры пистолет, вот направляет его на невинную жертву, вот спускает предохранитель и… Его, Павла, машина врезается в подонка, сбивает его с ног и вот уже бандит в наручниках даёт признательные показания.
Впереди, на перекрёстке с Дорогомиловской улицей загорелся красный светофор.
— Сто второй, я девятый, дай зелёный! — заорал Павел, но его перекрыл мегафон выбежавшего на середину проспекта постового. «Девятый, девятый, остановись, девятый!..»
— У-у ё-моё! Разъездились, пузыри.
— Ты их пузырями зовёшь? — подал голос Александров.
— Ну а как ещё? Конечно пузыри, пока не лопнули. Шестёрки госдумовские. Они все теперь с эскортами катаются. Проскочим, товарищ майор? — обратился он к Мерину.
— Ты хозяин.
— Понял.
Чёрная «Волга» взревела форсированным двигателем и, лихо обогнув бросившегося наперерез милиционера, вырвалась на свободу пустого проспекта.
— Пусть теперь доносит, побирушка пузатая. А мы ему покажем… — Павел оглянулся на Веронику, не стал заканчивать фразу.
— Что мы ему покажем? — спросил Александров.
— Фигу, товарищ старший лейтенант, — улыбнулся Павел, — фигу мы ему с вами покажем.
— Приятный душистый запах, — объявил Мерин.
— Это я точно знаю, — Александров широко осклабился.
— Ну?
— Приятный?
— Да.
— Душистый?
— Душистый.
— Перегар!
— Дурак. — До сих пор мрачная, молчаливая Вероника позволила себе улыбнуться.
— Да уж, — подобострастно согласился с ней Мерин, — действительно. А ты не знаешь, Никуша? Душистый запах. — Он повернулся к ней всем корпусом, но Вероника опять заинтересовалась заоконным пейзажем.
— Арома-а-ат, — как малым детям пояснил Селиванов. — А. Ро. Мат.
— Точно! Аромат! Надо же как просто! Правда просто, Ника?
Для майора Мерина происшествие на улице 2-й Боткинский проезд оказалось нельзя как кстати: уже более двух недель прошло с момента отбытия любимой жены его, Вероники, на постоянное место жительства к своей матери, где она забаррикадировалась, не отвечала на телефонные звонки, не пускала к себе, даже Севку с собой забрала, что совсем уж невмоготу, а теперь… о-о-о, теперь совсем другое дело, теперь он начальник! Начальник следственной бригады! Бугор. Голова — что хочу, то и ворочу: сегодня в такой-то час будьте любезны явиться по такому-то адресу. А завтра — по такому-то. Телефон не отключать — служебная надобность! И попробуй не выполнить приказы! Так что майору Мерину этот оперативный выезд и всё с ним связанное представлялся чем-то вроде свадебного путешествия.
У подъезда дома № 3 по Боткинскому проезду стояли два милиционера и весьма для такого раннего часа солидная толпа любопытных: слух о недавних ночных выстрелах, видимо, давно гулял среди жильцов соседних домов, и вдруг такая удача — милиция стоит, никого из дома не выпускает, люди на работу опаздывают, а их не пускают.
— Позвонили в шесть с копейками. Нам тут минут пять езды… — милиционер с трудом поспевал за оперативниками.
— Кто позвонил?
— Соседка. Старая совсем. Я её в щёлку только видел. Поднялись, она дверь приоткрыла и р-р-раз на замок. Звоним в 22-ю — никого. Звоним ей, говорит: «Я звонила. Два раза стреляли». «Когда?» «В субботу. Звоню — молчит. Никто оттудова не выходит». Я говорю: «Откройте». «Не открою, — говорит. — Не имеете права». Старая совсем. Ну — Силыч наверх, мы вот с Петром внизу. Никого не выпускаем. Позвонили вам. Всё.
— А почему не выпускаете, если стреляли два дня назад?
Милиционер недоумённо пожал плечами:
— Не положено.
«Силыч» стоял на площадке между этажами по стойке «смирно».
Старушка выглядывала в приоткрытую на цепочку дверь.
Мерин обратился к «Силычу»:
— Вас как зовут?
— Силов Степан. — Он поднёс ладонь к форменной фуражке.
— Кто-нибудь из квартиры входил-выходил?
— Никак нет. Никто. Ни разу.
— А вас, простите, как зовут? — Мерин повернулся к дверной старушкиной щёлке.
— Матрёной Алексеевной, — шёпотом донеслось оттуда, — а вас?
— Меня Николаем. Мы вас позже побеспокоим, если позволите, а пока отдохните, ладно? — Он захлопнул дверь. — Найдите понятых.
«Силыч» понёсся вниз по лестнице.
— Тут на месяц работы. — Александров внимательно рассматривал замки на двери 22-й квартиры. — Серьёзно замуровались.
— Она, по-моему, на «собачке». Ткни посильнее.
Александров «ткнул». Дверь, действительно, легко поддалась.
По двору вслед за милиционером Силиным в расстёгнутом пальто бежала полная женщина, на ходу повязывая голову платком. За ней пытался поспеть небритый, заспанный мужчина.
— Двадцать вторая — это Гривин, Лёшка Гривин, вон его машина, — женщина тяжело дышала, подобные пробежки были ей явно не по возрасту. — Уезжал куда-то. Вчера вернулся. А что случилось-то?
— Сейчас узнаем. — Милиционер подозрительно на неё глянул. — А вы откуда знаете, что вчера?
— Так сосед ведь. Напротив окна. Он громкие песни любит. Вчера завёл.
Небритый мужчина остановился:
— Валь, может, ты одна? Тяжело мне.
Женщина потянула его за рукав:
— Пойдём, пойдём, Борь, пойдём. «Тяжело» ему. Ещё б после вчерашнего не тяжело. Товарищ милиционер говорит — надо. Пойдём.
И они, заметно сбавив скорость, пошли под ручку.
Мерин осмотрел квартиру: небольшая прихожая была заставлена нераспечатанными коробками, ящиками; на вешалке — дублёнка, на полу валялась меховая шапка; у стены беззвучно мелькал чёрными полосами экран телевизора. В ванной комнате, перегнувшись через бортик кафельного корыта, вниз головой по пояс в красной пенной жидкости лежал человек.
В квартире Гривина Анатолий Филин записывал показания соседки Матрёны Алексеевны.
— В субботу, в субботу, милый, точно в субботу ближе к вечеру, он как приехал, я поздно заснула, за стеной всю ночь песни долбили, он очень любил громко слушать, я ему часто говорила, постучусь и говорю: «Алексей, я старый человек, не сплю, когда так громко». А он: «А вы беруши заткните». Я ему однажды говорю: «Я тебе сейчас такое заткну — вмиг слышать перестанешь…»
— Матрёна Алексеевна, — робко прервал её Филин, — выстрелы.
— Да, да, конечно, я понимаю, про выстрелы, да, да… А что про них, милый… вас как зовут, я забыла?
— Филин.
Старушка недоверчиво на него посмотрела.
— Нет, я спрашиваю — зовут как?
— Так. Филин.
— Кличка, что ли?
— Фамилия.
— А зовут?
— Анатолий.
— А-а-а, ну я Анатолием называть буду. Анатолий, их было три, но я не уверена, что выстрелы. Больно тихие. Эти орут, эти, как их, ну эти, голые всегда приплясывают, громко так… Не люблю я их, я Зыкину люблю, всегда слушаю, когда Зыкина поёт…
— Матрёна Алексеевна…
— А?
— В котором часу?
— Что в часу?
— Выстрелы. Выстрелы.
— А-а-а, вечером, милый, точно, что вечером, я как раз Верховный Совет включила, погромче сделала, чтобы профурсеток этих заглушить, а то Хазбулатов как раз на трибуну взошёл, спокойный такой, тихий, никогда голос не повысит, я часто не слышу, что и говорит, но всегда его включаю… Да. И тут два щелчка таких… Может и не выстрелы это… Сперва два, потом ещё один, то есть три всего. Я выстрелов-то и не помню, когда слышала. В войну ещё, девчонкой, помню…
— Матрёна Алексеевна…
— Ой, да-да, простите, что вы спросили-то?
Старушка совсем разнервничалась. Ей хотелось помочь следствию, но, видимо, очень уж «достали» её эти, «которые голые приплясывают». Вот кого бы поймать да в кутузку. Сколько раз жаловалась — никто не помог.
Филин взял её за руку, попытался успокоить.
— Не волнуйтесь. Кому-то нравится…
— Никому, никому такое нравиться не может, — категорически замотала головой старушка, да так отчаянно, что Филин забеспокоился — выдержит ли спичечная шейка. — Велите им замолчать.
— Доберёмся.
— Доберитесь, милый, уж вы доберитесь, спасу нет никакого, я старый человек…
— Матрёна Алексеевна, про выстрелы…
— А эти хуже всяких выстрелов. Выстрелов и не слышно было почти, а эти орут и орут. Особенно беснуются по ночам. Я только глаза закрою — они давай орать. Я ведь старый человек, сколько раз Алексею говорила: «Алексей, я старый человек…»
Из всего более получаса длившегося «допроса» Филин вынес одно полезное сведение: стреляли из пистолета с глушителем. А значит — не бандит-одиночка, такие глушителями не балуются: дороговато. Да и не ограбление это: из квартиры ничего не взято, а тут есть на что глаз положить. Значит — заказ. Кто мог заказать обычного мелкого фарцовщика? Кому он мог помешать? ОБХСС — вряд ли, эти мокрым делом, как правило, не занимаются, себе дороже: иди потом доказывай следствию, что ты не верблюд. Убийство на почве ревности? Опять-таки — зачем глушитель?..
Филин проводил старушку до двери её квартиры — самостоятельно она уже плохо двигалась — вернулся к «своим».
— Чем? — обратился он к Мерину.
Анатолий Филин не любил длинных фраз, отдавал предпочтение лаконичным диалогам. В данном случае это «Чем?» следовало понимать так: я поставленную передо мной задачу выполнил, освободился, чем теперь могу вам помочь. Сотрудники привыкли к такой его «лапидарности», старались отвечать тем же. Мол — пусть помучается, прежде чем поймёт, что от него хотят. Но Филин мучился редко — для него обычно, чем короче — тем яснее.
— Ну? — поднял на него глаза Мерин, и это означало: поставленную перед тобой задачу мало выполнить, надо ещё иметь собственное мнение по поводу дальнейшего хода расследования и варианты этого «хода», и лучше всего, если вариантов будет не один, а несколько, чем больше — тем лучше…
Филин так и понял своего начальника.
— Стреляли с глушителем, пуль три, не ограбление, не ревность. Хороший знакомый.
— За «хорошего знакомого убитого» — отвечаешь?
Филин некоторое время молчал. Сказал почти уверенно.
— Да.
— ? — взглядом поинтересовался Мерин.
— Ночь.
— Ты хочешь сказать — ночью «плохих» знакомых в дом не пускают? Так, что ли?
Филин утвердительно мотнул головой. Потом спросил:
— Чем?
— Принеси «багажники». Потом поможешь ребятам.
Филин ушёл.
«Ребята» занимались каждый своим делом: Саша Александров переписывал находившиеся в квартире вещи убитого, молодой сотрудник Сергей Бельман ему помогал.
— Костюм серый, куртка кожаная, чёрная, ещё куртка. Шуба норковая, новая, бирка 63076, производственное объединение «Союзмехэкспорт» город Тобольск. Ещё шуба женская…
Мерин взглянул на Александрова, тот открыл паспорт убитого: Гривин Алексей Юрьевич, год рождения 1972-й, город Москва, русский… Неженат.
Майор полистал толстую, из красной кожи записную книжку Гривина.
— Саша, — он обратился к Александрову, — тяжело тебе придётся: тут их целый женский батальон. Кому-то же он их дарил или продавал.
— А мы это дело Бельмандо поручим, пусть подопрашивает. Его хлебом не корми — дай с бабами пообщаться. Да, Серый?
Бельман снисходительно улыбнулся.
— Почему «не корми»? И хлебом покормить можно. Одно другому не помеха. Кстати, Саша, в общении с женщинами я отдаю предпочтение не допросам. А ты? — Он не стал дожидаться ответа, продолжил исследование платяного шкафа. — Костюм чёрный, джинсы фирменные, американские…
Это было оскорбление, а оставаться в долгу Александров страсть как не любил. Здоровый цвет лица его постепенно начал спадать. Разговоры о его якобы «нетрадиционности» случались давно, сразу после ухода от него жены, которая на вопрос о причине развода ответила с милицейской прямотой: «Так он меня не е…т». В эту бездоказательную бочку дёгтя пыталась было влить свою ложечку сладкого майского мёда секретарша Сидоровой Шура Величко, заявившая: «Не е…т, потому что там и е…ть-то нечего. А так он очень даже е…т, уж поверьте мне». Ей поверили, но подмоченную репутацию Александра Александрова это насухо не высушило.
А тут такие намёки! Невольно вся краска с лица его стекла тонкими струйками.
— Игорь, — он обратился к Мерину, — прикажи Феномену, пусть он займётся гаремом убитого. Это ж его прямое дело, прямее некуда, он ничего другого и не умеет. Зачем у голодающего хлеб отбирать?
Мерин старательно подавил улыбку.
О взаимоотношениях Бельмана с женским полом в МУРе не судачили только разве что сотрудники, давно перешагнувшие пенсионный возраст. Да и те, когда в их присутствии речь заходила об очередном похождении «феномена», с интересом навостряли ушки. Любопытно же, как этому молодому человеку с таким длинным носом и перпендикулярно к голове посаженными ушами удаётся даже в среде самых выдающихся муровских знатоков женской психологии слыть «безотказником № 1». «Феноменом» же его прозвали после того, как одна из работниц отдела питания поделилась с другой работницей того же отдела (а та, в свою очередь, со многими), что в бытность их с Бельманом романа однажды за ночь ей пришлось уступать его настойчивым желаниям до десяти раз.
— Крепкий же у неё был сон в ту ночь, — так прокомментировал Сергей Бельман эту дошедшую до него шокирующую весть.
Но, как бы там ни было, популярность молодого сотрудника МУРа в среде не только работниц отдела питания с тех пор возросла до размеров невиданных.
Бельман-до и Бельман-после — так завистливые коллеги стали называть Семёна Бельмана и так оценивать профессиональную работоспособность своего товарища.
Бельман-до — это ДО ночи «десятикратных настойчивых желаний».
Бельман-после — соответственно ПОСЛЕ такой ночи.
— Молодец, Бельмандо, отлично, — говорили ему, когда хотели похвалить. Или. — Бельмандо есть Бельмандо, чисто сработано, комар носа не подточит.
Но стоило Сергею допустить любую, пусть даже самую малую оплошность в работе, опоздать куда-нибудь или, скажем, просто зевнуть во время доклада начальника — прощения ему не было: «Бельман-после сегодня совсем плохой. Похоже, ночью рекорд поставил: перевалил за десятку. Этого так оставлять нельзя. Надо как-то с этим бороться».
— Бельману я уже дал другое задание. — Мерину очень хотелось прогнать пробежавшую между подчинёнными кошку. — Придётся, Саша, тебе молодость вспомнить, тем более поговаривают, вспоминать тебе есть что. Сёмка тут годится разве что в подмастерья.
— Я и от роли консультанта не откажусь, — продолжил ершиться Семён, — главное, чтобы зерно моего опыта в унавоженную почву ложилось…
— Унавоженная почва в твоём хавальнике, говнюк. — Александр даже привстал со своего стула.
Дело шло к рукопашной.
— Прекратить базар, петушьё! — Мерин редко повышал голос, многие сотрудники даже утверждали, что причиной тому — его слабые голосовые связки, именно поэтому неожиданный окрик застал «петушьё» врасплох. Оба на какой-то момент замерли и бескровно разошлись по своим местам.
Вошёл Филин, выложил на стол содержимое багажников машины Гривина.
— Молодец, очень вовремя вернулся, — мрачно похвалил его Мерин.
Анатолий вопросительно вздёрнул брови: похвалу он принял за упрёк.
— Максимально.
Это означало: работал быстро, можно сказать — быстрее некуда, и упрёков не заслужил.
— Я и говорю — молодец. Чем ты не доволен? Наградить тебя что-ли прикажешь?
— Не понял. — Филин подошёл к Бельману, шепнул ему в ухо: — Что?
Вопрос был предельно ясен и расшифровывался так: что тут у вас произошло, пока я отсутствовал? Почему «бугор» не в духе?
— Не бери, — так же скупо ответил Сергей, — всё в порядке, не бери в голову, ничего страшного не случилось, тебя это не касается, ты в порядке.
Филин успокоился, сказал, обращаясь к майору:
— Там ещё.
— Где?
— Там.
— И что?
— Ещё.
— Что «ещё»? Что?! Взрывчатка? Оружие? Трупы? Говори так, чтобы тебя можно было понять. — Мерин не на шутку разозлился. — Ну! Что «ещё»? Где «там»-то?
Филин так надолго застрял в состоянии недоумения, что, во избежание повторного взрыва руководства, на выручку ринулся Бельман.
— Игорь, ну что тут непонятного? Ясно же сказано: «там» — это значит в багажнике убитого. Толик принёс только то, что находилось в «бардачке», а в багажнике ещё много чего, много предметов, которые он не принёс по причине их неподъёмности — запасное колесо, инструменты, домкрат, канистра с бензином, ящик с презервативами… Да, Филя, ты это хотел сказать?
Наступившая тишина не обернулась затишьем перед бурей только благодаря Александрову.
— Игорь, глянь, это странновато. — На столе перед ним лежали принесённые Филиным предметы: гаванские сигары, фотографии, магнитофонные кассеты, бутылка виски… — Тебе не кажется? — Он протянул Мерину авиационный билет.
Тот повертел его в руках: Нью-Йорк, 18 августа. Бизнес-класс. Ряд. Место. Без фамилии, без номера паспорта. Неиспользованный.
— Опечатай машину и на Петровку, — обратился он к Филину. — Потом поможешь Александру с гривинским гаремом. — И, догнав его на лестничной площадке, добавил негромко: — Толь, не серчай. Что-то с нервами у меня не лады. Полечиться пора. Прости.
— Всё, — сказал «Толь» и это означало: не серчаю я ни на грош, всё понятно и всё пройдёт, не сомневаюсь. А нервы тут ни при чём, они у тебя в полном порядке.
Просто женщины не всегда способны нас, мужиков, понять. И простить, если надо. Пока.
Он кивнул головой и побежал выполнять поручение.
Мерин долго смотрел ему вслед. Он и не подозревал, что их с Вероникой размолвка — тайна Полишинеля.
Во дворе оперативники снимали рисунок скатов гривинской «Волги», искали свежие отпечатки. Руководила работой лейтенант Калашникова-Мерина.
«Ника! Никочка!!! — невероятным усилием воли не вырвался вопль из груди Игоря Мерина. — Вероника. Подойди. Скажи, что я ни в чём не виноват перед тобой. И я перестану умирать. И прощу тебя. За всё твоё долгое непрощение — прощу. И пойму: иначе ты не могла. Я бы тебя никогда не простил, если бы ты в то же утро меня простила, поняла и пожалела. В то проклятое утро. Но две недели без кислорода — всё живое задыхается. Не выживает…»
Ничего подобного он не сказал. Сжал кулаки, до боли стиснул зубы, закрыл глаза и пошёл мимо.
— Товарищ майор, грузовые отпечатки снимать?
Это спросила Вероника.
Он не сразу поверил ушам своим. Остановился вкопанно. Грузовых машин за три дня по двору проехало немерено: тут и булочная, и склад мебельного магазина, и вообще… Она не могла не понимать бессмысленность своего вопроса. Но она спросила: «А на Луне могут быть отпечатки колёс свидетельских машин»? И это был самый мудрый, самый женский, самый необходимый вопрос, заданный ему когда-либо кем-либо. Потому что вопрос этот был наполнен кислородом — единственной газообразной субстанцией, обеспечивающей жизнь. От счастья он не сразу поверил ушам своим. Неслышно переспросил:
— Что вы сказали?
— Я спросила про отпечатки грузовых машин. Снимать?
И он, вопреки всякой логике, сказал:
— Спасибо, Вероника.
И она не удивилась. Ничего не ответила.
Удивился работавший с ней сотрудник.
— Товарищ лейтенант, я не понял. Снимать грузовые? Или нет? Что он сказал?
— Он сказал: «Не снимать».
— Я не расслышал. А «спасибо» зачем?
Она расхохоталась:
— Не знаю, Олег. Спроси у него сам.
Мерин вышел на улицу.
Водитель Паша, завидев начальника, подбежал к машине, «сел в стойку» за руль: готов к труду и обороне, товарищ майор. Тот махнул рукой.
— Я пройдусь. Дождись ребят.
Он подошёл к телефону-автомату достал записную книжку, но смотреть не стал, вспомнил, набрал номер:
— Костя, привет, это Мерин. Как ты? Да ничего, спасибо, тоже нормально. Это верно, давненько, вот и хочу повидаться. У меня к тебе просьба: Нью-Йорк за август, всех вылетающих. Нет, мне сегодня надо. Ага, спасибо. Я забегу через часок. Пока.
Он повесил трубку.
Компьютерный отдел аэропорта Шереметьево-2 — небольшая комнатка на верхнем этаже главного здания — с пола до потолка был заставлен аппаратурой. Мерин неотрывно следил за показаниями монитора. Константин — сотрудник оперативного отдела Шереметьево-2 — давал пояснения.
— Так, с тринадцатым августа разобрались, да?
Мерин неуверенно пожал плечами:
— Вроде бы…
— Только ты меня введи в курс дела: почему мы начали с тринадцатого, если тебя интересует восемнадцатое число?
— Костя, не морочь мне голову, долго объяснять. Делай, что тебя просят. Потом объясню.
— Ладно, потом так потом. — Было похоже, что Константин обиделся. — Четырнадцатое августа. Комплект. Четыре дипломата, 35 заказчиков брали по каналам международного отдела. 126 валютных — прошли через Интурист. Остальные через кассу.
— «Заказчики» — это кто?
— Это те, кто заказывает.
— А кто заказывает?
— Игорь, ты как с Луны свалился, честное слово. «Кто заказывает». Да все, кому не лень, все и заказывают. Не все заказы удовлетворяются — это другое дело. Тебе, например, контора твоя заказывает — ты в порядке. И ещё кому-то так же. А остальным миллионам как быть? Толстосумам-одиночкам, готовым за билет вдесятеро отдать? Ворам в законе, к примеру, богатым куда деваться? Не в очередях же стоять. «Великим» учёным, опять же, а они у нас все «великие»? «Гениальным» артистам? Бизнесменам, наконец? «Кто заказывает»? Хороший вопрос. Блатные, кто же ещё? Блатные и заказывают.
— Нет, это как раз понятно. А кто решает — блатной я или нет?
— А это решает специальный отдел, чтобы какому-нибудь прыщу, вроде депутата, не пришлось, не дай бог, ножки свои в очередях мозолить. МОГА называется: международный отдел гражданской авиации. А как же? Девятиэтажное здание, руководитель — генерал-майор в отставке некто Хропцов, заместители, секретари, заместители заместителей… Всё, как положено. Штат — человек двести. Вот к ним и шлют заявки и они всё решают. Как в детской эротической присказке, помнишь: «Этому дала, этому дала, этому дала… А этому не дала. Не заслужил. Рылом не вышел».
— Понятно. Давай дальше.
— Так. Пятнадцатое августа. «Боинг» не интересует?
— Нет.
— «Боинг» не интересует. Так, Аэрофлот: минус 17. Валютных нет, делегатов Верховного 143, эти через Интурист, заказников нет, остальные — касса.
— А 17 куда?
— Никуда. Бронь не взяли. Пустуют.
— Перед вылетом не продаёте?
— Зачем? — искренне удивился Константин.
— Что значит «зачем»? Это ж дефицит бешеный. Люди месяцами стоят в очередях, по ночам отмечаются…
— И что?
— Ну как «что»?! А деньги?
— Игорь, окстись, ты где живёшь? Какие деньги? Кому от них тепло или холодно? Спишут и дело с концом. А то ты не в курсе, как это бывает. У вас-то что, не так, что ли?
— Да-а-а, страна у нас… — пока Мерин подбирал подходящее для определения страны прилагательное, Константин его опередил:
— Страна у нас, Игорёк, — забудь удивляться. Не соскучишься. Не будь здесь в каждом углу по прослушке, я бы тебе сказал, как она, наша с тобой страна, называется. А-а-а впрочем — семь бед — один ответ. Скажу. Лучшая в мире наша социалистическая родина. Вот она какая. Поехали дальше. Шестнадцатое августа. Минус 20. — Он оглянулся на вошедшую сотрудницу в синем форменном пиджачке, лучезарно улыбнулся: — Привет, Нюрочка.
Нюрочка принесла какие-то бумаги, положила на стол секретарши, задержала взгляд на Мерине. Спросила шёпотом: «Кто этот Ван Дам»? Та пожала плечами: «Не знаю и знать не хочу. Ван Дам, не Ван Дам, я ему не дам». «Ну и дура, — заключила Нюра. — Так и останешься матерью-одиночкой». Она пошла к двери походкой бывалой манекенщицы.
— Здравствуй, Костенька, и до свидания. И вам до свидания. — Она обратилась к Мерину: — Меня Светланой зовут.
Мерин покраснел:
— Очень приятно. Меня Игорем.
— До свидания, Игорь. Я сегодня до шести работаю. Костя знает мой телефон. — Её очаровательная улыбка позволяла трактовать сказанное и как шутку, и как серьёзное предложение.
Константин насупил брови:
— Ну что, продолжим?
— Да, да, конечно.
— Восемнадцатое августа. Минус 24. Валютных — 45. Заказ — 15. Дипломатов — 6, Верховников — 40.
— Бизнес-класс, ряд 2-й, место «Г». — Мерин нагнулся к экрану.
— Так. «Два-Г»… Минус. Пустое.
— Фамилия?
— Фамилия — Гривин Алексей Юрьевич.
— Кто заказывал?! — почти выкрикнул вопрос Мерин. От напряжения хрустнули сжатые в кулак пальцы.
— Заказывал? — Константину передалось волнение Мерина, он долго водил взглядом по экрану. — Никто не заказывал. Одиночка.
— А как? Через кассу?
— Сейчас посмотрим. Нет, через кассу Гривин тоже не проходил.
— А как? Как?!
— Игорёк, в МОГА обращаются очень многие. Как их удовлетворяют? Не знаю, вот тебе честное слово. Могу только ПРЕДПОЛАГАТЬ: по-разному. По дружбе. По знакомству. По любви. Просто из уважения к сединам ли, к заслугам ли перед Родиной. А иногда даже за взятки. Представляешь, какие безобразные у меня предположения? По-разному.
— Костенька, подожди острить, — взмолился Мерин, — скажи: и много таких «одиночников»?
— Можно посмотреть, но не думаю. Дело это, как ты понимаешь, не безопасное.
— Пожалуйста, посмотри за последние пять месяцев. Мне это срочно.
Константин скорчил не самую дружелюбную физиономию.
— Будет сделано, гражданин начальник.
— Спасибо. — Мерин схватил руку Константина, сильно тряхнул её и почти выбежал из кабинета. В висках кто-то резко заработал отбойными молотками, перед глазами поплыли тёмные полукружия, — так бывало всякий раз, когда Её Величество Интуиция настораживала: внимание, «зацепка»! При этом большой палец левой руки интуиция закладывала в карман жилета, правую же вскидывала по диагонали вверх и заявляла картаво: «Верной дорогой идёте, товарищ»! К Мерину Интуиция всегда обращалась только на «вы».
Родителей своих Мила Логинова, «Лола», как звали её домашние, помнила плохо. Отец умер от какой-то нервной болезни чуть ли не в самый день её рождения, когда девочке исполнилось три года. Большой, грузный, с огромными тёплыми ручищами, он любил подбрасывать визжащую от страха и удовольствия «куклу» высоко под потолок, громко при этом смеялся и ни разу не уронил. И ещё: сажал на плечи, держал за ноги и так часами ходил по улицам и даже на работу — он пел в хоре Московского театра оперетты — там на его плечах она часто засыпала. Вот, пожалуй, и всё, что осталось у неё в памяти об отце.
Мать, Анна Кондратьевна, в мирском обиходе Нюша-даюша, прима того же театра, пережила мужа ненадолго. В меру талантливая, в меру курносенькая, полногрудая хохотушка, она пользовалась неизменным и достаточно пристальным вниманием мужчин, и в частые гастрольные периоды, легко влюбляясь, охотно позволяла себе непродолжительные романы, не всегда заботясь о глубине и подлинности постигших её чувств. Вскоре после кончины мужа, в один из таких «периодов», в небольшом закрытом военном городке «Н» она познакомилась с весьма высокопоставленным — по местным меркам, разумеется, — не первой молодости офицером лётного подразделения по имени Вилор Хропцов, оказавшимся при ближайшем рассмотрении вдовцом со стажем, порядком уже уставшим от одиночества, отсутствия горячих домашних обедов и регулярной женской ласки. После трёхкратного просмотра спектакля «Весёлая вдова» с Анютой в заглавной роли этот Хропцов напрочь потерял голову и впал, если и не совсем в детство, то как минимум в пору пылкой юношеской влюбляемости. Он с неизменными ромашками в руках, коими заслуженно славилась местная флора, сутками напролёт простаивал у входа Дома приезжих, где квартировали артисты театра оперетты, встречал и сопровождал очаровавшую его примадонну на утренние репетиции, вечерние распевки и спектакли. А в промежутках между этими занятиями выказывал всяческие знаки внимания маленькой дочери певицы, Лоле, прилюдно осыпая её подарками, почти отцовской любовью и безрассудным баловством, чем приятно удивлял мамашу. Кончилось всё тем, что ко дню отбытия артистов восвояси он называл возлюбленную на «ты», жаркими поцелуями прощался с ней на привокзальной площади и через неделю, не перенеся разлуки, объявился в столице, в городе Москве, на Пушкинской улице, у подножья Московского театра оперетты.
В тот вечер в театре давали «Весёлую вдову». Просмотрев и прослушав спектакль с не меньшим, а в кульминационных местах и с несравнимо большим восхищением, нежели в предыдущие разы, Хропцов не стал откладывать нахлынувшие на него эмоции в долгий ящик и тут же, воспользовавшись закулисным полумраком, долго не проходящим поцелуем заверил любимую в серьёзности своих намерений.
Расписались они в скромном районном ЗАГСе, а вскоре Анюта со спектаклем «Весёлая вдова» уехала на гастроли в какой-то забытый богом городишко на самом крайнем севере страны. Там её и убили. Следствие не проводилось, со слов оперетточной администрации, всё списали на суицид. Правда, справедливости ради следует сказать, что по прибытии в Москву из театра неожиданно, без видимых на то причин, был уволен недавно принятый в труппу драматический тенор.
Вилор Хропцов горевал в течение всего времени, пока оформлял квартиру погибшей жены на своё имя. Процесс этот затянулся, поэтому горевал он достаточно долго. Затем по великому воинскому блату заключил любимую падчерицу в детский дом, устроился клерком в МОГА — Международный отдел гражданской авиации и приступил к очередной тоске по домашним обедам и регулярной женской ласке.
Что касается осиротевшей Лолы, то четырнадцать лет, проведённые в детском доме вплоть до окончания средней школы, без постоянного пригляда, без слюнявого обожания и обрыдлых — можно-нельзя, хорошо-плохо — все эти долгие, счастливые годы называть иначе, как «звёздными», язык её не поворачивался. Здесь происходило то, что всегда происходит впервые между молодыми людьми: и дружба «навеки», и любовь «до гроба», и возрастная истома, и отчаянное расставание с девичеством… Одноклассник Лёшка Гривин стал её первым мужчиной. Этот смазливый длинноволосый балбес обладал гипнотическим даром склонять понравившихся ему девочек к постельным испытаниям, и те, бабочками на огонёк, одна за другой впархивали в его пружинистые ловушки. Когда же дело дошло до Лолы, Гривин столкнулся с непривычным сопротивлением. Между ними произошёл не совсем характерный для детдомовских «лицеистов» разговор, хотя начался он очень даже привычно и достаточно бесхитростно. Лёшка-балбес сказал:
— У меня комната пустая. Пойдём ко мне, отдохнём.
А вот дальше…
Дальше он с удивлением услышал:
— Я не устала.
Этот ответ настолько поразил балбеса, что он не нашёл ничего лучшего, как просительно повторить:
— Пойдё-ё-ём. Хорошо отдохнём.
— Не пойду, — категорически отрезала Лола.
— Почему??
— Мне это не нравится.
— А ты пробовала?
— Нет, — стыдливо призналась девушка.
— Ну-так, пойдём, попробуешь?
— Нет, — она продолжала стоять на своём.
— Не понял, — равнодушно пожал плечами Гривин и уже собрался было отдавать швартовые, когда услышал вдогонку еле слышное: «Ты меня не любишь». Он вернулся, взял девушку за руку и сказал:
— Лола, я тебя люблю. Моя комната два часа свободна. Пойдём, отдохнём. — И повторил: — Я тебя люблю.
Девушка недоверчиво улыбнулась, и они пошли отдыхать.
В дальнейшем в угоду совместному отдыху им частенько приходилось использовать не только Лёшкину комнату, но и другие неприступные для любопытных глаз привалы, а когда речь зашла о Лолином «залёте», балбес выдвинул условие: или аборт, или он. Окончательного разрыва девушка допустить не решилась, согласилась на первое Лёшкино «или», но с тех пор любовь её к длинноволосому своему «первенцу» начала постепенно сходить на нет.
Школу Мила Логинова закончила без блеска, особой любви к какому-нибудь одному школьному предмету у неё за десять лет обучения не возникло, и, получив аттестат зрелости, она вдруг с ужасом ощутила себя в роли старухи из пушкинской сказки о рыбаке и рыбке — у разбитого корыта: ни крыши над головой, ни денег, ни даже никаких хоть сколько-то полезных знакомств. Неожиданно «золотой рыбкой» для неё всплыл всё тот же Лёшка Гривин, с которым она после прощального банкета выпускников
— Не знаю, Лёш, что делать. Хоть в воду: ничего не умею, никому не нужна.
— А ты отца своего возьми за жопу, — зевая, посоветовал Гривин.
— У меня нет отца, — вздохнула Логинова. — Он давно умер.
— Почему «умер»? Он живёт припеваючи. Я узнавал, когда думал на тебе жениться. И где работает, и сколько получает. Генерал-майор, кстати, в отставке, чтоб ты знала, не жук на скатерть насрал. Им будь здоров сколько отстёгивают. Он в твоей квартире живёт, ты знаешь это? Половина её твоя. И денег ещё даст, если припугнуть, как он, педераст, с тобой поступил.
Мила тогда ничего не ответила, но разговор этот мимо ушей не пропустила. Конечно, отчима она не видела четырнадцать лет, ни разу не видела с трёхлетнего возраста, думать забыла, что он есть, не знает даже — жив ли, при встрече наверняка не узнает. Но половина-то квартиры, Лёшка прав, действительно, принадлежит ей. По закону. И не где-то на выселках, а в самом центре Москвы, они с отцом, помнится, в зоопарк пешком ходили. Что, если и вправду…
Прошёл год, она пробавлялась временными подачками судьбы — чистила на автостоянках стёкла машин, мыла подъезды богатых домов, стирала, сушила, скребла и отскрёбывала где что придётся, мытарилась посудомойкой.
Одна она ни за что на свете не решилась бы на этот визит. Опять помогла «золотая рыбка».
— Стоять! Руки за голову! — испугал её Гривин, как-то случайно встретив на улице. — Привет, Логинова, меня не забыла? Я-то тебя до гроба помнить буду, зуб даю. Ну, колись: как живёшь, с кем маешься?
— Да ничего вроде, — отмахнулась Людмила. — Работаю. Лестницы вот в дорогих гостиницах мою и подъезды.
— С ума сошла! — возмутился бывший детдомовец. — Ничего себе работа! С твоим-то телом! Да ты должна из нас верёвки вить и в шампанском купаться. Дурой была и осталась.
— Согласна, Лёш, согласна на дуру. Расскажи лучше — ты-то как?
— Я в полном шоколаде, подруга, — охотно заговорил о себе Гривин. — Фарцую. Фарцовщик я, слыхала о такой профессии?
— Слыха-а-ла, — улыбнулась Мила. — Не боишься?
— Чего?!? — искренне изумился Алексей. — Чего мне бояться? Чего я такого запретного делаю?
— Как «чего»? Спекулируешь.
Гривин состроил грустную физиономию:
— Да-а-а… Дура — и есть дура. Правильно я сделал, что на тебе не женился. Сама ты спекулируешь. Я, подруга, не спекулирую, я людям пользу приношу, понятно? Весь мир так делает: покупает в одном месте подешевле, в другом продаёт подороже. А спекуляцией это называется только у нас в эСэСэСэРе, а там это бизнес. Поняла? Биз-нес, — уточнил он по складам. — Я бизнесмен. — И, заметив на лице Милы недоверчивую улыбку, махнул рукой. — А-а-а, ладно, что с тобой, дурой, говорить. Меняем тему. Ты где живёшь-то, любимая моя, в «дорогих гостиницах» этих?
Мила от души рассмеялась:
— Ага, точно, угадал. В гостиницах. «Съёмные углы» называются.
— Ну и дура. А что твой подонок?
— Какой подонок? — не поняла она.
— Ну твой этот, как его, отчим, Вилюр что ли? Или нет — Вилор. Он-то как? Не посадили ещё? — и поскольку девушка молчала, он продолжил: — Кстати, знаешь как его имя шифруется? В-И-Л-О-Р: Владимир Ильич Ленин Организатор Рабочих. Во, гад, что придумал! Если кто на воровстве поймает — он сразу: не трогайте меня, я Владимир Ильич Ленин, организатор рабочих. Их много таких сук: Вилоры, Вилены, Владлены. А ещё есть ВилорИКи — организаторы не только рабочих, но и крестьян. Представляешь, ты могла бы быть Людмила Вилориковна! Подохнуть, — он захохотал. — Я бы тогда на тебе точно не женился.
— Грива, — Мила вспомнила его детдомовскую кличку, любовно трепанула по волосам, — замолчи, ты и так не женился. Я не Вилориковна, а ты всё равно не женился. Сейчас-то хоть с женой? — Она вдруг неожиданно для себя поняла, что очень рада встрече с этим голубоглазым проходимцем, из-за которого когда-то пролила не одну чашу слёз. — Женился?
— Ищу, — посерьёзнел Гривин. — Ты ведь теперь не пойдёшь?
Мила долго молчала, он терпеливо ждал.
— Теперь — нет.
— Ну вот. А остальные все проститутки.
— Не там ищешь, дурында, — она опять погладила его по голове. — Есть ещё местечки. Покажу при случае. Сколько нашему сыну теперь было бы?
Вопрос прозвучал неожиданно для неё самой, но Гривин среагировал молниеносно, будто только этого и ждал.
— Думаешь, сын? — нахмурил он брови.
— Уверена.
Они долго, не мигая, смотрели в глаза друг другу. Первой сдалась Мила:
— Ладно, не напрягайся. Три года было бы. За водкой бы тебе уже бегал.
— Я не пью.
Признание это сделал не Грива. Не Лёшка-балбес. И даже не Алексей Юрьевич Гривин. Эти слова прозвучали из уст совершенно незнакомого Миле человека. Прозвучали грубо. Надрывно. С вызовом. Мила тут же отругала себя за то, что завела эту тему: «Сука драная. Если уж и упрекать кого, то сама во всём виной. Одна сама, а не пацан несмыслящий». Кинулась исправлять ситуацию:
— Лёш, а ты кого подонком-то имел в виду? Кто подонок-то? И почему «посадили»?
— А всех подонков скоро посадят, чтоб не коптили. А подонок он, потому что с тобой поступил как подонок. Отчим твой. Встречалась?
— Нет, Лёш, не могу я. Четырнадцать лет прошло…
— Дура! — заключил Гривин и передразнил: — Четы-ы-ырнадцать! А хоть четыреста, а полквартиры отдай. И не греши! — он решительно схватил её за руку. — Сейчас вместе пойдём, я адрес узнавал, когда жениться на тебе хотел. Звони! — Бывший любовник толкнул её к телефону-автомату. — Есть пятнашка?
Пятнадцати копеек ни у неё, ни у него не оказалось. И гривинский запал вдруг неожиданным образом угас.
— Ладно. Пока. Позвони мне завтра. — И он побежал к автобусной остановке, на ходу выкрикивая номер своего телефона.
Вилору Семёновичу Хропцову, несмотря на серьёзный возраст, жаловаться на жизнь, по большому счёту, никогда не случалось. Ни до рождения, летом 41-го, когда мать в собственном огромном животе увезла его, не родившегося ещё, пятимесячного, в эвакуацию, в восточный Казахстан, подальше от вражеских бомбардировок, ни позже — в школе, в лётном училище, в первые годы самостоятельной военной карьеры, где, как сына Героя Советского Союза, его повсеместно окружал режим наибольшего благоприятствования. На что ж тут жаловаться? Ведь всё могло быть намного хуже: задумай Гитлер начало войны хоть на пару месяцев пораньше — и его появление на свет могло — страшно подумать — вообще не состояться. Или, не погибни отец на полях сражений смертью храбрых и не получи посмертно высокой награды, — кто знает, как бы всё сложилось в жизни В. И. Ленина, Организатора Рабочих. Кстати, нелепое имя это, Вилор, придумали гинекологи Усть-Каменогорского родильного дома, которым появившийся мальчик сразу же очень напомнил молодого кудрявого Володю. С этим злополучным именем Хропцов претерпел много унижений: дети дразнили его «Лениным», часто кричали: «Эй, Ленин, дай рубль», а один мальчик даже как-то сказал: «Говно ты, Ленин», за что, правда, чуть не вылетел из школы.
Да и теперь, после пятидесятилетнего юбилея, Вилору Семёновичу не приходило в голову на что-нибудь жаловаться. Жизнь удалась, и всё, что бы в ней не происходило — всё к лучшему: и в Москву из дыры перебрался, и квартира в центре на зависть, и очередное звание не задержалось. А то, что потом его «дембельнуть» по собственному желанию принудили — так и что с того? Спасибо — не посадили тогда, а ведь могли, ох, как могли-и-и! Кровью своей поил бы теперь клопов где-нибудь на самых задворках существования. Ан — и опять жаловаться не на что, мир не без добрых людей. Покоптеть пришлось недолго, не без этого, попахать, поунижаться, зато теперь сам себе голова: хлебным делом рулит, сберегательным книжкам счёт потерял. Чего жаловаться-то?!
Но в русском языке, к сожалению, кроме поговорки насчёт «мира» и «добрых людей» есть ещё очень много других, не столь оптимистичных и радужных. Русский язык ведь очень богат, он велик, могуч и прекрасен. А уж что касается поговорок — их пруд пруди. Ну, например: «сколько верёвочке ни виться…» и далее по тексту.
И хотя со времени своей вынужденной демобилизации прошло уже много лет, именно эта неприятная народная мудрость стала приходить на память заместителю директора Международного отдела гражданской авиации, когда в его квартире раздавались неожиданные телефонные звонки и кто-нибудь незнакомым мужским голосом спрашивал: «Это квартира Хропцова?» и, не дожидаясь ответа, просил позвать хозяина к телефону. В такие минуты душа Вилора Семёновича покидала своё привычное насиженное место и оказывалась где-то в районе пяток.
Так случилось и на этот раз, тем более что звонок прозвучал поздно, вслед за окончанием «Ночных новостей»: сердце Хропцова ёкнуло, душа ушла.
Было у него нехорошее предчувствие, но любопытство взяло верх, и он сказал: «Слушаю».
— Вилор Семёнович? — Голос был совсем уж незнакомый, почти детский. — Вы меня не знаете, а я вас знаю очень хорошо. Изучил подробно, когда хотел жениться на вашей дочери, верней, падчерице. Вы когда её видели последний раз?
В последний раз Хропцов видел свою падчерицу пятнадцать лет назад, когда сдавал её в подмосковный детский дом и было ей тогда, кажется, года три. Что за бред?
— Кто вы?
— Я хочу вам кое-что напомнить, — пропустив вопрос мимо ушей, продолжал незнакомый голос. — В конце семидесятых годов вы командовали воинской частью номер двести сорок шесть дробь триста одиннадцать, квартировавшей в городе Угрюме — районном центре Свердловской области. В тысяча девятьсот семьдесят девятом году вы вместе с начальником складов той же части майором Залутой продали дружественной Румынии лётное военное снаряжение и боеприпасы на общую сумму более миллиона долларов. С министерством внутренних дел вы рассчитались за половину, а половину вместе с майором Залутой…
— Кто это??! Кто говорит??! — начиная задыхаться, прохрипел Вилор Семёнович.
— Вместе с майором Залутой, — хладнокровно повторил голос, — присвоили. Вас арестовали, судили, Залута до сих пор, одиннадцать лет уже, отбывает, а вас повысили в звании и тоже посадили, но в МОГА — Международный отдел гражданской авиации. За какие заслуги, не напомните?
— Кто это? Я прошу вас, кто это? Или я бросаю трубку.
— Можете бросать что угодно, — в трубке повысили голос, — но тогда завтра явитесь по повестке в суд и разговор пойдёт другой. Выбирайте.
Выбора у Хропцова не было: всё, что так бесстрастно перечислял незнакомец, соответствовало действительности, и возвращение к едва не погубившему его процессу грозило большими неприятностями, несмотря на солидный срок давности. К тому же и высокий благодетель вместе с немалой за своё благодеяние зелёной суммой не вовремя недавно приказал долго жить. Поэтому, после паузы, которую ночной абонент терпеливо переждал, Вилор Семёнович выдавил из себя:
— Что вы хотите?
— Ну вот и хорошо, — обрадовались в трубке, — вот и правильно, по делу. Зачем срок мотать? А хочу я мало. Я хочу, чтобы вы свою падчерицу, Людмилу Логинову, устроили на хорошую работу. И жить ей где-то надо, а то она по чужим людям мотается, а половина вашей квартиры — её, по закону. Как?
— Где гарантия, что вы после этого прекратите шантаж?
— Ну какой шантаж, какая гарантия? Слово моё. Гарантирую и всё. И исчезаю. Может, для себя когда какую малость и попрошу, но это так, по дружбе, можно не выполнять. Ну?
— Позвоните завтра, я подумаю.
— Завтра не могу, завтра я весь день в Кремле на приёме. А думать тут нечего, Вилор Семёнович. Тут думай не думай, а каталажка вам светит реальная. Так что вот номер телефона квартиры, она в ней угол снимает, после десяти всегда дома. Хозяйка подзовёт. Звоните.
Голос продиктовал семь цифр и повесил трубку.
В ту ночь Хропцову как он ни пыжился, ни вертелся, как ни запивал снотворное валокордином, глаз сомкнуть так и не удалось.
А через полтора месяца его падчерица работала курьером в МОГА. И просыпалась она теперь по утрам и сладко засыпала ближе к ночи в собственной постели собственной кооперативной однушки в районе Сокола, недалеко от метро «Сокол».
Чудо, свалившееся на неё с небес, навсегда осталось для Людмилы Логиновой неразгаданной тайной.
Лёшка Гривин в среде московских фарцовщиков был человеком известным и уважаемым. Он никогда ни с кем не конфликтовал, не переманивал клиентов, а порой даже охотно делился ими с коллегами по бизнесу. «Зачем жидиться? — часто упрекал он своих прижимистых конкурентов и неизменно при этом добавлял с загадочным выражением лица: — Получает тот, кто отдаёт». Фразу эту Гривин услышал от одного незнакомого пожилого человека. Тот как-то окликнул его на улице, протянул пухлый кожаный кошелёк и поинтересовался: «Молодой человек, это не вы обронили»? «Я», — не задумываясь ответил Гривин. В кошельке оказались зелёные американские купюры и ещё какие-то цветные, похожие на деньги, бумажки. И неизвестно, с чего бы это вдруг — то ли от трусости, потому что в стране строжайше не приветствовались валютные операции, за них сажали, а двоих даже приговорили к высшей мере наказания, то ли по какой другой причине, связанной с благородством натуры, — неизвестно, но так или иначе Гривин догнал пожилого гражданина и смущённо повинился: «Дяденька, я ошибся, это не мой кошелёк». «Дяденька» остановился, внимательно на него посмотрел, сказал: «Но и не мой. Сделаем так: отдайте постовому, он отнесёт его в стол находок». «Ага, обязательно отнесёт!» — невольно вырвалось у Гривина. «Дяденька» улыбнулся. «Отдайте, отдайте, не жадничайте. Получает тот, кто отдаёт».
Конечно, никакому «постовому» менту ни в какой «стол» кошелёк Гривин не отдал, но фраза запала. Тогда он её не понял, да и теперь, признаться, по истечении времени, не очень-то глубоко проникся её смыслом, но чем-то эти слова его зацепили, и с тех пор при каждом удобном и неудобном случае, к месту или без оного, Алексей Гривин философически ошарашивал приятелей: «Мудаки вы жадные. Получает — знаете кто? Кто отдаё-ё-ёт».
Жить на свете Алексею всегда нравилось, с самого детдомовского детства он полагал себя очень удачливым человеком, а уж когда два месяца назад ему нежданно-негаданно так сказочно повезло, что и поверить трудно, он от счастья совсем потерял голову.
Дело было в вестибюле гостиницы «Украина», где Гривин, отстегнув мзду красномордому швейцару, занимался привычным бизнесом — проверял отечественных постояльцев интуристовского заведения на предмет их интереса к иностранным шмоткам.
— Оружие есть?! — услышал он за своей спиной и, обернувшись, невольно вздрогнул: на него смотрел человек с лицом, обезображенным глубоким шрамом.
— Никакого нет оружия, — испуганно пробормотал Алексей, — вы что?
— Не боись, парень, это шутка такая. Отойдём в сторонку.
Незнакомец крепко сжал его руку, привёл в кафе, усадил за столик.
— Что будешь пить?
— Пить я ничего не буду, — решительно мотнул головой Гривин. — Зачем? А оружием я не торгую.
Незнакомец ему не понравился, шутка его была дурацкая: за продажу оружия Алексей знал, что полагается. А этот — громко, никого не стесняясь — оружие ему подавай! А если кто услышал? Зуй со шрамом на морде уйдёт, а ему дело пришьют, до самой смерти не отмоешься.
Он не на шутку встревожился.
— Что вам надо?
— Да ничего мне от тебя не надо. Дело есть выгодное.
— Ну.
— Бабу гну, — парировал незнакомец. Он не спешил, удобно расположился в кресле, заказал кружку баварского пива, медленно посмаковал ледяную «неметчину». Наконец заговорил.
— Алексей, я давно за тобой наблюдаю. Парень ты деловой, смышлёный. С законом дружбу не водишь, но и не зарываешься. Это похвально. Хочу тебе предложить на меня поработать. Дело верное, башли хорошие. Ты как?
— А от меня что? — грубовато поинтересовался Гривин. Он никак не мог справиться с неприязненным отношением к этому «шраму». — Что я должен?
— Ничего ты мне не должен. Язык за зубами мне твой нужен. Понятно? Больше ничего. Язык за зубами. Но намертво. Умеешь?
— Ну, — помолчав, уклонился от прямого ответа Алексей. И добавил, ещё помолчав: — Я много чего умею.
— Мне на твоё «много» насрать. Я спросил, язык за зубами, когда бьют, сильно бьют, держать умеешь?
— Ну.
— Русским языком ответь!
— Уме-ею, — ответ Гривина прозвучал каким-то наглым вызовом: мол — не тебе чета, хорёк вонючий, который кладёт в штаны после первого же щелчка по носу.
«Шрам» допил пиво, тяжело поднялся из-за стола, направился к выходу. У самой двери оглянулся, мотнул Алексею головой: «За мной иди!»
Гривин послушно двинулся за «шрамом».
И действительно, в результате всё оказалось именно так, как незнакомец и пел: условие сделки — не бей лежачего, дураку под силу, башли сказочные, такие и во снах не рисуются, а что касается «языка» и «зубов», так, во-первых, и до этого бизнес его был небезопасен, а во-вторых, детдомовское прошлое давно научило Гривина никогда не выдавать товарищей: себе же хуже обернётся.
Жизнь в очередной раз подкидывала ему удачу: теперь — уже второй месяц подряд — два, а то и три раза в неделю зал прилёта международного аэропорта Шереметьево был его рабочим местом.
И в этот день, элегантно одетый, источающий тонкий аромат дорогого парфюма, с аккуратно забранными в косичку длинными белобрысыми волосами Гривин, толкая перед собой пустую тележку, прогуливался в толпе встречающих, внимательно разглядывал прибывших рейсом 24–20 из Нью-Йорка.
За ним наблюдали.
В кресле у игровых автоматов, надвинув на глаза кепку и вытянув ноги, «дремал» молодой сотрудник отдела по борьбе с хищением социалистической собственности Гурам Аджурия.
У стойки бара пил пиво средних лет худощавый мужчина в очках с затемнёнными стёклами и глубоким шрамом через всё лицо. Казалось, передвижения Гривина его не интересуют.
Алексей заметил женщину в белом плаще, с трудом толкающую перед собой с верхом нагруженную тележку, засуетился, стал пробираться поближе к выходу.
— С прилётом, — он тронул её за плечо, когда женщина благополучно миновала зелёный коридор, вышла к встречающим и стала беспокойно оглядываться по сторонам. — Как долетели? Всё в порядке?
— Ой. Да, спасибо, — вздрогнула женщина, — вы меня немного напугали, здравствуйте, всё хорошо, вот эти три, пожалуйста.
Гривин переложил на свою тележку указанные женщиной коробки, широко улыбнулся:
— Ну что? Тогда вперёд?
— Вперёд. — Женщина ответила ему вежливой полуулыбкой.
Гурам Аджурия проводил их взглядом, «вывел» на улицу, неспешно направился к припаркованному поблизости «жигулёнку».
Человек со Шрамом отодвинул от себя недопитую кружку пива, расплатился с барменом.
Алексей Гривин и женщина в белом плаще продвигали свой «транспорт» по направлению к платной автостоянке.
— Если хотите, могу подбросить, нет проблем — я на колёсах, — Алексей старался выглядеть галантным.
— Нет, нет, благодарю вас, спасибо, не надо, я автобусом до Домодедова. Мне ведь ещё лететь и лететь. Натерпелась я с вашими ящиками. — Было похоже, что она настроена поскорее избавиться от своего провожатого и не скрывала этого. — До свидания.
— Ну что ж, тогда мягкой посадки.
— Спасибо.
Они разошлись в разные стороны.
Гривин аккуратно уложил коробки в багажник голубой «Волги», завёл двигатель, стал выбираться на проезжую часть.
Гурам Аджурия, пропустив вперёд несколько машин, поехал следом, стараясь не упустить «Волгу» из вида.
Человек со Шрамом расплатился с диспетчером, сел за руль зелёного «Опеля». К нему кинулся потный, взъерошенный пассажир.
— Шеф, до центра, сколько скажешь, шеф…
«Шеф», не обращая на него внимания, резким спуртом вывел машину со стоянки, помчался в сторону Ленинградского шоссе. Когда впереди замаячил «жигулёнок» Аджурия, он сбавил скорость, вписался в поток. Гривинская «Волга» его не интересовала.
По Ленинградке в обе стороны медленно тянулись густые потоки машин.
Гривин поменял в магнитофоне кассету, салон автомобиля заполнила громкая ритмичная музыка.
При въезде в Москву потоки убыстрялись, держать в поле зрения голубую «Волгу» Гураму Аджурия становилось всё труднее. Переходя из ряда в ряд, приходилось грубо нарушать правила движения. Милиционеры хватались за свистки, но, увидев номерные знаки на машине «хулигана», отворачивали морды в сторону.
У Человека со Шрамом, похоже, были те же проблемы: шустрый «жигуль» вёл себя на дороге так нагло, что даже сверхманёвренный «Опель» временами оказывался в дураках. Не один раз «дорожные поборники» махали и перед его носом своими полосатыми палками, но всё те же магические номерные буквы спасали «немца» от неприятностей.
«Кортеж» машин промчался по Ленинградке, свернул на Беговую улицу.
Гривинская «Волга» остановилась у дома № 3 по улице 2-й Боткинский проезд.
Аджурия проехал вперёд метров двести, развернулся, припарковал машину на противоположной стороне.
Человек со Шрамом занял позицию неподалёку. Он видел, как любознательный водитель «Жигулей» достал миниатюрный аппарат и приступил к «фотосессии» Гривина, который в это время, громко насвистывая лихую джазовую мелодию, переносил коробки из багажника в подъезд дома. В далёком детстве Никитин тоже питал страсть к фотографированию. Особенно ему нравился процесс печати, когда на чистом листе белой бумаги, под воздействием ничем не отличающейся от обыкновенной воды жидкости, сказочным образом постепенно возникали лица или пейзажи, давным-давно запечатлённые им на целлулоидной плёнке. И на этот раз он не отказал себе в удовольствии вспомнить приобретённые когда-то навыки, и его длиннофокусный аппарат профессионально запечатлел хозяина «Жигулей», Гурама Аджурия в самых разнообразных ракурсах. Затем он сопроводил этот «Жигуль» до Садового кольца, до здания Министерства внутренних дел, удостоверился в том, что одна из входных дверей именно этого учреждения захлопнулась за героем его фотоупражнений, и только после этого набрал на своей телефонной трубке несколько цифр.
— Алё, это Никитин. Заинтересованность подтверждаю. Надо расставаться.
Ответ абонента его не интересовал. Он убрал телефон в нагрудный карман и, не обращая больше ни на что внимания, помчался в сторону улицы Горького.
Поздно вечером к тому же дому № 3 по улице 2-й Боткинский проезд подъехала с иголочки новенькая белая «Волга». Водитель нагнулся к лобовому стеклу, глянул наверх: на пятом этаже светились два окна. Он вышел из машины, запер дверцы, проверил на прочность замки и, ударив носком ботинка по задним скатам, неспешно двинулся к подъезду. Оглянулся: на безукоризненно чистом номерном знаке даже в темноте можно было разглядеть буквы и цифры: М 877 НТ.
Водитель вызвал лифт. Мимо него с громким визгом промчалась небольшая лохматая собачонка, за ней с криком: «Буш, подожди, Буш, я кому говорю подожди», пытался поспеть хозяин — вихрастый парень лет четырнадцати. Вдвоём они вылетели на улицу. Лохматая собака первым делом обнюхала незнакомую машину, подняла лапу и облегчилась на заднее колесо.
— Фу, Буш, фу, нельзя, — негрозно прикрикнул хозяин.
«Буш» порыл лапами землю и пустился наутёк.
На пятом этаже все три двери, выходящие на площадку, были обиты одинаковым чёрным дерматином. Водитель «Волги», не раздумывая, подошёл к одной из них, три раза нажал кнопку звонка. Ему долго не открывали, пришлось звонить ещё и ещё, пока, наконец, за дверью не послышались шаркающие шаги:
— Кто?
— Кто-кто? Иван пихто. Ты что там, умер? Лёш, открывай, это я.
— Кто «я»?
— Я, Лёш. Ну — я, Юра. Юра Чибилин. Ты что? Открывай.
— Чибилин?
— Ну!
Алексей Гривин в махровом банном халате с мокрой головой и полотенцем через плечо долго заглядывал в «глазок», возился с многочисленными замками, приоткрыл на цепочку дверь.
— Ты, что ли? Заходи. Не узнал, извини, богатым будешь.
— Друзей надо узнавать по голосу, — упрекнул его Юрий. — Полчаса звоню.
— Редко видимся, извини, не узнал. Заходи. Дверь захлопни, — крикнул он из ванной комнаты. — Что не позвонил?
Юрий не ответил.
— Раздевайся. Я щас.
Водитель вошёл в комнату. Огляделся. Задвинул на окнах шторы. Открыл, заглянул в шкаф. Задержался у телевизора, понаблюдал за происходящим на экране групповым изнасилованием, прибавил громкость. Прошёл на кухню. И там задвинул шторы.
Гривин в ванной комнате сушил голову феном. Рядом на стуле затрещал переносной телефон.
— Алё. Алё-ё-ё! — Он крикнул. — Юр, заткни телик, не слышно. Алё, Ань, ты? Подожди секунду. Ю-ю-юр, заткни его, не слышу ни хрена.
Юра вернулся в комнату, носком ботинка выдернул вилку из розетки.
— Да, Ань. — Алексей продолжил разговор. — Привет. Тут ко мне дружок зашёл… А? Да нет, говорю — дружок. Ну ладно, не валяй. Не валяй, говорю. Я только с самолёта. Позвони завтра. Ну — не рано. Ну ладно, давай. Ну давай. Давай. — Он отключил связь, крикнул:
— Юр, выпьешь? Там в баре хороший дринк.
— Я за рулём.
— Ну смотри. Я щас.
Он склонился над ванной, и в этот момент прозвучали два негромких щелчка, напоминающих выстрелы из пистолета с глушителем.
Алексей Гривин перегнулся через бортик кафельного корыта и замер в очень неудобной позе: босые ноги его остались на полу, а голова, руки, плечи — большая часть туловища оказалась под водой. Живой человек без водолазного костюма в таком положении долго находиться не может. Но шло время, вода постепенно окрашивалась в красный цвет, и, похоже, никакого контрольного выстрела не требовалось. Но он прозвучал так же, как и предыдущие два — почти беззвучно.
Юра вышел из квартиры, захлопнул входную дверь и, не вызывая лифт, стал спускаться по лестнице.
Вазовские станции технического обслуживания «Жигулей» все на одно лицо: грязные и безалаберные. Кому-то не выехать, не развернуться. Кому-то, наоборот, не въехать. Вой клаксонов, мат, лязг железа.
Белая «Волга» Юрия Чибилина, беспомощно покачиваясь, висела на подъёмнике. Номерные знаки М 303 МК отражали солнечные лучи, и от них по стенам бегали шустрые «зайчики». Чумазый паренёк-слесарь, виртуозно орудуя инструментами, менял скаты.
Когда до блеска свежевымытый автомобиль, вместо того чтобы летать по трассам и оставлять за спиной километровые столбы, висит в воздухе готовой к разделке бычьей тушей, и под ним хозяйничает чёрный от грязи человек — картина эта не для слабонервного хозяина, души не чающего в своём четырёхколёсном любовнике. Хочется плюнуть на всё, смириться со всеми неполадками и немедленно запретить экзекуцию.
Было заметно, что Чибилин нервничает.
— Осторожно, осторожно, Лёнь, осторожно! Царапаешь!
— Да я осторожно, не боись. Я за неё отвечаю. Но ты торопишься, Юр. Зря торопишься. Резина клёвая, поверь. Пару лет ещё пробегает — не скользнёт.
Колесо отвалилось, «Лёнь» легко нацепил новое, вставил болты.
— Работай, работай, не рассуждай много. «Клё-ё-вая». Я сам знаю, когда менять. Мне моя жизнь дороже.
— Хозяин — барин, — не обиделся паренёк. Спросил, указывая на снятые колёса: — Куда их?
— Кинь в багажник.
Загудело подъёмное устройство, «Волга» величественно поползла вниз. Слесарь открыл крышку багажника и на мгновение замер, опасливо глянул по сторонам: «Оригинально».
В углу багажника валялись два грязных номерных знака М 877 НТ.
Чибилин перехватил его взгляд.
— Не клади в штаны, маленький. Глазки закрой. — Он полез в карман за кошельком. — И ротик не разевай. Доходчиво объясняю?
— Мне-то хуль? Моя хата с краю. Могила. — Парень пошире оттопырил карман куртки, подставил для подаяния.
— Ну то-то. — Чибилин пожал протянутый ему на прощание локоть, сунул в карман слесаря купюру. — Давай.
Когда он уехал, парнишка проверил содержимое кармана: зелёная бумажка с бородатым мужиком на одной стороне и цифрой 100 на другой. Не слабо.
В своём рабочем кабинете руководитель отдела МУРа по особо важным делам полковник милиции Клеопатра Сильвестровна Сидорова заканчивала разговор по телефону.
— Разумеется, Степан Николаевич, иначе и быть не может. Я жду. — Она положила трубку, обратилась к Мерину: — Продолжайте, Игорь Всеволодович.
В кабинете, кроме них, на узком диванчике неудобно ютились Анатолий Филин, Александров, Бельман и Вероника.
— Так я в общем-то всё уже доложил, Клеопарта Сир… Сильвер… — Он помолчал, выговорил по слогам: — Силь-вест-ров-на. Всё сказал.
— Так уж и всё?
— Так точно.
— Ну а молодые люди почему в рот воды набрали? Что скажете?
«Молодые люди» дружно молчали. Полковница качнула головой:
— Не хотите впереди начальства бежать? Поперёк батьки? Напрасно. Иногда очень даже полезно бывает. Тому же батьке полезно. Вторые сутки пошли — она опять обратилась к Мерину, — а я в вашем докладе что-то ни одной версии не услышала. Их у вас что — нет, что ли?
— Почему «нет»? Есть, Клеопарт Сирв…
— Ну так поделитесь.
— Но они ещё не доказаны.
Полковница отодвинулась от стола вместе с креслом, высоко вскинула голову.
— Версии не доказаны? Это что-то новое. Доказанных версий, Игорь Всеволодович, в природе не существует. В противном случае это уже не версии, а факты. «Версия» в переводе на русский язык — предположение, умозаключение, неочевидная догадка… Вот и поделитесь своими неочевидными умозаключениями, если они у вас есть. Есть они у вас?.
— Есть.
— Слушаю.
— Меня шубы смущают, Клеропарт… — он замолчал.
— Ну, ну, я слушаю.
— Новые шубы с бирками, неиспользованный билет в Нью-Йорк, аппаратура дорогая… Убили и ничего не взяли…
— Ну, и…?
— Пока не знаю. У меня что-то вертится…, но… — Он опять замолчал.
Полковница низко опустила голову:
— Где у вас что вертится, Мерин?
— Здесь. — Он указал на голову. — В голове. Версия.
— Ну вот что: когда перестанет «вертеться» — придёте и доложите. А пока что, как я понимаю, никаких версий у вас нет и это очень плохо. Кто записной книжкой убитого занимается?
— Я занимаюсь, — бодро вступил в разговор Александров.
— Слушаю вас.
— Я обзвонил почти всех…
— «Почти» — это как надо понимать?
— Ну тех, кто дома был. Кто ответил. Кого застал. Их много очень… Я посчитал… — Полковница не отводила от него глаза, бодрость в голосе Александра постепенно тухла. — Буду ещё обзванивать.
— Да уж, пожалуйста, «обзвоните», сделайте одолжение, — она повернулась к Филину. — Вы кого «обзванивали»?
— Меховая база.
Сидорова молчала. Мерин сказал:
— Анатолий хочет сказать, что получил задание заняться меховой базой. Её… ею и занимался.
— И каков результат этих его «занятий»? — Она обратилась к Мерину.
— Говорит, там директор в отпуске. Да, Анатолий?
Тот кивнул головой.
— Теперь спросите у Анатолия: «И что дальше»?
— Он сказал, будет ждать.
Клеопатра Сильвестровна долго молчала. Затем поднялась, отошла к окну, сказала, не поворачиваясь:
— Теперь вы, Сергей Борисович. Только не говорите, что кого-то обзванивали. И кто, куда и на какой срок уехал отдыхать — тоже не надо. Немедленно, — она повторила, повысив голос, — немедленно, если вы этого ещё не сделали, свяжитесь с работниками ОБХСС, выясните всё, что у них есть по убитому Гривину. Вам ясно?
— Очень ясно. Я записал, — нагрубил Бельман.
Сидорова помолчала. Сказала с сожалением:
— Записывать вы будете на курсах повышения профессиональной квалификации, куда, сдаётся мне, я всех вас скоро отправлю. А здесь надо не записывать, а запоминать. И выполнять.
— Есть, не записывать. — Бельман нагрубил ещё более явно.
Полковница улыбнулась:
— А запоминать.
— Так точно, «а запоминать».
— И не грубить старшим. Договорились? А то ведь я женщина, могу расплакаться. Вернёмся к баранам: оружие нашли?
— Нет ещё, — Мерин взял огонь на себя, — искали, искали… Наверное, с собой унесли.
— Хорошее предположение. Сколько было выстрелов?
— По свидетельству очевидцев, — два. Очень тихие, должно быть…
— А по свидетельству патологоанатомов?
— Тоже два, — сказал Мерин и зачем-то неуверенно пожал плечами.
— Понятно. Пули?
— Одну нашли, искали, искали…
— Выстрелов — два, а пуля одна. Интересные выстрелы. Выводы экспертизы?
Ответа не последовало.
— Ну вот что, мальчики-девочки, так у нас дальше дело не пойдёт. Не успеваете — скажите, дам подкрепление. Устали? Марш отдыхать. Приносите заявления — подпишу не глядя. «Обзванивают» они, извольте радоваться! — Это слово, по всей видимости, оскорбило полковницу больше всего. — Ишь, звонари какие нашлись. Мне ваш обзвон даром не нужен. Мне результат подайте! Ре-зуль-тат, — она повернулась к Филину. — А что, кроме директора на меховой базе, уже нет никого? А если он месяц отдыхать будет — любит человек отдыхать — тогда как? Есть заместитель, завхоз, бухгалтер, кладовщик в конце концов. С кем-нибудь из них вы общались? И если бы вы, Игорь Всеволодович, своевременно обратились в Отдел борьбы с хищениями, о чём мы с вами, помнится, говорили, то, глядишь, и у вас в голове «вертеться» бы перестало. Может даже — чем чёрт не шутит — ясность бы какая наступила. Короче, в моей голове вот какая версия «вертится»: дело тут не в убитом Гривине — фарцовщики, да ещё такие мелкие, на самолётах через океан за товаром никого не отправляют, на одних билетах прогоришь, они выбирают маршруты повыгодней. Да и не убивают они дружка дружку. Зачем? Конкуренции никакой: у них поле деятельности границами страны очерчено, а это, как известно, шестая часть суши земного шара. Фарцуй — не хочу. И не в шубах этих норковых тут дело. Что вы в них так вцепились? Оставьте вы их в покое: тоже мне — повод для убийства. Мелковато. Я права, товарищ майор? — обратилась она к Мерину.
— Боюсь, что да, Клеорап…
— А ты не бойся. Что-то раньше я в тебе пугливости не замечала. И давайте-ка, мальчики-девочки, просыпайтесь. Пора. А то ведь вы меня знаете. Ну и — по коням.
В кабинет начальницы ворвался ураганный ветер и в мгновение ока сдул оттуда её подчинённых.
— Пап, мне нужен письменный стол.
Мерин немного оторопел. Для шутки — рановато, обычно шутить дети начинают, если вообще начинают, гораздо позднее, лет с семи-восьми, до тех пор — всё всерьёз. А этому шпингалету только-только за пять перевалило. Как прикажете понимать?
— Сева, зачем тебе стол?
— Нужно. Я думать хочу.
Чтобы не расхохотаться в голос — Севка всегда очень страдал, когда над ним смеялись — отец скривил лицо, прикинулся сердитым и поспешно скрылся в другой комнате. Ларчик открывался просто. Мерины жили в двухкомнатной квартире: кухня, спальня и Севкина комната. Небольшой письменный стол главы семейства находился в спальне, и когда Мерину надо было отрешиться от мирской суеты — проанализировать ли прошедший рабочий день, что-то вспомнить, сопоставить, одним словом — сосредоточиться, он запирал дверь на ключ, садился за стол и принимал свою излюбленную позу: кулак на кулак, сверху «лоб головы», глаза закрыты. В таком положении он мог, не шевелясь, сидеть часами. Вероника знала об этой его особенности, и, если муж, как она говорила, «впадал в сидячку» и пребывал в ней далеко за полночь, старалась ему не мешать, засыпала в кухне на раскладушке.
Однажды он забыл запереть дверь, и тут же не преминул объявиться сын:
— Пап, тебе больно?
Мерин вздрогнул, открыл глаза:
— Что?
— Тебе больно? — чуть не плача повторил Севка.
— Нет. С чего ты взял?
— А почему ты так сидишь?
— Как «так»?
— Как головка болит.
— Нет, сынок, не волнуйся, всё в порядке. Иди спать. И не мешай мне. Я думаю.
Севка ушёл. И вскоре потребовал в свою комнату письменный стол. «Я хочу думать».
На этот раз любимая поза Мерину не помогала. Как он ни старался покрепче зажмуривать глаза, как ни менял положение кулаков, ни давил на них лбом до боли — тщетно: ни одна здравая мысль голову не обременяла. Казалось бы — никто не мешает, никого в доме нет — ни жены, ни сына — думай себе на здоровье свои идиотские думы, «твори, выдумывай, пробуй»! Ан — не тут-то было, не получается «творить», дорогой товарищ Маяковский. Вы сами-то «творили» — изумительно, неподражаемо — только в раннем возрасте, пока неистовая любовь сердце ваше обжигала. А как только она к вам спиной повернулась, другого предпочла — всё, кончился великий лирик. Начался, к сожалению, «лучший, талантливейший поэт нашего времени».
Мерин лёг на кровать, запрокинул голову, пальцами размял затёкшую шею.
Убили Гривина, похоже, — Толя Филин тут прав — не компаньоны по «бизнесу». И не грабители. И не женщина тут раздором. Что-то другое! А вот — что?! Конечно, пресловутый этот МОГА он завтра же посетит, со всех сторон пощупает отставного генерала Хропцова, живого места на нём не оставит. То, что там воруют без зазрения совести — сомнения не вызывает, уж больно дефицитная контора, но чтобы кримина-а-а-ал… Верится с трудом. Скорее даже вовсе не верится. Быть такого не может. Зачем? Какой мотив? Что им до безобидного мелкого фарцовщика? А ОБХСС? Чёрт их знает. Ловите, штрафуйте, стращайте, конфискуйте, наказывайте, сажайте, наконец… Но убивать?!. Исключено. Хотя и это проверить надо. Тут Клеопарта права.
Мерин вышел в кухню, снял телефонную трубку, минуты три держал её в руках. Затем положил обратно на рычаг, вернулся в спальню, лёг, закрыл глаза.
Кстати, о Клеопарте. Почему он никак не может с первого захода произнести её ФИО? Хотя как раз фамилия — Сидорова — проще некуда, Иванов, разве что, с Петровым ещё легче выговорить. А вот имя в сочетании с отчеством — убивай — одним махом никак не получается. Он и дома тренируется, разрабатывает речевой аппарат, скороговорку себе придумал: на дворе трава, на траве дрова, на дровах Клеопатра Сильвестровна, на дворе трава, на траве дрова, на дровах Клеопатра Сильвестровна, у Клеопатры Сильвестровны на дворе дрова, на дровах трава… Пять раз подряд без ошибок пусть кто попробует. А он — пожалуйста, нет проблем, каждое утро пугает своими скороговорками жену и сына. Дома — всё нипочём. А как до дела — начинается: Клепарта, Креотарта, Кретинарта… Спасибо ещё хватает у неё ума не беситься, не гнать его в шею. Однажды даже говорит: «А вы, Мерин, зовите меня Клёпа Силовна. Это намного проще. Меня так в университетской аспирантуре звали, чтоб языки не ломать». Молодец, тётка, соображает. Чем она там ещё была недовольна? Да, пожалуй, только темпом. Всё остальное делается. Вот только насчёт шуб она не права: тут какая-то собака всё-таки зарыта. Ладно, посмотрим.
Он поменял местами кулаки, ещё крепче врезался в них лбом.
Значит так. ПЕРВОЕ: гривинская записная книжка. По возможности — всех без исключения. Если всех невозможно — тогда женщин: эти разговорчивее. Это — Сашка Александров. ВТОРОЕ: ОБХСС. Семён Бельман. Надо же, как сегодня чуть до драки не дошло. Кипятильники. Откуда такая ненависть? Завидуют друг другу, что ли? Даму какую поделить не могут? Да нет, не похоже, было бы известно: шило в МУРе не утаишь. Непонятно. Так, ТРЕТЬЕ: меховая база. Туда Филина, там много говорить не придётся: понять, не оттуда ли гривинские шубы и молча уйти. Сие как раз ему по силам. Ну с этим МОГАй он сам попробует разобраться: кто-то же над генералом Хропцовым есть, кому-то ведь он подчиняется, не сам же он по себе живёт. Значит, этот «кто-то» его воровству потакает. Ничего иного мир до сих пор не придумал, это обычная политика любого государства: воруйте, ребятки, сколько заглотнётся, не попадайтесь только, мы ничего не видим и не слышим. Зато, когда понадобитесь — вы у нас в кармане. Никуда не денетесь, выполните всё, что прикажем, всё без исключения, иначе тюрьма за воровство, можно и пожизненно. Значит, ЧЕТВЁРТОЕ: выяснить, кто этот «кто-то». Тут тоже он сам покрутится-повертится. И наконец, ПЯТОЕ: резерв. Это — Вероника. Калашникова-Мерина. Ника. Никочка…
Он снова сорвался с кровати, выбежал в кухню, схватил телефонную трубку, накрутил цифры.
После долгих гудков трубка заговорила очень тихо:
— Да? Аллё. Я слушаю.
— Ника? Это я. — Он помолчал. — Ты меня слышишь? Это я, Игорь… Ты не спишь? Прости, что так поздно… Я звонил, но никто не подходил… Тебя не было дома… Ника, я не могу так… Не могу… Я должен сказать… Аллё, ты слышишь меня? Аллё?
— Да. Слышу. Если «должен» — говори. Я слушаю.
И Мерин начал говорить.
Он говорил торопливо, почти бессвязно, проглатывая слова, доводя голос до крика. Потом замолкал надолго, шептал, не слыша самого себя, и вновь кричал отчаянно, без пауз, без связи, одним бесконечным предложением, боясь, что на другом конце повесят трубку, а он ещё не сказал и сотой доли того, что расплавленным свинцом вот уже больше двух недель жгло его душу и сердце… Если бы он мог видеть, что там, на «другом конце», на Кутузовском проспекте, 54, в комнате с окном во двор «кто-то» опустил трубку, закрыл лицо руками и рыдал беззвучно, если бы он только мог это знать — никакой самой сильной силе было бы не удержать его на месте, в этой постылой пустой кухне с его отчаянным одиночеством. Он бы через одно мгновение каким-нибудь расчудесным чудом оказался у ног её, и целовал, и целовал, и молил о прощении… Но он этого не знал. И продолжал говорить. О любви. О Любви! О ЛЮБВИ!!!!
И не видел он, что в это же время, в том же доме на Кутузовском, ещё «кто-то», отделившись от стены, на цыпочках прокрался и приложил ухо к неплотно прикрытым дверям комнаты дочери.
Всё это продолжалось бесконечно долго, пока наконец «на другом конце» не справились с волнением и не заговорили:
— Я понимаю. Понимаю, что трудно. Мне тоже нелегко, но изменить что-то уже не в моих силах, — голос говорившей звучал спокойно и непреклонно. — И знаешь что, не будем ни в чём обвинять друг друга, ладно? Мы уже вышли из того возраста. Я тебя ни в чём не виню, это правда. Но я устала от горя. Не звони больше. Я не хочу этого. Не звони.
В трубке зазвучали короткие гудки.
Мерин не мог видеть, как Вероника, положив трубку на рычаг, всем телом откинулась в кресле, как закрыла лицо руками, как вздрагивали её плечи. И не слышал, как она, не открывая глаз, сказала:
— Мама, закрой, пожалуйста, дверь.
Та, обиженно поджав губы, отлипла от двери и ушла в свою комнату.
В одном из муровских кабинетов Саша Александров, прижимая плечом к уху телефонную трубку, грел кипятильником воду в большой эмалированной кружке. На столе перед ним лежала раскрытая записная книжка Алексея Гривина.
На Петровке, 38 Александрова знали почти все. Многие начальники отделов часто не на шутку сражались друг с другом, не пренебрегали никакими, порой не весьма допустимыми средствами в старании переманить его под своё начало. Неожиданных идей от него никто не ждал и не требовал, никакими интересными версиями по расследуемому делу он никогда соратников не радовал, столь необходимая в сыскном деле интуиция не была сильной стороной его натуры. Можно даже сказать, что таковая вообще отсутствовала у Александра Александрова, и он всегда искренне удивлялся и не менее искренне завидовал тем, чьи не подтверждённые никакими фактами ощущенческие предположения в результате оказывались решающими в раскрытии тех или иных преступлений.
Знаменит же он был — а определить Сашину популярность в среде коллег именно этим словом не будет преувеличением — знаменит он был своей фантастически скрупулёзной исполнительностью. Не было случая, чтобы порученное ему дело, каким бы невероятно сложным и практически невыполнимым оно ни выглядело, чтобы Александров, с помощью одному ему известных и доступных одному ему средств, не выполнил. В МУРе об этом знали, полковнице Клеопатре Сидоровой по-чёрному завидовали, Игоря Мерина многие недолюбливали. Работа по отлову нужного сотрудника не прекращалась ни днём, ни ночью, сети были расставлены повсеместно, изощрённости армейских начальничьих интриг могли позавидовать самые усердные интриганки. Но… «А воз и ныне там»: Александров вот уже более десятка лет, со дня прихода в МУР, находился под началом руководительницы особо опасного отдела.
На этот раз полученное от Мерина задание выглядело не ах каким сложным — любая салага легко справится, но уж больно нудным: обзванивать и опрашивать всех знакомых дам убитого Алексея Гривина. Во-первых, — почему только дам? А «кавалеры» что — уже не в счёт? Не могут поведать, как говорят в Одессе, «много хорошего»? Да с каких это пор? Что-то тут Меринок напутал. Перестарался. Вернее — недостарался, мальчик, надо бы пожурить маленького. Александров был на несколько лет старше своего начальника и в общении с ним, а уж тем более в мысленном к нему обращении, не скрывал откровенной снисходительности.
Он посчитал фамилии в гривинской записной книжке, и когда количество их перевалило за третью сотню, подумал, что Мерин не так уж и неправ, заказав ему пообщаться только с женским полом. Этих было «всего» около тридцати, если сильно постараться — дня четыре, не больше, а вместе с мужиками — можно и за месяц не управиться. Ничего, соображает мальчик: конечно, «дам» раскручивать легче, их проще выводить на чистую воду и вместе в этой водичке барахтаться. Они, как правило, все говорливые, за зубами держать языки не любят, любят ими губки свои облизывать, чтоб пуще блестели. Вот и пусть себе пооблизывают.
— …Ну хорошо, Люба, договорились, значит в 12 я жду вас на углу у вашего гастронома. Да, да, да, именно так, чтобы вам не ходить далеко,
Он полистал записную книжку, набрал следующий номер.
— Это квартира Таисии Семченко? Добрый день. Я бы хотел перекинуться с ней парой фраз, не передадите трубочку? Ах вот как. А когда будет — не скажете? Нет, нет, спасибо, я перезвоню.
Вода в кружке закипела, Саша бросил туда пять пакетиков чая — в своё время, когда пытался косить от армии, он пристрастился к «чифирю» и до сих пор частенько угощал себя этим варевом.
— Добрый день, я бы хотел поговорить с Людмилой Логиновой. А, очень приятно, ещё раз добрый день. Я вам звоню по поручению Алексея Гривина. Надо встретиться. Он уехал. Ну при встрече всё расскажу, обязательно. Нет, в 12 я занят. Когда у вас перерыв? А я подожду. Вы где работаете? Хорошо, как вам удобней. Значит, в час, метро Аэропорт. Красный «жигуль», и я стою. Ага, прямо так — облокотился и стою. Вас жду. Договорились.
Он допил чай, набрал следующий номер.
— Анну Дибцеву пожалуйста, можно попросить?
— Нельзя.
Короткий этот отказ ясно давал понять, что владелец хриплого голоса сегодня проснулся не рано и за завтраком пил не чай с молоком.
— Почему нельзя?
— Нет её.
— А где она, если не секрет?
— Не секрет. Уехала.
— И далеко?
— Не знаю. Всё?
— И когда вернётся, не знаете?
— Почему? Знаю. Никогда.
— Простите, я из уголовного розыска. Из МУРа. Вы кем приходитесь Анне Дибцевой?
— Приходился. — Через долгую паузу поправил его хриплый голос: — Мужем.
— Понятно. Тогда у меня вопрос к вам: вы знакомы… были знакомы с Алексеем Гривиным?
Хриплый собеседник молчал.
— Знакомы? — Александров громко повторил вопрос.
— Не ори. Да.
— Что «да»? Знакомы?
— Знако-о-мы. Всё?
— Нет, не всё. Повторяю, я из Московского уголовного розыска. Речь идёт об убийстве. Мне необходимо задать вам несколько вопросов. Вам как удобней — в два часа где-нибудь встретиться или к девяти вечера приехать на Петровку, 38? Как удобней?
— Никак мне не удобней.
— Тогда завтра с нарочным явитесь по повестке. Выбирайте.
Собеседник долго молчал, вздыхал, сопел. Наконец выдавил:
— Выбрал. В два.
— Договорились. Где?
— Около дома.
— Адрес.
— Долгопрудная, 17.
— Как я вас узнаю?
— Узнаешь. Я тебя узнаю.
Александр бросил трубку. «Дебил».
Из тридцати гривинских абоненток доступными оказались восемь, плюс дебил Дибцев. Ну что ж, и на том спасибо, могло быть хуже. Остальных копнём вечером.
В крайнем случае завтра утречком пораньше. Они из постелек своих только-только повылезают, тёпленькие ещё, а мы их хвать за одно место: ну-ка, девушки-краснопевушки, колитесь, вспоминайте, кому вашего Гривина тремя выстрелами с глушителем укокошить приспичило, кому он чем не угодил, кому дорожку перешёл? Да поподробней, пожалуйста, чтобы вся картинка как на фотобумажке проявилась, чтобы нам после ваших рассказов и делать-то больше нечего было. А если сами, не приведи господь, к этой мокрятине ручки свои приложили: приревновали там или ещё что — покайтесь, повинитесь да бегом к следствию на помощь. Может, до старости-то глубокой ещё и по свободе пройтись обломится…
До Елисеевского магазина Александров домчал быстро.
«Зелёная вязанка», как они и договорились, ждала на углу гастронома.
— Ещё раз здравствуйте. Простите, что заставил вас ждать, но я не виноват. — Он протянул ей руку с часами. — Без трёх двенадцать.
— Нет, нет, «виновата» я, — она улыбнулась, — пришла раньше времени.
— Ничего, прощаю для первого раза. — Он улыбнулся ей в ответ. — Хотите — сядем в машину?
— А что, разговор предполагается долгий?
— Ну — это как получится. Многое зависит от вас.
— Тогда, может быть, пройдёмся?
— С удовольствием.
Они двинулись вдоль улицы Горького.
— Меня зовут Александр.
— Я Люба.
— Да, это я знаю.
— А, кстати, откуда? От Лёшки Гривина, что ли? Вы сказали, что по его поручению…
— Нет. Не поручению.
Девушка остановилась, удивлённо на него посмотрела:
— А как?
— Дело в том, Люба… Я следователь Московского уголовного розыска. Расследую дело об убийстве… Дело в том, что несколько дней тому назад Алексея Гривина убили…
Девушка вскрикнула, схватила своего спутника за рукав:
— Как убили? Убили?! Кто?
— Вот это мы и хотим выяснить.
— Какой ужас! Господи, какой ужас! Что делается! За что?
— Пока ничего не известно. Может быть, что-то связано с работой? Гривин где служил?
— Он никогда не говорил, где работает. Да я и не спрашивала — видов не строила. Господи, какой ужас! — Девушка в зелёной шапочке выглядела расстроенной, было видно, что она с трудом сдерживает слёзы.
— А познакомились давно?
— В декабре, перед Новым годом. Я голосовала, он остановился, подвёз, денег не взял. Через пару дней позвонил, к нему заехали… — Она замолчала, всхлипнула. — Извините, я помолчу, ладно?
— Да, да, конечно, я понимаю.
Они дошли до Александровского сквера, Саша усадил девушку на скамейку, попытался развеселить:
— Это мой фамильный сад. Александровский. Меня зовут Александром и фамилия Александров. В мою честь назвали.
Люба никак не отреагировала, было похоже, что шутку она не поняла или не расслышала.
— Подвиньтесь! — рядом с ними на скамейку втиснулась полная дама, достала зеркальце, поправила причёску, закрыла глаза, лицо повернула к солнцу. — Позагораю, — зачем-то сообщила она.
Саша тронул девушку за плечо:
— А где он живёт?
— А?! — Люба вздрогнула. — Что?
— Я спросил — где Гривин живёт?
— Где он жил? — поправила она его. — По Боткинскому проезду где-то, около больницы. Да мы и встречались-то всего ничего. Он уезжал часто. Предлагал в Америку слетать. Я смеялась — какая Америка, я и в Болгарии-то не была. — Она опустила голову, спросила очень тихо: — А за что его убили?
Полная дама повернула к ним весь свой немалый корпус, глаза наполнила любопытством.
— Вот это мы и пытаемся выяснить. Кофе выпить не хотите? — Александр встал, подал девушке руку.
— Нет, нет, что вы, какой кофе? Можно я пойду? — как-то по-детски жалобно попросила зелёная шапочка и, не дожидаясь разрешения, побежала в сторону троллейбусной остановки.
Мила Логинова опаздывала. Александр собрался было уехать — он уже более получаса топтался около своего красного «жигулёнка», когда к нему подбежала незнакомая девушка.
— Вы не меня ждёте?
— Если вы Мила…
— Мила.
— Тогда вас, — Саша вылез из машины. — Здравствуйте.
— Привет, — она протянула ему руку. — Пардон за опоздание, но я на свидания вовремя никогда не прихожу — плохая примета. И потом, — она взглянула на свои ручные часики, — тридцать пять минут для такой красивой девушки — это не срок. Вы согласны со мной, что девушка красивая?
— Ну-у-у… я ещё не пригляделся.
— А вы меня пригласите в кафе, выпьем, приглядитесь. Вас как зовут?
— Александр.
— Замечательное имя. Царей много было Александров. Александр Первый, Александр Второй, Александр Третий. Четвёртый был, не помните? А я вам и без пригляда скажу: девушка перед вами очень даже симпатичная. Не Брижит Бардо, конечно, тут я пас, но и не черепашка Ниндзя какая-нибудь. Нет? Я бы на вашем месте отметила глаза, нос, рот, губы и зубы. На грудь, разумеется, тоже обратила бы внимание. Да-а-а, и волосы, волосы! Не согласны?
— Почему, согласен.
— Ну вот видите. Куда пойдём?
— Куда? Может быть, в Метрополь?
Она захохотала:
— Это вы шуткой хотите отделаться. А я серьёзно предлагаю по бокальчику. Деньги у меня есть, не переживайте.
— Нет, нет, ни в одном глазу, с этим у меня сегодня тоже всё в порядке. Прошу, — он распахнул дверцу автомобиля.
Мила впорхнула в машину и первым делом повернула в свою сторону зеркало заднего обзора.
— Ой, какой кошмар! — фальшиво ужаснулась девушка. — И она ещё на комплименты напрашивается. Отвернитесь, я приведу себя в порядок. — Мила поправила причёску, достала яркую губную помаду. — Так что наш общий друг? Опять что-нибудь отчебучил?
— Мила, скажите, вы его давно знаете?
— Лёшку-то? Да как себя. Сколько себя помню, столько и его. Мы в одном детском доме росли. Школу вместе кончили. А что?
— А виделись в последний раз?..
— Почему «последний»? — Мила очаровательно улыбнулась. — Я его видела неделю назад, в прошлое воскресенье… А он меня каждый день во сне видит, вернее — каждую ночь, сам признался, я за язык не тянула…
Александр сказал, не отрывая взгляда от дороги:
— Его три дня назад убили.
Мила, продолжая улыбаться, молча смотрела на него. И только, когда он повернул голову и их взгляды встретились, она произнесла:
— Вы что? Как убили? Вы что?
— Так. Из пистолета, три выстрела. Поэтому я хотел спросить у вас, может быть вы что-нибудь знаете, или…
— Остановите машину.
— Мне обязательно нужно с вами…
— Остановите. Пожалуйста. Выпустите меня.
Александр увидел её лицо. Оно было абсолютно белым.
Он подумал: как же быстро у людей течёт кровь по жилам. Секунду назад рядом сидела весёлая, молодая, яркая женщина. И вдруг — старушка. Исчезло всё. Мертвенно белая маска. Лишь красные губы и чёрная тушь ресниц. Нет, эта, похоже, сегодня ничего полезного не расскажет. И смерть Гривина для неё, похоже, серьёзная травма. И она, похоже, ничего не знала. Похоже — всё именно так. Только обморока ему в машине не хватает. Он сказал:
— Может быть, к врачу?..
— Остановите, — Мила тряхнула ручку дверцы.
Александр свернул к тротуару и нажал на тормоз.
Девушка уходила медленно, не глядя перед собой, высоко подняв голову.
Он долго провожал её взглядом. Нет, похоже, артистка из неё никакая — всё достаточно подлинно. Видно, всё-таки Меринок мудрец не великого пошиба: с мужиков надо было начинать, а эти бабы все так и будут нюнить, сопли распускать. Похоже…
Александров заглянул в свои записи: следующий адрес был на другом конце Москвы. Он от души «чертыхнулся» на букву «ё» и врубил первую скорость.
«Дебила» у дома 17 по Долгопрудной улице Александр увидел издалека: хорошо одетый, высокий, худощавый парень лет до тридцати никак не вязался с хриплым пьяным голосом утреннего телефонного собеседника. Не тот, что ли? Сомнения рассеялись, как только парень наклонился к водительскому окну и спросил:
— Какое убийство?
Голос тот же: хриплый, разве что речь стала чуть более связной.
Александр вышел из машины, показал удостоверение, представился:
— Александр.
— Семён. Какое убийство?
— Документ у вас есть какой-нибудь?
— Документ? — Семён достал водительские права, не выпуская из рук, сказал: — На. Дибцев Семён Аркадьевич.
— Недавно машину водите?
— Недавно водим. Я спросил, ты сказал «убийство». Кого убили?
— Сядем.
Дибцев залез в машину первым и, как только Александр захлопнул свою дверцу, сказал:
— Ну. Не тяни. Кого?
— Скажите, Семён Аркадьевич, когда вы видели Гривина в последний раз?
— Давно. Не помню. Лёшку. что ли, шлёпнули?
— А если постараться вспомнить?
— Ну говори! Его, что ли? Да? Его?!
Александров помолчал. Нет, похоже, и этот гривинский абонент тоже ничего не знает. Не помощник. Не везёт ему сегодня. Он сдвинул брови, сделал вид, что не доволен панибратством собеседника.
— Во-первых, «тыкать» мне не надо, мы с вами знакомы не так давно. А во-вторых, я всё скажу, когда сочту нужным. Не волнуйтесь. Договорились?
— Легко, — согласился Семён. — Ну?
— Что «ну»? Это я должен сказать «ну». Повторяю вопрос: когда вы в последний раз виделись с Алексеем Гривиным?
— Да я в натуре не помню. Давно. Он как переехал, так по телефону только. В нашем доме мать его осталась. И сестрёнка. Она в школу ходит. Нинка Гривина. В восьмой класс, или в девятый.
— В седьмой, — поправил его Александр.
— Ну вот. А с Лёшкой мы с тех пор, как он… это… с моей… с бывшей моей… с Анькой… с тех пор ни разу не встречались.
— С каких пор? — очень убедительно «не понял» Александров. Ему хотелось разговорить собеседника.
— Ну с тех… «С каки-и-х», — передразнил его Семён. — С тех! Было у них. Понятно? Бы-ло. Она сама призналась. Любовь вроде как. Тридцать лет бабе, а она всё не навлюблялась. Я его бить хотел, а потом думаю — зачем, может к лучшему…
— Семён Аркадьевич, три дня тому назад Гривина убили. — Александров произнёс эти слова подчёркнуто буднично, не стал пронзать Дибцева сталью подозрительности, но тем не менее отсутствие на его лице какой бы то ни было реакции следователя удивило. Ни радости, что в его ситуации можно было бы понять, ни печали, ни тем более отчаяния или страха на небритой физиономии Семёна Дибцева не проглядывалось. Ни лоб морщинами не заходил, ни скулы желваками.
Они оба долго молчали. Наконец Дибцев раздражённо заговорил:
— Ну всё, что ли? Могу идти? Или расскажешь — кто, за что? Лёшку-то.
Александр молчал.
— Или меня подозреваешь? Так я тебе сразу скажу: не трать время — пустышку гонишь. Тут тебе ничего не обломится. Руки марать не стал бы.
— Ладно. Вот что, Семён Аркадьевич. «Кто»? и «За что»? — именно этим я теперь и занимаюсь. Если б знал — с вами тут возиться не стал. Что касается «подозрений» — да, я всех подозреваю, и вас в том числе, пока не найду убийцу. Работа такая. Скажу больше: надеялся на вашу помощь. Но похоже, с этим полный непротык, тут вы правы — гоню пустышку. — Александр завёл двигатель, всем корпусом повернулся к собеседнику: — Когда будет надо — вызовем. — Он широко и приветливо улыбнулся: — А теперь — пошёл вон отсюда, мудак недоразвитый. Давай, давай, быстренько, пока я твой глаз поганый тебе на жопу не натянул.
Семён открыл было рот — уж очень контрастно и неожиданно выглядел переход в обращении к нему этого «важняка», — хотел высказать недоумение, но его перебили.
— И хавальник закрой, недоросль. Посажу ведь за убийство. Докажу и посажу, мне поверят. Ну! Пшёл вон.
По лицу Дибцева побежала сложная гамма чувств. С одной стороны, конечно же надо достойно ментюге ответить. И он даже знал как: кулаком в зубы, сверху вниз, без замаха — именно так учили опытные педагоги — и временная отключка без вариантов. Много раз проверено на обидчиках. Это с одной стороны. А с другой?
«Применение силы в отношении правоохранительных органов, находящихся при исполнении служебных обязанностей. От десяти — до…» Тоже без вариантов.
Не сказав ни слова, Семён Дибцев неторопливо вышел из машины.
Задание, полученное от Мерина, было для Сергея Бельмана ох как не в масть. Контору эту, ОБХСС — Отдел по борьбе с хищением социалистической собственности — он не просто не любил, он эту контору на дух не переносил: здесь он когда-то открывал свой рабочий стаж, здесь он был бельмом на глазах чуть ли не всего руководства, отсюда его с великой радостью перевели в МУР, здесь он знал если и не всех поголовно, то очень многих. И «методика» работы сотрудников этого заведения была ему хорошо известна. Украденная ворами «соцсобственность» мало кого в этом заведении оставляла равнодушными. Можно сказать, покоя от неё не было никому. «Борьба» в «Отделе» шла в основном между самими сотрудниками и сводилась к тому, кто из них туже набьёт карманы этой самой «социалистической», отобранной у воров, «собственностью». Таким образом, само собой получалось — чем крупнее кража, тем раскрываемость преступления, как правило, приближалась в процентном отношении к цифре 100. «Сто процентов раскрываемости» — такие красочные призывы висели в кабинетах начальников всех отделов, и они через своих сотрудников кровь из носа стремились превзойти этот показатель.
Сергей Бельман здесь ко двору не пришёлся с самого начала, на него смотрели, как на вора: он не крал. А как известно в среде чиновников, кто не ворует — тот не ест. Или так: кто не вор — тот не наш. Бельмана не любили, побаивались, за глаза называли «жидком» и охотно расстались, когда МУР затребовал его к себе.
И вот теперь по милости Мерина ему предстояло идти в этот, как он его называл, «малинник» и что-то узнавать, выяснять, выспрашивать… Младенцу ясно: никто там ему ничего не расскажет, появление же следователя из уголовки будет воспринято, как приход за кем-то из них, и все, прикинувшись тараканами, разбегутся в разные стороны.
Был у Сергея Бельмана в бытность его работы в Отделе один более или менее надёжный приятель, с которым иногда даже удавалось откровенно поговорить, не опасаясь за последствия. Но уж больно много с тех пор лет утекло, и за всё это время они ни разу не пересеклись. Стало быть — не такой уж и приятель. Звали его Зиновий Смолин. Помнится, это был необъятных размеров увалень, неизменно весёлый, приветливый, большой любитель пива, мороженого и хорошеньких женщин. К первым двум своим пристрастиям он в течение суток прикладывался регулярно, что же до женского пола, то тут ему, увы, нередко приходилось терпеть фиаско. Дамы с ним охотно общались, от души хохотали над прибаутками и анекдотами, рассказывать которые он был большой мастак, пили за его счёт пиво, закусывали мороженым… А вот с дальнейшим дело обстояло туго. Редкая красавица соглашалась посетить его холостяцкую обитель и выпить с хозяином «чашечку кофе». Зиновий недоумевал и как-то даже поделился этим своим недоумением с Бельманом: ты, мол, такой, мягко говоря, не красавец: нос, опять же, уши торчком, а барышни у тебя под дверью в очереди стоят. Тот не обиделся, но ответил дерзко: «Да, я беру не красотой, а другим местом. А ты, Зяма, их своим животом отпугиваешь. Боятся — раздавишь». Зиновий отнёсся к критике приятеля всерьёз, месяц сидел на жесточайшей диете, не ел практически ничего, пил исключительно кипячёную воду, в результате чего лицом он осунулся до неузнаваемости, живот же, напротив, заметно подрос, так что все штаны дружно перестали на нём сходиться. Тогда Смолин нехорошими словами помянул приятеля, плюнул на женский пол и двое суток не вылезал из пивного бара. За мороженым ему безотказно бегала на улицу миловидная официантка.
Впоследствии она неоднажды пила с ним чашечки кофе в его холостяцкой обители.
Вот к этому-то Зиновию, благо телефон его сохранился в записной книжке, и придумал обратиться Сергей Бельман для выполнения задания своего начальника.
— Привет, Зиновий, это Бельман, если помнишь такого. Зовут меня Сергей, отчество…
— Серёга, — обрадовались в трубке, — сколько зим, сколько лет, сколько осеней и вёсен?! Есть хороший анекдот: к старику приходит старушка. Говорит: «Здравствуй, Вася. Помнишь меня?» «Нет», — признаётся Вася. «И я тебя не помню. Но завтра нашей дочери пятьдесят. Приходи на юбилей».
По всей видимости, Зиновий был очень нужен Бельману, в противном случае он бы так громко не рассмеялся.
— Как ты? — отхохотав, поинтересовался Сергей.
— Как я? На такой вопрос мой тёзка Гердт отвечал так: «Так же, как все, только намного хуже».
Ответ Гердта понравился Сергею ещё больше.
— Слушай, Зяма, — он попытался перейти к делу, — ты по-прежнему в своём «малиннике»?
Зиновий звучно вздохнул:
— О-о-ой, а где мне быть? Одного цековского работника спросили: «Вы по-прежнему работаете в ЦК»? Он ответил: «А кто меня оттуда выпустит? Я же про них всё знаю».
— Понятно. Тогда у меня к тебе большая просьба…
Зиновий не дал ему договорить:
— Серёга, не в обиду тебе, но ты, вероятно, забыл: я не люблю телефонных разговоров. Ты на колёсах? Подскакивай. Зайдём в кафе, попьём пивка. Там и мороженое поднесут. С хорошим кадром познакомлю. Тебе сколько заказать?
— Приеду — разберёмся, — отмахнулся Бельман.
«Разобрались» они довольно быстро — Зиновий не успел опорожнить очередную кружку любимого напитка.
— Старик, я всё понял. Постараюсь узнать. Давай так: завтра здесь же часиков в восемь вечера. Идёт? Это, знаешь, Брежнев однажды попросил своего служку принести ему водки. Тот пошутил: «Не раньше, чем через двадцать секунд, Леонид Ильич. Идёт?» А Брежнев обиделся: «Почему это я идиот?»
На следующий день Бельман ещё раз убедился в том, что «любовь» его к Отделу по борьбе с хищением социалистической собственности отнюдь не случайна.
— Старик, гиблое дело, — возмущённо заглатывая пиво, сообщил Зиновий. — Я к кому ни обращусь — полмалины обошёл — все тут же кладут в штаны — никто ничего не знает: нет, нет и нет. Прямо как в анекдоте: в первом отделе мужику задают анкетные вопросы: «Член партии?» Тот отвечает: «Нет». — «Москвич?» — «Нет». — «Родственники за границей есть?» — «Нет». — «Сам за границей бывал?» — «Нет». — «Национальность?» И он говорит: «Вот что да — таки да». Зиновий счастливо засмеялся.
На этот раз его восторг Бельман с ним не разделил.
Анатолий Филин шёл по длинному полутёмному с обвалившейся штукатуркой коридору областной базы Проммехсоюза № 4. Вдоль стен громоздились стеллажи с подготовленными к оправке в торговые точки разноцветными, разновеликими, разношёрстными шубами. Пахло сыростью, гнилой кожей и ещё каким-то совсем уж незнакомым Филину смрадом.
Анатолия сопровождал, постоянно норовя забежать вперёд, маленький, толстенький, очень приветливый человечек, директор этого заведения.
— Родной вы мой, страшно рад, мне докладывали, что вы заходили, но я по делам службы, знаете ли, она у меня беспокойная, за столом не посидишь… Хочу представиться: Омар Иванович Цава, О-мар, — уточнил он по слогам и хихикнул, — многие путают с кальмаром. Я весь перед вами, как на ладони, всё, что могу и не могу, чем обязан?
— Моя фамилия Филин, тоже не путайте с коршуном, — Анатолий попытался найти контакт с директором базы, и это ему удалось: тот оценил шутку, надолго зашёлся в хохоте. — Я из уголовного розыска. Это ваше изделие? — Он достал из кармана фотографию мехового манто, найденного в квартире убитого Гривина.
Омар Иванович долго вертел фото в руках, поворачивал, зачем-то разглядывал оборотную сторону.
— Нет, изделие не наше. Нет. Мы их не делаем. Мы ведь база, мы их получаем, храним и отправляем в торговлю. А делаем не мы. Красивая фотография, снято замечательно. А шубка, похоже, наша. А может, и нет, не наша. Кто ж их разберёт? Они, лапушки, все на одно лицо, — Омар Иванович каждое своё слово сопровождал громким смешком. — Вы ж видите, что творится, — он обвёл руками вокруг себя, — бардак, полный бардак, если не сказать хуже. Хранить негде, площадей не хватает, а они везут и везут. Скоро на улицу начнём вешалки выставлять: берите, кому не лень, люди добрые. Это правильно? А что делать? Полный маразм, — он захохотал. — Ну кто тут выдержит, если норки людям ходить мешают? Да ещё такие! — Он поднял валявшуюся на полу шубу. — Пощупайте выделку, это же чистой воды алмаз. И кто устоит для своего шкапа? Рыба ищет, где глубже, а человек — где шубы, — Омар Иванович тихо трясся, весь покрывшись капельками пота.
— А почему? Их пруд пруди. И в каждом, — поинтересовался Филин в своей излюбленной лапидарной манере.
Смеховая реакция Цавы постепенно сошла на нет. Он посерьёзнел.
— Простите, не очень понял. «Почему» — что?
— В торговлю.
— Почему мы их не отправляем в торговые точки? Вы это хотите спросить? — робко предположил директор меховой базы и, заметив утвердительный кивок Филина, осмелел. — Дак ведь план, дорогой вы мой Анатолий… простите, по батюшке не упомнил…
Анатолий опять мотнул головой:
— Тоже.
Цава на некоторое время замолчал. Затем в испуганном взгляде его мелькнуло предположение:
— Тоже… как и… Тоже… Иванович?
— Ну.
— Анатолий Иванович, родной вы мой, о, господи, не сразу сообразил, простите, я весь перед вами на ладони, Анатолий Иванович, я ведь что говорю, я говорю — план, будь он трижды неладен. Его ж никто не отменял. Мы ведь хозяйство плановое. Вы вот, поди, год уже нас проверочками трясёте…
— Нет.
— Что «нет»? Вы хотите сказать, что не вы трясёте? Согласен, не вы, ОБХССка наша родимая, но кому от этого легче? Мы как по минному полю ходим, охрану через каждую неделю меняем, в три раза её увеличили, а шустрые зверушки эти, норочки-то, всё убегают и убегают. Кладовщиков не напасёшься. Один вон у вас полгода уже отдыхает…
— Нет, — опять не согласился Филин.
— Ну не у вас, — без труда понял его Цава, — так ещё где, но сидит-посиживает, сухарями да баландой утробку травит. Так за это время мы уже пятерых уволили-наняли, где ж их взять, честных-то за такую зарплату, Анатолий Иванович, если шубки-то — вот они валяются, одна другой краше, импорту не снилось, бери — не хочу. — Он устал от смеха, умолк, перевёл дыхание. — О-о-ох, сил моих больше нет, ей-богу, прости, господи. Менять надо систему, Анатолий Иванович, менять систему нашу надо, не вслух будет сказано, иначе все помрём скоро от смеха.
Анатолий тоже слегка растянул губы в улыбке: трудно держать серьёз, когда имеешь дело с таким весёлым собеседником.
На прощанье Омар Иванович ещё раз заверил гостя, что он перед ним на ладони, рад знакомству и будет с нетерпением ждать встречи.
В кабинете Мерина происходило невероятное: говорил Филин. Давно, громко, очень длинными фразами. Никто из присутствующих ушам своим не верил, никто не осмеливался его прерывать: такого просто не могло быть или это был не Анатолий Филин, потому что такого, как говаривал в своё время Владимир Владимирович — «не увидишь и в века, если выставить в музее плачущего большевика».
И тем не менее это был он, Филин, только не на шутку разъярённый Филин.
— Это ж дикость какая-то, а не работа, я лучше на завод пойду слесарем, у меня шестой разряд, там мне, по крайней мере, будет не стыдно в глаза людям смотреть: этот потный ворюга добрых полчаса мне рассказывает, кто, за что и где сидит, а я, на минуточку, между нами — оперативный работник Московского уголовного розыска — сижу мудак мудаком и только глазами хлопаю — ни ухом, ни рылом ничего понять не могу: кто сидит? где сидит? за что сидит?
На словах «мудак мудаком» Александров сделал робкую попытку прервать монолог товарища, заметив: «А ты зачем в этом признаёшься-то»? Но Филин его понял по-своему.
— Как зачем? Что тут непонятного? Я не первый год в этой стране живу, пригляделся, в телевизор смотрю на их рожи наглые и сразу вижу: вор, вор, вор… Что тут скрывать? Спрашиваю: «Где сидит?» Он ухмыляется. Спрашиваю: «За что сидит?» Ухмыляется. Я в школе себя таким мудаком не ощущал.
— Ну в школе, может, ещё и рано было? — опять предположил Александров.
— Подожди, Саша, — Мерин поднял телефонную трубку, приложил палец к губам. — Клеопатра Сивлес… Силь-вест-ров-на? Это Мерин говорит. Клеопарта…, — он тяжело вздохнул, — товарищ полковник, а что, меховую базу, четвёрку, кто у нас ведёт? Нет, нет, что вы, я прекрасно помню, что вы мне говорили про эти шубы, просто мы решили проверить, у нас возникли… — Он замолчал на какое-то время. — А-а-а-а. Понятно. И что там? Ясно. Ясно. Ну тогда понятно. — Он повернулся к Филину, мерзко скривил лицо — мол, не наше ведомство. — Спасибо, Клепо… э-э-э… спасибо, товарищ полковник, — он повесил трубку.
— Там у них партия шуб в бегах. Лихие ребята.
Филин помрачнел. Спросил коротко в своей обычной манере: «Теперь так?», махнул рукой и сел.
На вопрос ему не ответили, видимо, на этот раз не все поняли, что именно его интересует, а впросак попадать не хотелось. Только Бельман не побоялся. Толя спросил:
— А что, КГБ у нас теперь ворованными шубами занимается и в этом видит защиту государственной безопасности? Я прав, Анатолий Иванович?
Тот ещё раз махнул рукой и вышел из кабинета.
На следующий день рано утром он подъехал к расположенному на окраине Москвы длинному пятиэтажному зданию. Обычная «хрущёвка», никаких вывесок — милицейская будка с вооружённым охранником и знак: остановка только для служебного транспорта.
Филин протянул милиционеру пропуск, вышел во двор, прыгая через лужи, добрался до металлической двери, нажал кнопку звонка, в образовавшуюся щель протянул пропуск. Человек в штатской одежде полистал муровское удостоверение, щель захлопнулась, затем дверь медленно отъехала.
— К Коняеву Михаилу Степановичу.
Охранник долго, каллиграфическим почерком вписывал данные филинского пропуска в фирменный бланк, сверял, прищуриваясь, фотографию с оригиналом.
— Похож? — не выдержав, съязвил Филин.
— Второй этаж, седьмой кабинет. — Охранник не удостоил его ответом.
Михаилом Коняевым оказался совсем молодой, ярко-рыжий, веснушчатый человек. Его доброжелательное лицо и весёлые озорные глаза говорили о том, что их владелец от жизни вообще и от своей работы в частности получал явное удовольствие. Он то и дело теребил подобие растительности на верхней губе и перед тем, как ответить на любой вопрос, неизменно улыбался и говорил: «Так скажем».
— Этого кладовщика у нас, так скажем, давно прописали. Я в июле из армии пришёл — он уже, так скажем, тут отдыхал. — Коняев не взглянул на протянутый ему пропуск, набрал номер телефона. Было занято, он набрал ещё раз. — Да вы присаживайтесь, сейчас нарисуем. Тут с ним как с министром возятся. Щуплый такой дяденька, зубов штук пять, не больше, а живёт в персоналке с телевизором, на допросы к нему сюда приезжают, редко, правда. Я его два раза всего… — он дозвонился, выпрямился на стуле.
— Егор Константинович? Коняев. Филин, так скажем, Анатолий, — он заглянул в пропуск, — Анатолий Иванович. Из МУРа. Фи-лин. — На том конце, по-видимому, что-то проверяли, потому что он замолчал и даже подмигнул, указывая на трубку: мол, бюрократы, делать им нечего. — Да, Егор Константинович. Понял. Так точно. — Он повесил трубку, встал из-за стола. — Посидите, Анатолий Иванович, я сейчас. — Взял Толин пропуск, вышел в коридор, постучал в соседнюю дверь.
Егор Константинович крутил телефонный диск. Он смерил вошедшего тяжёлым взглядом, повёл желваками, молча протянул руку за пропуском. Телефон был занят. Он повесил трубку.
— Подожди, — и вышел из кабинета.
Коняев пригладил воображаемые усы, заинтересовался лежащими на столе бумагами.
Когда он вернулся в свой кабинет, Филин сидел в той же позе.
— Не повезло вам, Анатолий Иванович. Час назад, так скажем, увезли вашего кладовщика на допрос.
— Сказали — сюда.
— Что сюда? Допрашивать приезжают? Да. А сегодня увезли, так скажем.
— Понятно. И когда?
— Привезут когда? Так скажем — не в курсе, так скажем. — Коняев пожал плечами и грустно улыбнулся.
Сотрудники Отдела МУРа по особо важным делам не успели ещё отойти от пережитого ими шока, все ещё только и говорили о «многословном красноречии нашего Фили»: «Нет, вы слышали?» — «Вы представляете!» — «Я до сих пор ушам своим не верю!» — как их постигло новое, не менее, а для многих даже более сильное потрясение: Филя вторично заговорил длинными предложениями с многосложными деепричастными оборотами.
Он с большим опозданием влетел в кабинет Мерина, где шёл утренний «разбор вчерашних полётов», замахал руками и, несмотря на присутствие в помещении женщины в лице Вероники Калашниковой, в выражениях стесняться, похоже, не собирался.
— Ну ведь не тридцать же седьмой год на дворе, в самом деле, Игорь Всеволодович, что ж они, как… ёпп… ёппонский городовой, взгляните на календарь: девяносто второй скоро, второе тысячелетие на носу, а они как… есть же закон о Комитете, там же ясно сказано… что ж они как… Или тогда давайте громко скажем, пусть все знают: мы — враги, гуси свиньям не товарищи, мы ловим преступников, вы строчите доносы — каждому своё. А нет, так отдайте кладовщика. Отдайте! Он же преступник, ёпп… На нём сотни краденых шуб висят, сотни. Не можете сами справиться — дайте нам его пощупать, одно ведь дело делаем! Нет, бл… блин! Они его у себя прячут и никому не показывают, ждут, когда сам созреет и всё им на блюдечке расскажет с каёмочкой…
— На блюдечке с каёмочкой не рассказывают, его подносят… — встрял было Александров, но на него зашикали.
— Нет, не подносят! — Филин понял его по-своему, продолжил кипение. — В том-то и дело, что не подносят, а прячут! Я второй день пороги обиваю этой их предвариловки, где больше трёх суток и держать-то запрещено без обвинения, а этот почти год уже там телевизор смотрит, в ус не дует, как это понимать?
— А у него, что — усы, как трубы?
— У кого? — На этот раз Филин его не понял.
— У кладовщика этого.
Смеховой реакции присутствующих Александр и на этот раз не дождался. Толя Филин умоляюще взглянул на Мерина: мол — урезонь своего подчинённого.
— Хватит, Саша! — Майор даже несильно ударил ладонью по столу. — Действительно ведь — чёрт-те что творится. Пойдём! — Он неожиданно резко поднялся, вышел в коридор, через две ступеньки побежал вверх по лестнице. Филин за ним еле поспевал.
— Подожди меня здесь, — приказал он, толкнул ногой дверь «предбанника» полковницы и, не обращая внимания на отчаянный вопль секретарши Шуры, вошёл в кабинет, сел напротив Сидоровой. Та оторвалась от бумаг, удивлённо вскинула брови. Мерин начал тихим срывающимся голосом:
— Клеорап… Клеопарта… товарищ полковник, я ведь не в частной лавочке работаю, а в государственном учреждении, правда? И выполняю, в частности, и ваши указания в том числе. А на деле выходит — я вынужден подставлять своих людей: их как мальчиков футболят…
— Здравствуйте, Игорь Всеволодович, — поздоровалась изумлённая полковница. — Или мы сегодня уже виделись?
В «предбаннике», не дыша, замерли Филин и Шура. Неслышно вошёл Александров.
— Ну что?
Филин пожал плечами: пока ничего.
— Что случилось? — шёпотом попыталась прояснить ситуацию секретарша. Толя на неё зашипел, замахал руками: помолчи, тут тако-о-е.
В кабинете тем временем происходила немая сцена: Мерин и полковница молча смотрели друг на друга. Первым заговорил Мерин:
— Простите, здравствуйте, Клеорапт… здравствуйте, товарищ полковник.
— Здравствуйте, товарищ майор. Слушаю вас. Что случилось?
— Случилось то, что моих работников не пускают в следственный изолятор КГБ, в камеру предварительного заключения…
— Ну, начнём с того, что они не ваши работники. Они работники, как вы справедливо заметили, государственные. Это раз. А во-вторых, Комитет госбезопасности имеет полное право «пускать» или «не пускать» в свои закрома тех, кого считает нужным. Как, впрочем, и мы с вами. Нет?
— Да, но…
— И никаких «но» тут быть не может.
— Но мне необходимо расследовать… — Мерин пытался пробить ледяную сталь полковничьего голоса, — расследовать, а…
— Вот и расследуйте. Доступными нам с вами способами. Ничего другого я вам посоветовать не могу.
Они замолчали. Сидорова вернулась к разложенным на столе бумагам. Мерин сидел в полной растерянности с раскрытым на букве «а» ртом.
В приёмной сотрудники слушали происходящее в кабинете в шесть напряженных ушей.
— Что они там говорят? — прошептал Александров.
Филин скривил лицо:
— То ли очень тихо, то ли молчат. Не пойму.
— Как это молчат? Совсем? Ну-ка, дай, — Саша на цыпочках подошёл, оттолкнул Филина, приник ухом к двери кабинета. — Правда, молчат.
В кабинете Сидорова продолжала заниматься бумагами. Мерин сидел в той же позе, разве что рот закрыл.
Наконец полковница поднялась, подошла к стеллажу, включила радиоприёмник.
Александров, не поворачивая головы, прошептал:
— Танцевать, кажется, собираются.
Секретарша Шура прыснула, уткнулась в ладони.
Клеопатра Сильвестровна вернулась к своему столу, всем корпусом наклонилась к Мерину, заговорила негромко:
— Я бы на твоём месте не била копытом, а радовалась щенячьей радостью. Такие удачи выпадают не часто. Работника МУРа не пустили в камеру к мелкому кладовщику-воришке. Раскинь, о чём это говорит? Вроде бы по всем статьям — наш клиент или даже обэхаэсэсников, а поди ж ты: им государственная безопасность занимается, боится, что он своими шубами подорвёт основы нашего государства, его, так сказать, устои. Раскинул? О чём это говорит? О том, что этот воришка для нас теперь не воришка вовсе, а золотая жила, мы из него мно-о-ого чего потянуть сможем. А со своим отношением к этим проклятым шубам я, каюсь, явно погорячилась: очень даже они меня теперь интересуют. И ты молодец, что послал меня куда подальше и продолжаешь ими заниматься.
— Я вас не посылал, — испугался Мерин.
— И напрасно. Иногда полезно бывает. Ну всё, шагай, у меня дел невпроворот. Жду доклада. А насчёт кладовщика твоего я постараюсь договориться — есть у меня в их конторе неплохая зацепка. Шагай.
Она смотрела на Мерина с материнской строгостью.
Слова о «зацепке» полковница бросила не на ветер. На следующий же день Мерин, получив право на допрос кладовщика, напутствовал Филина:
— Толь, не гони лошадей, ладно? Никаких отсебятин. Посмотри на него, спроси об условиях содержания — и домой. А мы уж потом будем с их руководством говорить о его экстрадиции к нам. Главное — что он сам скажет, если скажет, конечно. Это наша пока единственная ниточка, не порви. Без этой ниточки мы в полном нуле, даже в минусе, понимаешь?
Анатолий улыбнулся и сказал только:
— Хрен бы.
— Ты прав, — без особого труда понял его Мерин, — если бы не твоё давишнее «красноречие», хрен бы я побежал к Клёпе, хрен бы она меня выслушала и хрен бы пустила в ход свою «зацепку». И предстоящее свидание тоже хрен бы мы сегодня имели. Так, что ли?
— Молоток, — Филин одобрил меринский перевод своего монолога.
— И всё-таки — не гони лошадей. Лады?
— Ну! — сказал Филин, и это означало: не грузи голову, начальник, ты имеешь дело с высоким профессионалом.
По Москве, насвистывая знаменитую мелодию из оперы «Аида», Филин гнал с недопустимой скоростью.
Он лихо затормозил у изолятора КГБ, вышел из машины, перепрыгивая через лужи, подбежал к милицейской будке.
Ритуал прохождения был тот же, что и накануне, разве что более тщательный: дольше проверяли бумаги, сличали фотографии, звонили, открывали засовы…
В кабинет Коняева Толя вошёл с вопросом:
— Ну что, увезли на допрос?
Коняев выскочил из-за стола, протянул Филину руку, сказал, приветливо улыбаясь:
— Нон проблем, покушали и отдыхают. Прошу, — он пропустил посетителя вперёд.
Они шли длинными коридорами, поднимались по лестницам, у постов предъявляли пропуска. Наконец остановились у железной двери. Коняев достал ключи.
— Одна такая. Люкс с видом на море, — весело сказал он и жестом пригласил Филина войти.
Толя перешагнул порог.
Комната, действительно, мало походила на тюремную камеру: большая, светлая, с двумя зарешёченными окнами. У стены — журнальный столик, кресло, старый чёрно-белый телевизор… В правом углу — кровать. На ней лежал небольшого роста худощавый человек с запрокинутой головой. На пол стекала тоненькая струйка крови.
Коняев охнул. Взгляд его застыл от неподдельного ужаса.
Мерин остановил машину у бетонной высотки, щёлкнул замком, направился к подъезду. На стене рядом с дверью на чёрной мраморной доске значилось:
МЕЖДУНАРОДНЫЙ ОТДЕЛ ГРАЖДАНСКОЙ АВИАЦИИ (МОГА).
Мерин поздоровался с охранником.
— Не подскажете, как пройти к Хропцову Вилору Семёновичу?
— По какому вопросу?
— По личному, — улыбнулся Мерин и достал удостоверение МУРа.
Тот не стал его раскрывать, бегло окинул краем глаза:
— Второй этаж, пожалуйста, седьмой кабинет. Лифт направо.
— Спасибо, — Мерин пошёл по лестнице пешком и ему как раз хватило времени, чтобы выкинуть из головы возникшую грустную мысль: никогда России не быть богатой, пока у неё чиновник сидит на чиновнике и охранниками погоняет. Всегда будем «догонять и перегонять…».
Он постучал в дверь под номером 7 и… подумал, что не туда попал. Приёмная и кабинет находились в одной, метров под двести квадратов комнате, напоминавшей скорее часто показываемые по телевизору офисы воротил большого бизнеса, нежели рабочее место средней руки государственного служащего: посреди ветвистого зимнего сада голубело корыто «бассейна» с гротами, фонтанами и разноцветными рыбками, на ветвях одного из деревьев раскачивалась клетка с двумя жёлтыми попугаями, диваны и кресла приятно ласкали взгляд матовым отливом дорогой кожи.
Навстречу ему, не отрываясь от телефонной трубки, поднялся невысокий, немолодой человек с роскошной, закрывающей лоб пепельного цвета шевелюрой. Он указал Мерину на стул, даже предложил сигарету, но прервать телефонный разговор никак не мог, потому извинялся и жестами призывал к великодушию.
— Нет, нет, Бориса Георгиевича нет, Борис Георгиевич ещё в командировке, я всё доложу, да, да, да… — Этому «да», казалось, конца не будет.
Секретарша Мила, отделённая от хозяина кабинета высокой ширмой, короткими односложными репликами отвечала на непрерывные телефонные звонки и ловко управлялась с косметикой: судя по её опухшим глазам и неестественно красному носу, она недавно плакала и теперь силилась придать лицу прежнюю яркость.
— Да, да, да. Понимаю, — продолжала «шевелюра», не без интереса наблюдая за Мериным. — Непременно. Да. Сейчас же распоряжусь. Договорились. Всего доброго. Фу-у-ух, надоели, сил моих нет. Простите великодушно. Хропцов Вилор Семёнович.
— Мерин, майор Московского уголовного розыска.
— Очень приятно. Ещё раз простите: начальства нет, приходится отдуваться. Людмила Николаевна, — крикнул он секретарше, — голубушка, 147 и 21–16 на компьютер, будьте так любезны. Трушин Виктор Яковлевич и Кремнёва Лилия Осиповна. Вот их данные. — Он протянул Миле бумаги. Повернулся к Мерину: Чем могу быть полезен?
— Я, Вилор Семёнович, пришёл к вам за советом и помощью. И сейчас, простите, случайно оказался свидетелем вашего разговора с… э-э-э, как его фамилия?
— Кого?
— С кем вы только что говорили?
— А-а-а. Ники… Николаев, кажется. А что вас интересует?
— А зовут его?
— Кого?
— Николаева.
— Николаева? — переспросил Хропцов. — Как зовут Николаева? Я зову его по имени. Гриша. А отчества не знаю. Никогда не знал. А в чём дело?
— Скажите, Вилор Семёнович, если мне не изменяет память, 21–16 — это ведь Нью-Йорк?
— В смысле?
Мерин улыбнулся.
— В смысле — рейс Москва — Нью-Йорк?
— Кажется, да.
— И фамилию заказчика напомните, пожалуйста.
— Фамилию? Трушин Виктор Яковлевич.
— Нет, это 147-й, это другое направление. А 21–16, в Америку? Вы называли фамилию, я не запомнил. Что-то вроде Кремнёвой. Кремнёва Лилия Осиповна.
Хропцов повернулся к секретарской ширме, крикнул недовольно:
— Людмила Николаевна, вы ещё здесь? Может быть, хватит живописью заниматься? — И вновь обратился к Мерину: — Чёрт-те что, а не помощники. За смертью посылать. Простите, что вы сказали?
— Я вспоминал фамилию…
— А, да, да, совершенно верно: именно Кремнёва Лилия Осиповна. Верно.
— Она по заявке?
— Разумеется.
— И что за организация?
— Так это депутаты Верховного Совета. Им отказывать не разрешено. Гордость нашего отечества. — Последнюю фразу, дабы посетитель не принял её за крамолу, Хропцов произнёс полушёпотом: — У нас ведь в стране есть, чем гордиться: министерства, ведомства, аппараты руководителей страны… Ну и Верховные советы, разумеется. Этим в прошлом месяце пол-лимита отдали: у них как только каникулы — все за рубеж. С визами у них свои каналы, а билеты к нам, куда они денутся. Ну и по письмам. Пишут, просят. Вот у меня мартовские — видите сколько. — Хропцов холёными пальцами тронул лежащую на столе толстую стопку прошений. — Мы их называем «писателями»: Союзы, академии, организации, делегации — мало ли?
— А частные прошения не удовлетворяете?
Хропцов замахал руками, скривил лицо в искреннем испуге.
— Частные?! Да господь с вами, что вы, какие «частные прошения», что вы, эдак бы нас тут с потрохами съели и косточек не оставили. Что вы! — Он засмеялся так громко, что жёлтый попугай вцепился клювом в решётку и угрожающе зарычал. Мерин от неожиданности вздрогнул.
— Перестань, Яша, ты испугал нашего гостя, — Вилор Семёнович подошёл к клетке, просунул попугаю палец. — На, поклюй, успокойся. — Он вернулся к столу. — А вас что конкретно интересует?
— Да ничего конкретного, Вилор Семёнович. Так, дела текущие. Просто хотел узнать насчёт билетов, мечтаю жену в Париж отправить. Но если вы частные прошения не принимаете, то, как говорится, — он скорбно развёл руки в стороны, — на «нет» и суда нет. Пусть в очередях потолкается. Я оставлю вам телефон. Если вдруг что — в вашем распоряжении. — Он поклонился.
Хропцов протянул ему руку:
— Спасибо, рад был познакомиться.
Широкая улыбка на лице заместителя директора МОГА даже внешне выглядела фальшиво.
В коридоре Мерин столкнулся с секретаршей Милой. Нет, косметика ей не помогла: крупные слёзы оставляли на щеках девушки чёрные борозды. Что-то с ней совсем неладно.
— Простите, я могу к вам обратиться?..
— Нет, не можете. — Она прошла мимо, остановилась у телефона-автомата.
Мерин решил было подождать, но Мила его грубо отшила:
— Проходи, проходи своей дорогой. Арестуешь — тогда беседовать будем.
Она проводила его взглядом, набрала номер телефона.
— Юра, привет, это Мила. Юр, Лёшку убили. Не знаю, мне сегодня какой-то мент из МУРа сказал. Нет, я его не знаю. Не знаю, Юр. — Она горько всхлипнула, какое-то время не могла говорить. — Я заеду, Юр. Нет, я заеду. — Мила повесила трубку, вошла в приёмную, начала собирать сумку. Крикнула: — Я ухожу! Заболела.
— А что с тобой? Что это вдруг? — Хропцов заглянул за ширму.
Она вышла, не удостоив его ответом.
Вилор Семёнович подошёл к окну, выходящему на автостоянку.
Прежде чем выехать, Мерину пришлось сделать несколько сложных манёвров: старенький «Москвич» загородил ему дорогу.
Из окна кабинета Хропцов видел, как машина Мерина выбралась на Ленинградский проспект и вписалась в густой шумный поток. Он бросил попугаям горстку зёрен, подсел к телефону, набрал номер. Попугай недовольно вцепился в прутья клетки: «Мало, мало, мало».
В трубке раздался негромкий голос Рубикса:
— Вас слушают.
— Владис Николаевич? Хропцов говорит. Мне необходимо вас повидать.
Мила вела машину, почти не видя дороги: грудь сдавливал щемящий спазм, глаза застилали слёзы. «Лёшка, Лёшка, милый мой дурачок, кто ж тебя так? За что? Ты ведь даже мух убивать запрещал, говорил — пусть летают, что тебе жалко? Комаров можно — они кровь сосут, а эти безобидные, пусть летают. А сам вот отлетался…» Она заревела в голос, автомобиль понесло на встречную полосу. Загудели, завизжали тормозами машины. Мила очнулась, вывернула баранку: «Ну вот, Лёшенька, чуть было к тебе не отправилась. Встретились бы. Посмеялись».
Она подъехала к тротуару, уронила голову на руль, долго приходила в себя.
Чибилин открыл не сразу: надолго припал к «глазку», спросил для верности.
— Мил, ты?
— Я, Юра, открой.
Чибилин загремел замками.
— Входи. Я же сказал — не надо.
— Я сейчас уеду. — Мила, не раздеваясь, прошла в комнату, села на диван, достала из сумочки носовой платок, не таясь громко зарыдала. — Юр, что ж это делается, а? Что же это делается?! За что?
Юра прошёл в кухню, выглянул в окно. Нет, вроде никакого «хвоста»: его белая «Волга», Милкин «жигулёнок». Больше никого.
Он достал из холодильника минеральную воду, поставил стакан перед Милой:
— На, выпей.
Девушка замотала головой.
— Выпей, выпей. Жизнь, девочка, — это… Значит, где-то замкнулся, на себя сработал. Что ж теперь делать? Жизнь, девочка… Кончай, кончай, слышь? Не поможешь, кончай. Я сам как… Забыть, как не было. Теперь не поможешь. Жизнь, девочка… — Он никак не мог сформулировать, что же такое «жизнь».
— Ой, кошмар. Ужас какой-то. — Мила отпила воду, полезла за сигаретами. — Мы неделю назад вместе вот тут сидели. Помнишь?
— Ну а то. Конечно. Что я совсем… Выпьешь?
— Я за рулём.
— Немного. Помянуть надо. Это святое. — Чибилин открыл бар, достал фужеры. — Давай смотаемся на недельку куда-нибудь, а? Нервы ни к чёрту, — на глазах у него выступили слёзы.
— Мне не дадут. Я уже брала.
— Ладно, «не дадут». Договоришься с отчимом-то. Не чужой ведь.
— Он хуже чужого, Юра.
— Да ладно, я сам договорюсь. Море и солнце — это сейчас наше спасение. — Он разлил коньяк по фужерам. — Ну, давай… — Хотел что-то сказать, но передумал, повторил только: — Давай. Не чёкаясь.
Они выпили. Мила всхлипнула. Юра закрыл лицо руками.
— Эх, Лёшка, Лёшка… — и вздрогнул: с улицы донёсся резкий гудок автомобиля. Он вскочил, метнулся к окну.
Нет, всё в порядке: Милин «жигулёнок» загородил проезд грузовому фургону, водитель стоял на подножке, смотрел по сторонам, матерился.
Вилор Семёнович Хропцов расплатился с водителем такси, быстро перешёл улицу, скрылся в подъезде двухэтажного здания с вывеской МП «ЛИРА» на заляпанной глиной стене.
Директор малого предприятия Владис Рубикс, не поднимаясь из-за стола, окинул вошедшего недобрым взглядом.
— Ну?
— Владис Николаевич, я не рискнул по телефону…
— Дверь закрой.
Хропцов послушно захлопнул дверь, замер в нерешительности. Рубикс не мигая смотрел на него:
— Ну?!! Сядь, чего стоишь столбом. Слушаю.
Хропцов сел на краешек стула.
— У нас неприятности, Владис Николаевич. — Он замолчал.
— Ну слушаю, слушаю. Телись.
— МУР заинтересовался нами и, по-моему, на пятках у Юрия Чибилина.
Рубикс долго молчал. Наконец процедил сквозь зубы:
— Факты.
— Их человек был у меня…
— Плохо работаешь, Хропцов, — неожиданно заорал Рубикс. — Очень плохо! Я тебе об этом уже не первый раз говорю. Сначала Гривин, которого убрать-то по-человечески не смогли, наследили повсюду. Теперь этот!.. Где он?
Хропцов молчал.
— Я спрашиваю — где он?!
— В Сочи, — еле слышно пролепетал Вилор Семёнович.
— Где??! — Рубикс медленно поднялся. Если бы на столе в этот момент находился чернильный прибор или хотя бы топор — любой предмет, вне всякого сомнения, был бы разбит о голову заместителя директора МОГА. — В Сочи?! — грозно переспросил он. — Отдыхает? Ну-ну: — Глаза его постепенно наливались кровью, ещё мгновение и — бешенство директора малого предприятия могло обернуться для Хропцова совсем уж непредсказуемыми последствиями. Но, видимо, какой-то небесный постоялец всё же охранял жизнь Вилора Семёновича: именно в этот момент зазвонил телефон. Рубикс схватил трубку и с размаху шарахнул ею об пол. — Вот как с тобой надо бы! Да руки марать не хочется.
Крупное мясистое лицо его тряслось при этом, как плохо застывший студень.
— Чибилина поблагодарить за работу! Немедленно!! И не так, как Гривина! А так, чтобы комар носа не подточил! Ясно?! Головой отвечаешь! Мразь.
И он брезгливо махнул кистью руки, что нужно было понимать как желание поскорее избавиться от стоящей перед ним мрази.
Мастерская по изготовлению визитных карточек называлась «Мосбытпром». На стенах рядом с планом эвакуации на случай возникновения в мастерской пожара висели образцы бланков визиток и правила их заполнения.
Семён Дибцев наклонился к небольшой щели в окне стола заказов, просунул приёмщику лист бумаги:
— Вот текст. Четвёртый образец.
Приёмщик, молодой беззубый парень, долго изучал написанное. Просунул лист обратно.
— Щещвёрщый не щелаем.
— Чего-о-о?
— Не щелаем щетвёртый, — пояснил парень.
— А какой делаете?
— Никакой. Щуши нет.
— Чего нет?
— Щущи.
— Туши, что ли?
— Щущи.
Дибцев достал бумажник, просунул в щель купюру.
— Мне срочно надо.
— Вщем надо щщощно, — пряча деньги в карман, недовольно буркнул приёмщик. — Давай, щто там у тебя? — Он долго изучал написанное. Уточнил: — Щто тут: Щи?..
— Чи-би-лин, — по складам продиктовал Дибцев.
— Щи-би-лин, — повторил шепелявый парень. — Щелефон домащний?
— Домашний, домашний.
— Щлужебного, щто — нет?
— Нет.
Было видно, что парень отсутствием у заказчика служебного телефона остался очень недоволен.
— Не работаещ, щто ли?
— Работаю. А телефона нет.
— Щколько?
— Ну — штук пять.
— Меньще щта не делаем.
— Давай сто, если не делаете. Сколько с меня?
— Пжейщкужант у щебя над головой, — слово «прейскурант» далось ему особенно трудно.
Дибцев взглянул «у себя над головой», просунул в щель указанную в прейскуранте сумму. Приёмщик убрал деньги в ящик стола, начал выписывать квитанцию.
— На пящнащщатое мая.
Семён достал из кошелька, пропихнул в щель ещё одну купюру. Сказал:
— Я зайду после обеда.
Шепелявый парень спрятал деньги в карман, неуверенно пожал плечами:
— Жайди.
Дибцев вышел на улицу.
Мерин постучал, приоткрыл дверь кабинета Хропцова:
— Можно?
Вилор Семёнович вскочил из-за стола, протянул ему руку. Хозяин кабинета был приветлив и, как показалось Мерину, несколько смущён.
— Добрый день, Игорь Всеволодович, проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Простите великодушно, что побеспокоил, но вы сами сказали звонить, если что, а у нас тут тако-о-ое, я до сих пор в шоке, в себя прийти не могу, просто ЧП, знаете ли… Простите. — Он подошёл к телефону, набрал несколько цифр. — Олечка, зайдите ко мне, пожалуйста. Это наш сотрудник, она вчера присутствовала при этом ужасе…
Мерин сел в указанное кресло, мельком оглядел знакомый интерьер. Всё то же: рыбки плавают, попугаи на месте. Секретарши Милы на месте не было.
— Вчера в конце рабочего дня, — Хропцов устроился рядом с Мериным, заговорил негромко, — приходит молодой человек и, не называя себя, я ушам своим не поверил: «Десять билетов до конца месяца на 21–16». Десять!!
— Это Нью-Йорк, — уточнил Мерин.
— Ну да. В том-то и дело. 21–16. Дефицитнейшее направление. Люди месяцами стоят в очередях — вы же знаете любовь нашего руководства к полётам граждан за рубеж. А этот — десять билетов ему подавай! Ни бумаг никаких, ни ходатайств — ничего! Ничего! Просто: «Десять билетов на 21–16 на разные числа». Я говорю — у нас так не бывает…
В дверь постучали:
— Можно, Вилор Семёнович?
— Да, конечно, заходи, Олечка. Это наша сотрудница, Ольга Мурадовна, а это Мерин Игорь Всеволодович, работник Московского уголовного розыска, майор милиции, — Хропцов представил посетителей друг другу.
— А это Хропцов Вилор Семёнович, генерал в отставке, — Мерин попытался разбавить напряжённую атмосферу кабинета, но сотрудники МОГА его не поддержали, шутка повисла в воздухе неуместным в данной ситуации придатком.
— Я попросил Ольгу Мурадовну зайти, она была свидетельницей той ужасной сцены, — Хропцов на мгновение задумался. — На чём мы остановились? А-а, да, так вот, я говорю — у нас так не бывает… это уже при вас, Ольга Мурадовна? — Та усиленно закивала головой. — Да. Вот. Я говорю, что так не бывает, билеты в кассе, а у нас тут заявки… э-э-э… запросы, бронь, — он тронул лежащую на столе кипу бумаг, — мы билетами не распоряжаемся. И тут этот молодой наглец говорит: «Десять билетов, мне — пять». — Хропцов долго смотрел на молчавшего Мерина и, не дождавшись звуковой реакции с его стороны, продолжил: — Понимаете?! Пять билетов ему. А остальные?! Я, извините, обалдел. — Он жестом пригласил Ольгу Мурадовну подтвердить его слова, женщина возмущённо заёрзала на диване: «Ужас, ужас». — Да нет, Ольга Мурадовна, это, знаете ли, не «ужас», это криминал, если я хоть что-то понимаю в медицине! — Сотрудница с укоризненным отчаянием развела руками: как можно, вы(!) да не понимаете в медицине! — Вот так, Игорь Всеволодович, — отвернулся от неё Хропцов, — прямым текстом: десять билетов, пять ему. А остальные пять, я прошу прощения, кому?
Мерин молчал, «мучительно соображая», кому же это, действительно, предназначались остальные пять билетов. Наконец спросил:
— А как он выглядел?
Хропцов заметно обрадовался вопросу. Встрепенулся:
— Да, вы знаете, такой… молодой, нормальный, вроде даже симпатичный…
Сотрудница с этим описанием категорически не согласилась:
— Ничего себе «симпатичный»! Уголовник!
Хропцов строго на неё глянул.
— Подожди, Олечка! — и опять повернулся к Мерину: — Вот такие дела.
— Ну, и?..
— «Ну, и»! — повторил Хропцов, давая понять неуместность подобного вопроса. — Я, разумеется, указал ему на дверь. Но сам факт! Это ж чёрт-те что! И я решил позвонить вам, простите ещё раз…
— Нет, нет, что вы, правильно сделали, Вилор Семёнович, я вам очень благодарен. Если не трудно, опишите, пожалуйста, его поподробнее.
— Ну, молодой человек, густые тёмные волосы, карие, по-моему, глаза, а?
— Чёрные, — уточнила Ольга Мурадовна.
— Одет… э-э-э-э… так… нормально…
— А какие-нибудь особые приметы?
— Особые? Да вроде… так… ничего особенного, ни усов, ни бороды. Он обещал зайти ещё раз. Наглость беспредельная — ничего не боятся.
— И никаких документов, — Мерин произнёс это без вопросительной интонации.
— Никаких! Ни бумаг, ни ходатайств. Ничего! Он даже визитную карточку оставил. Я не стал смотреть. Выбросил.
— Выбросили?!
— Ну, а зачем она мне? — очень искренне удивился Хропцов. И тут же понял, какую совершил оплошность, засуетился, заохал. — Ах ты, господи, как же я не догадался-то, ай-яй-яй, глупость какая. Прошу прощения. Если, дай бог, не убирались, я её, кажется, в урну бросил.
Он полез под стол, достал мусорное ведро, вытряхнул содержимое на пол. Мерин обошёл угол стола, присел на корточки рядом с заместителем заведения.
— Господи, неужели выбросили? Ольга Мурадовна, вы утром пришли — никто не убирался?
— По-моему… э-э-э… — она явно не знала, что сказать, — э-э-э… по-моему…
— Это не она? — Мерин поднял смятую бумажку.
— Она! — возопил Хропцов. — Ну слава богу. Дайте-ка. — Он разгладил визитку. — Она, она, голубушка, точно она. Ну что? Скажите после этого, что бога нет? Есть бог!
На визитной карточке значилось: Чибилин Юрий Михайлович. Президент МП «Сигнал». Москва, Басманная улица, 17, квартира 41. Телефон 229-17-37.
— Я позволю взять её с собой, не возражаете?
— Да ни боже мой, берите, берите! Разумеется. Мне-то она… Я так рад, что хоть чем-то смог помочь этому беспределу. То есть… э-э-э… — Хропцов, похоже, остался не очень доволен формулировкой своей мысли, спохватился: — То есть я хочу сказать, что рад, что я, что я рад, что смог, чтобы… ну вы меня поняли. Волнуюсь. Как говорится: от радости в зобу дыханье спёрло. Берите, конечно.
Он неумело пыжился выглядеть по-настоящему счастливым человеком.
Мерин поспешил распрощаться: в висках застучало — отбойные молоточки затеяли своё привычное дело.
В машине он удобно устроился на заднем сиденье, принял излюбленную позу: кулак на кулак, «кочан головы» сверху — предстояло срочно обдумать всё произошедшее. А произошло явно что-то из ряда вон выходящее. Если его, Мерина, сочли здесь круглым идиотом, то это большая удача, по меньшей мере 1:0 в его пользу: он ведь так старался. Комедия с визитной карточкой была разыграна — ни в какие ворота, из рук вон плохо, как в провинциальном театре, где не только никогда не читали, но даже не слышали фамилию великого реформатора русского театра Станиславского. Ладно, качество исполнения дилетантами своих ролей можно опустить, в конце концов не всем дано так же убедительно притворяться, как иным народным артистам. Но — цель? Зачем? Кому это нужно? Связано ли хоть как-то с убитым Гривиным, у которого в машине нашли бланк неиспользованного билета в Америку? Зачем такая примитивная, многоходовая инсценировка? Без сомнения, чтобы навести следствие на некоего Чибилина Ю. М: «Вот вам на блюдечке и адресок его, и телефончик. Пользуйтесь на здоровье». Спасибо, конечно, только чем же это вам так насолил бедняга Чибилин? Тем, что за билеты в Америку взятку предложил и до такой степени оскорбил ваше человеческое достоинство, что промолчать вам невмоготу? Так это вы рассказывайте в детских садиках слабоумным деткам, а все остальные давно-о-о знают, что советские, у которых, как известно, «собственная гордость», без взяток не работают. Это считается неприличным и называется «отсутствием корпоративной этики». Тогда — зачем? По чьей инициативе? Кто кукловод? Кто автор этой бездарной пьесы, разыгранной статистами ещё более бездарно? А шубы? Эти злосчастные шубы, к которым в результате так прикипела Клеопарта? Имеют они?.. Стоп, стоп, стоп…
Мерин всем телом откинулся на спинку сиденья, долго и яростно массировал затёкшую шею. «Стоп, стоп, стоп и ещё раз стоп»! Не далее, как вчера, в шофёрской забегаловке на Неглинной улице… Он опять что было сил вперил лоб в кулаки.
Перед глазами отчётливо, в мельчайших подробностях всплыло вчерашнее происшествие.
Эту шофёрскую «стоячку» на Неглинке Мерин предпочитал всем остальным: недалеко от конторы, быстро, дёшево и невкусно — не растолстеешь. Свободных столов было много, он облюбовал один из них, но тут же рядом поставил свою тарелку человек в низко надвинутой на глаза форменной шофёрской фуражке и тёмных очках. Ел он быстро, торопился. Мерин невольно подумал: как ни падают деньги в цене, а заработать всем охота — быстро отобедал, глядишь, лишняя десятка в кармане.
Таксист доел котлету, разложил перед собой лист бумаги, написал на нём что-то, сложил вчетверо, поставил сверху солонку, придвинул сооружение к Мерину.
— Посоли. Котлета несолёная.
И пошёл к выходу.
Мерин проводил его удивлённым взглядом, развернул записку. Неровный, корявый почерк:
Подписи не было.
Вчера он не то чтобы совсем не обратил внимания на странный эпизод, в висках даже несильно застучало, но дальше этого дело не пошло — помешала текучка. А вот теперь… Опять эти проклятые шубы.
Значит так: если тебе делают подарок, надо обязательно его принять, чтобы не выглядеть невежей. Даже если подарок этот грозит взорваться у тебя в руках. Чибилин — это, несомненно, подарок, только надо очень осторожно и умело им воспользоваться. И тут не обойтись без обыска на Басманной улице в доме 17 — обыска внезапного, неожиданного, как снег на голову в разгар знойного лета. Никаких санкций ждать нельзя, ни в коем случае, это будет преступлением. Любая оттяжка времени — на руку бандитам. Сегодня же. Немедленно. С убийцами — их же методами — учила Клеопарта, правда, тут же добавляла: если по-другому нельзя. А в данном случае — именно так: нельзя по-другому! Так, с обыском ясно!
Мерин включил зажигание, взревел двигателем, помчался в сторону Петровки.
Чибилин, Чибилин, Чибилин, дайте мне этого Чибилина, и я переверну земной шар — кажется, что-то подобное утверждал товарищ Коперник. Только бы не опоздать! Его сдают! Это ясней ясного: Чибилина сдают. Теперь — кто?! Кто сдаёт Чибилина, почему сдаёт и с какой целью? Три вопроса, ответ на которые потрясут мир.
Он вбежал в проходную МУРа, махнул перед носом охранника пропуском, влетел в кабинет, схватил телефонную трубку.
— Филя, ко мне, быстро. Сашку и Бельмана захвати. Я жду.
Он был уверен, что ребят уговаривать не придётся. Хотя, дойди «обыск без санкции» до самого верха, карьерка может сильно тормознуться и заржаветь. Ну ничего, другого выхода нет. В любом случае — он один за всё в ответе. Клёпа тоже, конечно, но ей не привыкать.
У дома № 17 по Басманной улице остановился «жигулёнок». Из него выскочили два человека — Анатолий Филин и Сергей Бельман.
— Толь, вон автомат. Давай звякнем ещё разок.
— Звякай. Два, два, девять, семнадцать, тридцать семь.
— Я помню.
Филин, не останавливаясь, помчался к дому. Сергей подбежал к телефонной будке, схватил трубку…
В тёмной с зашторенными окнами комнате надрывно зазвенел телефон. Семён Дибцев, не обращая на него внимания, неподвижно сидел в кресле рядом с входной дверью.
На лестничной площадке Филин достал из портфеля связку длинных отмычек, вставил одну из них в замок на двери с номером 41, какое-то время двумя руками вертел её в разные стороны, ловил совпадение нарезок.
Подбежал запыхавшийся Бельман, сообщил тихо:
— Не подходит, нет никого.
— Я понял. — Филин вставил в замок другую отмычку, покрутил, прислушиваясь.
Раздался слабый щелчок — дверь поддалась.
Когда снаружи послышался характерный скрип открываемой двери, Дибцев метнулся к окну, скрылся за плотной партьерой. Вынул из кармана револьвер, неслышно убрал рычаг предохранителя.
Анатолий Филин жестом указал Сергею на верхнюю площадку, сказал шёпотом: «Жди там». Вошёл в квартиру, закрыл за собой дверь.
Бельман поднялся этажом выше, занял позицию, держа дверь под наблюдением.
Филин постоял несколько минут в прихожей. Когда глаза привыкли к темноте и стали различать предметы, он бесшумно ступил в комнату.
Квартира была обставлена дорогой стандартной мебелью: светлые кожаные кресла, диван, журнальный столик с прозрачным стеклянным верхом, длинная деревянная стенка, инкрустированная медным шнуром «под старину». На полках — телевизор, магнитофон, видеокассеты, несколько книг. Светящийся бар — стопки, фужеры, напитки, початый блок сигарет Мальборо. В нижнем ящике — постельное бельё, коробки, свёртки, посуда. Верхний ящик был с замком, но не заперт на ключ. Здесь лежали несколько пачек стодолларовых купюр, сберкнижки, пустые бланки международных авиабилетов…
Резко зазвонил телефон. Филин вздрогнул от неожиданности, на мгновение замер. Когда всё стихло, он продолжил осмотр: полистал бланки билетов, открыл шкаф: костюмы, куртки, рубашки, джинсы. Две норковые шубы. Новые, с бирками Союзмехэкспорт г. Тобольск. Письменный стол был завален нераспечатанными коробками «мэйд ин Америка». Тут же на видном месте лежал пистолет Макарова. Филин носовым платком аккуратно уложил оружие в полиэтиленовый пакет, спрятал в портфель. Затем он бегло осмотрел кухню, ванную комнату, туалет, потоптался в прихожей и вышел на площадку, захлопнув за собой дверь.
— Ну что? — Бельман свесился через перила.
— Подстава. На идиотов. Обидно.
— До слёз.
— Подежурь. Должны. Не зря. На ночь. В машине. — Филин произнёс довольно длинную для себя фразу и быстро побежал вниз по лестнице.
Сергей занялся дешифровкой. Получилось довольно складно: «Надо здесь подежурить, кто-то должен объявиться — не зря же они эту липу сварганили. Надо покантоваться до вечера, на ночь его, Бельмана, сменят ребята, которые сидят внизу, в машине». Ну что? Спасибо и на этом.
Дибцев вышел из-за шторы.
Кухонные окна выходили в огромный, беспорядочно заставленный автомобилями двор. Он приник к одному из окон, проследил, как пришелец открыл дверцу «жигулёнка», закинул портфель на заднее сиденье, ловко развернул машину и выехал в арку соседнего дома.
Телефонный аппарат находился в комнате на письменном столе. Дибцев набрал несколько цифр, но передумал, положил трубку на место. Затем достал из бара початую бутылку виски, сделал несколько глотков. Другую, нераспечатанную, сунул в карман плаща, вышел в прихожую, на цыпочках подкрался к входной двери, прислушался. Открыл дверь на цепочку, оглядел площадку. Тишина на лестнице его успокоила — ничего ему сейчас так не хотелось, как поскорее отсюда убраться. Он закрыл входную дверь на ключ и вызвал лифт.
Бельман отпрянул к стене, даже рот распахнул от изумления: вот уж чего он никак не ожидал, так это встречи с привидением. Когда кабина лифта повезла привидение вниз, он схватил рацию.
— Внимание, внимание, человек в сером плаще, чёрной вельветовой кепке сейчас должен выйти из подъезда. Не задерживать! Приём.
— Есть «не задерживать». Приём.
— Глаз не спускать. Приём.
— Есть «глаз не спускать». Приём.
Уличный телефон-автомат проглотил монету, Дибцев, оглядываясь по сторонам, говорил негромко, чётко выговаривая слова:
— Алло, это Дибцев. Нет, нет, из автомата. Был. Только что. Да, взял. Больше ничего. Да, ещё из бара бутылку Хорошо. Я дома.
Он повесил трубку, вышел из телефонной будки, ступил с тротуара на проезжую часть и неожиданно упёрся руками в резко затормозившую перед ним «Волгу». Дверцы машины распахнулись, кто-то ткнул Дибцева в спину, и он оказался на заднем сиденье между двумя навалившимися на него серьёзно настроенными людьми. Всё произошло так быстро, что он не успел сказать ни слова.
«Волга», рванув с места, как ни в чём не бывало продолжила свой путь по Басманной улице.
Никому из прохожих не пришло в голову прийти на помощь похитителям.
В кабинете руководителя отдела МУРа по особо важным делам полковницы Сидоровой в это время происходило что-то странное: на диване в вальяжной позе — нога на ногу — чему-то ухмыляясь сидел майор Мерин, хозяйка же кабинета с невозмутимым видом просматривала разложенные на столе бумаги, время от времени делая в них пометки, и, не глядя на посетителя, что-то ему выговаривала, иногда переходя на крик.
— Под суд захотел? Под суд, так? Всё дозволено? Или что — под меня копаешь? — Она взглянула на Мерина, сделала знак: мол, не молчи, возрази что-нибудь. Затем громко повторила: — Под меня, я говорю, копаешь?
— При чём здесь вы? — Мерин не озаботился согнать с лица ухмылку.
— А при том! При том!! Ты из себя невинность-то не строй, так. Обыск без санкции — это что? Бирюльки? Отвечай! Бирюльки?!
Мерин открыл было рот, но она сделала ему знак, приложив палец к губам — молчи.
В «предбаннике» секретарша Шура в ужасе вытаращила глаза, встала из-за стола, приоткрыла дверь: всё знать входило в её обязанности.
— Кто докажет, что ты там ничего не украл? — распалялась между тем Сидорова. — А если иск придёт? Кто докажет? Частную собственность взломал, так…
И опять жест в сторону Мерина: давай встревай, оправдывайся.
— И вовсе не частная это собственность, — получив разрешение, заговорил Мерин, — а малое предприятие с ограниченной ответственностью, вот визитка, — он достал из кармана визитную карточку Чибилина, — вот, пожалуйста: МП «Сигнал», а на самом деле — квартира государственная…
— Ты вот что, ты меня не путай: МП, БП, ещё как там? ЖП? Ответишь за беззаконие по всей строгости за все свои ЖП! Свободен!
Она отложила бумаги в сторону, показала ему рукой, мол — сядь рядом. Сказала тихо:
— Докладывай.
— Это липа, Клеопар… товарищ полковник, — так же тихо начал Мерин, — явная подстава. Много компромата и всё на виду. Грязно сработано. Похоже, они отдают нам этого Чибилина. — Он наклонился к самому уху полковницы. — У меня есть идея, Клеорапта Сирвелстовна, хочу с вами поделиться. — От волнения он даже не понял, как переврал имя начальницы.
— Слушаю тебя, Игр Всеворадолович. Очень внимательно слушаю. — Она состроила строгое лицо, и только в глазах её резвились лукавые бесы.
Анатолий Филин вёл допрос, шагая по узкому пеналу муровского кабинета.
Перед ним, вертясь и скрепя стулом, сидел насмерть перепуганный Семён Дибцев.
Сергей Бельман курил, безучастно уставившись в окно.
— Наш сотрудник беседовал с вами. Вы предпочли отмолчаться. Теперь вы взяты с поличным, Дибцев, у вас изъято оружие. Одно это, как вы, не сомневаюсь, знаете, карается по статье УК РСФСР лишением свободы. Убитый Алексей Гривин…
— Я не убивал! — истерично закричал Дибцев.
— Это установит следствие. И говорите, пожалуйста, тише, здесь глухих нет. Повторяю: ваше участие или неучастие в убийстве установит следствие. Пока же от вас требуется одно: кто вас послал на Басманную, 17?
— Я не знаю.
Филин помолчал.
— Не усложняйте себе жизнь, Дибцев, она у вас теперь и без того…
— Клянусь, не знаю! — опять было закричал арестованный, но тут же осёкся, заговорил еле слышно: — Мне позвонили домой, назвали адрес, сказали — ничего не делать, сидеть и ждать, должен быть обыск.
— Ну, дальше.
— Всё.
— Нет, Дибцев, далеко не всё. Пистолет зачем?
— Ну… как? Ну… если бы меня обнаружили… ну… ну…
— Что «ну-ну»? Стрелял бы?
— Никогда! — испугался Семён. — Что я ненормальный? Это ж вышка. Попугал бы и утёк.
— Да, да, верю, так бы ты и «утёк». Кому звонил из автомата?
— Из автомата? Антону Степановичу.
— Кто это?
— Не знаю. Мне сказали…
— Номер телефона.
— 229-18-48.
Бельман поднялся, вышел из кабинета.
— Ну, продолжайте. Что сказали?
— Сказали, чтобы позвонил, когда пройдёт обыск.
— И что?
— Ну я позвонил.
— И что сказал?
— Сказал? Сказал, что приходил, пистолет взял…
Вернулся Бельман:
— Этот телефон, Дибцев, принадлежит овощной базе, нет там никакого Антона Степановича.
— Как нет? Ну как же нет? Неужели я забыл? — захныкал арестованный. Когда вошёл Мерин, он вскочил.
— Сидите. Где Чибилин? — продолжал Филин.
— На юге.
— Где именно?
— В Сочи, в гостинице «Жемчужная». Он мне вчера позвонил, нет, позавчера, спросил, как дела…
— Про какие дела он спросил?
— Про какие? Ну, про дела… мои дела, у нас с ним дела, бизнес…
— Ясно.
— Вот. Позвонил, сказал, что они с Милой отдыхают…
— Кто это Мила?
— Милка Логинова, его бл… — он запнулся, — его подружка.
— Всё, уведите арестованного.
Вошёл милиционер. Дибцев вскочил:
— Я не убивал, клянусь, не убивал. Я что хотите скажу, но я не убивал. Мы с ним дружили, с Лёшкой, с детства в одном доме жили… а телефон я правда забыл…
— Вот, когда вспомните, тогда поговорим. А «с детства» Гривин в детдоме жил, а не с вами. И знайте, Дибцев, вас могут спасти только правдивые показания и сотрудничество со следствием. Всё!
— Я понимаю, я всё, что могу, я…
Его увели.
Когда дверь за ними захлопнулась, Мерин подошёл к столу, погасил сигарету.
— Мила Логинова — это секретарша Хропцова. Родственница. Он её отчим. Любопытная штучка. Ну что, Сергей Эмильевич, — он обнял Бельмана за плечи, — готовься осваивать Черноморское побережье. С Клеопартой договоренность есть. Отдохнёшь, подышишь морским воздухом. Там, кстати, и пообщаешься с Людмилой Николаевной Логиновой. Пощупаешь её хорошенько с разных сторон. Она, как я уже сказал, родственница Хропцова, а яблочко от яблони, как известно… Она нас может сильно заинтересовать. Так что — давай, собирайся на юга нашей великой родины, а мы тебе отсюда завидовать станем. Нет возражений? Женщины — ведь это по твоей части, не так ли?
Вместо ответа Бельман снисходительно улыбнулся.
Лёгкие волны лениво набегали на берег, осыпая гальку сверкающими на солнце пузырьками.
Мила Логинова и Юрий Чибилин сидели на открытой веранде ресторана «Жемчужный». Полупустой зал, крахмальные горки салфеток, хрусталь, тихая музыка, строгая форма официантов — всё говорило о том, что вход в заведение конечно же свободный, но предпочтение здесь отдаётся иностранным туристам. Об этом же напоминали и цены на листочках меню, вложенных в роскошно оформленные кожаные папки.
У входа в ресторан человек в костюме служащего гостиницы подошёл к метрдотелю. Тот обвёл взглядом зал, жестом указал в сторону Юрия Чибилина.
— Вам телеграмма. Только что получили. — Человек подал Чибилину запечатанный листок, отступил на шаг, поклонился и пошёл к выходу.
Юра вскрыл телеграмму: «Сочи Гостиница «Жемчужная» Чибилину
— Неприятности? — поинтересовалась Мила.
— Ерунда. Бизнес. Без меня не справляются. Отлечу на пару деньков.
— А я?
— А ты меня здесь подождёшь. У нас ещё неделька оттяжки. Неплохо ведь? Я живо, туда и обратно.
— Это обязательно?
— Это желательно. С нашим другом Кагэбэвичем лучше не ссориться.
— А я одна? — Мила кокетливо сморщила носик. — Оставлять не боишься?
— Почему «одна»? Завтра Сенька Дибцев подлетит. Это его телеграмма. Погужуетесь.
— Кто это — Дибцев?
— Сенька-то? О-о-о, увидишь — глаз не отведёшь. Так что смотри, береги себя, девочка, ты ведь меня знаешь. Ну, давай, мечта моей далёкой юности. За скорую встречу.
Он разлил по бокалам «Киндзмараули» — любимый напиток «вождя всех народов», и они чокнулись.
На платной стоянке аэропорта Внуково было относительно спокойно — строгие ряды умытых проливным дождём автомобилей выглядели не по-вокзальному красиво. Немногочисленные владельцы суетились возле своих машин — протирали стёкла, разогревали двигатели, загружали в багажники кладь.
Невысокого роста человек, темноволосый, с пытливыми голубыми глазами, внешне напоминающий работника Московского уголовного розыска Анатолия Филина, неторопливо, чинно, как-то даже несколько небрежно вышагивал вдоль автомобильных рядов — ни дать ни взять — простой, благополучный, довольный жизнью, уверенный в себе и в своём завтрашнем дне гражданин страны Советов. Правда, не без очевидного изъяна в памяти: чтобы отыскать своего оставленного на стоянке «конька», ему пришлось пройти вдоль рядов не один раз. А несколько. Надо же: напрочь забыл, где они с ним расстались. То ли это случилось очень давно, то ли, действительно, «что-то с памятью его стало». К счастью, всё закончилось благополучно: выручило стопроцентное зрение. Наконец-то, вот оно, искомое транспортное средство в образе красивой белой «Волги» с номерным знаком М 877 НТ. Садись, заводи мотор и… «…смело за баранку держись, шофёр…». Но…
Рядом с вышеупомянутой по-советски грациозной белой «Волгой» надрывался в тщетной попытке тронуться с места… тоже своего рода автомобиль… одним словом — «Запорожец». Водителю — пенсионеру сильно послепенсионного возраста — никак не удавалось помочь своей машинке справиться с выбуем, в котором оказались два её задних колеса. И надо признать — тут-то и выяснилось, что у гражданина, похожего на Анатолия Филина, изъян в памяти компенсируется незаурядным человеколюбием: вместо того чтобы, устав от долгих поисков своей «Волги», сесть в неё и укатить куда подальше, он, без чьего-либо принуждения, по собственной инициативе вызвался помочь попавшему в беду дедушке.
— Не газуйте, не газуйте, дайте в раскачку. И рулём поработайте вправо-влево, — полез он с советами.
Водитель благодарно засуетился, отчаянно завертел «баранкой», но понял не всё и не сразу: что это ещё за «раскачка».
Убедившись, что одними советами тут не обойтись, Толя Филин, а это был именно он, всем телом навалился на раскалённый багажник, в котором у «Запорожцев» расположен двигатель.
— Ну, дайте вперёд. Так. Хорошо. Теперь на меня. Теперь вперёд. Только сразу: вперёд, на меня, вперёд, на меня, вперёд… Во-о-от… И по-е-ха-ли.
Маленькая машинка, рёвом мотора заглушая шум взлетающих лайнеров, медленно поползла вперёд и выехала из выбуя. Водитель не по возрасту шустро выбрался наружу, вытер вспотевший лоб, кинулся к спасителю.
— Спасибо. Большое спасибо. Я уж хотел кого просить тросиком. Спасибо.
— Не за что, — Толя попытался стряхнуть с себя налипшую из-под колёс грязь. — Не газуйте. Дождь. Скользко.
Он пожал руку незадачливому водителю, помахал ему на прощание и принялся за дело, которое со стороны могло показаться более, чем странным: достал из кармана длинное с пластмассовой рукояткой шило, обошёл белую «Волгу» М 877 НТ со всех сторон и, украдкой оглядевшись по сторонам, без видимого усилия проколол два задних колеса.
— Ну что? — Молоденькая практикантка МУРа Зоя выглядела напуганной.
Филин мотнул головой. Зоя поняла его так: всё в порядке, не волнуйся, задуманное выполнено без всяких осложнений.
— Ну слава богу. Я уж думала, тебя забрали. Почему так долго?
— А-а, — отмахнулся Филин, и этот жест Зоя тоже поняла: мол, ничего из ряда вон выходящего, достойного внимания не случилось, не стоит тратить время на разговоры.
Потом Филин спросил:
— Ну?
— Нет, нет, не выходил, — кинулась с ответом понятливая Зоя, — это совершенно точно. Пропустить его я не могла. — В руках она держала фотографию Юрия Чибилина.
В знак поощрения Филин повторно мотнул головой.
— Я вот что думаю, Толя, — вдохновлённая похвалой заговорила практикантка. — Когда мы подъедем, я выскочу из машины и побегу, вроде как опаздываю на регистрацию. А ты крикни мне вслед: «Эй, а багаж?!» Я вернусь, схвачу чемодан и ещё быстрей припущу. А?
Филин удивлённо поднял брови.
— Ну как это «зачем»? — в свою очередь удивилась понятливая Зоя. — Для убедительности. И никакой это не маскарад. Просто будет выглядеть гораздо реальнее. Нет?
Анатолий взглянул на сидящую рядом девушку, улыбнулся и поднял вверх большой палец. Объяснять смысл этого жеста давным-давно уже никто не считает нужным, но Зоина понятливость к этому моменту, очевидно, иссякла и она потребовала пояснений.
— Я хорошо придумала? Скажи.
— Да, — выдавил из себя Филин и отвернулся.
И этот его отворот молоденькой практикантке мечталось перевести так: «Зоенька, ты такая красивая, что глазам больно на тебя смотреть. Что касается твоего предложения с чемоданом, то ни одному Пинкертону в мире не пришла бы в голову столь психологически гениальная идея».
Но Филин этого не сказал. Он молча разглядывал пассажиров, выходящих из зала прилёта.
Юрий Чибилин улетал из Сочи с тяжёлым сердцем. И дело не в том, что нарушался его так неожиданно возникший и на удивление складно протекавший отдых.
Дело совсем в другом: что за спешка? Что могло случиться за столь недолгое его отсутствие? Неужели КГБ опять ими заинтересовался? Эта напасть однажды уже сваливалась на их с Дибцевым головы, казалось — ног не унести, надолго засядут, но тогда помог Хропец — себя спас и их с Сенькой заодно — и поклялся: всё, первый и последний раз, повторов с гэбэшниками не будет. И вот прошло меньше года… и опять этот… А то, что приказ вернуться в Москву исходит от Хропцова, Юрий Чибилин ни на минуту не сомневался: больше никому не дано право вмешиваться в его жизнь. И Сенька Дибцев тут ни при чём, ему кто прикажет — тому он и мажет, подонок безмозглый. Прикупил его Хропец за рубль двадцать, за одну-единственную мокруху и теперь всю жизнь будет из него жилы тянуть, верёвки вить. Ну с этим ладно, с этим всё ясно: не умеешь мозгами шевелить — жопой своей шевели — поворачивайся, по ней тебя до могилы хлестать будут. А он-то, он, Юрий Михайлович Чибилин! Он-то как попал в сети к этому навозному скарабею?
Из гостиницы он позвонил в Москву, Дибцеву Разговор его несколько насторожил, голос Семёна показался каким-то странным. Он даже спросил: «Ты не один в номере, что ли?» — «Почему не один? Один». — Как-то очень уж поспешно ответил тот. И эта поспешность Чибилину тоже не понравилась.
— А если один — говори нормально. Чего ты заикаешься-то?
— Я не заикаюсь.
— Не заикается он, — недовольно буркнул Юрий. — Ну и дальше что? Зачем я в Москве понадобился? Кому?
— Я не знаю. Говорю тебе: не знаю. Мне позвонил Хропец, сказал, чтобы ты завтра прямо с самолёта, не заезжая домой, был на Таганке у «Хозяина». Говорит — это приказ.
Так!
Совсем уже что-то новое.
И непонятное!
«Хозяином» в их кругу называли человека, который выполнял, как выражался Хропцов, «спецзадания». Что это за «задания» Юрий не знал, он видел этого человека мельком несколько раз, но общаться не приходилось.
— Семён! — в трубке молчали. — Семён!! — почти закричал Чибилин. — Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Тогда ответь: это ведь я тебе позвонил, а не ты мне. Так? Отвечай! Так?
— Так.
— А если бы я не позвонил? Как бы я узнал, что мне надо ехать к «Хозяину»?
— Я бы тебе позвонил.
— Куда?! В самолёт?
— Почему в самолёт? В гостиницу.
— А почему Хропец мне сам не позвонил?
— Так никто ж не знает, где ты. Я один.
— Ну ты б ему и сказал — где я.
— Он не спросил. Сказал, чтобы я телеграмму от своего имени отстукал.
«Очень похоже на этого трусливого хорька, — подумал Чибилин, — всё всегда чужими руками: как бы чего не вышло».
— Ладно. Зачем я «Хозяину»?
— Я не знаю. Сказал — при встрече. Мне ничего не сказал.
«И я бы тебе тоже никогда ничего не сказал, дебил недоразвитый», — подумал Юрий. Вслух спросил:
— А тебе зачем в Сочи лететь?
Наступила долгая пауза, и это тоже не понравилось Чибилину. «Что там с ним сегодня? Надрался, что ли»? Крикнул в трубку:
— Я спросил: тебе-то зачем сюда лететь? Ты что, оглох?
— Нет. Я слышу. Хропец велел. Я и не хотел… Не хочу… Не летаю… Не знаю…
«Да-а-а, совсем плохой», — подумал Юрий и в сердцах швырнул трубку на рычаг. — Надо гнать его в шею: весь бизнес развалит к чёртовой матери со своим пьянством.
…По трансляции объявили о скорой посадке. Засветилось табло, по проходу заходили темнолицые от южного солнца молодки в коротких юбочках.
— Застегните, пожалуйста, ваши ремни, — наклонилась над Чибилиным не в меру душистая стюардесса, как бы случайно задев его при этом богатой, на миг высунувшейся из декольте грудью. — Садимся скоро.
«С тобой не “садиться” надо, — подумал Юрий, вытаскивая из-под себя ремни, — что толку сидеть-то с тобой? Прилечь — другой разговор, с большим нашим удовольствием, да не ко времени ты грудкой своей похвасталась. Иными делами на сегодня занят». Он тяжело вздохнул.
И вновь с ещё большей ненавистью мысли вернули его к Хропцову Как же он так вляпался-то?
Был Юрок Чибила совсем ещё молокососом, только-только отметившим с друзьями своё, будь оно неладно, совершеннолетие. Отмечали столь не ко времени случившееся событие не один день — неделю подряд: деньги были небольшие, но на водку с колбасой хватало, сила мужская переваливала через край, здоровье не давало повода для беспокойства, девушки льнули, солнышко светило, птички пели, кровати поскрипывали… Помнится, тогда ещё, поднимая за него стакан, друг Серёга сказал: «Всё, Федя, — его почему-то в молодости многие называли Федей, — всё, Федя, отбегался, теперь условным наказанием не отделаешься, теперь тебя по “Указу” судить будут. Так что перед тем, как в постель какую укладывать — паспорт требуй: нет паспорта — иди дозревай, есть паспорт — раздевайся и сопротивляйся». Все дружно ржали, и никому было невдомёк, что друг Серёга тогда как в воду глядел.
У Чибиловой Надьки паспорта не было и в помине, время не пришло, но они оба год уже, как этому недоразумению значения не придавали и жили в полное своё удовольствие. На Федькином совершеннолетии Надя вместе со всеми хохотала над Серёгиным тостом. А когда в конце праздничной недели застала «своего» в недвусмысленной позе с «чужой» — сильно обиделась на обоих. Ушла в слезах и рассказала папе-маме об «одном принудительном случае», опозорившем её на всю предстоящую жизнь. Отец Надьки — освобождённый секретарь партийной организации крупного метизного завода — поставил «насильника» перед выбором: или женись, или тюрьма. Чибилин по молодости выбрал второе «или», чем привёл в неописуемое бешенство партийного функционера, поклявшегося сгноить обидчика дочери в каталажке, и в не менее неописуемое отчаяние влюблённую по уши и так бессовестно его оговорившую малолетнюю подружку. Чибилину за изнасилование несовершеннолетней грозил серьёзный срок, и даже чистосердечное раскаяние Надежды не спасло положения: парт-отец рыл носом землю, использовал все свои возможные связи в потугах претворить в жизнь угрозу про каталажку. Следствие тянулось бесконечно долго, конца и края ему видно не было, и всё это время молодой «насильник» провёл в многонаселённой камере предварительного заключения Бутырской тюрьмы, где в тот же период «квартировал» подследственный Вилор Семёнович Хропцов. С первых же дней новый сосед приглянулся Вилору Семёновичу. Он, что называется, «положил глаз» на бесшабашного, весёлого, не безнадежно тупого, но и без особого «царя в голове» паренька, и после своего освобождения приложил немало усилий, чтобы вызволить Юру из беды. Не забыв наставить при этом: «Ты мне по гроб жизни теперь обязан».
«Ну обязан — и обязан, по гроб — так по гроб, — помыслил тогда выпущенный на все четыре стороны сиделец, — подумаешь: велика беда. Главное — свобода! Всё сделаю, когда попросит. Не без этого. За мной не заржавеет».
А когда его попросили убить Лёшку Гривина — сильно растерялся.
…Самолёт ткнулся колёсами в посадочную полосу, подпрыгнул и с тормозным воем помчался к парковочным огням. Чибилин влип носом в иллюминатор: воздушные путешествия он любил именно за эти два момента, насыщающих адреналином всё его существо — взлёт и посадку. «Нет! — кричало в такие счастливые секунды это его “существо”, — адреналин — отнюдь не “гормон надпочечников”, как утверждают лишённые романтической фантазии тупоголовые врачеватели. Адреналин — это прежде всего ощущение, яркое, неповторимое, близкое к половому экстазу».
Из телефонной будки он набрал было номер Хропцова, но, услышав его недовольное «Слушают вас», разговаривать не рискнул, повесил трубку: уж больно не любил этот жук навозный телефонных общений, разрешал звонить только через секретаршу, так зачем нарываться на его «матовый гнев», если можно обойтись без этого? Съездит на Таганку, побеседует с «Хозяином», может, и без Хропца всё выяснится.
Юрий расплатился с диспетчером, подошёл к своей «Волге», привычно ударил было ногой по переднему колесу… «Чёрт, чёрт, чёрт… этого только не хватало! Недаром говорят — беда одна не приходит»: два задних ската лежали на ободах. Рассчитывать на такси никак не приходилось: на остановке загруженная тюками и чемоданами очередь обещала иссякнуть в лучшем случае к полудню следующего года. Что делать? Он беспомощно огляделся по сторонам.
К воротам платной стоянки подкатила зелёная с шашечками на грязных боках машина. Из неё вывалилась пассажирка и с воплями: «Что вы, что вы, какая там “сдача”, что вы, спасибо» — помчалась к зданию регистрации.
— А чемодан? Эй!! — крикнул ей вдогонку таксист.
Не сбавляя скорости, женщина вернулась, схватила протянутый водителем чемодан и, прихрамывая под тяжестью ноши, продолжила бег в сторону здания аэропорта.
Шофёр сел за руль, медленно тронулся с места.
Чибилин понял: это его шанс.
— Шеф, в центр, шеф, свободен? — он бросился наперерез «Волги». — В центр, шеф. Свободен? Свободен?
— На стоянке свобода, — грубо буркнул Филин.
Чибилин, уцепившись за дверцу, побежал рядом.
— Шеф, не обижу, выручай, время — деньги, зелёными заплачу.
— Это сколько? — притормозив, поинтересовался Филин.
— Сколько скажешь, шеф, не обижу, — он обежал машину, плюхнулся на сиденье рядом с водителем. — Не обижу. Ехай.
Филин боязливо огляделся по сторонам:
— Застукают. Вон на стоянке диспетчер номера пишет. Следят, суки.
— Давай, давай, не боись, ехай. Давай, — Юра достал из кармана долларовую купюру, положил рядом с собой на сиденье, философски заметил: — За всеми не уследят. Тебя как назвали?
— Юрием, — недовольно протянул Филин.
— Юрием? Ну надо как! И меня тоже. А чего ты недовольно так? Красивое же имя.
— Да-а-а, — водитель удручённо махнул рукой.
— А ты как бы хотел? — поинтересовался Чибилин.
— Я бы? — Филин помолчал, потом сказал, улыбнувшись незаметно: — Анатолием.
— Ну ты даё-о-о-ошь! Сравнил х… с пальцем. Юриями царей называли! Юрий Долгорукий. Слыхал?
— Нет.
— Ну вот, видишь. Потом этот, как его, — Чибилин задумался, — ну этот… забыл фамилие… — тоже Юрий. А Толями одних собак зовут. У нас во дворе кобель бегает — его все так и зовут: «Толик, Толик, Толик». Считай — повезло тебе.
Лихая иномарка метнулась перед филинской «Волгой», Анатолий чудом успел вдавить в днище машины тормозную педаль. Чибилина дёрнуло вперёд, локтями он загородился от лобового стекла, откинулся на спинку кресла.
— Ух, ёпп… мудак. Догнать бы и надрать жопу. Чуть не убились. А ты молоток. Закуришь?
Филин взял протянутую сигарету, прикурил, глубоко затянулся американским дымом. Руки его слегка подрагивали. Какое-то время они ехали молча.
— Ты где так шоферить научился? — спросил Чибилин.
— В армии.
— Молоток. Я бы не успел. Я тоже в армию хотел, меня от неё один мудак спас. Я и не просил, наоборот — хотел под ружьё, надоела гражданка. А чего в ней хорошего, в гражданке этой?: Водка да бабы, больше нет ничего. Меня там одна подставила, мы с ней жили, а ей шестнадцати не было. Я и не знал: девка умелая, я у неё не первый. А какая разница — шестнадцать, семнадцать… Паспорт ведь не попросишь. Все ж они по-разному растут, верно? На какую вон и в двадцать не встанет: жопы нет, вместо грудей — два прыщика. А у Надьки моей — всё на месте было, хоть и без паспорта. У мужиков молнии на ширинках лопались на её глядючи. Но она только со мной… — Чибилин прервал рассказ, тронул Филина за плечо. — Значит так, тёзка, сейчас направо, тормознём на Таганке, пять минут и на Басманную. Не задержал?
— Нормально.
— Я тебе дальше расскажу. Умора. Я из-за неё чуть на срок не загремел. Год почти Бутырскую баланду ел.
Юрий выскочил из машины, на ходу ещё раз заверил: «Пять минут, шеф» — и скрылся в подъезде девятиэтажного кирпичного дома.
Дверь ему открыл немолодой, грузный, с мрачным лицом мужик. Он долго молча смотрел на Чибилина, затем обдал его тяжёлым перегаром:
— Чего тебе?
— Моё фамилие Чибилин, — Юрий никогда не мог запомнить, какого рода слово «фамилия»: среднего или женского. Знал только, что не мужского. На всякий случай поправил себя: — Чибилин я. — И полез в карман за телеграммой: — Вот получил…
— Пройди.
«Хозяин» пропустил его в прихожую, плотно затворил дверь.
— На чём приехал?
— На такси. У моей колёса спустили.
— Все четыре?
— Нет. Два задних.
«Хозяин» коротко зыркнул на него, сказал недовольно.
— Это бывает. Хвоста не привёл?
— Не привёл, не боись…
— Бояться ты будешь. Мне это по х..й. Давай. — Он взял из рук Чибилина телеграмму, долго её изучал. — Когда получил?
— Сегодня.
— Стой здесь, я щас. — «Хозяин» скрылся за дверью комнаты.
Юрий слышал, как он разговаривал с кем-то по телефону, но слов разобрать не мог. Потом «Хозяин» позвонил ещё раз, говорил так же тихо, коротко. Вышел в прихожую.
— Отпусти таксиста. На моей поедем.
— Далеко?
— Нет. Рядом: на тот свет, — было видно, что собственная шутка ему понравилась, он даже на миг обнажил свои жёлтые зубы.
— Мне велено… — начал было Юрий…
— Тебе «велено» то, что я тебе велю! — окриком перебил его «Хозяин». — Отпусти водилу, сказал. Я жду. Выпьем.
Юрий не стал спорить. Конечно, можно послать подальше этого старого придурка — уж больно тот ему не понравился, но… Лоб его неожиданно покрылся испариной, руки предательски задрожали. Ему вдруг стало страшно.
Он вышел на улицу. Наклонился к окну филинской «Волги»:
— Свободен, шеф. Отруливай. Я задержусь. Угощает товарищ.
— Могу помочь, у меня есть в багажнике.
— Обойдёмся, — Чибилин бросил на сиденье стодолларовую купюру. — Вали. — Он неспешно побрёл обратно к дому.
— Как это понимать? — крикнул ему вслед Филин. — А на Басманную?
Чибилин не ответил.
Анатолий Филин отъехал метров на тридцать, поставил машину так, чтобы подъезд, в котором скрылся Юрий, был хорошо виден. Он понимал: с минуты на минуту может произойти непоправимое. Выхватил из кармана рацию.
— Сорок седьмой, сорок седьмой, нахожусь на Таганке. Поддубного, 16. Как поняли? Как поняли? Приём.
Он вздрогнул от неожиданности, когда щёлкнула дверца машины и на сиденье позади него сел незнакомый пожилой человек:
— Хорошо тебя поняли. Убери свою говорилку. Поехали.
— Я занят.
— Поехали, поехали.
— Сказал, занят. Клиента жду.
Незнакомец помолчал, затем улыбнулся, обнажив жёлтые зубы:
— Твой клиент мудаком оказался. Забыл в аэропорту своих товарищей. Захватим — вернёмся.
Анатолий включил двигатель, выехал на Таганскую улицу. Вариантов было немного: остановиться у телефонной будки, позвонить в «контору»; «зачихать» мотором — «сломаться»; махнуть на Петровку… Он перестроился, намереваясь повернуть налево, но пассажир тронул его сзади за плечо.
— Прямо поедем. Через центр.
Ну что ж, прямо так прямо. Анатолий нажал на газ. Все варианты отпали сами собой.
Тускло освещённая Москва осталась позади, пришлось включить ближний свет. Встречные машины ослепляли дальним, особенно старались автобусы: этим мигай, не мигай — у них своя дорожная «этика».
В зеркало заднего обзора Филин видел пассажира: тот спал, прислонившись к боковому стеклу.
До аэропорта оставалось километров двадцать.
Встречное движение уменьшилось, спидометр застрял на цифре 80, Анатолий прибавил скорость.
Впереди по правую сторону шоссе сноп света выхватил две человеческие фигуры с поднятыми руками.
Голос пассажира раздался неожиданно:
— Тормозни, шеф. Прихватим мальчиков.
— Обойдутся. — Филин нажал на клаксон и в этот момент ощутил на затылке холод металла.
— Тормозни, я прошу. Жалко людей.
Карты были раскрыты.
Анатолий свернул к обочине, остановился.
Удар пистолетом пришёлся ему в затылок, ближе к правому виску. От острой боли он на какое-то время потерял сознание.
Двое подбежали к машине. Один из них рванул на себя водительскую дверцу, выволок Анатолия на асфальт, ударил ногой в лицо. Сзади кто-то наступил ему на горло, он захрипел, вывернулся, попытался сгруппироваться, расслабить мышцы, защитить руками глаза, но обступившие с трёх сторон люди били ногами одновременно, и с каждым ударом в голове его что-то обрывалось, заглушая боль, лишая желания сопротивляться. Потом его, обмякшего, запихнули обратно в машину, провезли недолго, свернули с шоссе на тёмную просёлочную дорогу. Кто-то сказал негромко: «Дальше не надо. Завязнем на х..й. Давай здесь». Последнее, что он слышал — это выстрел. Негромкий щелчок, который ни с чем нельзя спутать. Мелькнула мысль: «Ну вот. Давно бы так. Зачем ногами-то». И всё. Больше ничего.
…Прошла вечность, и случилось что-то очень странное: его мозг замёрз. Замёрз до такой степени, что казалось — ещё чуть-чуть и он расколется на мелкие кусочки. Мелкие льдинки. Мелкие льдинки мозга.
Такого с ним никогда не случалось. Замерзало всё: нос, щёки, шея, пальцы рук и ног коченели, потом ныли, чесались — оттаивали, бывало — всё тело деревенело от холода… Но чтобы мозг!..
Он попробовал шевельнуть ногами, но их не оказалось, нечем было шевелить, и это его огорчило: как же теперь?
Веки разлепились неожиданно, сами собой, без его на то усилий, но перед глазами по-прежнему зияла чернота, и только очень нескоро он понял, что далеко впереди, где серое, покрытое густым туманом поле упирается в стройный частокол елей, начинает светать, а здесь, в низине, у самой кромки леса ещё ночь. Он лежал в воде, в канаве, на краю просёлочной дороги. Лежал, по всей видимости, давно, потому что ноги его были стянуты льдом. Он приподнялся на локте. Затылок моментально сковало нестерпимой болью. Он застонал. Вновь беспамятство изготовилось завладеть всем его существом. Но, с кровью закусив нижнюю губу, он удержал тело в этом положении — на локте, и это была победа. Победа сознания: мозг оттаивал. После отдыха он подтянул к телу правую руку — была она чужой: тяжёлой и распухшей, но это далось ему уже гораздо легче, и опять он почувствовал себя победителем. Теперь предстояло самое трудное: ноги. Он их не ощущал. Но видел: вот они. Надо за них побороться. Надо! Несколько жадных хватов ртом морозного воздуха, предельное усилие… ещё… сейчас он сядет… сейчас… ну же… ну… ещё чуть-чуть… ещё о-о-о!!! Он сел, открыл глаза, огляделся и… замер: из воды на него смотрело синее, неподвижное лицо… «Хозяина».
Две чёрные «Волги», скрепя тормозами на поворотах, одна за другой, точно скреплённые жёсткой связкой, мчались по предрассветным улицам города.
Вылетев на набережную Москвы-реки и проскочив несколько красных светофоров, машины разделились: одна продолжила движение вперёд, другая, — не сбавляя скорости, плюща колёса об асфальт и оглашая округу визгом, — свернула в сторону.
На Таганке у дома № 16 Мерин на ходу выскочил из машины и, не замечая луж, помчался к подъезду. Саша Александров едва за ним поспевал.
Дверь была заперта. На длинные тревожные звонки никто не отвечал. Мерин остервенело дёргал ручку, стучал кулаками, несколько раз безрассудно бил по двери ногами. Никого.
— Будем выбивать!
— Подождите, Игорь Всеволодович.
Александр передал Мерину пистолет, достал из кармана отвёртку, разорвал дверную обивку, нашарил щель, вставил в неё упор.
— Вот, оттяните рычаг к стене, я навалюсь.
С грехом пополам дверь поддалась. Они ворвались в квартиру.
Юрий Чибилин лежал неподвижно на полу в коридоре. Высохшая струя крови красивой змейкой окружала его голову.
Человек со Шрамом миновал длинный коридор реанимационного отделения военного госпиталя, остановился у двери одной из палат. Дорогу ему преградил молоденький солдатик с перекинутым через плечо автоматом.
— Сюда нельзя.
— Я к Филину Анатолию, — человек со Шрамом взялся за ручку двери.
— Нельзя!
Солдат снял автомат с плеча, пошире расставил ноги — так его научили в армии поступать в случае приближения опасности.
— Он в этой палате?
— Не знаю.
— Я хочу справиться о его самочувствии.
— Нельзя.
— Тв-в-вою мать, — негромко выругался посетитель. — Сегодня поступал к вам Филин Анатолий?
— Не могу знать.
Человек со Шрамом сжал кулаки.
— А зовут тебя как — это ты можешь знать? Начальство где?
Солдатик молча смотрел на него испуганными глазами.
— Я спросил, где твоё начальство?!
— В ординаторской.
— Где это?
— В конце коридора, правая сторона.
«Дебил», — выругался про себя Человек со Шрамом. Приказал грозно:
— Позови! Срочно! — И отошёл к выходящему во двор госпиталя окну.
Солдатик, вытянувшись в струну, продолжал неподвижно стоять с автоматом наперевес. Посетитель какое-то время вглядывался в окно, затем неожиданно резко повернулся и, не проронив больше ни слова, направился к выходу.
По больничному двору шёл баскетбольного роста человек в мятой рубашке с закатанными по локоть рукавами. Его, с трудом поспевая, то и дело переходя на бег, сопровождал доходящий гиганту головой до подмышки Игорь Мерин в накинутом на плечи белоснежном, жёстко накрахмаленном и безукоризненно выглаженном халате. Рядом они выглядели персонажами фильма комедийного жанра. Тем не менее прогуливавшиеся по двору больные, завидев «баскетболиста», здоровались, заискивающе улыбались, кланялись, всячески стараясь попасться ему на глаза. Баграт Вигенович — так звали главного хирурга госпиталя — не останавливаясь и не прерывая монолога, отвешивал по сторонам кивки, иногда сопровождая их чем-то вроде «здрась».
— Переливание крови ничего не дало, отбиты оба лёгких, здрась, кровоизлияние почки, разрыв печени. Опасаемся за позвоночник, здрась, атрофия конечностей указывает на перелом, но рентген пока не показал.
Обходя и перешагивая через замёрзшие лужи, они достигли центрального входа, через ступеньки, обгоняя больных и сотрудников, миновали широкие лестничные марши, прошли заставленный каталками и пустыми кроватями полутёмный коридор.
— С утра сознание пульсирующее, глубокие провалы памяти. Сотрясение локальное с шоковыми параметрами…
— Это как?.. — Мерин хотел спросить совсем о другом: жить будет?! Сопоставимо ли всё, о чём говорит хирург, с жизнью пациента?! Но язык повернулся только на бездарное «это как?».
— Это так, — довольно грубо ответил Баграт Вигенович. — О совместимости с жизнью потом поговорим. О моей жизни. О вашей. О жизни вообще, если захотите. Тема интересная. Сюда, пожалуйста.
Он пропустил Мерина вперёд. Тот шагнул в совсем уже тёмный коридор, налетел на идущего навстречу человека, успел, отступив на шаг, буркнуть «извините» и… замер.
Нет, зрительная память его не подводила никогда. Это был он, таксист в тёмных очках из шофёрской закусочной, передавший ему записку. Человек со шрамом на левой щеке.
— Только не долго. И никаких разговоров, даже если он в сознании. — Хирург сделал знак автоматчику, открыл дверь и слегка подтолкнул Мерина в палату. — Ну вот он, ваш симулянт.
На высокой медицинской кровати среди капельниц, штативов, бесконечных проводов и приборов лежало запелёнутое бинтами нечто, похожее на огромный кокон, и даже отдалённо не напоминающее человеческое тело.
Мерин подошёл к дому тёщи, поднялся на седьмой этаж, нажал кнопку звонка: один длинный, два коротких.
Вероника проснулась, открыла глаза, прислушалась: кто бы это мог быть в такую рань? Неужели… Она выпрыгнула из постели, накинула халат, подбежала к зеркалу. «Боже мой, бомжиха: веки опухшие, глаз не видно…»
Звонки повторились в той же последовательности: длинный, короткие.
— Мама, открой пожалуйста, я говорю по телефону. — Она метнулась в ванную комнату. — Мама, ты слышишь меня? Открой.
Лидия Андреевна — пожилая, с безукоризненно уложенными седыми волосами женщина — подошла к двери, заглянула в глазок, радостно воскликнула: «Николаша!» И загремела замками.
— Вот сюрприз. Проходи, проходи.
Мерин нерешительно переступил порог, поцеловал подставленную тёщей щёку.
— Здравствуйте, Лидия Андреевна, простите, что так рано, я на минутку. Ника дома?
— Никаких «минуток», — категорически запротестовала тёща, — раз в кой-то веки является и на тебе: на минутку он. Проходи сейчас же. Дома твоя Ника, где ей ещё быть в такой час? — Тёща втащила Мерина в прихожую, зажгла дополнительный свет, отошла на пару шагов — так опытные искусствоведы разглядывают статуи, убеждаясь в их подлинности. — Ну-ка, дай я на тебя посмотрю хорошенько, век ведь не виделись. Так. Так. Повернись. Ну что? — вердикт она вынесла нелицеприятный: — Исхудал, морщины новые появились — смотреть не на что. И Ничка твоя за тобой туда же: кожа, кости и синева под глазами, больше ничего нет. Не пойму — что ты в ней нашёл? Совсем сгорите на своей паршивой работе. Раздевайся, я как раз вареники твои любимые затеяла, как знала, что ты нас навестишь. — Она крикнула громко: — Севочка, посмотри, кто пришёл!
В дверях бабушкиной комнаты возник заспанный белобрысый мальчуган лет пяти от роду.
— Па-а-а-па-а!!! — он бросился к Мерину на шею, заорал истошно. — Мама! Папа приехал! Мама! Па-а-па! Мой па-а-а-па при-е-хал!
Вошла Вероника. Голова её была покрыта чем-то ярким, похожим на восточный тюрбан. Выражение лица своим безразличием к происходящему могло дать десять очков вперёд любой подиумной диве. На ней было плотно облегающее фигуру тёмное удлинённое платье с максимально допустимым в приличном обществе декольте.
В прихожей замерли.
Мерин, в желании произнести «Здравствуй, Ника», застрял на букве «з».
Севка открыл рот, испуганно прижался к отцу.
Лидия Андреевна после короткой паузы сказала негромко: «Ну, не знаю» — и удалилась.
— Что-нибудь случилось? — Вероника окатила мужа интонационным холодом, как нельзя лучше соответствующим её облику.
— Ты прости ради бога, — не скоро пришёл в себя Мерин, — я без звонка, я звоню с шести утра, занято, видимо, трубка плохо лежит, надо срочно встретиться, это по работе, трубка плохо, всё время занято, исключительно по работе… поговорить… а трубка лежит… наверное… — Он стоял посреди прихожей с сыном на руках.
— Это Севка! — чему-то обрадовавшись, воскликнула Вероника. — Ну погоди, вездеход, я тебе покажу.
Она бросилась в комнату. И действительно, на письменном столе телефонная трубка лежала рядом с аппаратом.
— Ну погоди, ты у меня дождёшься, я тебе покажу.
— Покажи. Ну покажи. Что ты мне покажешь? — восторженный голос Севки разносился по всей квартире.
— Севочка, — Лидия Андреевна высунулась из кухни, — пойди ко мне, милый.
— Не пойду. Я у папы. Мне мама сейчас покажет.
— Пойди сюда, детка, ты мне нужен. Ну, я жду, — и поскольку внук, не обращая на неё никакого внимания, продолжал обнимать отца, строго поинтересовалась. — Я к кому обращаюсь?
— Это она ко мне обращается, — тихим шёпотом Сева защекотал ухо отца. — Как ты советуешь поступить? Пойти?
— Думаю — да, раз бабушка просит, — также тихо ответил Мерин. Он подбросил сына к потолку, поймал, поставил на ноги, слегка подшлёпнул. — Шагай, раз ты понадобился.
— Ах-х, как это некстати, — сын тяжело вздохнул и поплёлся в кухню.
Вернулась Вероника, спросила с фальшивым беспокойством:
— А где Севка?
— Его затребовала к себе Лидия Андреевна, — не сразу отозвался Мерин. И добавил: — Не знаю зачем. — При этом по лицу его пробежало подобие улыбки.
— Наверное — слишком рано ещё? Ему спать надо, — предположила мать.
— Наверное, — согласился отец.
В прихожей надолго повисла неловкая пауза.
— Ну что, разденешься? Жарко, — первой очнулась Вероника. — Ты сказал — надо поговорить?
Мерин снял куртку, обувь, поискал глазами тапочки.
— Больших нет. Вот, надень мои.
— Спасибо, я так.
Они прошли в комнату.
— Садись, — Вероника указала на одно из кресел перед журнальным столиком. Сама села напротив.
Они помолчали.
— Никочка, — начал Мерин с трагической тремулой в голосе. — Ника. Нам надо поговорить…
Вероника порывисто вскочила, со словами: «Я заварю кофе» — ринулась к двери. Он едва успел уцепить её за руку.
— Нет, нет. Пожалуйста. Я не буду кофе. Сядь.
Она послушно села.
— Ника! Мне очень нужна твоя помощь. Очень. Помоги мне.
— Если смогу.
И он поделился с ней всем, что не давало ему покоя последние несколько дней.
Вероника слушала, не перебивая, глядя в пол, в одну точку, низко опустив голову. Когда он замолчал, она спросила:
— Всё?
— Вроде. В общих чертах. Если не говорить о том, что все появляющиеся у нас зацепки кто-то с завидной регулярностью уничтожает. Идёт какая-то явная утечка информации. И всё из-за этих проклятых шуб. Сначала кладовщик меховой базы. Кто его мог убрать? Не сам же он. Хотя всё оформлено под самоубийство. И главное — зачем? Тоже мне фигура: подумаешь — шубы воровал. Казалось бы: тут ОБХССникам и карты в руки, их клиент, занимайтесь в своё удовольствие. Ан — нет. КГБ у себя прячет. Долго прячет, многие месяцы, а как только мы им заинтересовываемся — убирают.
Мерин низко наклонился, заглянул в лицо жены.
— Ты не спишь?
Вероника не ответила, подняла голову, укоризненно глянула на мужа, опять уставилась в пол.
— Вот. Прости, я сейчас закончу… Убивают кладовщика. Теперь это странное поведение таксиста. — Он достал из кармана, протянул жене записку. — Вот, прочти. Что это? И опять шубы. Теперь Чибилин. Сначала нам его бездарно «отдают» со всеми потрохами, а когда мы не «клюём», не заглатываем приманку, сразу же его не арестовываем, надеясь проследить цепочку, — его убивают. Как будто заранее знают все наши ходы. И опять у этого Чибилина в квартире всё те же авиабилеты, бланки, те же крысы…
Валерия вздрогнула, подняла голову, уставилась на мужа.
— Какие крысы?!
— Норковые. В смысле — шубы из этих поганых крыс… Нас всё время опережают на полшага, уничтожают все зацепки…
— Игорь, ты что от меня-то хочешь? — Она села поудобнее, положила ногу на ногу. — Я-то какое отношение имею к этим твоим крысам и зацепкам?
— Они не мои, Ника. Они наши с тобой. Надо лететь.
— Куда?
— В Америку.
— Куда?!
— В Соединённые Штаты Америки.
— Кому лететь?
— Тебе.
— Ты с ума сошёл? Зачем?
— Я тебе всё объясню. Клеопарта со мной согласна, обещала помочь. А уж если она обещает…
Вероника поднялась, плотно захлопнула дверь, вернулась на прежнее место.
— Когда надо лететь?
— Чем скорее — тем лучше. Начинать надо сегодня.
— И как ты это себе представляешь?
Мерин оживился:
— Очень просто. Я всё продумал: надо поступить так, как советует наш «доброжелатель». — Он указал на лежащую на столе записку. — Потолкайся в этой очереди на Ленинградке, понаблюдай, думаю, не в первый же день, конечно, но кто-то на тебя в результате выйдет. Им же зачем-то надо переправлять через океан этих крыс. Конечно, может быть, это элементарная «липа» — хотят нас в сторонку увести, — всё может быть. Клеопарта уверена: мелковато для серьёзного ворья — они привыкли с миллионами дело иметь, а тут какие-то шубки дамские, но… Чем чёрт не шутит… А вдруг. Они нам Чибилина подставляют, а мы возьми да и клюнь… Занимался этим делом Гривин — его убрали. Потом занялся Чибилин. Его тоже убрали…
— Игорь, — она вытащила из пачки сигарету, закурила. — Игорь, почему я?
— Ты же бросила курить, — Мерин сказал это очень строго.
Вероника помолчала.
— Игорь, я вопрос задала.
— Больше некому, Никочка. Неужели ты думаешь, если бы было кому — я бы отправил тебя? Все по горло заняты. У нас ни одной версии. Клеопарта бесится. Её начальство бесится. Все бесятся. Я хотел сам лететь или Сашка, Сергей, Филя — Клеопарта на дыбы — ни в какую. А без Америки, боюсь, нам не обойтись.
А главное: не верю я никому после этих информационных утечек, вот беда. Вообще — ни-ко-му. Как волк в лесу…
— А мне ты веришь?
Мерин не ответил. Тяжело вздохнул.
— Веришь? — повторила вопрос Вероника. — А я тебе нет.
— Перестань, прошу тебя. Очень тебя прошу. Очень, — он откинулся в кресле, обхватил голову руками. — Мне жить не хочется, а ты…
Какое-то время они молчали. Потом Вероника спросила еле слышно:
— Ты что, плохо себя чувствуешь?
Он не ответил. Сидел неподвижно.
— Может быть, всё-таки выпьешь кофе?
Он не ответил.
Она присела возле него на корточки, приложила руку к его лбу.
— Голова горячая. У тебя нет температуры? Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь. Что ты хочешь? Скажи.
Вместо ответа он снял её руку со своего лба, сжал так, что она по-собачьи тихо взвизгнула, обхватила его шею и боязливо, с какой-то отчаянной решимостью, неумелой спешкой принялась тыкать губами в его лицо, повторяя в разных вариациях один и тот же вопрос: «Скажи, что ты хочешь? Ну скажи. Что? Что, скажи? Ну? Что? Что ты хочешь? Чтобы я — что? Ну скажи. Что?..»
И вдруг свет для них неожиданно померк — сделалось темно. Непонимание происходящего одновременно охватило обоих. Реальность уступила место небытию: не стало мыслей, не стало чувств — они сами бесплотно исчезли. Кто-то чужой сорвал с них одежду, в клочья разнеся на нём ворот подаренной ею сорочки и необратимо исковеркав молнию на её вечернем платье. Кто-то прижал их друг к другу, слепил, сплющил, так что она задохнулась, не в силах дольше жить, он же, не перенеся её кончины, замертво рухнул в доселе незнакомую бездну.
В дверь постучала Лидия Андреевна, крикнула:
— Лерочка, мы с Севой ушли. Вернёмся поздно. Завтрак на столе.
Громко щёлкнула входная дверь.
Ни Мерин, ни Вероника ничего этого не слышали.
…Его разбудил голос жены.
— Как ты думаешь, зачем таксисту понадобилась эта записка? Вернее — псевдотаксисту.
Он открыл глаза. Жена в домашнем халате, гладко причёсанная, умытая, расточающая вокруг себя аромат французского парфюма сидела в кресле, отхлёбывала из чашечки кофе и разглядывала разложенную на журнальном столике какую-то бумажку. Чтобы понять — что происходит, на каком он свете и о чём его спрашивают — Мерину понадобилось время. И немалое. Надо было принудить спящее сознание к работе, и он спросил:
— Ты о чём?
— Я о записке этого таксиста.
Он помолчал. Сознание продолжало почивать.
— Какого таксиста?
Жена на конкретно поставленный вопрос не ответила, сказала только: «Просыпайся, Игорь. Вот твоя одежда. Я уже готова». И вышла из комнаты.
На стуле, действительно, аккуратно сложенные висели его брюки, рубашка, пиджак…
В голову ударило тяжёлым молотком, в ушах застучало… Господи!!! Он кубарем слетел с кровати, стал влезать в брюки, левая нога в штанину попадать отказалась, пришлось заменить её правой и тогда получилось, что брюки надеты задом на перёд. Воротник у рубашки отсутствовал, на пиджаке из трёх пуговиц не было ни одной. Носки нигде не попадались, он искал даже на подоконнике, пришлось обойтись без них. Зато видавшие виды ботинки были до ряби в глазах начищены и смотрелись ненадёванными.
Вошла Вероника:
— Ну, ты готов? Я готова.
Мерин ринулся к ней, схватил за руку. Закричал.
— Ника. Никочка! Я… Это ты начистила мои ботинки?
Она сказала нарочито спокойно:
— Да. Я. Отпусти, мне больно. Слышишь? Отпусти мою руку.
Мерин стоял неподвижно. Спросил еле слышно:
— Ну что мне сделать? Что? Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал?
Она выдернула кисть, поморщилась:
— Ты уже всё сделал, Игорь. Всё, что мог. Мне тяжело тебя видеть. Помоги мне, если хочешь, чтобы мы вместе работали.
Они молча вышли из квартиры, молча спустились в лифте, сели в меринский «жигулёнок», не проронив ни слова, доехали до угла Ленинградского проспекта и улицы Правды. На это у них ушло минут сорок. Выходя из машины, Вероника сказала, сдержанно улыбаясь:
— Спасибо за интересную беседу. Пока. Мне было очень хорошо с тобой.
— Я буду звонить, — не глядя на жену, сказал Мерин.
— Звони. Севка скучает. Он тебя очень любит. И мама.
Она направилась к расположенным вдоль тротуара металлическим переносным заграждениям, образующим длинный, запутанный лабиринт.
Многочисленная разношёрстная публика вела себя чинно, с достоинством. Только в конце очереди нарушалась общая атмосфера порядка: здесь составлялись какие-то списки, человек в помятой велюровой шляпе выкрикивал фамилии.
— Финигер!
— Я, — отозвалась маленькая старушка.
— Тысяча сто шесть. Гомель! Есть Гомель? Гомель есть?!
— Есть.
— Кто Гомель?
— Я Гомель.
— Товарищи, будьте внимательны, я и так уже без голоса, — прохрипела велюровая шляпа. — Так, Гомель, тысяча сто семь. Селюнин!
Вероника потолкалась в хвостовой гуще очереди, спросила у молодой, безразмерной женщины.
— А что это они записывают, не скажете?
Та посмотрела на неё подозрительно.
— Как «что»? Номера.
— Номера чего?
— Очереди номера. Вы здесь первый раз, что ли?
— Первый, — призналась Вероника. — Тысяча сто — это что — номер очереди?
— Ну.
— Какой ужас. И когда же этот номер сможет купить валюту?
— Недели через три-четыре. Если повезёт.
— А если не повезёт?
— Через пять.
— С ума сойти. А до тех пор…
— А до тех пор надо вот так корячиться. — Молодая женщина обвела рукой переминающуюся с ноги на ногу толпу людей.
— И часто?
— Что «часто»?
— Ну… Как вы сказали…
— Корячиться-то? Часто. Каждый день. А кто не пришёл — вон, видите, синяя шляпа вычёркивает. Списки эти — полная туфта, никто их не соблюдает, все идут в порядке живой очереди: кто успел — тот и съел. А кто «не съел» — на эту шляпу-велюр надеятся: а вдруг. На что-то же надо. Я вот третью неделю уже тут торчу. И в списках в первой десятке была. И без списков — во-о-н там толкалась, до входа рукой подать. Но… И поныне тут. Однажды сдавили так — всё молоко из груди выдоили, домой пришла — ребёнка кормить нечем. Сильней меня ведь очень много, — толстуха прискорбной ниточкой сложила пухлые губы, замолчала. Через короткую паузу продолжила, понизив голос: — Они нас всех тут на карачки поставили и имеют в извращённой форме.
— Кто это «они»? — также негромко поинтересовалась стоявшая рядом низкорослая женщина предпенсионного возраста. Всё это время она с таким отчаянным любопытством, задрав голову, в четыре уха прислушивалась к разговору, что оранжевый берет её съехал на самый затылок. — Кто «они»? «Они» — это слишком абстрактно. Вы конкретно скажите: кто? Кому я должна отдаться? Я готова.
— Что, прямо здесь? — не сразу отреагировала молодая мамаша.
— Зачем здесь? Здесь, боюсь, не все нас поймут. Мы приляжем в сторонке. Ну? Кому? Кому я должна отдать себя? Ну! Я раздеваюсь, — в подтверждение своих намерений она взялась расстёгивать пуговицы на пальто.
— Женщина, — вступилась за толстуху Вероника, поскольку та оторопело молчала, — женщина, уймитесь, держите себя в руках, всем трудно, девушка пошутила, женщина…
— Ага. Пошутила. А я, значит, по-вашему, серьёзно, да? Да, женщина? Я всерьёз всё? Да? Отвечайте. Да? Сейчас разденусь и давай народ веселить? Так, что ли? Тьфу на вас, — своё возмущение она выразила звучным без слюны плевком.
— Да-а-а, обезумел народ. Скоро мы здесь все потихоньку свихнёмся, — заметил стоявший неподалёку лысый человек с бородкой клинышком. — Ишь ведь как понесло бабушку.
— На себя посмотри! Дедушка! — дама яростно тряхнула головой, отчего её оранжевый берет отлетел от затылка и спланировал далеко в сторону. — И рот закрой, сморчок поганый. Сам ты «бабушка».
— А вот тут вы не правы, — с улыбкой возразила бородка. — Максимум на что соглашусь — на дедушку, это ещё куда ни шло…
— Еврейская морда, — женщина зачем-то во всеуслышание определила национальность своего обидчика и крикнула: — Подайте мою беретку, вон она! Подайте!
Никто не двинулся с места.
— И опять-таки вы ошиблись. По отцу я армянин, родился в Тбилиси, а матушка у меня старинного дворянского рода, так что ваше предположение ошибочно.
— Оставь меня в покое, дворянин перхатый, — взвизгнула женщина. — Что ты ко мне пристал?
— Я? К вам?
— Ты! К нам!
— Господи, неужели нельзя вести себя как-нибудь иначе? — ни к кому не обращаясь, повесила вопрос старушка в мутоновой шубке. — Все же мы тут в одинаковом положении.
— В одинаковом говне, вы хотите сказать? — опять улыбнулась бородка.
— Называйте как хотите. Я сказала то, что сказала. Неужели нельзя иначе?
— Почему нельзя? Можно.
— И как?
— В другой стране ПМЖ попросить.
Мутоновая шубка не поняла, поинтересовалась.
— Что, простите, вы сказали попросить?
— ПМЖ. Постоянное место жительства.
Свидетели перепалки повели себя по-разному: одни грустно улыбались, кивая головами в знак солидарности, иные на всякий случай отходили в сторонку.
Велюровая шляпа самозабвенно продолжала свой мартышкин труд.
— Так. Тысяча сто одиннадцать. Шаляпин! Есть Шаляпин? Нет?
— Он умер давно, — кто-то тщился сохранить чувство юмора.
— Последний раз спрашиваю. Нет Шаляпина? Нет. Всё. Вычеркиваю. Так. Педри… — Шляпа запнулась, сделала паузу. — Простите, тут так написано неразборчиво… Пед-ри-лин. Я правильно произношу фамилию? Есть такой?
— Есть.
— Вы?
— Нет. Я за него.
— А-а-а, ну это совсем другое дело, — почему-то обрадовалась шляпа. — Ваш номер одна тысяча сто двенадцать.
— Да заткнись ты со своими номерами! — предпенсионной женщине никак не удавалось успокоиться. Она, яростно растолкав публику, подобрала свой измазанный грязью головной убор и теперь безуспешно пыталась закрепить его на прежнем месте. — Засунь эти номера себе в задницу. Не имеешь права номера писать. Кто ты такой? Чтобы очередь устанавливать? Я спрашиваю: кто ты такой?
— Ты спрашиваешь, а я тебе не отвечаю, — прохрипела вконец потерявшая голос шляпа. — Я тебя в виду имею. Ишь разоралась! Пошла вон отсюда, пока цела, каракатица дохлая. Не серди меня! Товарищи! Не обращайте. Продолжаем! Циммерман. Есть Циммерман? Нет Циммермана? Вычёркиваю…
Старушка в мутоне из ближайшего окружения выбрала в собеседницы Веронику, обратилась к ней.
— И главное — всем же понятно, для чего это делается, все же всё понимают. Это же безобразие — одна касса на всю страну. Хотят, чтобы мы никуда носа не совали из своей берлоги…
— В Кремле им небось в конвертиках подносят, — поддержала её старушка постарше, — вот они и срут на людей.
— Ладно, мамаша, закрой поддувало, не подохнешь без Америки-то, — в разговор резко вступил худощавый, приличного вида молодой товарищ.
Толпа от неожиданности затихла.
— А вы не хамите. Я не в Америку.
— Тем более не подохнешь, — резюмировал приличного вида человек.
«Мамаша» обратилась за сочувствием к окружающим:
— Бывают же хамы!
— Чего-о-о? — угрожающе не поверил своим ушам худой товарищ.
Вероника ринулась на подмогу:
— Всё, всё, ничего страшного, успокойтесь. «Подохнешь» — это вы очень грубо… Нельзя так. Не обращайте внимания, — она повернулась к оскорблённой старушке, — Молодой человек, должно быть, не выспался… Бывает.
Неожиданно заголосила ненадолго всеми забытая владелица оранжевого берета. К этому моменту ей удалось надёжно закрепить его на затылке и она вновь приняла боевую стойку.
— Нет, вы слышали, как он меня обозвал? Слышали?! Будете свидетельницей! — Она схватила Веронику за рукав. — Я в суд подам! Будете свидетелем. Он меня проституткой обозвал. Слышали?! Скотина!! Милиция, милиция, можно кого-нибудь из вас? Милиция.
Милиционеров, действительно, вокруг толпилось немало, но, по всей видимости, вникать в очерёдные разборки не входило в их компетенцию. Даже те, что стояли поблизости, предпочли женщину не услышать. Сочтя такое невнимание стражей порядка к своей персоне за обструкцию, дама распалилась не на шутку.
— Я к кому обращаюсь, дармоеды толстобрюхие?! А-а!! Ну-ка сюда! Тут подонок матом меня обзывает. А они хоть бы хны. Ну-ка, сюда, говорю!
Домой Вероника вернулась совершенно разбитая: голова вела себя непристойно: гудела, трещала, угрожала расколом. Ноги не держали. Болели спина, плечи, руки, шея… Общение с униженными соотечественниками далось нелегко. Она поужинала доброй порцией снотворного, тремя таблетками анальгина и, не реагируя на приставания сына и беспокойные расспросы Лидии Андреевны, заперлась в комнате: в короткие периоды полузабытья ей снилась древняя Палестина и разрушенные за грехи жителей города. Сначала Содом. А затем и Гоморра.
Ранним утром предстоящее «дежурство» на Ленинградке виделось ей как минимум изощрённой японской пыткой.
Но — так часто бывает — вопреки тяжёлым ожиданиям всё случилось как в доброй детской сказке с хорошим концом: не успела Вероника раствориться в туманной груде боевитых однополчан, как её окликнули.
— Здравствуйте. Уже здесь? Или ещё не уходили?
Перед ней стоял парень в импортной замшевой куртке и красивых очках с затемнёнными стёклами тоже явно не отечественного производства. Накануне Вероника заметила его краем глаза, понаблюдала, но парень вёл себя настолько индифферентно, ни к одной компании не примыкал, ни во что не вмешивался, что дальше «края глаза» дело не пошло. И вот — на тебе: такая неожиданная доброжелательная заинтересованность.
— Не уходила. Спала под дождём вот на этой приступочке, — Вероника, указав на бетонный откос, обречённо улыбнулась. Парень оценил её юмор громким хмыком.
— И почему же в таком случае не в голове очереди?
— Не могу понять. Спала, должно быть, слишком крепко. Извините, — она отошла к стоявшей в стороне молодой паре, громко поинтересовалась:
— Скажите пожалуйста, вы не знаете, без билета меняют? Или сначала билет?
— Да у них семь пятниц на неделе, делают, что хотят, — охотно откликнулся юноша. — Вчера вроде меняли, сегодня могут не менять. Хозяин — барин. Без визы, я знаю, не меняют.
— Нет, виза у меня есть.
— А билета нет?
— А билета ещё нет. С билетами, я слышала, вообще катастрофа: пока купишь и виза закончится.
— Да-а. А мы, слава богу, билеты уже купили, хоть тут повезло.
— И как вам это удалось, не поделитесь опытом?
— С удовольствием. Но опыт-то, впрочем, не ох как велик: трое суток в очереди друг друга сменяли — вот и весь опыт, — он любовно приобнял курносенькую подругу за плечико. — До сих пор отоспаться не можем. Да, Юленька?
— Да, Васенька, — согласилась та и потянула его за рукав. — Пойдём, пойдём. Никому не интересны наши проблемы.
— Ну почему? — попробовал было возразить Васенька, но под строгим взглядом девушки тут же сдался. — Вот домострой. Должен подчиниться — никуда не денешься. Счастливо. Удачи вам. — Он вежливо поклонился.
Уходя, Юленька Васеньке ещё долго что-то выговаривала, энергично при этом жестикулируя.
Не упуская из виду парня в затемнённых очках, Вероника потолкалась в очереди, перездоровалась со вчерашними знакомыми, выслушала их подробные «отчёты» о проведённом в «разлуке» времени. Оказалось, у всех оно прошло по-разному: кто-то безмятежно спал без задних ног, кто-то всю ночь глаз не сомкнул, кто-то пил неумеренно и теперь чувствовал себя из рук вон. А женщина в оранжевом берете даже обращалась к неотложной медицинской помощи, хотя выглядела по-вчерашнему бодро и воинственно.
Парень в модных очках, всё это время неотступно следовавший за Вероникой, подошёл к ней, когда та прислонилась к обшарпанной стене дома, запрокинула голову, даже глаза закрыла «от усталости».
— Решили отдохнуть?
— Да что толку? Отдыхай, не отдыхай… — Она безнадежно махнула рукой.
— Вы, я слышал, в Нью-Йорк.
Вероника взглянула на него неприветливо. Ответила не сразу.
— Туда. Будь он неладен. Знала бы, что такая мука… — Она махнула рукой ещё безнадежнее, чтобы не продолжать неприятный разговор, сделала попытку уйти.
— Я прошу прощения за назойливость, — парень встал на её пути, — но есть варианты. — Он огляделся по сторонам.
— Варианты, может, и есть. Да нет лишних денег.
— Не в деньгах счастье! — изрёк незнакомец с многозначительностью только что рождённой им истины. Он поднял вверх указательный палец и повторил: — Не в деньгах счастье!
— Правда? — Вероника не смогла сдержать улыбки. — Впервые слышу. А в чём же тогда?
— Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Я помогу.
— Ну это уж просто «Не было ни гроша, да вдруг алтын», — очень серьёзно заметила Вероника. — И как же это вам удастся?
— Отдам свой. По номиналу. Услуга за услугу.
— За услу-у-угу? — протянула женщина с кокетливой настороженностью неопытной проститутки. — Это какую же услугу?
— Да нет, нет, ничего такого… Хотя… — Парень незаметно полоснул взглядом женщину с ног до головы, — хотя можно и об этом поговорить. Да не-е-е-ет, нет-нет, что вы! Нет!! — возопил он, уловив на лице Вероники откровенную насмешку. — Вы не сомневайтесь, всё по закону. Хотел сам лететь, с работы не отпустили. А я шубку норковую сестрёнке прикупил, она ваших размеров, у них там дорого. Капиталисты — что с них взять? Передадите — и вся услуга. Там в аэропорту вас встретят… Как? Поможете? А я вам по номиналу…
— А фамилия?
— Что «фамилия»? — Не понял парень, но тут же спохватился. — А-а-а, фамилия в билете? Ну как же, я не сразу вас… Разумеется, я всё беру на себя, вам никаких телодвижений. Вы мне фамилию, инициалы, данные паспорта, а я вам билет с вашей фамилией. По номиналу и ни копейки сверху. Да? И вам никаких телодвижений. Никаких движений, — добавил он, обаятельно улыбаясь, — вашему прекрасному телу. Да?
— Да я как-то… не знаю… я…
— Отойдёмте в сторонку. Как говорится, детали обсудим без свидетелей.
Он вычурно протянул перст в направлении стоявших у тротуара автомобилей.
Ранним утром следующего дня Вероника и Мерин ехали по пустынным улицам не проснувшейся ещё Москвы.
Вероника, улыбаясь чему-то, сидела с закрытыми глазами.
Мерин давал указания:
— Телексы отправляй на наш отдел. На моё имя. Только на меня! Поняла? Только! Я даже Клеопарте нашей не верю. Никому не верю.
— А мне ты веришь? — Вероника продолжала улыбаться. — Что же ты молчишь?
— Ника, — сказал Мерин. Они проехали несколько километров, прежде чем он продолжил свою мысль. — Ника. Если я скажу «верю», ты скажешь: «А я тебе нет». Так уже было. Если скажу «нет, не верю» — это будет неправда. Вот поэтому я…
Какое-то время они ехали молча.
— Ну всё-таки, скажи Веришь? Мне веришь?
— Себе я верю меньше.
— Меньше, чем мне?
— Да.
— Так разве бывает?
— Так есть.
Они проехали ещё несколько километров. Вероника сказала:
— Забери Севку к себе. Хорошо?
— Я хотел тебя об этом просить.
— О чём просить — он твой сын. Мама будет приходить готовить. Я хочу сказать: если со мной что-нибудь…
Он её грубо перебил:
— Не смей влезать ни во что! Слышишь? Ни во что! Проследи маршрут этих поганых шуб — и домой! Всё! Ника… Ника… — он посмотрел ей в глаза, хотел что-то сказать и смотрел так долго, что она напомнила:
— Ты за рулём, Игорь. Следи, пожалуйста, за дорогой. Ты везёшь свою жену, которой веришь больше, чем себе. Вот и верь, что никуда она не полезет, проследит маршрут этих поганых шуб — и домой. Всё. — Она заставила себя улыбнуться. — Только вот дома-то у неё… И она хочет сказать: если с ней что-нибудь…
Мерин опять не дал ей договорить:
— Перестань, Ника, прошу тебя. Это в конце концов… А если со мной что-нибудь? Или с Севкой? Зачем ты травишь себя и меня? Перестань, пожалуйста, — он прижал машину к обочине, выключил зажигание. — Значит договорились: никаких отсебятин. Да? Итак идём на авантюру.
— Я никогда так далеко не улетала. Прости меня.
— Это ты меня прости. Ника… Ника… Ника… — и опять у него не получилось сказать то, что жгло мозг и сжимало сердце. Ах, если бы она ему помогла, хоть как-то, хоть чем-то, как помогала всегда, во всём, во всех случаях жизни, ещё совсем недавно. Ну хоть одним движением, взглядом, словом… Сказала бы: «Ну что ты заладил как дурной попугай — Ника, Ника? Ну да, Ника, и дальше что, нечего сказать?» Ах, как бы он заорал в ответ во всю мощь своих небогатых голосовых связок: «Есть! Есть что сказать, Никочка! Есть!!! И так много есть, что сразу и не выскажешь! Но я непременно выскажу, дай срок, дай только срок, и я буду говорить, и никто, и никакая сила меня не остановит…»
Но Вероника смотрела в окно, молчала, и никто, и никакие слова ей были не нужны. И он сказал:
— Значит договорились: никаких отсебятин, а то я тебя знаю. И так идём на авантюру, тем более что я почти уверен: шубы — это ширма. Там что-то другое. А вот ЧТО — пусть наше любимое ГБ разбирается, раз они на это дело свой глаз положили. Нам дай бог разобраться, кто и за что Гривина убил. С Интерполом Клеопарта договорилась — тебя встретят.
— Почему ты называешь её Клеопартой? — с трудом сдерживая слёзы, спросила жена.
— Потому что по-другому мне не выговорить, — ответил муж. Он завёл мотор, и они поехали дальше.
В аэропорту Шереметьево она сказала невпопад:
— Мне было очень хорошо с тобой.
— Я люблю тебя, — Мерин сидел неподвижно.
— Я тебя тоже… очень любила, Игорь. Очень.
Она подхватила с заднего сиденья чемоданчик, перекинула через плечо сумку и, не оборачиваясь, не в силах долее сдерживать готовые к спурту слёзы, весело, вприпрыжку побежала улетать.
Вот за что она ненавидела себя лютой ненавистью: за эти самые отвратительные слёзы, с которыми ей так до сих пор и не удавалось найти общий язык — они никогда не подчинялись её воле, возникали по собственной прихоти, когда им заблагорассудится, и жили отдельно от неё своей самостоятельной жизнью. С самого детского детства, с тех пор как она начала осознавать себя, эта подсоленная бесцветная жидкость вела себя с ней демонстративно независимо. А временами, можно сказать, — и нагло. Стоило ей оказаться в ситуации, где как никогда требовалось сохранять спокойствие, достоинство, хладнокровие или, на худой конец, просто прилично выглядеть и никого не пугать опухшей физиономией, — эта мерзкая жидкость вдруг, без объяснения причин начинала заполнять собою её глаза, мутить видимость и беззастенчиво проливаться на щёки.
Последние две недели, впрочем, стояли особняком: слёзы вели себя вполне пристойно, ни разу не подвели Веронику, не лились ручьями, не капали на пол в присутствии сослуживцев, а уж поводов было предостаточно — хоть отбавляй. Но — нет: сухой, спокойный взгляд, если хотите — пожалуйста: даже улыбка и ни росинки на некрашенных ресницах, ни бороздки на бледных щёчках. А вот ночами — это уж, извините, это, как говорят, в одном южном городе — две большие разницы, это уж совсем другое дело, это как бог велит, это святое — ночами крапать наволочки ручьями влаги. Недаром сказано: не промочишь подушку слезами — будешь горе возить возами. И тут уж, бессонными-то ночами, Вероника находилась в полном «консенсусе» со своими строптивыми слёзными железами — позволяла «мочить» подголовную постельную принадлежность без зазрения совести: без стыда и стеснения. Кому охота возить на себе «возы горя»?
И надо же такому случиться: выбежав из машины мужа «беззаботной весёлкой», она вдруг поняла, что не в силах сдержать рыданий. Громкие, лающие стоны, похожие на отчаянье брошенной собаки, рвались из груди наружу, и она ничего не могла с ними поделать: ни унять, ни загнать обратно в глубь сознания. Окружающие смотрели на неё с ужасом. Отходили подальше в сторону. Уводили детей. Многие сочувствовали, предлагали помощь…
Она ничего не видела. Не слышала. Всё происходящее было наглухо закрыто от неё чёрной пеленой душевной боли.
— Простите, до вылета ещё минут сорок. Может быть, хотите чего-нибудь выпить? Здесь вполне приличные буфеты.
Обращались к ней. Поняла она это не сразу.
— Вы мне?
— Ну да. Может быть, я подумал, я смогу вам чем-то помочь? Можно выпить кофе. Или даже… скажем… Не знаю…
Перед ней кто-то стоял.
— Нет, нет, что вы! Нет! — голоса своего она не услышала, но стон, так давно бередящий грудь, вдруг затих. — Мне на регистрацию.
— Да вы уже всё прошли, — кто-то очень удивился. — Я давно за вами наблюдаю. И регистрацию, и таможню, и паспортный контроль… Вот у вас, кажется, посадочный. Покажите-ка.
Она покорно протянула кому-то всё, что держала в руках. И действительно: паспорт, билет, посадочный талон… Господи, когда же это случилось?
— Ну да. Всё прошли. Теперь только на посадку. Вот: выход 27 «Г», место 11 «А», у окошка, — незнакомец вернул ей документы. — Но ещё рано. Как объявят — пойдём вместе, я вас провожу. А пока можем… не знаю… Я тоже в Нью-Йорк… Можно кофе… Или, скажем… Не знаю… У вас что-то случилось… Можем, если выпить, скажем…
Потом они сидели где-то очень высоко, в самом поднебесье на шатких стуликах за пластмассовым без скатерти столом. Внизу расстилалось лётное поле, сновали яркие, похожие на божьих коровок машинки, взлетали и садились игрушечные самолётики. Незнакомец что-то говорил, говорил, видимо, что-то забавное, потому что время от времени он громко смеялся, заглядывая ей в глаза. Она догадывалась: всё это ради неё — развеселить, помочь, утешить, она была ему признательна, ведь мог бы преспокойно отдыхать себе перед дальним полётом, пить свой коньяк, не обращая внимания на пошлую, ненормальную истеричку, надо было как-то реагировать на его шутки, которых она, по правде сказать, и не очень-то слышала, надо было улыбаться, или в знак благодарности хотя бы изредка кивать головой — есть же какие-то правила приличия. Всё это Вероника понимала, старалась изо всех сил, но… Но силы её пребывали в состоянии бессилия, видимо, слишком много их было потрачено за то недолгое время, как она рассталась с мужем. Тупая пустота и предчувствие чего-то трагически неотвратимого — вот всё, что теперь владело всем её существом.
— А вон и наш с вами «конёк». Во-о-о-н он стоит, видите, боками поблёскивает? — дошёл вдруг до неё голос незнакомца. — Через океан нас понесёт. Вам когда-нибудь приходилось над океаном летать?
— Что? — Она не была уверена, что правильно поняла его вопрос.
— Я говорю — вон наш с вами «конёк», — охотно повторил мужчина и неожиданно представился: — Меня Игорем зовут. А вас Вероникой. Я знаю. Я в паспорт ваш заглянул. А отчество не успел. Можно просто по имени?
— Конечно, — она повернула голову и впервые увидела своего собеседника. — Вас правда зовут… Игорем??
— Правда-правда, — поклялся Игорь и улыбнулся во все зубы. — А что? Хотите, паспорт покажу?
— Нет-нет, ничего, не надо, что вы, простите, — затараторила Вероника, — что вы до этого сказали, я не расслышала, простите?
— Да ничего такого я не сказал, глупости я говорил. Про «конька» нашего, про самолёт. Красавец, правда? Никогда не мог понять, как им цифры присваивают. Почему Ил-82? Ну, Ил — понятно: Илюшин. А вот почему 82, а не 102 или, скажем, 55 или 99? Этому должно же быть какое-то объяснение. А Ту-104? А Як-40? Ведь не порядковые же это номера? Правда? Как вы думаете?
Вероника молчала. Она никак не думала. Ей было абсолютно безразлично, какие цифры нарисованы на боках летательных аппаратов и почему именно такие, а не иные, совсем даже на них не похожие. Ну — 104 и 104, ну 40 и 40, спасибо и на этом, и так сойдёт, какая разница? На всё это ей было абсолютно наплевать, тем более теперь, когда перестаёт ныть рыданиями надорванная грудь, когда слёзы вроде берут себя в руки и начинают постепенно затихать и засыхать, и надо как можно скорее как-то воспользоваться этим обстоятельством, чтобы вновь не заверещать в голос. Да, действительно, на носу и на фюзеляже самолёта, который понесёт её через океан, значатся именно эти буквы и цифры: Ил-82. И что из этого следует? Да ничего из этого не следует. И ровным счётом ничего она по этому поводу не думает и думать не собирается. Мало ли кто, что и как называет.
Вероника достала из сумки зеркальце, заглянула и чуть не вскрикнула от увиденного: глаза красные, опухшие, нос сильно увеличен в размерах. Ужас. Самое лучшее было бы сейчас забиться куда-нибудь в угол, никого не видеть и не слышать. И уж во всяком случае не заниматься выяснением чего-то совсем уж непонятного. Но новый спутник терпеливо смотрел на неё, чего-то молча от неё ждал, по всей вероятности, хотел услышать ответ на свой вопрос, который она никак не могла вспомнить.
— Вы спросили… э-э-э…, — она замолчала.
Спутник кинулся ей на подмогу:
— Я спросил глупость, совсем необязательно отвечать. Просто я спросил про самолёты: почему они так называются? Почему, скажем, Ил-82, а, к примеру, не Ил-83 или Ил-84? Как вы думаете?
— Я не знаю, — Вероника ответила очень серьёзно.
— Вот и я тоже не знаю, — Игорь улыбнулся, не скрывая радости от того, что женщина заговорила. — Может быть, это год выпуска самолётов? Что вы думаете по этому поводу?
— По этому поводу я думаю, что всё возможно, — ответ получился не очень вежливым, оба это заметили, Игорь обиженно выпятил губы, и Вероника поспешила исправить оплошность. — Мне вообще кажется, что с некоторыми названиями у нас в стране не всё в порядке.
— Правда?! — почему-то обрадовался этому её заявлению Игорь. — Интересно. Например?
— Ну, например, — она слегка улыбнулась, — например…
— Например: наконец-то вы улыбаетесь. Браво. Что и требовалось доказать! — Игорь негромко захлопал в ладоши. — Ну, ну, например… Я слушаю.
— Ну, например, — она, продолжая улыбаться, огляделась по сторонам, нагнулась к окну. Внизу люди в военной форме выносили из микроавтобуса с затемнёнными стёклами деревянные ящики и загружали их в распахнутое подбрюшие самолёта. — Например, вон видите, солдаты разгружают автобус. А знаете, как этот автобус называется? — Она не стала дожидаться ответа. — Газель. Га-зель! Кому могла прийти в голову мысль назвать это транспортное убожество именем самого грациозного в мире животного? Разве нет?
— Жаба — самое подходящее имя этому «микрика», — хохотнул Игорь, — и то с опаской оскорбить безобидное земноводное. И вы посмотрите, что делается, — он вдруг приник к окну рядом с Вероникой, — посмотрите, что на ящиках написано? «ОСТОРОЖНО! СТЕКЛО!!!»! Это что же? Мы в Америку уже и стекло ввозим? Больше, что же, нечего? Стеклом торгуем? Ха-ха-ха. Доо-ожили!
Но когда он увидел вокруг «жабы» военных с автоматами наперевес, улыбка с его лица спала:
— Пойдёмте, Вероника. Объявили посадку. Должно быть, стекло это очень уж антикварное. Или золотое. Никак не меньше. Как вы полагаете?
Вероника никак не «полагала», ей было всё равно — слёзы вновь начинали заявлять о своей независимости. До объявления диктора в ней теплилась дурацкая надежда: что-нибудь произойдёт, господь о ней вспомнит, посодействует и не придётся так бесконечно далеко улетать от мужа. А со словами: «Граждане пассажиры, объявляется посадка на рейс номер…» всё кончилось, вернее всё началось заново: горький ком в горле возобновил своё подлое расщепление на атомы слезинок, и те, взбираясь по непросохшим ещё протокам, принялись заполнять пустоты глазниц.
С Игорем они больше не увиделись: все восемь часов она проспала. А жаль.
В аэропорту её встречали — Вероника заметила это ещё на таможне, когда бойкая негритянка демонстративно вежливо сортировала вновь прибывших пассажиров по пропускным отсекам.
Церемония прохождения границы заняла около получаса, и всё это время за стеклянной перегородкой в шумной толпе встречающих, облокотясь на тележку, стоял человек в панаме со щегольскими, любовно ухоженными усиками. В поднятой над головой руке он держал табличку с надписью: «Встречаю Веронику и Юлию». Выйдя в зал, Вероника подошла к человеку с усиками:
— Здравствуйте.
— Хай, вы, если не ошибаюсь, Юлия?
— Ошибаетесь. Вероника.
— Хай, Вероника. Мей ай хелп ю?
— Конечно, можете, а то я уж начала волноваться…
— Не надо тратить нервы, они не восстанавливаются, — парень подхватил пакет с шубой, поставил на свою тележку. — Ну вот, всё о’кей. Бай.
Он отошёл на несколько метров и застыл с поднятой в руке табличкой.
«Юлией» оказалась молодая женщина в спортивном костюме. Их встреча с «усиками» не отличилась разнообразием и произошла точно по такому же, что и с Вероникой, лекалу: «Хай. О’кей. Бай». После чего парень развернулся и, ловко маневрируя, стал пробираться сквозь толпу к выходу.
Вероника двинулась за ним: не упустить его из виду оказалось делом нелёгким.
Многоэтажный, безалаберный, бесцветный от палящего солнца нью-йоркский аэропорт напоминал небольшой действующий вулкан. Вероника растерянно огляделась по сторонам. На какое-то мгновение ей показалось, что людская лава вот-вот снесёт её с ног, растворит в себе и беспомощной песчинкой понесёт, куда глаза её уже никогда глядеть не будут.
Она вздрогнула, когда могучего телосложения чернокожий человек тронул её за плечо.
— Здравствуйте, Ве-ро-ника, — произнёс он по складам. — Меня зовут Стив. Немножко растерялись, да? Первый раз в Штатах? Мне сказали, вы говорите по-английски. Это правда? — Стараясь произвести хорошее впечатление, он широко улыбался, демонстрируя два ряда неправдоподобно белых зубов.
— Это правда, по-английски говорю. Здравствуйте, Стив. Да, в Штатах я впервые и, признаться, немного растерялась. Спасибо за встречу. Не потеряем? — Она следила за перемещениями человека с усиками.
— Да вы отдохните теперь, дорога была неблизкая. Я своё дело знаю.
Он подвёл её к широченному чёрному кадиллаку, открыл дверцу, усадил на заднее сиденье, сам с трудом втиснулся на шофёрское место. И когда человек с усиками подвёз свою коляску к золотистого цвета «Тойоте», закинул пакеты в багажник и стал выбираться на окружную дорогу, сказал:
— Ну вот, теперь и мы поехали. Сейчас он нас привезёт куда надо — нам и за дорогой следить не придётся: бесплатный шерп. — Должно быть, по местным понятиям это была достойная шутка, потому что Стив захохотал и, не обнаружив на лице спутницы ожидаемого восторга, поинтересовался: — Вы знаете, кто такие «шерпы»?
Вероника знала, «кто такие шерпы», но смешного тут — хоть убивай — ничего усмотреть не могла: несчастные в общем-то люди, вынужденные за ничтожную плату по прихоти любителей горных восхождений носить за ними тяжёлый груз и постоянно подвергать свою жизнь смертельной опасности. Она не ответила.
Дальше ехали молча. И только нескоро, когда, выплывая из тумана силуэтами небоскрёбов, на них стал надвигаться Нью-Йорк, Стив сказал:
— Шерпы — это самые счастливые люди на свете и самые смешные: ходят по горам, дышат горным воздухом, любуются красотами Земли и требуют, чтобы им за это деньги платили. Разве не смешно, Ве-ро-ника?
— Смешно, Стив. Только я что-то нашу «Тойоту» не вижу, — она беспокойно огляделась по сторонам.
— А вам и не надо её видеть: ничего в ней хорошего нет — старая японская уродинка. Мне и даром такая не нужна. То ли дело этот бомбовоз! — Он любовно ударил ладонью по щитку приборов своего автомобиля и захохотал: — Это я треплюсь, Ве-ро-ника, вон она, ваша «Тойотка» сейчас за нами, за три машины по соседней полосе. Видите? Не волнуйтесь. Я своё дело знаю. Тоже, как шерп: ничего не делаю, катаюсь на машине и денег за это требую. — И он захохотал ещё громче. — Сейчас её вперёд пропустим, чтобы вы не волновались. Ну-ка, япошка, — Стив закричал так громко, что водители соседних машин стали испуганно на него поглядывать, — ну-ка, давай вперёд, япошка, а то мы волнуемся с Ве-ро-никой!
В следующий раз Стив заговорил, когда они вслед за золотистой «Тойотой» оказались в окружении орущей толпы, среди многочисленных друг на друга наступающих торговых рядов, лотошников, парикмахерских, обувных киосков, забегаловок, фруктовых и ювелирных лавок… Всё это крепко пахло, кипело, бурлило, зазывало яркими русскоязычными рекламами. Одесса — не Одесса, Ростов — не Ростов. Ни рыба ни мясо: соевые бобы на рыбьем жире.
— Это наша большая достопримечательность: маленькая Россия. Здесь нас по-английски не поймут. Вы будете моим переводчиком, Ве-ро-ника, — и он опять захохотал.
«Тойота» припарковалась у входа небольшого магазинчика с названием «Сибирский мех». Человек с усиками достал из багажника пакеты и вошёл в магазин.
— Ну вот вы и приехали, Ве-ро-ника. Из России в Россию. Стоило так долго лететь на самолёте, — Стив вынул ключ из зажигания, вместе с визитной карточкой протянул Веронике. — Здесь адрес и телефон. Карта Нью-Йорка в бардачке. Я всегда к вашим услугам. Жаль расставаться.
— Спасибо, Стив, — Вероника пожала его огромную руку. Ей вдруг показалось, что с этим чернокожим великаном они знакомы уже очень давно.
— До свидания, Ве-ро-ника. Мне говорили, что русские женщины хороши собой, но я никогда не думал, что до такой степени. — Он захохотал, не без труда вылез из машины и смешался с толпой.
Места для парковки поблизости не оказалось, Веронике пришлось отъехать от магазина довольно далеко. Когда она вернулась к «Сибирскому меху», золотистой «Тойоты» видно не было.
«С трудом» подбирая английские слова, Вероника обратилась к подскочившему к ней продавцу:
— Э-э-э… мне, пожалуйста, что-нибудь не длинное… э-э-э-э… выше колен, если можно, э-э-э…
— Можно, мадам, конечно можно. Вы правы: такие ножки грех прятать. Я весь перед вами на ладони, всё, что могу и не могу. Вот, прошу вас, — он раскинул на прилавке норковый полушубок, — лучше не бывает. Только, мадам, говорите по-русски. Я же вижу — вы наша. Я сам с Москвы, с улицы Ленинский проспект.
Вероника улыбнулась, погладила мех, тронула бирку: город Тобольск, Производственное объединение «Союзмехэкспорт».
Продавец подтвердил:
— Да, да, наша, наша, не сомневайтесь. Мех — экстра-класс. Советское — значит шампанское. Но шить не научились. Мы их покупаем и перешиваем. Ну и, конечно, немножко меняем цену, — он виновато склонил набок голову. — Бизнес, сами понимаете. Но немножко. Самую малость. Наденьте, мадам, и посмотритесь в зеркало: глаз от себя не оторвёте.
Вероника примерила шубку, покрутилась перед зеркалом: действительно красиво.
Продавец засуетился:
— Ой, я умру. Нельзя быть такой красавицей. Вы почище любой богини, верьте мне, я разбираюсь.
— А если что-нибудь подлиннее? — Вероника оглядела помещение магазина, подошла к стенду с шубами.
— Подлинней? Хотите всё-таки прятать ноги? Ну что ж, ваше желание — закон, хотя в данном случае я против. Вот, прикиньте вот эту норочку, не ошибётесь. Будет подороже, зато как вы хотите: без ног. Подуйте на подшёрсток, подуйте, вы видите качество! Ей сноса не будет: она вчера ещё бегала.
— А ещё подлинней?
Покупательница попалась дотошная. На прилавке ворох шуб разной длины и окраса рос на глазах, а она всё никак не могла ни на чём остановиться: покороче, поуже, пошире, посветлее…
Ну что? Пора сматывать удочки? Всё, что можно, она выяснила: мех из города Тобольска, Союзмехэкспорт, база такая-то, год такой-то… И что дальше? А дальше вот что: ровным счётом ни-че-го: командировка окончена, следствие по делу об убийстве Алексея Гривина не продвинулось ни на йоту, надо звонить Стиву, компостировать билет на ближайший московский рейс. Вот и всё, что «дальше». Не покупать же в самом деле ворованную шубу. Стоило ломать копья? Летать через океан? Часами рыдать, пугая ни в чём не повинных пассажиров? Кто-то в стране победившего социализма ворует шубы. Кто-то в другой стране развитого капитализма их перешивает, удорожает и продаёт: «Бизнес, мадам», у них это так называется. Ну и какая здесь новость, какое великое открытие и при чём тут Московский уголовный розыск? А то никто не знает, что в России воруется всё, что даже хорошо лежит, уж не говоря о том, что лежит плохо… Или так: не ворует в России только тот, кто не ворует, а таких нет.
Продавец продолжал подносить норковые манто, что-то беспрерывно при этом говорил, про ноги, которые нельзя показывать… разве у неё такие уж плохие ноги… или наоборот — которые нельзя скрывать?.. тоже глупо и бестактно… потому что первое, что она сделает по прибытии в Москву — скажет мужу о своей любви, о бесконечной своей любви и о том, что без него нет жизни, и не надо, без него — не надо…
— Мадам, вы меня слышите? Мадам, — донёсся до неё голос продавца. — Мадам, прошу прощения, вы о чём-то задумались, я понимаю, но мне при этом как: продолжать носить шубы или вы уже на чём-то остановитесь?
— Да, да, конечно остановлюсь… остановилась… я к вам обязательно зайду, не надо больше носить, спасибо, я в гостиницу за деньгами… спасибо.
— Не за что, мадам, это моя работа. Буду ждать. Вы хорошо понимаете в шубах. Соотечественникам у меня предусмотрена скидка, даже себе в убыток: ничего не поделаешь — ностальгия.
У выхода Веронике пришлось задержаться — дверь перегородили четыре худосочных китайца: кряхтя, пыхтя и лопоча что-то по-своему, они пытались затащить в магазин небольшой деревянный ящик: дверной проём был слишком узким, ящик, по всей видимости, слишком тяжёлым, а носильщики, похоже, были не слишком Шварценеггеры. На улице рядом со входом в «Сибирский мех» своей очереди дожидались ещё несколько таких же ящиков. «Несчастные китайцы, — проходя мимо успела подумать Вероника, — нелегко им приходится на чужбине». Она направилась было к «своему кадиллаку», как вдруг… остановилась. И замерла. Этого не могло быть! Она не верила своим глазам: аккуратной стопочкой друг на друге расположились те самые ящики, которые в Москве под охраной автоматчика загружали в её самолёт советские солдаты. Она обошла ящики со всех сторон. Нет, это не галлюцинация, сомнений никаких: те самые, новенькие, ладно сколоченные, с маркировкой «ОСТОРОЖНО! СТЕКЛО!!!» по бокам. И при чём здесь, скажите на милость, меховой магазин? И как всё это прикажете понимать? Она только что, минуту назад оглядела в магазинчике каждый закоулок и могла поклясться: не было там даже намёка на торговлю стеклом, да ещё к которому относиться надо «осторожно». Ничего, кроме норковых шуб, там не было! «Интересное кино», как говорит по любому поводу и без оного её пятилетний сын Севка Мерин: «Сева, иди мой руки». — «Интересное кино. А если они у меня чистые?» — «Всеволод, садись завтракать». — «А если я сыт? Интересное кино!»
Да, «кино» действительно обещало быть интересным. Во всяком случае начало выглядело захватывающе.
Дождавшись, когда китайцы загрузят в «Сибирский мех» всё «Стекло» и смоются, Вероника вернулась в магазин. Продавец кинулся ей навстречу:
— Я ни секунды не давал себе сомнений, что вы вернётесь, мадам. От таких шуб не уходят с пустыми руками.
— Да, я вернулась… прошу меня простить… э-э-э… Ваше имя?..
— Как? Я не представился?! — испугался продавец. — Это вы меня простите: так измотаешься за день — всякое приличие уходит. Марк, — он поклонился. — Марк Львович, с вашего позволения. Можно просто Марк. У нас в Америке отчества не практикуются.
— Очень приятно, Марк, меня зовут Вероника. Я вернулась… увидела, вам завезли стекло, а я как раз собираюсь приобрести сервиз… подарить хотела… на день рождения… подумала… может быть… думаю…
— А-а-а-а, нет, мадам, нет. Должен вас разочаровать: это такое стекло, которое и не продаётся вовсе. Просто надпись такая. Извините, если вас это огорчит. — Марк и сам сделал расстроенное лицо. — То есть, я хочу сказать, это стекло, конечно, но оно… э-э-э… как сказать… техническое. Техническое стекло, — повторил он, явно обрадовавшись удачно найденному определению содержимого деревянных ящиков, — вам не подойдёт, мадам, очень сожалею. Тысячу извинений. А что касается сервиза — это я вам могу устроить, даже с большим удовольствием: помочь красивой мадам — это, знаете-ли… — и будучи не в силах выразить словами степень удовольствия от помощи красивой мадам, Марк поднял обе руки вверх, склонил голову набок и закатил глаза. — Его можно приобрести у моего племянника, я вам покажу, он здесь через два квартала по этой же стороне торгует. Яша. Скажете, что от меня, от Марка Цавановича, он сделает хорошую скидку. Соотечественникам он всегда это делает. Хотите, провожу?
От провожаний Вероника с благодарностью отказалась, но познакомиться с Яшей и поприцениваться к выставленным на продажу сервизам она себя заставила. И на повестке дня возникло ещё одно «интересное кино»: стекольная лавка совсем рядом, а «ОСТОРОЖНО! СТЕКЛО!!!» завозят в лавку меховую. Прав, ой как прав, оказывается, пятигодовалый Всеволод Игоревич Мерин: кино случается очень даже интересное.
И Вероника твёрдо решила во что бы то ни стало дождаться развязки этого интересного кино.
Ресторан сочинской гостиницы «Жемчужная» был переполнен. На пределе возможного работали мощные усилительные агрегаты. Оркестранты не успевали переворачивать ноты — мелодия за мелодией, одна, не дожидаясь завершающего аккорда предыдущей, переходила в последующую, поющие девицы, от усердия не всегда попадая в ноты, не жалели голосовых связок.
Мила Логинова была в ударе. Даже обычно хмуроватый, видавший виды бармен перестал жонглировать бутылками и от восхищения надолго разинул рот. Мила танцевала красиво: строго и в то же время вызывающе сексуально. Короткое, лёгкое, цвета морской волны платье, плотно, без единого зазора облегающее её загорелое, не обременённое возрастными излишествами тело, длинные, в такт музыки развивающиеся волосы, её ноги, ноги её и ещё раз её ноги — всё это производило на посетителей сильное, нескрываемое впечатление. Даже саксофонисты — заносчивые баловни любого эстрадного оркестра, невольно поддавшись общему восторгу, пытались выжать из своих инструментов несвойственные им звуки. Даже обычно неподвижный, знающий себе цену привозной тенор выхватил стойку с микрофоном и, подражая западным рок-звёздам, неуклюже заходил по сцене.
Сергей Бельман рядом с Милой выглядел робким, берущим первые уроки танца школяром.
У буфетной стойки молоденький официант дал волю своему любопытству.
— А этот-то кто с ней, Олександр Порфирьевич? — обратился он к старшему товарищу по разноске подносов и разбавлению спиртных напитков. — В прошлую смену вроде другой был?
— С прошлой смены, Вась, двое суток прошло. Такая женщина за это время четверых меняет.
— Хорошая тёлка. Я бы стал, — молоденький понимающе цокнул языком. — А вы, Олександр Порфирьевич?
— Вытри слюни, Вась, это не наше ведомство. Мальчик за ней из Москвы приехал. Слыхал про такой город? Из МУРа.
— Что вы говорите? Обидно, — расстроился Вася, — отлеталась, значит, птичка?
— Этого я не знаю. И тебе не советую: дольше проживёшь. Два по сто, бутылку пива и шампанское. — Олександр Порфирьевич протянул буфетчице чеки, давая понять Васе, что разговор окончен.
…Ночью в тишине небольшого уютного номера Мила и Сергей Бельман были одни. Они не зажигали свет. Зеленоватого лунного отблеска из раскрытого окна было достаточно, чтобы ориентироваться в ограниченном пространстве современной односпальной постели: Мила не стеснялась своей наготы, слёз восторга; Бельман жадно ловил её губы… Они вели себя, как люди давно, хорошо и с удовольствием знакомые.
Через открытую дверь балкона доносилось отдалённое стрекотание цикад, сопровождаемое гулкими, нарастающими и рассыпающимися звуками морского прибоя.
Потом они лежали рядом, неподвижно, оба с закрытыми глазами.
— Сенечка, милый, что со мной? Я как во сне. Я люблю тебя, Сеня, люблю, слышишь? Слышишь?
— Слышу. А Чибилина?
— Юра приятель. Он ревновал меня к Лёшке Гривину. С Лёшкой встречалась, мы с ним в одном детдоме росли, думала — любовь. Но нет, это так. Это не то. Сенечка, милый, я люблю тебя. Не бросай меня. Не бросишь?
— Ну вот ещё. «Бросишь». Я нашёл тебя, девочка. Нашёл. А ты — «не бросай».
— Ты думаешь, я такая, да? Думаешь, такая? Думаешь, со мной просто, со мной все так, в первый день, да? Так думаешь?
— Ничего я не думаю. Не думаю я так. В первый, в последний — какая разница? Я думаю, что мне хорошо с тобой — тут и думать нечего. А в какой день…
— Я люблю тебя, милый мой, слышишь, люблю.
Мила обвила его голову руками…
Полная луна высвечивала морскую рябь уходящей в никуда золотистой дорожкой.
Двое суток непрерывного наблюдения за входом в магазин «Сибирский мех» понадобилось Веронике, чтобы «интересное кино» сдвинулось с мёртвой точки и приступило к своему не менее «интересному» продолжению. Это были нелёгкие 48 часов. Днём и вечером выручали разбросанные повсюду бесконечные забегаловки, кафешки, ресторанчики, продовольственные магазины и прочие «съедобные» заведения. Днями она ела то, что называлось сосисками, пила напоминающий чай кофе, читала жёлтую прессу (другого цвета прессы здесь не было), ходила взад-вперёд, туда и обратно по Брайтон-Бич. Вечерами она снова ела то, что называлось шаурпой, пила напоминающий кофе чай, читала жёлтую прессу, ходила, ходила, ходила… А вот ночами… Тут уж, как говорится, в старости будет что вспомнить: тринадцать и семь раз за каждую ночь соответственно она отказывала остронуждающимся бывшим соотечественникам в желании провести с ней время: в тепле; в тесноте, но не в обиде; в хорошей компании; в уютном местечке; с пользой для дела; вдвоём; втроём; в настоящем еврейском ресторане, а не в этом говне за бокальчиком, за рюмочкой, за чашечкой и т. д. и т. п. Восемнадцать раз её отказы с откровенным непониманием приглашающих сторон тем не менее принимались. Дважды, дабы избежать принуждения, пришлось обращаться за помощью к редким трезвым прохожим.
Но недаром говорится, что Бог любит троицу. На третьи сутки сонной, падающей с ног Веронике несказанно повезло: у входа в «Сибирский мех» совершил остановку грузовой, покрытый синим пластиком «Мерседес». Из него вышел чёрный человек, открыл заднюю дверцу машины, оттуда высыпали ещё несколько не менее чёрных людей. Дверь мехового магазина как по волшебству гостеприимно перед ними распахнулась, чёрные люди стройным гуськом вошли в помещение и через какое-то время принялись выносить оттуда деревянные ящики с маркировкой «ОСТОРОЖНО! СТЕКЛО!!!» и загружать их в «Мерседес».
Вероника метнулась в ближайшее кафе.
— Простите, я могу от вас позвонить?
Из-за шторки появилось небритое лицо мужчины средних лет. Он некоторое время внимательно изучал вошедшую и только после этого, не выходя из своего укрытия, заговорил, мелким горохом застревая на букве «р».
— Если я не ошибаюсь — вы попросили разрешения позвонить по телефону. Я правильно вас понял?
— Да. Можно?
— Прошу прощения, я здесь недавно и ещё не очень хорошо по-ихнему петрю. Сам я из Союза, из белорусской деревушки «Мажоры», что под Гродно, там все говорили по-русски. И я тоже. Потом мне сказали: «Арик, ты белорус, говори по-нашему». Я выучился говорить по-нашему. Потом я переехал в Херсон, а там уже ни по-нашему, ни по-русски никто ничего. Я выучился по-херсонски — это не так сложно. А здесь по-херсонски никто, а по-русски только на Брайтоне. А так, где чего ни попросишь — «нот андестанд», не понимаем. Ничего не понимают, хоть ты тресни. Вот теперь выучиваюсь по-ихнему а это уже-таки так сложно. Поэтому я — не быстро, я, извиняюсь, уже не такой мальчик, как раньше, это по моему лицу видно, не делая мне комплиментов. Хотя многие говорят, что мне мой возраст дать нельзя. А по-вашему, сколько я уже копчу этот воздух?
— Я прошу прощения, — взмолилась Вероника, — мне нужно срочно позвонить…
— Ну так что же вы молчите? — Арик в ужасе всплеснул руками. — Вот аппарат. К вашим услугам. Но до России вам позвонить не удастся, у меня только ихняя линия.
— Меня это устроит.
Не спуская глаз с «Мерседеса», она достала визитную карточку Стива, набрала номер телефона. Ответили неестественно быстро.
— Вы позвонили в Нью-Йоркское отделение Интернациональной полиции. Пожалуйста, представьтесь и назовите цель вашего звонка.
Голос в трубке один к одному совпадал с голосом Стива и Вероника закричала:
— Стив! Здравствуйте. Вы мне срочно нужны…
— Вы позвонили в Нью-Йоркское отделение Интернациональной полиции. — Вновь донеслось из трубки. — Пожалуйста, представьтесь и назовите цель вашего звонка.
— Добрый день, меня зовут Вероника Мерина, мне срочно нужно поговорить с вашим сотрудником Стивом Брайаном. О цели моего звонка я скажу…
— Вы позвонили в Нью-Йоркское отделение Интернациональной полиции. Пожалуйста, представьтесь и назовите цель вашего звонка.
Вероника швырнула трубку и, не поблагодарив «белоруса Арика», выскочила на улицу.
Чернокожий водитель «Мерседеса» расплачивался с чернокожими грузчиками и, похоже, собирался отчаливать.
Решение пришло молниеносно.
Надежда на американский Интерпол канула в вечность.
Теперь вся надежда была на американское автомобилестроение: только бы не подкачал огромный чёрный кадиллак.
…Курчавая, белокурая девочка Никочка Калашникова с самого раннего детства обожала автомобили. Она начала их коллекционировать, когда само слово это — коллекционирование — произнести вслух ей никак не удавалось. Услышала она непонятное слово это впервые от отца, когда тот, по её просьбе «подалить маленькую мафынку», подарил сразу несколько, сказав при этом: «Ну вот, теперь ты у меня коллекционер». Никочка тогда не поняла — кто она у него теперь, — но слово запомнила. И очень этим словом гордилась. А вот выговорить… Всем родным и знакомым, появляющимся в доме родителей, она первым делом сообщала: «Я тепель у папы колекилель, подалите мне мафынку». И мало кому удавалось отказать белокурому «колекилелю» в её просьбе. Поэтому не удивительно, что ко времени поступления в школу машинок этих собралось видимо-невидимо, и все они, тщательно разобранные и изученные, долго потом пылились по всем углам квартиры.
В пятом классе, давно уже к этому времени наловчившись выговаривать трудное слово, она записалась в открывшийся при школе мотокружок, где оказалась единственной представительницей немужского пола: все её подруги увлекались кто чем: кройкой, шитьём, пением в хоре, на худой конец домоводством, но только не мотоциклами. Освоив материальную часть и управление двухколёсным транспортом, «белокурый коллекционер» стала с интересом поглядывать на транспорт о четырёх колёсах и при каждом удобном случае обращала внимание папы на внешнюю красоту, внутреннее содержание и скоростные качества проносящихся мимо автомобилей. Но — увы: ни родители, ни их родные и знакомые по непонятным для старшеклассницы Вероники Калашниковой причинам так ни разу и не удосужились подарить ей хотя бы самое захудаленькое моторизированное передвижное устройство. «Хоть бы дрезину какую-нибудь, — мечтала она ночами, — ездила бы по рельсам».
Мечта её осуществилась, только когда она забеременела.
Муж, Игорь Всеволодович Мерин, прознав о тайной страсти жены к автомобилям, после объявления о неотвратимости его скорого отцовства, дабы не сдвинуться умом от радости, на следующий же день в строжайшей тайне от жены пустился во все тяжкие собирать денежные средства: в свободное от работы время подвязался носильщиком, мойщиком, уборщиком, подметальщиком, дважды за девять месяцев устраивался ночным «бебиситером» в дома зажиточных сограждан, наконец, выгодно продал купленные по случаю у какого-то фарцовщика настоящие американские джинсы. В результате, в благословенный день к родильному дому встречать роженицу с новорождённым младенцем он подъехал на новеньком «Запорожце». И тут же, в присутствии добротворящих медицинских работников, состоялся торжественный акт обмена: ему достался небольшой, благим матом орущий кулёк, а ей — непонятно откуда взявшийся в такое время года букетик её любимых нарциссов и ключи от собственного движимого имущества. И по усталому лицу роженицы невозможно было понять, чему же она радуется больше: счастливому ли исходу великого таинства — возникновению новой жизни, или этим ключам от уродливого плода инженерной мысли старателей из «залежной» социалистической Украины.
Надо ли удивляться тому, что, спустя годы, здесь, в Америке, виртуозное владение управлением автомобилями любой марки помогло Веронике держаться на достойной высоте в этой, казалось бы, заранее безнадежно проигранной гонке: её неуклюжий кадиллак уже более часа преследовал «Мерседес», переходил из ряда в ряд, вместе с параллельными потоками уходил вперёд, притормаживал, отставал и, проявляя чудеса маневренности, вновь догонял этого признанного лидера мирового автомобилестроения. Потерять же его из виду было трудно: даже на большом расстоянии он вырастал над остальным запрудившим дорогу транспортом неуклюжим синим шатром.
Тем временем постепенно темнело. Дорога осветилась тысячью разноцветных огней.
Чернокожий водитель с плоским на пол-лица носом и яркими вывернутыми губами давно заметил кадиллак с нью-йоркскими номерами. Он обратился к дремавшему рядом напарнику.
— Этот член за нами из Нью-Йорка. Я и уходил, и скорость сбавлял — висит. Мне это не нравится.
Напарник громко зевнул, повернул к себе смотровое зеркало, глянул на дорогу.
— Через двадцать миль стоянка. Встанем, поссым, разберёмся.
Вероника увидела, как «Мерседес» повёл себя малообъяснимо: не мигая поворотными огнями, съехал с трассы на узкую боковую дорожку под знак «Парковка». Перестроиться за ним она не успела, пришлось, нарушая все мыслимые скоростные пределы и правила движения, лететь в поисках разворота.
Она проскочила какой-то показавшийся ей беспредельным мост, миновала сложную, с перепадами высот развязку, вернулась на трассу и, до предела выжав педаль газа, очертя голову ринулась на поиски следующего разворота. «Господи, помоги мне догнать этих чернокожих чучел, — сжав зубы, громко взывала она к Богу, — Господи, помоги мне. Миленький, — обращалась она, поглаживая руль, к автомобилю, — миленький, не подведи…»
И удача, видимо, в этот день решила её не покидать: «Мерседес» с синим пластиковым шатром на спине стоял на парковке возле небольшого ресторанчика. Она выбрала удобную позицию, не выключая двигатель погасила габаритные огни. Руки дрожали. Ноги дрожали. Сердце рвалось наружу. Пришлось его ненадолго «вынести» на свежий воздух.
Водитель «Мерседеса» и его напарник закончили трапезу. Тот, постарше, что был за рулём, закинув ноги на соседнее кресло, курил с закрытыми глазами. Второй сложил недоеденное и недопереваренное в бумажные пакеты, рассовал по карманам кока-колу. Глянул в окно.
— Гиль, смотри, опять подъехал. За рулём баба, по-моему. Надо позвонить Броку пусть сам с ней разбирается.
«Гиль», не открывая глаз, достал из куртки записную книжку, швырнул напарнику.
— Звони.
Тот подошёл к стойке бара, взялся за телефон.
«Если “баба” — проблем никаких, — подумал водитель, — не было ещё в его жизни бабы, которая бы ему отказала: чёрная, белая, рыжая, узкоглазая — любая. И эту огуляет — почём зря. Ещё и спасибо скажет». — Он погасил сигарету, подошёл к окну: действительно, тот самый чёрный кадиллак. Любопытно.
Вернулся напарник, буркнул мрачно.
— Поехали.
— Что Брок?
— Сказал не церемониться.
Они вышли из ресторана.
Какое-то время «Мерседес» на большой скорости катился по трассе, затем опять свернул в сторону, запетлял по тёмной просёлочной дороге. Нет, оторваться от «бабы» никак не удавалось: прилипла, как к зубам дурная жвачка.
«Гиль» сбросил газ, резко ткнул ногой тормозную педаль.
— Сядь за руль. — Он достал из-под сиденья пистолет, положил в боковой карман, легко спрыгнул с высокой подножки, поднял руку.
Вероника остановилась, опустила боковое стекло. «Гиль» неторопливо подошёл, наклонился, внимательно оглядел салон.
— Мадам, наверное, сбилась с пути? Там висит знак «Только по пропускам». У мадам есть пропуск?
Пропуска у «мадам» не было. Вероника как можно шире улыбнулась:
— Вы правы, я, должно быть, заблудилась. Мне нужен… — Она назвала расположенный неподалёку городок.
— Это в обратную сторону, мадам. Доедете до 86-й и направо до магистрали, там указатели.
— Спасибо, выручили.
— Не стоит благодарности, мадам. Буду рад, если вы удачно закончите своё путешествие. — Он помедлил, показал зубы: они были ровные и белые. — А не согласится ли мадам задержаться на несколько минут? Я не спешу. Мы могли бы получить обоюдный отдых. Качество я гарантирую.
«Мадам» на отдых не согласилась, поспешно подняла боковое стекло, развернула свой транспорт и со взбунтовавшимся в очередной раз сердцем стала уносить ноги.
Чернокожий Гиль закурил сигарету, с долгим сожалением смотрел, как в вечерней мгле постепенно растворяются красные габаритные огни кадиллака.
Затем вернулся к своей машине.
— Ложная тревога: заблудилась девочка. Жаль, уехала. Я б её с удовольствием задержал ненадолго.
— А меня, а я, а меня… — загнусавил напарник.
— А потом и тебя. А как же? — Водитель смотрел на него ласково. — Куда ж я без тебя?
Рано утром следующего дня Вероника подъехала к красивому неамериканской архитектуры особнячку. Охранник провёл её в огромную комнату с лепным потолком, больше напоминающую зал приёмов, нежели рабочий кабинет средней руки чиновника торгового представительства.
Навстречу ей поднялся молодой человек с бесцветными глазами и безукоризненно ровно выбритым на черноволосой голове пробором. Он усадил Веронику в кресло, предложил на выбор кофе, чай, минеральную воду, «может быть, эту их кока-колу? Сам-то он эту гадость не пьёт, но, знает, многие отдают ей предпочтение»? Он постоянно держал на губах нечто, похожее на улыбку: в его понимании, очевидно, — высшее проявление сдержанной галантности. Внимание же, обеспокоенность и искреннее сочувствие, с которыми он слушал рассказ Вероники, можно было, не боясь покривить душой, смело отнести к образцам чиновничьего служения.
— Ай-яй-яй-яй-яй, — запел он красивым грудным баритоном, когда посетительница подошла к завершающей части своего взволнованного монолога. — Ай-яй-яй, какие события! Мы вам очень, очень благодарны, Вероника Евгениевна. Вы нам оказали неоценимую услугу. Поверьте, без преувеличения: не-о-це-нимую! Но подвергать себя такому риску впредь не стоит. Ни в коем случае! Здесь, в Америке, мы за вас несём ответственность. Так что уж, пожалуйста, не подведите. Теперь эти таинственные ящики вместе с их содержимым уже по нашей части. С Божьей помощью, верую, разберёмся. Договорились? — Губы на лице его коротко разошлись в стороны и тут же вернулись в прежнее, «рабочее» положение. — Ваша шифровка на имя Мерина уже ушла. Если понадобится наша помощь — всё, что можем. Хотя Интерпол, я знаю, работает бесперебойно. — Молодой человек поднялся, протянул Веронике руку. — И ещё раз: не подвергайте себя риску, забудьте про эти злосчастные шубы и тем более ящики: не всегда всё так благополучно заканчивается. Рад был познакомиться. А за важную информацию мы, уж поверьте на слово, найдём способ вас отблагодарить.
И они неожиданно одновременно громко рассмеялись. За время этой короткой встречи каждому из них удалось составить малоприятное впечатление друг о друге.
Кабинет одного из заместителей главного редактора газеты «Правда» был обшит деревянными панелями. На стене — портрет Горбачёва, на длинном полированном столе — хрустальные пепельницы, стаканы, бутылки «Боржоми».
Хозяин кабинета Дмитрий Ширяев, ранняя лысоватость и чёрный костюм которого говорили о серьёзности и сложности его занятий, а мешки под глазами — о давнем пристрастии к пиву и проблеме с почками, сидел в кресле. Игорь Мерин со свёрнутой газетой в руках нервно расхаживал по ковровым дорожкам.
— Пойми, Дима, шифровка Вероники из Нью-Йорка пришла на наш отдел, на моё имя и предназначалась только мне. Только! Шифровка пришла вчера, а уже сегодня у тебя сообщение! Вот, — он потряс газетой в воздухе, развернул, прочитал вслух: — «По сообщениям МВД. Сотрудниками органов внутренних дел обнаружена преступная группировка, занимающаяся кражей и нелегальной переправкой за границу меховых изделий отечественного производства. Ведётся следствие». Всё!!! Теперь сколько ни ищи — всё впустую: легли на дно, закрылись наглухо. А Ника сообщает, что там вовсе не в шубах дело, шубы — это чистой воды прикрытие, отмазка, не в них дело, а в ящиках…
— Постой, постой, в каких ещё ящиках, Игорь?
— В таких ящиках, Дима! В деревянных! Вывозят из Союза и отправляют в Штаты… В «Сибирском мехе» у них только склад, — Мерин говорил на повышенных тонах.
— Подожди, — Ширяев подошёл к стеллажу, ткнул клавишу приёмника. Зазвучала популярная мелодия. — Ничего не понимаю. При чём здесь сибирский лес?
— Не «лес», а мех, Дима. «Сибирский мех» — это меховой магазин наших эмигрантов в Бруклине. Туда привозят ящики, много ящиков, можно только догадываться — с чем! Потом их партиями куда-то увозят! У меня единственная зацепка — эти проклятые шубы! С ними уже четыре убийства: Гривин, Чибилин, кладовщик меховой базы, «Хозяин» с Таганки! А главное — Филина изуродовали!
— Коль, ты что, с ума сошёл? — взмолился Ширяев. — Какой ещё Филин?
— Ну Толя Филин, это мой сотрудник, его чудом не убили, он занимался этим делом.
— А хозяин? Чей хозяин, кто это?
Мерин рассвирепел. Сказал очень тихо:
— Дима, я к тебе не байки рассказывать пришёл. И не «ху есть ху» объяснять. Неважно кто. Убитый убийца — вот кто такой «Хозяин». Теперь доволен? Можно продолжать?
— Да что продолжать-то? Что? Ты от меня что хочешь?
— Кто?!! — заорал Мерин.
Ширяев или действительно ничего не понимал, или очень умело притворялся. Он долго, не мигая, смотрел на Мерина, потом сказал:
— Игорь, успокойся. И объясни мне, дураку: что «кто»?
— Кто писал?! — Мерин ткнул пальцем в газету. — Откуда информация?!
— Ну-у-ууу милый, — с облегчением выдохнул Дмитрий, — чего захотел. Этого тебе никто не скажет. Никогда. Ни за какие коврижки.
Мерин подбежал к нему, схватил за лацкан пиджака, зашептал:
— Дима, я тебя как друга детства прошу. Как юрист — юриста. С самого института я тебя ни о чём не просил. И не попрошу больше никогда, клянусь. Но сейчас…
— Ты зря стараешься, Игорь, — Ширяев оторвал от себя руки институтского товарища, пригладил помятый пиджак. — Я могу сказать, откуда информация, но это тебе ничего не даст. — Он помедлил. — Информация пришла через ТАСС. Мы ведь газета сам знаешь чья. Без тассовок ничего в печать не даём. Ни буквы.
Кто-то, ты меня прости, из твоего отдела по своим каналам передал в ТАСС, а они уже нам.
Мерин обалдело смотрел на улыбающегося приятеля.
— Этого не может быть.
— Нет, Игорёк, по-другому быть не может. И не смотри на меня так, не поверю, не до такой степени ты меня ненавидишь. Да, да, именно из твоего отдела кто-то работает на сторону. Так что советую пошерстить своих. Ищи «пророка» в своём «отечестве».
В комнате тускло помаргивала ночная лампочка.
На широкой тахте, укрывшись одеялами, тесно прижавшись друг к другу, сидели Мила Логинова и хозяин квартиры Сергей Бельман. Мила, надрывно всхлипывая, кулачками смешивая на лице тушь с тональным кремом, причитала:
— Я боюсь, Сенечка, боюсь, понимаешь? Я боюсь на улицу выйти. Сначала Лёшка Гривин, я думала: ну — несчастный случай, может, правда, сам в чём виноват. Теперь вот Юрка. Неделю назад, ты знаешь, мы с ним в Сочи на пляже лежали. Его убили, это точно, никакая это не дорожная авария, это точно, я знаю. Это Хропцов, Сеня, это он. Он, он, он… Хропцов — это страшный человек, он всех повязал, всех. Все на него работали, а теперь он убивает поодиночке. Завтра мы с тобой, Сеня, я чувствую. Он на меня сегодня так посмотрел — я поняла: всё, завтра я. Он же чист, Сеня! Он же чист, как стёклышко, всё же на мне висит, всё до последнего билетика, всё на мне! — сдерживая рыдания, она уткнулась в подушку.
Сергей потушил в пепельнице сигарету.
— Подожди, почему на тебе? Что ты такое говоришь?
— Да потому. По-то-му Сенечка! — Она села, запрокинула голову, вытерла мокрое лицо одеялом. — Он берёт запросы, получает у Тигунова разрешения, а мне говорит: «Отказ». Понимаешь? Это я людям отказываю: «Извините-простите, вам отказано». Он даёт мне записочку с другими фамилиями и домой, отдыхать. Всё. Он чист! Отработанный номер. Я перепечатываю, несу в компьютер, проверяю, обзваниваю… Он «ничего не знает». Он десять тысяч чистыми в день имеет, семь лет здесь работает, посчитай, а мне — духи, паразит, один раз только шубу подарил и то по госцене купил, я знаю. Всё же на мне висит! Это я, я по десять тыщ в день имею, понимаешь? А вчера так посмотрел — всё, он меня убьёт, Сеня, я чувствую, убьёт. И тебя не оставит, — она обвила руками его голову, прижалась всем телом, отчаяние её было неподдельным. — Сенечка, милый, что нам делать?
— Да ладно, знаешь, ты тоже… того… Кто кого убьёт — это мы ещё смотреть будем. Его, гада, замазать надо, будет как родной.
— Но как, Сеня, как? Как его замажешь? Ты его не знаешь, это страшный человек, страшный…
— Да ладно, «стра-а-шный», — передразнил её Бельман, — не страшнее смерти.
Есть у меня штучки разные — никуда он не денется: заглотнёт крючок что твой щурок хищный. Ты мне поможешь — и он у нас в кармане. Делов-то. Ну! Смертница! Давай ещё поживём чуток перед смертью-то? Нам ведь недолго осталось? — Сергей пытался её развеселить, обнял, погладил по мокрому от слёз лицу, но Мила была безутешна: она только охала и в отчаянии вертела головой.
На следующий день к зданию Международного отдела гражданской авиации Логинова подъехала рано, часы над входом показывали самое начало седьмого, на служебной автомобильной стоянке несколько машин выглядели одиноко.
Она вошла в приёмную, закрыла дверь на ключ, проверила кабинет начальника, Тигунова: нет, конечно, этот раньше одиннадцати не появится. Затем достала из сумки крошечную металлическую коробочку и принялась отвинчивать донышко стоявшего на столе Хропцова телефонного аппарата. Отвёртка не слушалась, выскальзывала из рук, падала, заржавевшие шурупы не поддавались. Она пристроила аппарат поудобнее, на коленях, нагнулась над ним, с головой ушла в работу, даже высунула язык от усердия. И вдруг тишину кабинета взорвал резкий звонок. Мила от неожиданности вскрикнула, не сразу поняла, откуда этот ударивший по ушам грохот, сняла трубку, сказала шёпотом: «Да? Аллё. Нет, его ещё нет. Хорошо, передам». После этого она долго сидела неподвижно: дрожащие пальцы не позволяли продолжить начатое дело.
Проснулся жёлтый попугай, недовольно заговорил: «Дура, дура, дура…»
Мерин и Сергей Бельман сидели в тесной аппаратной, заставленной различного назначения техникой.
Из магнитофона через приглушённые динамики доносилось трескучее шипение, прерываемое короткими паузами диалогов.
Мерин сидел с закрытыми глазами, пристроив голову на сложенные друг на друга кулаки. Сергей не отрывал взгляда от крутящихся дисков. При каждом возникновении голосов он вплотную приставлял ухо к магнитофону.
— Добрый день, Вилор Семёнович, это вас беспокоит Министерство энергетики.
— Да, добрый день.
— Я хотел бы узнать по поводу заявки на Дели. Вы сказали позвонить в пятницу…
— Совершенно верно, а сегодня пятница. Звоните завтра.
Долгое шипение, затем неожиданный резкий звонок. Бельман вздрогнул, от души выругался.
— Да.
— Будьте добры, Вилора Семёновича.
— Да, я.
— Добрый день, Вилор Семёнович.
— Добрый.
— Вилор Семёнович, вас беспокоит Сорокин Михаил, Михаил Никитич из СТД, я на прошлой неделе приносил заявку от нашего Союза, но вас не было и мне сказали, что вам передадут…
— Понятно.
— Ну вот я и хотел узнать, её надо было подписать у Тигунова Бориса Юрьевича, а мне сказали, что он в командировке, а потом я позвонил, сказали, что он вроде бы вернулся. Вот я и хотел узнать…
— Какая, вы сказали, организация?
— СТД.
— СТД? Это, напомните…
— Союз театральных деятелей.
— Да, да, помню, деятелей. Сорокин?
— Да, Сорокин.
— Это вы и есть?
— Да, я.
— Очень приятно. Вам надо обратиться к Логиновой Людмиле Николаевне.
— Логиновой?
— Да, Логиновой Людмиле Николаевне, или просто Миле, она у нас молодой сотрудник. У неё для вас все сведения.
— Спасибо. Всего доброго.
— До свидания.
Из динамиков снова понеслось шипение. Мерин встал, покрутил затёкшей шеей:
— Серёж, поставь еще разок.
Бельман включил перемотку. Зазвучал повтор только что прозвучавшей записи.
— Да?
— Будьте добры, Вилора Семёновича.
Саша Александров открыл дверь, дождался окончания диалога, протянул Мерину лист бумаги.
— Шифровка из Нью-Йорка от Вероники. — Он трудно дышал, казался взволнованным.
Мерин прочитал шифровку, тяжело опустился на стул.
Из динамиков доносился недовольный голос Хропцова.
Мила опаздывала.
Она махнула перед носом охранника пропуском, взбежала по лестнице, промчалась длинным коридором, достала из кармана ключ. Слава тебе, господи, темно, значит, «этот» ещё не приходил. Ступила в приёмную и… невольно вскрикнула: в кресле, в тёмной с опущенными шторами комнате кто-то сидел. Она зажгла свет.
— Ой, Вилор Семёнович, как вы меня напугали. Дверь была закрыта. Вас кто-то запер? — Она прошла к своему столу.
Хропцов молчал, не поднимаясь, не сводя с неё глаз.
Мила выложила из сумки зеркальце, щётку, губную помаду, пудру, тщательно пригладила волосы.
— Что-нибудь случилось?
Хропцов не отводил от неё взгляд.
Долгая, похожая на гипнотический сеанс пауза затягивалась: гипнотизёр молча, методично убивал взглядом подопытную. Та, не поддаваясь его «чарам», нервно ёрзала на стуле, подкрашивая глаза кривыми чёрными линиями.
Мила сдалась первой.
— Непонятно. — Она пожала плечами, взяла со стола стопку напечатанных листов, направилась в кабинет Тягунова.
Хропцов резко откинул отлетевшее к стене кресло, подошёл к двери, два раза щёлкнул замком. Затем он повернулся и сильно, с коротким свистящим замахом ударил её кулаком в лицо.
Мила, выронив веером разлетевшиеся бумаги, без единого звука рухнула на пол, гулко ударившись головой об угол аквариума.
«Мало, мало, мало…» — засуетился потревоженный жёлтый попугай.
Очнулась Мила за рулём своего автомобиля на Ленинградском шоссе, беспорядочного и многолюдного в этот час. Как она здесь оказалась, как вышла (выбежала? может быть, её вынесли?) из здания международного отдела, как оказалась в машине, завелась, как выехала на проспект — всё это осталось вне её сознания. Она взглянула на спидометр: на щитке приборов возникло со звериным оскалом лицо Хропцова, потом его сменили цифры — сто с лишним километров в час. Вот и хорошо. Так и надо. Скорее бы врезаться во что-нибудь, разбиться насмерть и никогда больше не вспоминать того, что случилось.
Громко рыдая и размазывая по лицу грязные слёзы, мёртвой хваткой вцепившись в руль, Мила не разбирала дороги. Вперёд, вперёд и как можно быстрее! Куда «вперёд» она и сама толком не знала.
У светофора, мельком взглянув в зеркальце, она едва не потеряла сознание: на неё смотрела незнакомая, страшная женщина с оплывшим лицом, всклокоченными волосами и перекошенным ртом.
Рядом с ней на светофоре затормозила чёрная «Волга». Двое парней смотрели на неё, подавали какие-то знаки, но парализовавший её страх не позволял оторвать глаза от заляпанного грязью лобового стекла. Не дожидаясь разрешающего знака светофора, она нажала на газ. Чёрная «Волга» ринулась вдогонку и теперь неотступно следовала за ней. Мила несколько раз сворачивала с главной дороги, разворачивалась через двойную осевую — нет, оторваться от преследователей не удавалось. Погоня загнала её в совершенно незнакомый район Москвы. В какой-то момент ей показалось, что «Волга» отстала. Она затормозила у телефонной будки, хотела выйти, но неизвестно откуда возникшая чёрная машина обогнала её, проехала несколько метров вперёд, визгливо остановилась. Из неё выскочил широкоплечий, в синей японской «аляске» парень и побежал ей навстречу.
Мила захлопнула дверцу, бешеным спуртом рванула с места и в который уже раз, вопреки всем мыслимым правилам дорожного движения, развернувшись через две осевые линии, помчалась неизвестно куда.
Округа оглушилась омерзительным скрипом тормозов, многоэтажной руганью, гудками, милицейскими трельками.
Парень кинулся назад, вскочил в уже отъезжающую «Волгу».
Гонка продолжилась.
Любая нависающая над человеком опасность, тем более смертельная, хороша тем, что в этот момент в поисках спасения до предела обостряются его мыслительные способности. Так случилось и с Милой Логиновой. Вряд ли в иной ситуации ей пришла бы в голову столь отнюдь не очевидная догадка, а тут — пожалуйста, будьте любезны: надо заехать на заправочную станцию, в гущу народную, а далее — уже смотреть по обстоятельствам. И когда впереди по правой стороне улицы она увидела спасительный указательный знак бензиновой кормёжки, желание её побороться за свою жизнь удесятерилось, а силы для достижения этой цели как минимум удвоились.
Заправив бак горючим, она отъехала в сторону, огляделась. Чёрная «Волга» терпеливо ждала её неподалёку на выезде. Оба, и водитель, и пассажир смотрели в её сторону. Мила вышла из машины, достала из-под сиденья щётки, кое-как приладила их к разбухшим от грязи поводкам. К ней подскочил молоденький, в засаленном пальто парнишка.
— Могу помыть, финский шампунь, недорого. Хотите?
Конечно же Людмила этого очень хотела. Для неё появившийся в этот момент худенький чистильщик был не просто провозвестником начинающегося в стране частного предпринимательства. Для неё он явился по меньшей мере Судьбой, перстом указующей.
— Отъехайте, отъехайте, — распоряжался между тем «Перст», — пять минут и будет как новая. — Он с лёгкостью фокусника извлёк из глубокого кармана штанов баллон и стал покрывать стёкла пушистой пеной. — Отъехайте, я вам не помешаю».
Мила отвела машину в сторону, спросила, кивнув головой в направлении диспетчерской будки:
— Не знаешь, там есть у них телефон?
— Телефон-то есть, но они злые как собаки, — паренёк с удовольствием поделился своим знанием особенностей местных порядков. — Вон автомат за углом. Дать монетку?
— Спасибо, не надо.
Мила вошла в будку, на дверях которой висела табличка с надписью «Не входить».
— Закрой, закрой дверь! Читать умеешь? — Женщина в дублёной безрукавке, не поворачивая головы на вошедшую, наклонилась к микрофону. — Водитель 16–64, уберите машину. Уберите машину! Я вас заправлять не буду. Водитель 16–64! — Она зыркнула на Милу. — Я сказала, закрой дверь!
Мила пустилась в объяснения:
— Понимаете, мне нужно позвонить. Очень нужно.
— Я сказала, закрой дверь! — женщина встала, изготовилась к рукопашной.
— Мне нужно позвонить в милицию. За мной гонятся.
— В милицию звони! — не меняя приказной интонации, разрешила женщина и вернулась к микрофону: — Водитель 16–64, я кому сказала уберите машину!?
Мила подошла к телефону и увидела в окно, как чёрная «Волга», описав полукруг, подъехала к заправочной колонке и встала за «Запорожцем», водитель которого заливал бензин в канистру. И когда «Волгу» запер подъехавший сзади микроавтобус, она поняла, что это её шанс и другого такого может не быть. Она бросила трубку, подбежала к своей машине, села за руль и, сорвавшись с места, понеслась прочь.
Протиравший заднее стекло паренёк пробежал, уцепившись за бампер, несколько метров, упал.
— Эй, ты что!? Эй!! Во, б…, что делает! Чуть не убила! Во……! — он выругался не по возрасту подробно и стал собирать раскатившиеся в разные стороны баллоны.
Детина в синей «аляске» подскочил к «Запорожцу», выхватил из рук хозяина шланг, веером полоснув округу мощной струёй бензина, отшвырнул канистру и, навалившись всем телом, покатил маленькую машинку.
Обалдевший от такой наглости, с ног до головы облитый бензином, хозяин «Запорожца» повис на обидчике.
— Козёл! Ты что делаешь, козёл?! Во, козёл!!!
Общими усилиями они оттащили машинку в сторону, освободили проезд. Парень в «аляске» легко стряхнул с себя запорожского водителя, вскочил в набиравшую скорость «Волгу».
У светофора при выезде на набережную «жигулёнка» не было. Взревев двигателями и не сбавляя скорости на повороте, шумно забирая под себя грязь асфальта, чёрная «Волга» бросилась в погоню.
Тишину коридора военного госпиталя изредка нарушали телефонные звонки.
Молоденькая санитарка в круглых очках с сильной плюсовой диоптрией после каждого такого звонка поднимала трубку, дочитывала до конца абзац лежащей перед ней книги и только после этого строго сообщала: «Госпиталь. Когда поступил? Сейчас узнаю». Затем через непродолжительную паузу так же строго отвечала: «Состояние удовлетворительное. Завтра после пяти». И снова утыкалась в книгу.
Мерин и Анатолий Филин сидели в дальнем углу коридора у окна. Говорили тихо, почти шёпотом. Филин сидел неестественно прямо, вытянув вперёд забинтованные ноги. Поворачивать голову ему мешал обхватывающий грудную клетку и подпирающий под самый подбородок гипсовый панцирь.
— Там дело ясное, теперь это выяснилось доподлинно: магазин — прикрышка. Вероника чётко разобралась. Дело вовсе не в шубах, а в этих странных ящиках. Хозяевам магазина с каждым московским рейсом кто-то присылает шубы, а те в свою очередь за это предоставляют помещение для временного хранения ящиков.
Магазин — это своего рода временный склад, эдакий перевалочный пункт. А вот куда эти ящики попадают дальше и, главное, что в них — можно только гадать, хотя разгадка не так уж глубоко зарыта. Клеопарта пробилась к начальству, но те зациклились на шубах, считают, остальное — не наше дело.
— А чьё? — Анатолий всем корпусом повернулся в сторону Мерина, скривил от боли лицо.
— Не наше — ну значит Комитета, понимай так.
— А совсем?!
Мерин недолго думал над расшифровкой возмущённого филинского вопроса, получилось примерно так: «А Комитет, он что, совсем уже не наш, так надо понимать»? Ответил без улыбки.
— Ты меня-то не уговаривай, ладно? — Он помолчал, обхватил голову руками. — У нас, действительно, четыре висяка. А на твоих «доброжелателей» мы даже не вышли. Ты их в лицо-то хоть помнишь?
— Смутно. Темно.
— Узнаешь?
— Не уверен.
— Ладно, найдём. Многое, я уверен, сходится на Хропцове. Но он теперь, после этой проклятой заметки в «Правде» ляжет на дно.
— Недолго.
— Ты хочешь сказать — долго не пролежит?
Филин утвердительно кивнул головой, спросил:
— А плёнки?
— Плёнки, Толя, пропали.
— Как??! — Филин, казалось, забыл о своём гипсе.
— Так. Исчезли. Похоже, кто-то интересуется Вилором Семёновичем не меньше нашего.
— У-у-у, ёпп… — Толя вытащил из-под забинтованной ноги костыль, потряс им в воздухе, шумно опустил на пол.
Из ординаторской вышла решительно настроенная женщина в белом халате.
— Всё, Анатолий Иванович, все сроки вышли. Я прошу прощения, — она подняла с пола костыль, распахнула дверь палаты, — вы злоупотребляете моим терпением.
Мерин помог Анатолию подняться, вместе они заковыляли по коридору.
— Тебя навещают-то регулярно, не голодаешь?
Филин энергично замотал головой:
— Любка. Вы. Сашка.
— И больше никто?
— А кому?
Мерин тряхнул его вялую, без ответного пожатия руку.
— Ну давай, а то мы без тебя зашиваемся.
Он, не оборачиваясь, вышел в коридор.
Филин полежал несколько минут без движения. Потом снял трубку со стоящего на тумбочке телефонного аппарата.
Мила, откинувшись на подголовник, сидела в тёмной машине во дворе какого-то незнакомого ей дома. Она не плакала, не думала ни о чём, тяжёлые руки безвольно лежали на коленях.
Неожиданно по лицу её полоснул сноп света бесшумно подкравшейся машины. Она кинулась вправо, упала на сиденье, втянула голову в плечи. Из груди наружу бешено рвался крик, но она из последних сил сдавила горло, перекрыла ему путь, и он сдался, затих, застрял в горьких рвотных позывах.
Машина проехала мимо.
Чёрной «Волги» поблизости видно не было.
Мила завела мотор, выехала из двора, остановилась у первого же телефона-автомата.
— Сеня, Сенечка, это я, Мила… — от радости она всхлипнула, закашлялась, долго не могла продолжить. — Ты слышишь меня? Сенечка! Сеня!
За спиной оглушительно затрещала колонна крытых брезентом грузовых машин. Пришлось напрячь связки, кричать, что было сил, а сил этих у неё уже почти не было, их оставалось ничтожно мало, на самом донышке её физических возможностей.
— Се-ня-а-а! Это я-а-а, Ми-ла-а-а. Меня хотят убии-ить! — почти с гордостью завопила она. — Ты слышишь?
— Слы… Слы… Ми… ты где, Ми…? Где ты?
— Сенечка, я здесь, меня хотят убить, Сеня, ты слышишь меня? Я тебя не слышу.
— Слы… не… Гу… тво… дом. Тол… ту… Я тебя… Поня…? Скажи — по…?
— Домой я не могу, Сеня, они знают мой адрес, они меня там ждут, они убьют меня! Сеня!
— До…, толь… до…, я…бя… жда… Поня..? Ми..! По…?
Мила оглянулась: колонна двигалась очень медленно и конца её видно не было.
Из всего того, что кричал в трубку Сеня, она смогла поняла одно: ей надо ехать к себе домой. Почему? Зачем? Неизвестно. Но больше ни о чём думать не хотелось: домой — значит домой. Сеня лучше знает, куда ехать.
С трудом сдерживая новый приступ слёз, Мила не разбирала дороги — её жёлтая «восьмёрка» на предельной скорости как усталая загнанная лошадь, казалось, сама несла её знакомым маршрутом. Поворот на малую дорожку, ещё поворот… Всё!!! «Жигулёнок», словно уткнувшись в невидимую преграду, подпрыгнул задними колёсами, последний раз измученно вздохнул и заглох.
Спотыкаясь, падая на колени и не чувствуя боли, Мила поковыляла в направлении пятиэтажной блочной коробки.
Из салона чёрной «Волги» было хорошо видно, как она двумя руками тянула на себя дверь, не сразу её открыла, скрылась в подъезде.
Парень в синей японской «аляске» вышел из машины, пересёк улицу и, оглядевшись по сторонам, направился к тому же дому.
В подъезде было темно. Впереди на расстоянии лестничного марша тускло светилась кабина лифта. Мила нажала кнопку вызова… И в этот момент кто-то обхватил её сзади, ладонью зажал рот, резко отбросил к стене. Хотелось закричать, но не было сил, не хватало воздуха. Вырвавшийся из груди хрип был еле слышен. Она потеряла сознание.
Её подняли с пола, впихнули в открывшуюся кабину лифта, со скрипом и скрежетом повезли наверх.
Детина в «аляске» не стал вызывать лифт. Он поднялся на пятый этаж, какое-то время постоял у двери под номером 18, вслушиваясь в ночную тишину лестницы, затем достал из кармана отмычку, без труда с коротким щелчком в замке открыл дверь и шагнул в темноту.
От внезапно вспыхнувшего яркого света он на мгновение зажмурил глаза, метнулся назад на лестничную площадку.
Сергей Бельман невероятной силы ударом сбил его с ног, приплюснул лицом к холодному, грязному кафелю.
Машина Владиса Рубикса свернула на улицу Дзержинского и остановилась у здания КГБ на Лубянской площади.
Владис Николаевич швырнул подбежавшему милиционеру ключи, буркнул: «На стоянку» и вошёл внутрь.
Дежурный офицер долго водил его длинными коридорами, наконец остановил у широкой двустворчатой двери с приклеенными на ней золотыми цифрами 147.
— Здесь подождите, — офицер скрылся за дверью и тут же вышел. — Пройдите.
В полутёмном, с зашторенными окнами кабинете сидел маленький, моложавый, не по годам располневший человек в строгом костюме. Перед ним стояло блюда, наполненное красными дымящимися раками. Он их расчленял, шейки откладывал в сторонку, остальные части по очереди тщательно обсасывал, облизывал, смачно высасывал и за ненадобностью сплёвывал себе под ноги на расстеленную газетку. Было понятно, что эти безжаберные земноводные твари были его излюбленным лакомством. Рубикс стоял у двери навытяжку, слегка наклонившись вперёд.
Прошло немало времени, моложавый, не по возрасту располневший человек утопил на столе какую-то клавишу, неслышно возникший офицер убрал рачьи отходы, скрылся. Хозяин кабинета зубочисткой убрал лишнее изо рта, носовым платком вытер губы и, не глядя на посетителя, негромко, как бы сам с собой, заговорил.
— Одного я не могу понять: чего вам не хватает, мать твою за ногу? Чего?! Что ещё надо добавить, чтобы доверенные вам несложные поручения выполнялись вовремя и, главное, в полном объёме? Вы просрались с Гривиным, просрались с Чибилиным… И мне важно, чтобы вы реально оценивали положение дел. Другой такой беседы у нас не будет: вы в говне, Рубикс, в полном говне. Мы предложили вам любые условия. Лю-бы-е, мать твою за ногу. Но порученное вам ответственнейшее задание партии находится на грани срыва. По вашей вине. Вы со мной согласны?
Рубикс молчал.
— Не слышу. — Хозяин кабинета поднял на него удивлённые глаза.
— Да, — сглотнув слюну выдавил из себя Владис Николаевич.
— Ну вот и славно. Вы, Рубикс, сделаете всё, что я вам скажу. У вас нет другого выхода. И сделаете так, как завещал нам наш классик. Договорились?
Рубикс до скрежета зубовного сжал челюсти — так не хотелось ему вступать в диалог с этим заносчивым ничтожеством. Молча поклониться и, не проронив ни слова, уйти, унести ноги подобру-поздорову и никогда больше не встречаться. Но ведь неспроста же он, иезуит, заговорил о каком-то «классике». И что он там «завещал» и кому «нам» — кто его знает.
Любитель раков тем временем вновь поднял на посетителя удивлённые глаза.
— Не слышу. Договорились?
— Вы какого классика имеете в виду? — Рубикс не услышал собственного голоса.
— Как «какого»? Николая, разумеется, тёзку моего, Николая Островского. «Делать надо так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Вспомнили? Вот именно так вы всё и сделаете. Повторяю, это наша последняя беседа. Хотя, могло и её не быть. Я прав?
Побелевшие губы Владиса Николаевича слегка шевельнулись, но никакого звука не случилось, и он поспешно в знак согласия мотнул головой.
Маленький человек выдвинул ящик стола, достал конверт, протянул его Рубиксу.
— Это в Нью-Йорке. Устранить немедленно, — он впервые за всё время встречи повысил голос. — И без осечек на этот раз! Повторяю: устранить немедленно вместе с доставившим этот конверт. Свободны.
Рубикс почти выбежал из кабинета. Поджидавший за дверью офицер проводил его до выхода.
Отъехав на почтительное расстояние, Рубикс раскрыл незапечатанный конверт. С большой цветной фотографии на него смотрело улыбающееся лицо Вероники.
Вилор Хропцов и Владис Рубикс сидели друг против друга за покрытым белой крахмальной скатертью столом в просторном кабинете ресторана «Националь».
В дальнем углу, возле заставленной хрустальными бокалами «горки», стоял человек в элегантном светло-бежевом костюме. Время от времени, чутко угадывая желания гостей, он не спеша подходил к столу, уточнял детали, кланялся и также неспешно возвращался в свой угол, давая необходимые распоряжения скучающим за дверью официантам.
Владис Николаевич ел с аппетитом, говорил негромко, не поднимая глаз на собеседника. То и дело возникали продолжительные паузы, в течение которых он с удовольствием пережёвывал и проглатывал закуски.
— …и мне бы хотелось, чтобы вы реально оценили своё положение. Другой такой беседы у нас не будет. Вы в говне, Хропцов. Да, да, не за столом будет сказано, в полном говне. Ваши многочисленные, назовём их так — «записки» в Комитет лежат у меня в сейфе, я их думаю использовать, когда придёт время браться за мемуары. Надеюсь, это произойдёт нескоро. Вы меня понимаете, — Рубикс не спрашивал, не интересовался ответом. Он слегка наклонил голову в сторону метрдотеля, тот поднёс очередное блюдо, убрал несколько грязных тарелок. — Замечательный напиток, никакая «Кока-кола» в подмётки не годится. Рекомендую. — Он наполнил свой бокал искрящимся мелкими пузырьками «Боржоми». — Не находите?
Хропцов сидел неподвижно, не сводя глаз с разлитого по лицу своего визави чревоугодного блаженства.
— Не находите?! — Рубикс повторил вопрос и, перестав жевать, замер. Вилка с кусочком маринованной миноги повисла в воздухе.
— Нахожу, — покорно согласился Хропцов.
— Ну и славно. И слава богу. Приятно, когда возникает согласие. Или как теперь выражаются, консенсус, — Владис Николаевич, выказывая своё отношение к иностранному слову, поморщился и с прежним воодушевлением задвигал челюстями. — Давать советы — вещь полезная, но только в том случае, если они правильно воспринимаются. Так вот: вы слишком глубоко в деле, Хропцов. К сожалению, вы в нём по горло. И рассчитывать на безнаказанность и помощь ваших новых друзей я вам не советую…
— У меня нет новых друзей! — возопил Вилор Семёнович.
Рубикс долго наслаждался ароматом горячего супа. Затем отодвинул тарелку, тщательнейшим образом вытер крахмальной салфеткой рот и заговорил, делая ударения на каждом слове:
— Ваши новые друзья преувеличивают свои возможности и, допускаю, не желая того, вводят вас в заблуждение.
Вы читали Солженицына «Бодался телёнок с дубом»? — вопрос прозвучал настолько неожиданно, что для ответа Хропцову понадобилось энное количество времени.
— Нет, — коротко и вполне искренне наконец признался он.
— Напрасно. Отличная вещь. Советую, вам пойдёт на пользу: руководство для строптивых дебилов. Или вот ещё, с детства в памяти застряло: «Свинья под дубом вековым». Она наелась там желудей досыта, до отвала. Наевшись, выспалась под ним. Затем продрала глаза и своим рылом стала подрывать у дуба корни…
Хропцов сделал попытку подняться, отодвинул стул. Владис Николаевич неожиданно резко ударил кулаком по столу. Зазвенел, покатился, заливая скатерть красным вином, разбитый бокал.
Метрдотель в своём углу, не меняя позы, на мгновение лишь скосив глаза в сторону посетителей, продолжил безучастно разглядывать у себя под ногами до зеркального блеска начищенный паркет.
Рубикс выждал, когда вспышка оскорблённого достоинства собеседника сменится чувством самосохранения, недобрым взглядом усадил Хропцова на прежнее место и с улыбкой продолжил:
— Дальше я наизусть не помню, всё-таки годы прошли и немалые… А заканчивается приблизительно так: «Когда бы вверх могла поднять своё ты РЫЛО, — он сильно ударил голосом по последнему слову, — тебе бы видно было, что эти жёлуди на мне растут». Хорошая басня. Поучительная. Вы со мной согласны? Не слышу.
— Да, — Вилор Семёнович понял, что сопротивление бесполезно.
— Ну и ладно. Я тоже так думаю. Вы, Хропцов, сделаете всё, что я вам скажу, у вас нет другого выхода. Поэтому слушайте и запоминайте. Потом повторите слово в слово.
В дальнем углу кабинета скрипнула дверь: сунулся официант с кофейным подносом. Метрдотель глянул на часы, накрыл поднос салфеткой, понёс к гостям.
— …в Нью-Йорк вылететь сегодня вечером рейсом 17–78. Все остальные указания получить в аэропорту Канады у Аджаева Эльмара Икрамовича, — голос Хропцова звучал хрипло.
— Ну что ж, неплохо, неплохо. Память вас пока не подводит, это похвально. Вот, возьмите. Аджаев скажет, где и кому это передать, — Владис Николаевич протянул Хропцову конверт с фотографией Вероники. — Буду откровенен: я рассчитываю на ваше благоразумие. — Он разорвал пакетик с зубочистками, давая понять, что аудиенция окончена.
Хропцов какое-то время сидел неподвижно. Затем, упершись локтями в стол, вплотную придвинулся к Рубиксу.
— Я только хочу, чтобы вы знали: если со мной что-нибудь случится, если хоть один волос упадёт с моей головы, — для наглядности он провёл ладонью по своей седой шевелюре, — в тот же день будет опубликован подробный список лиц, причастных к этой «стекольной» афёре. И не только к ней. С подробным описанием вывезенных из страны драгоценностей за много лет. С подробным описанием обязанностей каждого и собственноручными подписями каждого с обязательством о неразглашении. Список весьма обширен, там, если не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, есть и ваша фамилия. И на какой бы высоте ни находились эти «лица» — а высота многих из них весьма значительна — с учётом нынешней политической ситуации в стране их не спасёт ничто. Вы это понимаете. Это мой страховой полис. Документы хранятся в надёжном месте и будут обнародованы при условии, о котором я сказал выше. Вы меня поняли? Не слышу.
Рубикс долго ковырял зубочисткой во рту, извлекая и выплёвывая остатки пищи. Затем, не сводя насмешливого взгляда с побелевшего как лунь Хропцова, сломал зубочистку пополам и резким щелчком пульнул ему в лицо.
На площади у выхода из ресторана стоял белый «Ниссан».
Двое молодых, одинаково одетых людей, прислонившись к его багажнику, курили, с интересом наблюдая за работой могучего швейцара.
Хропцов вышел на улицу, огляделся, дрожащими пальцами с трудом вынул из пачки помятую сигарету. Прохожие толкали его, ветер задувал пламя зажигалки. Он поворачивался в разные стороны, безуспешно пытаясь загородить телом вспыхивающий на мгновения огонёк.
— Ну что, поехали? — раздалось у него за спиной.
Хропцов вздрогнул, оглянулся. Молодые люди смотрели на него неприветливо.
— Вы мне?
— Тебе, бебе, садись, поехали.
— Куда, позвольте? — поинтересовался Вилор Семёнович.
— В Шереметьево, «куда».
— В какое Шереметьево? Я прошу прощения, а билет? А виза? Я не готов, мне собраться надо…
— Не валяй Ваньку, дядя, — беззлобно посоветовал один. — Всё в ажуре, за тебя побеспокоились.
Из окна ресторана Владис Николаевич видел, как Хропцова легко втолкнули в открытую дверцу машины.
Шумно взревев двигателем, «Ниссан» понёсся в сторону Манежа.
Владис Николаевич задёрнул штору, на ходу бросил на стол несколько крупных купюр и вышел из кабинета.
Метрдотель отлепил из-под стола миниатюрный металлический предмет, спрятал его во внутренний карман пиджака, крикнул:
— Ребятки, за дело.
Трое «ребяток» в красивой форме официантов принялись за уборку грязной посуды.
В одном из неприглядных муровских кабинетов Саша Александров вёл допрос. Иногда он вставал, со всех сторон обходил сидящего посреди комнаты человека в синей японской «аляске», вновь возвращался к столу. Добросовестный молоденький сотрудник старательно записывал показания. Голос Александра звучал профессионально грозно.
— У тебя, Брошин, изъяли заряженный пистолет. Зачем он тебе понадобился? Я спрашиваю, зачем тебе понадобился заряженный пистолет?
Парень молчал.
— Ладно, пойдём дальше. «Пальцы», найденные в машине, неопровержимо доказывают твою причастность к убийству хозяина квартиры на Таганке и избиению нашего сотрудника, который тебя опознал. Машина ГАЗ-24 ММТ 28–13, такси зелёного цвета, обнаружена на Каширском шоссе на следующий день после совершения преступления. Темнить бесполезно. Или ты будешь сидеть за убийство по всей строгости закона, или поможешь следствию и облегчишь свою судьбу.
— Я сказал, молчу. Разговора не будет, — сквозь зубы процедил парень.
— Будет, Брошин, будет. И разговор будет, и всё остальное тоже будет, — заверил его Александров. Он остановился, присел перед парнем, без замаха, коротким боксёрским хуком ударил его в лицо.
Стоявший у двери милиционер подхватил навзничь упавшего Брошина, с трудом усадил на стул. Молоденький сотрудник с восхищением наблюдал за происходящим.
— Ну, б…, ментюга ё… Считай — заказан, — Брошин стёр с лица проступившую кровь. — Долго не проживёшь, паскуда.
Новый удар пришёлся в скулу. Брошин мотнул головой, увлекая за собой сломанный стул, отлетел в сторону, упёрся затылком в стену. Его огромные со сжатыми кулаками руки безвольно легли на пол.
Самолёт Аэрофлота под острым углом набежал на посадочную полосу, мазнул колёсами по гладко отполированным плитам бетона и покатил вдоль служебных помещений.
Пассажиры шумно захлопали крышками багажных отсеков, загородили проход, помогая друг другу разобраться с ручной кладью.
Вилор Семёнович Хропцов сидел у окна в дальнем углу салона. Спешить ему было некуда: весь багаж — плоский, из натуральной кожи, «дипломат» — лежал у него на коленях. Полёт он перенёс как никогда плохо: не спал ни минуты, из еды ни к чему не притронулся — всю дорогу его тошнило. Канадским Эльмаром Икрамовичем оказался здоровенный бугай кавказской национальности с лицом профессионального уголовника: надёжно спрятанные под «брежневскими» бровями глазки, горбатый нос с вылезающими из ноздрей курчавыми волосами. Лоб, как таковой, отсутствовал.
Никаких «дальнейших указаний», вопреки заверениям Рубикса, Хропцов от него не получил, если не считать ещё одного, с сургучной нашлёпкой конверта. «Это не вскрывать, ясно? Плохо будет, твою мать», — посоветовал бугай, после чего повернулся и ушёл. Свидание оказалось скоротечным, немногословным, отнести же этот его «совет» к «дальнейшим указаниям» Вилор Семёнович никак не мог.
Его путешествие СССР — США приближалось к своему благополучному завершению: за стеклом иллюминатора поплыли многочисленные здания аэропорта имени Джона Кеннеди.
«Вот даже президента убили, — грустно подумалось Хропцову — а уж на что берегли, охраняли. И — пожалуйста. А у него, генерала, между прочим, хоть и в отставке, ни одного пусть и захудаленького телохранителя. Конечно, убьют и не извинятся». Предчувствие чего-то страшного, неотвратимого завладело его сознанием.
С отвращением зыркая вокруг себя, он бесцельно, инородным телом болтался в густой среде счастливых, кричащих, хохочущих и целующихся пассажиров.
«Закомпостировать билет на первый же рейс и, как три сестры: в Москву, в Москву, в Москву».
— Вилор Семёнович, если не ошибаюсь? — его тронули за плечо.
Хропцов так громко вскрикнул, что находившиеся рядом люди шарахнулись в стороны.
— Ой, да что это с вами? Вы всех перепугали, — рядом с ним стоял сотрудник советского торгового представительства в Нью-Йорке, молодой человек с бесцветными глазами и безукоризненно ровно выбритым пробором. — С прибытием вас. Что, трудно дался перелёт? — Он протянул руку. — Круглов Сергей Егорович. Как долетели?
— Спасибо, вполне, — Хропцов засуетился, полез в карман. — Мне поручено…
Молодой человек укоризненно улыбнулся:
— Не здесь, Вилор Семёнович, успеется. Это мне поручено. Поручено не только встретить, но и сделать ваше недолгое пребывание здесь по возможности приятным. Пойдёмте, машина на парковке.
Он подхватил Хропцова под руку и заговорил, заговорил, не закрывая рта. Он извинялся за всю Америку, за все её неуклюжие мегаполисы и за отдельно взятый Нью-Йорк в частности, за то, что тот перегружен транспортом, перенаселён чужестранцами, перезаражён выхлопными газами, перенасыщен бандитами и наркоманами, неграми и китайцами, перегажен голубями, вонючими скунсами и собаками, «хоумлессами» и проститутками. «И вообще, вы знаете, Америка — это сплошное “пере”. Переедание, перепитие, переглупость, перенаглость, перенищета, перебогатство — всё это и есть Америка…».
Когда, наконец, перед Хропцовым распахнулась дверца роскошного лимузина, он подумал, что знает теперь об этой стране практически всё.
Круглов сел за руль, включил приёмник.
— Нуте-с, теперь с удовольствием слушаю вас, — он повернул к Хропцову своё холёное лицо, сдобренное мягкой улыбкой.
— Это от Аджоева Эльмара Икрамовича, он встречал меня в Канаде, — Хропцов достал из кармана два запечатанных конверта, протянул их Круглову — а это сувенир из Москвы. У меня всё.
— Не густо, — сотрудник торгового представительства заменил улыбку строгим выражением лица. — Мне дана установка один из них вскрыть при вас. Не возражаете?
— Почему, если установка…
Круглов открыл незапечатанный конверт.
— Красавица, неправда ли?
С фотографии на него смотрело улыбающееся лицо Вероники.
В старинном пригородном замке на берегу живописного озера господин Энтони Майлз вёл приём.
Сновали официанты с подносами. В разных уголках посреди зелёных ковров лужаек дымились жаровни.
Разноцветные зонтики, затеняющие парковую мебель, напоминали экзотических бабочек.
Гостей было много. Строгие смокинги, дорогие меха, сверкающие сотнями граней бриллианты — всё говорило о причастности собравшихся к миру немалого бизнеса.
Сотрудник советского торгового представительства был здесь своим человеком. С ним здоровались, ему кланялись, дружески хлопали по плечу, многие считали за честь поговорить о деле, чокнуться, выпить бокал вина. Круглов был неизменно дружелюбен, улыбчив, галантен, он вежливо слушал собеседников, участливо вникал в их проблемы, горячо возражал или соглашался. Никто из присутствующих на приёме не был обделён его пристальным вниманием.
Он видел Веронику, окружённую компанией азиатского вида приземистых мужчин неопределённого возраста.
Энтони Майлз подвёл его к своему семейству. Он надолго припал к руке супруги, потрепал по щеке, чмокнул в головку хорошенькую нарядно одетую девочку лет семи.
В углу просторной гостиной пили пиво два широкоформатных человека, в одинаковых серых костюмах. Красные лица и стрижки под «полубокс» делали их похожими на близнецов. Оба они неотрывно следили за передвижениями Круглова.
Хропцов припарковал машину, протянул подбежавшему служащему приглашение, направился к замку.
Ярко выкрашенная, умело скрывающая свой возраст дама взяла Круглова под руку, кокетливо погрозила пальцем.
— Серж, вы ведёте себя отвратительно. Почему вы не обращаете на меня внимания?
— Кларочка, вы, как всегда, ко мне несправедливы. Здесь я сегодня только ради вас. И если кого и вижу вокруг, то это тоже вы.
Они отошли в сторону.
Усталая темнокожая певица тщетно пыталась привлечь к себе внимание гостей звуками популярного шлягера. Помогали ей в этом четыре пожилых музыканта. Единственным благодарным слушателем был сотрудник Интерпола Стив. Один только раз он отвлёкся от певицы, когда Вероника, отделавшись наконец от своих приземистых японцев, направилась в глубь парка.
Это же заметил Круглов. Он связался взглядом с одним из «близнецов», кивком головы указал в сторону Вероники. Тот допил пиво, двинулся к выходу.
В гостиную вошёл Хропцов. Взял с подноса предложенный официантом бокал, огляделся по сторонам.
Круглов наклонился к своей жеманной собеседнице.
— Кларочка, прошу прощения, мне опять придётся вас покинуть, — он понизил голос до недвусмысленного интима. — Ненадолго.
— Ах, Серж, вот так всегда. Вы становитесь неуловимым. Мужчину в вашем возрасте должны интересовать не только дела…
— Я вернусь, дорогая, — Круглов бегло приставил губы к её ручке, поспешил к выходу, окликнул Хропцова.
— Вилор Семёнович.
Тот вздрогнул.
— Прошу прощения, я опоздал. Запутался в паутине ваших дорог.
— А-а-а, а я вам что говорил? Америка — страна переборов. И дороги не исключение. Ничего страшного. Как отдохнули?
— Хорошо, спасибо.
— Ну и отлично. А не подкрепиться ли нам? Здесь хорошо кормят. И главное — бесплатно. — Он рассмеялся собственной шутке и, не дожидаясь согласия, обвёл поляну широким жестом. — Прошу.
Вероника видела, как Круглов и Вилор Семёнович поднялись на протянувшуюся вдоль озера террасу. Они прошли мимо столика, за которым пил пиво один из «близнецов», и устроились неподалёку у самой воды. К ним подошёл официант.
Пьяненький японец ухитрился обнять Веронику за плечи. Это при том, что в одной руке он держал тарелку с пирожными, другая же была занята открытой бутылкой шампанского.
— Вы нас покинули, мисс, я пришёл вас вернуть, мы скучаем.
Она расхохоталась.
— О-о-о! И это всё мне?
Стив отошёл от музыкантов. Певица перестала его интересовать. Он видел, как японец настаивает на бокале шампанского, как Вероника отказывается.
— А конверт этот, — Круглов положил перед Хропцовым конверт, который Аджаев запретил тому вскрывать, — оказывается, и не мне вовсе предназначен. Его, оказывается, вам поручено передать вовсе по другому адресу. Там так и написано… — Круглов аккуратно, со знанием дела щипчиками раздавил небольшого ярко-красного омара, извлёк белоснежную с розовыми прожилками мякоть, утопил в соусе. — …проедете по главной дороге миль пять до указателя «Х» и повернёте направо. Запомнили?
— Да, до «Х» и направо. — Вилор Семёнович с ненавистью смотрел на Круглова, сладострастно жующего дурно пахнущие кусочки, на его покрасневший от натуги пробор на голове и с немалым трудом удерживал себя от желания немедленно встать, уйти и никогда больше не встречаться с этим человеком.
— …по этой дороге прямо, никуда не сворачивая, слышите, никуда, ещё прямо миль десять — двенадцать до указателя «У», там вас встретят.
И Хропцову вдруг отчётливо показалось, что его измазанное омаром лицо после слов «вас встретят» расплылось в зловещей улыбке.
«Господи, да что это я, в самом деле. Совсем нервы ни к чёрту, — оборвал он себя и даже для верности ущипнул за ляжку. — Нормальный парень, обычный “кагэбэшник”, как все они тут. Никакой “зловещности”, даже чем-то симпатичное лицо. А что касается этой еды, то он, наверное, просто не в курсе, что все подобные твари — омары там, раки, креветки, мидии — все они питаются падалью».
Вероника с увлечением слушала чернокожую певицу. Рядом маленький японец самозабвенно закусывал шампанское пирожными.
— Маска, а я вас знаю. — Круглов подсел к Веронике, рассмеялся. — Не верю своим глазам. Что вы делаете в этом муравейнике?
— Беру уроки бизнеса, — «Удивление» от встречи далось ей без особого труда. — А вы?
— А я по долгу службы. «Ни сна, ни отдыха измученной душе». И как вам здесь?
— По-моему, прекрасно.
— Вы одна?
— Почему одна? Я с вами. Разве нет?
— Польщён, — Круглов слегка поклонился.
Певица закончила очередную песню. Вероника повернулась в её сторону, захлопала в ладоши.
Круглов связался взглядом с «близнецом», повёл головой в сторону Вероники. Тот кивнул в ответ, поднялся, направился к выходу.
— Кстати, Вероника… простите, забыл ваше отчество…
— Ничего страшного, я ваше тоже не помню. — Она улыбнулась.
— Ну вот мы и квиты, — не найдя ничего лучшего, сказал Круглов. — Надеюсь, это добрый знак. Так вот, хочу вас успокоить: с теми шубами и ящиками мы разобрались. Ничего нового — обычная мелкая контрабанда, но в любом случае ещё раз спасибо.
— Да ну что вы, какая там благодарность. Просто бережёного бог бережёт. И если не секрет, конечно, что же в результате оказалось в этих ящиках?
— Золото. Золотые слитки, — Круглов захохотал. — Шучу, конечно, какой там секрет: стекло, обычная стеклянная посуда, но очень высокой пробы. А теперь, если не возражаете, хочу вас отблагодарить от имени страны, не люблю оставаться в долгу. Видите вон того человека? — Он указал на Хропцова. — Ваш клиент: прибыл из Москвы как раз по меховой контрабанде. Дарю.
Вероника с благодарностью на него посмотрела:
— Спасибо. Хорошая работа.
— Контора веников не вяжет, — Круглов самодовольно ухмыльнулся, откланялся.
Хропцов доел бифштекс, вытер руки салфеткой, взглянул на часы.
Вероника видела, как он спустился с террасы. Она поднялась, попрощалась с захмелевшим японцем, направилась к выходу.
Круглов, целуя руку очередной собеседнице, проводил её взглядом.
У выхода из парка сидящие в машине «близнецы» следили за Хропцовым.
Тот высматривал на парковке свой «Фольксваген».
Вероника открыла дверцу старенького «Вольво», включила подфарники, завела двигатель.
Хропцов осторожно выбирался из лабиринта припаркованных машин в направлении главной дороги. Вероника поехала следом.
Один из «близнецов» достал из-под сиденья автоматическое оружие.
— Не спеши, Вова, пусть оторвутся. Успеем, — сидящий за рулём явно ощущал себя главным.
Огромный лимузин на почтительном расстоянии двигался за машиной Вероники.
Кортеж из трёх автомобилей выехал на главную дорогу и смешался с густым потоком машин.
Хропцов выглядывал на освещённых указателях нужное ему направление.
Наконец увидел «Х», перешёл в правый ряд, свернул на плохо освещённую узкую дорогу.
Вероника притормозила, тоже повернула направо. Включила ближний свет. Неожиданно за её спиной раздался мужской голос. Она вскрикнула, выпустила руль. На заднем сиденье возникла фигура чернокожего Стива.
— Не пугайтесь, Ве-ро-ника, это я, Стив. Освободите мне место, сядьте на соседнее кресло! Быстро!!
— Стив, как вы здесь оказа…
— Быстро!!! — заорал Стив. Он перехватил руль, отшвырнул её в сторону, выключил свет. — Пригнитесь!!!
Машина совершила замысловатый зигзаг и помчалась дальше в темноту дороги.
— Что это с ней? — «Близнец» Вова заметил странный манёвр «Вольво».
— Не бзди, никуда не упорхнёт птичка, — второй близнец щёлкнул затвором.
По узкой, освещённой лунным светом дороге друг за другом мчались три автомобиля.
В зеркало Стив увидел, как большой кадиллак резко прибавил скорость и начал его настигать. Выждав момент, он рухнул на прижавшуюся к резиновым коврикам Веронику. Послышались несколько коротких, напоминающих бег галопирующего жеребца автоматных очередей. Красный светящийся мостик на миг соединил жёсткой связкой две несущиеся рядом машины. «Вольво» завертелась посреди дороги.
Чёрный кадиллак поравнялся с «Фольксвагеном».
Хропцов удивлённо выглянул в окно.
«Близнец» поднял автомат, нажал на спусковой крючок. Пули пробили боковое стекло «Фольксвагена». На испуганном лице Хропцова возникли маленькие красные дырочки. Из них полилась кровь.
Затем всё стихло.
Машина Хропцова какое-то время, беспомощно тыкаясь колёсами в невысокий бортовой камень, катилась по освещённому лунным светом асфальту. Затем развернулась всем корпусом, выехала на полосу встречного движения и, уткнувшись передним бампером в дорожный указательный знак, заглохла.
Из перевёрнутой «Вольво» выбрался Стив, кинулся вытаскивать не подающую признаков жизни Веронику.
— Ве-ро-ника, вы живы? Ве-ро-ника! Ве-ро-ника. — Он сильно встряхнул её.
Та еле слышно застонала. Потом открыла глаза.
— Вы живы! — радостно сообщил чернокожий Стив.
— Кажется, да. Только вы меня очень сильно придавили.
Тишину пронзила сирена полицейской машины.
Хропцов не сопротивлялся, не пытался помочь неизвестно как оказавшимся здесь людям вытащить из машины недавно ещё принадлежавшее ему тело. Он шевелил губами, слышал свой голос, но звучал он незнакомо и как-то странно ниоткуда: «Они пожалеют. Я предупреждал, у меня докумен…»
Это были его последние слова.
Человек со шрамом на левой щеке вошёл в ресторан гостиницы «Жемчужная», огляделся по сторонам и через зал направился в служебный отсек.
Швейцар опешил от неожиданности.
— Эй, куда пошёл?! Ну-ка вернись! Не видишь — закрыто!
Посетитель не удостоил его вниманием.
— Кому сказано, вернись! — швейцар вылез из кресла, догнал наглеца. — Я ведь два раза не повторяю.
Человек со Шрамом, не останавливаясь, поднял над головой красное удостоверение.
— Где тут у вас администрация?
— Направо, стеклянная дверь. Прощения просим. Не признал. Проводить?
— Сиди, — человек со Шрамом завернул направо, без стука ткнул дверь с табличкой «Администрация».
В небольшом кабинете, по-видимому, отмечалось какое-то событие: за столом в свободных позах без пиджаков сидели два набриалиненных молодых человека и две ярко накрашенные официантки в расстёгнутых от жары блузах.
— Это ещё что такое?! — бутылка шампанского повисла в руке одного из молодых людей.
— Быстро всё уберите и оставьте нас наедине с администратором, — человек со Шрамом прошёл мимо растерявшейся компании, по-хозяйски расположился в кресле за письменным столом. — У меня мало времени. Вы администратор?
— Я, — недовольно признался подвыпивший служитель ресторана.
— Зовут?
Ответ прозвучал не сразу:
— Карин.
— Как?! — Человек со Шрамом посмотрел на него с подозрением.
— Карин, — повторил администратор, — Каринес полное имя. — И добавил не без гордости: — Я грек.
— Понятно. Прикройте дверь, Каринес, я задам вам несколько вопросов.
Грек выполнил просьбу, с достоинством подошёл к столу.
— Вообще-то это моё место…
Ответа не последовало. Человек со Шрамом достал из кармана красное удостоверение, не раскрывая положил обратно.
— Неделю назад у вас отдыхала вот эта молодая женщина. Узнаёте? — на освобождённую от закусок скатерть легла фотография Милы.
— Да. Людмила Логинова. Двести третий.
— С ней проводили время два человека, которых вы должны узнать по этим фотографиям. — На столе появились изображения Мерина, Сергея Бельмана, Анатолия Филина, Александра Александрова и Юрия Чибилина.
Грек уверенно ткнул пальцем в две из них.
— Вот этот, Сергей Львович Бельман, он занял сто сорок первый одноместный, после того как уехал вот этот, Юрий Михайлович Чибилин.
Человек со Шрамом сгрёб со стола фотографии, кивком головы одобрил высокий профессионализм администратора Каринеса.
— Благодарю. Вы садитесь. Ещё несколько вопросов. Расскажите, только вкратце, как они проводили время?
И на этот раз грек обошёлся без эффектных пауз: было понятно, что поведение постояльцев обсуждалось сотрудниками гостиницы неоднократно и с интересом.
— Время они проводили регулярно. И громко, — армейская шутка на какое-то время завязла в его сальной улыбке.
Сергей Бельман и Мила, обгоняя отягощённых чемоданами пассажиров, бежали вдоль состава. До отхода поезда, судя по объявлению, оставалось совсем немного.
— Как только что-то прояснится, я тебе сразу же сообщу. Ходи на телеграф. У вас там есть телеграф?
— Есть, Сенечка.
— Хорошо. Ходи. Но не звони, ни в коем случае, поняла, да? Они по звонку тебя вычислят. Отсидишься — там видно будет. Тётке скажи, что приехала в отпуск, поняла?
— Да, Сенечка, — Мила с трудом сдерживала слёзы.
— Ключ дай.
— Ключ? Ах, да, конечно, — она достала из сумочки звонкую связку ключей, отцепила один из них. — Они в холодильнике, в морозилке на самом дне.
— Разберусь.
— А как же ты, Сенечка?
— За меня не бойся, не на того мальчика напали. Руки коротки, ты же меня знаешь.
Они подбежали к своему вагону. Сергей протянул угрюмому проводнику билет, оглянулся по сторонам.
— Ну давай, до встречи на солнечных пляжах нашей необъятной Родины, да? Ну давай, — он коротко поцеловал её в губы, подтолкнул в вагон.
— Сенечка! — Мила повернулась всем телом, загораживая проход, потянула к нему руки.
Сергей надолго прижал её к себе.
— Не называй меня больше Сенечкой, ладно?
— Почему, Сенечка? А как же?
— Как-нибудь по-другому. Сергеем, например.
— Сергеем?
— Ну да.
— Хорошо, Сенечка, хорошо, не волнуйся. Я люблю тебя, Сенечка.
Человек со Шрамом видел, как Сергей Бельман, махнув на прощание рукой, двинулся в обратный путь. Он ступил на подножку медленно двинувшегося вагона.
Угрюмый проводник захлопнул за ним дверь.
Поезд Москва — Минск, миновав заваленные промышленными отходами товарные полустанки, зелёной змейкой ворвался в сверкающую гладь московского водохранилища. Металлические перекрытия арочного моста, многократно усиливая, отражали перестук колёс набравшего скорость состава.
Человек со Шрамом шёл вдоль вагона, держась за оконные поручни.
Грязные плиты тамбуров, налезая друг на друга и угрожающе расходясь в стороны, рвали слух оглушительным лязгом.
Человек со Шрамом вошёл в пустой вагон-ресторан, переговорил с официантом — лохматым, в мятой засаленной куртке малым, сунул ему в карман купюру и двинулся дальше по ходу поезда.
Мила стояла в коридоре у окна с закрытыми глазами. Она вскрикнула от неожиданности, когда услышала голос склонившегося над ней человека:
— Я хочу передать вам привет от вашего отчима.
— Какого отчима?
— Вашего. Хропцова Вилора Семёновича.
Первым её желанием было убежать, кинуться к проводнику, закричать, что было сил. Она открыла рот, но спазм сдавил горло, перехватил дыхание. Тогда она отступила назад, шумно ударившись в закрытую дверь купе. «Да, да, заходите, не заперто», — донеслось из-за двери.
Через секунду дверь отползла в сторону, в проёме стоял пассажир, облачённый в тренировочный костюм с буквами СССР на груди.
— Заходите, прошу, — он гостеприимно улыбался. — Всё готово.
— Спасибо, но мы хотели перекусить, я договорился с рестораном. — Человек со Шрамом не отрывал взгляда от Милиного лица.
— А то всё есть, не стесняйтесь, на всех хватит. Там ведь и отравят — не дорого возьмут, а у меня свежачок, хозяйка постаралась. Всё есть! — Он постоял какое-то время в дверях, вернулся в купе, полез в портфель доказывать, что есть у него, действительно, «всё».
— Идите вперёд, ресторан в следующем вагоне, — человек со Шрамом посторонился, пропуская Милу и уже на ходу добавил: — Только осторожно, в тамбуре очень скользко.
Поезд обогнул берёзовый перелесок и теперь мчался по освещённому красным заходящим солнцем пустому пространству.
За столом вагона-ресторана, расположившись друг против друга, сидели два человека.
У окна, закреплённая металлическим кольцом, позвякивала и пенилась откупоренная бутылка шампанского.
— Вот это его фотография в форме лейтенанта милиции. Узнаёте? Он не Семён Дибцев и никогда им не был. Дибцева они убили. Как и Гривина, и Чибилина. — Человек со Шрамом выложил перед Милой заверенные гербовыми печатями бумажки. — Это копии его документов, где чёрным по белому написано: Бельман Сергей Львович, сотрудник МУРа. Что такое МУР, надеюсь, вам объяснять не надо?
Мила сидела, не шевелясь. Она, давно уже перестав что-либо понимать, невидящими глазами смотрела на собеседника.
Человек со Шрамом наполнил бокалы, отпил несколько глотков. Предложил:
— Выпейте, я вижу, как вам тяжело.
Мила не двинулась.
— Если документы Хропцова попадут им в руки, вас ничто не спасёт. Не только вас, разумеется, но и вас в том числе. Поэтому советую не затягивать наш разговор, дорога каждая минута. Я знаю, что документы у вас. Где они? Где?!
— В холодильнике. В морозилке.
Человек со Шрамом вскочил из-за стола, протянул руку.
— Ключи!!
— Я отдала их Семёну, — она помедлила. — Сергею.
Человек со Шрамом смотрел на неё не отрываясь. Если бы не подошедший официант, он размозжил бы ей голову бутылкой.
— Когда следующая остановка?
— Минут через сорок. Петровский Посад.
— Идём по расписанию?
— Вроде да, — официант неуверенно пожал плечами.
За окном мелькали провалившиеся крыши заброшенной, безлюдной деревеньки.
На станции Петровский Посад из междугородней телефонной будки Человек со Шрамом пытался докричаться до абонента.
— Установите наблюдение за домом и за квартирой № 18, немедленно! Квартиру опечатайте! Я говорю о-пе-ча-тай-те! Да!
Мила сидела на скамье в зале ожидания, безрезультатно пытаясь унять бившую её дрожь.
К пятиэтажной «хрущовке» подъехала машина. Не дожидаясь остановки, из неё с разных сторон выскочили два широкоплечих парня в светлых плащах и скрылись за дверью подъезда.
Через ступеньки, преодолевая лестничные марши, они добрались до квартиры 18. Дверь была заперта. На долгие звонки никто не отвечал.
Один из парней распорядился.
— Давай наверх. Не упусти. Если что — стреляй.
Я заклею и буду в машине, — он достал из кармана бичёвку сургуч, зажал зубами гербовую печать, щёлкнул зажигалкой.
Человек со Шрамом и Мила поднимались в лифте. Мимо них медленно проплывали цифры: 2, 3, 4…
На чердачном этаже, вдавившись в стену, замер парень в светлом плаще. Увидев Человека со Шрамом, он спустился на площадку.
— Никого, Георгий Георгиевич.
— Головой отвечаешь? — Человек со Шрамом смял не успевший ещё засохнуть сургуч, засунул в щель упор, рванул на себя дверную ручку, вбежал в квартиру… В глубине, в самом дальнем углу крошечной кухни с распахнутой дверцей громко урчал красивый японский холодильник.
Мерин, прижимая плечом телефонную трубку, дожёвывал бутерброд с колбасой.
— Я понял, Серёжа! Да, я понял. Это подвиг, Серый, поверь мне, то, что ты сделал — подвиг, и ты можешь этим гордиться. И мы его обязательно отметим, обещаю, расходы беру на себя. Ты у меня в кабинете? Хорошо. Сядь на эти документы и никуда не выходи! Нет, мне не до шуток. Слышишь?! Сядь! Никуда не выходи!! Я сейчас буду. Навещу Филю и прилечу. Передашь мне из рук в руки! Больше никому! Да, и Клеопарте в том числе. Теперь так: прямо сейчас позвони Сашке Александрову и скажи, что повёз эти хропцовские документы ко мне домой. Так надо, старик, не задавай лишних вопросов. Скажи ему: всё в порядке, документы у нас, отвёз Мерину домой. Ты понял? Всё!
Он бросил трубку, вытер «колбасные» руки висевшей на стуле рубашкой, метнулся в комнату. Из ящика Никиной прикроватной тумбочки достал цветастую, под «палех», коробочку, вынул оттуда катушку, открутил нитку. Тюбик с клеем нашёлся в самом неподходящем месте — торчал из Севкиного зимнего ботинка. Он приклеил нитку поперёк входной двери на расстоянии нескольких сантиметров от пола, осторожно захлопнул дверь и стал спускаться по лестнице.
К зданию военного госпиталя Мерин подъехал с чёрного хода, иначе пришлось бы объезжать полквартала, разворачиваться — терять время.
Он бегом миновал лестницу, больничный коридор, притормозил, проходя мимо санитарки в круглых очках, так и не оторвавшей глаз от толстой, потрёпанной книги, подошёл к знакомой угловой палате и, коротко постучав, распахнул дверь.
На кровати с открытыми, полными невыразимого страдания глазами лежал немолодой, бритый наголо человек с обезображенным синим лицом.
Мерин подошёл к санитарке.
— Скажите, а Филин… Он был в сорок пятой…
Та подняла голову, долго, через толщу слёз смотрела на Мерина, соображала.
— Филин? Какой филин? У нас госпиталь…
— Филин, Анатолий Филин, сотрудник…
— А-а-а, Толя. Состояние удовлетворительное. Завтра после пяти. — Она опять уткнулась в книгу.
— Что «завтра»? Сегодня где он? — Мерин не на шутку разозлился.
— Сегодня? Сегодня я не знаю. Вчера — знаю. Вчера его перевели в общую. Это на третьем этаже. Состояние удовлетворительное, после пяти… А сегодня…
Не дослушав «круглоочковую змею», Мерин помчался вниз по лестнице.
Филина, к своему немалому удивлению, он застал в парке в сопровождении лечащего врача. Тот тащил его чуть ли не на себе.
— Уже гуляем, — недовольным тоном объяснил врач поведение пациента. — Ноги не ходят, руки костыли не держат, а он — вынь да положь на улицу! Так что, похоже, и голова не варит. Передаю с рук на руки. И недолго, через десять минут ему на перевязку. — Он поклонился, передал свою «ношу» Мерину и моментально исчез.
— А и впрямь, не рановато ли они тебя выпускают? На четырёх-то ногах? — Они шли по усыпанной мелким гравием дорожке тенистого парка. Мимо ковыляли дорвавшиеся до весеннего солнца больные. — Полежал бы ещё.
— Да что вы, Игорь Всеволодович, мне здесь уже во как, под завязку. Вы же знаете, я без работы зверею. Спать — не сплю, читать — не читаю. Хорошо хоть в общую перевели, а то в своём каземате совсем одичал, — Филин неудачно ступил на камень, охнул, Мерин едва успел его подхватить. — Да ладно, спасибо, не велик барин, и упаду — не разобьюсь. Не тяните, Игорь Всеволодович, что Вероника?
— Вероника ещё в Америке.
— А Хропцов?
— Она передала — с ним там вроде круто обошлись. «Архив» его у меня. В конторе. В кабинете. В сейфе. Как думаешь — место надёжное?
— В сейфе-то? Да не родился ещё такой ювелир, чтобы ваш сейф вскрыть. Он ведь у вас отечественный?
— Да вроде…
— Ну вот, значит броня — что твой танк, только вместе с кабинетом унести можно.
— Я тоже думаю, надёжное. Так что не торопись, поправляйся. Выйдешь — начнём разбираться. Там столько громких фамилий! Я почитал — в глазах от звёзд да орденов зарябило. Так что, думаю, на нашу с тобой жизнь хватит. Давай, перевязывайся, я в пятницу забегу. — Они подошли к дверям хирургического корпуса, обменялись рукопожатием. Мерин болезненно скривил лицо.
— Ого, ничего себе отъелся на казённых харчах.
Филин улыбнулся:
— Я тут, Игорь Всеволодович, гантелями качаюсь. Нет худа без добра. Раньше времени не было, а теперь… — он махнул рукой. — Не провожайте, дальше я сам. — И заковылял вверх по ступенькам.
Мерин обогнул здание, вернулся к хирургическому корпусу, заглянул в окно тёмного вестибюля.
Анатолий Филин, уткнувшись лицом в стену, разговаривал по телефону. Рядом стояли прислонённые к телефонной будке костыли.
Через весь Каменный мост от кинотеатра «Ударник» и до Охотного ряда нестройно толпились машины.
Чёрный приземистый лимузин, именуемый в народе «членовозом», выплыл на пустынную улицу Фрунзе и, по диагонали пересекая ложбину площади, устремился к Боровицким воротам Кремля.
Преисполненные торжественной важностью момента, вытянулись по стойке «смирно» щеголеватые, в форме с иголочки милиционеры.
Водитель «Чайки», человек с лицом крупного военачальника, на большой скорости, виртуозно вписал свой транспорт в неширокую арку кремлёвской стены.
В уголке просторного салона одиноко тонул в кожаном кресле директор меховой базы Омар Иванович Цава.
На лестничной площадке было темно, тусклый свет проникал с верхнего этажа.
Мерин повернул ключ в замке, опустил ручку двери вниз до упора, потянул дверь на себя.
Не входя в квартиру, он нагнулся, присел на корточки: на полу почти невидимая, сливаясь с цветом паркета, лежала тонкая оборванная нитка.
Потолок в маленьком грязном закоулке, служившем Омару Ивановичу Цава кабинетом, казалось, вот-вот рухнет от писклявого гнева своего хозяина. Тот, размахивая короткими ручками в опасной близости от потного лица Владиса Николаевича Рубикса и многоразово пренебрегая цензурными соображениями, изволил говорить.
В комнате их было трое: за спиной Цавы на стене в багетной раме висел портрет улыбающегося Горбачёва.
— Ты один за всё отвечаешь! Один! Я первый буду голосовать за твой расстрел, шепелявый мудак! Тебя одного расстреляют! С моей головы не упадёт ни одна прядь! Что хочешь делай! Что хочешь!! Любые деньги! Бери каких хочешь людей, но чтобы завтра эти проклятые документы Хропцова лежали у меня на столе! Вот здесь, чтобы лежали! Вот здесь!!! — Он смахнул на пол телефонный аппарат и точно указал место, где завтра должны лежать проклятые документы. — Завтра! Шепелявый мудак!
Сергей Бельман выскочил из машины, хлопнул дверцей и, не разбирая дороги, по лужам устремился к подъезду своего дома. Встречные пешеходы шарахались в стороны, посылая ему вдогонку красноречивые «замечания».
Сергей двумя прыжками миновал последний лестничный марш. Ключ не попадал в замочную скважину, он злобно чертыхнулся, распахнул наконец дверь, ворвался в квартиру и… замер от неожиданности: в углу на диване в неестественно напряжённой позе сидела Мила. Спросить он ничего не успел, по её взгляду понял, что в комнате они не одни.
Раздался голос:
— Разговаривать будем тихо и уважительно.
Сергей оглянулся: перед ним стояли два человека.
Один, со шрамом на левой щеке, держал направленный в пол пистолет. Другой могучими плечами загораживал дверной проём кухни.
Бельман машинально двинулся им навстречу.
— Стоять!!! — пистолет взлетел вверх. Изуродованная щека полыхнула багровым изгибом шрама.
Широкоплечий парень шагнул в комнату, выверенным ударом в подбородок опрокинул Бельмана на пол, отступил в сторону.
— Повторяю: разговаривать будем уважительно, — человек со Шрамом снова опустил пистолет. — Где документы Хропцова?
Мерин три раза нажал кнопку звонка: два коротких, один длинный. Подождал немного, взглянул на часы, хотел позвонить ещё раз, но за дверью послышались шаги и насторожённый женский голос спросил:
— Кто здесь?
— Лидия Андреевна, это я, Игорь.
Щёлкнул замок, дверь распахнулась.
— Игорёчек, вот сюрприз. Проходите.
Мерин вошёл в прихожую.
— А Ники нет, она где-то в командировке, давно уже. И не звонит, поганка. А вам звонит?
— Да, регулярно, — соврал Мерин.
— Ну, слава богу, а то я уже места себе не нахожу. Я сейчас Севку разбужу, дрыхнет, балбес, вот обрадуется. Проходите, — она двинулась в комнату.
— Нет, нет, Лидия Андреевна, не будите ни в коем случае. Я на минутку.
— Никаких «минуток», не выдумывайте, пожалуйста. Проходите, раздевайтесь. Я поставлю чай. — Она не по годам резво кинулась в кухню, загремела посудой.
Мерин пошёл за ней.
— Вы меня извините, я действительно на одну минуту. По делу. Мне нужно оставить у вас вот этот пакет. Больше негде. Так уж получилось. — Он достал из кармана небольшой, завёрнутый в газету пакет. — Это очень важно. Вы его спрячьте, а когда Ника вернётся — отдайте ей, хорошо?
— Хорошо, конечно. А когда она вернётся?
— Должна скоро. Но только ей, больше никому. Хорошо?
— Ладно, ладно. Я всё понимаю. Ты же меня знаешь — могила, — она нечасто переходила с зятем на «ты». — Разве я тебя когда подводила? Один раз только и до сих пор простить себе не могу. А ты простил?
— Лидия Андреевна, я не помню, о чём вы, — сказал Мерин и почему-то густо покраснел.
— Ну и прекрасно. Я тоже забыла. А велосипед этот злосчастный Никочка в ремонт отдала: он хоть и складной, а не раскладывался. И всё-таки, Игорёша, — давай чайку, а?
Мерин обнял тёщу за плечи.
— И ещё вот это письмо, — он протянул ей конверт, — отдайте сразу же, как вернётся.
— Сразу, сразу и отдам, как только увижу. Но поздороваться-то сперва можно?
— Поздороваться можно, — очень серьёзно ответил Мерин и стал пятиться к выходу.
— Ну а что же чаю? Неужели не выпьешь? Твой любимый.
— Я очень тороплюсь, Лидия Андреевна, извините. Выпью. Надеюсь, что выпью. Но не сейчас.
— Ну, как знаешь. Дай хоть я тебя поцелую, — она привстала на цыпочки, обняла его голову, чмокнула в щёку. — Эх вы, смотреть на вас совестно, честное слово. Имей в виду: приедет, я эту дуру из дома выгоню, жить ей будет негде, так и знай.
Сидя в кресле с заломленными за спину связанными руками, Сергей Бельман вдруг обнаружил, что начинает плохо понимать происходящее. Он видел шевелящиеся губы человека со шрамом на левой щеке, сжимаясь всем телом ещё чувствовал боль от беспрерывно наносимых ему ударов, но никак не мог вспомнить, что же от него хотят. Чей-то голос звучал приглушённо и, как ему казалось, без всякой логической связи: «Ну?! Зря тянешь время. Где?! Я спрашиваю, где?! Ну!!»
Что им нужно? Кто это? Что «где»? И почему от удара ботинком в лицо, ещё раз, и ещё раз он не почувствовал боли? Кто эти люди? Что им от него нужно?
И только когда широкоплечий парень подошёл к онемевшей от ужаса Миле и стал срывать с неё одежду, он вдруг всё вспомнил. Документы. Документы Хропцова. От него требуют те самые бумаги, которые он передал Мерину. Последним усилием воли он выбросил вверх связанные ноги, навзничь вместе с креслом упал на пол, перевернувшись, уткнул лицо в мелкие осколки стекла.
— Убери руки, сволочь! Убери руки!!
Человек со Шрамом присел на корточки, дулом пистолета повернул к себе его лицо.
— Где?!
— Убери его, — прохрипел Бельман.
Человек со Шрамом сделал знак парню. Тот слез с полуживой, распластанной на полу девушки.
— Где?!!
— У Мерина, — Сергей со стоном уронил голову на пол. Силы окончательно покинули его.
На стене разрушенного, нежилого дома висела ржавая металлическая табличка. При желании на ней можно было разобрать часть названия: Че — р-ний проезд, 17.
Две плохо различимые в это ночное время человеческие фигуры вытащили из подъехавшей машины длинный, похожий на свёрнутый ковёр предмет и, подхватив его с двух сторон, волоком потащили к дому.
Лестница была узкая, с высокими ступеньками.
Два человека тяжело дышали. Были слышны их приглушённые голоса.
— Подожди. Отпусти, я перехвачу. Какой этаж?
— Третий, кажется.
— Давай. Поехали. Тяжёлый, сука.
Открылась зловеще заскрипевшая дверь чердака. Пахнуло заплесневелой мочой. Кто-то чиркнул спичкой, нашарил рукой выключатель.
— Приехали, что ли? Давай его сюда. Хорошее кладбище. Зелени только мало.
Двое протащили предмет по полу, приподняли, раскачали, швырнули в угол.
— Фу-у-ух, б…, всю дыхалку сбил, ментюга ё й. Поехали.
В неподвижной, с раскинутыми в разные стороны руками, безжизненной фигуре узнать Мерина было невозможно.
С цветными кровоподтёками на лице, обмотанный бинтами Сергей Бельман сбежал по широкой муровской лестнице к проходной, сунул охраннику заверенный печатью пропуск, сорвал со стенда ключ от кабинета Мерина и, для пущей скорости отталкиваясь от ступенек руками, по-собачьи полез обратно наверх.
Саша Александров бросил телефонную трубку, выскочил в коридор.
— Нет?? — Бельман не сбавил скорости.
— Нет. Нигде.
Вдвоём они достигли меринского кабинета. Здесь их ждали Клеопатра Сильвестровна Сидорова, секретарша Шура, ещё несколько сотрудников.
Открыли дверь. Волна сквозняка оживила на столе стопку чистой бумаги.
Комната была пуста.
Машина, с визгом развернувшись через двойную осевую, устремилась к Цветному бульвару.
Сидевшая рядом с водителем Сидорова слегка повернула голову, спросила неестественно спокойно:
— Почему вчера не доложили?
Ей никто не ответил.
Пять сотрудников МУРа, включая водителя Пашу, выбежали из машины, скрылись в подъезде меринского дома.
Дверь взламывали, не как принято в таких случаях, без понятых.
Сидорова первой переступила порог.
В квартире не было ни души.
Сдвинутый к окну стол был завален всевозможными предметами. Здесь были коробки с дорогими импортными часами, несколько нераспечатанных пачек сторублёвых банкнот, пустые бланки международных авиабилетов и даже несколько пакетов импортных презервативов.
В углу на диване, отражая заоконный свет коричневым ворсом, ласкали взгляд две норковые шубы.
Со стены из деревянной рамки на ворвавшихся пришельцев глядела счастливая, улыбающаяся Вероника.
В зале прилёта аэропорта Шереметьево-2 было, как всегда, многолюдно.
Расталкивая пассажиров чемоданом, Сергей Бельман протискивался к выходу. За ним с трудом поспевали две всклокоченные женщины.
— Сергей, Серёжа, подожди, — взмолилась наконец, выбившись из сил, Вероника, — мама так не может.
— За мной, говорю, за мной!
Лидия Андреевна уцепилась за руку дочери.
— Беги, Никочка, беги, — она сунула ей в карман запечатанный конверт и газетный свёрток с документами Хропцова. — Это тебе от Игоря. Он сказал срочно.
Энергично работая локтями, Вероника догнала Бельмана уже на улице.
— Серёжа, надо дождаться маму, нехорошо так. Что случилось? Я даже не поздоровалась с мамой.
— Давай за мной. Потом поздороваешься. Всё потом. По дороге всё объясню.
Он схватил её за руку и потащил к машине.
На выезде с платной стоянки Вероника повернула голову, долго смотрела на Бельмана. Наконец сказала.
— Что с ним? — и, дожидаясь ответа, сжалась в комок.
— Игорь пропал.
Больше она ничего не спрашивала. Ни «как пропал?», ни «что значит пропал?»… Ничего.
До самой Москвы она смотрела перед собой в лобовое стекло, но там была только чёрная пустота. Потом она вскрыла конверт и перед глазами возникли расплывающиеся буквы, написанные рукой мужа: «Александров. Люблю. Игорь».
Александр Александров долго, не мигая, сцепив исцарапанные в кровь пальцы, смотрел на коллег.
Сергей Бельман, заложив правую руку в карман куртки и всем телом подавшись вперёд, обеими ногами обхватил ножки стула. Он походил на спринтера в низком старте, готового по первому же выстрелу сорваться с места.
Вероника сидела прямо, высоко запрокинув голову, не отрывая глаз от лица Александрова.
Даже негромкая ритмичная музыка, доносившаяся из магнитофона, не могла нарушить тягостного, томительного напряжения.
— Ребята, так не бывает, это надо доказывать. Где доказательства? — Александров хрипло нарушил молчание.
— Ещё слово… Ещё одно слово… Или ты делаешь, что тебе сказано, или я пристрелю тебя как бешеную собаку, и никто об этом не узнает. — Сергей сгрёб в кулак лежащую на столе скатерть, привстал. — Ну!!!
— Ты с ума сошёл. Где доказательства?
Вероника достала из сумки конверт.
— Доказательства здесь. Неопровержимые. Но мы пришли не за этим. — Она поставила на стол телефонный аппарат. — Звони!
— Повторяю, я не понимаю, что вы от меня хотите! Это ошибка. Я не знаю, где Мерин. Это шантаж!
— Пусть так, шантаж. Звони, у тебя нет времени. — Вероника сняла трубку, протянула её Александрову. — Звони!
— Куда звонить? Кому? Вы оба спятили. Вы не понимаете, что делаете! — Он с трудом расцепил посиневшие пальцы, смахнул с лица пот. — Меня кто-то оклеветал.
— Сволочь! — Сергей выхватил из кармана пистолет, рукояткой с размаху ударил его в лицо.
Александров упал под стол, зацепившись руками, потащил за собой скатерть. Вероника подобрала телефонный аппарат.
— Позвони, умоляю тебя.
Бельман щёлкнул предохранителем, направил на него оружие.
— Не стреляй! — Александров вытер залитое кровью лицо, взял из рук Вероники трубку. — Вы за это ответите.
Он набрал номер. Сказал, ни к кому не обращаясь:
— Это Александров. Мне нужен адрес. Документы? — он бросил взгляд на Веронику.
— У тебя, у тебя, — она прошептала беззвучно, одними губами.
— Документы у меня. Хорошо, — он отшвырнул трубку, ладонями сдавил виски, процедил сквозь зубы: — Через тридцать минут они должны быть на Казанском вокзале в сорок четвёртой камере. Шифр 11–44.
Зал камер хранения Казанского вокзала располагался в просторном полуподвале.
От мигающих ламп дневного света здесь было светлее, чем на улице в солнечную погоду.
Вероника видела, как человек в коротком кожаном пальто несколько раз прошёлся вдоль рядов металлических ящиков.
Его внимание привлёк отсек с номером 44. Он повертел кнопками, составляя нужную комбинацию, открыл дверцу, достал из глубины камеры небольшой, завёрнутый в газету пакет и, подойдя к висевшему поблизости телефону-автомату снял трубку.
Яркие пучки автомобильных фар, подпрыгивая и раскачиваясь из стороны в сторону, на мгновения выхватывали из темноты какие-то предметы.
Машина повернула в заставленный мусорными ящиками узкий переулок. Остановилась у трёхэтажного нежилого дома.
Пронзив ночную тишину короткими выстрелами захлопывающихся дверей, три человека выскочили из машины и скрылись в чёрной дыре подъезда.
Тяжело дыша, перегоняя друг друга, они достигли чердачного этажа. Кто-то чиркнул спичкой, осветилась металлическая, с накладным ржавым запором дверь. Кто-то тяжёлым ударом сорвал чугунную перекладину.
Мерин лежал в углу в той же нелепой позе с широко раскинутыми руками.
Вырвавшийся из груди собственный крик Вероника не услышала. Голову сдавило железным кольцом, и это нарушило ощущение реальности происходящего. Смрадный воздух чердака перехватил горло, распластанное на полу тело качнулось, стало медленно наплывать на неё, угрожая свалить с ног. Она опустилась на колени. Вспышки сознания фокусировали выбеленное, с плотно закрытыми глазами лицо Мерина.
…На этот раз машина двигалась очень медленно, как бы вслепую, на ощупь выбирая ровные куски искорёженного асфальта.
— Ты… ко… когда… пи… ле… тела? — Мерин лежал на заднем сиденье, уткнувшись щеками в растопыренные ладони жены.
— Молчи, Игорь, молчи. Утром сегодня прилетела.
— Как они меня… от… дали? Наш-ли как?
— Молчи, Игорь, прошу тебя. Отдали. Нашли. Мы же всё-таки уголовный розыск.
— Документы Хропцова у тебя?
— Игорёша, молчи, умоляю тебя, молчи. У меня.
— Им теперь крышка. Они у нас в руках. В ящиках знаешь что?
— Знаю, милый, всё знаю, конечно крышка, конечно, теперь они у нас в руках, мы скоро приедем, милый мой, любимый мой, скоро приедем, скоро, ты только потерпи, скоро, скоро приедем, слышишь? Ты слышишь меня? Слышишь? Ты слышишь? — Она задыхалась.
Мерин бесчувственно сжал её руку.
— Я слы…шу. Я так давно… тебя не слышал. А теперь… слы…шу. Тепе… теперь поживём. У нас в холоди… шампанское. Я люблю тебя.
Стараясь унять рвущийся из горла ком, Сергей Бельман шумно утопил клавишу радиоприёмника.
Зазвучал голос диктора.
Каждый из находившихся в машине слушал его по-разному.
Бельман перебирал желваками, не отводя взгляда от своих, давно бывших в употреблении и потому имевших весьма непрезентабельный вид, башмаков.
Шофёр Паша, всем телом подавшись вперёд, выбирая дорогу, неистово крутил баранку. Под ногами у него валялся припасённый для Мерина сборник кроссвордов.
Вероника, запрокинув голову, закрыв глаза, прижимала к себе мужа.
И только он один, Мерин, улыбался чему-то.
Голос диктора, похоже, никого не интересовал.
…СЕГОДНЯ ПРЕЗИДЕНТ СССР МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ ГОРБАЧЁВ С СЕМЬЁЙ ОТБЫЛ НА ОТДЫХ В СВОЮ ЛЕТНЮЮ РЕЗИДЕНЦИЮ В ФОРОСЕ.
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ ЯНАЕВ ВСТРЕТИЛСЯ В КРЕМЛЕ С ПРЕЗИДЕНТОМ УГАНДЫ. СТОРОНЫ ОБМЕНЯЛИСЬ МНЕНИЯМИ, ПРЕДСТАВЛЯЮЩИМИ ВЗАИМНЫЙ ИНТЕРЕС.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА РСФСР РУСЛАН ХАЗБУЛАТОВ ВЫЛЕТЕЛ СЕГОДНЯ В РЕСПУБЛИКУ ЧАД. ОН ПРОВЕДЁТ ТАМ КОНСУЛЬТАЦИИ С ПАРЛАМЕНТАРИЯМИ СТРАНЫ.
В МОСКВЕ РАБОТНИКАМ УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА УДАЛОСЬ ОБНАРУЖИТЬ ПРЕСТУПНУЮ ГРУППУ, ЗАНИМАВШУЮСЯ КРАЖЕЙ И ПЕРЕПРАВКОЙ ЗА ГРАНИЦУ ДЕФИЦИТНЫХ МЕХОВЫХ ИЗДЕЛИЙ. ЗА ГОД С НЕБОЛЬШИМ СВОЕЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПРЕСТУПНИКАМ УДАЛОСЬ СБЫТЬ ЗА КАРДОН ТОВАР НА ОБЩУЮ СУММУ БОЛЕЕ МИЛЛИОНА РУБЛЕЙ. К СОЖАЛЕНИЮ, НЕ ОБОШЛОСЬ БЕЗ УЧАСТИЯ В ПРЕСТУПЛЕНИИ РАБОТНИКОВ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ. ВОЗБУЖДЕНО УГОЛОВНОЕ ДЕЛО. ВЕДЁТСЯ СЛЕДСТВИЕ.
…По улицам Москвы, робко прижимаясь к тротуару и рассекая фарами утренний туман, пробиралась одинокая белая «Волга».
Взрыв прогремел неожиданно.
Столб пламени вознёсся высоко в небо и медленно, как пенистое шампанское в бокале, стал опадать.
Через несколько минут на месте «Волги» дымилась небольшая горка пепла.