«Меч каждого человека будет против брата его»
Этот год стал переломным в новейшей истории России. Страна рухнула в пропасть братоубийственной бойни. Но случилось это не сразу. Вначале по всей стране набирало силу гражданское противостояние между сторонниками федеральной власти и приверженцами крепнущей Объединённой Оппозиции.
«Рука Москвы» становилась всё слабее. Страну захлестнула безработица. Повсюду проходили митинги, шествия, акции протеста, сводившиеся к одному: «Доколе?! Сколько можно терпеть всё это?! Гнать этих сволочей из власти, вешать на фонарных столбах!»
Им противостояли «группы активистов» организованные представителями федеральной власти, проводившие свои митинги и шествия. Нередко подобные противостояния переходили в массовые потасовки и даже поножовщины со стрельбой. В ход шли биты, кастеты, арматурные пруты. Горели припаркованные у обочин легковушки, зияли провалами разбитых витрин разграбленные магазины и бутики, лежали покалеченные и убитые, выли сирены полицейских машин, карет скорой медицинской помощи, пожарных автомобилей…
У порога встал давно позабытый призрак голода. Магазины, рынки, продуктовые базы опустели, но бесконечные нервные скандальные очереди всё равно выстраивались в неистовой надежде — авось, да и «выкинут» что на прилавки.
Не так долго оставалось до холодной зимы, когда из-за повсеместного бардака и неразберихи перестанут отапливать квартиры, не будет ни холодной, ни горячей во ды, а с электроэнергией уже начались постоянные перебои. Как жить в промороженных, тёмных квартирах без элементарных удобств? Люди с содроганием гнали от себя такие мысли, но понимали: самоуспокоение не спасёт от неизбежного, давно предрекаемого апокалипсиса.
Неверие никому, отчуждение и неприязнь росли как снежный ком. Никем не контролируемая миграция населения приобрела массовый характер. Многие искали местечко, чтобы переждать надвигающуюся беду, не умереть в городах от голода, холода и неизбежных инфекционных заболеваний. Другие надеялись на лучшее и оставались на насиженных местах, или им просто некуда было идти. Часть наиболее обеспеченных россиян устремилась за пределы страны, уже не веря в благополучный исход дела.
В одних регионах ситуацию худо-бедно контролировали федералы, в других — оппозиционеры. А где-то ни одна из противоборствующих сторон не была способна надолго удержать власть.
По всей стране политическ ое противостояние и личная неприязнь круто замешались на религиозной и этнической нетерпимости. Радикальные исламисты выгоняли и убивали русских, а они, если могли, отвечали тем же. Другие конфессии тоже не оставались в стороне. И все вместе, как всегда случается в подобных ситуациях, во всём винили евреев.
Опять появились бесноватые кришнаиты, замелькали всевозможные пророки и пророчицы, предрекая скорый и неизбежный конец света…
Сводили старые счёты недруги, беспредельничали освободившиеся уголовники, бесчинствовали мародёры и прочий сброд, почувствовавшие безнаказанность. Для защиты люди стихийно объединялись в отряды самообороны многоквартирного дома, городского двора, деревни, посёлка.
Июнь, 2016 год. Восточная Сибирь. Один из элитных коттеджных посёлков неподалёку от города Красноярска.
Андрей Николаевич Савельев, мужчина возрастом чуть за сорок, солидного вида, крупного телосложения, ростом под метр восемьдесят, обременённый брюшком, осматривал окрестности прищуренными из-за яркого солнца карими глазами. На его привлекательном лице с правильными чертами лежала печать властности чиновника далеко не последнего разряда. Ранняя седина уже серебрила виски, а высокий лоб бороздили морщины.
Мужчина испытывал давно поселившееся в душе и ставшее почти привычным чувство тревоги. Вся его небольшая семья — жена Наталья и уже достаточно взрослые и почти самостоятельные дети-погодки Егор и Ольга находились в этом коттеджном посёлке, в их общем большом трёхэтажном доме. Хоть они и были под приглядом, но именно за их безопасность и переживал Андрей Николаевич, всё же стараясь при посторонних не подавать вид у.
У других жителей посёлка ситуация похожая: почти все успели перевезти своих близких из города, где вовсю гуляли «отвязавшиеся» толпы погромщиков, мародёров, налётчиков, стихийно образовавшихся уличных банд, с коими не справлялись ни полиция, ни внутренние войска, ни МЧС, ни армия. Силовиков самих лихорадило: одни глядели в сторону федеральной власти, другие открыто говорили о своей приверженности оппозиции.
Владельцы загородной недвижимости беспокоились, что скоро потерявшее от безнаказанности чувство меры быдло придёт за ними. Оно пресытится грабежом города и тогда ринется по посёлкам, ведь именно там, по мнению этой мрази, окопались все кровопийцы, пившие кровь трудового народа, разворовывавшие бюджет, бравшие откаты и непомерные взятки. Единичные случаи нападений уже происходили.
На кол их всех!!! — с таким лозунгом налётчики шли на преступления.
Наворованное экспроприировать, а по-простому — разбить вдребезги, растащить, раздербанить.
Так уже было сто лет назад…
Мужчина вздохнул.
— Переживаешь, Андрей Николаевич? — вежливо спросил Артемьев Юрий Петрович — мужчина близкого возраста, не менее солидного и властного вида.
Хоть оба и были в камуфляже, но он не скрывал принадлежность мужчин к миру обеспеченных и привыкших отдавать распоряжения.
— Не по душе мне когда ситуация выходит из-под контроля, — откровенно признался Савельев. — Да и тебе, Юрий Петрович, как я погляжу, тоже.
В ответ собеседник коротко кивнул, плотно сжав губы волевого рта, и поправил ремень висевшего на плече охотничьего ружья.
— Хорошо, хоть семья здесь, — всё же добавил Артемьев. — И всё равно неспокойно мне. Что мы можем с этими ружьями против толпы? Как ты сам знаешь, на весь посёлок набралось всего девятнадцать стволов вместе с пистолетами. Если поле зут одновременно с разных сторон, — конец нам всем. Это и нервирует меня. Охрана вся разбежалась. Да и толку от неё всё равно никакого не было. Дармоеды, как ни приеду — постоянно дрыхнут на посту. — Юрий Петрович недовольно цыкнул уголком рта, помолчал недолго и продолжил: — Они первыми начнут показывать мародёрам, какие дома грабить, да и сами полезут вместе с остальными сволочами… Пулемётов бы штук десять сюда. Тогда охладили бы пыл любой толпы.
— Где ж их взять-то? — хмыкнул Савельев.
— У меня свояк служит на оружейном складе. Сколько раз я ему предлагал перейти на продовольственный! Помог бы, есть такая возможность. Не хочет. Я, говорит, солдат, а не крыса складская, чтоб тушёнку воровать.
— Если у тебя свояк такой правильный, то все твои мечты, Юрий Петрович, о пулемётах, мечтами и останутся, — заметил Савельев. — Хотя должен признать, что сам не отказался бы от такой защиты. Ситуация действительно критическая, зан иматься самоуспокоением нельзя. Эти гады никого из нас не пожалеют. Мы для них и есть олицетворение того самого зла, что губит Россию, за которую все они так радеют с пеной у рта.
— Тут такое дело, — задумчиво произнёс Юрий Петрович, — у свояка тоже ведь семья есть. Они в городе живут, а там, сам знаешь, что творится. Уверен, он не отказался бы сюда их перевезти. Да и жена моя за свою сестру и племянников беспокоится. Дом у нас большой, места всем хватит. С продуктами какое-то время проблем не будет. А там, глядишь, что-то да прояснится. Не может быть, чтобы наверху ничего не предприняли.
— Ты действительно веришь, что наверху что-то могут решить? Не прими за оскорбление, Юрий Петрович, но ты будто первый день во власти.
— Это я для самоуспокоения, заниматься которым нельзя, как ты заметил только что, — отозвался нейтральным тоном Артемьев.
«Обиделся всё же», — подумал Савельев, а вслух добавил:
— Извини, Юрий Петрович. Не принимай близко к сердцу. От переживаний сорвался. А твои мысли по поводу свояка любопытные. Хотя вполне может статься, что он как раз принял сторону этих чёртовых белоленточников, отчего-то вдруг объявивших себя Объединённой Оппозицией.
— Уверен, что нет. Свояк — служака. Как там у Лермонтова? «Слуга царю, отец солдатам». Этот на сторону бунтарей никогда не перейдёт.
— Если он такой принципиальный, то не приходится рассчитывать, что пойдёт на кражу, а это именно кража, давай называть вещи своими именами.
— В другое время, Андрей Николаевич, я бы с тобой согласился. Но в том и дело, что время сейчас такое, даже в армии разброд начался, а это очень тревожный факт. Похоже, склады вот-вот вскроют и начнут вооружаться до зубов. Причём работать каждый будет на опережение. Кто там станет разбирать, куда делся десяток стволов. Я всё пытаюсь дозвониться до свояка, узнать, пойдёт ли он на моё предложение. Но связи вообще никакой нет. Даже спутниковая не берёт. Живём как при царе Горохе, — с досадой закончил Артемьев.
— Забыл, Юрий Петрович, благословенные времена детства нашего, когда никакой сотовой и спутниковой связи не было, а стационарный телефонный автомат один на целый квартал, да и тот сломан? — улыбнулся Савельев.
— Да-а! Туда бы сейчас вернуться и остаться навсегда, — вздохнул собеседник.
Андрей Николаевич продолжил:
— Что ж, выноси вопрос на Правление. Думаю, тебя поддержат. Во всяком случае, я точно проголосую «за».
На внеочередном собрании Правления товарищества этот вопрос обсуждали вне рамок протокола. Собственно и собрались только для этого. Но по въевшейся чиновничьей привычке составили формальный документ, куда занесли якобы обсуждавшиеся несколько текущих вопросов, относящихся к хозяйственной деятельности товарищества.
Устно же решили: надо попробовать.
Для этого на внедорожниках Савельева и Артемьева в сопровождении ещё четверых мужчин в качестве пассажиров, имевших охотничьи ружья, отправились к тем самым складам Минобороны, расположенных в окрестностях Красноярска, где служил свояк Юрия Петровича.
По объездным дорогам предстояло проехать порядка ста километров в одну сторону, что для внедорожников сущий пустяк. Но приходилось учитывать весьма вероятные препятствия в виде засад всяких банд, бесчинствующих не только в городе, но и на дорогах, тормозящих всех и каждого в расчёте на поживу, а то и вовсе отобрать машину и вся недолга. Хорошо, если владельца живым отпустят. Но чаще попросту убивали и бросали тело у дороги в траве, канаве или лесочке. Эти мерзавцы никого уже не опасались. Пришло их время…
Внедорожники незаметно пожирали километры неровной асфальтированной дороги, покрытой гу стой сетью больших и малых трещин. За окнами плыли заброшенные, никем не обрабатываемые поля, рощицы, мелькали опоры ЛЭП, тянулись тяжело провисшие провода, электроэнергия по которым пока ещё поступала, но уже с частыми перебоями.
С чистого без единого облачка голубого неба припекало солнышко. Даже не верилось, что рядом, в городе в это самое время бесчинствуют всякие молодчики; улицы опустели, повсюду пыль, мусор, сгоревшие машины, разбитые витрины; переполненные страхом обыватели заперлись в своих ненадёжных убежищах… А здесь — благодать, будто и в самом деле ничего ужасного со страной и людьми не происходит.
Савельев немного опустил боковые стёкла. Он не любил «климат-контроль» летом, предпочитая естественную вентиляцию салона.
Дорога была пустой, поэтому у Андрея Николаевича имелась возможность посматривать по сторонам. Он с лёгкой грустью вспоминал молодость, когда купил первую свою машину — подержанную праворукую «японку». Как он гордился ею! Появилась возможность часто выбираться за город, где нет плотного движения, пробок, светофоров и перегруженных перекрёстков. Где можно прокатиться с ветерком, отдохнуть от городской суеты, шума, загазованности.
Конечно, его тогдашняя машина не шла ни в какое сравнение с нынешней. Но зато он был молод, полон энергии и желания разбогатеть, сделать свою жизнь комфортной и обеспеченной. Он достиг желаемого, но расплатился за это годами почти лизоблюдства, когда поднимался по карьерной лестнице. Ничего. Стерпел, не умер. Теперь уже вокруг него крутятся молодые и амбициозные, готовые почти на всё ради карьеры. И он их не презирает, потому что всё помнит…
Оба внедорожника, идущие друг за другом, въехали в лесной массив. Сузившаяся дорога запетляла среди высоких корабельных сосен, а в салон вместе с ветерком ворвался запах хвойного леса. Захотелось остановиться, заглушить двигатель, распахнуть дверь и расслабиться, наслаж даться щебетом птиц, слушать перестуки дятла, дышать этим воздухом, забыть про всё, выкинуть прочь тревоги.
Проклятая реальность напомнила о себе за очередным поворотом, когда пришлось сбросить и без того небольшую скорость, чтобы вписаться в крутой дорожный изгиб. Из-за деревьев показались три новеньких чёрных джипа, стоящих друг за другом на правой обочине. Четвёртый чёрный внедорожник перегораживал узкую в этом месте дорогу. Возле машин стояли хмурые типы, вооружённые охотничьими ружьями, помповиками и даже одним автоматом Калашникова. При их виде у Савельева сразу появилось стойкое убеждение, что эти дорогие машины не куплены нынешним хозяевами, а отобраны силой у прежних владельцев. Что с ними сталось, Андрей Николаевич додумать не успел. Он плавно нажал на педаль тормоза. Мастодонт послушно замер, едва слышно рокоча мощным двигателем. Одновременно с остановкой двое пассажиров вскинулись, схватившись крепче за свои ружья.
— Приехали… — м рачно произнёс один.
В зеркала заднего вида Савельев увидел, как за остановившимся джипом Артемьева двое шустрых мужиков вручную раскатывают поперёк дороги «ежа» — специальную стальную полосу с шипами для прокалывания шин.
Теперь ни назад, ни вперёд…
Решение пришло сразу. У него так и бывало в ситуациях, когда требовалось думать быстро, просчитывая все последствия.
Андрей Николаевич отпустил тормоз и вдавил педаль акселератора, одновременно выворачивая руль влево, чтобы попытаться проскочить по узкой полосе обочины.
Мастодонт взревел и прыгнул вперёд, обдирая левый борт о стволы деревьев. Бандиты, уверенные, что хозяин не станет портить машину, не ожидали такого финта и оторопело застыли на месте. А сидящий справа от Савельева пассажир выстрелил из ружья в проём опущенного бокового стекла, целясь в переднее колесо одного из джипов, стоящих на обочине. Следом бахнуло ружьё второ го пассажира.
От неожиданного грохота Савельев дёрнулся всем телом, непроизвольно до конца вдавливая педаль акселератора. Мастодонт с треском снёс несколько нетолстых сосенок, прыгая по ухабам, объехал перегораживающий дорогу джип, выскочил на трассу и понёсся с ускорением.
Дорога снова стала свободной!
В этот момент передний пассажир, высунувшись в окно, выстрелил опять, уже наугад по оставшимся позади дорожным разбойникам.
— Чёрт!!! — заорал испуганный и оглушённый Савельев.
По зеркалам он видел, как машина Артемьева рванулась следом, сбила двоих бандитов и прокатилась по ним широкими колёсами, тоже съезжая на обочину, пытаясь повторить манёвр. Но длинная автоматная очередь, пущенная вдогонку, пробила салон и лобовое стекло навылет. Внедорожник резко вильнул и врезался в дерево…
Большего по зеркалам разглядеть не удалось. Дорога изогнулась в новый поворо т, мастодонт с заносом вписался в него, оставив попутчиков на произвол судьбы.
Стиснув зубы, Андрей Николаевич подумал о том, что отставшим мало не покажется. Хорошо, если автоматной очередью убило сразу всех троих…
Передний пассажир матерился как завзятый сапожник, что совсем не вязалось с его солидным обликом. Тогда как второй мужчина на заднем сиденье молчал, будто немой. Все трое находились в состоянии крайнего нервного возбуждения, ожидая неизбежной погони. Но, кажется, им удалось оторваться.
В сознании Савельева сумасшедшим калейдоскопом мелькали недавние образы прорыва. Какие-то странные ощущения донимали его, но из-за стрессовой ситуации он не мог сосредоточиться на этом.
Километров через десять от места засады, убедившись, что погони нет, собравшись с мыслями, он понял, чему именно так поразился. Среди бандитов находился один из братьев — Фёдор. Ошибки быть не могло.
«Что и следовало от него ожидать, — с большой досадой подумал Андрей Николаевич. — Как ни прикидывался овечкой, а истинная натура всё равно вылезла».
Савельев остановил машину и обратился к своим спутникам:
— Влип Юрий Петрович с остальными. Убили их, судя по всему, — сказал он и удивился, как обыденно это прозвучало. Будто каждый день приходилось попадать в засады и терять людей.
— Теперь смысл нашей поездки утрачен полностью, — заметил молчавший до сих пор пассажир на заднем сиденье.
— Я тоже так считаю, — согласился Савельев. — Придётся возвращаться ни с чем. Хоть я и знаю дорогу до этой базы, но без Артемьева искать кого-то бесполезно. Да если и найдём, он с нами разговаривать не станет. Даже не представляю, как теперь сообщить родственникам о случившемся, — вздохнул он, трогая джип с места.
— Надеюсь, возвращаться будем по другой дороге? — высказал общую мысль передний пасс ажир.
Никто ему не ответил. Это и так было очевидно.
На обратном пути Андрей Николаевич думал о Фёдоре. Вспоминал своё и его детство, юность, зрелый возраст и недавнее время, когда отчуждение между ними — наполовину родными братьями, усилилось. Этому в немалой степени способствовал сам Фёдор, завидуя карьерному успеху Андрея.
Бывает так, что среди близких людей пробегает чёрная кошка, навсегда разделяя их и даже делая врагами.
Рождённые от разных отцов одной матерью, они всегда и во всём были соперниками, часто ссорились и дрались по любому пустяку.
Отец Андрея Николаевича трагически погиб — разбился на машине ещё в семьдесят восьмом году, когда младшему Савельеву едва стукнуло пара годиков. Поэтому он не помнил своего родителя. А фотографий мать не сохранила.
Повзрослевшему Андрею удалось выяснить, что против фотог рафий другого мужчины в доме был второй муж матери, его отчим и отец Фёдора, давший ему свою фамилию — Трошин и отчество — Павлович.
Его маленький Андрей тоже не помнил. Тот ушёл из семьи в восемьдесят первом году, через год после рождения Феди, оставив жену с двумя карапузами на руках.
Фёдор рос завистливым и каким-то озлобленным, импульсивным, вспыльчивым, обидчивым. В зрелом возрасте он стал чем-то напоминать этакий гриб-боровичок: лицо округлое, упитанное, сам плотный, кругловатый, энергичный, ростом под метр семьдесят пять. Волосяной покров слабый, поэтому голову брил «под ноль». Когда женился, то почти сразу в своей семье стал тираном, да ещё был не дурак выпить и гульнуть на стороне.
Держал Фёдор свой небольшой бизнес, занимался поставкой разной мелочёвки для начинающих строительных фирм, мечтая выйти на уровень вагонных поставок для крупных компаний. О чём неоднократно разговаривал со старшим братом, просил позна комить с серьёзными людьми, ворочающими миллионами долларов.
Но Андрей Николаевич, зная о ненадёжности брата, всякий раз уходил от его просьб, хотя и мог реально помочь, так как действительно был накоротке со многими бизнесменами. Да и те, чтобы поддержать добрые отношения с большим краевым чиновником, запросто приняли бы в свой круг его родственника.
Своими отказами он крайне раздражал Фёдора. Тот считал, что старший брат зазнался, задрал нос на своём высоком посту. Положа руку на сердце, Андрей Николаевич признавал, что это не так уж далеко от истины. Но не снобизм был тому причиной. Просто положение обязывало надеть такую маску, и снималась она лишь в необходимых случаях при непосредственном контакте с народом.
Не любил Фёдор и младшего брата — Ивана. Не просто не любил, вообще терпеть не мог. Если с Андреем ещё как-то пытался строить отношения из корыстных соображений, то Ваньку, как хронического уголовника — именно так Федька называл младшего брата — не переносил на дух.
Да и то сказать, Иван действительно с малолетства пошёл по стопам непутёвого родителя. Тот был идейным сидельцем, бόльшую часть жизни провёл по зонам — от общего режима до «крытого», как его называют сами «жулики», а на официальном языке такой режим именуется тюрьмой [1 — Не путать с СИЗО — следственными изоляторами. Официально на 2010 г. в РФ функционировало семь тюрем (прим. автора).].
Он недолго сожительствовал с матерью двух маленьких сыновей, считавшей, что пусть хоть такой мужик будет. А то какому нормальному мужику, не приживальщику, она нужна с двумя-то «спиногрызами»?
Но и этот получил очередную судимость за очередную кражу и надолго поехал «в командировку».
Иван родился в восемьдесят втором году, уже без своего непутёвого папаши, который из зоны ни строчки не написал своей бывшей сожительнице. А она слала ему длинные письма, изл ивая на тетрадные листки тяжёлую долю одинокой бабы, едва тащившей на себе трёх малолетних детей, кое-как обувая и одевая их, кормя, чем придётся.
Никитин Иван Петрович унаследовал от своего папаши фамилию и отчество. Да в довесок несчастливую судьбу: первый раз он сел в пятнадцать лет за то, что с друзьями ограбил павильон. Собственно, Ванька и не грабил. Так, в сторонке стоял, пока другие, пользуясь темнотой, безлюдьем и беспомощностью молодой, напуганной до смерти продавщицы, дербанили содержимое железного киоска. Но срок получил вместе со всеми, хоть и поменьше организаторов преступления — четыре года.
Три года чалился на «малолетке», а как исполнилось восемнадцать, был этапирован на «взросляк», где досидел оставшийся по приговору год. Освободился «звонком», то есть, отбыл весь срок до конца.
Вернулся домой, решил начать честную жизнь, тем более что сел по глупости. За время отбывания наказания о многом передумал и п онял, что не хочет идти по стопам непутёвого родителя. Да и мать на редких свиданках переживала, плакала, говорила, что Иван весь в своего папашу пошёл.
Второй раз Иван сел в двадцать четыре года. Сел опять по глупости — за хранение угнанного авто. Подставили старые кореша, попросившие подержать временно в его гараже автомобиль, клятвенно заверив Ивана, что тачка «чистая». Не хотел этого Ванька, чувствовал, темнят дружки, и всё же не смог отказать. Арестовали его через несколько дней после этого. И закрутилось всё по-новой… Дружки пошли в отказ: мол, знать ничего не знаем. Пришлось Ивану отвечать за их подлость и собственную глупость. Опять схлопотал четыре года общего режима.
Со своей будущей супругой Еленой он познакомился по переписке, как с «заочницей». Дело дошло до того, что она начала приезжать к нему на краткосрочные свидания, а потом, когда расписались в зоне, два раза приезжала на длительные.
Елена выглядела «серой мышкой», по характеру была очень доброй и отзывчивой. Жена и мать из неё получилась хорошая. Она верно ждала мужа, слала ему передачи и письма. Ожидая освобождения супруга, одна воспитывала сына Ромку от первого неудачного брака. Рождённая от Ивана дочь Вика появилась на свет уже после освобождения отца.
На зоне парень твёрдо решил «завязать», освоил профессию каменщика. Вернулся молчаливым, прежде чем что-то сказать, тщательно обдумывал, что говорить и как. Эта привычка появилась в неволе, где за каждое слово спрос серьёзный.
Устроился на стройку по приобретённой специальности и зажил честной жизнью, хотя кореша по-прежнему не давали покоя. Как с гуся вода с них: будто и не подставляли, не подличали. При этом всякий раз с особой значимостью вспоминали о том, что слали «дачки» другану.
Иван действительно их получал и это очень помогало в неволе. Поэтому, хоть и держал на дружков с мертельную обиду, не разрывал отношения совсем. Так уж он был устроен — весь из противоречий.
О таких говорят — классический неудачник. По глупости испортил себе жизнь в самом начале. Здоровья немало потерял за годы отсидки. Сухопарый, ростом метр семьдесят шесть, по привычке коротко стриженый, зеленоглазый, лицо аскетичное со слегка ввалившимися щеками из-за плохого питания и тяжёлой жизни на зоне. По характеру спокойный, не завистливый, не злобивый. За свои неудачи винил только себя.
Свою жену и детей Иван любил. В целом всё у него неплохо шло в последнее время, вот только жизнь бедной была, хоть и работал каменщиком. Работодатель прижимистый оказался, платил мало. А с двумя судимостями никуда особо не брали. Приходилось терпеть.
Пока Ванька сидел, жене без постоянного жилья очень тяжко приходилось. Андрей Николаевич ей помогал. Он хорошо относился к младшему брату и его жене. Видел, что порядочные люди они, да только жизнь об них ноги вытирала…
Так и жили три брата со своими проблемами и непростыми взаимоотношениями. Виделись нечасто. Семьями почти никогда не встречались, посиделок не устраивали. Разве что Андрей приглашал иногда Ивана с домочадцами в гости. Фёдора с семьёй тоже звал. Хотелось ему сплотить пусть и не родных по крови, но всё же братьев.
Иван и Елена приезжали несколько раз, потом стали стесняться шикарного загородного коттеджа, чем очень расстраивали старшего брата и его жену.
Фёдор с семьёй тоже не был частым гостем. Приезжал только если что-то хотел получить от Андрея. И всегда прежде узнавал, не собирается ли в гости младший брательник.
Их мать Мария Евгеньевна оставила фамилию второго мужа — Трошина, чем Федька очень гордился. Жила одна, не пытаясь никому из сыновей навязываться, как она считала. Внуков и внучек видит — и слава Богу.
После того как посадили отца Ивана, у неё ещё были мужчины, но надолго никто не задерживался, не желая брать на себя «довесок» из троих детей. Поэтому семейная жизнь у неё не сложилась. В свои шестьдесят лет женщина давно уже стала замкнутой, в общении тяжёлой, но незлобивой. Детей любила и переживала, что отношения между ними, мягко говоря, прохладные.
Мысли Андрея Николаевича прервали размеренное течение, напомнили о нынешних проблемах, враз вытеснили все воспоминания.
Он понятия не имел, где сейчас Иван с семьёй. Где мать, тоже не известно, но он очень надеялся, что в своей квартире. Никто из них не захотел переехать в загородный коттедж.
Фёдор
Когда Трошин увидел машину старшего брата, показавшуюся из-за деревьев на пустой лесной дороге, то поначалу испугался — брат же! Как можно его ограбить и, скорее всего, убить? Ведь именно так прежде поступали со многими, кого удалось остановить в подходящем местечке и забрать всё ценное вместе с машиной, если она представляла какой-то интерес.
Правда, сам Фёдор ещё не убивал никого, всегда находились другие, выставлявшие это напоказ, бравировавшие своей способностью лишить жизни человека. Они и положение в недавно организованной «бригаде» занимали соответствующее по сравнению с теми, кто просто числился в новичках, ещё не совершив ни одного налёта, слушая рассказы и поучения имевших такой опыт.
Однако внезапный испуг Трошина сразу же сменился злорадством и желанием посмотреть, как этот зазнавшийся, забронзовевший чиновник выпутается из создавшегося положения. Нет, его смерти Фёдору не хотелось. Как-то не вязалось — смерть и брат, пусть и родной лишь наполовину.
Ему хотелось подойти этак небрежно, посмотреть в глаза братану, заглянуть в самую душу и увидеть там страх за свою жизнь, за дорогую м ашину, за привычное благополучие. С усмешкой понаблюдать за тем, как с надменного лица сползает маска уверенности и почти непогрешимости от понимания безвыходности ситуации.
За всё в этой жизни надо платить. Его старший братишка явно считал, что ухватил за бороду самого господа и теперь сам чёрт ему не брат. А тут вон оно как обернулось-то всё. Оказывается, не такой уж он непогрешимый и недоступный для простых смертных, оказывается, и у него жизнь всего одна, и надо выбирать как в той присказке — «жизнь или кошелёк».
И только теперь Фёдор осознал в полной мере — а ведь действительно, его брата могут убить у него на глазах! Он опять почувствовал страх и снова избавился от него, закрывшись спасительным — а не хрен на чужом горбу пытаться в рай въехать! За всё надо держать ответ. Вот так-то, братец.
Когда внедорожник совершил резкий и неожиданный манёвр, Фёдор едва успел выскочить из-под колёс, в этот раз уже осатанев от зл ости. Ему захотелось немедленно поквитаться с брательником за всё, что накипело к нему за всю жизнь. В этот момент он остро сожалел, что ни одна из стоящих на дороге машин не принадлежит ему: не тот у него пока статус в «бригаде». В противном случае он ринулся бы вдогонку…
Его снова едва не подмял под колёса второй джип. И опять Трошин чудом сумел вывернуться, тогда как двоим другим не повезло. Их короткие, наполненные болью вопли перекрыла автоматная очередь, изгваздавшая салон внедорожника, врезавшегося в дерево. Машину сразу окружили, кто-то рванул дверцу со стороны водителя, но открыть не получилось — заблокировано. Тут же последовал удар прикладом в стекло. Оно высыпалось, дверь распахнули, выволокли из салона окровавленного, тяжелораненого водителя, а затем и двух не пострадавших пассажиров, даже не пытавшихся оказывать сопротивления, хоть и были они с ружьями. Всех троих затоптали, забили насмерть прикладами…
Фёдор оставался лишь сторо нним наблюдателем за происходящим и почти впал в ступор, глядя на расправу. Он недавно попал в «бригаду», ему удалось поучаствовать всего в нескольких нападениях, когда у водителей забирали имевшиеся деньги и что-либо ценное. А иной раз и не брали ничего, потому что ничего не было, и машины не трогали, как не представляющие интереса. Таких владельцев не убивали и даже не били, отпускали вместе с драндулетами — дескать, свой брат, из народа. Похохатывая глумливо, похлопывали покровительственно и снисходительно по плечам и спине. Езжай, мол, и будь осторожнее, а то на дорогах неспокойно стало.
Раздавленных колёсами джипа, но ещё живых, испытывающих невыносимые муки, застрелили. Потом «бригадир» толкнул короткую речь, смысл которой сводился к простому: ежели и меня так раздавит или ранят тяжело, то и меня добейте. Вот такой я «свой парень».
Весь этот дешёвый фарс был очень не по душе Трошину. И если бы не реальная смерть нескольких человек, то о н в лицо рассмеялся бы этому позёру, пытающемуся стать чуть ли не отцом-командиром.
Фёдор и попал-то сюда через знакомого только из желания обрести какое-то понимание, что делать дальше, как жить в этом беспределе, как защитить себя и свою семью. В глубине души ему хотелось самому возглавить свою «бригаду», стать хозяином положения. Он знал, что у него получится. Управлять людьми он умеет: опыт ведения собственного бизнеса показал это. Другое дело, что возможностей развернуться не было — старший братец помогать не желал, хотя мог.
После столь неудачной засады «бригада» направилась в город. Машину с простреленными стёклами вместе с телами убитых оставили в лесу.
Стремительно едущие чёрные внедорожники окраина Красноярска встретила пустыми, замусоренными улицами со сгоревшими, одиноко стоящими автомобилями, и разбитыми витринами давно разграбленных магазинов; мрачной, гнетущей тишиной и ощущением опасности.
Вечерело.
Трошин смотрел из салона на опустевшие улицы. Если днём народ ещё сновал по каким-то делам, либо собирался на очередной из бесчисленных митинг, чтобы поорать или послушать, как и что орут другие, то вечерами и ночами практически без освещения улиц город будто вымирал. Комендантского часа не объявляли, но и без этого особо никто не рвался на тёмные, полные опасности улицы, где редко встретишь стражей порядка.
Не горел свет и в квартирах, перебои с электроэнергией случались всё чаще и длились всё дольше, а когда она на короткое время вдруг появлялась, многие жильцы опасались освещать свои ненадёжные убежища: свет мог привлечь желающих поживиться чужим добром.
Словно в подтверждение своих мыслей Фёдор вдруг увидел бегущего по улице человека. Он явно был напуган и убегал от кого-то. Вдруг бахнули несколько одиночных выстрелов. Человек будто запнулся и упал со всего маху лицом вниз. Большего разглядеть не удалось, машины пронеслись дальше.
— Во, беспредельничает народ, — ухмыльнулся «бригадир».
Остальные хмуро улыбнулись на шутку.
Через некоторое время Трошин попросил, чтобы его высадили в нужном ему месте.
«Бригадир» сказал:
— Завтра как всегда, без опозданий.
— Само собой, — заверил его Фёдор, собираясь покинуть салон.
Но старший задержал его словами:
— Постой. Ты когда собираешься своих перевезти на базу?
— Ну, если уже разрешаешь, то завтра и перевезу. Заставил поволноваться за семью, пока решал по мне.
— Присматривался, — внушительно ответил «бригадир». — Теперь вижу, будет толк с тебя. Вот и говорю: перевози своих. Все так сделали. Это гораздо безопаснее, чем поодиночке выживать.
— Кто бы спорил, — усмехнулся Фёдор. — Ладно, я пошёл.
— Утром машину пришлю за вами. Соберите всё необходимое, лишнего не тащите. И будь осторожнее сейчас. Ствол, что я тебе дал, в порядке?
— Конечно, — ответил Трошин, похлопав по наплечной кобуре, надетой поверх светлой рубахи. — Вот же он, разве не видишь?
— Видеть, это одно, а быть уверенным — другое, — поучительно заметил «бригадир».
Фёдор с готовностью кивнул, думая совсем не так лояльно:
«Умник хренов. Строит из себя заботливого отца-командира. А сам как был мелким уголовником, так им и остался. Прям, как братец мой, Ванька. Я, таких как вы, на одном предмете вертел».
И всё же приходилось признать, что «бригадир» дальновидно поступил, собрав семьи своих «быков» в одном месте. Умно. Этого у него не отнять, хоть и никчемный уголовник, имеющий в активе пару отсидок по несерьёзным статьям. Сумел сплотить вокруг себя таких же, да бывших спортсменов, по той или иной причине оказавшихся на зоне, а потом оставшихся не у дел. А тут как раз и времечко подходящее подоспело. «Бугор» подмял под себя небольшой профилакторий, занял опустевшее здание, «застолбил» участок и пытался собирать дань с него. Да только особо поживиться оказалось нечем: торговые точки давно закрылись, а на другие «хлебные» места его не пускали более сильные конкуренты, вот и приходилось промышлять на дорогах, надеясь на удачу, да на глупцов, ещё рискующих ездить в такое время.
Машины уехали, Трошин остался один на темнеющей пустой улице, окружённой мрачными силуэтами панельных пятиэтажек с чёрными, слепыми окнами. Сразу появилась неуверенность и незащищённость. Тем не менее, Фёдор думал о том, что вся эта шайка-лейка ему в тягость. Не ощущалось истинного единения с ними. А самое главное — его абсолютно не устраивал статус рядового «быка» в «бригаде». Он считал себя выше, умнее и способнее всей этой оборзевшей шелупени, по локоть окунувшей руки в невинную кровь.
Без крови, конечно, никак, если хочешь добиться власти и положения, особенно сейчас, когда всё определяют сила, решительность и умение подавить других. Но с умом надо к такому подходить. Зачем валить людей направо и налево? Чужой страх, безусловно, работает на авторитет главаря, но на одном страхе далеко не уедешь. Должна быть уважуха, тогда вожак станет не просто «отмороженным» главарём, а настоящим лидером, за которым пойдут тысячи, сотни тысяч, миллионы…
Фёдор хмыкнул: эк его понесло. Наполеоновские планы. Хотя, как известно, императором тот не родился, и время похожее было на нынешнее. Так что…
Трошин опять усмехнулся своим мыслям. Расстегнул кобуру, вытащил пистолет «ТТ» ненадёжной китайской штамповки — но хоть такой, чем совсем никакого — передёрнул затвор, сунул обратно, не застёгивая кобуру. Он всегда так делал, когда оставался один, когда нападение могло произойти в любой момент. До сих пор не случалось ничего такого, но, как говорится, бережёного Бог бережёт.
До дома рукой подать, вон она, невзрачная пятиэтажка среди других похожих стоит. В двухкомнатной квартире-хрущёвке на третьем этаже ждёт жена Светлана с их десятилетней дочерью Алёнкой. Не очень хотелось Фёдору идти туда. Нет, не гнал его никто, даже наоборот, но и со своими домочадцами душа покоя не находила. А сейчас, когда элементарных удобств почти нет, так и вовсе идти не хочется.
Завтра он перевезёт их на базу, там дизельный генератор есть, «бугор» как-то решает вопросы с топливом для него и для машин. А со светом-то оно куда лучше и веселее, да и безопаснее среди своих. Хоть они для Фёдора совсем не свои. Однако ж выбирать не из чего. В одиночку им очень непросто придётся.
Семья будет под приглядом, а он опять к Наташке зайдёт, хоть и не ждёт она его, в отличие от жены, а наоборот — прогоняет. Но тянется к ней душа, что за зараза такая, эта баба!
Никому Трошин не признавался, что основной причиной его ненависти к младшему брату являлась неразделённая страсть к Наталье. Она бегала за Иваном ещё до его первой отсидки.
Девушка была ровесницей Фёдора и старше Ивана на целых три года. Ванька сопляк поначалу стеснялся этой разницы, но потом ничего, освоился, стал отвечать хорошенькой девушке взаимностью. Чем уж он ей понравился, оставалось загадкой, всё же разница для юного возраста приличная, тем более что Наташка старше была, а такое не часто встречается, обычно наоборот.
Никто во дворе не знал, было между ними что, не было, но ходили непонятно откуда появлявшиеся слухи, чем очень раздражали Фёдора.
К нему девушка равнодушной оставалась, что просто бесило, но виду он не подавал: не хватало ещё, чтобы Ванька догадался и почувствовал превосходство.
Потом, когда братец сел в первый раз, Наталья вышла замуж и родила дочь Ксению.
Так оно всё и закончилось бы, да вот сердцу не прикажешь, недаром говорят. Уже и женился Фёдор, тоже дочкой обзавёлся, а всё успокоиться никак не мог. Особенно взыграло, когда узнал, что Наталья развелась с мужем и опять живёт одна с семнадцатилетней дочерью.
Начал снова захаживать к ней под косые взгляды юной Ксении, так похожей на мать в пору её цветущего девичества, что у Фёдора аж сердце щемило.
И так он, и этак к Наталье, помощь обещал, любовь свою предлагал до гроба, и говорил искренне, потому что так оно и было…
Всё бестолку!
Трошин нехотя шёл в направлении своего дома, поглядывая по сторонам на всякий случай, готовый ко всему. Уже решил, что дойдёт без приключений, как вдруг услышал слабый женский вскрик.
«Опять не повезло кому-то. Бабам, если одни живут, без защиты хреново приходится», — подумал Фёдор о Наталье и её дочери.
Новый вскрик ра здался уже совсем рядом — из-за угла дома.
Трошин остановился, прижался спиной к стене и достал пистолет, держа его в опущенной руке.
Справа, из-за того самого угла выбежала очень испуганная молодая женщина. Увидела Фёдора и завизжала совсем отчаянно, метнулась назад, но отпрянула из-за выскочивших на неё четверых парней.
— Мужик, пошёл *censored*! — бросил небрежно один, самый здоровый из всех.
Фёдор поднял руку и выстрелил ему прямо в лицо.
Грохнувший выстрел вогнал налётчиков в ступор. Даже женщина больше не подавала ни звука. Все они в страхе смотрели на тело, упавшее навзничь, слабо дёргающееся в агонии.
— Кому ещё «маслину»? — спросил Трошин спокойно.
Он вдруг на деле почувствовал то самое превосходство, что постоянно лелеял в мыслях, представляя себя именно таким, как сейчас. Нет, не защитником слабых и беспомощных, а их властителем. Он неоднократно воображал, как повёл бы себя, что сказал. Имелись даже специально заготовленные и много раз проговорённые фразы, чтобы в нужный момент не подыскивать слова, а говорить спокойно, уверенно, с лёгким презрением. Поэтому сейчас всё получалось само собой. Он и выстрелил-то механически, потому что часто представлял, как делает это.
Одновременно до Фёдора начало доходить, что он только что убил человека. Накатила волна страха, но усилием воли удалось подавить её и не показать внезапную неуверенность.
— Не надо… — жалобно произнёс один из парней, замерев опасливо.
Трошин усмехнулся сурово, скупо, с превосходством, как и хотел. И обратился к женщине:
— Чего шляешься в такое время? Приключений на свою задницу ищешь?
Но та молчала. Всё её внимание сосредоточилось на умирающем, в чём она вряд ли отдавала себе отчёт.
— Иди домой.
;— А?
— Иди домой.
Ещё раз повторять не пришлось. Женщина убежала, часто стуча по асфальту невысокими каблуками.
— Ну что, граждане насильники, — насмешливо произнёс Фёдор, старательно гоня мысли об убитом им человеке. — Продолжим?
— Не стреляйте, — опять дрогнувшим голосом попросил тот же парень.
— Бабы не дают, так решили маньяками заделаться, да?
— Не! Мы просто хотели забрать у неё деньги, ещё что-нибудь, если есть. Она тут недалеко полы моет, ей даже платят раз в неделю, что по нынешним временам…
— Откуда у поломойки деньги, кто сейчас за такое платить будет? Ты чё, совсем тупой? — перебил его Трошин.
Неудавшийся налётчик кивнул в сторону убитого:
— Витёк говорил, он знает… Знал… — растерянно поправился парень. — Вот мы и решились.
И вдруг Фёдор сказал то, о чём не собирался говорить, но это случилось как бы само собой, ведь эту мысль он нянчил тоже давно:
— Пойдёте под меня?
Троица грабителей молчала напряжённо.
— А чё делать предлагаете? — не выдержал томительной паузы самый разговорчивый.
— Да почти то же самое, только по-крупному, а не шакалить вот так по мелочёвке. Тогда и деньги будут, и уважуха, и всё к этому прилагающееся.
— Ну… мы согласны.
— Ты у них за старшего?
— Не. Витёк был, — парень опять кивнул в сторону убитого. — А стволы где взять?
— Ишь ты! Стволы! — всё с тем же превосходством усмехнулся Фёдор.
Для него самого этот вопрос был неразрешимым. Хотя, если уж собирать свою «бригаду», то зачем ему прежняя кодла? Тем более что он не хотел в ней оставаться. Вот и случай подходящий. Завтра за ним приедут. Это шанс. Если решиться и всё по у му сделать, то минимум два ствола ещё появятся, и тачка крутая в придачу. Только «бугор» наверняка «ответку» даст. Но, с другой стороны, как он узнает, кто мочканул его «быков»? А таких машин в городе ещё достаточно. Номер можно любой прикрутить, всё равно толком никакого контроля уже нет. Да можно вообще без номеров ездить. Нет, ерунда, «бугор» всё легко просчитает и захочет грохнуть его. Если только его самого завалить…
Все эти мысли промелькнули мгновенно. Им на смену пришло сомнение: а будет ли толк с этих молокососов? Может, сейчас обещают, а стоит только отвернуться, их и след простыл, как от той поломойки. Беззащитных баб грабить — ума и смелости много не надо. И совсем другое — настоящими делами заниматься.
— Положим, стволы будут, — уверенно и насмешливо произнёс Трошин, удивляясь самому себе. — И что ты с ним сможешь?
— Будь у меня ствол, не стал бы я баб обирать, — буркнул парень.
— Что ж мешает раздобыть?
— А где взять-то? — опять пробурчал неудавшийся налётчик.
Фёдор с демонстративным превосходством смотрел на них. Посчитав, что достаточно выдержал паузу, произнёс:
— Я ж сказал, будут. Только сомнительно мне, что придёте вы завтра. А то и вообще, полицаев за собой притащите и сдадите меня с потрохами. Лучше я вас грохну, как ненужных свидетелей.
Парни шарахнулись от него.
— Стоять, сынки, — покровительственно произнёс Фёдор, всё же сознавая: этим парням ничто не мешает поступить именно так, как он только что сказал.
— Да придём мы, придём! — торопливо зачастил парень.
Судя по всему, он действительно был самый говорливый из троицы.
— Лады. Поверю. Завтра ровно в шесть утра быть здесь. Придёте, значит, вы в деле. Нет, так и будете шакалить по мелочи, пока не грохнут вас, как этого, — Фёдор повёл головой в сторону мёртвого. — Всё, свободны.
Парни неуверенно попятились, ожидая подвоха. Отойдя подальше, рванули прочь.
«Не придут, — уверенно подумал Трошин. — Им только беспомощных грабить, на большее не способны. А то, глядишь, и в самом деле полицаев притащат за собой. Я ведь человека убил. Хоть и бардак повсюду, а за такое «упакуют» надолго, плюс статья за оружие. Ладно, если завтра с утра придут, то рискну, — решил он. — Была, не была! Где наша не пропадала. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Вроде, это Наполеон сказал».
Он сунул пистолет в кобуру и пошёл к своему дому, продолжая внимательно смотреть по сторонам.
Рассвело часа в четыре. Здания уже не казались такими мрачными и даже пугающими, как ночью.
Фёдор почти не спал, пребывая в крайне подавленном состоянии от осознания совершённого убийства, опасения быть арестованным. Сюда же примешивался страх перед з адуманным. Здравый смысл говорил, что надо выбросить всякую дурь из головы и ехать на базу. От этой мысли становилось легче, потому что всё будет идти по накатанному, не нужно рисковать, а там его вряд ли кто найдёт, даже если станут специально искать за совершённое тяжкое преступление: ведь никого же не находят из тех его подельников, что не раз убивали владельцев машин.
Однако то самое упрямство, из-за которого Фёдор и имел столь вздорный характер, спорило со здравым смыслом и даже ехидничало: дескать, кишка тонка, так и будешь всю жизнь на вторых ролях.
Наконец Трошин решил выйти пораньше, занять удобную позицию и наблюдать, придут эти молокососы или нет. И если придут, не притащат ли тайно на хвосте полицаев.
На улице, поёживаясь от утренней прохлады, он слушал тишину притаившегося города.
В мирное время по ночам мегаполис продолжал жить, чуть сбавляя дневной темп. Но сейчас не слышно и не видно проезжающих машин, ещё не ложившихся или уже проснувшихся по каким-то ранним делам людей.
Тишина. Запустение. Мусор. Пыль. Безнадёга.
Когда Фёдор увидел давешнюю троицу, то удивился этому и одновременно испытал усилившееся чувство тревоги.
Первым делом пришёдшие с опаской приблизились к месту ночной трагедии, убедившись, что труп их товарища так и лежит там, никуда не девшись… Быстрыми шагами, осматриваясь по сторонам, они ушли подальше, остановившись у автобусной остановки, не осознавая этого, будто общественный транспорт и в самом деле продолжал работать.
Трошин тем временем стал тщательно осматривать все закоулки, пытаясь найти притаившихся стражей порядка. Вроде всё нормально. И всё же не спешил выходить навстречу пришедшим. Когда же понял, что парни решили уходить, так и не дождавшись его, то незаметно пошёл следом, рассчитывая обнаружить полицейских, перед которыми парни отчитаются: не пришёл, мол.
Но никого не было.
Тогда Трошин рискнул.
Он также незаметно опередил троицу и неожиданно вышел навстречу, напугав всех.
Парни, как и давеча, опасливо замерли.
— Хорошо, что пришли, — нарушил молчание Фёдор. — Я последил за вами, чтобы убедиться, что всё чисто, полицейского хвоста за вами нет.
— Вы нас совсем-то за козлов не держите, — с нотками вызова отозвался всё тот же говорливый.
В его поведении так и чувствовалось: мы ведь уже напарники, чего ты с нами в кошки-мышки играешь.
— Доверяй, но проверяй, — нравоучительно заметил Трошин, продолжая изображать тёртого калача.
— Чё за тема-то? — деловито поинтересовался разговорчивый.
— Для нача ла надо бы познакомиться. Я — Труха, — припомнил Фёдор старую школьную кличку. — Какие у вас погоняла?
Парни замялись.
— Нет у нас их. Мы по именам друг к другу обращаемся. Меня зовут Олег, — сказал разговорчивый. — Это — Костя, это — Слава.
— Понятно, — хмыкнул Трошин. — Как насчёт вчерашнего? Не обделались из-за трупака?
Парни напряжённо молчали.
Фёдор понял, что им, как и ему, очень непросто приходится. Странно, что они вообще пришли. Тут, скорее всего, взыграло самолюбие и пресловутое «не забоюсь».
— Ладно, давай разберёмся с этим сейчас, на берегу, как говорится, — сказал он и добавил, помолчав недолго: — Если решились прийти, то должны понимать, что убивать придётся часто. Не сдрейфите?
— Не сдрейфим, — опять за всех ответил Олег. — Только смотря кого валить и за что. Если простых людей грабить и при этом убивать, то мы про тив. Если буржуев, то можно, их не жалко.
Фёдор смотрел на него оценивающе. Судя по всему, неожиданный напарничек из лидеров. Непризнанный пока что. Надо с ним ухо востро держать. Это сейчас он молокосос. А завалит одного, двух — и всё, волчарой смотреть станет.
Когда Трошин говорил о необходимости частых убийств, то имел в виду устранение конкурентов, чтобы расширить и закрепить сферы влияния. Убивать «буржуев», как их обозвал новый напарник, он не собирался. Ему хотелось подмять их под себя, запугать, заставить считаться со своей персоной. А дальше… А дальше будет дальше.
Фёдора так и подмывало поинтересоваться: а что, богатые не люди, что ли? Но разводить полемику он не собирался.
— Сейчас мы все вместе прогуляемся недалеко и будем ждать. Укроетесь так, чтобы не отсвечивать, но видеть и слышать меня хорошо и по первому сигналу сразу подбежать ко мне.
— А потом? — задал резон ный вопрос Олег.
— Не беги впереди паровоза, — внушительно ответил Фёдор.
Трошин сидел на бордюре у дороги, бесконечно настраиваясь на предстоящее. За время недолгого ожидания он извёлся весь, беспокоясь, что из всей этой затеи получится и каким боком ему это вылезет.
«Я всё равно сделаю это, — упрямо думал он, непроизвольно поглаживая бритую на лысо голову. — И начну на себя работать. Пристяжь уже есть, нужно только повязать их кровью, чтобы не соскочили. Они молодые и борзые, особенно этот Олег. Такие вообще ничего не боятся по юности лет, из таких получаются либо беспредельщики либо толковые бандюги.
Потом ещё народишко подтянется, вот тогда и померяемся силушкой с «бугром». А может, раньше схлестнёмся. Только не в лобовую, а по-хитрому. Это у Суворова «пуля — дура, штык — молодец». А я буду придерживаться другого принципа: нет неожиданности — нет победы. Вот так…»
Когда из-за поворота стремительно вывернул знакомый чёрный внедорожник, сердце у Трошина бешено застучало, он почувствовал, как горит лицо.
«Сейчас я это сделаю… Я смогу… У меня получится… Спокойно… Спокойно», — мысленно твердил он, вставая с бордюра.
Джип замер в двух шагах от него. Боковое стекло спряталось в дверь.
— Здорово, — поприветствовал дежурно водитель. — А чё один?
— Да… Тут такое дело… В общем, не поедут мои, — охрипшим вдруг голосом выдавил Фёдор, делая неимоверно трудные шаги к машине.
— Ну, смотри, дело…
Договорить он не успел.
Трошин выхватил из наплечной кобуры пистолет и выстрелил водителю в голову, взорвавшуюся красным, откинувшуюся неестественно. Брызги плеснули на лицо пассажиру, сидевшему рядом. От неожиданности тот ошалел, судорожно схватился за глаза, размазывая красную жижу лад онями, даже не пытаясь оказать сопротивления.
Вторая пуля угодила ему в нижнюю челюсть, разворотила её, пробила горло. Кровь толчками полилась несчастному на грудь, заливая светлую рубаху. Он дёргался всем телом, беспомощно хрипел, а выпученные, наполненные безумной мукой глаза уставились на нежданного убийцу.
Фёдор отступил на шаг, непроизвольно продолжая держать пистолет в вытянутой руке, потом будто очнулся и свистнул, подзывая подельников.
Те быстро подбежали, громко топая. Опасливо встали поодаль.
— Сюда!!! Все трое!!! — истерично заорал Трошин.
Испуганные парни, вытаращив круглые глаза, неуверенно приблизились. Одного сразу стошнило, за ним согнулся в спазмах второй. И только Олег, бледный как покойник, держался.
— Вытаскивай их!!! — так же истерично крикнул Фёдор. — Вы тоже помогайте!!! Быстрее!!!
Эти вопли подстегнули парней. Они прыгнули к передним дверям, дернули, распахивая широко. Сморщились, стараясь не глядеть на труп со снесённой наполовину головой, и на раненого, потерявшего нижнюю часть лица. Выволокли их к колёсам.
— Стволы заберите! Один мне!
Только после этого Фёдор почувствовал себя спокойнее.
— Так! Теперь по очереди стреляете по одному разу в каждого!
Первым взялся стрелять Олег. Он навел пистолет вначале на мёртвого. Нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало.
— Баран! С предохранителя сними, затвор передёрни, — нервно поглядывая по сторонам, сказал Трошин. — Быстрее!
Повозившись, Олег, наконец, справился. Опять навёл оружие на убитого и выстрелил тому в грудь. Во второго с развороченной челюстью он никак не решался выстрелить, пока Фёдор не наставил на него свой пистолет и с угрозой не произнёс:
— Через секунду ты труп.
Только тогда парень всадил пулю раненому в живот, хотя целился в сердце. Это только добавило мучений умирающему.
Затем настала очередь приятелей Олега. Те тоже сделали, что потребовал Трошин.
После чего он забрал пистолет и приказал всем залезать в машину.
Те залезли покорно, сторонясь кровавых потёков.
Когда подельники отъехали подальше, так никого и не встретив, Фёдор заглушил двигатель, мельком отметив, что топлива ещё не меньше половины бака, откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза.
В салоне повисла долгая тишина.
Наконец, её нарушил Олег.
— Кто это был? — тревожно спросил он.
Трошин ответил не сразу.
— Какая разница? Были. Теперь нет, — устало произнёс он, опять помолчал и добавил решительно: — А мы есть. И у нас есть колёса и три ствола.
— И что т еперь? — настороженно поинтересовался парень.
— Теперь… — Фёдор хмыкнул. — Теперь нам надо держаться вместе. И замкнуть рты на десять замков.
— Это понятно…
— Ну, а раз понятно, то начинай уже сейчас молчать, — оборвал Трошин Олега.
Что делать теперь, Фёдор наверняка не представлял. У него было большое желание сколотить свою банду. Сколотил. Теперь нужно как-то деньжат срубить.
Настойчивая мысль, которую Трошин от себя гнал, как почти неосуществимую, всё же овладела им окончательно. Пока есть кураж, надо воспользоваться тем самым принципом: нет неожиданности — нет победы, и завалить «бугра» с самыми опасными «быками». Остальные стадом пойдут под нового хозяина.
Он запустил двигатель и сказал решительно:
— Едем. По дороге всё объясню. Ещё придётся пострелять сегодня. Так что настраивайтесь. Сделаем, — у каждого будет по такой тачке уже нынче, плюс бабки и хорошая возможность поднять ещё больше.
Отчего-то вдруг вспомнился младший брательник Ванька.
Фёдор с досадой поморщился: «Нет, я не такой как он — зек вонючий».
Иван
Иван, как и другие рабочие строительной фирмы, давно уже сидел без зарплаты. Да, собственно, и работы-то не было. Объект — многоэтажный жилой дом законсервировали до лучших времён, строителей распустили, пообещав рассчитаться, как только появятся деньги. Мужики покричали, повыступали, да с тем и разошлись, кроя матами власть, времена и вообще всю эту жизнь.
Первое время Иван с другими ещё ходил в главный офис в надежде — авось, сегодня дадут зарплату. Но денег всё не было, хотя директор приезжал на своём сверкающем полировкой джипе, куда-то беспрестанно звонил, небрежно держа у лица дорогую модель телефона, уезжал, опять приезжал. Сотрудники офиса что-то делали, тоже куда-то звонили, выполняли, в общем, свои обязанности.
Потом мужики приходили уже к закрытым дверям. Офисные телефоны отключены, информации никакой нет, даже обещаний уже никто не даёт.
Давно стало понятно, что с деньгами их кинули, но мужики с отчаянным упорством продолжали приходить. Правда, их становилось всё меньше, и стояли они уже не так долго. Постоят, перемоют в который уже раз косточки начальству, разойдутся.
Возвращался Иван домой, в съёмную однокомнатную квартиру-хрущёвку, мрачнее тучи: небольшие сбережения уже заканчивались, чем платить хозяину за жильё, не понятно, чем кормить семью и как вообще жить дальше, тоже не понятно. В его жизни бывали периоды несравнимо хуже, но тогда он отвечал только за себя и выживал только сам. Что делать теперь, когда на нём семья, Иван не знал. И это бессилие угнетало сильнее всего, вызывая раздражение, он сдерживал его, понимая, что жена и дети тут не при чём.
Однажды он пришёл к офису и не увидел никого из мужиков. Толкнул белую пластиковую дверь с запылённым стеклом, уже привычно ожидая, что та заперта. Однако дверь неожиданно подалась.
С застучавшим от волнения сердцем Иван вошёл в помещение, надеясь увидеть сотрудников, услышать голоса. Но там стояла тишина, электричества нет, и только благодаря большим окнам было вполне светло. Дверь в кабинет директора оказалась приоткрытой оттуда доносились шаги.
Иван направился туда, у двери остановился, прислушиваясь. Кто-то шуршал бумагами, изредка ходил, что-то бормоча.
Он зашёл без стука и увидел директора — плю гавенького мужика, имевшего, несмотря на свою невзрачную внешность, хватку бульдога: в былые времена его фирма процветала.
От неожиданности директор едва не шарахнулся.
— Вы кто? — спросил он напряжённо.
— Здравствуйте, Василий Николаевич. Я — Никитин, работал у вас каменщиком на четвёртом участке.
— А-а! Понятно, — директор почувствовал себя увереннее. — Вы что-то хотели? Кстати, что вы тут делаете? Компания временно не работает.
— Я знаю, Василий Николаевич. Мне б зарплату получить или хотя бы аванс. А то денег совсем нет, как семью кормить, чем за квартиру платить, не знаю. Жена тоже без работы сидит.
— По-моему, всем ясно было сказано, как только поступят деньги, начнём гасить задолженность по зарплате. Или вам нужно отдельно разъяснять, что я деньги не печатаю?
— Я всё понимаю, Василий Николаевич, но как жить-то? Ведь я же работа л, мне положена зарплата, ведь на тот момент ещё были деньги, почему не выплатили?
— Никитин, вы сказали? — задумчиво спросил директор. — Я вас вспомнил. Вы с двумя судимостями ко мне устроились. И я вас взял, тогда как другие давали вам от ворот поворот. Я помню, что вы мне сказали тогда. Мол, готовы работать хоть где и хоть кем, потому что вам нужна работа.
— Да, правильно, Василий Николаевич. Да, у меня две судимости. Но разве плохо я работал, разве были ко мне нарекания? — говорил Иван, сдерживая гнев. — Я выполнял то, что требовали. За это мне положена зарплата…
— Нет денег, уважаемый, — перебил его директор, — говорю по слогам, чтобы дошло: нет денег.
Василий Николаевич даже развёл руками, чтобы показать, как у него самого плохо с финансами.
— Да? А на бензин деньги есть? А на безбедную жизнь заначку не сделали? — уже не сдерживая клокотавшую ярость, выдохнул Иван. — Я у вас не в долг прошу. Я эти деньги заработал. Мне за жильё платить нечем, скоро детей кормить нечем будет. Мне что, в теплотрассу с ними идти жить?
— Всем сейчас тяжело, — скорбно ответил директор. — И я не заслужил такого тона с вашей стороны.
Но Иван уже почти не контролировал себя. Он стремительно подошёл к шефу и схватил за шею, опрокинув спиной на стол.
— Деньги мои отдай… — прошипел Никитин яростно, сдавливая горло директора.
Тот дёргался отчаянно, но поделать ничего не мог. А с Ивана в этот момент слетела вся зыбкая оболочка цивильности. Он снова стал зеком — злым и даже жестоким, живущим в условиях постоянных «тёрок-разборок»: один не так сказал, другой не так понял. Это почти всегда приводило к дракам, избиениям, подавлением воли и личности более слабых. И так каждый божий день. Если такой образ жизни непосилен — готовься переселиться в петушиный куток лагерного барака. Он выдержал, вернулся в мир, где за слова отвечать не принято, где можно говорить почти всё, что хочешь. Большинство из живущих в этом мире, на зоне стали бы «опущенными», но тут им почти ничего не угрожало и они считали себя вправе молоть языком что ни попадя.
Директор почти перестал дёргаться. Иван словно вынырнул из тёмного омута, ослабил хватку. Шеф тут же заперхал, захрипел, мучительно вдыхая и выдыхая спасительный воздух. А Никитин охлопал его карманы, нащупал слева в нагрудном кармане через ткань какое-то утолщение, извлёк тугой бумажник, открыл, вытряхивая содержимое на стол. Выпали три пластиковые карты, какие-то визитки и скатанные в тугой рулончик, перетянутые резинкой пятитысячные купюры.
Иван развернул их и торопливо пересчитал. Сорок штук, ровно двести тысяч. Быстро прикинул — зарплата примерно за семь месяцев. Нормалёк, если учесть, что три месяца он получал небольшие авансы, а долг по зарплате накапливался.
— А говорил, денег нет, — зло бросил Никитин, небрежно стукнув шефа купюрами по щеке.
Он стремительно ушёл прочь, всё ещё слыша сдавленное перханье теперь уже однозначно бывшего директора. Да и хрен с ним.
«Видимо, на роду мне написано не в ладах с законом быть, — досадливо думал Иван. — Попробовал пожить честно — и что толку? А стоило только залезть в прежнюю шкуру, как сразу появились деньги. Законные, между прочим. Заработанные, — успокаивал сам себя он. — Мне жить на что-то надо, семью кормить. А начальник не обеднеет. Чай, не последние в кошельке носил. Хм… Двести кусков вот так запросто! Тут за счастье двадцать тысяч постоянно иметь, а у него двести…»
Домой Никитин возвращался в твёрдом убеждении, что его там уже ждут полицейские. Поэтому решил через кого-нибудь вызвать жену, незаметно отдать ей деньги, а потом уж идти сдаваться.
«Дохрена дадут в этот раз, — думал он тоскливо, обречённо. — Статья сто шестьдесят первая — грабёж, часть вторая, пункт «в». Мне с моими судимостями до семи лет светит… А то и сто шестьдесят вторую — разбой, припаяют. Я ж его придушил, а это уже запросто можно квалифицировать как насилие, опасное для жизни или здоровья. Тут уже до восьми лет при моей-то биографии, да плюс штраф неподъёмный… Может, в бега податься? Бардак повсюду начинается. Кто меня искать станет? Буду как-нибудь помогать своим. На воле для этого возможностей больше, а на зоне точно не будет, там самому бы выжить. Что за жизнь у меня такая?.. Точно мать говорила, весь в батю пошёл…»
Жену Никитин на свою удачу встретил, ещё не заходя во двор. Она — тихая, неприметная, одетая бедненько, не торопясь шла по безлюдной улице.
Иван негромко окликнул её из-за угла дома:
— Лена! Иди сюда!
Молодая женщина остановилась, растерянно глядя на мужа.
— Вань, ты чего?
— Иди сюда!
Женщина подошла, посмотрела уже тревожно.
— Случилось чего, Ваня?
— Случилось.
— Что натворил-то опять? — всхлипнула Елена.
— Не реви, — строго сказал Иван.
Женщина тут же успокоилась послушно.
— Ничего особенного не натворил. Забрал, что положено. Директора в офисе встретил, зарплату просил. А он: нет денег, нет денег! Ну, я и не сдержался, даже не пойму, накатило, в общем…
Женщина охнула, прижав руки к лицу:
— Убил?!..
— Не, что ты! Я ж не мокрушник какой. Так, придавил чуть-чуть, деньги взял.
— Ваня! Посадят же опять! Господи! Что за наказание такое?! — отчаянно воскликнула Елена, всплеснув по-бабьи руками.
— Свидетелей не было, и вообще, я заработанное взял, не чужое, — проворчал Никитин.
— Ага! Только кто разбираться-то станет? Он заявление напишет и всё. Кто он со своими связями, и кто ты без них!
— А я ждать не буду. На дно лягу, а там время покажет.
— Всю жизнь прятаться собираешься? — скептически спросила женщина.
— Не дави на мозоль, — опять проворчал Иван. — Вот деньги. Здесь двести тысяч.
— Двести тысяч?! — ошарашено переспросила Елена, перебирая купюры.
— Хватит на какое-то время, а там поглядим. Ты сейчас домой иди, собери мне вещи какие-нибудь, станок, помазок, мыло… Ну ты сама знаешь. Только сделай так, что если вдруг придут со шмоном, чтобы не увидели вещи собранные. В двенадцать ночи я тебя здесь же ждать буду. Когда пойдёшь, смотри внимательнее, чтобы за собой никого не привести. Поняла?
— Да, — кивнула женщина, вытирая слёзы.
— Хватит ныть, не рви душу.
— Хорошо, не буду, не буду, — Елена торопливо вытерла глаза. — Ты денег-то возьми себе сколько надо.
— Десятку возьму, остальное вам. Да, спрячь их понадёжнее, чтобы не нашли, если вдруг шмон будет, а то и тебя потянут, как соучастницу. В шкафу в постельном белье не прячь ни в коем случае. Даже не знаю, что посоветовать. При себе носи, что ли. В трусы, вон, спрячь.
— Да ну тебя, Ваня! Ты-то сам куда?
— Найду место. Каждый день в два часа ходи здесь мимо, типа, по делам идёшь, только смотри внимательно и незаметно, нет ли кого за тобой, головой не верти, не оглядывайся. А то опера народ ушлый, сразу поймут, что к чему. Я буду появляться, когда надо. Потом определимся, где и как видеться будем. За детьми приглядывай.
Елена кивала согласно, едва сдерживая слёзы.
Расстались они скомкано, торопливо, целуясь, как в последний раз.
До дома женщина смогла дойти спокойно, не уронив ни слезинки. Она тоже ожидала увидеть полицию. Однако никого возле подъезда и у дверей квартиры не оказалось. Уже закрыв за собой дверь, она дала волю чувствам.
Проплакавшись, Елена всё лежала на кровати, погрузившись в тяжёлые воспоминания.
Исправительная колония находилась в нескольких сотнях километров от Красноярска. Когда-то учреждение входило в систему Краслага. Позже названия и сама система неоднократно менялись, но суть оставалась прежней во все времена — неволя.
Дорогу сюда Елена знала уже хорошо. Она приезжала на три краткосрочных свиданки и одну длительную к Ивану Никитину, познакомившись по переписке. Случилось это как раз после развода. Бросил её муж. Бросил с малым ребёнком на руках. От обиды и отчаяния написала Елена письмо на объявление в газете в рубрике «Знакомства», где какой-то парень предлагал познакомиться, оставляя для писем адрес исправительного учреждения.
Ответи л он быстро. Настолько душевное было письмо это, что, казалось, не заключённый написал его, а какой-нибудь писатель, знающий самые тайные тайны женского сердца.
Завязалась переписка, ставшая настоящим бальзамом для одинокой и страдающей души Елены. Когда Иван в очередном письме робко и с множеством оговорок предложил ей приехать на краткосрочное свидание, она согласилась. И поехала. В такую даль. В глухомань. Всего на четыре часа. Чтобы потом сразу в обратную дорогу, долгую и нерадостную.
По-бабьи чувствовала: нет, не обманывает её этот парень. Да, зек он, да, сидит второй раз, но это стечение обстоятельств, невезучая жизнь. Она и сама так живёт, на роду, видимо, написано. Вот и пожалела такую же сирую душу.
После трёх краткосрочных встреч была регистрация брака, проходившая в помещении с комнатами для длительных свиданий. Их бракосочетание за колючкой оказалось очень скромным: ни белого платья, ни колец, ни марша Мендел ьсона. Но после регистрации новоиспечённой семье предоставили длительное трёхсуточное свидание, что для молодых стало настоящим свадебным подарком.
Потом Елена приехала на второе длительное свидание. Ивану оставалось сидеть совсем немного, так что их следующая встреча должна состояться уже на воле.
От маленькой железнодорожной станции до конечной остановки небольшого забытого Богом посёлка ходил разбитый и ржавый автобус. Ходил через раз да кое-как, на конечной разворачивался и сразу уезжал обратно. Дальше, до зоны, по идее, должен был курсировать другой рейсовый маршрут, но не было понятно, ходит ли он вообще.
По собственному опыту из прошлых поездок Елена знала: скорее всего, его давно не существует в природе. Осталась только выцветшая от времени табличка с расписанием. Поэтому женщина не стала стоять на остановке в виде едва живой деревянной будочки заметённой снегом, где никаких чужих следов не видно вовсе, а сра зу пошла по направлению к зоне, настроившись на долгие четыре километра пути.
К исправительному учреждению вела единственная, продуваемая всеми ветрами дорога с выщербленным асфальтовым покрытием, а вернее тем, что от него осталось. Сейчас снежный накат скрывал сплошные ямы, а летом дорога превращалась в одни колдобины. В дождь их заполняла грязная вода, коварно пряча неожиданные провалы, грозящие гибелью автомобильной подвеске. Однако по сравнению с другими дорогами, их непролазной весенне-осенней грязью и зимними сугробами, эта была вполне себе проезжей.
Кругом лежал снег с торчащими из него засохшими стеблями сорной травы. Ветер, завывая в высоковольтной линии, мёл белую пыль, местами оголяя промороженную чёрную землю. Слева вдоль дороги, метрах в двухстах от неё, тянулась сплошная стена смешанного леса — береза да тополь.
Пока Елена шла под почти непрерывным ветром, околела совсем, а руки оттянула китайская сумка с продуктами.
Приходилось часто перекладывать сумку из руки в р уку, останавливаться, отдыхать, а замерзшие даже в рукавичках пальцы согревать дыханием.
Наконец вдали показались вышки, невысокая кирпичная труба котельной, почерневший от времени и непогод деревянный забор с витками колючей проволоки поверху; корпуса промзоны, административные здания и несколько панельных трёхэтажек жилых корпусов так похожих на обычные городские дома, только без балконов, чужеродные, насыщенные особой, нехорошей аурой.
Уже на подходе стал слышен под порывами промороженного ветра громкий стук проржавевшего листа кровельного железа по крыше двухэтажного неказистого административного корпуса исправительного учреждения.
Здесь всё, даже саму природу и воздух пропитала тяжёлая атмосфера неволи. Входящий сюда непривычный к этому человек почти физически ощущал энергетику несвободы. Она окутывала невидимым саваном и душила медленно, спокойно, неотвратимо. И только успокаивающая мысль, как испуганная птичка бил ась в надежде: это ненадолго.
Но не для тех, кому пришлось оказаться здесь по приговору суда…
Елена не сразу попала в кабинет к начальнику оперчасти исправительного учреждения — Ширяеву Леониду Викторовичу, низкорослому грузному неопрятному мужчине возрастом за сорок, имевшему одышку, красное в прожилках брыластое лицо и постоянный чесночно-водочный дух.
«Куму» заключённые давно дали погоняло Ширик. Его ненавидели все зеки: они знали, что он всегда договаривается с родственниками, а особенно с симпатичными жёнами сидельцев насчёт получения ими разрешений.
Заключённым свиданки и так положены по закону, но любой знает, что у администрации есть куча способов и причин не дать их зеку.
Цену — либо деньги либо секс «кум» называл в зависимости от ситуации, распознавая посетителей с первого взгляда, намётанного за долгие годы работы опером. Благодаря опыту, он всегда чувствовал, ко му предложить второе, кто пожалеет денег и согласится на секс, поэтому отказов почти не знал. Да и во взятках ему почти никогда не отказывали. Давали, сколько могли, так как никто не хотел уезжать без свиданки после долгого и унылого пути в этакую глухомань.
Ширяев честно делился с «хозяином» деньгами. Поэтому тот закрывал глаза на беспредел «кума».
Работал одно время в учреждении прыткий малый. Попытался он пойти против «хозяина» с «кумом», но случилось так, что правдолюбец, сам того не ведая, оказался с «душком» и схлопотал срок за неожиданно найденные у него наркотики. И даже нашёлся свидетель — зек из наркоманов, подтвердивший, что «дурь» предназначалась ему.
После того, как правдолюбца «законопатили» на несколько лет в ментовскую зону, тот зек вдруг стал библиотекарем, что по зоновским меркам считается очень тёплым местечком, а потом трагически погиб. Расследование показало — упал со стремянки, уронив на себя тяжёлы й стеллаж с книгами.
Ни до этого, ни после не находилось более желающих перечить начальству и искать правду.
И всё же срывы у Ширика иногда случались: некоторые родственники и жёны жаловались начальнику колонии. Тот обещал примерно наказать мерзавца и даже устраивал ему разнос в кабинете в присутствии жалобщиков. Но по странному совпадению свидания в этом случае никогда не происходили, потому что заключённый как раз в это время находился в ШИЗО — штрафном изоляторе за какое-нибудь нарушение. И тогда жалобщики уезжали ни с чем. У них даже передачи не принимали, всегда находя причину для отказа.
Прежде Елена бывала уже в кабинете у «кума» и всякий раз испытывала непонятно почему появлявшееся чувство брезгливости, но виду, естественно, не подавала.
Она не знала, что была, пожалуй, единственной, с кого Ширяев даже не пытался брать взятки: настолько бедно выглядела женщина. Обмануть его практически никто не мог, хоть и ушлый народ зеки: многие из них своим родственникам советовали одеваться победнее. Однако начальник оперчасти всегда просекал таких хитрецов.
Но при виде этой худосочной бледной и невзрачной бабы у него сразу появлялось убеждение: если взять с неё хоть рубль, то домой за несколько сотен вёрст ей придётся пешком возвращаться.
А про секс даже заикаться не хотелось.
Ширяев удивлялся себе, ибо давно уже не жалел никого, исповедуя простую житейскую мудрость: живя на погосте, всех не оплачешь.
Разрешение на длительное свидание она получила, даже не предполагая, что думает о ней начальник оперчасти.
Её, вещи и привезённые продукты подвергли тщательному досмотру, после чего Елену отвели в комнату с дешёвенькими обоями, с занавесочкой на небольшом, низко расположенном окне.
У стены притулились поставленные рядом две односпальные кровати с провис шими панцирными сетками, с худыми матрасами, застиранным до серого цвета бельём, и казёнными синими одеялами с двумя чёрными полосками в ногах.
Посредине комнатки стоял старый стол с четырьмя расшатанными табуретами по сторонам. Давно не крашеные, облупившиеся полы нещадно скрипели, как и кровати.
От всей комнатки веяло убогостью, унынием и тоской скорого расставания.
Ивана привели не сразу.
Он, в чёрной телогрейке с нашитым на ней номером, в чёрных валенках и такого же цвета стёганых ватных штанах, замер на пороге, держа в красных с мороза, задубелых руках измочаленную шапку. Лицо тоже красное и исхудалое, губы потрескавшиеся и сухие, зелёные глаза колючие и настороженные. Очень короткая стрижка придавала ему вид жёсткий и даже злой.
Елена пошла навстречу, но остановилась нерешительно посреди комнаты, глядя на мужа.
А тот глядел на неё.
Наконец, она произнесла:
— Здравствуй, Ваня…
— Здравствуй, Лена, — простуженным голосом ответил Иван. — Как добралась?
— Хорошо…
Елена пошла к мужу и тихо прижалась к нему.
— Холодный…
Иван нерешительно обнял её.
— Я ждал тебя. Очень…
— Пойдём к столу, Ваня. Я покормлю тебя.
Первым делом Иван сбросил с себя зоновскую робу и переоделся в спортивный костюм, привезённый женой. На длительных свиданиях это разрешалось. Долго рассматривал простые домашние тапочки и новые шерстяные носки, будто видел такое впервые в жизни.
После сходил, помылся, пытаясь хоть ненадолго отогнать впитавшийся в самые поры лагерный дух.
Потом только сел к столу с немудрёной домашней едой. И тоже долго не притрагивался ни к чему, хоть и видела жена в его глазах истосковавше гося по нормальной еде человека, измученного постоянной полуголодной жизнью.
Он вообще был немного заторможенным: вероятно никак не мог осознать своей пусть мнимой, пусть короткой, но свободы.
Иван ел мало и не спеша.
— Что не ешь-то, Ваня? Тебе всё везла, — смаргивая слёзы, с улыбкой спросила Елена.
— Отвык от такой еды. Нельзя много: живот заболит, — смущаясь, пояснил он.
Потом они любили друг друга на скрипучей неудобной кровати. Время между разговорами и сексом летело незаметно. Они старались не думать о предстоящей разлуке, но тоска неизбежного грызла душу, съедая вместе с ней драгоценные, незаметно тающие минуты.
Трое суток пролетели как один миг. И вот уже пора расставаться. За дверью послышались грубые голоса, тяжелые шаги. Несколько раз гавкнула собака.
— Заканчиваем длительное свидание! — донеслось из коридора.
; — Я должен идти, — произнёс Иван, катая желваки.
Елена мелко покивала, пряча глаза.
Они стояли посреди комнаты, обнявшись.
Нехотя оторвавшись от жены, Иван пошёл к выходу.
Та последовала за ним, цепляясь за одежду.
Когда муж открыл дверь, из коридора загремел властный голос:
— Посетительнице оставаться в помещении для свиданий! Заключённый Никитин, на выход! Лицом к стене! Руки назад!
Елена плакала, слушая, как разговаривают с её мужем, будто он бесправная скотина.
Их разделяли всего несколько шагов, но это были шаги из мира нормального в мир зазеркалья, уродливый и жестокий.
Ивана увели.
Елене тоже не дали много времени на сборы.
В комнату без стука, по-хозяйски вошёл какой-то заключенный. Его трепещущие ноздри жадно втягивали воздух.
Женщина неуверенно посторонилась, пропуская зека. Она даже не догадывалась, что тот пытается уловить флюиды секса.
Зек наглым взглядом обшарил её, потом кровать, жадными глазами окинул пустой стол, после чего маленькие глазки разочарованно потухли.
Иван забрал оставшиеся продукты с собой.
«Для своих пацанов», — коротко пояснил он.
— Желатин! Где ты там? Иди сюда! — окликнул кто-то из коридора.
— Иду! — отозвался зек и пошёл к выходу. У двери остановился, развернулся и сказал: — Поторопись, вольняшка. Мне ещё порядок наводить здесь.
— Хорошо, я быстро, — ответила женщина.
Она боялась этого заключённого. Нехорошая аура от него исходила: жестокость, подлость, коварство, способность предать, ударить в спину…
От Ивана она такого не чувствовала.
От него исходила нечеловеческ ая усталость и животное терпение, когда выдержать можно многое, почти всё, чтобы выжить и вернуться.
Елена уходила по той же пустынной продуваемой ветрами дороге. Долго стояла на конечной остановке, уже собралась идти на станцию через весь населённый пункт пешком, чтобы окончательно не замёрзнуть, но подошёл автобус.
Поезд прибывал только следующим утром. Остаток дня и всю ночь она сидела в холодном и пустом зале ожидания. Когда объявили посадку, Елена возблагодарила Бога за окончание мучений, всё же стыдясь их, понимая, что Ивану труднее несравнимо.
Когда женщина шла к своему вагону, то увидела, как из вагон-зака, прицепленного к хвосту поезда, по одному выпрыгивают этапники, садятся на корточки, ставят перед собой китайские сумки с немудрёными пожитками, кладут на затылки испещрённые наколками кисти рук.
Заключённых окружали конвойные с автоматами и почему-то молчащими, спокойными собаками на поводках. Поодаль стояли два спецавтомобиля — автозаки.
Вместе с Еленой по каким-то делам уезжали ещё несколько человек из местных, да несколько сошли на этой станции.
Этапников было раза в два больше, чем вольняшек.
Она так и не узнала, что Иван избил шныря по кличке Желатин. Тот подглядывал в специально сделанную дырочку, хоть и клятвенно заверял, мол, никакой дырки нет и в помине, а на него наговаривают всякие козлы.
Однако шнырь не только с большой охотой подглядывал, но ещё и мастурбировал при этом.
Ивану настучал другой шнырь. Сделал он это потому, что Желатин, по мнению шныря, спёр у него полпачки чая.
Желатин отправился в медчасть, а Никитин угодил в ШИЗО на пятнадцать суток. И все считали, что он ещё легко соскочил. А могли бы и срок накинуть.
В тесной камере на зарешеченном маленьком окне под потолком намёрз большой кусо к льда, стоял собачий холод. На стенах, покрытых «шубой», от дыхания кристаллизовался иней.
Летом же — наоборот, держалась невыносимая духота. От недостатка свежего воздуха арестанты теряли сознание.
Телогрейку и шапку у Никитина забрали, как и положено для содержащихся в штрафном изоляторе. Разрешалась только арестантская роба. Вместо нормальных валенок выдали полностью обрезанные, наподобие галош.
Сваренный из стальных полос лежак на день поднимали к стене и замыкали на замок, опуская только к ночи. Тогда выдавали дохлый матрац, через него чувствовался холод железа, и постельное бельё, больше похожее на портянки, до того оно было серым и затасканным.
Металлический стол и такой же табурет намертво прикручены к полу. Сидеть на табурете в такую холодину мог только самоубийца. Иван им не был. Он хотел вернуться домой и начать жить по-человечески, забыть навсегда этот ад.
Днём при ходилось сидеть на корточках, сжавшись в комок, сохраняя почти потерянное тепло и остатки сил.
И терпеть, терпеть, терпеть…
И так на протяжении пятнадцати суток.
Пайку давали уменьшенную и специально холодную.
На часовую прогулку не выводили. Да и сил на неё не имелось, хоть и предоставлялось такое право. Никитин не ходил, экономя силы, иссякшие на пятые сутки.
Впереди ждали ещё десять…
Елена уже давно приехала домой и написала об этом письмо, а её муж всё ещё отбывал в штрафном изоляторе назначенное наказание.
Как его выводили, Никитин почти не помнил. Как оказался в бараке отряда среди своих семейников [2 — В местах лишения свободы заключённые живут «семьями», когда несколько человек добровольно объединяются для взаимной поддержки во всём. Чем крепче, драчливее «семья», тем легче живётся её членам — семейникам.] — тоже. Те сразу дал и ему чифиря, кусочек сала с чёрным хлебом и принесённую со столовой пайку.
Выпив маленькими глотками чифирь, съев хлеб с салом и пайку, Иван рухнул на кровать, провалившись в черноту.
Утром при подъёме он не услышал команды и сразу не подскочил с кровати, за что получил ещё десять суток ШИЗО.
Ничего этого Елена так и не узнала.
Никитин нашёл временное пристанище на квартире у одного из тех самых корешей, что подставили его с угнанной тачкой. Очень не хотел Иван идти туда, но поразмыслив здраво, решил, что это наиболее приемлемый вариант.
Кореш, надо отдать ему должное, принял беглеца без вопросов. Жил он один в двухкомнатной квартире, поэтому проблем с местом не возникло.
К вечеру подтянулись двое других. Как водится, организовали стол из чего смогли, раздобыли литр мутной самогонки.
Иван расс казал им всё как есть, чем вызвал у дружков бурные эмоции одобрения.
Дальше завязался полупьяный разговор о том, как жить дальше, когда творится непонятно что, и дело, похоже, идёт к большой войне. Вон, ходят слухи, на Кавказе опять русских режут, оттуда беженцы повалили валом, а казаки только и успевают отбиваться от набегов почувствовавших безнаказанность горцев. Да и в самой Москве чёрте что творится, стреляют уже средь бела дня — полиция по бандюкам, те друг в друга, да и в полицейских, порой. Добропорядочные обыватели как с цепи сорвались, митингуют, орут с пеной у рта и бьют друг другу морды, аж загляденье.
Вот и нам самим надо урвать кусок побольше, пока есть такая возможность.
Иван благоразумно помалкивал, пока его дружки пьяно хорохорились, предлагая то банк нахрапом взять, то инкассаторскую машину, что ещё нет-нет, да и ездили по почти пустому городу. Вот только непонятно, возят они деньги или порожняком катают ся.
«Нет, я с этими бакланами ни на какое дело не подпишусь, — думал Никитин меланхолично. — Ни с ними, ни с кем другим. Мне хватит моих двух ходок и восьми лет вычеркнутых из жизни. Как вообще меня угораздило сегодня директора прессануть? Нажил себе головняк, а мог бы сейчас сидеть дома спокойно. Как там? Тихо, нет? Или уже ищут меня? Ладно, завтра всё узнаю. Лишь бы Ленка за собой никого не притащила по простоте своей душевной. С другой стороны, о каком спокойствии я мечтаю, когда денег почти не осталось, хата съёмная, платить надо, жрать что-то надо и детям, и мне с Ленкой? Вот как тут быть честным?»
Иван и предположить не мог, насколько был близок к истине, когда думал, что его, возможно, уже ищут.
В это самое время в их съёмной квартире четверо хмурых типов с волчьими глазами требовали у Елены выдать местонахождение мужа. Деньги они уже забрали. Вернее, женщина сама отдала их, как только один из типов приставил пист олет к голове её испуганного сына — семнадцатилетнего Романа, а второй мужик без труда обхватил своей лапищей худенькую шейку пятилетней заплаканной Виктории.
Елена со слезами умоляла отпустить детей и клялась, что не знает, где муж.
Один, видимо старший, сказал:
— Здесь не вся сумма. Где остальное?
— Муж взял…
— Ну, ничё, ничё, — зловеще произнёс главный. — Пообщаемся ещё с твоим мужем. Так где он?
— Не знаю я, Богом клянусь! Детей не трогайте…
— Ладно. Поверим пока. Двое останутся здесь, подождут твоего благоверного, а мы пока поищем его по своим каналам.
— А если он не придёт? — дрогнувшим голосом спросила женщина.
— Тем хуже для вас, потому как счётчик уже мотает, а должны вы двести кусков к концу этой недели, то есть, через три дня. Не отдадите, на следующей неделе будет уже четыреста.< br> — За что? — заплакала Елена.
— Ты совсем дура, что ли? — искренне удивился старший. — Твой мужик нахамил уважаемому человеку, напал на него, чуть не задушил, ограбил. А ты ещё спрашиваешь за что. Штраф это, если не по-другому не понятно.
— Так Иван своё взял, ему зарплату задолжали, — сквозь слёзы, выдавила женщина.
Старший посмотрел на неё с сожалением, как на умалишённую, и произнёс для своих, отвернувшись от глупой бабы:
— Да тут клиника конкретная.
Те хмуро, с превосходством сильных, ухмыльнулись.
Ночью Елена не спала. Она сидела в комнате рядом с кроватями спящих детей и через приоткрытую дверь слушала, о чём говорят двое на кухне. Но они разговаривали мало и о каких-то пустяках, совсем не касающихся её семьи.
Женщина горько думала о том, что правы те, кто говорит: чужие деньги счастья не приносят. В её случае они принесли только несчастье. Где теперь брать двести тысяч на штраф? У них сроду столько не было одной суммой. Ведь точно не успеют отдать, тут и к бабушке ходить не надо, как говорят. Поэтому долг удвоится, а это вообще какие-то запредельные деньги.
Что будет с Иваном? Опять посадят? Эти типы на полицейских не похожи. Могут вообще искалечить и даже убить.
А что будет с детьми и с ней самой?
Елена молча плакала, утирая слёзы кухонным полотенцем.
Утро ничего нового не принесло.
К этому времени женщина решила всё рассказать и пойти вместе с этими людьми на встречу с Иваном. Хитрить бессмысленно и очень опасно. Да и он вряд ли станет прятаться, как только узнает, что произошло. Нужно что-то делать. Пусть Иван повинится перед директором, прощения попросит. Авось, тот и простит. Ведь не со зла же муж совершил такой поступок.
Как она задумала, так и сде лала.
Оба типа среагировали сдержанно. Казалось, они вообще не способны испытывать каких-либо эмоций, кроме угроз в чей-то адрес.
Елена собиралась пойти на встречу с Иваном. Мысли о детях и их безопасности держали её в крайнем напряжении. Ни о чём другом думать женщина не могла. Она твёрдо надумала убедить мужа сделать всё, что скажут эти люди. Только бы с сыном и дочерью ничего не случилось!
Один из типов остался в квартире присматривать за ней и за детьми, пока она ходит к мужу. Второй ещё утром ушёл и передал своим подельникам, сидевшим в машине у подъезда, всё, о чём узнал.
Втроём они решили организовать засаду, чтобы успеть перехватить объект до того, как баба придёт на место встречи. Ведь он сам наверняка явится раньше, чтобы убедиться в отсутствии возможной засады. Вот поэтому и порешили занять позицию загодя и взять объект в момент его появления, когда он особо не ждёт этого.
Они расположились на площадке одного из подъездов, у окна. План был простым: взять мужика тёпленьким и доставить к заказчику. Что уж он там сделает с ним, их не интересовало. Задаток получен, остальное — после завершения работы. Плюс, от себя назначенный штраф — за беспокойство, так сказать. Жить на что-то надо, времена непростые настали.
Никто из группы не собирался причинять вред детям или бабе: они всего лишь инструмент для достижения цели.
Пришлось, конечно, изобразить разбойников с большой дороги. Им, бывшим операм, это не составило никакого труда.
Пока не начался весь этот бардак, они работали в службе безопасности у своего нынешнего заказчика, на то время являвшегося их работодателем. Всё изменилось, фирма приказала долго жить, парни остались не у дел. А у всех семьи. Тут на их удачу дал знать о себе шеф. Проблема, мол. Надо встретиться.
Как бывшие опера предполагали, так и получил ось: объект появился на пару часов раньше. Не торопясь зашёл во двор, постоял, зыркая по сторонам, затем пошёл в подворотню.
— Он? — спросил один у старшего.
— Чё ты спрашиваешь, видел же фотки у них дома и на работе в личном деле, — проворчал тот.
— На всякий случай. Ты у нас старший, вот и советуюсь, — заёрничал сдержанно напарник.
— Хорош умничать, — осадил его главный. — Действуем по плану.
Первым вышел тот, что ёрничал. Вида он был совсем обычного. Таких в последнее время в городе полно: нахохлившиеся, в тёмной невзрачной одежде, куда-то идущие, не зевающие обывательски по сторонам, лишь бросающие быстрые колючие взгляды.
Опер прошёл не спеша через неширокий пустынный двор и направился к подворотне, ведущей на улицу, ещё не так давно запруженную постоянными автомобильными пробками, сейчас же свободную и непривычно широкую.
Он про шёл мимо Ивана, покосившись на того настороженно, как сделал бы это любой, встретивший незнакомца в не самом приятном месте.
Никитин тоже проводил его внимательным взглядом, не почувствовав никакой опасности.
Минут через десять из подъезда вышёл второй, направляясь тем же путём, что и первый. Тем самым они перекрыли оба выхода: из подворотни на дорогу и обратно во двор.
Иван, не обладая нужными в такой ситуации знаниями, сам загнал себя в ловушку, ещё не догадываясь о том, что та захлопнулась.
Второй зашёл в подворотню и, слегка замедлив шаг, спросил у Никитина:
— Закурить будет?
— Самого бы кто уго…
Договорить он не успел. Незнакомец рванулся к нему, снёс с ног и заорал:
— Мордой вниз, *censored*ра!!! Руки за спину!!!
Ошеломлённый Иван даже не пытался оказать сопротивления навалившимся крепким и решительно действующим мужикам.
Знакомо щёлкнули на запястьях наручники.
«Вот и всё…», — только и успел подумать он отрешённо.
Его продолжали держать на асфальте, замотав скотчем щиколотки и руки, сведя за спиной локти. Из такого положения не всякий йог выпутается. Чего уж там говорить об обычном человеке.
Тем временем третий подогнал машину. Никитина сгребли в охапку и забросили в обширный багажник.
— Вот и всех делов, — удовлетворённо вымолвил старший, заводя двигатель. — Поехали, что ли, заберём Ваську из той хаты.
Так они и поступили. Когда собрались все вместе, старший сказал:
— Пора груз сдавать. А с бабы этой мы всё равно ничего не получим. У них там шаром кати. Зря запугали только.
— А я бы всё равно дожал, — возразил Василий. — Что-нибудь да возьмём. Чё их жалеть? Время сейчас такое, никто никого не жалеет, о себе думать надо.
— Тоже верно, — покладисто согласился старший. — Что-то я расчувствовался. От радости, видать, что легко всё так вышло. Дожмём, пожалуй, семейку эту, пусть выворачиваются, как хотят. Кстати, баба у него не то чтобы страшная, но какая-то… даже не знаю, с чем сравнить. Жизнью затюкана. А, во! Серая мышка. Да, очень подходит. У меня б на такую не встал.
— Этому зеку пойдёт и такая. Другая посимпатичнее не стала бы с ним жить. У него, как у латыша — только хрен, да душа, — хохотнул Василий и добавил: — Какой нормальной бабе такой мужик нужен? И она сама никому не нужна, раз на зону замуж поехала. Так что они друг друга стоят.
— А при чём тут латыши? — не понял старший.
— Это я от бабушки своей запомнил, — пояснил Василий. — Я ещё маленький был, она иногда вспоминала свою молодость в тылу во время войны. Говорила, как-то привезли к ним в деревню ссыльных латышей целыми семьями от мала до велика. У них вообще ничего не было с собой, только летняя одежда. Бедствовали они очень. Голодали, собирали грибы в лесу, а толком в них не разбирались. Умерли почти все, кто от отравления, кто от голода и пришедших зимой морозов.
— Да, было времечко… — вздохнул старший. — Сейчас не намного лучше, кстати. То ли ещё будет.
— А баба у него и вправду страшная, — вернулся Василий к прежней теме.
— Зато можно не бояться, что рога наставит, — хмыкнул старший.
— Да уж, — согласился Василий. — Но с другой стороны, как говорится, лучше торт сообща, чем дерьмо в одиночку. Хотя, оно, конечно — кому понравится узнать, что его красивую жену полгорода дерёт? А красивые они все такие — на передок слабые. Считают, что с одним мужиком жизнь впустую теряют. Так что тут ещё, в натуре, подумаешь, что лучше: не красивая, но верная, или красивая, но не верная.
Двое других оперов участия в разговоре отчего-то не принимали. Зам олчали и оба разговаривавших.
Дальше ехали молча.
На одной из улиц дорогу автомобилю преградила возбуждённая толпа. Такие орды в городе собирались часто. Орали, митинговали, выдвигали какие-то требования, частенько что-нибудь громили. Редко кто мог им помешать. Правоохранители и без того захлёбывались в вале преступлений, силовиков раздирали сомнения: то ли федеральную власть поддерживать, переставшую зарплату платить, то ли к набирающей силу оппозиции примкнуть, хотя и там зарплату тоже только обещают, правда, более высокую.
— Стой! Стой! — занервничали попутчики в один голос.
Но старший уже и сам затормозил и хотел развернуться, но не успел.
Машину разом окружили. Кто что орал — непонятно, но вся злость толпы сконцентрировалась на этом автомобиле, осыпаемом многочисленными ударами.
— Прорывайся! — закричали мужики старшему.
Но тот з амер нерешительно. Как прорываться, по людям, что ли?
А с улицы кто-то заорал громче всех, перекрикивая толпу:
— Вот они, сволочи! Жируют! Раскатывают тут, а мы без жратвы сидим! Мочи их!!!
Тут же под очень сильными ударами посыпались стёкла. В салон полезли злые лица и цепкие руки.
Старший отбросил все сомнения и даванул на педаль акселератора.
Машина рванулась назад, сбила нескольких человек, проехала по ним…
Гомон толпы разорвали вопли боли…
Кто-то отхлынул в сторону, другие, наоборот, облепили автомобиль, повисли на нём гроздьями, сумели на ходу раскрыть двери, помешать водителю ехать дальше… Потом выволокли его и пассажиров вон, затаптывая всех насмерть…
Никитина вытащили из багажника. Кто-то разгорячённый пнул его пару раз, но зарвавшегося экзекутора оттолкнули, крича:
— Э! Ты чё! Этот — то при чём?!
С него сорвали скотч, сняли наручники. Посыпались участливые вопросы: что, да как и почему.
Иван, ещё не веря в своё столь неожиданное освобождение, взмолился:
— Беспредельщики наехали, сам не понял, почему. Перепутали с кем-то, видать. Пацаны! Домой мне надо срочно! Дайте пройти! Дети у меня там, жена!
— Ишь, заботливый какой. Дети! У всех дети, — послышалось из толпы. — Ладно, дайте ему пройти, пусть топает.
Никитин пробрался через толпу, ловя на себе со всех сторон какие-то хищные взгляды, будто он лично виноват во всех бедах. А может быть, ему так казалось, всё-таки столь неожиданный захват, поездка связанным в багажнике, потом столь же неожиданное освобождение, когда казалось, что уже всё, конец, оказали на него сильное воздействие. А в таком состоянии мало ли что может показаться.
Домой он бежал, не жалея сил, гоня от себя страшные мысл и о том, что с родными и близкими ему людьми могло что-то случиться. Ведь вышли же как-то на него эти преследователи. Наверняка у него дома побывали! Ну, зачем, зачем он так легкомысленно рискнул безопасностью близких?! Только бы ничего не случилось, только бы ничего не случилось…
Подскочив к двери, забарабанил в неё, позабыв о том, что есть ключ.
С той стороны послышался робкий голос Елены:
— Кто?
— Лена, это я! С вами всё хорошо?! Ничего не случилось?!
Дверь широко распахнулась. Женщина со слезами бросилась на грудь мужу:
— Господи… Ваня… Ваня…
— Ну, что… что?.. Где дети, что с ними?
— Ничего, ничего, Ваня… Всё хорошо. Но тут были страшные люди, они искали тебя, забрали деньги и сказали, что мы должны в два раза больше.
— Собирайтесь, — сказал Иван, закрывая за собой дверь.
; — Куда, Ваня? — отрешённо спросила успокоившаяся вдруг женщина, прижимая к себе дочь, и глядя то на мужа, то на сына. — Куда мы пойдём? Они всё равно найдут нас, куда бы мы ни пошли…
— Уже не найдут, — холодно ответил Никитин, вспоминая затоптанных до смерти преследователей.
— Не найдут? — не поняла женщина.
— Нет. Но лучше всё же уйти отсюда. Мне за вас так спокойнее будет. Нас всё равно хозяева скоро попросят. Сама знаешь, за аренду платить нечем.
— Куда же мы пойдём? — губы Елены снова затряслись в беззвучном плаче. — А что ты сделал с этими людьми?
— Не реви, — строго сказал Иван. — Я ничего не сделал. Другие сделали. И я тут не при чём.
— Не буду, не буду… — торопливо ответила женщина, прижимая ладонь к губам.
— К Андрею пойдём. Попросимся на постой временно. А там видно будет. Даст Бог, не откажет нам брат мой. Человек он хороший, не то что Федька. Давай, собирайтесь. Берите вещи. Зимние — тоже. Складывайте всё в сумки. Продукты возьмите, какие остались, спички, соль. Идти придётся пешком. Автобусы не ходят, сами знаете.
Спустя пару часов, небольшая семья покинула квартиру, отправляясь в неизвестность, ещё не зная, как отреагирует старший брат на их появление в такое непростое время.
Ну, даст Бог, не выгонит.
Путь предстоял неблизкий — километров двадцать через весь город, с правого берега на левый, потом за городом ещё пару десятков вёрст отмахать.
Раньше они не задумывались никогда о том, что придётся ходить вот так, через весь миллионный, вытянувшийся по обоим берегам Енисея, мегаполис, без всякой надежды на попутный общественный транспорт. Не заметные прежде многие километры, быстро и легко поглощаемые автобусами от остановки до остановки, теперь вдруг оказались такими длинными, долгими и трудными для преодолени я.
Задумка Трошина по устранению прежнего «бугра» и наиболее опасных «быков» прошла успешно. Сработал тот самый принцип неожиданности, когда Фёдор сходу застрелил не ожидавшего такой подлости главаря и троих стоявших рядом громил. К делу подключились двое подельников Трошина, пустившие в ход полученные пистолеты.
Безоружный Слава, оказался не у дел и в первые же секунды скоротечной перестрелки был убит опомнившимися бандитами. Так же, смертельно ранили Костю. Но на этом успехи бандюков закончились. Фёдор и Олег сумели добить тех, кто никогда под них не пошёл бы. Остальные сдались без боя, побросав стволы.
Именно на это и рассчитывал Трошин.
После расправы он выгнал с территории профилактория родственников убитых и перевёз свою семью на новое место. Когда жена узнала все подробности, то впала в истерику, кричала, ч то не станет тут жить, вернётся назад. Но Фёдор оставался глух к её бурным эмоциям. В конце концов, она успокоилась и даже освоилась, общаясь с нежданными новыми соседями.
Дела у Трошина шли неплохо. Он продолжил дело прежнего главаря и сумел сохранить наработанные тем связи с коррумпированными правоохранителями. Те сами вышли на него и в жёсткой форме предложили свои условия взамен на относительную свободу действий. Фёдор, не будь идиотом, согласился.
Он сделал Олега своей правой рукой, невольно удивляясь беспринципности и жестокости молодого парня. Порой Фёдор сам побаивался его, но виду не подавал. Да и заместитель оказался далеко не дурак — всё понимал и выше установленной ему планки прыгнуть не пытался.
На протяжении всего времени, как ему удалось стать главарём, Трошин ни на день не переставал думать о Наталье, к которой его тянула необъяснимая сила, будто других женщин и нет на свете. С женой он старался быть преж ним, справедливо считая, что она не виновата. Ну не любит он её больше, да и не любил никогда так, как Наталью, ну что теперь делать!
Однажды, уже в последние дни августа, выбрав свободное время, он решил заехать к ней в гости. Незваным. Неожиданно. Как всегда, впрочем. Ни на что не рассчитывая, поехал всё же.
Поехал один, не взяв с собой никого, что при неспокойных временах было довольно таки рискованно: народ, обозлившийся до предела на всё и всех, запросто мог расправиться с владельцем дорогой машины. Тут как повезёт. Иные ходят, бросают колючие взгляды, сплёвывают порой со злобой, но этим и ограничиваются. А если попадёшь на разгневанную толпу, жаждущую чужой крови, то дело худо: машину разобьют вдребезги, а самого затопчут насмерть.
За стёклами уютного автомобильного салона проплывали опустевшие, замусоренные, пыльные улицы города. Дома, как живые существа настороженно и хмуро глядели многочисленными неприветливыми окнами.
От почти полного отсутствия транспорта дороги стали непривычно широкими. Одинокие сгоревшие легковушки по обочинам заставляли сердце тревожно сжиматься от осознания собственной незащищённости.
Куда люди попрятали своих четырёхколёсных коней, для Трошина оставалось загадкой. В квартиры затащили, что ли? Ведь раньше в том же центре не протолкнуться было от пробок и сотен припаркованных машин. Наверное, многие попросту покинули мегаполис, ставший не только неприветливым, но и опасным, подавшись поближе к земле, где есть возможность хоть как-то прокормиться.
Дом сталинской архитектуры находился почти в центре города. Трёхкомнатная квартира с высокими потолками досталась Наталье от давно умершей бабушки по материнской линии. Ещё с мужем она сделала евроремонт, превратив запущенное пожилой женщиной жильё в уютное современное гнёздышко.
Фёдору сразу понравилось там, но вот зазноба его никак не жела ла растопить в своём сердце лёд. И потому он чувствовал себя лишним в этой квартире, хотя многое отдал бы, чтобы всё стало наоборот.
Поднявшись на третий этаж, Трошин решительно постучал в дверь, уже заранее зная, что дальше порога его не пустят. В последнее время так и бывало. Наталья разговаривала с ним в дверях, не предлагая войти, как сделала это, вероятно от неожиданности, в его первый после долгого перерыва приезд.
Всякий раз после таких встреч он уходил, испытывая странное ощущение: удовлетворение оттого, что увидел предмет своего обожания, и обиду что опять оказался отвергнутым.
За дверью послышались лёгкие шаги. Настороженный голос спросил:
— Кто?
— Наташа, это Фёдор. Открой, пожалуйста.
Через некоторое время дверь, будто раздумывая, открываться или нет, слегка приоткрылась. В проёме стояла дочь Натальи — Ксения.
У Трошина аж сердце ёкнуло и сладостно заныла душа.
Семнадцатилетняя девушка была чертовски хороша. Юность сочеталась с хорошо развитыми соблазнительными формами. Светлая чёлка ровно пострижена и закрывает лоб до бровей. Длинные осветлённые волосы гладкой тяжёлой волной падают за плечи и прячутся за гибкой стройной фигуркой. Серые глаза широко распахнуты, густые ресницы слегка подведены. И больше никакой косметики на хорошеньком личике, да она только испортила бы всё.
Девушка прекрасно сознавала свою красоту и выглядела неприступной гордячкой. Копия матери в пору её молодости. Впрочем, с годами Наталья стала лишь красивее, умело используя внешность и свойственную ей женственность.
— Здравствуйте, дядя Федя, — сказала вежливо девушка.
— Здравствуй, Ксюша. Не ожидал тебя увидеть. А где мама?
— Она ушла талоны отоваривать.
— А что ж одна-то? А ну как отберёт кто продукты на обратном пути?
— Если бы мы вдвоём пошли, то шансов дойти без потерь было бы больше? — слегка улыбнулась девушка. — А вы чего к нам опять?
— А то ты не знаешь, — неожиданно для самого себя вздохнул Трошин.
— Зря ходите, дядя Федя. Не любит мама вас. Неужто не понимаете?
«А Ваньку, значит, любит?», — в сердцах едва не воскликнул Фёдор, но сдержался и даже внешне остался прежним.
Что она понимает в любви, эта девчонка?! Ветер в голове ещё, а рассуждать пытается как взрослая, самонадеянно полагая, что знает о жизни всё.
Трошин собрался уже уходить, как вдруг заметил вышедшего из комнаты в коридор пасынка Ивана — семнадцатилетнего Романа, хорошо сложенного, высокого, но ещё по-юношески хрупкого. Впрочем, с возрастом из этого мальчика должен получиться видный мужчина.
— А он что тут делает?! — спросил безмерно удивлённый Фёдор.
Уж чего-чего, а подобного он никак не ожидал. Это что же получается? Братец уголовничек в своё время дорогу перешёл, а теперь его выкормыш здесь ошивается! Отчим за матерью, этот за дочкой ухлёстывает! Просто какая-то династия ухажёров!
— Это не ваше дело, — спокойно ответила Ксения и закрыла дверь.
Вот так! Дочка вся в маму пошла. Та тоже вот так закрывает дверь перед его носом — спокойно и насовсем. А он всё ходит и ходит! Чёрт бы побрал эту проклятую любовь!
Трошин не спеша ехал по улице, погружённый в свои мрачные думы. Появление Натальи стало для него неожиданным. Она шла по пешеходной дорожке с небольшой плетёной хозяйственной сумкой в руке.
В последнее время горожанам стали выдавать талоны на продукты первой необходимости. Это несколько разрядило ситуацию, но не ослабило социальное недовольство в целом.
Фёдор быстро развернулся на пустой дороге, поравн ялся с женщиной. Та шарахнулась в сторону, но когда за опустившимся стеклом увидела знакомого, несколько успокоилась, однако совсем окаменела лицом.
— Здравствуй, Наташа, — сдержанно поприветствовал он женщину.
— Здравствуй, Фёдор, — отозвалась та, не поворачивая головы в его сторону, продолжая идти не торопясь.
— Напугал я тебя?
Женщина промолчала.
— Я заезжал к тебе только что. Даже не ожидал, что встречу на улице.
— Зачем ты ездишь ко мне, Фёдор? — ровно поинтересовалась Наталья, и также спокойно продолжила: — У тебя же семья есть. Мы уже не раз и не два говорили об этом. Что ты мучаешь и себя, и меня?
— Люблю я тебя, Наташа. Вот и езжу, — хмуро ответил Трошин.
— А я тебя не люблю. И говорила об этом уже много раз.
— А брательника моего любишь, значит, да? — непроизвольно катая желваками, спросил Фёдор.
Губы Натальи тронула лёгкая усмешка и тут же пропала.
— Ивана-то? А это не твоё дело. И я не лезу в его жизнь, как ты в мою. Где твоя гордость, Фёдор? Что ты за мужик такой? Вот вы братья с Иваном, а совсем разные.
У Трошина в нервном тике задёргалась щека.
— Не надо сравнивать меня с этим уголовником, — всё же спокойно сказал он.
— В ином уголовнике человеческого больше, чем в свободном, никогда не бывавшем там, — вздохнула женщина.
— Это ты сейчас обо мне? — недобро сверкнул глазами Фёдор.
Его лицо и бритая наголо голова покраснели от сдерживаемой злости.
— Это я сейчас вообще, — по губам Натальи опять скользнула едва заметная улыбка.
«Вот за что я её люблю, а? — подумал вдруг Фёдор. — Обычная баба. Да, симпатичная и даже красивая, на мой вкус. Но таких полно. Почему именно она? Скажи кому, — так ведь удивятся, ответят: посмотри вокруг, открой глаза, одиноких баб пруд пруди, а ты за одной юбкой таскаешься. И будут правы. Я сам это понимаю без чужой подсказки. Что со мной происходит?
Вон, и мочки ушей у неё некрасивые, и кожа на шее уже дрябнуть начала, и осанка изменилась, и глаза потухшие. Но она может быть другой, я знаю это, я видел её другой и просто терял голову, мычал как телёнок. Откуда у некоторых женщин такая особенность — забирать у мужиков разум и волю? Что за напасть такая?!»
— Уезжай, Фёдор, — спокойно произнесла Наталья.
— Ну, ладно, — процедил Трошин и прибавил газу.
Он внезапно для самого себя решил поехать к Ивану, всё же понимая, что глупо, вздорно и бессмысленно. Но Фёдор хотел только одного — врезать зеку со всей дури, сколько есть в руках. Всю жизнь эта морда на его пути маячит. И выкормыш его туда же!
Трошин знал, где снимае т квартиру Иван, хоть и не общался с ним почти: мать как-то между делом рассказала, что бывала у Ваньки в гостях. А Фёдору адрес почему-то запал в память.
Его автомобиль летел по улицам. За стёклами мелькали редкие прохожие и ещё более редкие машины, ведомые водителями по каким-то делам.
Вот промелькнула небольшая толпа, азартно бьющая кого-то. Другие раскачивали легковую машину с уже выбитыми стёклами, чтобы перевернуть её.
По кузову джипа гулко стукнули несколько камней или ещё чего-то тяжёлого.
Фёдор зло выругался и дал ещё газу, оставляя далеко позади беснующихся молодчиков.
Никого застать дома ему не удалось. Выяснять у соседей он ничего не стал. Да и внезапная ярость поутихла.
Пора возвращаться на свою базу.
Сегодня Трошин запланировал выезд за город на очередную охоту. Его ухари сидеть без дела не должны: кормить надо всю эту о раву из родственников. Нужно решать вопросы с горючкой для машин и для дизеля, чтоб свет был. Нужно решать вопросы, чтобы была вода и своевременное и постоянное тепло в батареях — зима не за горами. Помимо этого есть ещё куча всяких дел и делишек. Полицаям ещё надо отстёгивать, чтобы не лезли, куда их не просят.
Проблем не меньше, чем в его бывшем бизнесе.
Прежде Фёдор никогда бы не подумал, что занятие криминалом может включать в себя столько забот. Только в фантазиях кажется: раз — и всё! Деньжат срубил по-лёгкому, можно жить весело. У кого-то так и получается, наверное. Но у них и ответственности нет такой, как у него. В общем, как ни крути, а приходится ему быть точно таким же заботливым отцом-командиром, что и прежнему главарю. И зачем он только надел на себя чёртов хомут? Бросить всё к едрене фене? А как жить тогда в нынешних условиях? По мелочи шакалить? Так он никогда не хотел этого, всегда к большему стремился. Вот и получил, чего пр осил.
Ещё поговаривают, что со дня на день в город введут войска. Уже появились военные патрули. Так что введение войск должно положить конец почти полной безнаказанности. Но ведь это означает, что и ему самому придётся лечь на дно. Тягаться с регулярными войсками нечего и думать.
Будь что будет. А пока надо урвать что-то и себе.
Трошин вздохнул нерадостно.
Его мысли опять переключились на Наталью.
Чёрт бы побрал эту любовь…
Небольшое семейство Никитиных без особых проблем добралось до загородного коттеджного посёлка, где жил старший брат — Андрей Николаевич Савельев со своей семьёй.
Шли вынужденные переселенцы почти четыре дня, делая частые остановки для отдыха. Пятилетнюю Вику Иван нёс то на руках, то на плечах. Уже почти взрослый семнадцатилетний Ромка помогал матери нести вещи.
Первую ночь провели в каком-то подъезде. С утра двинулись в путь, к концу дня прошли оставшуюся часть города и заночевали на окраине в небольшой рощице, не разжигая костра, чтобы ненароком не накликать беду.
В следующие неполных два дня преодолели путь до посёлка и подошли к большому и красивому, из красного кирпича коттеджу Савельевых, обнесённому высоким, тоже кирпичным забором.
Переговорное устройство работало.
Автоматический замок на калитке щёлкнул. Никитины зашли на просторный, ухоженный двор с газонами, клумбами, дорожками из красивой брусчатки, резной в завитушках беседкой, большими в пару обхватов соснами, сохранёнными при строительстве дома. Всё здесь говорило о достатке и благополучии.
Из дома им навстречу спешил Андрей Николаевич. Он радушно обнял брата и сказал энергично, окинув быстрым взглядом немудрёные пожитки гостей:
— Вижу-вижу! Молодцы, что приехал и. Теперь я хоть за вас буду спокоен. Проходите в дом.
— Андрей, мы ненадолго. Не хотим стеснять тебя. Как определимся с жильём, сразу съедем, — смущаясь, ответил Иван.
Андрей Николаевич на правах старшего брата дал ему лёгкий шутливый подзатыльник и сказал с улыбкой:
— Будешь молоть чепуху — получишь ещё. Всё, проходите в дом. Приводите себя в порядок, отдыхайте. Пешком ведь шли, а? Понятное дело. С транспортом нынче проблема. Отдохнёте, а вечером организуем семейный стол по поводу встречи.
Остаток лета Иван со своей семьёй проживал у Савельевых.
Вдвоём братья лишь однажды выбрались в город, чтобы забрать мать. Поддавшись активным уговорам сразу двух сыновей, она согласилась на переезд.
Предлагать Фёдору переехать, Андрей Николаевич не собирался. Он только Ивану рассказал о том, что видел его в банде. Все остальные в посёлке узнали лишь о факте нападе ния и гибели людей во второй машине.
Было у Андрея Николаевича большое желание увидеть Фёдора и поговорить с ним по душам, что называется. Намять бока, а потом сдать в полицию, несмотря на то, что брат: его необходимо остановить, пока он не натворил бульших бед.
Ещё до прихода Ивана, несколько раз Андрей Николаевич ездил в город, да всё никак не мог найти среднего брата.
Не получилось найти его и на этот раз, когда поехали за матерью. Никто из соседей так и не знал, куда он делся. Впрочем, братья понимали, какими делами занимается Фёдор.
Уехали ни с чем.
Размеренную и однообразную жизнь посёлка постоянно нарушали горячие и тревожные новости о ситуации в стране. Душевное напряжение от неизбежности наступления страшных времён не отпускало обитателей дорогих коттеджей. Все разговоры велись об одном и том же — как там, в Москве и в других регионах. Смогут ли выровнять ситуацию, появятся ли прежняя уверенность и о пределённость?
В доме Андрея Николаевича часто собирались гости и говорили, говорили, говорили…
Наверное, в этих бесконечных разговорах люди находили для себя какую-то отдушину, боясь оставаться наедине со своими тяжкими мыслями и предчувствиями. А так — поговорили, вроде как легче стало на время.
Мать братьев, Иван и Елена тоже присутствовали на таких посиделках. Впрочем, они занимали наблюдательную позицию, стесняясь высказывать свои мысли в компании далеко не бедных людей, отягощённых самомнением, а порой и самолюбованием от собственных складных и пространных речей.
Когда бывала электроэнергия, все прилипали к телевизорам, жадно впитывая новости и любую другую информацию, часто противоречивую. Но в целом всё было ясно: войны не избежать. На компромисс противоборствующие стороны — чтоб им пусто было! — идти не желают. По всей стране активизировались военные комиссариаты, рассылая пачками повестки о так называемой переподготовке «партизан». Мужиков и раньше время от времени дёргали на такие сборы. Кто-то ездил, но большинство попросту игнорировали подобные повестки: у всех работа, дела, семья… А тут какая-то идиотская, никому не нужная переподготовка.
На этот раз всё было иначе. Повестки вручали в руки в присутствии вооружённого патруля, давали на сборы не более пятнадцати минут и уводили как под конвоем. Если кто-то артачился, то патрульные не церемонились — применяли грубую физическую силу. Ходили слухи, что порой доходило до применения оружия.
Теперь у обывателей исчезли последние сомнения. Теперь только самый наивный мог ещё поверить, что это обычные сборы. Потом все вернутся и всё будет по-прежнему.
К концу августа власть в городе почти бескровно перешла в руки оппозиционеров.
Почти бескровно, если не считать покалеченных и убитых во время бесконечных митингов, потасовок непримиримых сто ронников противоборствующих групп и группировок, личных разборок из-за каких-то конфликтов.
Местная верхушка оппозиции самопровозгласила себя легитимной властью и тут же окружила город тремя общевойсковыми бригадами, командование которых пока ещё официально подчинялось центру, но разделяло взгляды и намерения оппозиционеров.
Причиной послужило вполне объяснимое желание новой власти иметь весомую поддержку и защиту.
Руководство страны этим фактом осталось очень недовольно, но сделать ничего не могло, поскольку Москву раздирали те же самые центробежные силы. В стольный град тоже ввели верные власти войска. Но это ещё больше разозлило людей. На улицах появились баррикады. Столица замерла в предчувствии большого кровопролития.
Так что на неопределённое время центру стало не до регионов, особенно отдалённых.
Всю страну уже давно накрыла уродливая мозаика политического, национального и религиозного расслоения общества. Теперь за непокорность и инакомыслие одних, другие открыто стали угрожать им не просто жёсткими мерами, а жестокой расправой.
И всё же, несмотря на вынужденное бездействие центра, власть во многих регионах продолжала оставаться в прежних руках.
Там, где её перехватили оппозиционеры, ещё толком не определившиеся со своим центральным руководством, ничего особенного пока не происходило, кровь рекой не лилась, но все понимали — это ненадолго. И какая бы власть ни была на местах, ничто уже не остановит недовольных ею.
Сторонники центра навешивали ярлыки сепаратистов на оппозиционеров и всячески клеймили тех позором, постоянно уличая в связях с разведками недружественных держав.
Так это было или нет, оставалось неясным, поскольку лидеры оппозиции, почувствовавшие за собой силу, зачастую не считали нужным комментировать подобные заявления.
Вмес те с этим значимым политическим событием, произошло ещё одно, абсолютно неприметное для города, края и тем более для страны — пропал приёмный сын Ивана.
Он оставил записку о том, что отправился в город по очень важному для него делу. Какому именно, сказать не может, но пусть никто не беспокоится. Всё будет хорошо.
Записку от сына обнаружила Елена на столе в комнате, где они жили с Иваном всё это время. Дети проживали в соседней, однако Ромка заботливо положил записку у родителей, воспользовавшись тем, что тех не оказалось на месте.
Женщина сразу побежала к Ивану.
Тот, непривычный сидеть без дела, нашёл себе работу по прямой специальности: в посёлке оказалось немало желающих то кирпичную кладку где-то подправить, то ещё какую работу сделать. Поэтому Иван был, что называется, нарасхват. Да и Елена без работы не осталась: по хозяйству помочь, ещё что-нибудь сделать. Рассчитывались с ними исправно и хор ошо. Прежде никогда не зарабатывавшие таких денег, Никитины с тихой радостью млели, чувствуя свою востребованность и уважение со стороны заказчиков.
А тут такая беда с сыном!
— Ваня, Ромка пропал! — даже не отдышавшись, выпалила женщина.
Иван прекратил работу, уставился на жену.
— В каком смысле?
— Оставил записку, что ушёл в город, — Елена показала бумажку с неровными строчками.
Никитин чертыхнулся, прочитав её.
— Ну что ты бухтишь, Ваня, — всплеснула руками женщина. — Надо искать его.
— Где ты его там искать собираешься? У тебя хоть какие-то предположения есть, куда он пойти мог? Говорил он тебе что-нибудь, или как-то по-другому намекал?
Елена отрешённо покрутила головой и произнесла, едва не плача:
— Ничего он не говорил. Искать его надо, Ваня…
Иван молча закурил, глядя в сторону, выпуская дым через нос.
«Где его искать-то теперь? — думал он невесело. — В принципе, парень взрослый уже, вполне самостоятельный, голова на плечах есть. Что его в город понесло? О друзьях его я почти ничего не знаю, скрытный стал с возрастом, о подругах — тоже… Стоп! Подруга. Какая ещё причина, как не эта, может «сорвать крышу» молодому парню? Только штука в том, что и о подруге, если такая есть, я не знаю ничего».
— Может, к подруге подался? Есть у него подружка, ничего не знаешь?
Елена прижала руки к губам, присела рядом с мужем.
— Глупая я баба, Ваня, — произнесла она очень серьёзно. — Я же видела его как-то с девочкой красивой. Ксюша её зовут. Ты не знаешь её. Это дочка Натальи Малиновской.
От неожиданности Иван вздрогнул.
Но Елена ничего не заметила, продолжая:
— Она по мужу Михайлова была, п отом после развода опять свою фамилию вернула, а дочка отцовскую носит. Мне Ромка уже потом рассказал, когда я его начала об этой девочке расспрашивать. Очень может быть, что он к ней пошёл. Как же я сразу не подумала? Ромка молодец у нас, такую красивую девочку нашёл себе. Только зачем он поступил так и ушёл к ней?
«Да, девочка вся в маму. Надо же, Ромка каков! Губа не дура, — думал Иван, внешне оставаясь бесстрастным, не слушая продолжавшую что-то говорить жену. — Тебе и невдомёк, что знаю я их обеих. В начале лета встретил как-то на улице. Поздоровались, разошлись. Какие глаза у Натальи были, а, когда увидела меня! И дочь удивилась, почувствовала, видать, как изменилась мать при встрече со мной. Похоже, любит Наташка меня до сих пор, вот же штука какая, хоть и лет столько прошло… А я? Даже не знаю… Осталось что-то, ведь сердечко-то застучало, как увидел её! Застучало… Но у меня есть жена. Такую ещё поискать надо. Лену я люблю и не брошу. Я не из тех, кто добро забывает. Н-да, ну и ситуация!»
— Я знаю, где они живут, — продолжала женщина. — Надо ехать туда.
— На чём? — скептически спросил Никитин.
Елена сникла.
— И потом, почему ты уверена, что Ромка именно там?
— Я чувствую.
— Чувствует она, — проворчал Иван. — Андрей по делам куда-то далеко уехал. Неизвестно, когда вернётся, а ждать нельзя. В городе чёрте что творится. Кто знает, что ещё Ромке в голову втемяшится. Но с другой стороны, предположим, найду я его, верну, а он опять уйдёт. Тут что-то другое надо придумать.
— Я с тобой пойду, — решительно заявила женщина.
— Нет. Здесь останешься, — возразил Никитин. — Сама знаешь, путь неблизкий. А я попробую напрямки рвануть, хоть немного, но срежу. Не поспеешь ты за мной.
— Хорошо, — покорно согласилась жена. — А где ты его искать будешь? — она вдруг с подозрением посмотрела на мужа.
— Вообще-то я у тебя спросить собирался, — нашёлся Иван. — Ты ж слова сказать не дашь.
— Ой, да ладно тебе! — отмахнулась женщина. — Знаешь, на Дзержинского есть дом «сталинка»? Я номер не помню, но над аркой дата постройки выложена из кирпичей — тысяча девятьсот сороковой, по-моему. Не помню тоже. Когда Ромка рассказал, я из любопытства съездила, глянула и всё. Даже не думала, что понадобится вспоминать. Там ещё торговый центр… этот… как его…
— Да понял я, где это, найду. Если что, спрошу у людей квартиру. Обычно в таких домах все друг друга знают, — ответил Иван, прекрасно представляя, о каком доме говорит жена.
— Когда пойдёшь?
— Сейчас и пойду. Поговорю только с хозяином. Скажу, дело срочное в городе есть. Как вернусь, всё доделаю.
— Так, может, он отвезёт тебя? — с робкой надеждой поинтересовалась Елена.
— Даже не надейся, — хмыкнул Иван. — Этот в город ни за какие коврижки не поедет. Опасается. Ладно, иди домой. Я скоро.
— Ваня, я люблю тебя за то, что ты такой. За то, что ты есть у меня. На тебя можно положиться во всём, — женщина потянулась к нему, обняла нежно.
Иван тоже обнял её, поцеловал и сказал:
— И я люблю тебя, Лена. Если б не ты, я пропал бы… Ну всё. Иди. Собери там, в дорогу мне чего-нибудь. Одежду тёплую достань из сумки. Ночи уже холодные. Денег возьму тысяч пять. Мало ли, вдруг пригодятся.
Женщина ушла.
А Никитин опять закурил, хоть и не хотел совсем.
«Напрямки пойду, — размышлял он. — Ромка вряд ли пошёл этим путём. По дороге-то удобнее. Хотя, кто его знает. Парень он действительно самостоятельный уже. Может и так пойти. Мимо города всё равно не промахнётся. Ну, выйдет на пару километров левее или правее относительно какого-то оп ределённого места. Это не существенно. А если он всё же пошёл по дороге? Н-да… Задачка с двумя неизвестными. Что хочешь, то и выбирай. Догнать бы его, надавать по шеям и назад вернуть. Мозгов совсем нет, хоть и взрослый уже. О матери вообще не думает. Сперматоксикоз, что ли в башку стукнул? Интересно, к Наталье… тьфу ты… к дочке её он пошёл или ещё куда? Ну, схожу я к ним, спрошу. А если его нет там, что тогда? Где его искать? Ленка у меня простая, как три рубля. И почему она так уверена, что Ромка именно там? Хотя, я бы тоже в первую очередь об этом подумал. Вот деятель! Точно по шее схлопочет. Ладно, надо идти».
Андрей Николаевич возвращался из Новосибирска, куда ездил на своём автомобиле. Его, как крупного чиновника, в числе других пригласили к полномочному представителю президента.
Из Красноярска поехали колонной, в сопровождении полиции, для безопасности, само собой. А вот возвращался он один, хот ь и понимал, что рискованно это очень. Давешняя засада в лесу многому научила. И всё же поехал один. Причины тому были разные: с кем-то отношения неожиданно разладились ещё на встрече у полномочного представителя, кто-то остался в Новосибирске по делам. Савельев никого ждать не стал.
На встрече обсуждалась одна главная тема — положение в стране и όкруге, в частности. Результатом этой поездки лично для Савельева стало неприятное осознание, что даже среди равных ему нет единства, что уж говорить об электорате.
У некоторых, кого Андрей Николаевич прежде знавал как исключительно лояльных к власти, той самой лояльности будто и не бывало никогда. Они открыто поддерживали оппозиционеров и не опасались выражать своего мнения в присутствии самого полномочного.
Давно искушённый в интригах Савельев ничуть не обманывался по поводу столь неожиданной смелости и принципиальности своих коллег. Наверняка они уже успели заручиться по ддержкой народившейся оппозиции и выхлопотать себе местечки потеплее: всегда найдутся те, кому хочется больше того, что уже есть.
Полномочный представитель назвал этих чиновников оппортунистами, после чего те демонстративно покинули небольшой конференц-зал. За ними устремилась бόльшая часть пишущей братии, судорожно захлёбываясь бесконечными вопросами.
Официальная часть встречи закончилась форменным скандалом к великой радости журналистов, привыкших к скукоте и рутинности подобных мероприятий, где всё уже давно решено и поделено.
И только после того, как оставшуюся прессу попросили покинуть конференц-зал, верные партийцы вернулись к обсуждению двух извечных русских вопросов: кто виноват и что делать. Ничего конкретного не решили, потому как привыкли жить по указке сверху. Подписанный протокол хоть и имел внушительный и официальный вид, по сути носил декларативный характер.
После встречи начали разъезжаться по вотчинам и кормлениям, где было также неспокойно и тревожно, как и в Новосибирске, как и во всей стране, вот-вот готовой сорваться в пропасть братоубийственной вакханалии.
Весь обратный путь Андрей Николаевич размышлял о произошедшем. На душе было скверно. Он и раньше нередко задумывался над порочностью системы, но находил самооправдание в том, что он всего лишь винтик в ней, легко заменимый, кстати. Чтобы замены не произошло, всего-то и нужно соблюдать «генеральную линию партии», что совсем нетрудно, если замкнуть совесть на замок. Не для того он так долго шёл к сегодняшнему статусу, чтобы разом перечеркнуть всё.
И вот система дала сбой. Впрочем, никто и не сомневался, что это когда-нибудь всё же случится. Но не ожидали так скоро. Всем казалось, долготерпение народа вечно. Нужно лишь время от времени кидать ему подачки с барского стола, чтобы снизить градус протестных настроений. Так и было до поры до времени, пока всё не рухнуло…
Знать, не подачками едиными жив простой человек.
Социальная пропасть между власти предержащими и электоратом оказалась слишком широка и глубока. Дворцы, замки, яхты, самолёты у одних, присвоивших себе всё, построенное руками народа. И жалкие метры хрущёвок, засраных общаг или в лучшем случае обычных квартир у других, получающих грошовую зарплату.
Нельзя было так с людьми, воспитанными и взращёнными при канувшем в лету Союзе. Они помнили другую жизнь, и в большинстве своём не смогли принять новой, где им отвели жалкую роль бедных приживальщиков в своей собственной стране.
Словно в подтверждение мыслей за окном изредка проплывали то шикарные коттеджные посёлки, то почерневшие от непогод и времени старенькие домишки и халупы.
И лишь близкое дыхание осени, разукрасившее всё яркими красками, немного скрадывало унылость пейзажей и безнадёжную пустоту сибирских просторов.<
> Километров за сто от Красноярска Савельеву преградили путь вооружённые военные. Это стало очень неожиданным и заставило его заволноваться.
Андрей Николаевич плавно затормозил, с тревогой глядя на экипированного в камуфляж, каску, бронежилет бойца с красным флажком в левой руке. Правой рукой тот придерживал короткий автомат, висящий на боку, положив палец на спусковой крючок, направив ствол в сторону машины.
Пока боец не спеша подходил, Савельев успел посмотреть на грозный и уверенный в своей силе хищный корпус бронетранспортёра, перекрывшего часть дороги. В стороне от него, метрах в десяти от обочины лежали набитые чем-то мешки с торчащим над ними стволом пулемёта, стояла пара УАЗов.
«Вот это да! Началось, похоже!» — только и успел подумать Андрей Николаевич, опуская боковое стекло.
Военный в звании лейтенанта подошёл, пронзил жёстким взглядом, заставил испытать чувство опасности.
— Выйдите из машины, предъявите документы, — требовательно сказал он.
Савельеву даже в голову не пришло спросить, дескать, а в чём дело и почему вы не представились как положено? Разве не видите на лобовом стекле, что мой автомобиль досмотру не подлежит?
Нет, он вышел, как простой водила, совсем не вспомнив, что дорожные блюстители порядка при виде его джипа всегда отдавали честь, хоть этого и не требовалось от них.
— Пожалуйста, — Андрей Николаевич протянул водительское удостоверение и документы на машину. — И вот это, — он положил сверху свой главный документ — удостоверение, которое обычно никогда не показывал, так как был достаточно известен жителям края из тех, кто регулярно смотрит телевизор.
Однако лейтенант глянул на стопку лишь мельком. То ли узнал Савельева, но не подал виду, то ли вообще не собирался толком смотреть предъявленные документы.
— Куда направляетесь, уважаемый? — почти небрежно спросил он.
И опять Савельев даже не подумал приструнить молодого офицера. Не то чтобы струсил, совсем нет. Просто аура властности военного, спокойное осознание своей силы и уверенности в правоте любых действий почти подавляли, заставляя безоговорочно выполнять все указания и отвечать на все вопросы.
— Еду домой из служебной командировки в Новосибирск. Адрес прописки вот, в паспорте, — Андрей Николаевич извлёк и паспорт, уже сознавая, что начинает суетиться, а это так несвойственно ему.
Между тем ничего особенного не случилось, лейтенант задал вполне рядовой вопрос.
Чтобы хоть как-то реабилитироваться в собственных глазах, Савельев спросил:
— А в чём дело, товарищ лейтенант?
Тот молчал, будто не услышал вопроса.
И снова Савельев стерпел такое невнимание к своей персоне как должное.
После тягостного молчания и неспешного обхода вокруг автомобиля, лейтенант, наконец, сказал следовавшему за ним по пятам Андрею Николаевичу:
— Движение гражданского транспорта до особого распоряжения приостановлено.
— Да что происходит, товарищ лейтенант?
— Следуйте за мной.
Савельев покорно пошёл за офицером, к пулемётному гнезду из мешков.
— Можете присесть, — сказал лейтенант, кивнув на лежащее на земле бревно.
— Благодарю, — ответил Андрей Николаевич и остался стоять.
Офицер удалился, оставив Савельева в гордом одиночестве.
Примерно за час непонятного ожидания возле импровизированного поста скопилось до десятка различных автомобилей. Из-за непростого и опасного времени совсем мало стало желающих ехать куда-то.
Всем водителям лейтенант приказывал выйти из машин и находить ся неподалёку от пулемётного гнезда.
Водители сразу узнавали Савельева, но из приличия держались поодаль. Потом один всё же подошёл, поздоровался и спросил:
— Вы не знаете, что происходит?
Андрей Николаевич прохаживался туда-сюда и совсем не желал, чтобы вокруг него вдруг образовался стихийный сход граждан.
Поэтому сдержанно ответил:
— Не знаю. Извините.
Неловко потоптавшись, водитель отошёл.
Вскоре откуда-то издалека донёсся странный гул. Он всё нарастал и становился громче. Уже стало понятно, идёт какая-то большая колонна. И вот действительно показался авангард в виде УАЗа, остановившегося у бронетранспортёра.
Из машины выбрался энергичный капитан, тоже экипированный как на войну.
Подбежавший лейтенант замер, приложив правую руку к виску, делая доклад.
Старший офицер кивнул в сторону БТРа. Лейтенант тут же махнул рукой. Машина рыкнула двигателем, вытолкнув сизый дым сгоревшего топлива, и подалась назад, освобождая проезд.
Капитан забрался в УАЗ, и тот укатил дальше.
Минут через пять пошла колонна из танков, бронетранспортёров, реактивных установок, вспомогательной техники, автомобилей с полными кузовами вооружённых солдат, хмуро смотрящих на гражданских у обочины.
Часа через два снова УАЗ теперь уже с майором, доклад лейтенанта и новая колонна.
Андрей Николаевич, плюнув на условности, сидел на бревне, провожая глазами длинную, окутанную выхлопными газами вереницу машин.
Остаток дня было тихо и пусто. Ни гражданских, ни военных.
Чтобы хоть чем-то занять себя, Савельев решил залить в бак топлива из канистры, их он возил с собой, не рассчитывая на заправочные станции по пути.
К нему подошёл тот самый водитель, что интересовался обстановкой.
— Извините, вы не продадите немного? А то ни одна заправка не работает. До дому точно не доеду. Хоть толкай машину.
— Хорошо, литров пять дам. Не больше.
— Вот спасибо! Сколько я вам должен? — мужик извлёк из запазухи бумажник.
— Ничего не нужно, берите так. Канистру только верните.
Довольный мужик убежал с канистрой, быстро вернулся.
— Спасибо вам ещё раз! Выручили! Это что же происходит, а? Какая силища прошла! Война, что ли? — тревожно спросил он.
— Я не знаю. Будем надеяться, что это обычная передислокация.
— Ой, не похоже! — вздохнул мужчина и отошёл.
«То-то и оно, что не похоже, — подумал Андрей Николаевич. — Домой надо скорее. Что там происходит? Почему не работают телефоны? Это же просто невыносимо!»
День медленно угасал.
Ближе к вечеру офицер подошёл к Савельеву, протянул документы и сказал:
— Можете следовать дальше. Так как у вас городская прописка, то право на въезд вы имеете. О разрешении на выезд из города информации пока нет.
— Почему так долго, лейтенант, и что за условности такие? — сдержанно поинтересовался Андрей Николаевич.
— Зависело не от меня. Это всё, что я могу вам сообщить. Честь имею.
— Мне в город именно сейчас не надо. Но в любом случае благодарю. Вы ведь узнали меня, верно, лейтенант? Надеюсь, я могу получить несколько больше информации?
Офицер посмотрел внимательно и сказал спокойно, но будто ударил:
— Довели страну, … вашу мать,*censored*ы зажравшиеся. Чё вылупился? Свободен.
Ошарашенный Савельев сел в машину и уехал.
Проехав километров двадцать, он немного успокоился и решил:
«Раздавлю гниду. Всю жизнь в летёхах проходит. В Мухосранске служить будет и не вылезет никогда оттуда».
Домой он приехал на взводе. И здесь его огорошили не меньше: Иван ещё вчера ушёл следом за пропавшим пасынком. Чертыхнувшись, Андрей Николаевич пошёл в сауну, отпариться с дороги, а потом поплавать в небольшом бассейне, отдохнуть.
Перекрытая дорога в город стала для Трошина и его подельников полной неожиданностью. Хорошо ещё в лобовую не нарвались на появившийся на пустом прежде месте пост — из лесочка заметили скопление военных, два УАЗа, пулемётное гнездо из мешков и БТР-80.
Долго наблюдали в бинокли. Потом Фёдор решил отправить к посту Олега, велев тому оставить оружие, чтобы не нажить неприятностей.
Олег вернулся нескоро.
— Охренеть! Вояки злые, как черти, — сообщил он. — Насели на меня, машину всю обшарили…
— Ага, мы видели, — хмыкнул Трошин. — А чё сказали-то?
— Говорят, проезд в город временно закрыт в связи с чрезвычайной ситуацией. Въезд только по прописке и спецпропускам, у кого прописки нет. Сказал, что поеду к тётке в деревню, предупрежу её, чтоб в город зря не ехала. Не пойму, что они затеяли?
— И какие идеи?
— Ты «бугор», идеи у тебя должны быть, — ответил Олег.
— Умнее ничего не мог придумать? — проворчал Трошин. — Я «бугор», а ты моя правая рука. Думай тоже. Ну, дела! Домой попасть — разрешение надо!
Фёдор задумался, но его вдруг отвлекло появление одинокого дорогого джипа на дороге.
— Вот же невезуха! — чертыхнулся он. — Рано снялись сегодня! Надо было подождать ещё, сейчас бы выпотрошили этого карася! Эх, тачка классная у него!
Он поднёс к глазам бинокль и вздрогнул.
«Что за напасть? О пять брательник на своём джипе! И один. Любопытно. Совсем страх потерял на такой должности, считает себя неприкасаемым. Ничему его не научила прошлая засада. То ли дурак, то ли храбрец. Интересно, пропустят его или нет? Смотри-ка, не пропустили. Знать, дела совсем серьёзные, раз такую шишку тормознули, как простого водилу. Ну-ну, поглядим, что будет дальше».
Когда временный пост миновали две внушительные колонны военных и удалились в сторону города, Трошин и другие ещё долго то и дело поглядывали в бинокли, ожидая новых колонн. Но день постепенно клонился к вечеру, военных больше не было.
Фёдор развязно обратился к своим:
— Ну, что, бандиты? Чё делать будем? В город ввели совсем уж серьёзные силы. Зачем только, непонятно. С населением воевать, что ли? Нехило, да? Вояки совсем охренели. Просто нет нормальных слов, одни маты.
Итак, прописка, полагаю, у всех есть? Паспорта, надеюсь, тоже с собой. Допус тим, проскочим. А обратно, на дело? Можем засветиться, катаясь туда-назад. Давайте, высказывайтесь. Тут не только я решаю, ситуация нестандартная и требует обсуждения.
Слово взял один из «быков».
— Надо попробовать просёлочными дорогами проскочить, потому что со стволами ехать через кордон опасно: заметут.
Его поддержали ещё трое, согласно угукая и кивая. Остальные, оказавшиеся в большинстве, молчали.
Трошин, ожидая, что скажут другие, смотрел тем временем в бинокль в сторону поста.
«О-па! А брательника моего и других отпустили», — подумал он и сказал:
— Смотри-ка, братва, отпустили этих. Может, и нам попробовать под шумок?
— Со стволами? — скептически спросил один.
— Их придётся пока оставить здесь, — согласился Фёдор. — Сейчас надо думать о семьях. Значит так, у кого я видел ящик стальной в багажнике? Вытряхива й из него весь хлам кроме ветоши. Надо пропитать её машинным маслом, у меня канистра пятилитровая почти полная есть. Стволы в ветошь и в ящик. После этого с промежутком в тридцать минут едем в сторону города. Ящик я закопаю сам и поеду последним.
Если кого задержат — хлебала не разевать, иначе всех потянете за собой. Предъявить никому из нас нечего. Документы на отобранные машины я через своих полицаев выправил нормальные. Поэтому всем держаться спокойно. Возвращаетесь домой, ездили по делам. Куда? А кому какое дело? Вы не на допросе.
В городе по ситуации будем решать, что делать дальше. Скорее всего, вояки порядок наведут. Профилакторий придётся оставить, разойтись по домам и ложиться до времени на дно. А там поглядим. Всем понятно?
Подельники, воодушевлённые чёткими указаниями, энергично закивали.
Постепенно все начали разъезжаться.
Олег и Фёдор остались вдвоём.
— Езжай, — сказал Трошин. — Все вроде бы проскочили. Значит, и у нас получится.
— А ты спецом братву первыми отправил, чтобы посмотреть, как пойдёт? — усмехнулся догадливо парень.
— Всё-то ты понимаешь, — хмыкнул в ответ Трошин. — Ладно, езжай. Стемнеет скоро. А мне ещё место искать, ящик закапывать.
— Не доверяешь? — криво ухмыльнулся Олег.
— Я никому не доверяю, — серьёзно сказал Фёдор. — Но тебе верю. Так и быть, закопаем вместе. Мы с тобой ещё натворим дел, а? — усмехнулся он всё же. — Такими кадрами не размениваются, так что мне верь и не опасайся подвоха. И впредь не беспокойся об остальных. Они о тебе беспокоиться точно не станут. Они — быдло. Этого добра в России полно.
Иван пошёл напрямки. Путь его лежал через давно непаханые поля, пустоши, заросшие уже пожелтевшей низкой травой и сорняками. Местность была неровная, поэ тому порой горизонт казался близким, но при подъёме на очередную пологую возвышенность открывались широкие просторы с перелесками и синеющими отрогами Саян на самом краю земли. Потом недолгий спуск — и вот горизонт опять рядом.
Кругом ни души. Только вороны тяжело кружили в пасмурном, затянутом низкими тучами небе. Накрапывал мелкий дождь, потихоньку превращая сухую пыль в грязь. Иногда налетал порывистый ветер и поднимал завихрения ещё не намоченной пыли, швыряя её в лицо, засыпая глаза.
Чертыхаясь, Иван отворачивался и с досадой думал, что пока дойдёт, весь пропылится. А ведь ещё в городе придётся пробыть неизвестно сколько, ночуя абы где и как, а потом назад идти.
Первый день он шёл до глубокой темноты. Дождь всё сыпал, поэтому Никитин укрылся полиэтиленовой почти прозрачной накидкой. Уже почти в кромешной тьме ему удалось разглядеть силуэт небольшой копны сена, и он, не раздумывая, устроился на ночлег, не зарываясь в мокрую траву, уснув быстро и крепко.
Проснулся Иван совсем замёрзшим. Рассвело, но солнце ещё не поднялось над горизонтом. По округе расползлось белесое облако тумана. Было очень тихо.
«Если туман, значит, будет ясный день. Придётся дожидаться, когда солнце разгонит эту хмарь, — подумал Никитин. — А то можно ходить весь день тут кругами и не заметишь».
Вдруг Иван испуганно вздрогнул, сердце зашлось бешеными ударами: из тумана прямо к копне вышла здоровенная лохматая псина похожая на кавказскую овчарку. Собака уставилась на человека круглыми глазками и оскалилась, показав желтоватые клыки в пене. Рядом встали ещё две псины чуть поменьше. Шерсть на их загривках поднялась дыбом, собаки зарычали, припав к земле, точно готовые к броску.
Никитин почти в панике подскочил на копне и выдернул из неё длинную кривую палку.
«Твою мать!!! Одичавшие собаки! Если набросятся, загрызут, нахрен!»
Увидев дубину, псины растворились в белесой дымке.
Иван ещё долго стоял, держа своё импровизированное оружие наготове, глядя по сторонам, опасаясь неожиданного прыжка и лихорадочно соображая, что теперь делать. Одичавшие собаки гораздо опаснее волков, они не боятся огня и человеческого жилища, они умны и жестоки, ведомые злобным и сильным вожаком. Сейчас вот спрятались, но можно с полной уверенностью сказать, что не ушли совсем, выжидают.
Постепенно туман рассеялся.
Никитин к своему огорчению обнаружил собак поблизости. Все три лежали на земле и пристально смотрели на поднявшегося опять человека. Они даже взгляда не отводили, как это обычно бывает с животными.
Иван вновь почувствовал страх.
«Что делать? — стараясь не впасть в панику, думал он. — Чем их отпугнуть?»
Ничего дельного не придумывалось. Отбиться палкой от трёх здоровенны х псин — идея не самая лучшая и даже сомнительная. Сидеть тут до скончания века? Ожидать, что появится неизвестный спаситель?
«Эх! Была, не была! — отчаянно подумал Никитин, спрыгнул с копны и с палкой наперевес побежал на собак, дико заорав:
— А-а-а!!!
Псины подскочили и умчались прочь.
Иван остановился, выдохнул облегчённо:
— У-ф-ф… всего-то делов! Против лома нет приёма, — подумал он уже с весёлым сарказмом. Схватил с копны небольшой рюкзак и лёгкой трусцой побежал в сторону города, продолжая внимательно смотреть по сторонам, держа наготове дубину.
Вторую ночь он провёл почти у самого города, увидев его вечером с холма. До городской черты оставалось ещё приличное расстояние, часть которого Иван одолел до темноты и решил заночевать на окраине кладбища. Не самое лучшее соседство, конечно. Но к подобным вещам Никитин относился философски, и мертвяков давно перестал бояться: на зоне народ помирал часто, то от несчастного случая на производстве, то самоубийцы не давали скучать, то втихую убивали кого-нибудь за какие-то дела. Убивали, как правило, в «прόмке» — промзоне, где работали заключенные.
«Главное, чтобы собаки на меня ночью не напали, — думал Иван. — Хотя, следом вроде бы не шли, за весь день не заметил ни разу. Легко я от них отделался, трусливые оказались, хоть и здоровые такие. А в иных случаях, как я слышал, загрызают живьём. Надо бы костёр разжечь, так ведь не боятся они огня. Да и привлеку ещё чего доброго кого-нибудь из людей. А они-то поопаснее любой стаи будут. Придётся так ночевать, на свой страх и риск. Опять замёрзну. А ночью как вылезут из могил вурдалаки — душно мне, душно! — и высосут всю кровь. Эх, что за хрень в голову лезет! Где же мне Ромку искать? Вот о чём думать надо».
Наступившее утро было таким же туманным и холодным, как и прошлое. Едва разлепив глаза, Иван п одскочил, как ужаленный, схватил своё грозное оружие, уверенный, что собаки уже здесь. Однако всё оставалось по-прежнему. И всё же от греха подальше Никитин зашёл внутрь покосившейся оградки и встал возле старенького металлического памятника, покрытого ржавчиной, изъеденного временем и местным суровым климатом. Фотография уже давно пришла в негодность, едва видная надпись о дате рождения и смерти свидетельствовала, что усопший покинул этот мир совсем молодым — почти девятнадцатилетним, и очень давно — ещё в семьдесят третьем году прошлого века.
«Царство тебе Небесное, раб Божий, — подумал Иван, покидая пределы невзрачной оградки. — Все там будем. Каждому свой час отведён. Уж от чего-чего, а от этого никому уйти не удастся. Ни бедному, ни богатому, ни злому, ни доброму, ни дураку, ни умному. Всякой твари Божьей отмерян свой срок… Что-то расклеился я совсем, видать, обстановка подействовала… Ладно, надо идти».
Иван шёл прямо посредине дороги, д умая о том, что в обычное время подобное ему ни за что не удалось бы проделать без серьёзного риска для жизни, поскольку трасса эта была очень оживлённой.
Стоящий на обочине БТР-80 и головы солдат за сложенными мешками пулемётного гнезда, он увидел неожиданно для себя, за изгибом дороги. Иван остановился нерешительно, а солдаты мгновенно насторожились.
Послышался властный голос:
— Стоять!
«Стою же», — подумал Никитин.
— Руки в гору!
Иван беспрекословно выполнил команду.
— Что в рюкзаке?
— Личные вещи!
— Рюкзак оставляй там, сам бегом сюда. Руки не опускать!
— Прям, как попкарь, — проворчал Никитин, имея в виду часовых на вышках в местах лишения свободы.
Он побежал к посту.
Ему навстречу из-за мешков вышел сержант в бронежилете, каске. Автомат с примкнутым штык-ножом висел на правом боку бойца. Ладонь сжимала рукоятку, указательный палец легко касался спускового крючка.
— Стой! — скомандовал грубо сержант, когда между ним и Никитиным оставалось метров двадцать.
Иван остановился, не опуская рук.
— Оружие, взрывчатые вещества, наркотики, есть?
— Нет. Складной нож есть.
— Нахрена палку с собой тащил?
— От одичавших собак отбиваться, — проворчал Иван.
— Куда направляешься?
— В город. Не видно, что ли? — всё же сдерживая недовольство, ответил Никитин.
— Что я вижу, а что нет — не твоего ума дело, — с угрозой произнёс сержант. — Зубы жмут?
— Наоборот, не хватает.
Военный подошёл почти вплотную.
— Щас будет ещё меньше. Не нравишься ты мне конкретно. Руки о пусти. Документы к осмотру.
Иван лихорадочно пытался вспомнить, взял ли они паспорт, проводя руками по груди. Паспорта в нагрудных карманах не оказалось.
— Я его с собой и не ношу, вообще-то, — нашёлся он. — Зачем мне паспорт на работу брать?
— А где ты тут работал? — несколько озадаченно спросил военный. — На кладбище, что ли?
— Не, я на коттеджном посёлке подрядился у одного барыги кладку кирпичную сделать, вот возвращаюсь домой.
— Так ты при бабках? — глаза сержанта жадно блеснули.
Никитин стиснул зубы и подумал:
«Заберёт деньги, надо было спрятать получше».
— Не, кинул меня барыга, пустой иду, — соврал он, изобразив глубочайшую досаду.
— Не свисти, — усмехнулся недоверчиво боец. — Карманы выворачивай.
Деньги — пять штук тысячными купюрами обнаружились быстро. Сержан т положил их себе в кармашек.
— Слышь, командир, ты чё наглеешь? — мрачно произнёс Никитин, катая желваки. — Мне на эти деньги семью содержать надо, а ты на гособеспечении живёшь.
— Поговори мне ещё, — с угрозой ответил военный. — Рюкзак сюда тащи. Бегом туда и назад!
Иван проделал весь путь нарочито медленно, хоть сержант и заорал, чтобы он «шевелил булками». Вернувшись, бросил к ногам военного рюкзак.
Это полный пренебрежения жест окончательно вывел сержанта из себя.
— Оборзел вообще! Руки в гору! — сквозь зубы проговорил он.
Но Никитин сел на корточки, как делал это не раз на зонах и на этапах, когда от конвойных поступала такая команда. Сейчас он сделал это демонстративно, отказываясь выполнять распоряжение бойца. За что получил удар ногой в левое плечо, правда, не сильный. Однако на мокрый асфальт он всё же уселся, потеряв равновесие. Медленно поднялс я и опять принял прежнюю позу.
Военный схватил Ивана за ворот, заставляя подняться.
— Пошёл на пост! — прошипел он яростно и пнул рюкзак: — Подобрал быстро!
Никитин нагнулся и получил пинок в зад. Молча стерпел, распрямляясь и двигаясь в указанном направлении. Выражение лица его было каменным, но глаза потемнели от сдерживаемой ярости.
У мешков военный приказал остановиться, отошёл куда-то и вернулся со штыковой лопатой, швырнул её к ногам Ивана.
— Траншею будешь рыть вон там.
— Не буду, — упрямо и спокойно произнёс Никитин и снова сел на корточки.
— Толян, ну чё ты мужика гнобишь! — послышался чей-то голос. Если нет у него ничего запрещённого, пусть топает отсюда.
— Разговорчики! — недовольно оборвал сержант. — Щас вместе с ним копать будешь. Хочешь? То-то. Так что заткнись. Ну, ты чё расселся? — вызверился он н а Никитина. — Встал, лопату схватил и улетел копать, где сказано!
Иван не пошевелился.
Послышался шум мотора. У поста затормозил УАЗ. Из него выбрался старший лейтенант, полностью экипированный, как и его бойцы.
— Становись! — скомандовал сержант выстроившимся солдатам. — Равняйсь! Смирно!
И побежал на доклад к офицеру.
Тот выслушал и подошёл к бойцам.
— Вольно, — скомандовал он.
— Вольно, — эхом отозвался сержант.
— А это кто такой? — офицер посмотрел на Никитина.
— Задержали подозрительного гражданского, — бодро ответил сержант. — Шёл в сторону города.
— Что-нибудь обнаружили?
— Никак нет. Документов нет тоже.
— Встаньте, — обратился старший лейтенант к Никитину. — Фамилия имя отчество, куда направляетесь?
Иван поднялся с корточек и сообщил всё, что от него потребовали.
Офицер обратился к своему заместителю:
— Если нет ничего запрещённого, почему задержали?
— Какой-то подозрительный он, — изобразив соответствующую мину, ответил сержант.
— И в чём это выражается? — бесстрастно поинтересовался офицер.
— Ведёт себя странно.
— Повторяю свой вопрос.
— Задержал на всякий случай, — уже не так уверенно ответил заместитель.
— Ясно. Можете идти, — офицер повернулся к Ивану.
— Старлей, пусть это хамло деньги мои отдаст, — мрачно сказал Никитин.
Старший лейтенант резко развернулся к своему заместителю и смерил его уничижительным взглядом.
Тот нехотя достал деньги, протянул их Ивану.
— Ещё раз подобное повторится, отдам под суд, — ровным голосом произнёс офицер. — А пока пять суток ареста. Сдать оружие.
— Есть пять суток ареста, — пробубнил сержант, низко опустив голову, передавая автомат подошедшему солдату, и снимая бронежилет.
Офицер опять обратился к Никитину.
— Я приношу свои извинения. Можете быть свободны.
Иван признательно кивнул, забросил свой небольшой рюкзак на спину и пошёл прочь.
Пока добрался до городских улиц — миновал ещё два похожих поста, где тоже был досмотрен, но уже без хамства и рукоприкладства.
На улицах города стало несколько оживлённее. Часто попадались вооружённые военные, их техника.
«Что-то нехорошее затевается», — думал Иван тревожно.
До дома, где жила Наталья, Никитин добрался лишь к вечеру, изрядно устав. И всё же сразу пошёл к подъезду, решив, что только спросит и уйдёт. Где-нибудь переночует, а потом… А что потом? Где искать Ромку, если его не окажется здесь, Иван не представлял.
Электричества во всём доме не было, как и во всех соседних домах, как и повсюду. С наступлением темноты кажущийся враждебным город совсем опустел, а душа наполнилась ощущением тревоги.
Он постучал в дверь. За ней послышались лёгкие шаги, наступила тишина, а потом неуверенный голос спросил:
— Кто?
— Извините, Никитина Романа у вас нет, случайно?
— А кто его спрашивает?
— Это его отец, — чуть поколебавшись, ответил Иван.
Замок щёлкнул, дверь на обычной, ненадёжной цепочке приоткрылась, в щели неярко горела свечка, прикрываемая рукой от сквозняка.
— Иван?!
Сердце Никитина дрогнуло.
— Здравствуй, Наташа. Извини, что поздно. У тебя Ромки моего случайно нет? — торопясь, словно опасаясь, что его сейчас прогон ят, спросил Никитин.
— Да ты зайди, Ваня.
Дверь на секунду закрылась и распахнулась уже широко.
Иван неуверенно переступил порог квартиры, где никогда не был и не думал побывать, но знал, что там живёт его давняя юношеская любовь — Наташа Малиновская, чувства к которой, оказывается, совсем не угасли, а лишь уснули до поры.
Он остановился сразу возле двери, прикрыв её за собой.
— Проходи в комнату, что у порога-то разговаривать. В разводе я, так что не опасайся ревнивого мужа, — дрогнул голос Натальи лёгким смешком, таким знакомым, что на душе стало хорошо, как раньше, будто снова вернулось всё и не было разделявших их стольких лет.
Скинув рюкзак и куртку, разувшись, Никитин прошёл за женщиной в зал, успевая в неверном свете свечки кое-что разглядеть и понять: достатком этот дом не обделён. Вряд ли его обитатели когда-либо мыкались по загаженным общагам с т араканами и клопами, общими на этажах туалетами и душевыми в отвратительном состоянии. Вряд ли они знают, как на самом деле выглядят большинство съёмных гостинок и комнат, чьё состояние зачастую такое же, как и в общежитиях. Там и люди какие-то другие живут. Иван не мог даже представить Наталью на общаговской кухне у ряда столетних проржавевших раковин, где в половине из них, а то и больше, сломаны смесители. Тут же на полу лежит гора картофельных очисток и всякого мусора, с давно погребенным поганым ведром под ними, а сверху преспокойно сидит мокрая крыса, почти не боящаяся людей — таких же невзрачных и взъерошенных. Разлита мутная воняющая лужа и лежит пара-другая набухших водой склизких досок, а жильцы осторожно, опасаясь поскользнуться, пробираются по ним до раковин и назад…
— Присаживайся к столу. Электричества у нас, как видишь, нет, да его нигде почти нет, редко появляется. Пока свечками вот спасаемся, что потом делать, ума не приложу, — грустно улыбнулась женщина. — Зима не за горами, неизвестно, будет ли отопление. Горячей воды нет уже несколько месяцев. Слава богу, хоть холодную не отключают.
— Наташа, Ромка мой не появлялся у тебя?
— Здесь он, два дня уже как. Откуда узнал, что он у нас? — улыбнулась женщина. — Да ты сиди, что подскочил-то. Нет их сейчас дома, к подруге дочкиной ушли, ночуют там.
— Ночуют? — не понял Иван.
Губы Натальи опять тронула улыбка.
— Взрослыми себя считают.
— Да какие они взрослые?!
— Забыл себя таким?
«Я два года уже срок мотал, — мысленно усмехнулся Никитин. — Разве ж забудешь такое? Ромка по сравнению с тогдашним мной вообще мелюзга, хоть и пыжится изо всех сил, самостоятельный, якобы».
Похоже, Наталья догадалась, о чём думает её гость, и несколько смутилась. Потом сказала:
— Им уже почти по восемнадцать. Одногодки, оказывается. Ромка-то фамилию твою носит?
— Да. Усыновил я его. Он не возражал против моей фамилии. Наташа… так они, получается, того?
— Получается, того, — серьёзно ответила женщина. — Вчера огорошили: мол, собираемся пожениться. Нашли время, — вздохнула она.
«Дела! — растерянно подумал Никитин. — Вот мать-то в осадок выпадет, как узнает».
Он мысленно сконфузился, осознав, что думает о жене несколько отстранённо.
— Про тебя не спрашиваю — всё знаю, сын твой поведал, — сказала Наталья. — У меня дар речи пропал, настолько удивилась, когда дочь познакомила нас. Бывает же так в жизни! Сначала мы, теперь они, даже не зная, что у нас было… Слушай, ты ведь тоже пешком шёл?
— Да.
— Голодный же!
— У меня там, в рюкзаке есть кой-какая еда.
— Я принесу, — женщина направилась в коридор, оставив Ивана в темноте, продолжая говорить: — Сейчас организуем, что сможем. С продуктами непросто стало, но ничего, придумаем что-нибудь, у меня тоже найдётся, что на стол поставить.
В это время в дверь постучали.
— Чего это они, вернуться решили? — удивилась Наталья, уверенно открывая дверь, не поинтересовавшись, кто стучит.
Сильный удар ногой в живот швырнул её на пол. Она громко вскрикнула. Не ожидавший ничего подобного Иван подскочил со стула и услышал, как из прихожей рыкнул мужской голос:
— Заткнись, *censored*а!
Там замелькал луч фонарика.
Никитин рванулся в прихожую и сходу, как конь копытом ударил, врезал кулаком в морду первому. Тот грохнулся на пол. Иван пнул его в пах, подскочил к оторопевшему второму и с не меньшей силой врезал ему. Фонарик крутнулся в воздухе и упал одновременно с х озяином, но не потух.
Иван подпрыгнул и пятками с силой опустился на морду второго, чувствуя, как затрещали лицевые кости. Мужик дико взвыл и свернулся калачиком.
После этого победитель захлопнул входную дверь и склонился над женщиной.
— Наташа, где больно, чем он тебя? — тревожно спросил он.
— Ногой ударил в живот… — стиснув зубы, ответила она. — Сейчас отпустит… Кто это?
— Понятия не имею. Это не муж твой разве, с подельничком?
— Нет, я их не знаю… Я думала, это Ксенька с Романом вернулись…
— Значит, это налётчики. Ладно, щас покалякаем, давай я тебе помогу подняться… вот так… иди в комнату, не нужно тебе это слушать. Дойдёшь сама?
— Дойду. Что ты сделал с ними? Они не умрут здесь? Мне только этого не хватало. Вон, как сильно стонут оба…
— Не умрут. Такие гады очень живучие. Ну, всё, иди. Приляг там.
Как только женщина ушла, Никитин грубо за отвороты куртки вздёрнул первого мужика, посадил его на пол и прислонил спиной к стене. Второй так и остался лежать, утробно охая.
— Кто такие? — жёстко спросил Иван и направил фонарик в глаза мужику.
— А ты кто? — жмурясь, пробормотал тот, швыркнув разбитым носом.
Кровь по его подбородку и шее щедрыми струйками стекала за ворот рубахи, видневшийся из-под куртки, делая его бурым.
Никитин сильно сжал достоинство налётчика.
— Раздавлю помидоры! — выдохнул он яростно.
— Ы-ы-ы! Отпусти!
Иван чуть ослабил хватку.
— Я — Примус. Это — Лужок.
— Хозяйские оба? [3 — Отбывали наказание в местах лишения свободы? (жарг.)]
— Да, были в командировках пару раз [4 — Отбывали срок (жарг.)].
— Кто навёл? — прошипел Никитин, опять усиливая хватку.
Налётчик затараторил:
— Никто не навёл. Сироты мы беспризорные. [5 — Работаем без чужой поддержки, сами по себе (жарг.)] Последили несколько дней, вычислили, кто живёт, увидели что шмара с хахалем свалили… Ой!!! Не дави!..
— Это не шмара и не хахаль, — отчётливо сказал Иван.
— Увидели, что девушка с парнем ушли, решили выставить фатеру [6 — Обокрасть квартиру (жарг.)].
— Щас оба тапочки в угол поставите, [7 — Оба умрёте (жарг.)] а потом вынесу вас ночью и брошу прямо у подъезда. И никто даже искать не станет: время такое, сам знаешь.
— Так ты тоже хозяйский, что ли? — удивился слабо мужик, опять швыркнув окровавленным носом.
— Подавись отрыжкой! [8 — Заткнись (жарг.)] Грузи этого на горб, и на выход с вещами.
Он пошёл следом за мужиками, а возле подъезда дол го и жестоко бил обоих, ничуть не беспокоясь тем, что наверняка кто-то смотрит в окна, привлечённый громкими и болезненными вскриками налётчиков.
Когда он вернулся в квартиру и закрыл за собой дверь, Наталья встретила его в прихожей, держа подсвечник с зажженной свечой.
— Иван, — произнесла она тихо, — я даже не думала, что ты таким стал. Я всё слышала и видела в окно. Ты же их инвалидами сделал.
— Предпочитаешь, чтобы было наоборот? Мне уйти? — спокойно спросил Никитин.
— Нет, я не об этом. Просто…
— Что?
— Просто ты стал другим. Я тебя совсем не знаю, оказывается, и боюсь.
— Пойду я, Наташа. Прости, что так вышло.
— Нет, не уходи! — женщина быстро подошла к нему, поставила подсвечник на тумбочку и прильнула жарким телом, обняв крепко за талию. — Не уходи!
Её руки медленно легли Ивану на за тылок, а лицо с приоткрытыми губами оказалось совсем близко от его лица.
— Одной мне будет ещё страшнее…
Наталья была очень естественной и вправду казалась беззащитной.
Иван почувствовал, что больше не в силах сдерживаться.
«Что же я делаю…» — подумал он смятённо.
Но губы его уже слились с её губами…
Утро они встретили в постели. Бессонная и сумасшедшая ночь отняла их силы. Обнявшись, они тихо дремали.
Иван проснулся первым и сразу же ощутил угрызения совести.
«Я не должен был делать этого, не должен… Я не за этим шёл сюда… Врёшь, за этим, ну во всяком случае, допускал такую возможность и даже хотел этого, себя-то не обманешь… Но у меня есть Лена и я люблю её… А Наташа? Её я тоже люблю…»
Женщина сладко потянулась и, сонно улыбнувшись, ещё крепче обняла Ивана, положив голову с разметавшим ися светлыми волосами ему на грудь.
— Стучит. Тук-тук, тук-тук, тук-тук… — произнесла она тихо.
«Я люблю двух женщин… Что делать? Ромка узнает — не поймёт и не простит за мать. И Лена не поймёт и не простит. Она на зону ко мне ездила, благодаря ей, я не скатился в эту помойку окончательно… А Наташа за оба моих срока не написала ни одного письма, я уж не говорю о передачах… Но она была замужем за другим мужчиной и наверняка любила его… А я любил её тогда и люблю сейчас…»
— Тук-тук, тук-тук, тук-тук, — повторяла Наташа сонно. — Хорошо-то как, Господи! Я уже и забыла, что так бывает, уже и не верила, что у меня когда-нибудь ещё будет так…
«Что мне делать? — тоскливо думал Иван. — Что мне делать?»
Посёлок, где проживал Савельев, неожиданно для него и остальных жителей вдруг стал местом дислокации военных.
Местные толком не могли понять всей армейской структуры, но по слухам в посёлке расположился штаб целой бригады. А ещё говорили, что к Красноярску стягивают войска. Тамошним военным, вошедшим в город несколько раньше по распоряжению оппозиционного руководства, выдвинули ультиматум, что ли. В общем, предлагают сложить оружие, но те ни в какую. Мол, придите и заберите, если сможете…
Примерно так жители посёлка обсуждали доходившие до них слухи. Все пребывали уже не просто в тревожном предчувствии, а в крайне подавленном или наоборот, нервозном состоянии. Для них война всегда была где-то там, далеко, на Кавказе. Там военные блокировали населённые пункты и воевали с боевиками. Там стреляли, взрывали и убивали. Всё это было где-то там, а потому не страшно.
И вдруг это случилось здесь! Случилось по-настоящему, уже навсегда разделив жизнь, её привычный уклад и повседневность на «до» и «после».
Всё, что создавалось годами: устойчивый и прибыл ьный бизнес, связи, карьера, комфорт и обеспеченность, — всё осталось за незримой чертой и теперь казалось мелким и почти ничтожным. Все проблемы, суета, решение бесконечных вопросов, когда проносится день за днём, и некогда задуматься о смысле бытия, вдруг отступили перед настоящим: под угрозой оказалась сама жизнь.
По предложению Андрея Николаевича, у него в доме встал на постой командир бригады генерал-майор Воронков Александр Васильевич — пятидесятилетний энергичный поджарый человек среднего роста. Он обладал резкой манерой ведения разговора, но только со своими подчинёнными, в свободное от службы время превращаясь в эрудированного и приятного собеседника, с кем Савельев за фужером конька по вечерам мог обсудить любой вопрос. Впрочем, все разговоры, так или иначе, сводились к одной главной теме.
Андрею Николаевичу, как человеку деятельному и привыкшему распоряжаться, нашлось занятие при штабе бригады — он стал руководителем специально созданного дополнительного отдела по связям с общественностью. Туда же он пристроил обоих детей — девятнадцатилетнего Егора и младшую на год Ольгу. Нашлось место и для его не менее деятельной супруги, прежде руководившей собственной сетью дорогих бутиков в городе.
Штат отдела состоял только из гражданских, набранных непосредственно в посёлке. В задачу отдела входило эффективное взаимодействие со СМИ, чтобы те в нужном свете информировали население о происходящих событиях. По задумке Савельева с одобрения Воронкова это должно было поддерживать соответствующий имидж военных. Потому как многие не могли понять: как такое возможно — ещё вчера единая армия вдруг раскололась.
Многим казалось, военные далеки от гражданского противостояния, их задача — обеспечение безопасности страны. Как наивны были эти многие в своих рассуждениях и взглядах! Они не понимали — армия политикам нужна для удовлетворения собственных амбиций с помощью её штыков. О каких- то там гражданах и о безопасности страны никто из политиков по-настоящему думать не хотел. При этом все они в первую очередь на словах весьма пеклись о народе, его чаяниях и бедах.
Главная задача, стоящая перед вновь созданным отделом — убедить гражданских, что правда на стороне федеральных сил, а вовсе не у оппозиции и примкнувших к ней мятежников. Последним же предлагали одуматься, вспомнить о семьях, о присяге и сложить оружие.
Но мятежники, вошедшие в город и вставшие на его подступах грозной и боеспособной силой, имели свои подобные отделы и вели свою агитационную работу.
За ширмой информационного противостояния обе стороны готовились к активным боевым действиям.
Исход Фёдора и его банды из профилактория прошёл незаметно и быстро. Каждый был убеждён, что теперь, когда в город ввели войска, беспредел и безнаказанность начнут безжалостно пресекать. Любой в банде понимал: сейчас люди, вновь почувствовавшие хоть какую-то уверенность и защиту, вполне могут заявить на них. Это наверняка сделают изгнанные родственники убитых. Если раньше они молчали, опасаясь непременной мести за длинный язык, — и не напрасно: в городе каждый божий день кого-то убивали и калечили! — то теперь наверняка воспользуются возможностью отомстить хотя бы таким образом.
Вся их банда, наживлённая грубыми стёжками, держалась на плаву только благодаря повсеместному бардаку. В другое время её прихлопнули бы в два счёта.
Возвращение Трошина с семьёй в свою квартиру было нерадостным.
Жена и дочь, не лезшие в дела главы семейства, уже начали привыкать к новой жизни, пусть и не безоблачной, но вполне комфортной, и вот на тебе… Ни электричества, ни горячей воды. И продуктов, что поделили между всеми перед уходом, кот наплакал.
Фёдор был мрачен и думал о том, что придётся теперь получать та лоны на товары первой необходимости, а не у барыг покупать нужное втридорога на чужие деньги. Придётся становиться как все в очередь за хлебом, в очередь за мылом, в очередь за солью…
Об этом же, но по-своему начала разговор и его жена Светлана, пока раскладывала вещи и протирала пыль.
— Ну что, Фёдор, кончилось твоё бандитство? Начнёшь теперь жить, как прежде, как все нормальные люди живут? Или ещё чего выдумаешь на свою и наши головы? Просто чудо, что ты до сих пор не угодил за решётку…
Тон её был саркастичен, но в меру, так как знала Светлана, муж скор на расправу. Хоть и не бил её никогда — Боже упаси, но чувствовала женщина, лучше не выводить супруга. В гневе может натворить дел. До переезда в профилакторий она и не предполагала, что Фёдор способен на запредельное. Но, как выяснилось, плохо знала она благоверного своего. Оказывается, он тот ещё… Робин Гуд.
— Сплюнь, — недовольно проворчал Троши н.
Светлана послушно изобразила нужную процедуру и трижды постучала костяшками пальцев по столешнице.
— Надо выяснять, как талоны получить, где отоваривать их, — сказала она.
— Вот и выясняй. Мне что ли ходить, в очередях стоять.
— Ну да, ты ж у нас гордый.
— Слушай, что ты завелась, а?! — не выдержал Фёдор, всё же стараясь не распаляться.
Он сидел напротив жены за пустым кухонным столом, положив руки на столешницу, нервно выбивая пальцами дробь.
— Не будь я таким гордым, как ты говоришь, то так и сидели бы здесь, а не в профилактории. Ну, а что вернулись опять… так ведь против танка не попрёшь.
— Лучше бы вообще не ездили туда, — возразила Светлана.
— Плохо тебе жилось там?
— А тебе как жилось, муж мой? — почти обвинительным тоном спросила женщина. — Как тебе жилось с чужой кровью на руках?
— Нормально… — нехотя процедил Трошин.
Светлана с застывшей язвительной улыбкой понимающе покивала.
— Что это ты мне лишь сейчас предъявлять начала? Что там молчала? Хорошо, наверное, было, вот и помалкивала, да?
— Не молчала я, — решительно парировала Светлана. — Не делай вид, что не помнишь. Да только ты ведь всё равно не слушал меня. Вот и жила на птичьих правах. А здесь я дома.
— И что это меняет? — Фёдор исподлобья посмотрел на жену.
— Для меня — всё. Это моя квартира.
— Ах, вот ты о чём! — растягивая слова, усмехнулся Трошин. — Ладно. Я понял. Сейчас прямо и съеду.
Женщина растерянно посмотрела на супруга.
— Вообще-то я не об этом, — примирительно произнесла она.
— А я об этом, — упрямо ответил Фёдор. — Не хватало, чтоб меня ещё за приживаль щика держали!
Из комнаты в слезах пришла десятилетняя Алёна, прижалась к матери.
— Что вы опять ругаетесь? — прохныкала она.
Фёдор досадливо встал со стула и направился по коридору к выходу.
— Ты что, в самом деле уходишь? — упавшим голосом спросила Светлана.
— Я тебе сказал, не хватало мне ещё в приживальщиках быть, — сдерживая гнев, ответил Трошин.
— Прости меня, пожалуйста, — дрогнувшим голосом произнесла женщина, идя следом за ним.
— Бог простит, — процедил Трошин, закрывая за собой дверь.
Он быстро спустился по лестничному маршу и вышел на улицу, где прямо у подъезда стояла отобранная им у прежнего хозяина машина, сел в салон и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза.
«Вот и всё, — подумал Фёдор, пребывая в раздвоенном состоянии. Его уход стал, с одной стороны, спонтанным, а с другой он уже давно был готов к нему, но всё равно как-то неожиданно это случилось. — Вот и всё. Куда теперь? Денег почти нет, не хватит ни на что по нынешним временам. Бензина полбака, на какие шиши потом покупать, не представляю, да и нет его почти нигде, только по блату достать можно. А какой у меня при нынешнем положении блат? Машина чужая, владелец кормит червей. «Крыша» без подпитки протекла. Теперь эти же полицаи по заявлению любого терпилы упакуют меня по полной программе. Да ещё и грохнут в камере, чтобы я на них не показал. Короче, тачку надо бросать и уже конкретно ложиться на дно. Вот только где? Пока вижу один вариант — Олег. Отморозок он, конечно, молодой и борзый. При других обстоятельствах не стал бы к нему обращаться, не по статусу, так сказать. Получается, я от него завишу. Н-да… Кстати, его самого могут начать искать… Что же делать? Может, вернуться? Нет, не вернусь. Здесь меня, если что, будут искать в первую очередь. Да и давно уже назревало, а Светка всегда на уме держа ла эти мыслишки: моя квартира… Ладно бы сама купила, а то ведь от матери досталась. Будто я не содержал семью все эти годы».
Трошин тяжело вздохнул и завёл машину.
Он решил отъехать подальше от дома и там оставить её. А ещё лучше сжечь, чтобы свои следы уничтожить. Да, пожалуй, сжечь. Это самое лучшее. В случае чего, не знаю, не был, не моё…
Ещё он думал о том, что сжечь надо было сразу при уходе из профилактория. Но не заставлять же своих пешком до дома идти и вещи на себе тащить.
«Свои… Какие они свои, — горько думал Фёдор, — когда за приживальщика держат. Алёнка-то ладно, ребёнок ещё, с неё спросу нет, а Светка — стерва. Пусть теперь одна поживёт, пусть почувствует, каково это, без мужика, даже и приживальщика, как она считает. Хотя, она этого не говорила, но ведь думала так или примерно так. Думала, раз с языка сорвалось — моя квартира…»
Фёдор медленно ехал по улице, высмат ривая место, где бы запалить машину, чтобы не привлекать излишнего внимания. Хоть и не видно никого, но могут сбежаться поглазеть. Народ — он такой, ему хлеба и зрелищ подавай. Быдло, а не люди. Оттого и живут так по-скотски, оттого и бардак весь этот…
Ромка и Ксения вернулись к обеду.
Иван и Наталья сидели на кухне, когда щёлкнул замок входной двери.
— Это Ксенька, — улыбнулась женщина. — У неё же ключи есть, забыла совсем! Как же я вчера опростоволосилась, когда, не подумав, дверь открыла!
Девушка впорхнула на кухню.
— Мама, мы пришли! Ой… а… извините…
— Здравствуй, Ксения, — произнёс Иван, поднимаясь со стула и делая шаг навстречу девушке, удивляясь похожести на мать в пору её молодости. — Давай знакомиться. Я усыновитель Романа. Зовут меня Иван Петрович…
— Я вас видела как-то летом, мы с ма мой по улице шли, — странным тоном произнесла девушка.
Роман встал за спиной у Ксении.
Даже слепой смог бы пусть не увидеть, но уловить ауру взаимной любви, исходящую от юноши и девушки.
— Ты как нашёл меня, папа?! — удивлённо спросил он юношеским, прорезающимся, ещё не устоявшимся баском.
— Мать сказала.
— А-а! Я и забыл, что говорил ей как-то.
— Ты почему ушёл? Почему с нами не посоветовался?
— Я записку оставил.
— А поговорить нельзя было? Ты о матери подумал?
— Вы бы меня не отпустили.
— Не отпустили бы. Поэтому собирайся, говори дамам «до свидания», и на выход с вещами.
«Вот только как мы пойдём? Какой-то запрет ввели на выезд и выход из города, как мне сказали на посту».
Между тем девушка, внимательно посмотрела на мать и сказала:
— Мама, поговорить надо, пойдём в комнату.
Закрыв за собой дверь, Ксения тихо спросила:
— Мам, у тебя с ним что-нибудь было? Только не ври мне. Ты же цветёшь и пахнешь.
— Мы с Иваном Петровичем знакомы давно. Я его знала ещё до твоего отца.
— И? — девушка выжидающе смотрела на мать. — Впрочем, можешь не отвечать. Мне всё понятно.
— Ничего тебе не понятно, Ксенька, — вздохнула Наталья. — Ничего ты не знаешь. Ивана Петровича не знаешь, да и меня тоже, хоть и пытаешься изображать всезнайку и всепонимайку.
— Может, всего я и не знаю, — упрямо ответила девушка, — но и того, что рассказал Рома, мне достаточно. Его усыновитель женат на матери Ромы. А это, на минуточку, предполагает кое-какие обязательства, не так ли?
Наталья пристально посмотрела на Ксению.
— Послушай-ка, доча, уж не хоч ешь ли ты сказать, что я чужую семью разрушаю?
— Ты сама себе ответь на этот вопрос, мама.
Девушка резко развернулась, открыла дверь и вышла из комнаты.
Наталья обессилено опустилась на стул, поставила локти на стол и прижала ладони к лицу.
Из коридора донёсся голос дочери:
— Рома, пошли!
— Куда? — не понял тот.
— Вот именно: куда? — спросил Иван. — Ромка уходит со мной.
— Нет, папа, с тобой я не пойду. У меня другие планы.
— Знаю я о твоих планах. Исполнится восемнадцать, вот тогда делай, что хочешь.
— Мне через месяц уже восемнадцать. Но это не важно. Я и сейчас буду делать, что посчитаю нужным. Так что ты зря пришёл, — упрямо ответил Роман своим не устоявшимся юным баском.
— Да! — поддержала его Ксения. — И мы уходим. А вы оставайтесь.
; — В каком смысле — оставайтесь? — не понял Ромка.
— Я тебе потом всё объясню, — ответила девушка. — Пошли.
Хлопнула входная дверь.
Через недолгое время в комнату вошёл Иван.
— Что ты ей сказала? — спросил он тихо.
— Ничего почти. Она сама всё поняла, — невесело усмехнулась Наталья. — Женское сердце не обманешь.
— И что нам с этим делать теперь? — глухо спросил Никитин, прислонившись к косяку.
— Уходи, Ваня, — тихо произнесла женщина.
Никитин молча развернулся и вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. На душе у него лежал тяжёлый камень вины перед Еленой. Он уже не мог вернуться к ней после совершённой измены, без Ромки, и вообще не мог. Что делать теперь, он совсем не представлял, поэтому потерянно сидел на лавочке у подъезда, глядя на потемневшие и подсохшие на асфальте большие и частые капли кров и избитых ночью налётчиков. Всё-таки смогли они как-то уползти, хоть и топтал их Иван со всей яростью. Подобной жестокости его научила зона, он видел такие расправы не раз и совершал их сам.
Неожиданно для него, из-за давно не стриженых кустов акации выскочил возбуждённый Ромка.
Тот и сам не ожидал столкнуться у подъезда с усыновителем, и замер на месте. А потом выпалил ломающимся баском, едва не плача:
— Как ты мог, дядя Ваня?! Как ты мог?!
Следом появилась Ксения. Она схватила парня за руку и потащила назад со словами:
— Пойдём, Рома!
Уходя, Роман развернулся и выдохнул отчуждённо:
— Не прощу никогда! Не возвращайся больше к нам!
«Недолго я отцом-то побыл чужому ребёнку, — думал отрешённо Иван. — Опять стал дядей Ваней, и при каких обстоятельствах…»
Он ещё долго сидел мрачный, а потом тяже ло поднялся со старой, едва живой лавочки, закинул на спину свой рюкзак и пошёл по улице, не зная, куда идти и как жить теперь.
Наталья молча плакала в своей комнате у стола, уперев в него локти, обхватив голову руками. Слёзы часто капали на столешницу, уже превращаясь в лужицу, чему женщина отстранённо, через невыносимое чувство душевной боли и одиночества, ещё могла удивляться.
Наконец, она решительно распрямилась, ладонями вытерла щёки, а полой халата — столешницу, подошла к окну и увидела, как Иван заворачивает за разросшиеся кусты акации.
Женщина будто опомнилась, опрометью выскочила в подъезд, даже не захлопнув входную дверь. Она побежала вслед за Никитиным, поджимая пальцы на ногах, чтобы не слетели домашние шлёпанцы.
Иван услышал лёгкие шаги и обернулся.
Наталья остановилась в нескольких метрах, сделала пару неуверенных шагов. Опять остановилась и произнесла сквозь слёзы:
— Не уходи, Ваня. Я не могу потерять тебя второй раз…
Никитин подошёл к ней, тихо обнял и сказал:
— Пойдём домой, Наташа.
Женщина прильнула к нему и крепко взяла под руку, словно опасаясь, что Иван передумает и уйдёт.
— Всё у нас будет хорошо, Ваня, — заплаканным голосом приговаривала она. — Мы тоже имеем право на счастье.
— Ромка сказал, что не простит меня. Чтобы я не возвращался в их семью.
— Куда ж ты пошёл тогда?
— Не знаю… — вздохнул Иван. — Мы у старшего брата остановились. Но туда я уже не могу вернуться, не имею морального права.
— Молодой твой Ромка ещё, как и Ксенька моя, — сказала Наталья, будто извиняясь за них. — Максималисты оба, у них пока только два цвета: белый и чёрный без всяких оттенков. Ничего, подрастут — всё поймут.
; Осень прошла в повседневных заботах о хлебе насущном.
Городские власти увязали вопрос распределения продуктов первой необходимости по талонам с обязанностью жителей работать на предприятиях и иных объектах, спешно переориентированных на военные нужды.
Оппозиционеры сумели установить и закрепить за собой несколько секторов за пределами города, через них в почти осаждённый мегаполис доставляли всё необходимое, правда, в гораздо меньшем количестве, чем это требовалось для нормальной жизни. Железнодорожные составы и автопоезда сопровождала усиленная военная охрана. Это было очень непросто, так как по всей России противостояние возросло. Зачастую получалось так, что поездам и автоколоннам приходилось пересекать регионы, контролируемые противоборствующими силами, а то и вовсе никому не подчиняющимися «махновцами». Поэтому не всегда они прибывали по назначению и целыми.
Пассажирские поезда изредка ещё ходили, но выезжающ ие из Красноярска должны были получить особый пропуск, что было непросто. Правда, за деньги решалось и это.
В город же особо никто не стремился, если только по необходимости. Поэтому сюда пассажирские составы шли нечасто. Из Красноярска пытались уехать многие из тех, кто не сделал этого раньше, не осел в деревнях поближе к земле, чтобы не помереть с голодухи. Однако военные почти никого не выпускали, наверное, чтобы остановить неконтролируемую миграцию, что до крайности раздражало людей, желающих покинуть неспокойный регион. Хотя особо-то ехать некуда: по всей стране стало неспокойно.
И всё же желающих нелегально выбраться из города находилось немало. Кому-то это удавалось, но бόльшую часть таких горе-авантюристов задерживали военные и помещали в один из трёх специально организованных фильтрационных лагерей, где, по слухам, с задержанными не церемонились: терпели они и скотские условия содержания, и отношение к ним было таким же. Но само е главное — никто фактически не занимался решением их дальнейшей судьбы. Людей попросту содержали в этих лагерях бессрочно. Журналистов и прочих правозащитников туда на пушечный выстрел не подпускали. Поговаривали, что смертность среди задержанных была высока. Это тщательно скрывалось, но уже мало кто пытался разбираться в подобном, найти правду: другие глобальные события перекрывали незавидные судьбы каких-то беглецов.
Гражданские авиалинии работать почти перестали за исключением неких вип-рейсов, попасть на них могли редкие счастливчики. Небо теперь безраздельно принадлежало силовым структурам и военным.
В конце осени разделившаяся армия впервые вступила в открытое вооружённое столкновение. Обошлось малой кровью, убитых и раненых оказалось немного — может, несколько сотен с каждой стороны, что по меркам войны пустяк, но противники были готовы к более решительным действиям. Неизбежность больших жертв и разрушений уже не сдерживала враждующих от последнего шага. Нерешительные и даже откровенно трусливые политики продолжали козырять железным аргументом: война никому не нужна, но на деле ничего не предпринимали, дабы остановить подготовку к ней. Более того, некоторые из них активно «наваривались» на поставках оружия разделившейся армии, в авральном порядке начавшей готовиться к серьёзным и затяжным боям. Очень много оружия поступало из-за границы. Этому способствовали всё те же политики из высшего эшелона власти, массово покинувшие неспокойную Россию.
Армейские чины с обеих сторон стремились заполучить побольше, чтобы успеть подготовиться. Никто уже не верил, что есть сила способная на деле остановить раскручивающийся маховик гражданской бойни.
Это происходило по всей стране.
Фёдор и в самом деле нашёл убежище у своего молодого и наглого подельника Олега Мухина. Тот проживал один в однокомнатной квартирке в обычной панельной пятиэтажке. Жил он тихо и даже незаметно, понятия не имея, как зовут соседей из квартир на площадке, не говоря уж о других этажах. Впрочем, и те ничего не знали и знать не хотели о нём. Это было только на руку молодому отморозку. Он принял Трошина спокойно, как будто точно знал, что тот появится, и предложил гостю занять продавленный диван, стоявший напротив кровати в небольшой комнате со старыми обоями на стенах и таким же древним линолеумом на скрипящем полу.
Время для затаившихся преступников тянулось мучительно медленно. Они сутками сидели в четырёх стенах, лишь изредка выходя на улицу, где давно уже не было привычной многолюдности и автомобильных пробок.
И Фёдор, и Олег от джипов избавились. Причём Мухин сжёг свой ещё раньше Трошина, лишний раз доказав, что голова у него работает.
В конце осени Мухин предложил Трошину план налёта на известного Олегу предпринимателя.
— Заначка кончается у меня, — однажды мрачно сообщил Олег.
Он в спортивных штанах и разношенной футболке лежал на заправленной кровати, изнывая, как и Трошин, от безделья.
— Барыги охренели вообще. Цены ломят. В обычное время этих денег хватило бы на год безбедной жизни, а сейчас даже на самое необходимое не осталось.
— Предлагаешь тряхнуть кого-нибудь из них? — с деланным безразличием поинтересовался Трошин, тоже лежащий на разложенном диване.
— Предлагаю, — спокойно отозвался Олег, не меняя своей расслабленной позы. — Не идти же пахать на военных за талоны на жрачку и на прочие блага цивилизации. Но только тряхнуть я хочу не этих, что из-под полы торгуют. Есть у меня на примете один карась жирный.
— А что ты, поработать для защиты города не хочешь? — о ставаясь внешне спокойным, спросил Фёдор, желая немного побалагурить и за это время подумать, стоит ли выслушивать от своего подчинённого предложение о налёте. Одно дело, когда сам всё планируешь, и совсем другое, когда толком ничего не знаешь и вынужден полагаться на подельника. А ну как тот где-то что-то не учёл? Тогда всё, амба…
— От кого защищаться-то? — хмыкнул Мухин. — От своих?
— Не свои они уже, вроде как. Такие вот дела… — неопределённо вздохнул Трошин.
— Тут в натуре хрен разберёшь, — согласился Мухин. — Вообще-то, для защиты вояки есть, которые, типа, за нас теперь. Вон, сколько в город набилось! Пусть защищают. Я бы на их месте всех политиков —*censored*ов этих зажравшихся к стенке поставил.
— Так уж и всех? — опять хмыкнул Фёдор.
— А чё? Конечно всех! Натворили дел и ходу за бугор! — горячо ответил Олег. — А мы барахтайся в этом говне.
— Ну, полож им, свалили не все, — не согласился Трошин.
— Те, кто остались, тоже виноваты! Теперь из-за них дело идёт к войне! — настаивал Мухин. — Они могут всё остановить, но продолжают людей к бойне подталкивать. Только для виду говорят, что война не нужна, а сами греются на этом, бабки тоннами гребут. Поэтому они ещё хуже убежавших за бугор. И вообще, я ни за кого воевать не собираюсь. У меня своя голова есть, я сам по себе… Так что там с моим предложением?
— Давай, выкладывай.
— В общем, дело такое. Ещё до того, как мы познакомились, работал я менеджером у одного козла на фирме его строительной. И что-то так получилось, не нашёл общего языка с главбухом.
— Да что ты! — деланно удивился Фёдор. — Ты ж такой компанейский парень!
Трошин прекрасно успел изучить Мухина за время их знакомства. Это был неглупый, в целом спокойный, но не терпящий любых возражений в свой адрес человек. Когда кт о-то ему перечил, всё его видимое спокойствие испарялось без следа, обнажая истинную сущность конфликтного, замкнутого одиночки, для которого оппонент превращался в личного врага, если не удавалось сразу разрешить спорную ситуацию. И в дальнейшем Мухин умудрялся окончательно испортить отношения с таким оппонентом, ничуть не беспокоясь последствий.
Вот и сейчас он сразу замкнулся и спросил потускневшим голосом:
— Дальше рассказывать?
— Конечно, — примирительно сказал Трошин, понимая, что не стоило зря злить подельника. Признаваясь себе откровенно, Фёдор побаивался его агрессии, вспыхивавшей зачастую на пустом месте, но сейчас не это стало причиной: просто он почувствовал, что был неправ.
— Короче, конфликт вышел с главбухшей. Она много о себе думала. Знаешь, есть такие падлы, которые считают, что они выше остальных, и строят из себя непонятно что перед другими сотрудниками.
«Чья бы корова мычала», — мысленно хмыкнул Трошин, но внешне остался невозмутим.
А Олег продолжал:
— Естественно, дошло до шефа. Он, понятное дело, принял её сторону. Да, в общем-то, и я не во всём прав был. Не сдержался просто, хотя надо было.
«Вот это самокритика!», — продолжал мысленно ёрничать Фёдор.
— Я попросил, чтобы меня уволили. Что и произошло, но самое главное, мне заплатили только официальную часть зарплаты — копейки по сути, а остальное, что считалось премиальной частью, зажали, твари. Я писал жалобы в прокуратуру, в налоговую, в трудовую инспекцию. Толку почти никакого. В общем, должок за этими сволочами есть. Я знаю, где прописан шеф.
— Богатый мужик? — спросил Фёдор равнодушно.
— Думаю, не бедный. Фирма его хорошо на плаву держалась.
— Обычно такие по месту прописки не живут. Если в самом деле денежный, то у него, скорее в сего, коттедж за городом должен быть. Обычно так и бывает.
— Да, пожалуй. Я тоже так думаю, — согласился Олег. — Но хотя бы хату вынести.
— И что, попрёшься с этим барахлом по улицам, полными вояк? Если не попадёшься, что вряд ли, куда всё денешь?
— Дело не в том, куда дену. Мне отомстить охота. Я бы вообще грохнул и шефа, и главбухшу.
— Не сомневаюсь, — на этот раз открыто усмехнулся Трошин.
Олег, не поворачивая головы, скосил глаза на Фёдора и спросил бесцветным тоном:
— Осуждаешь?
— Нет. Просто выразил своё отношение.
— Так что, согласен?
— Спалимся. Чует моё сердце. Очень уж ты эмоционально к этому подходишь. А нужно всё продумать, просчитать. Камеры, сигнализация, прочие неожиданности. Отход оттуда. Пешком ведь телепать придётся, не забывай.
— Короче, я всё равно с делаю это. С твоим участием или один, — спокойно сказал Мухин. — Раньше не было возможности, потом, как с тобой сошёлся, не до того стало. В последние дни думал: делать, не делать. А теперь уже решил и не отступлю.
— Вряд ли твой бывший шеф в этой квартире дожидается тебя. Он сейчас где-нибудь в другом месте или вообще за бугор свалил.
— Мне всё равно, — невыразительно ответил Олег.
Фёдор понял, подельник действительно решился. И это Трошина совсем не вдохновляло как раз по причине спонтанности и отсутствия нужной подготовки. Одно дело на пустой дороге блокировать и останавливать одиноких водителей. И совсем другое — лезть непонятно в какую хату, где есть соседи, где может быть сигнализация, камеры. Хотя, кому это всё сейчас надо, кто там что контролирует при таком бардаке. Отказаться, конечно, можно. Всё-таки он босс, а Мухин подчинённый. Но при нынешнем раскладе это плохая отмазка. Ведь живёт он у Олега на халяву, до с их пор пользовался его деньгами. Долг платежом красен… Но самое главное, если пойти в отказ, Мухин почувствует, что босс дал слабину, а этого допустить нельзя. Придётся идти. Чёрт бы побрал такого подельничка…
Мухин настоял на том, чтобы идти на дело прямо сходу. Это Трошину тоже не нравилось. Не привык он так спонтанно действовать. Пришлось согласиться. Фёдор удивлялся себе: и чего он так волнуется о том, что подумает его молодой подельник?
По городу шли несколько часов с короткими остановками для передыха на лавочках, а то и вовсе на бордюрах, если лавочек не было поблизости.
С тех пор как в Красноярск ввели войска, город несколько преобразился, стал живее, но всё равно не было прежних автомобильных пробок, многолюдности, суеты. Нет, машины ездили, но в основном военные. Люди тоже ходили, но какими-то другими они стали, будто накрыла их невидимая поволока грядущих тяжёлых испытаний. Нередко попадались длинные молча ливые очереди унылых горожан, стоящих, чтобы отоварить талоны. Чуть ли не на каждом крупном перекрёстке встречались грозная боевая техника, вооружённые военные. Документов ни у кого они не проверяли, но их присутствие очень нервировало Трошина. Он всю дорогу думал о том, как бы не попасться при таком легкомысленном и спонтанном подходе к делу. Нельзя так. Но Олег был словно одержим, хотя внешне казался вполне обычным.
До нужного дома добрались ещё засветло, но скорые осенние сумерки уже приближались. Стало значительно холоднее. Повалил густой мокрый снег. Наступающему вечеру Трошин был только рад: всё меньше свидетелей. Фёдор очень рассчитывал на то, что в квартире никого не окажется. Не станет же его подельник ломать дверь, он не сумасшедший. Может, успокоится, и они пойдут обратно. Стоило ради этого идти в такую даль! Всё же Олег из-за своей спонтанности совершает много глупостей, хоть и не скажешь о нём, что идиот.
— Вот он, этот дом, — со общил Мухин. — Давай сразу в подъезд и на третий этаж.
Фёдор молча выругался и пошёл следом.
На площадках на каждом этаже было по четыре квартиры. Обычный панельный дом, в каких живут обычные люди, перебивающиеся от зарплаты до зарплаты. Рассчитывать на то, что бывший шеф подельника коротает здесь непростое время, по крайней мере, наивно.
Мухин сразу постучал в стальную дверь, выкрашенную поблекшей от времени зелёной краской.
За дверью послышались неторопливые тяжёлые шаги.
«Не может быть! — подумал Фёдор. — Слишком всё гладко выходит. Так не бывает!»
Олег словно услышал его:
— Да неужто подфартило! — сдержанно произнёс он.
Его глаза лихорадочно заблестели, а выражение лица стало каким-то хищным. Из-под утеплённой осенней куртки он извлёк обрез двуствольного ружья.
— Ты зачем ствол взял?! — поразился Трошин.
— Щас увидишь, — нехорошо осклабился Мухин.
Тем временем из-за двери донёсся мужской голос:
— Кто?
— Это с энергосбыта. Собираем заявки на восстановление подачи электроэнергии, — бодро и уверенно ответил Мухин.
Замок щёлкнул пару раз, потом лязгнула задвижка, дверь подалась наружу. Когда она открылась достаточно широко, Олег расплылся в приветливой улыбке.
— Здравствуйте, Андрей Юрьевич! А я к вам!
И тут же резко стволами обреза тычком ударил в лицо высокому крупному мужчине возрастом за пятьдесят. Тот утробно охнул, а Мухин ворвался в квартиру, откуда послышались ещё несколько сильных ударов и болезненные оханья.
Обречённо вздохнув, Трошин зашёл следом и закрыл дверь на задвижку.
Лежащий на полу человек тяжело и утробно стонал, прижав ладони к окровавленному лицу. А Мухин торопливо осматривал квартиру.
— Пусто, — сообщил он, появившись в коридоре. — Я просто не могу поверить в такой фарт! Ведь шёл и был уверен, никого нет, хата закрыта. А тут такой подарок! Вот теперь я с тобой покалякаю от души.
Он вытащил из своего кармана скотч и быстро связал ноги хозяину квартиры, с треском отматывая липкую ленту. Тот даже и не думал сопротивляться. Похоже, удары оказались очень болезненными и полностью деморализовали мужчину.
Затем Мухин с усилием завёл жертве руки за спину и тоже связал. Из другого кармана извлёк небольшое кухонное полотенце и с силой затолкал его едва ли не полностью в рот мужику, активно утрамбовывая плотную ткань стволами обреза.
Приглядевшись к полутьме коридора, Фёдор узнал хозяина квартиры. С его фирмой он сотрудничал по поставкам строительных материалов. Каких-то особых отношений между ними не сложилось. Исключительно деловые. Иногда случалось, что влад елец компании задерживал оплату за уже поставленный товар, но в целом не грубил и рассчитывался более-менее вовремя.
Мысленно Трошин чертыхнулся и подумал, что теперь его точно валить придётся, если вдруг по какой-то причине Олег решит оставить того в живых. Однако никаких предпосылок к подобному пока не наблюдалось: Мухин действовал безжалостно. Он взял шею мужчины на изгиб своего локтя и поволок того в комнату, где было посветлее.
Там Олег встал в ногах у жертвы, через заложенный нос едва дышащей, содрогающейся в конвульсиях от ещё не прошедшей боли.
Фёдор пристроился в сторонке, уже зная, что его бывшему партнёру по бизнесу осталось жить немного. Весь вопрос в том, как он помирать будет — быстро и легко или долго и мучительно.
— Вот ведь счастье-то какое, Андрей Юрьевич! — картинно воскликнул Мухин. — Я о подобном мечтать только мог, теша своё израненное самолюбие грёзами о неосуществимой мести. — Истязатель вдруг стал серьёзен. — Мне чисто по-человечески любопытно, каково тебе сейчас, а? Ты ведь считал, что тебе всё можно. Можно не платить работнику, можно открыто презирать его, потому что уверен в своей безнаказанности.
Что может сделать обычный человек тебе, обладающему связями, возможностями, деньгами? Ничего. А ты можешь об такого безответного ноги вытереть.
И вдруг всё волшебным образом меняется! Так что ты сейчас чувствуешь?.. А-а! Я ж забыл, у тебя тряпочка в пасти! — жестко усмехнулся Мухин. — Ну, молчи тогда, молчи. Мне и так ясно, что тебе страшно. Клянусь своим здоровьем, ремней из тебя нарежу, если не расколешься, где деньги прячешь. Я сейчас полотенчико вытащу, а ты прошамкай о денежках. Тогда отойдёшь без мучений. Заартачишься, сделаю, как сказал.
Олег рывком вытащил изо рта мужчины полотенце.
Тот тяжело заперхал и перевалился набок, восстанавливая дыхание и отплёвываясь сгус тками крови. После чего прохрипел:
— Нет у меня денег… Были б, не стал бы я тут торчать. Жена, *censored*, обчистила полностью и свалила куда-то…
— Вот видишь, какая ты скотина, — сокрушённо вздохнул Мухин. — Даже собственная баба ни во что тебя не ставит. И правильно делает, кстати. Было, у кого поучиться. И вообще, *censored* ей нужен старпёр. Она ведь молодая, а с бабками найдёт себе трахальщика ещё моложе… Так, говоришь, нема грошей? Ладно. Сам напросился.
Олег опять с силой забил полотенце в рот мужчине, снова утрамбовывая его стволами обреза, ничуть не заботясь тем, что выламывает зубы жертве с покрасневшим лицом и выпученными от боли слезящимися глазами.
Затем истязатель сходил на кухню и вернулся с ножом. Наклонился над лежащим, перевернул его на живот, сел сверху и распорол рубаху на спине мужчины.
— Ты чё, в натуре сделаешь это?! — ошарашено спросил Фёдор.
— Ещё как сделаю. И не мешай мне.
Мухин глянул на Трошина. Его глаза горели холодной жестокостью.
Чертыхнувшись, Фёдор ушел на кухню и закрыл за собой дверь. Однако сквозь неё всё равно доносился сдавленный кляпом безумный вой жертвы…
Мухин появился минут через тридцать. Его руки, одежда спереди и лицо были забрызганы кровью.
«Твою же мать!!! — мысленно возопил Фёдор. — Садист…»
Несмотря на свой страшный облик, Олег выглядел умиротворённым. Глубоко вздохнув, он произнёс:
— Хорошо!
Помолчал и повторил:
— Хорошо.
Если бы не кровища, можно было бы подумать, что человек выполнил какую-то важную для него работу и остался весьма удовлетворён результатом. Впрочем, так оно и было…
«Он реально псих», — с тревогой думал Трошин, стараясь внешне оставаться равнодушным.
— Что ты сделал с ним? — спросил он.
— Должок получил сполна, — плотоядно улыбнулся Мухин, прислонившись к косяку.
— Не переборщил с таким-то получением? — осуждающе усмехнулся Фёдор.
— Самый раз, — спокойно ответил Олег. — Ты знаешь, я, наверное, болен, — закончил он доверительным тоном.
Но не было понятно: то ли серьёзен он, то ли глумится.
«Не наверное, а точно», — подумал Трошин.
А Олег продолжал:
— Психически нормальный человек не может чувствовать удовлетворение от совершённого мною. А мне — ты представляешь — хорошо! Мне так хорошо, что я и не помню, когда в последний раз такое испытывал. Всё-таки месть для подавляющего большинства людей во все времена была очень важна…
— Харэ философствовать, — грубо перебил его Фёдор. — Уходить надо.
— Куда ты, на ночь глядя, собрался? Загребут, как пить дать.
— А ты что, ночевать здесь собрался? — изумился Трошин, поражаясь в душе хладнокровию своего подельника и признавая его правоту.
— Почему нет? — искренне удивился Мухин. — Места свободного навалом, — он подошёл к неработающему без электроэнергии холодильнику, открыл дверцу. — О, и жрачка есть, и бухло! — выставил на стол две банки говяжьей тушёнки, банку маринованных огурчиков, поставил бутылку водки и довольно сказал: — Тут этого тушняка и водяры полный ларь. С собой заберём. Пригодится. Перекантуемся ночь, а как рассветёт, надо пошариться, может, где сейф есть, попробую поковырять его самостоятельно, а то*censored* этот кони двинул. Может, и хотел чё сказать, да только я увлёкся немного. — Мухин опять плотоядно ощерился. — Ну, да ладно. Деньги в данном случае для меня не главное… Ещё бы главбухшу, падлу, замочить…
Трошин содрогнулся.
— Давай, хоть пожрём, что ли и накатим по стопочке-другой, — предложил Мухин.
— Открывай, — согласился Фёдор, кивнув на банки, — руки с лицом только помой.
Несмотря на своё отношение к происходящему, обморочным чистоплюем он себя не считал, но и касаться еды, запачканной кровью, не хотел тоже.
Олег сполоснул руки и лицо под холодной водой, нашёл в кухонном гарнитуре открывалку, пару вилок и два невысоких бокала, затем быстро вскрыл тушёнку, банку с огурчиками и откупорил бутылку. Не прикасаясь к еде, осмотрел плитку с газовыми конфорками, обнаружил за дверцами тумбочки красный баллон с пропаном. Проверил конфорки и довольно произнёс:
— Ништяк! Газ есть, тушняк разогреем. Вода холодная тоже течёт. Надо нагреть в какой-нибудь посуде побольше, да помыться. А то у меня дома тоже только холодная вода, сам знаешь, и плитка электрическая. Греть не на чем. В общем, лафа, не зря мы сюда пришли!
Мухин наколол вилкой огурчик, плеснул в бокалы водки, понюхал свой, удовлетворённо кивнул и сказал:
— Давай, за удачный день.
— Ты бы хоть кровь замыл, пока совсем не высохла, — проворчал Трошин.
— Щас, накатим, замою. Давай, что ли? — он протянул руку с бокалом к бокалу Трошина.
Тот легонько чокнулся своим фужером с посудой подельника, думая о своём:
«Никогда ещё не пил при остывающем за стенкой трупе. Но ничего, всё когда-то случается в первый раз. И что самое удивительное, мне нравится такая жизнь. Всё можно! Главное — не бояться. Эта вседозволенность будоражит меня до последней клеточки, хочется совершать всё новые и новые безумства, грешить на полную катушку. Прежде я жил в рамках закона и общественной морали, это казалось нормальным. Но как же, оказывается, душны и тесны эти рамки! Стоило только попробовать выйти за них, как я осознал серость и унылую бе ссмысленность подобного существования. Утром на работу, вечером с работы — какая насыщенная, интересная жизнь!
Не нужно бояться грешить. Якобы неизбежная ответственность за грех — фикция. Вся эта мораль, а особенно религия — величайший обман, выдуманный власть имущими, чтобы держать народы в узде повиновения. И ведь верят люди, да как! Слепцы! Жалкие и никчемные. Быдло, возомнившее себя человеками. Настоящая суть людская хищная от природы. Власть имущие — те ещё людоеды: сталкивают народы лбами, заставляя воевать за чужие интересы, и прикрывают это религиозными убеждениями, патриотизмом, той же моралью, в конце концов. Они и есть ряженые хищники, а народ — их жертва.
Способные подняться над быдломассой представляют угрозу для главных хищников: они могут открыть остальным глаза на правду о так называемых грехах, и народ больше не захочет быть добычей. Тогда главарям несдобровать. Поэтому таких уничтожают всеми возможными способами, объявляя пр еступниками, изгоями, недостойными права жить в обществе. Главные хищники просто не желают делиться добычей. В этом заключается истина».
— Ну, ты чё? — спросил Мухин, с непониманием глядя на Трошина. — Да брось! Забудь о нём. Первый раз что ли? И вообще, это мой должник, ты здесь ни при чём, если это тебя беспокоит.
Фёдор неопределённо хмыкнул, запрокинул голову, выплеснул содержимое бокала себе в рот и проглотил, почувствовав, как обжигающая жидкость потекла по пищеводу.
Они выпили всю бутылку.
Мухин предлагал ещё, но Фёдор отправил его спать, сам тоже завалился на диван и сразу уснул. Ему снился чудесный цветной сон, какие бывают в детстве, а у взрослых случаются очень редко и оттого навсегда западают в душу. Он летал и было ему так хорошо, что поутру Трошин остро пожалел о пробуждении.
Мухин безмятежно дрых в своей заляпанной кровью одежде на соседней не расстеленной кровати, раскинув руки и ноги.
Фёдор тяжело поднялся, посмотрел в зеркало на своё отражение — помятую ото сна небритую физиономию. Голову он тоже давненько не брил и она начала зарастать слабым волосяным покровом.
Затем вышел в коридор и аккуратно заглянул в комнату, где лежал труп.
Никуда он не делся.
Так и лежал на животе. На спине кожи почти не осталось, сплошь мясо. Пропитанная насквозь, уже заскорузлая от крови, разрезанная рубашка. Кругом подсохшие потемневшие кровяные потёки и убегающая в сторону длинная извилистая дорожка с лужицей остро пахнущей мочи.
«Я с этим чёртом спалюсь рано или поздно», — с глубочайшей досадой подумал Фёдор о подельнике.
На кухне на подоконнике лежал обрез двуствольного ружья.
Трошин взял его, почувствовав тяжесть оружия даже с укороченными стволами и отпиленным прикладом. Немного переломил, убедился, что пат роны на месте, защёлкнул обратно. Вернулся в комнату, где спал Мухин, взял большую мягкую подушку, упрятав обрез в ней почти полностью. Приблизился к спящему настолько, чтобы уже наверняка не промахнуться и нажал на один спусковой крючок.
Выстрел прозвучал достаточно громко. Оружие едва не вылетело из руки.
Фёдор заволновался: как бы соседи не сбежались. Но потом подумал, что вряд ли кто-то побежит выяснять причину громкого хлопка. Времена не те. Обыватели всего боятся, укрываясь в своих ненадёжных убежищах.
Картечь вырвала ворох перьев, полетевших по комнате, и превратила лицо Олега в кровавое месиво, разлетевшееся по белой подушке красными брызгами. Тело убитого сильно дёрнулось и мелко затряслось в агонии.
Трошин вышел из комнаты, быстро собрал всё съестное, водку, уложил это в найденную спортивную сумку, ставшую довольно увесистой. Затем тщательно убрал со стола, вымыл посуду и протёр ручки на в сех комнатных дверях и дверцах гарнитура, где случайно могли остаться его «пальчики». Потом вытер обрез ружья и положил его на тот же подоконник. Из верхней куртки Мухина забрал ключи от его хаты и покинул негостеприимную квартиру.
Он ничуть не сожалел о содеянном. Даже наоборот — был рад подвернувшейся возможности. Мухин со своей спонтанностью к совершению преступлений и патологической жестокостью представлял реальную опасность. От такого подельничка следовало избавиться при первом же удобном случае.
Улицы утреннего города были пусты и тихи. Валил густой мокрый снег.
Фёдор решил вернуться в квартиру Мухина, при этом постараться не привлечь чужого внимания своей полной сумкой. И уже на месте определиться, как жить дальше.
Чего он так опасался, то и случилось. Его баул привлёк внимание военных.
Запоздало Трошин чертыхнулся, пожалев о собственной жадности — далась ему эта вод ка!
Но было уже поздно. Его окликнули властно:
— Стоять!
— Всё, приплыл… — отчаянно подумал Фёдор. — Как теперь объяснять такое количество водки и тушняка? Хотя вроде ничего противозаконного нет. Выменял. А у кого и на что? Так… спокойно, спокойно…
Офицер в сопровождении двух вооружённых солдат подошёл не спеша, коротко, для проформы вскинул правую руку к виску, произнёс что-то нечленораздельное. Вероятно, назвал своё звание и фамилию.
— Ваши документы, — произнёс он холодно и уже отчётливо.
Трошин извлёк из внутреннего кармана куртки паспорт, протянул старшему лейтенанту.
— Вот, пожалуйста.
Офицер не торопясь полистал страницы и с показным равнодушием поинтересовался:
— Что в сумке, уважаемый?
— Водка и тушёнка, — спокойно ответил Фёдор.
Старлей п однял от паспорта заинтересованные глаза.
— Вот как? Хвалю за прямоту.
— А что такого? — изобразил небольшое удивление Трошин.
— В целом ничего, если не учитывать ограбленной ночью продуктовой автолавки, убитого часового и похищенного вместе с прочим оружия.
Фёдор почувствовал слабость в ногах.
— Это не я! — как можно убедительнее произнёс он.
— Разберёмся, — ответил офицер тоном, не предвещавшим ничего доброго. — Акимов! — обратился он к солдату, — осмотри сумку.
Боец присел, вжикнул «молнией».
— Точно водяра и тушёнка, товарищ старший лейтенант! — воскликнул он удивлённо, будто задержанный не сообщал о содержимом.
Офицер сказал жёстко и спокойно:
— Руки назад.
— Да не грабил я! — отчаянно воскликнул Трошин. — Выменял водку с тушёнкой у барыги одн ого!
Но его никто не слушал.
Один боец подхватил сумку, второй ткнул стволом автомата в спину Трошину.
— Пошёл вперёд! Дёрнешься — застрелю! Куда его? В комендатуру, товарищ старший лейтенант?
— Хвалю за сообразительность, рядовой, — хмыкнул офицер.
— Ага… Служу России, — пробурчал солдат.
Фёдор, понуро опустив голову, пошёл по улице, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями, но у него никак не получалось. Всё заполнила одна, панически кричащая:
«Что делать?! Что делать?!»
Пройдя не более квартала, Трошин вдруг услышал над собой странный шелест или нечто похожее на него. Что именно это, додумать он не успел. Страшный грохот разрывающихся один за другим снарядов превратил спокойную и сонную улицу в хаос. Во все стороны полетели куски размолоченного асфальта, зазвенели разбившиеся стёкла, взрывная волна понеслась по улице, поднимая завихрения снега и мусора, пронеслась над Трошиным и патрулём, упавшими лицами вниз скорее неосознанно, но никак не из-за выучки.
Вокруг словно разверзся ад. Дома оседали и рушились от прямых попаданий, во все стороны летели обломки бетона, кирпичей, асфальта, дробно хлеща по препятствиям. Земля качалась как матрац, наполненный водой.
Откуда-то появились военные, началась суматоха. Поднялся крик, кто-то отдавал команды, солдаты и офицеры куда-то бежали. А взрывы грохотали и грохотали, к счастью, на других уже улицах.
Но страх Трошина от этого не уменьшался. Он, позабыв о патруле и вообще обо всём, подскочил и сломя голову побежал в никуда, лишь бы подальше от этого кошмара.
Вслед ему закричали:
— Стой!!! Стрелять буду!!!
Но крик потонул в очередных разрывах и поднявшихся до неба чёрных столбах.
Фёдор нёсся сломя голов у, петляя между глубокими дымящимися воронками, хлещущим кипятком из разорванных труб, перепрыгивая через какой-то мусор, опасаясь запутаться в паутине повисших проводов…
Позади, слабо в сравнении с грохотом артобстрела, хлопнули несколько выстрелов.
Опомнился Трошин лишь выскочив на соседнюю уцелевшую улицу. Здесь он затаился за павильонами, тяжело дыша, боясь выглянуть из-за угла — а ну как преследователи в этот момент увидят его?
Обстрел то ли прекратился совсем, то ли на время. Серое пасмурное небо со сплошной пеленой облачности затянуло чёрным дымом, и как будто стало даже темнее. С соседней улицы доносились крики, да и здесь суматошно забегали люди.
«Неужели война всё же началась?», — подумал Фёдор как-то отстранённо, будто происходящее не касалось его вовсе, будто он всего лишь сторонний наблюдатель.
Немного, придя в себя, успокоившись, Фёдор вдруг осознал, что перед ним дом Натальи Малиновской.
Андрей Николаевич Савельев быстрым шагом шёл по коттеджному посёлку. Он направлялся к штабу бригады, занявшему двухэтажное здание, где прежде на первом этаже был продовольственный магазин, а на втором продавали всякую нужную мелочёвку. Владелец магазина спешно покинул пределы России, как только запахло жареным. Знающие поговаривали, что умотал в Новую Зеландию, где рассчитывал отсидеться, пока на родине соотечественники друг другу глотки режут.
Многие последовали его примеру и покинули страну, разбежавшись по свету, поэтому коттеджи стояли закрытыми. Собственники бросили их и барахло на произвол судьбы, спасая себя и своих близких. В некоторых из этих зданий, с одобрения Правления посёлка, разместились другие службы штаба, с условием сохранности имущества сбежавших хозяев.
Савельев часто задумывался над тем, почему сам со своей семьёй не уехал. Возможност ь для этого была, да и теперь оставалась, и финансы на заграничных счетах позволяли неплохо устроиться в местечке поспокойнее. Скажем, в Швейцарии, уж её-то ни за что не тронут, кто бы там ни собрался воевать за какие угодно идеалы: гарантия сохранности капиталов нужна всем.
Там и домик прикуплен на скромные сбережения, и документы на семью выправлены.
И всё же он остался: во-первых, не верил, что всё зайдёт так далеко, во-вторых, обязанность работать никто не отменял, от должности его не освобождали. Кто ж знал, что всё полетит кувырком.
Он давно расстался и с розовыми очками, и с идеалами непорочной юности, не испытывая никаких иллюзий по поводу системы государственной власти и управления в России. Но в одном был убеждён: война никому не нужна. Всё уже поделено и разграничено. Если иные вдруг лезли в чужую вотчину и разевали рты не на свою часть пирога, то таких быстро приводили в чувство различными эффективными способ ами, дабы не мешали системе функционировать в устоявшемся режиме.
Однако желающих протиснуться сквозь толпу пожирающих бюджетный пирог, и хапнуть себе да побольше, оказалось слишком много. Их вначале не воспринимали всерьёз, а зря. Они сумели пролезть и растолкать менее голодных, уже набивших пузо и жрущих лишь по инерции.
Более того, многие, имевшие доступ к пирогу, считали, что им перепадает недостаточно, и переметнулись к новеньким — наглым и беспринципным, впрочем, как и те, по чьим головам они шли к заветной цели.
Вот и получила страна по полной от своих избранников. Не сумели они разделить пирог и готовы были за кусок послаще передраться насмерть, по старинке выставляя за себя бойцов покрепче.
«Выходит, правильно сказал тот лейтенант на посту: довели страну… — думал Андрей Николаевич невесело. — Так ведь и я тоже принимал в этом участие. Разве нет? Н-да! Что-то я в последнее время самокопанием увлёкся. Старею, видать…»
Ещё метров за сто до здания у Савельева проверили документы, хоть и знали его в лицо. Прежде подобного не происходило, разве что в самом начале его работы при штабе.
Старший лейтенант вернул удостоверение и кивнул. Дальше Андрей Николаевич шёл беспрепятственно.
Перед зданием грозно замерли два БТР-90 «Росток», рядом с ними — набитые песком мешки, торчащие стволы пулемётов, вооружённые солдаты и офицеры в шапках и пятнистых бушлатах: снег за городом лёг давно, и было уже достаточно холодно.
За территорией посёлка подобных постов тоже хватало, поскольку бригады дислоцировались довольно плотно, обложив Красноярск. Иногда они располагались совсем близко от оппозиционных частей, контролирующих отдельные дороги в город. До сегодняшнего дня с ними не вступали в открытое столкновение, поэтому снабжение мегаполиса и мятежных войск было вполне сносным. Это, разумеется, активно не нр авилось командованию федеральными силами, но приходилось терпеть: отмашки сверху пока не поступало.
У здания штаба стояло много автомобилей, в основном УАЗы. На входе дежурный майор в шинели при портупее с кобурой и красной повязкой на левой руке приветственно кивнул Савельеву, посторонившись, давая возможность войти.
В обширной приёмной комбрига, сооружённой из сборных панелей, разгородивших бывший магазин, было полно военных. Судя по всему, это их машины стояли у здания. Прибыли в штаб для важного совещания. Савельев догадывался, по какому поводу.
Свободных стульев не оказалось, поэтому Андрей Николаевич, дабы не стоять, вышел из приёмной и направился в свой отдел, расположенный на втором этаже здания, тоже разгороженного под офисы сборными панелями. Здесь его встретили тревожные глаза жены, детей и других сотрудников. Он прошёл к себе в кабинет, следом вошла супруга.
— Андрей, это война?! — спрос ила она, едва прикрыв дверь.
— Будем надеяться, что всё же нет, — вздохнул Савельев, снимая утеплённую куртку, опускаясь в кресло, — что это всего лишь демонстрация крепких кулаков.
— Но при чём здесь мирные люди?! Зачем стрелять по городу?! — эмоционально, но вполголоса воскликнула супруга.
— Спроси чего полегче, — устало ответил Андрей Николаевич. — У военных свои тараканы.
— Что есть, то есть. А ты в курсе уже, что из города стреляли в ответ? Дали несколько залпов из… как их… «Град»?
— Да, из «Градов». Разумеется, в курсе. Я по этому вопросу хотел зайти к комбригу. Только что из приёмной. Там яблоку упасть негде. Совещание наверняка в связи с этим назначено. Интересно, пригласят меня, как руководителя отдела по связям с общественностью?
— Не пригласят туда, переговоришь с Александром Васильевичем вечером дома.
Андрей Николаевич кив нул.
— Конечно. Но только если Воронков захочет обсуждать со мной тет-а-тет такие вопросы.
— До сих пор обсуждал, как я понимаю.
— Обсуждал, — согласился Савельев. — Да только в общем контексте. Никакой конкретики. Сделай лучше кофе, а то что-то не в своей тарелке я.
— Можно подумать, только ты один.
— Хорошо. Я попрошу Люду сварить мне кофе, — с показным смирением произнёс Андрей Николаевич.
— Вот только не начинай, ладно? — улыбнулась женщина. — Люду он попросит. Пока ещё я твоя жена, а не она.
— Не говори ерунды.
— А что ты так заволновался? — с иезуитской улыбкой спросила супруга.
— Не думал даже. Мне Люда в дочки годится. И давай не будем опять возвращаться к этой идиотской теме. В каждом новом референте ты видишь мою очередную любовницу. Девочка просто работает у меня. И всё. К слову, ты знаешь, она не с улицы ко мне пришла, её родители здесь же живут.
— Знаю. И что это меняет?
— А то, что в её планы не входит устроить свою судьбу за счёт богатого папика. Родители обо всём уже позаботились. Просто девочке захотелось быть нужной отечеству в минуту великой опасности, и это похвально.
— Что это ты с таким сарказмом об отечестве? — усмехнулась супруга.
— Я кофе сегодня выпью или нет?
— Выпьешь, если поцелуешь любимую жену.
— На что только ни пойдёшь ради дозы, — улыбнулся Савельев, поднимаясь с кресла, заключая супругу в объятия.
— Ах, вот оно что! — шутливо возмутилась женщина. — То есть, за поцелуем должен последовать непременный приз? А я-то, наивная, полагала, что приз это я.
— Само собой, — продолжал улыбаться Андрей Николаевич. — Лучший мой подарочек — это ты. Подставляй-ка губки алые.
< br> На совещание Савельева не пригласили.
Он лишь стал сторонним наблюдателем убытия военных. Настрой у всех, как показалось Савельеву, был весьма решительный.
«Началось…», — подумал он с тревогой.
В этот вечер комбриг в доме Андрея Николаевича не появился.
Лишь утром у дежурного офицера удалось выяснить, что командир убыл в штаб округа и вернётся, вероятно, завтра утром, если какие-то обстоятельства не задержат его дольше.
Воронков действительно вернулся на следующее утро. Но переговорить с ним Андрей Николаевич смог лишь поздним вечером, когда комбриг всё же приехал к нему домой. Выглядел он уставшим и Савельев решил не беспокоить постояльца, однако Воронков сам вызвал его на разговор.
— Вижу, Андрей Николаевич, есть у вас вопросы ко мне.
— Их есть у нас, как говорят в Одессе. Я готов их задать, когда вы отдохнёте.< br> — Давайте побеседуем сейчас. Я очень рассчитываю, что ваша супруга угостит нас своим замечательным кофе, хоть и не рекомендуется пить его перед сном. Однако я в таком состоянии, что даже ударная доза кофеина не сможет заставить меня не спать.
— Тогда, может быть, действительно, поговорим позже, Александр Васильевич?
— Ничего, Андрей Николаевич. Давайте сейчас. Да и кофе в самом деле хочется, — улыбнулся комбриг.
Заполучив желаемый напиток, мужчины удобно расположились в больших красивых кожаных креслах в кабинете на втором этаже.
— Итак, слушаю вас, Андрей Николаевич, — комбриг сделал маленький глоток, удовлетворённо прикрыл глаза.
— Недавний обстрел города и ответ оппозиционеров можно расценивать, как начало боевых действий?
— Верно.
— Другими словами, мы вступили в гражданскую войну?
— Увы, да. Но активных боевых действий не предвидится до конца наступающей зимы. Это связано с необходимостью глобальной подготовки, проведению всеобщей мобилизации. Безусловно, в течение зимы мы будем тревожить противника отдельными операциями, но как только позволят погодные условия, обстановка изменится кардинально. Сейчас, как я уже сказал, идёт активная подготовка. В частности, по приказу командующего округом, создан первый Восточный фронт, формируется ещё один.
К сожалению, Центральный военный округ, наряду с Западным и Южным округами разваливаются на глазах, Восточный военный округ практически весь на стороне мятежников. Они тоже формируют ударные группы и фронты. А на подконтрольных территориях оппозиционеры объявили всеобщую мобилизацию.
— Но как им всё это удаётся? Для этого нужны огромные властно-распорядительные полномочия! — сдержанно воскликнул Савельев.
— К сожалению, не только в Генеральном штабе, но и гораздо выше нет более единоначалия, — катая желваки, ответил Воронков. — Признаюсь только вам, я со страхом думаю о том, как будут делить ракетные войска стратегического назначения, военно-морской флот, военно-воздушные силы, кому будут подчиняться пограничники. Похоже, Россия, как суверенное государство перестанет существовать в ближайшее время.
— Этого не может быть… — растерянно произнёс Савельев.
— Увы, Андрей Николаевич. Увы! — вздохнул Воронков.
Он встал с кресла и принялся расхаживать по кабинету. Затем остановился напротив сидящего собеседника, заложил руки за спину и сказал:
— Разумеется, приятно пребывать в состоянии самообмана. Дескать, мы сильны, попробуй только сунься супостат какой. Наваляем так, что мало не покажется. Однако же «непобедимая и легендарная» перестала существовать с развалом Союза. Впрочем, и тогда в армии имелись проблемы, их активно замалчивали, но это была сила, с которой с читались натовцы и китайцы, в том числе.
— Да, было время, — чуть улыбнулся Андрей Николаевич.
— Было, — кивнул Воронков. — Ныне обстановка крайне плачевная, а известные вам события вот-вот приведут страну к краху. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Это не панические настроения. Чтобы хоть как-то выровнять ситуацию, необходимо максимально быстро покончить с оппозиционерами. Мобилизация сейчас нужна и для защиты от китайцев. По всей границе с ними у нас жалкая оборонительная цепочка, смять которую можно одним массированным наступлением. Дальше — пустота и никем не защищённые города. Это истинная и печальная правда. Единственное, что пока спасает нас — проблемы с сепаратизмом в самом Китае. Там уйгуры опять отделиться решили, Тайвань кулаками грозит, Тибет воду мутит. Нужно как можно скорее покончить с нашими мятежниками и после перебросить бригады для их развёртывания на приграничных территориях. Иначе они хапнут всё до Байкала, а потом пойдут да льше.
— Как вы уже сказали, создаются фронты и с нашей стороны, и со стороны оппозиции. Вас по этому вопросу вызывали в округ?
— Хм… Вы как в воду смотрите. Ваш покорный слуга обласкан Фортуной и получил невероятное повышение — со вчерашнего дня я генерал-лейтенант и командующий вновь сформированной шестьдесят девятой армией, которую намерен в кратчайшие сроки сделать гвардейской.
— Насколько я знаю, с недавних пор нет у нас армий, — заметил Савельев. — Все сухопутные войска сведены в бригады.
— Верно. Но с изменившейся ситуацией создаются фронты, как я уже говорил, и формируются армии. Вероятно, вновь появятся полки и дивизии. Полагаю, что бригады, как оперативно-тактические единицы полностью упразднять не станут.
— Но ведь гвардейской ваша армия или любая другая может стать только в боевой обстановке, — сказал Андрей Николаевич.
Воронков кивнул и ответил:
— В большой весенне-летней кампании мы рассчитываем окончательно подавить взбунтовавшиеся войска, и моя армия станет такой.
«Плевать ему на всё. Он нюхом чует свою удачу и ради этого готов отправить на смерть всех своих подчинённых», — подумал Савельев, а вслух, разумеется, сказал другое:
— Простите меня, Александр Васильевич, но не находите, что подобное звучит кощунственно? Какая к чёртовой матери война?! И при чём здесь мирные граждане? Почему обстреливали город?
— Я солдат, Андрей Николаевич, и обязан выполнять приказы. — Воронков вновь устроился в кресле. — Действительно, по городу был нанесён удар, но не по мирным объектам, а по скоплению живой силы и техники противника. К сожалению, оппозиционеры ответили залпами реактивных установок. Есть потери среди личного состава. Это лишний раз даёт повод говорить о том, что сложившаяся обстановка неприемлема. Полагаю, вы со мной согласны.
Савельев кивнул.
А его собеседник продолжал:
— Это стало возможным, в том числе, по причине развала нашего Центрального военного округа. Бардак создался невероятный! Бригады перемешались. Единоначалия практически нет. Сплошные перебежки туда-сюда. Склады растаскивают в мгновение ока! Воровство чудовищное! Оружие и боеприпасы пропадают вагонами!
— В самом деле? — Андрей Николаевич удивлённо посмотрел на Воронкова.
— Истинная правда. В Красноярск за последнее время вошёл седьмой по счёту состав с боеприпасами, обмундированием, оружием. Помимо этого постоянно идёт снабжение бунтовщиков по другим каналам, в том числе при активном участии продажных политиканов, окопавшихся за границей и желающих нагреть руки на готовящейся войне. Благодаря им, мятежники через морские порты Дальнего Востока получают тяжёлое вооружение, реактивные установки, бронетехнику. В отличие от нас оппозиционеры времени не теря ют. Война неизбежна, Андрей Николаевич, как бы вы, я или кто-то другой ни относились к этому. Собственно, она уже началась.
Воронков приподнялся, посмотрел в свою пустую кофейную чашку, стоящую на столике, и отодвинул её. Опять откинулся в мягком кресле и размеренно забарабанил пальцами по большому валику подлокотника.
— Пойдёмте спать, Александр Васильевич, — предложил Савельев. — Недаром говорят: утро вечера мудренее.
— Да, пора, — согласился Воронков. — Но прежде я хочу сказать вам вот что. Поскольку вы с некоторых пор лишены возможности выполнять свои обязанности по гражданской службе, и являетесь, так сказать, моим официальным рупором, то получаете пусть формальное, но повышение. Ваш отдел переходит в подчинение штаба армии.
— Приятно слышать, — вежливо улыбнулся Андрей Николаевич. — Надеюсь, и оклад теперь у меня будет повыше? — пошутил он.
— Разумеется, — оценил его шутк у новоиспечённый командарм.
Вдруг он стал серьёзен, помолчал недолго и сказал:
— Отправляйте своих подальше из страны, Андрей Николаевич. Вы знаете, что попасть на какой-либо авиарейс сейчас практически невозможно. Я помогу решить эту проблему. Полагаю, с пересечением пока ещё существующей границы вашими родственниками вопросов не возникнет?
Савельев пристально посмотрел на собеседника.
— С этим всё в порядке, Александр Васильевич. Благодарю вас. С супругой я поговорю сейчас же, а с детьми завтра. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Андрей Николаевич.
Собеседники энергично встали из глубоких мягких кресел, пожали друг другу руки и разошлись.
Совместная жизнь Ивана и Натальи наполнилась нежностью и страстью. Почти как у молодожёнов. Только чувства их были уже другими, но не менее сильными, чем в м олодости, когда сходят с ума от любви.
Их счастье омрачали непростое время, насыщенное тревогой за будущее, да непонимание и отчуждение дочери и пасынка, а ещё чувство вины Никитина перед женой.
По молчаливому согласию об этом не говорили: слишком уж хрупким оказалось оно, это самое нежданное-негаданное счастье.
Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, получать талоны на продукты и остальное, Иван обратился сначала в полицию, заявил об утере паспорта, который на самом деле оставил в посёлке, а потом в военкомат, где его тоже проверили и сразу мобилизовали. Это стало очень неожиданным, но Никитина успокоили: мол, дома ночевать будешь, а утром как штык на разгрузку вагонов и прочие необходимые работы… Что? Каменщик, говоришь? Значит, будешь таскать камни, хе-хе.
Стал Иван с утра и на весь день уходить на работы. Таких военнообязанных мужиков из местных набралось много по всему городу. Прежней-то раб оты не было, фирмочки и компании закрылись, а семьи кормить надо. К делу пристроили всех. Город активно готовился к грандиозной обороне. Народ невесело шутил — второй Ленинград, мля…
Многие женщины сидели по домам, не желая работать не по профессии, поэтому числились иждивенцами, получая пониженную отоварку. С несовершеннолетними и неработающими пенсионерами было то же самое.
Привыкшие к достатку и комфорту люди роптали. Мол, что это такое?! Почему дети и неработающие должны получать меньше?
Эти многие никак не могли или не желали понять: не будет уже прежней сытой жизни с супермаркетами, бутиками и развлечениями.
Незримая черта навсегда разделила всё и всех на «до» и «после».
Для желающих женщин работа нашлась. Кто-то занимался учётом-подсчётом на складах, кто-то нормировщицами и прочими счетоводами. Вновь заработали школы и детские сады. Сфера обслуживания кое-как зашевелилас ь.
Военные быстро навели порядок, организовали подачу электроэнергии и тепла от местных ТЭЦ. Красноярская гидроэлектростанция, подконтрольная оппозиции, опять начала обеспечивать город.
Не сказать, что всё стало по-прежнему. Проблем хватало. В квартирах холодно, вода едва тёплая, электроэнергия почему-то с перебоями. Но в целом плачевная до прихода военных ситуация выровнялась.
Наталья, прежде державшая небольшой салон красоты, сумела возродить свой бизнес. Пока существовала проблема с электроэнергией, нечего было и думать об этом.
Даже в непростое время, женщины хотели выглядеть хорошо. Не стало уже, конечно, всяких экзотических процедур и услуг, предназначенных для опустошения кошельков небедных дам. Всё свелось к элементарным стрижкам, маникюру-*censored*юру, да иногда солярий работал, если напряжения в сети хватало. Вот и всё. Но и этому женщины радовались. Правда, посетительниц уменьшилось по сравне нию с прежними временами.
Поскольку деятельность Натальи не являлась важной в понимании городской власти, ей талоны не полагались. Впрочем, она и не настаивала. Клиентки несли, что могли: деньги, драгоценности, те же продукты.
Будучи натурой деятельной и пробивной, женщина решила вопрос с охраной заведения не какими-то там пенсионерами или прыщавыми студентами, что прежде подрабатывали охранниками, где придётся. Её заведение посменно охраняли два капитана и один старлей. Делали они это втихомолку от своего начальства и пока проблем не возникало. А за это жёны офицеров пользовались бесплатными услугами салона. Так что все были довольны.
И всё было бы не так плохо, если бы не Ксенька с Романом.
Их непонимание беспокоило. Хоть и решили Наталья и Иван не говорить об этом, но проблема не решалась. Оба сознавали, что придётся не просто говорить, а что-то делать. Жить так дальше и замалчивать очевидное нев озможно.
Очередной вечер Иван и Наталья коротали по обыкновению вдвоём.
Монотонно работал телевизор. Это случалось нечасто не только по причине недостаточности или отсутствия электроэнергии, но и с сигналом что-то были нелады — то ли глушили его специально, то ли из-за повсеместной неразберихи никто толком не занимался этим вопросом. Из многих каналов нормально функционировали только государственные. При этом никаких развлекательных передач и сериалов. Отсутствие привычной и надоедливой рекламы воспринималось на «ура», но она настолько укоренилась в сознании, что первое время было даже как-то непривычно.
По всем каналам в режиме нон-стоп крутили новости, аналитические передачи, журналистские расследования.
Телевизор смотрели редко и только вечерами, потому бесконечный поток информации не утомлял, хоть и нёс в себе сплошной негативный посыл.
В мире было неспокойно: почти вез де стреляли, лилась кровь, а если не воевали, то бастовали, митинговали, жгли, ломали, дрались с полицией…
В стране дела тоже шли скверно: криминал, да сплошная конфронтация политиков, тянущих одеяло на себя. Периодически показывали генералов с рублеными грубыми и решительными лицами, уверенно заявлявшими, что ситуация под контролем, гражданам опасаться нечего.
После очередного такого заявления, Иван сказал:
— Под контролем у них всё, как же! Сегодня опять разгружали эшелон с оружием и боеприпасами. Слышал от солдат из сопровождения, что на базе, где сформировали состав, неразбериха жуткая, воруют по-страшному. Шныряют какие-то типы и почти в открытую предлагают продать вагон-другой с оружием, расчёт обещают на месте. Эти же солдаты говорили, что чаще всего расчёт — это пуля в лоб. Находили, мол, уже таких продавцов, вернее, их трупы, а от вагона след простыл, будто это иголка в стоге сена.
В пути и х не раз обстреливали и даже тормозили. Приходилось вступать в огневой контакт и прорываться с настоящим боем… А этот деятель заявляет, что под контролем у них всё. Для кого он всё это талдычит? Люди же не слепые.
— Поцелуй меня, — попросила Наталья.
— Что? А-а! С удовольствием, — расплылся в улыбке Никитин. — Как у тебя день сегодня прошёл?
— Ну, слава Богу! Поинтересовался, — по-доброму усмехнулась женщина.
— Мне всегда это интересно! — горячо ответил Иван.
— Вруша ты, — улыбнулась Наталья.
— Нет, правда, интересно!
— Обычно прошёл. Клиенток немного, но и на том спасибо. В других салонах, что сумели запуститься после простоя, и того нет, хотя у некоторых дела идут гораздо лучше, чем у меня.
— Ты поосторожнее там! Время, вон какое!
— У меня знаешь, какая охрана! Три боевых офицера! Раньше о ни ни за что, наверное, не пошли бы на такое. Но, видимо, жёны настояли.
— Странные вы вообще, женщины. Тут такое творится, а вы всё одно.
— А что, надо кирзачи, фуфайку надеть и кайло взять? — удивилась Наталья. — Это вы, мужчины, странные, мягко говоря. Вам бы всё воевать. Лучше бы женщины во главе государств стояли. Тогда бы точно войны не было.
— Хм… А ты права, пожалуй.
— Ещё бы, — улыбнулась женщина. — Так я жду.
— Чего? А-а!
Наталья в притворном расстройстве вздохнула:
— Ты безнадёжен, Никитин…
— Щас я тебе докажу, что это не так. Иди сюда…
Рано утром женщина разбудила Ивана.
— Вань, тебе ж на работу, ты чего?
Никитин сонно заворочался и пробормотал:
— Забыл тебе сказать: нам разрешили прийти на пару часов позднее. Мы вчера упахались, разгрузили весь эшелон. Правда, и народу нагнали, но всё равно упирались изо всех сил. Так что время ещё есть поспать…
— Ну, я тогда тоже попозже сегодня пойду, мне-то вообще никто не указ, — прошептала Наталья и прильнула к Никитину. — Горячий, как печка…
Поспать долго им не пришлось.
Неожиданный грохот вырвал обоих из сладкой дрёмы. Оба подскочили на кровати, как ошпаренные.
— Ваня!!! Что это??? — завизжала женщина.
— Не знаю! Обстрел какой-то!
— Это война??? Война, да???
— Не знаю, Наташа! Не знаю! Одевайся быстрее! Не дай бог прямое попадание!
Грохот сместился куда-то в сторону. На их улицу, к счастью, не упало ни одного снаряда, все стёкла уцелели. Но взрывы грохотали так близко, что дом сотрясался до основания.
— Господи! Да за что же нам это?! — женщина в отчаянии прижала ладони к лицу. — Я должна знать, что с Ксенькой! Но где её искать? Не сказала ведь ничего, гордячка!
— Даст Бог, сами придут, ведь не бесчувственные же они, — ответил Иван. — Ты не ходи сегодня на работу, жди наших.
— Да, конечно, конечно! А ты?
— Мне надо идти. Иначе посчитают дезертиром, чего доброго. Или кем там я стану в моём нынешнем положении? В общем, идти надо обязательно.
— Ваня, это же война… Господи!!!
— Всё, успокойся, успокойся… Всё будет хорошо, вот увидишь. С нашими тоже ничего не случится. Мне надо идти.
Иван быстро обулся, накинул верхнюю одежду. Поцеловал трясущуюся в нервном ознобе Наталью и вышел из квартиры.
На улице было полно военных и гражданских. Все бегали, что-то кричали, требовали, пытались выяснить.
Здесь ничего не пострадало, но из-за целых домов валил чёрный дым пожарищ, дон осились шум, крики.
Когда Никитин вышел на соседнюю, параллельную улицу, то оторопел.
— Охренеть… — прошептал он смятённо.
Почти ни одного целого дома не осталось. Горела военная техника, застилая чёрным дымом округу, из какой-то лопнувшей трубы бил кипяток и валил пар, выли сигнализации нескольких странным образом уцелевших припаркованных машин. Зияли глубокие воронки, всё засыпано кусками бетона, асфальта, камнями вперемешку с землёй и глиной, мусором…
Тут тоже суетились военные, но уже как-то осмысленно, не так как на соседней уцелевшей улице. Они что-то делали, выполняли поступающие команды.
Мимо Ивана проковыляли несколько окровавленных людей. Выглядели они потерянно и пугающе.
Какая-то полная, неопрятного вида растрёпанная женщина в возрасте сидела перед убитым мужчиной, неловко подвернув располневшие ноги, и отчаянно выла, протягивая руки к военным, просила о помощи. Но на неё в этой суете не обращали внимания…
— Что творится… — прошептал потрясённый Никитин.
Ему преградили путь вооружённые солдаты.
— Давай назад. Нечего тут смотреть, — хмуро сказал один.
— Кто обстреливал-то? Федералы? — растерянно спросил Иван.
— А кто ещё! — зло бросил солдат.
Вдруг над самыми домами, со странным шелестом — будто шуршали целлофаном, пронеслось что-то, а потом ещё и ещё.
И солдаты, и Никитин непроизвольно пригнулись.
Боец удовлетворённо произнёс:
— Наши «Грады» бьют!
После разговора с Воронковым, Андрей Николаевич прямо из кабинета направился к матери.
Из комнаты в щель между полом из дубового паркета и красивой дорогой дверью падала узкая полоска света. Мария Евгень евна ещё не спала, несмотря на позднее время.
Савельев тихо постучал.
Услышал знакомый и родной голос:
— Открыто, входите.
Он открыл дверь и увидел мать, сидящую за столом с горящей на нём небольшой настольной лампой.
— А-а, Андрюша, — улыбнулась женщина.
— Чего не спишь, мама? — спросил сын, закрывая за собой дверь.
Мария Евгеньевна вздохнула с улыбкой:
— Не могу уснуть.
— Таблетки принимала?
— Куда ж без них, — без улыбки на этот раз ответила женщина. — А ты что не спишь? Государственные заботы покоя не дают? — всё же пошутила она.
— Да какие там государственные, — хмыкнул Андрей Николаевич, присаживаясь на стул напротив матери. — Я временно не выполняю своих обязанностей на государевой службе. С некоторых пор другим занят. Да ты знаешь.
Мария Евгеньевна кивнула.
— Замаялся? — спросила она заботливо.
Савельев привстал, подвигая стул ближе. Теперь он сидел совсем близко к матери.
— Да, мама. Но не телом — душой. Всё куда-то несусь, некогда остановиться, задуматься о вечном, а жизнь как будто мимо прошла. Дети уже выросли, а я всё никак не могу осознать, что мне за сорок перевалило и я начинаю стареть.
— Что ж мне тогда говорить с моими шестью десятками с хвостиком? — улыбнулась женщина.
— Да, правда, — смутился Савельев. — Вот видишь, я даже сейчас говорю о себе.
— А ты говори, Андрюша, говори, — мать погладила сына по голове. — Мне можно обо всём рассказать.
Андрей Николаевич взял руки матери и прижал её ладони к своим щекам.
— Я виноват перед тобой, мама. Прости меня, я так мало времени уделяю тебе.
— Ну что т ы, Андрюша. Я же всё понимаю. У тебя работа, семья.
— Да. Но к чёрту эту работу, я за ней теряю главное — свою жизнь! Опять я о себе… А-а! Да ладно, что уж теперь. — Андрей Николаевич вздохнул, помолчал и заговорил снова: — Знаешь, мам, я недавно вдруг понял, что совсем ничего не знаю о твоей молодости. Ты для меня всегда была взрослой, и я это воспринимал как данность. Но ведь ты же когда-то была маленькой девочкой, росла, в школу ходила, закончила. Как ты с папой познакомилась, а?
Глаза Марии Евгеньевны заблестели слезами.
— Мам, ну, прости!
— Всё хорошо, Андрюша, — женщина сглотнула слёзы и промокнула глаза мятым платочком, извлечённым из кармана цветастого халата.
— С твоим папой я познакомилась на танцплощадке. Он туда с друзьями постоянно приходил. Ничем особенным не отличался, а мне глянулся. Я его сама на «белый танец» пригласила. Только не сразу, присматривалась долго.
— А он что?
— Что-что, — улыбнулась женщина. — А он танцевать не умел и все ноги мне оттоптал. Я ещё тогда подумала: вот увалень, а с виду вроде нормальный.
— Ну и?
— Ну и ничего бы не было дальше. Да только он пристал как банный лист. Так всё и началось со временем. Так и появился ты на свет. Маленький крикливый вредный! — женщина счастливо улыбнулась. — Намучалась я с тобой, зато какого вырастила! Андрюша… Ты ведь по делу пришёл? Сознавайся.
— По делу, мама, — вздохнул Савельев. — Такой вот у тебя сын. Просто так к матери зайти у него времени нет, а на всякую ерунду — есть.
— Перестань. Выкладывай свою тайну. Как раньше, помнишь?
Андрей Николаевич отнял ладони матери от своих щёк, сжал их легонько.
— Мам, тебе нужно уехать вместе с моими за границу. Уехать в ближайшее время.
— Куда я поед у, Андрюша? Я ведь по твоим заграницам никогда не была, даром ты на меня все документы выправлял.
— Вот теперь появился очень хороший повод сделать это. Но лучше бы повод был другим.
— Это из-за недавних событий?
— Да, мама. Началась гражданская война. Я только что разговаривал с нашим постояльцем Александром Васильевичем. Это он посоветовал мне отправить вас подальше из страны. Я и сам об этом думал постоянно и хотел сделать, но всё на что-то надеялся. Теперь последняя надежда ушла. Здесь скоро начнётся настоящая бойня. Ты ведь знаешь, у нас середины не бывает.
— А как же ты, Андрюша?
— Я? Я приеду, как только смогу.
— Не лги мне. Что ты задумал?
— Знаешь, мам, наверное, это выглядит глупо и за версту отдаёт пафосом, но… Сегодня Александр Васильевич мне показался не просто военным человеком. Я в нём увидел мужчину, патриота болеющего за свою страну. Так кто, если не он, не я, не все мы? Кто спасёт Родину?
— И вправду глупо. От кого спасать собираетесь? От народа?
— Да, мам, ты права. Глупо. В гражданских войнах правых и виноватых не бывает. И сейчас, как и сто лет назад, народ разделится.
— Нет, сын. Народ разделите вы — чиновники новой формации, ставшие очень далекими от простых людей. Разделите его за свои интересы, а не за народные. Страсть наживы затмила пред вами всё. Люди долго терпели. А вы воровали и были уверены, что воровать можно бесконечно, главное — умеючи. А народ… А что народ? Бог терпел и нам велел. Да? Если бы нами управляли идиоты, это было бы унизительно и постыдно, хоть в петлю лезь. Но нами управляют мерзавцы. Это обидно до смерти, однако, как ни странно, привычно.
— Зачем ты так, мама?
Не накрашенные блеклые губы женщины тронула грустная улыбка.
— Зачем? Разве ты хочешь остаться не для того, чтобы защитить свои интересы, чтобы всё вновь стало как прежде? Может быть, ты всё-таки сделаешь усилие над собой и по-настоящему откроешь глаза?
— Осуждаешь?
— Как я могу осуждать тебя, Андрюша? Я всегда гордилась тобой, горжусь сейчас и люблю. Ты мой сын. Я понимаю, что ты всего лишь винтик в большом механизме, в этом твоя беда, и таких, как ты.
— Но так было всегда. Всегда были винтики и шестерёнки, благодаря им механизм работал. И если винтик изнашивался или мог подвести в ответственный момент, его заменяли. Никому не было дела до этого винтика. И сейчас нет. Незаменимых винтиков и шестерёнок не бывает.
Андрей Николаевич коротко вздохнул, отпустил руки матери, откинулся на спинку стула.
— Мам, это бессмысленный разговор. Ты должна уехать вместе с моими.
— Андрюша…
— Мама, ты должна ехать. Понимаешь? Д олжна. Тогда я буду спокоен за вас. Мне нужно, чтобы ты присмотрела за внуками и за супругой моей. Она тебя слушается. Вы ведь ладите?
Женщина кивнула.
— Нелегко ей, с её-то характером и привычкой руководить, но, по крайней мере, делает вид, что слушается, — с улыбкой произнесла она.
— Вот и хорошо. В Швейцарии тихо, а мне здесь спокойнее будет.
— В Швейцарии?!
— Я же говорил, мы там купили дом.
— Да, припоминаю. На скромные сбережения от зарплаты купил?
— Перестань, мама! Ну, зачем ты так? Ты ведь знаешь, что у моей Натальи хорошо отлажен бизнес.
— Знаю. Благодаря твоим связям.
— Не без этого, конечно. Но на одних связях стабильно работающую фирму не построишь.
— Что мне там делать, в этой Швейцарии, Андрюша?
— Жить, мама. Жить в нормальных челове ческих условиях.
— А как же Федя и Ваня? Как их семьи?
Савельев вздохнул.
— Я мог бы и им документы сделать. Но у них своя жизнь, а у меня — своя. Надеюсь, хоть за это ты не осуждаешь меня?
— Я уже говорила, что не могу осуждать тебя. Но лучше бы уехать всем вместе.
— Всем вместе не получится. Это очевидно. Значит, договорились, да?
— При одном условии. Ты должен обещать мне, что приедешь не позднее конца этого года, что бы тут ни происходило.
— Давай, к началу лета, мама. До конца года осталось всего ничего, дай Бог вас отправить за это время.
— Ну, хорошо. Пусть так. Я ведь не разбираюсь в этих тонкостях. Только пообещай ещё звонить постоянно.
— Обещаю. Ты даже будешь видеть меня.
— Как это?! — удивилась женщина.
— Сейчас техника на грани фантастики, как говорили раньше, помнишь? Егор или Ольга тебе покажут и помогут. Они в этом Интернете живут буквально. И меня научили пользоваться всякими штучками-дрючками. Так что будем видеть друг друга во время разговоров… Ладно, пойду теперь с супругой разговаривать. Спокойной ночи, мама. Постарайся уснуть, выпей таблеток ещё, если надо.
Андрей Николаевич поцеловал мать в щёку, поднялся и вышел из комнаты.
Его супруга тоже ещё не спала.
Она лежала на своей половине широкой кровати. Рядом с прикроватной тумбочкой горел торшер.
— А-а, полуночник! Наговорились о делах? — спросила она шутливо.
— Наговорились, — ответил Андрей Николаевич, скидывая одежду и ныряя под одеяло на своей половине кровати. Повозился, устроился поудобнее. — В ближайшее время ты с детьми и с мамой уедешь в Швейцарию.
— А ты?
; — А я останусь на какое-то время. Потом приеду.
— Как ты приедешь, если тут вот-вот война начнётся? — с тревогой спросила женщина.
— Уже началась, но я думаю, это ненадолго. Оппозицию быстро прижмут к ногтю. Зачинщиков посадят и всё будет как раньше.
Андрей Николаевич невольно вспомнил укор матери, её грустную улыбку и предложение открыть глаза по-настоящему.
Голос супруги отвлёк его от невесёлых мыслей.
— Мы можем поехать к моим родителям в Германию.
— А зачем мы в Швейцарии дом покупали? Чтобы пустой стоял и тянул деньги на содержание? Езжайте туда. А до Германии там рукой подать. Съездишь к своим. Или они к нам приедут.
— Хорошо, что ты наконец-то решился на разумный поступок, Андрей. А я всё ждала, когда же ты побеспокоишься о семье.
— Не нужно сарказма, Наташа. Ты знаешь, я не верил в такое разв итие событий. Не верил до последнего. Кроме того, никто не освобождал меня от моих обязанностей по основной службе. То, чем я сейчас занимаюсь при штабе — временно.
— Да как же тебя освободят, если все твои начальники давно разбежались, как крысы с тонущего корабля? Только лубочные патриоты вроде тебя и остались.
— Прекрати.
— Хорошо. Как скажешь, — холодно заметила супруга. — Только нас-то ты обязан был раньше отправить отсюда.
— Не любишь Родину свою?
— Родину-то? — усмехнулась Наталья. — А она меня? Молчишь? Правильно. Знаешь сам, не любит нас Родина. Ни меня, ни тебя, ни таких как мы. Потому что мы для неё — взяточники, воры и вообще сволочи, которых убить мало. Эта самая Родина, провонявшая перегаром, дешёвым куревом, нестиранной одеждой и немытыми телами, обозлённая за собственную неудачливость на весь белый свет, готова насмерть затоптать сапожищами таких как мы по той п ростой причине, что у нас всё есть, а у неё ничего нет. Полагаю, ты понимаешь, о чём я? Вижу, понимаешь. Так что гробить за такую Родину свою жизнь и здоровье — уволь. Это россказни для ура-патриотов. А о детях ты подумал? Что им тут делать? Тоже геройски сложить головы за Родину, которая их ненавидит?
— Что ж ты молчала до сих пор? — вяло удивился Савельев.
— А кто у нас мужик в доме? Я или ты?
— Ладно. Я спать.
— Спокойной ночи, — Наталья отвернулась от мужа, протянула руку к торшеру и выключила его.
Со стороны Андрея Николаевича свет не горел. Комната погрузилась в темноту, лишь оконный проём светлел большим прямоугольником, где за стеклопакетом виднелись тяжёлые, наполненные снегом тучи.
«Вот ведь оно как, а! — думал Савельев, положив сцепленные ладони под затылок. — Мать и жена такие разные. Их обеих я люблю и не представляю своей жизни без них и без детей. Права Наташа — я эгоист. Совсем не думаю о ней и о детях. За границей им будет гораздо лучше, чем здесь. А сейчас ещё и безопаснее. Егор и Ольга вообще обрадуются, как узнают. Им эта страна, можно сказать, чужая. Они повзрослели там, прижились, возвращаться не хотели. Я настоял. Вмешался в их жизни и судьбы. Действительно, эгоист… Кстати, Ивана пасынок — Роман так и не смог найти с моими общего языка. Наверное, и это не в последнюю очередь стало причиной его ухода. Как там Иван, нашёл его, нет? Фёдор тоже где-то в городе, наверняка. Они ведь теперь среди мятежников. Впрочем, братаны-то мои, скорее всего, за оппозицию. Н-да! Даже среди братьев, хоть и не единокровных, нет согласия. Интересно, они поехали бы, предложи я такую возможность? Согласились бы, пожалуй. Особенно Фёдор. Ведь не на пустое же место пришлось бы ехать. При таких условиях обустроиться и прижиться на чужой земле гораздо проще… О-хо-хо! Никому не нужна Россия, только таким лубочным, как сказала Наташа, патриотам вроде меня. Многие хотят уехать, но не все могут, поэтому вынуждены жить здесь и терпеть чиновничий произвол. Ха! Думаю об этом так, будто сам не из государевых людишек… Ладно, хватит лирики. Утро вечера мудренее. Будет день, будет пища».
Он ещё долго ворочался, прислушивался, спит ли жена. Мысли донимали разные. Как воробьи с ветки на ветку, так и мысли прыгали с одного на другое.
Постепенно сон сморил Савельева.
Трошин выглянул из-за павильона и как на грех встретился взглядом с преследователем. Тот выскочил из-под арки дома, замер и стал быстро озираться, пытаясь определить, куда мог подеваться беглец, как вдруг увидел его.
— Стоять!!! — заорал солдат, вскидывая автомат.
Фёдор рванулся в подъезд, даже не успев сообразить, что сам себя загоняет в ловушку. Это получилось неосознанно, хотелось спрятаться хоть куда-нибудь, хоть под женск ий подол. Он захлопнул за собой металлическую дверь, радуясь, что замок исправен, слыша сильные удары по двери и доносящиеся маты преследователей.
«*censored* вам по всей морде, падлы!» — язвительно подумал Трошин, пулей взлетел на третий этаж, где находилась квартира Малиновской Натальи, и застучал кулаком в дверь.
Обрадовано удивился, что та открылась быстро. Он вообще не надеялся, что кто-то есть дома.
— Что-то забыл, Ваня?
Женщина оторопела.
— Фёдор?!
Трошин ворвался в квартиру со словами:
— Наташа, всё нормально, я ненадолго, так надо…
Испуганная женщина только и смогла произнести:
— Иван сейчас вернётся…
Фёдор замер у дверей, позабыв обо всём. Он уставился на женщину, пытаясь осознать, не ослышался ли. Выражение его лица с тревожно-испуганного сменилось на саркастически злое.
— Иван сейчас вернётся?! — переспросил он недобро и отчётливо.
— Фёдор, я тебе уже не раз говорила, что тебя это…
Но Трошин перебил её, закипая:
— Нет, ты подожди, подожди! Одно дело, когда ты по этому зеку просто сохнешь, а он живёт с какой-то замухрышкой, и совсем другое, когда он живёт здесь, с тобой! Как же это так случилось, а?
— Это моё дело!
— Э, нет, милая! Я тоже живой человек! И так плевать мне в душу, на моё отношение к тебе, я не позволю!
— Уходи сейчас же!
— Уйду, но попозже, надо братца подождать, покалякать.
— Ненавижу тебя за то, что ты такой, — тихо произнесла Наталья.
— Ах, вот как! — глумливо усмехнулся Фёдор. — Ненавидишь, значит? Ну, от ненависти до любви один шаг. Так, кажется, говорят, да? Или наоборот?
Он двинулся на ж енщину.
Наталья испуганно попятилась.
— Ты… Ты что?.. — запинаясь, произнесла она.
— Я-то? Я-то ничего, — недобро ответил Трошин, продолжая надвигаться. — А вот ты что недотрогу из себя строишь? Нормальный мужик тебе противен, а зек вонючий по сердцу пришёлся, да?
— Я тебе уже сказала…
— Да чё ты там сказала?! Иди сюда!
Трошин грубо схватил Наталью в охапку, срывая с неё домашний халатик.
Уйти Фёдор решился через несколько часов. Он уже не хотел дожидаться брата, ему уже было наплевать на него и даже на себя. Наплевать, что его наверняка ждут преследователи, ведь он попал под подозрение в ограблении и убийстве.
Всё время, пока он находился в чужой квартире, Наталья просидела на полу в углу комнаты, сжавшись, уйдя в себя. Её губы опухли от поцелуев, на шее появились несколько засосов.
Жен щина никак не реагировала на Трошина, сколько он ни пытался извиниться, объяснить свой ужасный поступок. Ничего не помогало. Она просто молчала, и это для Фёдора оказалось больнее всего. Он сознавал всю подлость совершённого, остро сожалел, что не смог остановиться.
Наталья всё ещё была для него предметом страсти и даже больше, он добивался её расположения и внимания так долго и безуспешно, а теперь и вовсе всё испортил, хоть и получил желаемое.
В конце концов, проклиная себя и свою бестолковую жизнь, Трошин ушёл, тихо закрыв за собой входную дверь.
«Пропади оно всё пропадом! — думал он мрачно. — Что за жизнь у меня такая? Столько крови на мне, столько подлости и грязи! Как только земля держит? Ничего не хочу больше. Ничего…»
Он вышел из подъезда и остановился у двери, ища глазами солдат.
«Ну, вот он, я. Берите с потрохами».
Однако никто не бежал к нему, н е валил на асфальт, припорошенный чистым пушистым снегом. Двор пуст. Ни души. Будто и не было никакого артобстрела, никакой погони.
«Даже воякам я не нужен, — подумал он с невесёлой усмешкой. — Куда идти теперь? Возвращаться на квартиру Олега? Так ведь и там вечно не проживёшь. Что делать?»
Трошин медленно побрёл по двору, не зная, куда идти, зачем, и что вообще делать дальше, как вдруг, будто ниоткуда налетели солдаты с воплями: «Харей вниз!!! На землю, падла!!!», свалили, завернули руки за спину.
Сверху донёсся удовлетворённый голос:
— Теперь уже не убежит, шустрый. Отбегался.
«Отбегался, — мысленно согласился с ним Фёдор. — Да и пусть. Достало всё…»
Он расслабил напряжённые мышцы шеи и опустил голову, чувствуя щекой стылый асфальт и тающий под теплом дыхания снежок.
Его грубо вздёрнули вверх, заставляя подняться на ноги, скомандова ли:
— Пшёл вперёд!
Иван вернулся очень поздно, вымотавшись на работе.
Пахать начали ещё с утра, как только он появился в числе других на месте обычного сбора. Всех сразу направили на ту самую улицу, разбитую артобстрелом.
Народу там было полно: и гражданских, и военных, и спасателей. Техника разбирала завалы, люди тоже что-то таскали, сдвигали. И так весь день с перерывами на тишину, когда слушали, выискивая живых под тоннами рухнувших плит и груды кирпичей.
Живых находили мало, да и те были переломаны, раздавлены… Редко попадались счастливчики, не получившие ни царапины, но им требовалась серьёзная психологическая помощь.
Никитин постарался закрыться от всей этой боли и горя. У него получилось, он давно научился подобному, иначе на зонах просто не выжил бы, и монотонно выполнял порученную работу, не пуская в себя ч ужие страдания.
Вечер не наступал долго, силы иссякали, а работы оставалось непочатый край. Наконец, гражданским разрешили отправляться по домам, а военные и спасатели остались. Остались и почти все гражданские. Иван в числе немногих ушёл домой. Его не волновали осуждающие взгляды и молчание оставшихся. Он знал, что вернётся сюда завтра и с новыми силами продолжит работать, а сейчас с него толку всё равно нет: руки не держат тяжестей, ноги ослабли, в глазах всё плывёт. Какой с него спасатель?
Дома Никитин быстро сполоснул лицо и руки, удивившись, что Наталья по обыкновению не вышла встретить его в коридоре. Не вышла она и на кухню, когда он на скорую руку перекусывал, не найдя ничего приготовленного из тех небольших запасов, что у них были, благодаря отоварке по талонам.
Он зашёл в спальню и увидел Наталью. Она лежала на кровати, на боку, отвернувшись от двери, подтянув коленки.
Иван тоже забрался в кровать, а женщина даже не повернулась к нему. Это было очень удивительно, непривычно и неприятно.
Он решил оставить всё до утра. Сейчас сил ни на что уже не осталось.
Сон пришёл быстро. Снились завалы, завалы, завалы…
Ночь пролетела незаметно, почти не принеся облегчения уставшему телу. Но Никитин привык. На зонах он очень много работал, жил в психологически тяжёлых условиях среди обозлённых и жестоких людей. Такая жизнь закалила и сделала циником.
Наталья так и лежала на боку, отвернувшись от него.
Никитин положил руку ей на плечо и спросил:
— Что случилось, Наташа?
Женщина молчала.
— Не хочешь со мной разговаривать? — произнёс он спокойно. — Может, объяснишь всё-таки, что произошло?
Она повернулась к нему, и Иван увидел её лицо, губы, шею, заплаканные опухшие глаза.
;— Кто??? Кто??? — процедил через сжатые до боли зубы.
Наталья молчала.
Понимание пришло как-то само собой.
— Федька… — произнёс Никитин утвердительно. Потом заботливо склонился над женщиной и сказал глухо: — Наташ, я это так не оставлю, обещаю тебе.
«Всё, мразь, выпросил», — подумал он, отвернувшись от женщины, чтобы она не увидела его страшных глаз.
Затем быстро собрался и ушёл, не желая завтракать — всё равно кусок в горло не полез бы.
Плюнув на все свои обязанности, Иван пошёл к дому Фёдора.
Путь был неблизкий. Никитин шёл без отдыха, и дойти смог только к обеду.
Поднялся по лестнице на нужный этаж, спокойно постучал в дверь. Никто не открыл. Стучал долго. Всё безрезультатно. Потом ещё дольше сидел на лавочке у подъезда и ждал.
Его терпение оказалось не напрасным. Появилась жена Фёдора — Светлана с десятилетней дочерью Алёнкой.
«Хорошая женщина, и девочка симпатичная, — подумал Иван. — А Федька такая тварь!»
Никитин поднялся с лавочки.
— Здравствуй, Светлана.
— Здравствуй, Иван. Какими судьбами к нам?
Женщина прекрасно знала, что братья очень не в ладах между собой.
— С Фёдором поговорить надо.
— Так нету его здесь. Давно уже. Ушёл он от нас.
— Вот оно как… А где найти его, не знаешь, случайно?
— Не знаю, — грустно улыбнулась женщина. — Как сам-то живёшь, Иван, как семья?
— Живём потихоньку, — ответил Никитин, ощутив жгучее чувство вины перед Еленой. Получается, он, как и Фёдор, ушёл из семьи, дочку родную Викторию бросил. Лена, как и Светлана, тоже понятия не имеет где муж. Вон оно как всё обернулось-то…
— Зайдёшь? — спросила жен щина.
— Да незачем, — отказался Иван. — Не был ведь у вас никогда.
— А как ты вообще узнал, где брата искать?
— От матери давно уже узнал, где вы живёте.
— А-а! Как она?
— Нормально. Слава Богу! Ладно, Светлана, пойду я.
— Может, передать что Фёдору, если появится?
— Скажи, что я искал его. И найду обязательно.
Иван развернулся и зашагал прочь. А встревоженная женщина ещё долго смотрела ему вслед.
— Мама, а зачем дядя приходил? — спросила Алёнка.
— Папу искал.
— А папа больше не придёт к нам?
— Не знаю, Алёна. Пойдём домой.
Спустя пять дней после разговора с матерью и супругой, Андрей Николаевич провожал свою семью.
Как он и предполагал, дети не скрывали радости от возможности уехать в милую им заграницу. Жена тоже повеселела. Лишь Мария Евгеньевна была печальна. Искреннее огорчение матери очень согревало Савельева на пронизывающем ледяном ветру.
Неподалёку на взлётно-посадочной полосе замер военный транспортник. Рейс шёл на Москву. С местами помог, как и обещал, Воронков. Он тоже летел по делам этим бортом, и взялся уже в столице поспособствовать семье Андрея Николаевича с вылетом зарубеж.
Савельев гнал от себя мысли о том, что только мать переживает разлуку с ним. Но было очевидно, жена и дети не скрывают желания поскорее забраться в тёплое нутро самолёта. Прощание с ними получилось коротким и сухим, будто расставались на пару дней. Мать задержалась дольше. Она смаргивала слёзы, выступавшие вовсе не из-за холодного ветра, и просила сына прилетать поскорее.
Наконец, все улетающие потянулись к самолёту.
Андрей Николаевич напоследок пожал руку Воронкову, ещё раз обещавшему всё организовать. Потом сел в машину командарма, окунувшись в тепло салона и благородный запах кожи, и сказал водителю возвращаться в посёлок.
Фёдора сначала держали в военной комендатуре, а потом перевели в подвал городского УВД, где допрашивали и избивали. Однако смертным боем не били, костей не ломали. Больше оказывали психологическое давление с причинением физической боли. Спать и есть не давали, в туалет водили редко. Ломали методично и профессионально. Трошин чувствовал, надолго его не хватит. Сломался он на четвёртый день после задержания. Буквально под диктовку написал явку с повинной, взяв на себя ограбление автолавки, убийство часового и кражу его оружия. После этого ему дали поесть и разрешили поспать.
Фёдор ел жадно, почти по-собачьи глотая тёплую массу горохового супа прямо из миски, держа её мелко трясущимися от стресса руками у самого лица, заросшего м ногодневной щетиной, осунувшегося и посеревшего от недосыпа.
Следак с презрительной полуулыбкой смотрел на него, а Трошин улыбался в ответ жалко, забито, заискивающе и виновато глядел покрасневшими глазами с воспалёнными веками. И глотал, глотал, толком не прожёвывая, едва не давясь.
Потом из кабинета его отвели в камеру, где Фёдор рухнул ничком на нары с одной только мыслью: «Будь что будет. Устал я…»
Иван продолжал жить у Натальи. Потихоньку, его заботами она отошла и стала даже улыбаться. Но женщину очень тревожило отсутствие дочери. Иван тоже переживал за пасынка. Они понятия не имели, где и у кого устроились дети, что с ними, как и чем живут. Не случилось ли, не дай Бог, беды во время артобстрела. Да и вообще, мало ли что могло произойти с молодыми и неопытными в такое тяжёлое время!
Дни шли за днями. Страна обреч ённо замерла в ожидании неизбежного — военные активно готовились к боевым действиям. Армия окончательно разделилась. На западе федералы смогли справиться с оппозиционерами и восстановить свою власть, а вот часть Сибири и весь Дальний Восток перешли под влияние мятежников. Неблизкою была Москва, её ослабевшая рука не могла дотянуться до дальних провинций и рубежей.
Ракетные войска стратегического назначения, военно-морские силы, авиация, пограничники подчинялись уже не единому командованию. Все инакомыслящие из служивых затаились подобру-поздорову, а если не желали поступиться своими принципами, были расстреляны как изменники. Уже давно никто ни с кем не церемонился. Никаких показательных и громких процессов, никаких правозащитников и скандалов в прессе. Всё делалось быстро, по-простому и оттого страшно.
При этом, и федералы, и оппозиционеры козыряли доставшимся стратегическим потенциалом, как элементом взаимного сдерживания. Каждый понимал: с тоит только начать — и всё, делить уже будет нечего, да и некому. Вся страна превратится в ядерную помойку.
И по странному стечению обстоятельств — чего только не бывает на войне! — совместно грозили внешним супостатам, облизывающимся на ослабевшую Россию: мол, только суньтесь — зубов не досчитаетесь. А мы тут сами разберёмся без вашей сучьей демократии.
Однако ж политика дело грязное, об этом не знают лишь самые наивные. Посему обе стороны не чурались помощи извне, дополнительно наращивая ударный потенциал.
Города и веси с молчаливого разрешения властей наводнили иностранные военные советники и специалисты. Повсюду шныряли шпионы под видом журналистов; террористы и религиозные фанатики под мирной личиной; наёмники, особо не скрывающие чем зарабатывают на хлеб; прочие мрачные типы и авантюристы, желающие погреть руки на чужом костре.
Противники остро нуждались не только в силовой поддержке со сторон ы, но и в политическом признании легитимности своей власти. И не только оппозиционеры. Федералам поддержка нужна была не меньше, дабы в глазах мирового сообщества выглядеть на уровне.
Впрочем, мировое сообщество лихорадило не меньше. Повсюду стреляли, взрывали, лилась кровь. Наверное, ещё и поэтому расколовшуюся Россию особо не трогали, предпочитая снабжать оружием и ждать, когда она сама себя уничтожит…
Основная линия противостояния пролегла по бассейну Енисея в южной и центральной его части, не углубляясь слишком на север, где непреодолимой преградой стояла глухая тайга, а за ней раскинулась бескрайняя тундра до самого Заполярного круга и дальше до студёного моря.
Позиции противников странно перемешались по обоим берегам реки на большом её протяжении так, что при желании одни могли свободно зайти в тыл другим. Но почти полное отсутствие дорог, особенно на север от Красноярска, очень затрудняли такие манёвры.
Ближе к мегаполису боестолкновения происходили регулярно: через федералов то и дело прорывались целые подразделения во главе с офицерами и верными подчинёнными из тех, что не разбежались и не перешли на сторону прежней власти. То же самое случалось, когда от оппозиционеров уходили войска, оставшиеся верными федералам.
Одиночек, коих на самом деле оказались толпы, тоже хватало. Они пробирались то с запада, то с востока, как когда-то на Дон устремлялись офицеры и сочувствующие зачинавшемуся белому движению. Проникали тихо, под разными предлогами. Те, что не могли вразумительно объяснить цель своего перемещения в столь сложное время, шли обходными путями. В основном ходоками заделались всякие идейные авантюристы, не желающие признавать установившуюся в их регионе власть. Среди разномастной толпы одиночек попадались сбежавшие из мест заключения уголовники, либо скрывающиеся от розыска ещё не осужденные преступники.
Мужчин призывно го возраста просочившихся через кордоны федералов или оппозиционеров, «забривала» принимающая сторона. Среди мобилизованных всяких хватало. Всех принимали, возведя процесс едва ли не в степень. Дескать, смотрите все: люди сами отказываются от навязанной им власти, идут к нам и вступают в наши доблестные ряды! Да, страна пока разделена. Но наша самоотверженная борьба поможет обновлённой России вновь объединиться и создать справедливое общество без обнаглевших олигархов, без униженных и забытых своей родиной простых граждан.
Гребли всех подряд, формируя бригады, соединения и фронты, что оказалось непросто. Люди, не привыкшие к столь жёстким условиям, подчинялись неохотно, ставя под сомнение и даже игнорируя приказы офицеров, особенно нестроевых. Те, призванные из запаса, толком ничего не умели, но истово желали командовать. Порой подобное желание выходило им боком: то и дело горе-командиров убивали исподтишка. И концов не найти. А иной раз убивали открыто, цинично, на глазах у всех: дескать, плевать, что со мной будет потом, но тебя я грохну…
Ситуация сложилась аховая, причём с обеих сторон. Этакое воинство напоминало настоящую грабь-армию и иначе чем на пушечное мясо никуда не годилось. В конце концов, сначала оппозиционеры, а затем и федералы издали похожие приказы о расстреле всех смутьянов. Суровые меры быстро подействовали, но противники всё равно не были готовы к настоящей большой войне. Самые прозорливые и опытные понимали: в первых же серьёзных боях потери будут огромными.
В жуткой неразберихе мутной волной захлестнувшей страну от края и до края было много непонятного, неправильного, абсурдно противоречивого и вредного. То и дело всплывала скандальная информация о неких заграничных счетах кого-нибудь из верхушки оппозиции или федеральной власти, наплевавших на свою родину и на соотечественников. Предатели прогибались под чужие интересы неведомых и очень влиятельных сил, желающих гибели России.
Много плавало грязи в этом мутном потоке. Очень много. Но каки е глобальные перемены и революции вершились чистыми руками?
Наступила зима.
Красноярск замерзал. В квартирах усилился холод — отопление было слабое. Вспыхнули массовые простудные заболевания. Больницы и поликлиники не справлялись с наплывом больных.
Город по-прежнему подвергался артобстрелам и ракетным ударам. Стратегическая авиация федералов серьёзно повредила Красноярскую ГЭС, электроэнергию она вырабатывать перестала. В образовавшуюся в плотине яму с рёвом хлынула вода. Ниже по течению Енисей вышел из берегов и подтопил часть города. О потопе ещё и не ведали, а крысы уже лезли из всех щелей. Люди увидели почерневшие улицы от миллионов бегущих в никуда грызунов, и поняли — идёт вода… Но никто не ожидал, что такая большая. А ночью она пришла почти мгновенно. Очень многие, не успев проснуться и хотя бы попытаться спастись, утонули в своих квартирах. Мужчины, женщины, дети, домашние животные так и остались там, плавая под потолками среди кучи вещей и утвари, распухшие, в стылой воде, стремительными потоками несущейся по городским улицам…
Вместе с Енисеем выплеснулась из берегов, растеклась в своих низовьях речка Кбча, рассекающая город извилистой лентой.
Начались спасательные работы, но из-за сложной ситуации проходили они кое-как, и жители были вынуждены сутками ждать помощи.
Ропот недовольства тут же выплеснулся в открытый протест, граждане потребовали принять меры к прекращению обстрелов или выпустить из города хотя бы пожилых людей, женщин и детей, раз мужчин в массовом порядке мобилизовали и им нельзя покидать Красноярск.
Переговоры с федералами заняли пару недель. В результате желающим покинуть пределы города разрешили это сделать. Через специально созданные фильтрационные пункты потянулись вереницы беженцев нагруженных чемоданами, сумками, котомками с разным скарбом.
Ушли многие, но и осталось немало тех, кто уходить не пожелал.
Федералы демонстративно взяли на себя весь труд по размещению беженцев в большом палаточном городке, дабы показать свою заботу о простых гражданах. Эту показную заботу они ставили себе в заслугу, будто не разрушали плотину, не обстреливали мегаполис, не убивали мирных жителей. Политика двойных стандартов процветала и здесь…
Красноярск, скованный крепким холодом, заледенел. А стремительные потоки воды никак не схватывались, лишь немного обрастая ледяной коркой по стенам зданий, вдруг ставших многочисленными полузатопленными островками. Морозный туман от воды клубился над домами и почти не рассеивался, повисая повсюду белыми хлопьями изморози.
Когда чуть отпускало, задувал пронизывающий ветер и ненадолго разгонял белесую муть, мёл по незатопленным промороженным улицам снежную пыль, швырял её в невесёлые окна и тёмные подъезды, хлопал старыми дверями, засыпал бронетехн ику, военные автомобили и нахохлившихся хмурых солдат.
Этот ветер предвещал страшную бурю, дикой разрушающей силой идущую на несчастливую Россию.
Май, 2017 год. Восточная Сибирь, окраина города Красноярска, линия обороны войск Объединённой Оппозиции.
Иван Никитин вместе с другими солдатами поредевшего взвода сидел в почти разрушенном бесконечными обстрелами здании.
На всей улице не осталось ни одного целого строения. Закопчённые, обвалившиеся стены, чёрные зева оконных проёмов и подъездов, таящие смерть. Разбитые здания как гнилые зубы торчали по всей улице, изъеденной воронками взрывов, заваленной обломками кирпичей, кусками асфальта, бетона, вывороченной землёй вперемешку со щебнем и всяким мусором. Там и сям стояла уничтоженная бронетехника, обреч ённо лежал сбитый сгоревший вертолёт.
Бои шли тяжёлые. Фйдеры [9 — Презрительное название федералов солдатами войск Объединённой Оппозиции. В свою очередь федералы называли своих противников опόзерами.] рвались в город. Уже было ясно, через день-два они зайдут с этой стороны, как на других направлениях, где углубились довольно далеко, активно закрепляя успех наступления.
От всего батальона, где воевал Иван, осталась едва ли половина. Они держались уже восьмой день. Приказа отступать не было, никто не знал, помнит ли о них командование или уже считает погибшими. А может, просто наплевало на солдат с высоты своих постов: мало что ли мужичья на Руси?
Боеприпасы кончались. Но решимость бойцов — израненных, измученных жаждой, недоеданием, недосыпом, артобстрелами, яростными атаками федералов, звериной злобой рукопашных свалок — только крепла. По флангам поредевшего батальона федеры сумели просочиться довольно глубок о, отрезав оппозиционеров от основных сил. Теперь до своих можно было прорваться только с боем, врукопашную. Но, наверное, даже по приказу отсюда никто не ушёл бы. Оборона этих развалин стала делом принципа.
Некоторые бойцы были сильно простужены ещё с холодов и надрывно кашляли. Отзвуки раздирающего горло и грудь кашля терялись в большом холле. Повышенную температуру сбить удавалось не всегда, таких слегших отправляли в госпиталь, пока была возможность. Теперь больные оставались на позициях. Иные так и умирали в горячечном бреду вместе с тяжелоранеными.
Иван слушал неспешные разговоры соседей. Даже не разговоры, а так — мысли вслух, короткие высказывания. Солдаты говорили о разном. О войне совсем мало. Чаще всего бойцов беспокоило отсутствие информации о своих семьях.
Немыслимый парадокс этой войны состоял в том, что у многих родственники находились за городом — вышли через фильтрационные пункты, тогда как мужья защищал и его, воюя с теми, у кого в тылу были самые близкие и родные.
По этой причине дезертирство поначалу носило повальный характер. Непривычные к жёстким армейским порядкам люди зачастую не хотели подчиняться абсурдным и идиотским, по их мнению, приказам. Они рвались к своим семьям, не думая о том, что за дезертирство в военное время полагается расстрел. Не верили просто в это. Командованию пришлось пойти на столь суровую меру и на создание штрафных частей. Это подействовало.
У федералов, по слухам, дела шли не лучше, там тоже расстреливали и тоже были сформированы такие подразделения почти одновременно с оппозиционерами — в начале марта семнадцатого года, как раз в самый разгар первых боёв.
Когда штрафники схлёстывались друг с другом, резня была особо зверской. В обычных частях пленных почти не брали, а если захватывали, то стреляли, и всех делов. А уж штрафники и вовсе не щадили ни себя, ни врага.
Бол ьшую надежду оппозиционеры возлагали на внешнюю помощь. К Красноярску ещё зимой стянули серьёзные силы, сформировали два фронта: Юго-восточный и Северо-восточный. Начались затяжные позиционные бои с первым Восточным и вторым Восточным фронтами федералов, сумевших всё же обложить город почти со всех сторон, исключая, пожалуй, самые малопроходимые участки — через отроги Саян.
У Никитина от тупой боли постоянно ныла левая рука в районе локтевого сгиба. Пуля четыре дня назад прошла по касательной, не задев, к счастью, ни сустава, ни других костей, ни кровеносных сосудов с сухожилиями. Иван в таких подробностях думал о своём лёгком ранении потому, что вдруг по-настоящему осознал, насколько уязвимо человеческое тело: маленький осколок, кусочек металла мог стать роковым. Он помнил, как руку заливала кровь. Его кровь. От её обилия Ивану стало страшно. Именно тогда он понял очевидное — что тоже состоит из плоти и крови, как и все остальные. Странным было осознание. Но в эт ой чёртовой, никому не нужной войне всё выглядело странным и противоестественным. Вот хотя бы эти развалины. Разве можно было представить ещё три-четыре года назад, что здесь закипят тяжёлые бои? Война всегда шла где-то далеко на Кавказе и вдруг пришла сюда во всех своих уродливых проявлениях. Никитин помнил, что ранее несколько раз ходил по этой улице, совершенно ничего не опасаясь. А теперь в каждом оконном проёме, за каждым углом полуобвалившихся зданий, за любой кучей осыпавшейся кирпичной кладки могла притаиться в терпеливом ожидании смерть. Попробуй сейчас пройдись по безопасной когда-то улице — мигом свинцом нашпигуют, дуршлаг из тела сделают.
Противников разделяло метров двести. И это расстояние в условиях городского боя являлось условным. В иных местах враги сидели в соседних подъездах или на разных этажах, выжидая удобного момента для нападения.
Трупы никто не убирал. Их было очень много, а миномётная долбёжка и артобстрелы разносил и тела погибших в кровавые ошмётки, отчего по округе стояла густая вонь.
В местах рукопашных стычек убитые вообще лежали внавалку. Побеждённые отходили, а победители старались закрепиться на этом участке до очередной смертельной драки. Порой такие позиции за сутки переходили из рук в руки по несколько раз.
Светало.
Артобстрел утих со вчерашнего вечера. Миномёты тоже помалкивали. На позиции легла тишина, от которой уже успели поотвыкнуть. От неё становилось ещё тревожнее. Не к добру такое затишье. Знать, федеры с силами собираются, — решили оставшиеся офицеры поредевшего батальона. Да и любой рядовой понимал это.
Никитин сидел на бетонном полу, привалившись спиной к прохладной кирпичной кладке. Раннее майское утро задалось холодным, да ещё пол и стена вытягивали из тела тепло. Но лишний раз шевелиться не хотелось: какая разница — тепло, холодно, всё одно помирать скоро… Помощи нет, а федеры лезут нап ролом.
Чтобы отвлечься от невесёлой действительности, Иван погрузился в размышления. Да только и они не поднимали настроение. Он с горечью думал о том, что в его жизни поводов для радости почти не было. Почему так — кому-то всё самое светлое, а кому-то сплошная чернуха? Этот вопрос часто донимал Никитина, и однозначного ответа не находилось.
На жизненных перепутьях Иван отчего-то всегда сворачивал не туда. Иной раз по своей воле, но чаще по воле других — сильных мира сего. Вот и сейчас они определили путь не только для него, но и для всей страны. Эти сволочи, уверовавшие в свою безнаказанность, не поделили власть и финансовые потоки, а он и такие же простые люди вынуждены расплачиваться жизнями за чужую жадность, подлость, цинизм…
Разве не абсурд, когда противник защищает от него же родную мать, старшего брата с семьёй, жену с дочерью и приёмным сыном? И Наташа тоже там с Ксенией! Получается, он воюет против них?! Хо ть Ромка на одной стороне с ним, уже хорошо. Такое может только в дурном сне присниться, а наяву произойти в России — проклятой Богом стране…
Надо же, Роман ещё раньше на фронте оказался! Наверное, совсем серьёзным стал.
Иван вспомнил, как однажды, вернувшись с работы, встретил в квартире Ксению. Она-то и рассказала о Ромке. А утром ушла следом за матерью. И правильно. Вон оно что творится-то в городе! Только где же они теперь, как их разыскать, когда всё закончится?
Мысли, как воробьи с ветки на ветку, перепрыгнули на воспоминания о Наташе.
Иван со стыдом признавался себе, что о жене думает меньше и без теплоты в душе. Нет, не разлюбил он Елену, просто она всегда была где-то рядом — тихая, молчаливая, верная. И привычная. А Наташка снова ворвалась в его жизнь, перевернув всё с ног на голову. С Натальей он почувствовал, что счастье может быть другим — не просто тихим и размеренным, а сумасшедшим, ко гда каждый день наполнен столькими эмоциями, сколько не будет за год тихого семейного быта.
Он действительно потерял голову. Да так потерял, что о семье позабыл, с сыном приёмным рассорился. Теперь уже, наверное, и Елена знает всё. О-хо-хо… Каково ей узнать такое? И ведь случилось это благодаря назревавшей войне! Тут и кино никакого не надо, реальность куда как удивительнее.
Наташа Малиновская… Чудесная женщина! Короткой оказалась их совместная жизнь и выпала она на трудное время. Но если б не предвоенные невзгоды, не было бы этих светлых и в то же время непростых дней и сумасшедших ночей.
Иван припомнил один из многих разговоров, когда Наташа бывала рядом, на расстоянии вытянутой руки, а то и ближе, и можно прикоснуться к ней, и чувствуется её лёгкое дыханье. Когда глаза в глаза, светящиеся от общего счастья на двоих, когда ничто не имеет значения, отходит в сторону и меркнет под этим особым светом взаимной любви.
В тот раз они разговаривали о том, что было бы здорово вот так взять и поехать, например, в Таиланд. Наталья бывала там неоднократно и не видела в этом ничего особенного. Подумаешь, Таиланд! А Иван за границей вообще не бывал, у него даже загранпаспорта не было. Но это не важно: для мыслей и воображения границ не существует. Они мечтали о далёком и недостижимом теперь тридесятом королевстве — райском уголке в грешном мире.
Наташа мечтательно произнесла:
— Даже не верится, что в этот самый момент, когда здесь творится немыслимое и стоит лютый холод, есть совсем другая жизнь. Вот в этот самый момент, представляешь, Ваня, плещется тёплое море, греет солнце, всё кругом яркое и особенное.
— Да! Слоны, обезьяны, бананы, — не очень удачно поддержал разговор Никитин.
Впрочем, он говорил искренне. И женщина оценила это, улыбнувшись.
— Там можно было остаться и заняться своим бизнесом, — продолжила Наталья немного грустно. — Возможность для этого имелась. Нужно было только решиться. Но отчего-то именно тогда хотелось домой, в свою Сибирь, чтоб снег скрипел под каблуками, чтоб синее небо и яркое солнце, а мороз обжигал лицо…
— А давай, и вправду уедем туда, как всё закончится? — предложил Иван. — Откроешь свой бизнес, я стану помогать.
— Давай! — легко согласилась женщина. — Только там сезоны дождей бывают. Ты любишь дождь?
— Не знаю… Иногда — да, — неуверенно ответил Никитин.
— Там они льют целыми днями, не переставая, — будто пытаясь напугать его, произнесла Наташа с лёгкой улыбкой.
— Ну и что, — беспечно ответил Иван. — Мы будем жить на берегу Индийского океана…
— Там Сиамский залив и два моря, — опять улыбнулась Наталья.
— Тогда на берегу моря. Будем встречать рассветы и провожать закаты.
— Это правда будет в нашей жизни, Ваня? — грустно спросила женщина.
— Правда, Наташа.
Женщина потянулась к нему. Иван обнял её и прижался губами к щеке.
Такие минуты стали лучшими в его жизни. Чтобы они длились вечно, он не пожалел бы ничего. Но чаще бывало наоборот: унылая и тревожная явь заполняла собою всё, не оставляя даже крохотного места для лучика надежды. В такое время Наталья уходила в себя и постоянно мучилась неизвестностью о судьбе дочери.
Мысли опять перепрыгнули на другое. Иван вспомнил, как однажды утром собрался на работу и вышел на улицу, где увидел большое скопление людей. Все что-то наперебой говорили. Это напоминало недавние митинги и шествия. Их не случалось с того времени, как военные установили хоть какой-то порядок в городе. А с началом обстрелов люди вообще не рисковали собираться в таком количестве.
Никитин глянул на наручные часы и решил, что время ещё есть, дойти успеет. Ему хотелось понять, чего собравшиеся так галдят.
Все наперебой говорили, говорили, говорили. Большинство не слушали друг друга или только делали вид, что слушают, тут же начиная говорить о своём.
Иван быстро понял: прорвало гидроэлектростанцию, разбомбили, скорее всего, как и все городские мосты, перекрыв возможность свободного перемещения с одного берега на другой. Енисей вышел из берегов и подтопил многие дома. И это только начало. Федералы специально хотят разрушить ГЭС, чтобы утопить всех. Жди теперь беды, волна придёт почище любого цунами, ведь высота плотины больше ста метров…
Собравшиеся были напуганы, состояние у всех почти паническое. На крышах соседних домов уже появлялись жильцы. Дескать, мы готовы к цунами.
Никитин быстро вернулся домой и рассказал Наталье всё. Женщина едва не впала в истерику от страха за дочь. Неизвестность о судьбе детей пугала сил ьнее собственной смерти. Где они, что с ними, почему до сих пор не дали о себе знать?!
Вскоре по громкой связи гражданской обороны объявили — большой воды не будет. Необходимо сохранять спокойствие.
Оставалось верить на слово. Люди потихоньку расходились, всё ещё встревоженные, ждущие беды. Никитин заторопился на работу. Он всё равно опоздал, но надеялся, что обойдётся, начальники ведь тоже в этом городе живут, так что повод и в самом деле уважительный.
Опять началась жизнь в темноте. Поскольку плотину повредили, и без того подававшаяся с перебоями электроэнергия вовсе пропала. Город вновь погрузился во мрак. Водозаборные станции затопило, появились проблемы с подачей питьевой воды, к тому же батареи были едва тёплыми. Холод в квартирах стоял собачий. И так день за днём, неделя за неделей. Простудные заболевания косили жителей будто чума. Многие умирали в квартирах, никто не выносил тела — либо не знали, либо некому было заниматься этим. Благо, что стояли морозы, мёртвые не разлагались…
На улицах тоже часто умирали. Тела подолгу лежали неприбранными. Рук на всё не хватало, да и опять же никто толком не занимался этой проблемой. Другие ходили равнодушно мимо. Люди и без того особой добротой не отличались, а при такой жизни и вовсе душой очерствели.
Иван и Наталья перешли в самую маленькую комнату квартиры, закрыли все щели и находились в ней постоянно одетые. Даже в ледяную кровать ложились в одежде, снимая только верхнюю.
Женщина впала в депрессию. Её салон красоты опять опустел. Она уже ни на что не реагировала, словно перестала жить, осунулась и будто постарела. Иван никак не мог вывести её из этого состояния. Ему было легче. Он умел ждать. Научился за годы неволи.
Как-то, вернувшись с работы, Никитин застал женщину очень возбуждённой. Глаза её лихорадочно блестели. Иван решил, что она заболела, но Наталья сказал а, мол, знакомые видели, как Ксения уходила из города через фильтрационный пункт.
— Иван, я должна найти её. Говорят, за городом организован палаточный лагерь. Там наверняка ведётся учёт всех беженцев. Я завтра пойду туда.
— Хорошо, Наташа, конечно надо идти. А про Ромку моего говорили что-нибудь?
— Нет, про Ромку ничего не слышала.
Женщина сникла.
Чтобы вернуть её в прежнее настроение, Никитин сам ответил с преувеличенной бодростью, в душе ничуть не веря себе:
— Наверное, тоже ушёл с ней. Я слышал, подростков мальчиков выпускают. А он по виду никак не тянет на совершеннолетнего. Вряд ли он тут один останется. Скорее всего, с Ксенией осядет в этом палаточном городке. И слава Богу! А то эти обстрелы кого хочешь с ума сведут.
— Почему она мне ничего не сказала? Почему?.. — с отчаянием произнесла женщина и после долгой, томительной паузы добавила уставшим голосом: — Вань, ты поешь там. Я талоны сегодня отоварила…
Наталья опять сникла, будто спряталась ото всех.
Утром она быстро собралась в дорогу.
Иван проводил Наташу, сколько смог: спешил на работу, дальше провожать не пошёл. Они какое-то время постояли на пронизывающем ветру.
— Вань, ты выходи тоже при первой же возможности. Здесь нельзя оставаться, этот город стал чужим для всех, — с каким-то отсутствующим видом произнесла женщина.
— Да, я постараюсь. Обязательно постараюсь, — ответил Никитин, понимая, что его-то точно никуда не выпустят. Он, как и все мужчины призывного возраста, должен защищать интересы Объединённой Оппозиции. За него как всегда всё решили и определили.
Потом женщина пошла по засыпанной снегом улице, а он смотрел на её хрупкую фигуру — понурую, совсем не похожую на прежнюю красивую фигурку юной и задорной Наташки Мал иновской…
Вдруг Наташа повернулась и быстрым шагом начала возвращаться.
Никитин поспешил ей навстречу.
Они крепко обнялись, будто не виделись очень давно.
— Что, Наташа, что? — волнуясь, спросил Иван.
— Ваня… Ты только возвращайся, ладно? — истово прошептала она.
— Конечно, Наташа, конечно! Я обещаю, — тихо и убеждённо ответил он.
Женщина немного отстранилась, не разжимая объятий, глядя тревожно глаза в глаза. Потом опустила руки, круто развернулась и пошла, не оглядываясь более.
Иван смотрел ей вслед, а после, тяжело вздохнув, пошёл оборонять город от супостата, защищавшего от него самых близких ему людей…
Наташа прошла всего-то пару кварталов, как вдруг начался очередной артобстрел.
Её убило сразу, прямым попаданием.
Ничего этого Иван не видел и не знал о смерти Натальи. Он поспешил на работу, опасаясь, как бы обстрел не сместился в его сторону. С этой минуты он стал жить ожиданием новой встречи, совсем не представляя, как объясниться с законной супругой, к коей тоже испытывал если уже не любовь, то чувство сильной привязанности, уважения, заботы, признательности. Привычки, в конце концов.
Никитин вздохнул, поглаживая левую ноющую руку, посмотрел по сторонам и опять прикрыл глаза, уносимый потоком воспоминаний.
В конце февраля вода начала спадать, а к середине марта Енисей вернулся в своё русло. Город обстреливали уже беспрестанно.
Военные, наученные горьким опытом, рассредоточились по всему мегаполису, поэтому какого-то значимого урона обстрелы им не наносили. Потери, конечно, были. И среди гражданских тоже. Это до крайности нервировало людей. Поток беженцев увеличился. Мужчин призывного возраста по-прежнему из города не выпускали.
Ник итина поставили под ружьё в конце марта. Его, как и многих мужиков, забрали прямо с работы. Они только-только закончили с укреплением очередной окопной линии, коих по городу нарыли во множестве, превратив улицы в сплошные ходы сообщений. Работа была тяжёлой и малопонятной: зачем столько окопов? Кто в них сидеть будет? Всех городских мужиков загонят?
Так и получилось. Вместе с регулярными войсками, вошедшими в Красноярск ещё до его осады, мобилизованных мужчин из рабочих перевели в ополчение — причём, добровольное, с нажимом повторяли власти! — и начали формировать по подразделениям. Вооружили автоматами и даже переодели в военную форму. Выдали бронежилеты, каски и прочую солдатскую амуницию, благо её было вдосталь: в город, пока его не обложили, со складов Минобороны везли всё.
От воспоминаний Никитина отвлёк шум и злые голоса. Он нехотя открыл глаза и посмотрел в ту сторону.
Разведчики гнали перед собой пятерых пленных федеров — молодых мужиков не старше сорока лет. Руки у них были связаны за спиной. Понурые пленные торопились, подталкиваемые прикладами в спины и пинками куда придётся.
Взводный — мужик лет сорока пяти, обратился к разведчикам:
— Допросили уже?
— Ага, — ответил за всех один. — Даже «колоть» не надо было, сами всё выложили. Только они всё равно мало знают.
— Нахрена вы их сюда привели? — недовольно спросил взводный.
— Так пленные же…
— И кого я поставлю охранять этих архаровцев? У меня людей и так не хватает. Ведите их в штаб батальона.
Разведчики погнали пленных дальше, переходами из помещения в помещение, через проломы в стенах, используя любую возможность, чтобы не выходить на открытое место и не попасть на прицел снайперу, засевшему где-нибудь в удобном местечке.
Никитин уже не сомневался, как с пленными поступят дальше. Пару недель назад он стал свидетелем расстрела большой группы федеров — человек сто, не меньше. Видел расстрелы он и до этого, но в таком количестве — впервые.
Лейтенант, приведший тех пленных, отошёл от своих солдат, направивших автоматы на федеров, понуро стоящих в колонну по три. Подошёл к полковнику на доклад. Тот как раз сытно пообедал и пребывал в прекрасном расположении духа.
— Куда их, товарищ полковник? — спросил лейтенант, доложившись.
Старший офицер пристально посмотрел на подчинённого и медленно повёл головой в сторону вырытой траншеи.
Лейтенант неуверенно произнёс:
— Они пленные, многие ранены.
Полковник ответил обыденно, будто не о людях говорил, а о каких-то неодушевлённых предметах:
— В гражданской войне пленных не бывает, лейтенант. К слову, р аненых тоже. Есть ещё не убитые. Исполняйте.
Молодой офицер взял под козырёк и нейтрально произнёс:
— Слушаюсь!
Затем чётко развернулся и пошёл к своим солдатам.
Иван видел, как помрачнело и окаменело лицо лейтенанта.
Никитин уже вдосталь насмотревшийся на зверства своих и федеров, уставший от бессмысленной жестокости, отрешённо подумал:
«Зачем? Ну, зачем?..»
Федералов подводили к траншее по десять человек, выстраивали в шеренгу лицом к расстрельной команде и стреляли методично, как на конвейере…
Некоторые из пленных упирались и даже плакали, таких избивали и волокли к траншее, а иных, никак не желающих идти, стреляли на месте. А после волоком тащили и сбрасывали вниз. Большинство шли сами в мрачном, достойном спокойствии, сохраняя выдержку в последние минуты жизни…
Потом убитых и недостреле нных, не добивая, закидали землёй. Из этой полузасыпанной траншеи ещё двое суток доносились глухие болезненные стоны… Поговаривали, что и земля там шевелилась…
Взводный проводил взглядом разведчиков и отвернулся равнодушно.
Иван знал, что тот своё время окончил обычный институт с военной кафедрой и даже послужил в армии летёхой. А потом всю жизнь токарил на заводе, хоть и имел высшее образование. Токарям платили хорошо, как он сам пояснял в разговорах.
К нему обращались по-простому — Михалыч. От всей его по-мужицки основательной фигуры веяло уверенностью и внутренней силой. Бойцы слушались своего командира и уважали за спокойный и твёрдый характер. Он никогда не орал и не требовал от подчинённых никакого соблюдения устава. Всё по-простому, обыденно, как в жизни. На таких мужиках веками держалась Русь.
Взводный аккуратно высунулся в нижнем углу оконного проёма, рассматривая в бинокль позиции федерало в.
— Кубанские казаки пришли, — сообщил он напряжённым голосом.
— Ты почём знаешь, что кубанские и вообще казаки? — спросил кто-то.
— Флаг их вижу. А в остальном обычная экипировка.
— А ты чё, во флагах разбираешься?
— Видел просто уже их, вот и знаю, — спокойно пояснил взводный. — Серьёзные мужики, крепко воевать могут.
— Ну, щас споют, значит, — невесело пошутил кто-то.
— Ага. Распрягайте хлопцы коней, — подхватил другой мрачно.
— У них там поп свой ходит. Молятся они, что ли? — с сомнением в голосе произнёс Михалыч.
«На драку мужики настраиваются, — подумал Никитин. — Нам бы тоже не мешало помолиться, попросить об отпущении грехов…»
Иван сдержал тяжкий вздох, в который уже раз проверил содержимое магазина, хоть и знал наверняка — полон. И в разгрузке есть три штуки. Хватит минут на пятнадцать боя, если не палить со всей дури. А потом… Да что гадать? Потом будет потом. Может, успеет забить рожки новыми патронами, может нет…
Вдруг грохнули первые взрывы начавшейся артподготовки. Так бывало почти перед каждой атакой федеров. Земля качнулась будто живая, развалины содрогнулись, откуда-то сверху посыпалась пыль.
— В подвал все! — громко скомандовал взводный.
Его голос совсем потонул в грохоте.
Но солдаты уже и сами поспешили вниз.
Подвал был обычным, особо рассчитывать на него не приходилось, но всё лучше, чем совсем ничего. Всякий раз при таких обстрелах Никитин думал только об одном: если случится прямое попадание, накроет всех, этот подвал станет братской могилой. Наверное, и остальные думали о том же — выражения лиц тревожные, глаза даже в темноте поблескивали от страха, дыхание учащённое…
Грохотало и качало землю ещё минут пять. Тишина наступила как всегда неожиданно. Бойцы оставались на месте, гадая — всё или нет. Вроде бы всё…
— По местам! — подал команду Михалыч.
Все потянулись наверх, разбегаясь по обширному помещению первого этажа, наполненному пылью и дымом, насыщенному особым резким запахом, остающимся после взрыва, отчего слезились глаза и щипало в носу. Некоторые чихали, ругаясь лениво.
Иван, смаргивая слёзы, прильнул к своему оконному проёму, аккуратно высовываясь, осматривая разрушенную обстрелами улицу, где тоже всё заволокло пылью и дымом. Но вот, там и тут из пыльно-дымовой завесы начали появляться фигурки солдат. Они короткими перебежками, пригибаясь, быстро перемещались от укрытия к укрытию. Их становилось всё больше. Те самые кубанцы, что молились перед боем.
— Идут! — крикнул кто-то.
Но все уже и сами увидели.
— К бою! — приказал громко взводный.
«Ну, идите сюда, касатики, идите», — подумал Иван, чувствуя как заколотилось сердце.
Учащённое сердцебиение давно стало привычным и не мешало стрелять. Страх всегда холодом обволакивал сознание, и только силой духа удавалось подавлять панику, пусть не совсем, но этого хватало, чтобы не побежать прочь, сломя голову.
— Огонь!!! — крикнул Михалыч.
Тут же со всех сторон затрещали короткие автоматные выстрелы. И чуть длиннее и басистее — пулемётные.
Никитин бил короткими, быстро перемещая автомат от цели к цели. Где-то попадал, определяя это по пыли, выбиваемой пулями из одежды врагов. Где-то мазал. Но фигурки всё равно падали, спасаясь от прицельного огня. Потом поднимались и бросались вперёд.
В ответ федералы вели интенсивную стрельбу. Пули глухо и страшно стукали в стены, залетали в оконные проёмы, яростно вгрызаясь в дальнюю стену, выбивая из кирпичной кладки к расноватую пыль, тут же растворявшуюся в старой пылевой взвеси.
Вдруг в какой-то момент кубанцы перестали стрелять, но продолжали быстрыми перебежками перемещаться вперёд.
Бойцы взвода не сразу осознали, что огонь федеров прекратился. Они ещё вели пальбу по казакам, а потом автоматы и пулемёты тоже замолчали. Повисла тишина, лишь издалека доносились отзвуки стрельбы и грохот взрывов большого боя за город, ставшие настолько привычными, что их почти не воспринимали.
Молчаливое наступление продолжалось. Молчали и оппозиционеры, наблюдая за приближающимся противником.
Вдруг кто-то удивлённо-озлобленно бросил в тишину:
— Да они врукопашную хотят!
«Получат, раз хотят», — стиснув зубы, подумал Иван.
— Пошли, мужики! — по-простому, будто звал на мирную работу, произнёс Михалыч.
Все зашевелились, поднимаясь, всматриваясь напряжённо, выискивая «своего» врага.
Послышалось разноголосое яростное: «А-а-а!!!», «Бей!!!», «Ы-ы-ы!!!», «Ну!!! Идите сюда, мать вашу!!!», и матерщина…
Солдаты полезли из укрытий.
От казаков тоже донеслись вопли и маты…
Иван выпрыгнул из окна, крепко сжимая автомат с примкнутым штык-ножом. В этот момент, как случалось и прежде, все звуки перестали существовать, будто невидимая прозрачная стена отсекла их. Видел только противников, встретился глазами с одним, уже понимая — он! И побежал к нему. Вдруг невидимая плёнка лопнула, разом наполнив мир яростными воплями…
Мужик попался крепкий, но тяжелее, старше и неповоротливее.
Сшиблись автоматами мощно. Клацнула сталь.
Никитин понимал: силой противника не одолеть, поэтому ловко вывернулся с линии атаки, прыгнул в сторону и саданул автоматом со штык-ножом казаку в правый бок. Мужик громко и болезненно вскрикнул и рухнул ничком, ударившись лицом о битые кирпичи.
А Иван уже схлестнулся со следующим.
Тот перепрыгнул через убитого им опозера и сам со звериным рыком наскочил на Никитина. Бородатое лицо казака было страшным. Нечеловеческий оскал, яростно выпученные глаза, набухшие на шее вены, видные даже через густую чёрную щетину…
В этот раз оба ушли от прямого вторичного столкновения и тут же потеряли друг друга в общей свалке.
На Ивана наскочил парнишка лет двадцати, ловкий и юркий, стервец. Тоже понимал, что силой взрослого мужика не возьмёт, вот и крутился как юла, бессвязно выкрикивая что-то отчаянно-озлобленное, делая выпад за выпадом, стараясь достать то штык-ножом, то прикладом.
Никитин, отбивая его удары, всё же изловчился, сбил пацана с ног и занёс над ним свой автомат. Мальчишка закричал дико и с невероятной силой схватился обеими руками за ствол чужого о ружия, не пуская смертельный удар. Он лежал на спине у ног Ивана, изо всей силы напрягшись, сдерживая давление. Ему очень жгло руки от горячего после стрельбы ствола… Парень терпел… Примкнутый штык-нож опускался всё ниже… Руки мальчишки дрожали от усталости, но хватки он не ослабевал…
Иван увидел его серые глаза, наполненные безумным страхом, искажённое в отчаянной гримасе лицо с редкой щетиной ещё не устоявшейся бородки и усиков.
— Дядя… не надо… — просипел парнишка через стиснутые зубы.
Никитин вдруг подумал о своём приёмном сыне и ослабил давление, с силой вырвав автомат из дрожащих от усталости чужих рук. Молодой казак обречённо ждал последнего удара. Но Иван перепрыгнул через него и побежал дальше.
Вдруг в его голове будто взорвалась бомба и сразу сознание окунулось в непроницаемую черноту…
Иван уже не видел, что рукопашная закончилась победой кубанцев. Они перебили вс ех, но и сами понесли немалые потери, а потом принялись добивать раненых.
Никитин так и не узнал, что его спас тот самый мальчишка. Неплохим он парнем оказался, отплатил тем же незнакомцу. Врагу.
Ивана хотели добить, как и остальных, но парень встал над ним и сказал твёрдо:
— Этого не убивать. Он меня не тронул, хотя мог заколоть.
К нему подошёл отец — крепкий мужчина решительного вида.
— Ты хорошо подумал? — спросил он, пристально глядя на сына беспощадными серыми глазами.
— Я обязан ему жизнью.
— И что теперь с ним делать?
— Ты же наш командир, тебе решать.
— Ну, ты молодец! — усмехнулся мужчина. — Лихо проблему переложил на отцовские плечи. Не учил я тебя такому, — добавил он серьёзно.
— Помоги ему, папа, — тихо попросил парень. — Моя жизнь полностью в его руках была. Если б не пожалел меня, не разговаривать нам сейчас. Я ему обязан. Но ты наш командир. И только ты можешь решить. Его по голове кто-то приложил крепко. Очнётся, может, и не вспомнит ничего. Давай, в госпиталь его отправим, а там уже на всё воля Божья.
— Нельзя быть таким на войне. Выпороть бы тебя как сидорову козу, чтоб дурь выбить, пока она беды с тобой не сотворила.
— Папа, помоги ему. Пожалуйста.
— Ладно, хватай его за ноги… Что с руками? Обжёг?
— Да, за ствол горячий схватился и держал долго.
Мужчина вздохнул и спросил, поведя головой в сторону лежащего ничком Никитина:
— У этого автомат был?
— Да. Он потом вырвал его, а добивать не стал…
Глаза парнишки светились страхом и вместе с этим во взгляде сквозил скрываемый стыд.
— Ладно, обошлось и слава Богу! В следующий раз решительнее буд ь, я не смогу за тобой постоянно смотреть. Что я матери-то скажу, если, не дай Бог, что случится? Как нам жить потом? И зачем ты только напросился со мной! Какой с тебя мужчина? Пацан ещё совсем!
— Не пацан я! Взрослый уже! — буркнул парень, искоса обидчиво глянув на отца.
— Ладно. Ленту белую с руки у него сорви и выбрось… Документы есть какие? Тоже выбрось. Вот так. Теперь его от нашей пехоты не отличить. Форма-то одна! Что за идиотская война! Свои своих стреляют и режут почём зря! Давай, оттащим его к батюшке. Расскажем всё как есть. Простит, думаю, нас за дела такие. Потом в госпиталь отправим. Башку-то ему крепко разбили, вряд ли быстро очухается. А то, глядишь, совсем дураком станет или инвалидом. Ладно, потащили…
Роман и Ксения всё это время жили у подруги девушки, занимая с её любезного разрешения одну из комнат небольшой квартиры, купленной родителями.
Поначалу молодым приходилось трудно, пока Роман не сходил в военкомат и не напомнил о своём так сказать существовании. Там ему очень обрадовались. На самом деле о парне вовсе не забыли: из-за повсеместного бардака до него и таких как он не всегда доходили руки.
Так Роман получил мобилизационное предписание, но не на службу, а пока на работу, где наравне с другими мужиками и парнями копал траншеи, возводил прочие укрепления. За это его поставили на талонное довольствие.
Ксения с подружкой спрятали свою красоту за обычной неброской одеждой, пошли санитарками в больницу, ставшую госпиталем, и тоже получили право на талоны как работающие граждане, а не просто иждивенцы.
Вопрос с питанием худо-бедно разрешился.
Ромка с девушками виделся теперь нечасто, поскольку они работали вместе посменно сутки через двое, но частенько задерживались гораздо дольше на сменах. При встречах подруги рассказывали парню, что работёнка у них та ещё. После артобстрелов в госпиталь свозили раненых, искалеченных людей — военных и гражданских. Часто женщин и детей. Так что насмотрелись всякого: и боли, и крови, и смертей…
Ксения за короткое время сильно изменилась. Повзрослела, стала серьёзнее, уже не щебетала часто и весело ни о чём, как это бывало прежде. Но самое главное — обида на мать так и не прошла: почему она увела женатого мужчину? Она не должна была так поступать. Не должна и всё, — упрямо считала девушка. Подростковый максимализм не растворился в непростом замесе самостоятельной жизни.
У Ромки причин обижаться на усыновителя имелось куда как больше. К тому же он сразу угодил Ксении под каблук, её слово было решающим и обсуждению не подлежало, поэтому вопрос о походе к «старикам» не поднимался вообще.
Наводнение из-за разрушенной ГЭС разом перечеркнуло и эту шаткую стабильность. Им всем очень повезло: девушки были на суточном дежурс тве, а Роман сам остался на работе — не хотел идти в пустое жильё, а с самого утра вновь проделывать неблизкий обратный путь. Многие так поступали и ночевали в какой-нибудь брошенной хозяевами квартире, уже разграбленной мародёрами. Там мужики кое-как обустраивались, не претендуя на особые удобства — лишь бы перекантоваться и ладно.
Вода пришла ночью.
Спящие очумело подскакивали, бегали бестолково, хлюпая по ледяной воде, не понимая, что произошло, а она всё прибывала и прибывала. Мужики, суматошно похватав вещи, бросились на улицу, где стремительный поток доходил уже до колена.
Успевшие проснуться, тоже выскакивали из других домов.
Суматоха, страх, крики, плач женщин, рёв детей…
Все в темноте куда-то бежали едва одетые, в мокрой одежде, кто-то падал, вовсе промокая насквозь. Морозные клубы пара валили от прибывающей воды…
Роману и здесь повезло. Он успел убраться подальше, куда вода пока не доставала, но сильно промок, чувствуя, как стылая одежда на морозе быстро схватывается, становится колом, а тело пронизывает ужасный холод.
Народу кругом скопилось много. Появившиеся ещё в самом начале паники военные сумели кое-как сбить её накал и занялись размещением и обогревом людей.
Наступило серое морозное утро.
Промокшие, измученные люди прятались в спешно поставленных больших палатках с установленными газовыми горелками для обогрева. Их мощности не хватало и все мёрзли, стараясь поближе протиснуться к теплу, вызывая раздражение у других, обосновавшихся там.
Сообща бригадой решили — ну её нахрен, работу эту. Как вкалывать в сырой одежде на морозе? Начальство тоже люди, должны понять.
Несколько мужиков, позабыв о мокрой одежде и холоде, ещё ночью рванули к своим домам, моля Бога, чтобы родные успели выбраться до того как всё затопило…< br> Остальные молча сочувствовали, втихую славя того же Бога за то, что их квартиры находятся достаточно далеко и высоко от реки. Но всё равно все боялись, что гидроэлектростанцию прорвёт по-настоящему. Тогда никому не спастись…
Об этом только и говорили. Настроение у всех было подавленное, люди чувствовали свою слабость и незащищённость перед суровыми обстоятельствами. Раздражение на власти — всё равно какие, зашкаливало. Казалось, появись сейчас хоть кто-нибудь из власти предержащих — живого на куски разорвали бы…
Роман был как на иголках, не зная, что в госпитале происходит, как там Ксения. Само здание достаточно высоко от реки стоит, и это немного успокаивало. А вот квартиру на первом этаже, где они до сих пор жили, затопить должно точно, причём полностью, судя по уровню быстро поднявшегося Енисея. Мнимая, а не настоящая свобода от огромной бетонной запруды разгневала сибирского богатыря, он хлынул мощным ревущим потоком в пролом, неся сильные стремительные воды далеко на север.
«Ксюха, поди, испереживалась вся, — думал Роман, — Она-то уверена, что я в квартире ночевал. Интересно, она за меня вправду беспокоится или мне так хочется думать?»
Такие мысли пришли впервые. До сих пор Ромка не задавался вопросом, останется ли девушка с ним, случись что серьёзное. Это неприятно кольнуло душу, и Роман после некоторого раздумья решил не спешить с возвращением, а появиться, когда полностью высохнет одежда, и по глазам подруги понять всё.
Он чувствовал, что поступает очень эгоистично, но так уж решилось само собой и с этим уже ничего не поделать. Роману не нравилось быть подкаблучником, его ущемлённое самолюбие ждало случая избавиться от столь унизительного положения. И вот, кажется, возможность представилась.
Одежду удалось просушить быстро: для рабочих военные предоставили такие условия в первую очередь. День ушёл на просуш ку, ночь отсыпались в тепле в своё удовольствие, а с утра на их участке продолжилась вынужденно прерванная тяжёлая монотонная работа по укреплению обороноспособности города.
Вечером Ромка поспешил в госпиталь. Он уже жалел о своём недавнем решении, но мысленно оправдывался тем, что одежда всё равно мокрая была, а днём никак не уйти. И дело не в начальстве: мужики в бригаде не поняли бы. У всех семьи, всем надо. Но и работать тоже надо.
Роман не знал, где и как Ксения провела это время, что с ней? Потому нёсся, не жалея сил, чувствуя, как морозный воздух покалывает лёгкие и обжигает лицо.
Темнота улиц и неосвещённые коробки домов угнетали, людей почти не встречалось за исключением частых вооружённых патрулей. Всякий раз останавливали, проверяли документы, спрашивали подозрительно, куда так летит, досматривали тщательно и лишь потом отпускали. Так что до места он добрался к полуночи.
Ещё и в госпитале нервы мотать начали: мурыжили, кто такой, что надо, к кому, с какой целью…
Пока на КПП оформили пропуск, пока то, пока сё… Замордовали совсем.
За своё терпение Роман получил вознаграждение сполна: Ксения со слезами бросилась ему на грудь, плача и говоря сбивчиво:
— Ромочка, миленький… я ведь думала, ты утонул… мы после дежурства сразу побежали домой, а там воды до второго этажа… я так ревела тогда… а ты живой… живой… нас теперь здесь, при госпитале поселили…
Она покрывала лицо Ромки поцелуями, он отвечал ей, а сердце как сумасшедшее стучало и одновременно сладостно пело: «Любит! Любит! Любит!»
Вдруг девушка замерла, пристально посмотрела на Романа и очень серьёзно сказала:
— Рома, мы должны расписаться.
Он почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Все невзгоды, проблемы и беды перестали существовать. Был только он и Ксюш а. Его Ксюша, согласная выйти за него замуж.
— Что ты молчишь, Рома? — подозрительно спросила девушка.
— Ну, я подумаю, — картинно произнёс Роман.
— Ох, ничего себе! Подумает он! — шутливо возмутилась Ксения.
— Я люблю тебя, Ксюша. И буду любить всегда, — тихо произнёс Ромка.
— И я люблю тебя, Рома. Навсегда, — ответила девушка и тут же поинтересовалась: — Ты где сейчас живёшь?
— В палатке пока. Военные установили.
— Вот что, оставайся сегодня здесь, куда ты пойдёшь, ночь уже.
— А можно?
— Вообще-то нет. Но что-нибудь придумаем.
Утром Роман ушёл на работу.
Ксения разбудила его спозаранку. С ночного дежурства она выглядела уставшей. Перед расставанием договорились о новой встрече, чтобы уже пойти в ЗАГС.
Встретиться в назна ченное время не получилось. Ромку мобилизовали. С огромным трудом он упросил командира роты дать пару часов, чтобы увидеться с девушкой, и примчался в госпиталь весь взмыленный.
В этот раз дальше КПП его не пропустили, но девушку вызвали. Она вышла, кутаясь зябко в шубку с виднеющимся из-под неё белым халатом.
Мороз немного отпустил, ему на смену пришёл холодный ветер, налетающий порывами, закручивающий маленькими смерчами колючую снежную пыль.
— Ты где был, Рома? — немного отчуждённо спросила девушка. — А почему ты в солдатской форме?
— Ксюша, прости, я не мог прийти, меня мобилизовали. Сегодня отправляют за город, в войсковую часть.
— Сегодня?.. — растерялась девушка.
— Да. У меня осталось не больше часа. Мы пойдём в ЗАГС?
— Подожди… Я быстро!
Девушка опрометью убежала и вернулась, неся в пакете какой-то свёрто к.
— Что это? — спросил Роман.
— Платье свадебное, — смущённо улыбнулась Ксения. — Там надену.
— Ты думаешь, нас распишут прямо сейчас? — с сомнением спросил Ромка.
— Мы попросим, как следует. Тогда распишут, — ответила девушка.
ЗАГС был закрыт. Молодые в отчаянии посмотрели друг на друга. Роман забарабанил в дверь.
— Где ещё ближайший ЗАГС есть? — спросила Ксения.
— Не знаю точно. Мы всё равно не успеем. И там тоже может быть закрыто.
Девушка приникла к парню.
— Ромочка, ты пиши мне, адрес знаешь.
— Да, конечно, я буду писать.
Роман снова сильно постучал в дверь кулаком.
— Нет там никого, — вздохнула девушка. — Не до свадеб людям сейчас. Это мы с тобой сумасшедшие… Не провожай меня… Иди. И возвращайся обязательно, слышишь? Мы будем ждать тебя.
— Мы? — не понял Роман.
— Я беременна, Рома.
— Ромка обнял Ксению и закружил радостно, затем опустил аккуратно и спросил:
— Давно?
— Нет.
— Значит, ещё не ясно, кто будет?
— Конечно, не ясно, — улыбнулась девушка.
— Почему, почему я должен уходить именно сейчас?! — в отчаянии воскликнул Роман.
— Что делать… Иди, а то опоздаешь, получишь взыскание. И помни — мы будем ждать тебя!
— Если родится мальчик, назови его Георгием в честь Победоносца.
— Хорошо, — кивнула с улыбкой Ксения. — А если девочка?
— Не знаю. Назови сама.
— Надежда.
— Да, хорошее имя, — согласился Ромка.
— Кто бы ни родился, я дам ребёнку твою фамилию. — Ну, всё, иди. А то я сейчас зареву…
Роман пошёл, не оглядыв аясь, обернулся уже у самого угла дома и увидел, как Ксения идёт в противоположную сторону.
Неожиданно дверь ЗАГСа открылась, на улицу вышла женщина, закутанная по старинке в большую пуховую шаль, и в недоумении осмотрелась.
Ромка хотел окликнуть Ксению, но вдруг со всей ясностью понял, не нужно этого делать: неизвестно, как сложится его судьба. Пусть девушка будет свободной. А ребёнок не помеха. Она красивая и одна не останется, если что.
Тяжело вздохнув, Роман завернул за угол дома.
Мотострелковая бригада занимала позиции на подступах к городу.
Никакой муштры не было и в помине, всех призывников сразу направили в промёрзшие до каменного состояния окопы. Там коротко объяснили, с какой стороны у автомата вылетают пули. Вот и всё обучение.
От такого равнодушия Роману стало жутковато. Не хотелось думать, что его и остальных держат за пушечное мясо, но не хорошие мысли не давали покоя, и не только ему одному.
Никто не интересовался толком, как кого зовут и какого он роду-племени. Они все были просто салагами, не имеющими никакой ценности. На их жизни все плевать хотели. И от этого тоже становилось страшно.
Холод держался крепкий — за минус тридцать по Цельсию. Солдаты болели через одного да каждый. Почти ежедневно кого-то из обмороженных и слегших от высокой температуры отправляли в тыл.
Роман гнал от себя мыслишки, что тоже мог бы отморозить себе, скажем, пальцы на ногах или на руках и оказаться в госпитале, рядом с Ксенией… Но что значит отморозить? Ведь это ампутация! Как жить потом?
Можно ещё что-нибудь проглотить — гвоздь или ещё чего похуже, или прострелить якобы случайно руку или ногу, как поступали некоторые. Таких сильно били и только потом отправляли в госпиталь с передачей дела в суд.
Ходили упорные слухи, что вот-вот сформируют штрафные части и начнут расстреливать за дезертирство и прочие уклонения. Мол, хватит уже терпеть и цацкаться. Война всё-таки, а не пионерская «Зарница».
Однако ж ни Роман, ни сослуживцы не сказали бы, что с ними цацкаются. Всё предельно жёстко и прагматично: либо за короткое время стать солдатом, либо трупом. Выбирай…
Кормили плохо. В основном горохом и перловкой. Изредка бывали пшёнка или гречка. Жрать хотелось постоянно. Чувство голода не заглушал даже страх быть убитым или покалеченным.
Короткие стычки носили позиционный характер, но и новобранцам уже стало понятно: как только потеплеет и подсохнет распутица, начнётся совсем другая война. Пока же мороз и глубокие снега сдерживают обе стороны от масштабных действий.
После таких перестрелок раненых и убитых бывало немного, как считали командиры.
Но что значит — «немного»?! Жизнь каждого человека бесценна!
Похоже, командиры так не думали. Или специально делали равнодушный вид, чтобы не вселять в подчинённых ненужного и вредного уныния.
Убитых актировали — составляли акты, но пока не решили, куда девать, поэтому складывали в отдельной траншее, неподалёку от той, где отправляли естественные надобности.
Ромка порой испытывал странную противоестественную потребность сходить, посмотреть на убитых, и всякий раз тихо ужасался зрелищу: голые тела — а чего зря одежде и обуви пропадать! — лежали внавалку совсем заледеневшие. От всеобщего равнодушия даже к погибшим Ромке тоже становилось страшно.
Частые миномётные обстрелы держали всех почти в круглосуточном бодрствовании, спать приходилось урывками и только в тепле, чтобы не дай Бог, не замёрзнуть насмерть в окопе. Такое тоже случалось.
Красноярск обстреливали беспрестанно. Это очень беспокоило солдат: у всех остались там родственники. Толком никт о не понимал, что это за война такая, зачем её развязали, от кого они защищают город? Кому всё это нужно?..
В ответ по федералам тоже стреляли пушки и реактивные установки.
Складывалось впечатление, что все кругом словно зомбированы. Выдумали себе врага и начали ненавидеть его.
Подобные разговоры старшими командирами пресекались на корню. Но было совершенно очевидно, им тоже непонятно нихрена. И они мечтают только об одном: скорее бы уже всё закончилось, вернуться к своим семьям и не вспоминать вообще об этой дурацкой войне.
На их участке очередную атаку командование затеяло ранним утром — ещё не было и намёка на рассвет.
Врагов разделяли километра три. Две мотострелковые роты при поддержке штатной бронетехники, после короткой и не сильной артподготовки по первой линии вражеских позиций, двинулись вперёд. Шли по пересечённой местности, заваленной снегом.
Валенки у Романа хорошо облегали утолщенные ватными штанами ноги, не пуская снег внутрь. Поверх бушлата с трудом удалось натянуть бронежилет, а по карманам кое-как рассовать снаряженные магазины. Каска, надетая на спортивную шапочку, прилично холодила голову и казалась тяжёлой, к тому же постоянно сползала на глаза. Автомат Ромка пристроил на правом боку. В такой амуниции было очень неудобно и тяжело. Глубокий снег затруднял продвижение.
Простуженные надрывно кашляли, многие солдаты чертыхались вперемешку с матюгами: какой прок от атаки, когда атакующие неповоротливы, словно сонные мухи, а случись рукопашная, то и вовсе никакого толку с них не будет.
Кому-то наверху нужно отчитаться за проведённое мероприятие? Почему всё так неорганизованно и бестолково? Ведь это не учения, а война! Скоро появятся новые убитые и раненые. Неужели штабным крысам на это наплевать?!
Это только в кино война выглядит лихо и жёстко: стрельба, грохот, ура, вперёд…
А на деле попробуй-ка, потаскайся в этакой сбруе по глубокому снегу. Какое тут к чёрту ура, вперёд? Дойти бы и не запариться вконец…
Когда кое-как одолели больше половины пути, миномётный обстрел накрыл наступающих разом. Осколки выкашивали пехоту как коса траву. Бронетехнику из засад — выдвинутых вперёд замаскированных окопчиков жгли гранатомётчики федеров.
Началась паника.
Взрывы ухали один за другим, раскидывая снег вперемешку с промороженной землёй и безжалостными осколками. Орали раненые, орали со страху ещё целые, орали командиры, пытаясь сдержать повальное отступление…
Молодой лейтенант, Ромкин командир взвода, срываясь на фальцет, орал своим подчинённым:
— Куда??? Куда … вашу мать! Вперёд!!!
Но его никто не слушал, страх оказался сильнее приказа и даже разума.
Роман поддался всеобще й панике и бездумно бежал назад, если можно тяжёлое передвижение по глубокому снегу назвать бегом. Каску он сбросил — мешала и сползала на лицо, но автомат держал крепко, даже не осознавая этого.
Грохнувший рядом взрыв оглушил Ромку и швырнул в черноту…
Сознание вернулось быстро — взрывы ещё продолжали грохотать, а солдаты разбегаться.
Роман осознал светлеющее над собою небо — далёкое и отстранённое от людских забот и бед… Что-то было не так… Где-то на подсознательном почти животном рефлексе билась отчаянная мысль: произошло непоправимое, очень плохое.
Постепенно Ромка понял, что не чувствует своего тела. Вообще. Его как бы нет, сознание существует отдельно.
«Что со мной? — думал он, вглядываясь через странный туман, застилающий глаза. — Я ранен? Но мне не больно, я вообще не чувствую тела…»
Ему захотелось поднять руки, но не получилось.
«Почему я не могу шевелиться?..»
Вдруг Роман осознал, что не может не только двигаться, но даже посмотреть влево или вправо и вообще закрыть глаза. От этого стало совсем страшно. Но закричать он тоже не смог.
«Убило меня, что ли?! Да ну, ерунда! Я же думаю! Я вижу и всё слышу! Значит, я живой! Но что с телом, почему я не чувствую его?! Я хочу закричать и не могу… Меня убило… Нет! Я живой! Я думаю! Я вижу! Я живой!»
Ромка почувствовал, как неведомая сила отрывает его от земли и несёт сквозь предутреннюю мглу. Он увидел маму. Она находилась в небольшой полутёмной комнатке, освещаемой сполохами огня, пробивающимися через приоткрытую заслонку печки-буржуйки, возле которой сидел незнакомый мужчина. Он усталым голосом что-то говорил о письмах и бросал их в печку.
Внезапно мама, сжавшись от острой боли, схватилась за сердце…
Роман отчётливо услышал, как мужчина тревожно спросил: — Что с вами, Елена? Сердце?
— С сыном беда случилась… — через стиснутые зубы выговорила мама.
— С ним всё будет хорошо, Елена, верьте мне. Как и с вашим мужем. Я знаю.
— Нет, случилась беда с Ромочкой…
Роман почувствовал, как та самая неведомая сила вновь увлекает его через мглу, и вот он уже в госпитале, в комнатке, где ночевал. Он увидел Ксению. Девушка ревела навзрыд.
Её пыталась успокоить подруга, приговаривая:
— Ну что ты, Ксюша… Ну успокойся… Всем сейчас тяжело… Мне тоже тяжело… Я тоже устала… Ну давай, сейчас я ещё зареву… — девушка и вправду заплакала.
А Ксения сквозь слёзы произнесла:
— Не могу больше… Устала я от этой крови, от боли, от смертей, от грязного белья, испражнений и рвотных масс… Устала… Не могу больше… Пойду завтра к маме, попрошу прощения… Если письма будут о Ромы, да й знать, ладно?
Роман вновь осознал себя на поле боя.
Над ним склонился командир взвода. Он был немногим старше Романа, но имел за плечами военное училище и кое-какой боевой опыт, поэтому не потерял самообладания, но растерял своих необстрелянных подчинённых.
— Никитин! Ты как?!
«Я живой», — хотел сказать Ромка, но не смог.
— Товарищ лейтенант! Мёртвый он, не видите, что ли?! — крикнул истерично кто-то.
Роман не смог разглядеть неизвестного, не получалось ни повернуть головы, ни скосить глаза в сторону.
— Да вижу уже… — досадливо произнёс лейтенант, отстраняясь и пропадая из поля зрения.
«Я живой…», — упрямо подумал Ромка и почувствовал, как его снова отрывает от земли и затягивает в чёрную воронку с ярким светом где-то вдали…
Ксения шла к своей маме.
Она твёрдо решила повиниться перед ней. Кончились силы и упрямство. Хотелось доброты и защиты от самого близкого и родного человека.
Она открыла своим ключом дверь квартиры. Никого дома не было. Уставшая с ночной смены девушка походила по пустым, промороженным комнатам и решила лечь спать в самой маленькой, где, судя по всему, обосновались мама и дядя Ваня. Здесь было немного лучше — едва живая батарея отопления давала кое-какое тепло.
Не раздеваясь, укрывшись пледом, девушка легла на застеленную кровать и быстро уснула. Проснулась она, когда уже стемнело. Электричества, конечно, не было, как и свечей. В госпитале в этом плане куда как комфортней — военные смогли обеспечить необходимые условия.
Ксения, погружённая в нерадостные размышления, сидела у окна, глядя на тёмную пустую улицу.
Почему её жизнь сложилась именно так, а не иначе? Почему началась война?.. Почему страдает и умирает столько людей?.. Кто должен понести за это наказание и понесёт ли?.. Когда закончится этот кошмар?..
Вопросов много, ответов почти нет, а те, что есть — малоубедительны.
Замок во входной двери провернулся лишь поздним вечером.
Девушка стояла в коридоре. В темноте она увидела, как зашёл мужчина и закрыл за собою дверь.
— Дядя Ваня, это вы? — спросила она настороженно.
Мужчина, склонившийся снять обувь, распрямился.
— Ксения?
— А где мама?
— Ксения, ты разве в городе?
— Где мама?
— Ей кто-то сказал, что ты ушла из города. Я не знаю, от кого она это услышала. Но твоя мама на следующий день пошла тебя искать, потому что очень переживает за тебя. А где Ромка?
— Подождите… Куда она ушла? К федералам?
— Да. Разве ты не знаешь, что женщин и детей выпускают из города?
— Знаю.
— Ну вот. Твоя мама ушла за тобой. Ей кто-то сказал, что ты вышла из города.
— Я всё это время провела здесь. Работаю санитаркой при госпитале, живу там же с некоторых пор. А давно мама ушла?
— Четыре дня назад.
— Вот как… — с сожалением вздохнула девушка. — Да, вы спросили о Ромке. Его мобилизовали. Он сейчас на фронте, тоже где-то за городом.
— Мобилизовали, значит, — с тревогой произнёс Иван. — Как всё неожиданно… Ты давно вернулась?
— Утром ещё. Проспала весь день после ночного дежурства. Устаю сильно. Особенно сейчас, когда после потопа обмороженные стали поступать. Их очень много. Очень.
— Это правильно, что ты вернулась, Ксюша. Правильно. Твоя мама очень страдала без тебя… Постой! Ты, наверное, голодная? Я бы тоже перекусил чего-нибудь. Пойдём на кухню, хот ь тушёнки поедим. Выдают по талонам. Этим и спасались с мамой твоей. Теперь вот один ем. Как в госпитале, кормят вас, нет?
— Персонал не кормят. Тоже все талоны получаем и отовариваем. Но всухомятку не едим. Есть возможность приготовить.
— Хорошо. А здесь такой возможности давно уже нет.
Они съели по банке не разогретой говяжьей тушёнки.
При этом Ксения думала о том, что тушёнка очень вкусная. А раньше она эту дрянь на дух не переносила. Как всё поменялось…
— Вот что, Ксюша, — сказал Иван после скудного ужина, — тебе тоже нужно выходить из города и искать маму. Она, скорее всего, в палаточном городке. Я слышал, федералы всех беженцев регистрируют, так что найдёте друг друга.
— А как же госпиталь?
Иван вздохнул:
— О себе надо думать, а не заигрываться в патриотов. Мать с ума сходит, а ты про госпиталь. Уходи и всё. Без тебя справятся.
— Я так и сделаю, дядя Ваня. Не могу я больше работать там. Сил моих нет видеть чужие страдания.
А про себя девушка подумала:
«Мне о ребёнке заботиться надо. Каким он родится, если я вся на нервах постоянно?»
— Вот и правильно, Ксюша. Вот и правильно. От Ромки моего слышно что-нибудь? Давно его мобилизовали?
— Десять дней назад. Писем ещё не было. Я знаю, с ним всё будет хорошо. Он вернётся целым и невредимым.
— Дай-то Бог! — вздохнул Иван.
— Дядя Ваня… А вы любите мою маму? — тихо спросила Ксения.
Иван ответил не сразу.
— Люблю, Ксюша. Очень.
— А жену свою, Ромкину мать?
Иван в который уже раз вздохнул тяжело.
— Елену я тоже люблю…
— Разве так бывает? Разве можно любить сразу двух ж енщин? — также тихо спросила девушка. — Ну, не в смысле секса там, плотских вожделений, а по-настоящему любить?
— Бывает, как видишь. Только тяжело от любви такой. Больше виноватым себя чувствую, чем счастливым. Определиться никак не получается. И с твоей мамой, и с Ромкиной меня связывают сильные чувства, но они разные, чувства эти. Я совсем запутался в них. Не знаю, что делать… К Елене вернуться уже не имею морального права, да и Ромка не простит, наверное… А ты против, чтобы я жил с твоей мамой?
— Не против, дядя Ваня. Знаете, я сильно пересмотрела свои взгляды на жизнь за это короткое время. Я стала другой. Только вам и вправду надо определиться уже и больше не менять решения.
— Ты права, Ксюша. Давай спать. Ложись в маленькой комнате, там немного теплее. А я уж тут устроюсь. Завтра мне с утра на работу опять. А ты тоже прямо с утра иди на фильтрационный пункт, выходи за город и ищи маму… Знаешь, я тебе не говорил ни когда — не было возможности: ты очень похожа на мать в годы её молодости. Просто копия. Аж оторопь берёт.
Девушка грустно улыбнулась:
— Я знаю. Спокойной ночи, дядя Ваня.
— Спокойной ночи, Ксюша.
«Только где ж она спокойная-то, когда столько всего случилось?» — подумал Иван, укладываясь одетым, укрываясь с головой одеялом.
Камера в подвале городского УВД находилась всего на несколько метров выше русла Енисея, а само здание располагалось неподалёку от реки.
Хлынувшая ледяная вода быстро заполнила небольшое узилище наполовину. Восемь заключённых — все примерно возраста Трошина и такие же как он «первоходки», отчаянно столпились у дверей.
А вода всё прибывала…
Один изо всей силы барабанил дюралевой миской по двери и орал что есть мочи:
— Откройте, твари!!! Откройте!!!
Мужики вторили ему. Из других камер тревожным отзвуком доносились похожие вопли и стуки.
Когда уже все отчаялись, в двери заскрежетал ключ, раздался крик:
— Выходите наверх!
Дважды повторять не пришлось. Мужики рванули в приоткрытую дверь. А спаситель, преодолевая сопротивление воды, пошёл к другим камерам.
Все решётки на пути к воле оказались открытыми, никого из охраны не было, наверное, разбежались, увидев стремительно прибывающую воду.
Оставалось удивляться самоотверженности сотрудника, рискнувшего жизнью ради преступников.
Мужики бросились на улицу.
Фёдор выскочил вместе со всеми, сразу ощутив холод, но это было сущей ерундой.
Главное — жив!
И — свобода!!!
Он лишь мельком глянул на Енисей, изменившийся, вышедший из берегов и при бывающий буквально на глазах.
«ГЭС прорвало! — понял Трошин. — Хана всем! Смоет город как в унитазе! На Покровку бежать надо, там высоко, может, не достанет…»
Фёдор рванул вверх по улице в сторону центра, не обращая внимания на хлюпающую в обуви воду, на сырую одежду, сразу ставшую колом, и на приличный мороз.
Отовсюду тоже бежали люди.
Крики, плач, паника…
Все смешались и никто не обращал внимания на беглого.
Путь многочисленной толпе беглецов преградила вышедшая из берегов речка Кбча, соединяющаяся с великой сибирской рекой. Часть её русла мигом наполнил взбунтовавшийся Енисей.
Люди в животном страхе метались, давя друг друга. Вдруг сразу с нескольких сторон грохнули короткие автоматные очереди. Стреляли в воздух военные, пытаясь подавить панику гражданских. Им это удалось довольно быстро. Безумная толпа замерла, немного пришла в себя, опомнилась, ожидая от солдат спасения и какого-то понимания, что делать дальше.
Поначалу промокших, полураздетых и успевших обморозиться размещали по квартирам в приказном порядке. Если кто из жильцов пытался отказать, таким грубо советовали заткнуться и по-хорошему открыть двери, пока преграду не вышибли и не отбили несговорчивым хозяевам весь ливер.
Это действовало лучше любых убеждений и просьб.
Под утро появились первые большие армейские палатки с газовыми горелками для обогрева.
Енисей выше не поднимался, затопив на нижней набережной первые этажи зданий.
Люди немного успокоились. Но разговоры о возможном прорыве гидроэлектростанции не прекращались. И только выдержка военных, их слаженные, осмысленные действия и реальная помощь сдерживали гражданских от новой паники.
Трошин оказался в одной из таких квартир, где собралось около десяти человек. Хозяева попались понимающие и сердобольные.
Когда до Фёдора дошла очередь, он в ванной комнате отжал сырую одежду и вновь надел. В квартире было довольно холодно, Фёдор трясся, никак не в силах совладать с ознобом. Утром он перешёл в одну из палаток, где с горем пополам всё же подсушил одежду.
За время неволи Трошин о многом передумал, поэтому ещё в камере решил: если суждено выйти, вернётся в семью.
Дверь в квартиру никто не открывал.
«Куда же подевались мои? — думал Фёдор, прислонившись к холодной стене выстуженного подъезда, почти не замечая стылости. — Когда уходил, думал, ухожу насовсем, ключи не взял, а сейчас стою тут будто чужой… Как ещё Света отреагирует на моё появление? Прогонит или примет? Как они жили всё это время? Н-да! Сложная штука жизнь… Сколько я всего натворил, не искупить, не исправить… Ну где же они есть?»
В конце концов, Трошин решил поинтересоваться у с оседки — одинокой пожилой женщины. Светлана поддерживала с ней добрые отношения. Глядишь, что-то да знает тётка.
Её дверь открылась не сразу. Сначала женщина долго выясняла, кто да что надо. Наконец, приоткрыла дверь, подслеповато щурясь и приговаривая картаво:
— Я голос-то узнала слазу. Но сомневалась — Фёдол, не Фёдол. Влемя сейчас такое, никому велить нельзя.
— Я это, тёть Маша, я. А где мои, не знаете?
— Да где? За голодом. Как обстлелы начались, так они и ушли, когда фильтлационные пункты отклыли. А я не пошла. Стлашно здесь, да на кого квалтилу оставишь? Вот и молюсь каждый день, чтобы бомба не упала.
— Так давно ушли, тёть Маша?
— Говолю же, как фильтлационные пункты отклыли. Да ты подожди, Света тебе письмо оставила. Зайди в квалтилу, что челез полог лазговаливать, выстужать последнее тепло?
Фёдор зашёл, прикрыв за собою дверь. Подождал, пока хозяйка отлучилась в комнату и вернулась с запечатанным конвертом.
Трошин надорвал его, вынул сложенный тетрадный листок в клеточку, развернул, вчитываясь в несколько строчек, написанных знакомым аккуратным почерком.
«Здравствуй, Фёдор!
Надеюсь, ты всё же прочтёшь это короткое письмо. Изливать на бумагу душу не стану. Если сможешь услышать и понять меня, хватит и этих слов. Если нет — не поможет ничего.
Я решила с Алёной уйти за город. Здесь оставаться очень страшно. Боюсь за ребёнка и за себя. Совершенно не знаю, что ждёт нас, но жить в постоянном страхе невозможно. В этом абсурде всё перевернулось с ног на голову, как и наша жизнь. Твой уход стал для меня очень неожиданным. Сколько выплакано слёз, знаю только я и мои бессонные ночи. Наверное, я была неправа в нашем последнем разговоре. Но и ты сделал какой-то безумный вывод из моих слов, хотя я ничего такого не имела в виду.
Давай забудем тот разговор, забудем время, проведённое в профилактории, твой, по меньшей мере, странный «бизнес», и станем жить как прежде.
Если тебе дорога семья, возвращайся. Если спокойнее одному, так и быть, я пойму и дочери постараюсь всё объяснить, когда подрастёт.
Говорят, за городом есть какой-то палаточный лагерь, его не обстреливают. Дальше идти нам всё равно некуда. Скорее всего, мы останемся там, пока всё не закончится, а потом вернёмся назад. Надеюсь, ты будешь ждать нас дома. Ключи я оставила тёте Маше.
Светлана».
Фёдор сложил листок.
— Тёть Маша, жена пишет, ключи оставила.
— Да, вот они, — женщина сняла с гвоздика вбитого в стенку два ключа на колечке, от верхнего и нижнего дверных замков.
— Спасибо вам. Пойду я.
— С Бог ом Фёдол, с Богом! Заходи, если что надо будет. А в голоде-то что тволится, Господи! Слышал, навелное?
Трошин кивнул и ушёл от гостеприимной соседки. Привычным движением открыл замки своей двери, будто утром в последний раз закрывал их.
В квартире было холодно и непривычно пусто. Но Фёдор и не думал задерживаться. Он опасался, что за ним могут нагрянуть в любой момент. Странно, что до сих пор не появились, хотя кому это сейчас нужно при таком бардаке! И всё же рисковать не стоит. Когда шёл сюда, понимал, что вряд ли останется, хотелось увидеть жену и дочь, сказать им всё и узнать, примут ли назад. Письмо всё разъяснило. Он всё ещё нужен. От этого на опустошённой и очерствевшей душе стало теплее. Как всё-таки хорошо быть нужным! Даже таким несносным и жестокосердным. Бескорыстная любовь способна растопить любое заледеневшее сердце. Фёдор вспомнил, как тянулась к нему дочка, не требуя ничего взамен, любя с открытой детской доверчивой непосредст венностью. Никакое золото мира не стоит этой любви!
Они там, за городом, а он всё ещё здесь и выйти не так просто. А физически здоровым мужчинам его возраста вообще невозможно. Значит, что? Верно. Идти добровольцем.
Но как можно воевать с теми, у кого в тылу находятся самые близкие и родные ему люди?! Что за война такая…
При первой же возможности нужно уходить к федералам, пока тут не раскусили что он за фрукт. Ведь сведения о его аресте сохранились. От федералов попасть в их палаточный лагерь, наверняка проще. Хотя, кто знает, как сейчас относятся к военнопленным? Хм… слово-то какое! Анахронизмом несёт за версту. Вроде как по каким-то международным конвенциям к военнопленным должны относиться гуманно.
Короче, сплошные непонятки и очень рискованно…
Можно сгореть ещё при оформлении в добровольцы. Но по-другому за город вряд ли получится выйти.
Рискованно… Но разве мало приходилось рисковать?! Пусть это будет испытание судьбой: если суждено — выберется, нет — пропадёт.
Чёрт! Рискованно…
Но Фёдор уже загорелся идеей. Не знающая покоя авантюрная натура требовала немедленных действий. Он быстро переоделся в чистую утеплённую одежду, закрыл дверь, отдал ключи соседке и сказал, что пошёл искать своих.
Военкомат располагался на прежнем месте. По коридорам сновали военные, стояли кучками и поодиночке гражданские — сплошь молодые мужики и парни.
Трошин быстро выяснил, куда ему обращаться.
— Добровольцам в одиннадцатый кабинет, — коротко сообщил дежурный.
У дверей кабинета собралось пятнадцать человек — молчаливые, сосредоточенные, будто перед прыжком с парашютом.
Очередь двигалась быстро. Иные выходили с листом бумаги — анкетой, которую заполняли в коридоре, кое-как пристро ившись на стульчике или у подоконника, и возвращались в кабинет уже без очереди. Другие выходили ни с чем, мрачные и даже озлобленные. На вопросы не отвечали и уходили. Вероятно, им по какой-то причине отказывали, понял Фёдор.
Когда Трошину подошла пора заходить, за ним собралось ещё двенадцать человек. Это удивило Фёдора. Он даже не предполагал, что в этой непонятной войне могут быть добровольцы по убеждению. Не все же, как он пытаются спрятаться от властей. Что же тогда движет ими? Желание мести? Скорее всего. А ещё Фёдор подсознательно ощущал, что скоро начнут грести всех без различия — и добровольцев, и прочих способных стрелять. Недаром мужиков из города не выпускают.
В кабинете за тремя составленными в ряд столами, накрытыми красной материей, сидели трое мужчин — два капитана и майор. На столах лежали стопки каких-то бумаг, картонные папки на тесёмках, прочие канцелярские принадлежности. Чуть в стороне от троицы за монитором пристроилас ь моложавая женщина в чине лейтенанта.
— Доброволец? — буднично спросил майор — сухонький небольшой мужик лет тридцати, с бледным аскетичным лицом, говорящим о целом наборе хронических заболеваний желудочно-кишечного тракта.
Он сверлил Трошина чуть прищуренными буравчиками глаз, будто пытался узреть истинные мотивы поступка.
— Так точно, — по-уставному ответил Фёдор.
— Паспорт, военный билет, — коротко произнёс майор.
— Паспорт потерял. В потоп попал, одежда вымокла вся, пока сушилась в общей палатке, документы пропали, — выдал Трошин заготовленную версию.
На самом деле свой паспорт он в последний раз видел перед задержанием, когда отдал его для проверки старшему лейтенанту. Потом обстрел, арест, выматывающий допрос, камера…
— Но у меня загранпаспорт есть и военный билет, конечно, — добавил Фёдор, извлекая из кармана документы, взятые в квартире.
— От кого бежим, господин Трошин? — нехорошим тоном спросил майор, не спеша просматривая военный билет и загранпаспорт.
Фёдор обомлел, но сумел сохранить самообладание, потому как сразу сообразил, это такая форма общения у майора. Насмотрелся он тут на всяких добровольцев, вот и разговаривает так со всеми пришедшими на добровольный убой.
— Ну, от себя, — нехотя отозвался Трошин, хмуро глядя в сторону и уже уверенный, что не рискует ничем, давая такой ответ.
И оказался прав.
Майор передал оба документа подошедшей женщине, и поучительно сказал:
— От себя не убежишь. Ну, да ладно, это не мои дела, а мои — понять ваши мотивы. Вот если б вы мне сейчас запели о ненависти к врагу, о желании поквитаться за чью-нибудь гибель или ещё за что, я бы вас понял по-человечески, но дал от ворот поворот. Не нужны нам на фронте самоубийцы.
— И много тут таких? — с нескрываемым интересом, но сдержанно поинтересовался Фёдор, припоминая выходивших ни с чем из кабинета.
— Почитай, каждый второй, — без эмоций ответил майор. — Ну что, — обратился он разом к обоим капитанам, — годится господин Трошин в добровольцы?
— Так точно, годится, — почти одновременно ответили офицеры, кивая в подтверждение своим словам.
— Товарищ майор, — подала голос женщина из своего угла, — а как же паспорт?
— А что, загранпаспорт в нашей стране уже не документ? — спокойно поинтересовался майор. — Военный билет в порядке, на учёте человек состоит. Остальные сведения на добровольца в базе данных имеются?
— Так точно, имеются, — ответила женщина, мельком глянув на монитор.
— Оформляйте документы. А вы, Трошин, берите анкету, заполняйте в коридоре, потом без очереди заходите. Дальнейшие указания получите после.
; Фёдор попал в Сибирский Добровольческий полк, специально сформированный и прикомандированный к одной из мотострелковых бригад, обороняющих подступы к Красноярску.
Неразбериха и откровенный повсеместный бардак потрясли Трошина до глубины души. Он и не предполагал, что в регулярной армии такое возможно, особенно в условиях войны. Складывалось впечатление, что командование на всех уровнях плохо понимает, что делает и что вообще надо делать. Всё более-менее держалось на исполнительности младших командиров, и если бы не они — армии просто не существовало бы как таковой, а была бы толпа вооружённых мужиков толком не желающих никому подчиняться. Привыкли на «гражданке», что каждый сам себе умный и знает как надо лучше. А то как же! Будут тут ещё всякие вояки указывать, что и как делать, да ещё требовать неукоснительного исполнения приказов.
Основную часть времени солдаты проводили в промороженных окопах, периодически отогреваясь в блинд ажах. Все жили ожиданием ещё далёкой весны и тепла, и постоянно мусолили абсурдность ситуации: мужики защищают город, а семьи многих и многих защитников находятся под контролем федералов.
На самом деле официально запрещалось обсуждать это. Но не привыкшие к безусловному подчинению люди плевать хотели на такие приказы, желая только одного: безопасности для родных и воссоединения с ними. По этой причине перебегали на сторону противника едва ли не толпами. И это стало для Трошина настоящим откровением. Он-то думал, что один такой умный, а оказалось…
Вот тебе, бабушка, и всё добровольчество, которое идеологи от оппозиции пытались возвести чуть ли не в ранг народного движения. На самом-то деле мужики нашли лазейку: если не выпускали из города, то хотя бы таким способом пытались вырваться к своим семьям.
Командование оппозиции не сразу осознало ошибку, долго раскачивалось, размышляло, не перекрыть ли выход совсем? Как в этом с лучае поведёт себя армия? Вдруг войска взбунтуются?
А если не перекрывать, то федералы получают козырь, о каком можно только мечтать. Да уже получили, чего уж там!
В конце концов, выход перекрыли вообще всем гражданским.
Армия не взбунтовалась.
Командование выдохнуло с облегчением: на этот раз обошлось.
Разумеется, рядовые, младшие и средние офицеры не подозревали о подобных сомнениях высшего командного состава. В противном случае последствия могли быть весьма плачевными для оппозиции.
Федералы на полную катушку использовали ситуацию, обрабатывая сомневающихся путём разброски с вертолётов листовок, а на иных участках с помощью громкоговорителей. Предлагали переходить на сторону законной власти, обещали амнистию и возможность немедленного воссоединения с семьёй.
Чаще всего перебежчиков ловили свои, сильно избивали и содержали как военн опленных, создав почти невыносимые условия. Многие обмораживались, простывали, болели и умирали. Но дезертиров не убавлялось. Тогда по приказу командования их начали расстреливать перед строем.
Это быстро привело к нужному результату.
О таких случаях много говорили, как и о том, что вот-вот создадут штрафные части, где вину придётся «смывать кровью», как в Великую Отечественную.
Ещё много говорили о необходимости соединения с Северо-восточным фронтом Объединённой Оппозиции. Но для этого требовалось массированное наступление войск фронта либо защитников города для прорыва блокады федералов.
Такое наступление, ходили слухи, готовилось на начало весны. А пока противники взаимно обрабатывали позиции миномётным огнём, иногда артобстрелами и залпами реактивных установок. Позиционные, скоротечные столкновения стали привычными и порой переходили по нынешним меркам в затяжные — два-три дня, бои.
Фёдор улучил момент в один из таких боёв.
Атака его роты захлебнулась — нарвались на плотный заградительный огонь, потеряв едва ли не половину личного состава убитыми и ранеными. Началось беспорядочное отступление.
Трошин упал в глубокий снег. Сердце бешено колотилось. Сказывался стресс от боя, опасение быть заподозренным в желании переметнуться к врагу и пристреленным прямо тут же — а чего возиться, тащить назад, когда там тоже расстреляют! Сюда же примешивался страх нарваться на пулю уже от федералов. Те в горячности не сильно-то станут разбираться. Грохнут и все дела.
Постепенно перестрелка утихла.
Тишину заснеженного поля разрывали стоны раненых.
Фёдор приподнялся, осматриваясь, и увидел, как иные отчаянно цепляясь за жизнь, ползли в сторону своих, пятная снег кровью.
Показались фигурки солдат федералов. Они быстрыми перебежками перемещались, часто залегая, стремясь к месту, где оппозиционеров накрыл кинжальный огонь, где лежали раненые, где могли остаться карты с обозначением минных полей и дислокацией войск.
Трошин вновь рухнул на снег, учащённо дыша, испытывая сильный страх: сейчас Судьба решит — жить ему дальше или умереть прямо здесь, в этом снегу; станут враги друзьями или оставят коченеть бездыханное тело.
Весной оно начнёт разлагаться и вонять тяжёлым трупным смрадом…
Федералы приближались, зазвучали первые одиночные выстрелы, добивающие раненых. Самообладание оставило Фёдора и он, уже плохо понимая, что делает, пополз по снегу в сторону своих позиций. Желание жить заполнило всю его суть, он готов был ползти так всю жизнь, но жить! Жить! Жить…
Он наткнулся на убитого командира роты. На теле, поверх бушлата на длинном ремешке покоился планшет.
Трошин интуитивно почувствовал в этом возможность для спасения, с орвал с тела планшет, отполз подальше и немного приподнялся, задирая вверх руки.
— Не стреляйте! — крикнул он.
Федералы как сбитые городошные чурочки попадали в снег. Кто-то даже дал несколько коротких очередей в сторону Трошина.
Фёдор опять заорал:
— Не стреляйте!!! Люди вы или нет?! У меня ценная информация!
— Чё там у тебя, *censored*й ты потрох?! — крикнул кто-то от федералов.
— Важные документы!
— Ладно, медленно поднимайся, руки держи на виду, иди сюда!
Фёдор с бешено колотящимся сердцем встал, до рези в глазах всматриваясь в лежащих и почти не видных солдат противника, которые сейчас либо станут своими, либо убьют…
Он шёл неверными шагами навстречу неизвестности и шептал:
— Господи! Спаси и сохрани… Господи! Спаси и сохрани… Господи…
— Стоять!!! Н а колени!!! Дёрнешься — труп!
Трошин рухнул на колени.
Двое солдат, держа его на прицелах автоматов, быстро подбежали, забрали планшет. Один с размаху врезал Фёдору прикладом по лицу.
Захлёбываясь кровью, Трошин рухнул ничком, слыша будто издалека:
— Валить его?
— Не надо пока. Вдруг на словах что передаст, если сможет — похоже, ты ему все передние зубы выбил.
Фёдор почувствовал, как сильные руки подхватили его и потащили куда-то.
Лицо болело ужасно, сквозь слёзы он видел льющуюся изо рта струйку крови, оставляющую на снегу прерывистую неровную красную полоску…
Тащили долго, потом бросили всё так же ничком.
Трошин скошенными глазами видел только множество чужих ног в валенках и утеплённых штанах камуфляжной раскраски.
Кто-то присел перед ним на корточки. Фёдор опять уви дел чёрные валенки и деревянный приклад автомата между ними.
— Снегу побольше прикладывай, чтоб кровь остановить, — посоветовал незнакомец.
После чего поднялся и пропал из поля зрения.
Трошин вяло удивился такой заботливости, сгрёб ладонью снег, медленно приложил ко рту, почувствовал пронзающую боль от холода, но терпел, пока не растаял комок, слабо сплюнул разжиженную кровь. Снова набрал горсть, приложил к провалу рта, понимая, что передних зубов точно нет, распухшим языком чувствуя развороченную челюсть и острые осколки в дёснах, не пуская страх в себя, чтобы не потерять самообладание.
«Потом… Всё потом… После будет лечение, — отрешённо думал Фёдор. — Главное, выжить сейчас. Если сразу не убили то, может быть, не станут достреливать? Надо выложить всё, что знаю. Глядишь, зачтётся…»
Вскоре Трошина под руки вздёрнули вверх, заставляя встать. Это оказалось кстати, потому как он начал порядком замерзать и уже сам собирался подниматься, но опасался как бы не вышло чего из такого самовольства.
Столь резкая смена ситуации вогнала Фёдора в панику, но остатками разума, уже позабыв о недавней тихой радости, что не убили, он успокаивал себя:
«Всё равно когда-нибудь помирать. Какая разница — сейчас или потом?..»
По окопу его повели в блиндаж, где после дневного света с непривычки казалось, хоть глаз коли. Постепенно Фёдор разглядел немудрёную обстановку и сидящего за столом человека в военной форме без знаков различия.
Трошин догадывался, что это какой-то офицер. Может быть, ротный, а может, повыше должностью.
Над головой неизвестного тускло светила лампочка, запитанная, вероятно, от автомобильного аккумулятора.
После короткого формального допроса — кто такой, почему сдался, и прочее, мужчина хмуро сказал:
— Повезло тебе. Директиву о пленных толком никто не выполняет. Стреляют. Что раненых, что не раненых. Редко кого в живых оставляют. Никто не знает, что с этим делать, хоть самих нарушителей расстреливай в назидание другим.
У Фёдора после ответов на предыдущие вопросы сильно разболелось распухшее лицо, но он терпеливо прошамкал:
— А как же листовки с вертолётов, громкоговорители? Зачем предлагаете сдаваться?
— Вот именно, зачем? — жёстко усмехнулся собеседник. — Зачем в гражданской войне нужны такие директивы?
— Я не знаю…
— А*censored* ты вообще знаешь? — опять недобро усмехнулся мужчина. — В том планшете сведения и так известные нам. На что ты рассчитывал? Больше других жить хочешь, а?
Трошин понуро молчал.
Он не догадывался, что незнакомец говорит неправду. Сведения и впрямь не имели какой-то особой ценности для фронта или хотя бы для бригады, но минные поля на карте были чётко обозначены. А это сохранённые жизни многих и многих солдат.
Зато Фёдор чувствовал, что сейчас в который уже раз за сегодня решается его судьба. Он был прав.
Действительно, собеседник размышлял, что надо бы расстрелять этого чёрта. Но кому приказать? Одно дело застрелить в бою: в этом случае ещё как-то можно объяснить жестокость к сдающимся в плен. И совсем другое — расстрелять пленного после допроса. Кто-нибудь обязательно настучит особистам.
Директива прямо указывает о недопустимости самосуда.
Хорошо им,*censored*ам штабным, такие директивы писать. Попробовали бы сами неукоснительно исполнять.
Если «забить» на исполнение, то этак и погоны потерять недолго.
Но что с ним делать? Куда девать? В этой долбаной директиве предписывается отправлять пленных в тыл для передачи в созданные особые отделы.
Легко написа ть «отправлять в тыл». С кем? Кого в сопровождение дать? Ладно ещё толпу сопровождать. Там хошь не хошь, людей выделишь. А одного?
Кто его в плен взял и зубы высадил? Не мог насмерть прибить? Вот пусть он и сопровождает.
— Часовой! — крикнул мужчина.
В блиндаж быстро вошёл вооружённый автоматом боец.
— Увести.
— Куда его, товарищ капитан?
— Куда-куда… Расстреляй!
Фёдору подурнело. Он почувствовал, как дощатый пол блиндажа уходит из-под ног. Собрал всю волю в кулак и подумал:
«Вот и всё…»
Часовой в растерянности от слов командира медленно открывал и закрывал рот. В конце концов, смог выговорить:
— Но…
— Чё «но»?! Я тебе конь, что ли?! — гневно спросил хозяин блиндажа.
— Никак нет… Нельзя же пленных расстреливать…
— Да ты что?! — очень натурально удивился капитан. — А я не знал! И чё теперь с ним делать? На постамент поставить и в жопу целовать?
— Зачем целовать?.. — пробубнил боец.
— Ну-у, я не знаю, — задумчиво отозвался офицер. — Зачем-нибудь. Пленный же.
В этот момент по ступенькам быстро спустился ещё один вооружённый автоматом человек.
— А! вот ты где! — воскликнул он, глядя на бойца. — А я думаю, где часовой?! Ну, чё, «колется»? — обратился вошедший уже к капитану, бросив быстрый взгляд на Трошина.
— Чё его колоть? Он всё равно ни*censored*а не знает, — равнодушно ответил офицер.
— Ясно. И куда его?
— К особистам надо отправлять.
— А кто его сопровождать будет? — удивился вошедший.
— Ты чё пришёл? Умные вопросы задавать? — саркастически и с какой-то усталостью усмехнулся капитан. — Хочешь, рас стреляй. Вон, часового возьми за компанию.
— Смешно, — скептически отозвался пришедший человек.
Фёдор с замиранием сердца слушал, судорожно пытаясь понять свою дальнейшую участь.
— В общем, так, — официальным тоном сказал капитан, — выясняй, кто этого хмыря в плен взял, делай сопроводиловку и пусть провинившийся сопровождает его к особистам.
— Слушаюсь, — также официально ответил вошедший, чётко бросив правую руку к виску. — Разрешите идти?
— Иди.
— Пшёл на выход! — с презрением процедил незнакомец, искоса глянув на Трошина.
С той поры, как Иван ушёл за Ромкой, Елена ничего не знала ни о сыне, ни о муже. Душа её не находила покоя ни на минуту, всё мысли женщины были лишь о пропавших — самых родных и близких. И только необходимость заботы о дочке Вике, которой не так давно исполнилось шесть лет, заставляла Елену быть терпеливой и не терять веры в лучшее.
Они так и жили в коттедже у Андрея Николаевича.
Елена, чтобы не чувствовать себя прихлебательницей, добровольно взвалила на хрупкие плечи обязанность по уходу за большим домом.
Андрей Николаевич для приличия повозражал и быстро согласился, поскольку бывшую домработницу пришлось рассчитать по её же просьбе, как только начались неспокойные времена и она уже не могла ездить из города в посёлок.
Елене взялась помогать свекровь. Сидеть целыми днями без дела она не хотела, поэтому вместе с невесткой занималась уборкой, готовкой на кухне, скрашивая быт досужими разговорами. Мать тоже очень переживала за Ивана. Во внучке же души не чаяла, находя с ней общи й язык во всём, чего не было с детьми Андрея Николаевича. Повзрослевшие, те уже так не тянулись к бабушке.
Но однажды Елена осталась и без этой помощи: Савельев отправил свою семью за границу.
Теперь вечера женщины проходили в небольшой комнате, где она жила с дочерью в терпеливом и тревожном ожидании возвращения любимых.
После отъезда свекрови, не к кому стало сходить, поговорить или просто помолчать. Тоску долгих вечеров скрашивала дочь — непоседа и очень позитивный человечек, ещё не ведающая о проблемах и бедах взрослых. Девочка в постоянно хорошем настроении, игривая, неугомонная, щебетала о чём-то своём и без конца ластилась к маме.
С отъездом семьи Андрей Николаевич практически перестал бывать дома, уйдя с головой в новые заботы. Лишь изредка он наведывался узнать как дела, не нужно ли чего, приводил себя в порядок и снова пропадал на несколько суток.
Жизнь в посёлке текла по установленному военными распорядку — никакого освещения в тёмное время суток, никакого свободного хождения по улице после девяти вечера, всем предписывалось постоянно иметь при себе паспорта и специальные пропуска, введённые приказом командарма.
Однажды днём случилась трагедия.
Посёлок подвергся артобстрелу. Погибло много военных, немало коттеджей пострадало от прямых попаданий, осколков и взрывной волны. Досталось и коттеджу Савельевых.
Елена как раз готовила обед — обещался приехать Андрей Николаевич.
Дочка играла во дворе. Разверзшийся ад швырнул Елену в панику, но она кинулась на улицу, за Викой. Увиденное страшной незаживающей раной разорвало душу.
Девочка была мертва…
Елена кричала дико, прижимая тельце к груди, безумно глядя на застывшее побледневшее личико, потерявшее свою прелесть и детскую непосредственность.
Женщина уже не обращала внимания на грохот и дым пожарищ. Всё перестало существовать для неё, она сама перестала жить с последним вздохом своей девочки.
Елена бездумно шла по посёлку, прижимая тело ребёнка, не замечая ничего.
Двое солдат повалили её, затаскивая под автомобиль.
Один кричал:
— Куда ты, дурная?! Убьют!!!
Рядом грохнул взрыв. Автомобиль основательно тряхнуло, всё окутало снежной пеленой и дымом.
Женщина потеряла сознание.
Очнулась она уже в больничной палате.
Госпиталь загодя устроили в одном из коттеджей.
Сквозь пелену на глазах Елена увидела какого-то человека в белом халате поверх военной формы, склонившегося над ней.
Словно издалека донёсся незнакомый голос:
— Положительное влияние транквилизирующего эффекта налицо.
Женщина опять провалилась в пустоту.
Неподалёку от неё стоял Андрей Николаевич. Это ему говорил врач на относительно понятном языке о методике лечения.
— Как она? Отойдёт? — спросил Савельев.
— Всё что могли, сделали. Её жизнь и психическое здоровье не вызывают опасения. Ну, а потеря ребёнка, — врач вздохнул, — тут уж медицина бессильна. Вашей невестке придётся смириться с этой трагедией.
Андрей Николаевич, поджав губы, кивнул и спросил:
— Когда выписка?
— Я думаю, недельки через три. С сегодняшнего дня начнём снижение дозы и продолжим наблюдение за состоянием больной.
— Сообщите мне, когда дело к выписке пойдёт.
— Хорошо, Андрей Николаевич.
— Надо идти. Дела, — вздохнул Савельев, пожимая руку врача.
Елену выписали через восемнадцать дней.
Савельев забрал её и хотел отвести домой, но женщина спросила:
— Где похоронили мою дочь? — и добавила дрогнувшим голосом: — Я хочу видеть.
Они пошли за территорию посёлка через посты, их пропускали без лишних расспросов.
Место, где похоронили девочку, было хорошим — невысокий пригорок без кустов и деревьев.
Елена не ожидала, что заснеженный пригорок окажется весь утыкан деревянными крестами и усеян чёрными проплешинами смёрзшихся холмиков.
— Солдат и офицеров, погибших при обстреле, тоже похоронили здесь, — пояснил Андрей Николаевич. — А вот там Вику…
Женщина молча кинулась к холмику, упала на колени, обхватила крест и по-бабьи заголосила что-то непонятное, отчаянное, выворачивающее душу наизнанку…
Савельев, смаргивая нежданно выступившие слёзы, достал из внутреннего кармана куртки красивую фляжку и небольшой раздвижной стаканчик. Плеснул в него коньяку. Подошёл к женщине.
— Выпейте, Елена. Правда, врач не советовал после т ранквилизаторов, но…
Она будто не слышала, продолжая причитать.
Скорбно вздохнув, Савельев плеснул содержимое стаканчика себе в рот. Тут же налил ещё и выпил, крепко сморщившись. После сел на небольшую деревянную лавочку, установленную самолично при погребении, и понуро сгорбился.
Прошло не меньше часа.
Наконец, женщина успокоилась и даже смогла оторваться от креста, поглаживая его заботливо, блуждающим взглядом окидывая холмик земли. Потом села рядом с Савельевым на лавочку.
— Выпьете? — предложил Андрей Николаевич, изрядно успевший закоченеть.
— Нет… — Елена посмотрела на синее небо без единой тучки и произнесла устало: — Хороший сегодня день. А какая погода была на похоронах?
— Такая же. Синее небо, солнце и мороз, — глухо ответил Савельев.
— Знать, радуется Боженька моему ангелочку… — всхлипнула женщина, утир ая ладонью покрасневшие глаза. — По-христиански всё сделали?
— Да. Батюшка отпевал. Я попросил, чтобы отдельно от солдат и офицеров.
— Батюшка? — переспросила Елена.
Савельев кивнул:
— У военных есть теперь.
Они посидели ещё какое-то время.
Андрей Николаевич произнёс как можно мягче и в то же время убедительнее:
— Пойдёмте, Елена. Будет ещё возможность прийти сюда.
Женщина молча поднялась, наклонилась к кресту, поцеловала его и пошла между холмиков к узкой неровной тропке вытоптанной в снегу, ведущей с пригорка к посёлку.
Савельев шёл следом, глядя на некрасивую фигуру женщины и размышляя над тем, что сегодня узнал о ней больше чем за всё время знакомства. Раньше у него не появлялось повода задуматься о душевных качествах жены брата, она была просто посторонним человеком и оставалась им сейч ас, но уже более живой и настоящей, со своим характером и непростой судьбой. Он немного завидовал Ивану, встретившему пусть некрасивую, зато очень хорошую жену, человека, готового на самопожертвование не только ради близких, но и чужих. Андрей Николаевич был уверен, что Елена на такое способна.
Наступил вечер.
Елена и Савельев остаток дня провели в коттедже, каждый в своей комнате, а к вечеру спустились на кухню с зашторенными окнами.
Приходилось соблюдать приказ о светомаскировке, хотя, положа руку на сердце, оба не понимали, как это может уберечь при современных средствах ведения войны.
Электричество от дизельных генераторов было только в штабе. Остальные жители довольствовались дневным освещением. Савельев, как служащий при штабе, имел особую привилегию — свечи, ставшие дефицитом, как и всё прочее ещё недавно почти ненужное, бесполезно заполнявшее прилавки многочисленных супермаркетов, магази нов попроще и мелких торговых точек, и вдруг враз куда-то пропавшее.
Разговор не вязался.
Женщина, будто улитка, спряталась в себя. Простое, ничем не примечательное лицо казалось застывшей маской, а взгляд печальных глаз — потухшим и равнодушным ко всему происходящему. Маленькие руки аккуратно сложены как у прилежной первоклассницы. Отсутствие маникюра и коротко постриженные ногти, так раздражавшее Савельева в других женщинах, сейчас ничуть не резало глаз, так же как и отсутствие маломальской косметики.
Наконец, Елена словно очнулась, посмотрела на Андрея Николаевича.
— Завтра я ухожу из посёлка, — устало, но решительно сказала она. Добавила, выдержав короткую паузу: — Ухожу совсем. Пойду искать мужа и сына.
Савельев каким-то внутренним чутьём ждал этих слов и всё равно скрытно удивился решительности невестки.
— Где же вы будете искать их?
— Не знаю… Пойду в город, — вздохнула Елена.
— Все дороги сейчас перекрыты нашими войсками и мятежниками. В прифронтовой полосе свободное перемещение гражданского населения запрещено. Разве что на беженцев это не распространяется. К тому же зима лютует. Может, подождёте, как потеплеет, а, Елена? А там, глядишь, всё закончится. Объявится Иван и ваш сын.
Андрей Николаевич сам не верил своим словам. Более того, он точно знал, что весной самая война и начнётся. Об этом говорил ещё Воронков.
Не верила ему и Елена. Она не знала ни о каких планах военных на весенне-летнюю кампанию, просто чувствовала женским сердцем неискренность собеседника, но не обижалась на него, понимая, из лучших побуждений говорит он такое.
— Не стану я ждать весны. Нет моих сил на это, — опять вздохнула женщина. — Пойду в город. Мир не без добрых людей. Расскажу им всё как есть, должны пропустить.
— Как вы будете объяснять, Елена? — терпеливо спросил Савельев. — Скажете, что муж и сын в Красноярске? Но это означает, что они поставлены под ружьё и стреляют в тех, кого вы будете убеждать пропустить вас. А если они не мобилизованы, то, как минимум, работают на оборону города.
Вас в лучшем случае переправят в лагерь для беженцев. А в худшем… я даже не хочу думать об этом. Не приведи Господи, попадёте на какого-нибудь озлобленного офицера, — а таких хватает! — он не станет церемониться с женой врага.
Не забывайте и о всяком сброде, шатающемся по округам — дезертиры, бежавшие уголовники, мародёры, прочая сволота. Их, конечно, отлавливают по мере возможности, но всерьёз этой проблемой не занимается никто.
— И всё же я не останусь здесь, — спокойно возразила женщина.
«Ну, что же, другого ответа я и не ждал от тебя, — подумал Савельев, внешне оставаясь бесстрастным. — Помогу чем смогу, а дальше как судьба с ложится. Всё-таки хорошая жена у Ивана. Моя даже не пыталась остаться здесь. Наоборот, с нетерпением, как выяснилось, ждала моего решения об отправке семьи за границу. И дети туда же. Плевать они хотели на Россию и на этот бедлам. Но и отказать им в праве поступать и думать так, я тоже не в силах… Интересно, стали бы мои искать меня, как Елена своих?»
— Я попробую выбить вам пропуск. Это непросто, лицо вы неофициальное и не служите в армии, так что не знаю, получится ли.
— Спасибо, Андрей Николаевич, — бесцветным голосом отозвалась женщина. — Век буду помнить добро ваше. Хороший вы человек. Никогда не думала, что среди больших чиновников такие бывают.
— Наслышан, — невесело усмехнулся Савельев. — Нас в народе и за людей-то не считают. Хапуги, ворьё, взяточники. Сволочи, короче говоря.
— Вы не такой, — впервые за весь вечер улыбнулась Елена.
Но улыбка вышла бледной и сразу исчез ла с осунувшегося от переживаний лица.
— Если вы не против, Андрей Николаевич, я пойду в комнату.
— Конечно не против, Елена. Я ещё посижу немного и тоже пойду к себе. Вы постарайтесь уснуть. У моей мамы где-то таблетки были успокоительные, посмотрите в её комнате, может, не все забрала. Разбираетесь в этом?
— Не очень. Не принимала никогда и сейчас не стану. Да и транквилизаторы ещё надёжно страхуют моё здоровье, — Елена опять слабо улыбнулась.
— Как знаете.
Женщина ушла.
Савельев погрузился в невесёлые размышления, время от времени подливая из фляжки в маленькую хрустальную стопку золотистую жидкость, выпивал её и снова уходил в себя.
Сделать пропуск удалось.
Но только с условием включения женщины в интендантское подразделение. Один взвод как раз к обеду готовился к выезду из посёлка.
— Это всё, что я смог, — сказал Савельев, провожая невестку. — Захотите уйти от них, пропуск сразу потеряет свою силу. Так что подумайте и если решите, возвращайтесь.
— Благодарю вас, Андрей Николаевич. Я всё же попробую пройти в город… У меня просьба к вам есть: присматривайте за могилой племянницы. Вы добрый человек, не откажите мне и в этом. А я ещё вернусь сюда вместе с мужем и сыном.
Прозвучала команда: «По машинам!»
Савельев помог женщине забраться в крытый тентом кузов одного из «Уралов».
Вскоре машины, взревев двигателями и выплюнув выхлопные газы, тронулись в путь.
Расположенная неподалёку от давно заброшенного свинокомплекса деревня опустела и захирела ещё в мирные годы. Однако с началом неспокойных времён сюда потянулись городские, чтобы хоть как-то прокормиться на земле.
А потом тут же устроили палаточны й лагерь для поваливших из Красноярска беженцев. Заброшенный прежде район ожил, преобразился, подчиняясь жёстким условиям и непростому быту грозного времени.
Повсюду были военные, располагались блокпосты, вынесенные за периметр лагеря на различное удаление от него. Построены оборонительные сооружения, введена пропускная система.
Тут же находились основные подразделения тыловиков, обеспечивающих военных и гражданских питанием и всем прочим, без чего невозможна не только война, но и вообще деятельность армии.
Обустроились социальные и прочие службы, отвечающие за размещение большого скопления народа, его учёта, недопущения чрезвычайных ситуаций даже в условиях войны.
Функционировали несколько школ для детей различного возраста.
Некоторые родители, чьё вероисповедание зачастую различалось кардинально, просили власти о предоставлении возможности раздельного обучения.
Для властей это был неразрешимый вопрос, его и в мирное время никак не решали, не занимались им и сейчас в отличие от других проблем не менее сложных.
Работала поликлиника по профилактике заболеваний и оказанию первой медицинской помощи. Из неё серьёзно заболевших направляли в госпиталь.
При этом мусульмане по понятным причинам категорически отказывались от лечения в бывшем свинокомплексе. Это тоже доставляло властям немалую головную боль.
По специальному графику всех обслуживала одна большая баня, собранная из нескольких армейских палаток, утеплённая. Воду качали из скважины, грели теплом от печек, стоки отводили в овраг.
Представители от духовенства всякий раз в свой график осуществляли необходимые процедуры и лишь тогда верующие различных конфессий позволяли себе мыться после «неверных» и прочих «грешников». Поэтому остро стоял вопрос об организации раздельной помывки верующих.
К небольшому успокоению властей, проблему с местами для моления кое-как удалось снять, устроив их в деревенских домах, но и там места всем желающим конечно же не хватало.
Беженцы старались расселяться по национальному признаку. И здесь властям пришлось регулировать эту непростую проблему.
Также раздельно верующие хоронили в заброшенном поле умерших в палаточном лагере и в госпитале.
Беженцы выживали в условиях, о каких мало или совсем не показывают в кино про войну, и изредка пишут в книгах. Это никому не интересно, уныло и вызывает дискомфорт от чужих проблем, страданий, боли и крови…
Те, для кого снимались такие фильмы и писались книги, вдруг полной ложкой хлебнули прогорклый вкус войны, пропитались страхом за свою жизнь и за жизни близких, столкнулись с почти непреодолимым бардаком и хаосом, несмотря на титанические усилия ответственных за недопущение подобного.
Личная война каждого беженца оказалась совсем не такой, как её привыкли воспринимать в удобных креслах кинотеатров под попкорн, бухающие динамики и спецэффекты, или дома с очередным томиком, где лихие приключения главных героев будоражили воображение.
На деле всё оказалось куда как скучнее, больнее и вместе с тем страшнее.
На деле люди переживали потерю близких, страдали от плохого питания, от скученности палаточного сосуществования, от бесконечных нервных срывов и постоянных скандалов с часто неадекватными соседями.
Проблем больших и малых было столько, что, казалось, нет им конца. Какой вопрос ни затронь, он являлся проблемным, начиная с самого элементарного, о чём говорить как-то не принято, но без чего невозможно существование людей, особенно при большом скоплении.
Имелась проблема с отправлением естественных надобностей. Уборных в виде дощатых домиков вроде бы наставили в каждом секторе по неск олько штук, но очереди к ним всё равно не иссякали.
Существовала проблема краж личного имущества. В огромном многотысячном лагере спрятать украденные шмотки не так уж и сложно. Не станешь же в каждой палатке искать. Это абсолютно нереально.
Была проблема с организацией питания. К полевым кухням в секторах выстраивались вовсе уж безнадёжные очереди. Поэтому частью продукты выдавали на руки, но и со своевременным получением тоже имелась проблема, как и с готовкой, а также с постоянным беспокойством, как бы кто не украл. Случалось и такое. Тогда начинался сущий бедлам: шумно, с руганью, с матерщиной выясняли, кто, когда и где был, да у кого сколько было картошки и крупы. Всякий раз такие разборки заканчивались драками…
Многие ломались, срывались в истерику. Это стало ещё одной серьёзной проблемой для властей, поскольку беженцами были в основном женщины. Они плакали, требовали, выставляли перед собой зарёванных детей, вымали вая едва ли не на коленях нормальную жизнь хотя бы для них.
А где властям взять эту нормальную жизнь?!
Иные, отчаявшись, грозились самоубийством и нередко действительно совершали акты суицида. Не всех удавалось спасти. Зачастую всё оканчивалось летальным исходом.
Власти как могли, гасили эту истерию. Но как повлиять на эмоциональных от природы женщин, оказавшихся без поддержки мужчин?
«Почему наших мужей заставляют защищать город от своих же войск?! Как до такого вообще могло дойти?!» — с болью и слезами вопрошали они.
Никто не мог ответить на этот вопрос…
Мысли о том, что муж, отец, сын, брат может быть ранен или вообще убит, сводили женщин с ума. Отсутствие информации о близких делали жизнь беженцев просто невыносимой.
Совершенно неожиданно для себя власти обнаружили в лагере такое явление, как *censored*ция. Некоторые представительни цы слабого пола вступали в связь с военными. И с этим ничего не могли поделать. Как и с нередкими разборками незамужних и даже замужних женщин, не поделивших солдат и офицеров, не всегда, кстати, свободных от уз брака.
Пары, вступавшие в постоянное сожительство, требовали условий для отдельного проживания. Таковых предоставить им не могли, поэтому «новые ячейки общества» самовольно пытались отгородить досками, фанерой и прочими доступными материалами углы в палатках, что зачастую не нравилось остальным, поскольку в каждой палатке и так были лабиринты из простыней и прочих завес, отгораживающих от чужих глаз скудные метры.
Тяжело было с женщинами. К каждой психолога не приставишь. Жилеток не хватит, чтобы всем дать возможность выплакаться. Не расстреливать же их за подрыв стойкости и самосознания других, кому приходилось не слаще.
Зато без разговоров стреляли продавцов наркотиков. И это явление просочилось из города в пал аточный лагерь. Хоть и ловили дельцов по наводкам, и карали жестоко, не церемонясь, всё списывая на войну, но спрос существовал, а значит, было и предложение.
Много существовало проблем. И большая часть из них оставалась нерешённой.
Чувство глобальной безысходности довлело над всеми.
Лишь едва-едва теплившаяся надежда на чудо сдерживала всех от последнего непоправимого шага, когда без массового применения оружия уже действительно не обойтись…
Люди лелеяли мечту, что завтра война закончится. Уже завтра можно будет вернуться домой к привычной жизни и переполненным всякой снедью супермаркетам, к шикарным бутикам и красивым вещам, к ресторанам и вкусной еде, к пробкам на дорогах и яростной матерщиной тех, кто совсем обнаглел и лезет вперёд всех.
Этот мир стал таким далёким, таким желанным…
И как островки в безнадёжной трясине держались достойно наиболее спокой ные и выдержанные беженцы, иной раз стараясь абстрагироваться от окружавшего их кошмара, но чаще желая помочь, поделиться даже тем малым, что имели сами. Сострадание в этих людях оказалось сильнее обозлённости других. К ним тянулись, искали душевной поддержки и умиротворения. У них в больших армейских палатках жилось спокойнее и чуть легче. Там и тепло будто бы держалось дольше, и огонь в печках-буржуйках горел веселее. Они как могли, возвращали разуверившимся веру и надежду.
Госпиталь располагался в бывшей, заброшенной ещё при развале Союза, свиноферме рядом с деревней и палаточным лагерем.
Поначалу одно полуразрушенное длинное приземистое строение кое-как подлатали, вставили окна, двери, утеплили, запитали электричеством от дизельного генератора, наставили кроватей и сразу же нескончаемым потоком повезли раненых.
Очень быстро одного строения стало явно не хватать, принялись латать другие, такие же шаткие и ненадёжн ые. Но ничего более подходящего в округе не было. А возить раненых куда-то совсем далеко от передовой не имелось возможности.
Среди персонала ходили мрачные разговоры, дескать, война ещё толком не началась, а раненых уже столько, аж страшно становится при мысли, что будет дальше.
На нарушения требований санитарии закрывали глаза — элементарная гигиена и стерильность импровизированных операционных соблюдаются, уже хорошо.
Иван Никитин ни о чём таком и не ведал.
Он не помнил, как его доставили сюда. И вообще ничего не помнил. Даже своего имени.
Сердобольная бабушка санитарка подсказала, что страдает касатик посттравматической амнезией. Мол, слышала, как врачи говорили, вот и запомнила эти слова.
Иван толком не знал, что это такое, но и так было понятно — причина в травме, башку отбили так, что не помнит он нихрена, хоть караул кричи. И болит она постоянно, в ыматывает эта боль почище чего другого, силы отнимает, а иной раз так скрутит, что только обезболивающие спасают.
Никитин сам напросился помогать чем-нибудь, потому как валяться сутками напролёт без дела уже не мог. Ну, болит голова, ну что теперь? Руки-ноги целы и слава Богу.
Распоряжением начальника госпиталя, из больных Ивана перевели в санитары и оставили при лазарете. А куда его такого? Всё предыдущее — как белый лист, даже не за что зацепиться и попытаться чем-то заполнить пробел длиною в целую жизнь.
Лечащий врач тоже ничем помочь не мог. Успокоил только: дескать, стряслись мозги сильно, но серьёзных повреждений нет, дураком не станешь, не ослепнешь и парализованным не сляжешь. А остальное пройдёт со временем. Врач сразу сказал, что никаких документов не было. Мол, таких тут хватает, но они хоть помнят, какого роду-племени и откуда. В большинстве случаев сопроводительные документы из войсковых частей есть. Единицы только без всего поступают. А вот он — Коля, среди этих редких пациентов экземпляр особенный.
«На тебе диссертацию докторскую защитить можно», — сказал как-то эскулап, шутливо похлопывая Никитина по плечу.
Шутник хренов…
Никитина действительно называли Колей.
«Коля, так Коля, — подумал Иван. — Нормальное имя».
И стал отзываться на него.
Работы санитарам было много. Раненые требовали постоянного ухода. Многие поступали тяжёлы ми. Иван уже притерпелся к постоянному запаху немытых тел, к крови, к нагноившимся воняющим ранам, к бинтам, к стонам и воплям, к частым смертям. Его включили в так называемую похоронную команду. Только толку от Никитина там всё равно не было: долбить ломом мёрзлую землю под могилы он не мог — начинались тяжёлые головные боли. Поэтому помогал посильно — яму закопать, ещё чего сделать, чтоб голова не сотрясалась.
Такое положение вещей Ивана очень беспокоило. Да что там — ввергало в ужас! Кто он, откуда, как его на самом деле зовут, кем он был до войны? И самое главное — как с этим жить дальше?!
«Слава те, Господи, руки-ноги целы, — частенько думал Никитин. — А то, как посмотришь на искалеченных раненых, душа кровью обливается. Ни рук, ни ног, ни глаз… Иные вообще на полкойки. Обрубки, прости, Господи!»
Иван не пускал в себя чужие страдания — быстро понял, сгорит так в два счёта. У каждого личная трагедия размером с целый мир, вдруг рухнувший одномоментно. Всех не пережалеешь. А хоть и попытаешься, всё равно не будет у них уже ни рук, ни ног, ни глаз. И никто не ответит им на проклятый вопрос:
«Почему я? Почему…»
Один молодой пацан — по документам двадцать лет всего, а на вид старик стариком, особенно вынимал душу Ивану.
Парню разорвавшейся миной оторвало обе ноги выше колен, повредило паховую область серьёзно. Там не то что о детях, вообще о бабах думать бестолку.
Ох, и плакал он, ох кричал:
«Не хочу жить!!! Зачем вы меня лечите?! Не хочу жить!!!»
Закололи его транквилизаторами совсем. Как немного отошёл, рассказал соседям по койке, дескать, прадед в Великую Отечественную тоже обеих ног лишился. Только не помнил парень прадеда своего: тот умер ещё до рождения правнука. Спился от жизни такой.
Дед паренька тоже не помнил целым своего отца, ушедшего на ф ронт, — маленьким совсем был, а как вернулся отец, так и запомнился калекой.
Сам дед левую руку по локоть потерял перед пенсией из-за производственной травмы.
Отец безногого паренька ещё по молодости по глупости без мизинца тоже на левой руке остался.
А коляска та инвалидная от прадеда в чулане деревенского дома так и стояла. Катался на ней паренёк, когда маленький был. Вот и накликал, видать… А может, это судьба такая их роду выпала, но вроде как по уменьшающей из поколения в поколение шло, да только от прадеда к правнуку всё снова передалось.
Нашли потом того паренька повесившимся…
В изредка выдававшиеся свободные минутки Никитин искал уединения и мучительно пытался вспомнить хоть что-нибудь. А ещё он по возможности прислушивался к чужим разговорам или принимал в них участие, надеясь хоть таким способом за что-то зацепиться.
Ничего не помогало.
; Порой Иван впадал в отчаяние и, уединившись, закусив до боли губу, ненавидя себя, думал яростно:
«Вспоминай… Вспоминай…»
Та самая бабушка санитарка жалела его, приговаривая:
— Ну что ты, Коленька, что ты, касатик, изводишься? Вспомнится оно всё. Дай время!
Жалость бабушки каплями бальзама действительно снимала боль с души, но не вылечивала боль в голове, а она, проклятая, болела и болела, да ещё была пустой, как таз дырявый…
Слово «дырявый» впервые придя как сравнение с тазом, вдруг вызвало странное волнение. Но ничего более. Почему-то зрительное воображение нарисовало карточный туз. Туз дырявый. На зонах так говорят. Иван решил, что раньше ему пришлось отбывать срок. Это подтверждали и немногие наколки на руках и на груди. Ничего серьёзного, как растолковал один из раненых, шедший на поправку. Он пояснил, что сидел сам до войны. И Коля тоже из «хозяйских», по всем у видать в «мужиках» зону топтал. Такие партаки — татуировки, то есть, и таким способом делают только там.
Никитин так и сяк мусолил это в своей опустевшей памяти, но ничего не вспомнилось.
Колонну из четырёх «Уралов» расстреляли из леска, что тянулся метрах в двухстах от укатанной, скользкой колеи. Лесок и дорогу разделяло пустое, заснеженное пространство без единого кустика. Зато противоположная от колеи сторона густо заросла кустами и смешанным берёзовым и осиновым молодняком. Однако для засады она не подходила, поскольку лежала значительно ниже дороги.
Первую и последнюю машины уничтожили гранатомётными выстрелами, а центральные поливали длинными очередями. Пули злыми шершнями насквозь пробивали тенты и разбивали в щепу боковые дощатые бортики, дырявили подпрыгивающие от сильных ударов термоса и мягкими шлепками впивались в тела кричащих от боли солдат…
Е лену из кузова вытолкнул молодой парнишка, но сам выпрыгнуть не успел: громко вскрикнув, он вывалился лишь наполовину, повиснув вниз головой на заднем бортике, свесив безжизненно руки.
Женщина неловко упала на снег, ударившись левым боком так, что перехватило дыхание, рвущийся из самой души испуганный крик оборвался. О том, что она тоже кричала от страха, как и другие, Елена только сейчас поняла уголочком сознания, думая лишь об одном — спастись! Инстинкт подтолкнул в сторону кустов, и она поползла к обочине, провалилась глубоко в снег, но всё равно ползла к спасительным, как ей казалось, кустам.
Выстрелы уже смолкли, доносились только стоны раненых, рокот мерно работающего двигателя одной машины и потрескивание пламени двух горящих.
Когда женщина доползла до кустов, на дороге зазвучали одиночные выстрелы. Она со страхом оглянулась и увидела людей в маскхалатах.
Общеармейский камуфляж, надетый ею по настоянию Андрея Николаевича как наиболее удобный и практичный для зимнего времени, совсем не подходил для маскировки и делал её заметной на снегу даже с большого расстояния. А тут от колеи до кустов было метров пятьдесят, не больше.
Неизвестные добивали раненых и быстро осматривали машины.
Один, проваливаясь по колено в глубоком снегу, уверенно направился к ней…
Елена испуганно заскулила, почти как собачонка. Страх парализовал, она смотрела на приближавшуюся смерть и не верила, что жизнь закончится вот так — неожиданно, нелепо и страшно, где-то на обочине…
Подошедший оказался молодым мужчиной с жёстким выражением небритого осунувшегося от усталости лица и беспощадными светлыми глазами. Он остановился в паре метров и вдруг чертыхнулся досадливо:
— Тьфу ты! Да это баба!
— Не надо… — дрожащим голосом попросила Елена.
— Лежи тихо и не ш евелись, пока не уйдём. Поняла?
— Да…
Солдат нажал на спусковой крючок своего автомата. Грохнул выстрел. Пуля взметнула снег у самой головы женщины. Она расширенными глазами смотрела на неизвестного, а тот развернулся и пошёл к своим.
От машин донёсся требовательный голос:
— Уходим!
Елена лежала ещё долго и уже начала замерзать. Потом осторожно приподнялась и посмотрела в сторону колеи.
Тихо.
Она на четвереньках поползла к машинам, выбралась на узкую обледеневшую дорогу, ещё опасаясь подниматься, но, кажется, ей уже ничто не угрожало. И только тогда Елена встала, потерянная, напуганная так, что до конца ещё не осознавала случившегося чуда — её пожалели, она осталась единственной выжившей из всех.
Женщина потерянно бродила между пугающе неподвижными телами, не зная, что предпринять, что делать дальше.
Ей хотелось вернуться назад, но неведомая сила, заставившая покинуть относительно безопасный посёлок, не позволяла так поступить, и Елена, обойдя по обочине сгоревшую и уже чадящую дымом переднюю машину, пошла по укатанной колее, тревожно поглядывая по сторонам.
Она плакала.
Из памяти никак не уходил образ того самого мужчины, пожалевшего её. Она уже понимала, что никогда не забудет это лицо, как и многое, что глубокими незаживающими ранами исполосовало всю жизнь.
Только ближе к вечеру, когда уже почти стемнело, Елене удалось выйти к какой-то опустевшей деревне. Все избы, что она сумела в темноте разглядеть с дороги, оказались сгоревшими, с торчащими силуэтами печных труб. Совсем как в кинохронике давно прошедшей войны, вдруг вернувшейся и начавшей безжалостно собирать свою страшную дань.
Женщина шла по дороге, всматриваясь в очертания сгоревших почти дотла изб, ощущая густую гарь, как вдр уг на фоне потемневшего неба увидела искорки, вылетающие из небольшой круглой трубы, выведенной в окошко избы, странным образом уцелевшей посреди пепелища, и даже крыша у избы имелась.
Елена остановилась, не зная, что предпринять. Она боялась всего и всех, но понимала: идти без отдыха, да ещё и ночь напролёт, невозможно, надо где-то остановиться, передохнуть, а утром снова в путь.
Она осторожно сошла с дороги и начала пробираться по пепелищам дворов к избе, стоящей достаточно далеко от трассы. Вблизи удалось разглядеть, что та обгорела только снаружи, огонь обуглил бревенчатые стены и крышу, но всё уцелело, не обвалилось. Труба торчала из окна, заколоченного полуобгоревшими досками. Кто-то выбрал более-менее целый дом и устроился здесь. Но кто там, за обугленными стенами, что ждёт за ними, и стоит ли испытывать судьбу?
Женщина вслушивалась, приникнув к доскам, пытаясь хоть что-то разобрать. Внутри тихо, а снаружи не видн о никаких признаков активной жизни. Ни тебе суеты, ни шума, ни побрехивания собак. Кругом гнетущая тишина и пепелище.
Надо решаться.
«Не оставь меня, Господи!», — подумала Елена и направилась к двери.
Перед дверью когда-то имелась веранда, но она, в отличие от домика, сгорела полностью, поэтому женщина оказалась сразу у входа и потихоньку толкнула дверь. Та не поддалась. Толкнула сильнее и дверь со скрипом начала открываться.
У женщины перехватило дыхание. Она замерла у порога, готовая тотчас бежать, куда глаза глядят. Но по-прежнему было тихо. И тогда Елена шагнула внутрь, где оказалось ещё темнее, чем на улице, но зато явственно ощущалось тепло и очень вкусно пахло чем-то наваристым.
— Кто здесь?.. — подала слабый голос Елена, всё ещё стоя у распахнутой двери, готовая стремглав выскочить назад.
— А вы кто? — откуда-то из тёмного угла донёсся не менее исп уганный мужской голос.
Женщина пулей вылетела на улицу и отбежала подальше, но остановилась и развернулась.
— Эй, вы, там! — крикнула она. — Я вас не боюсь, слышите! Выходите сюда!
Чей-то силуэт показался в дверях, замер, а Елена попятилась, едва не упав.
— Конечно, не боитесь, — чуть насмешливо произнёс неизвестный. — Я это сразу понял.
— Ну, вы! — храбрясь, воскликнула женщина. — Не очень-то там! У меня пистолет!
— И вы меня убьёте просто так, ни за что? — немного грустно спросил незнакомец.
Грустный и какой-то обречённо незащищённый голос мужчины добавил ей нужной решительности.
— Если полезете — убью! — твёрдо ответила Елена, совершенно не представляя, где возьмёт этот самый пистолет, и спросила уже не так воинственно: — Можно мне здесь переночевать? А завтра с утра я сразу уйду, не стану вам мешать.
— Заходите и не бойтесь меня, — ответил неизвестный.
— Вот ещё, и не подумаю бояться, — пробормотала Елена, оставаясь на месте.
Человек собрался уже уходить, но замер в дверях, развернулся.
— Впрочем, если хотите, можете всю ночь стоять там. Я не возражаю. Да и куда мне? У меня ведь пистолета нет.
— А у меня есть! И не лезьте ко мне!
— Вы зайдёте или так и будем избу выстужать? Дров мало.
Елена, мысленно перекрестившись, пошла за человеком, но в дверях опять остановилась.
— Да заходите уже, в самом деле, — устало вздохнул человек.
Женщина решительно прошла в избу и увидела сполохи огня, из-за заслонки печки-буржуйки, обложенной кирпичами для сохранения тепла.
— Проходите, грейтесь, — сказал мужчина, закрывая дверь.
— Спасибо, — тихо ответила Елена, подошла ближе к печке, присела на обычный табурет.
Человек взял ещё один табурет, стоявший у стола, и попросил, указывая рукой на своё место, предлагая женщине пересесть:
— С вашего позволения. Я дровишки подкидываю, поэтому мне нужно там сесть.
Елена беспрекословно пересела.
— Простите, не представился. Латышев Александр Дмитриевич, в прошлом, до войны, технолог хлебопекарного производства. Теперь вот тоже у печи пристроился, — скупо усмехнулся он, открывая заслонку.
Его лицо осветило жаром углей.
Елена смогла разглядеть, что на вид мужчине далеко за пятьдесят, давнишняя небритость превратилась в седую неухоженную бородку и усы. Через такие же седые на голове и редкие волосы поблескивала лысина. Нос небольшой и ничем не примечательный. Глаза маленькие с набрякшими веками. Одет просто, по-деревенски, как сказали бы многие. Он напоминал деда отшельника, тихо и оди ноко живущего где-нибудь в глухом краю.
— Позвольте узнать ваше имя?
— Никитина Елена, — просто ответила женщина.
Её донимал запах от кастрюли, стоящей на кирпичах, чуть в стороне от разогретой до малинового цвета поверхности буржуйки.
— Вы, наверное, есть хотите? Да что это я! Какой глупый вопрос! — досадливо поморщился Александр Дмитриевич.
— Да, очень хочу, — честно ответила Елена.
— Тогда возьмите, пожалуйста, чашку в буфете и положите себе, чтоб не обидно было, не стесняйтесь. А вот хлеба, извините, нет. Столько я этого хлеба за жизнь сделал, а сейчас нет даже маленького кусочка, — как бы извиняясь за такой казус, вздохнул мужчина.
Елена набрала половником в чашку суп с картошкой и даже с кусками мяса, пересела к столу, скинула верхнюю одежду и с удовольствием умяла всё содержимое. Потом с благодарностью сказала:
— Большое вам спасибо, Александр Дмитриевич. Откуда у вас мясо и картошка?
— Картошку случайно в подвале нашёл в одном из сгоревших домов. Её там немного, но пока есть. Я ведь тут и сам недавно, третьи сутки всего. Беженцами шли от города, нарвались на каких-то вооружённых людей, дезертиров, наверное. Мне удалось спрятаться, а остальных куда-то увели. Вот теперь сижу тут и не знаю, что делать. А вы какими судьбами здесь?
— Я в город иду. Сегодня во второй половине дня автоколонна интендантов попала в засаду, всех убили, одна я осталась.
— Вот времечко, а! — опять вздохнул мужчина.
Он вообще много вздыхал и казался совсем поникшим и даже сломленным.
— А в город-то вам зачем, Елена? Все оттуда бегут, а вы туда.
— Муж у меня там и сын.
— Вона чего! Дела… Только не пустят вас в Красноярск. Везде кордоны стоят. Сначала защитников — о ппозиционеров то бишь, как они себя величают. Потом, километров через десять-двенадцать от города, федералы стоят. Да и окромя того всякие тёмные личности шатаются. Вот и я, и вы попали на таких. Так что, не пройти в город вам.
— Мне уже говорили, — тихо ответила женщина.
— И всё равно идёте?
— Да.
— Понимаю… А мои все погибли при обстреле ещё в самом начале этой дурацкой войны. Намаялся я там один. Голод, холод, света нет, наводнение это ужасное, обстрелы. Страшно. Не хотел больше оставаться и вышел вместе с другими беженцами. Они в лагерь направились, а я потихоньку отстал и сюда пошёл, встретился с какими-то людьми, они тоже из города шли, да попали мы на тёмных личностей. Ну, да я уже говорил об этом. У меня тут, в этой деревне, свояк жил, хотел у него остановиться временно. Не хочу в лагерь этот, знаю я, какая там жизнь: ещё хуже, чем в городе. Так что сюда пошёл. А оно вона как всё обернулось. Ни деревни, ни свояка, ни дома его. Непонятно, как эта изба уцелела. Пристроился пока здесь. Что дальше, не знаю…
Елена чувствовала, что намолчался её собеседник за трое суток, вот и выговаривается. Поэтому сама помалкивала. Да и что говорить незнакомому человеку, к тому же обременённому своими проблемами. Он всё равно не услышит.
А Латышев продолжал неспешно:
— Пристроиться-то пристроился, а как жить в холоде, чем питаться? Настоящая печка завалилась, восстановить не смог. Слава Богу, нашёл вот эту буржуйку в сгоревшем сарае, притащил сюда, приспособил как сумел, кирпичами обложил. Так теплее. Вы вот спрашивали про мясо. Скажу прямо: собачатина это. Бегала тут псина одна, рычала на меня, не подпускала. Я зело осерчал на неё, изловчился, да поймал…
Елена почувствовала, как тошнота подступила к самому горлу, но сдержалась с неимоверным трудом, подумав:
«Ну уж нет… Переживу… Не кисейная барышня…»
Александр Дмитриевич вроде как и не заметил ничего. Откуда-то из-за печки вытащил мешок из плотной бумаги, поставил между ног, сунул в него руку, вытащил конверт.
— Вот, нашёл тоже. Прям так в мешке и лежали, снегом присыпанные. Письма разные, довоенные ещё. Люди пишут о своём житье-бытье. Попадается официальная переписка всяких фирм. Как они тут оказались, ума не приложу. Но в наше дурное время и не такое возможно.
Я их читаю от скуки. Сейчас так странно всё воспринимается. Может, иных людей в живых нет, а мысли, проблемы, заботы, чаяния — всё осталось. До чего бессмысленной кажется эта мелочная суета сейчас, когда всеобщая беда пришла! Сами ворота ей отворили, впустили в дом… О-хо-хо…
Вот, послушайте-ка, Елена… Так, что тут у нас… ага… некая фирма «Берёзка» пишет компании «Строймонтаж»… чего она пишет… ага… Уважаемый Игорь Иванович! Нами в адрес вашей компании отгружено…
Ну, понятно, бизнесмены деньги не поделили. Сумма-то смешная, пятьдесят восемь тысяч рублей. И сразу судом грозят. То ли дело власти наши! Эти не мелочатся по таким пустякам. Эти «трубу» не поделили. Или, вернее, не захотели пускать к ней других — таких же жадных и беспринципных. Вот отсюда и всё горе простым людям — мне, вам, остальным. О-хо-хо…
Елена чувствовала, что сытная еда, хоть и на собачьем мясе, тепло, монотонное бормотание унылого собеседника клонят её в сон. Глаза сами слипались, хотелось уже лечь, расслабиться и забыться хотя бы ненадолго, чтобы отпустили боль от потери ребёнка и тревога за сына и мужа…
— Елена, да вы спите уже!
— Что? А! Нет-нет, извините. Я слушаю вас, — женщина вскинула поникшую в дрёме голову.
— Вот я и говорю, такая мелочь, как пятьдесят восемь тысяч доводит людей до суда, что уж говорить о миллиардах. Конечно, война из-за таких сумасшедших денег нач алась… Та-ак, что тут у нас ещё есть? — Латышев сунул руку поглубже в мешок, поворошил, извлёк почти с самого дна несколько сжатых в кулаке конвертов. — Ага, тоже письма… хотя чего я ожидал, не денег же, хм… а было бы неплохо… только кому нужны сейчас бумажки, ценности в них не больше, чем в письмах этих. Ну-с, посмотрим, кто и чего пишет.
Александр Дмитриевич надорвал один из конвертов, извлёк сложенный тетрадный лист.
— Здравствуй, мама! Выдалась свободная минутка, поэтому решил черкануть тебе письмо. Не знаю, успею ли дописать. У нас тут частые обстрелы…
Латышев на секунду отвлёкся, расправил конверт, склонившись поближе к приоткрытой заслонке.
— Штемпель-то недавний. Да и по тексту понятно, что написано об этой чёртовой войне. Странно, как оно сюда попало, вместе с довоенными? Ну-ка, а другие письма? — мужчина осмотрел конверты, извлечённые с самого низа мешка. — Хм… И эти тоже. Полевая почта од на. Что же с почтальоном стало? Как они здесь оказались, письма эти? Э-э! Да не всё ли равно? Кто сейчас их доставлять будет и каким образом? Одно, вон, в Вологодскую область в город Череповец, второе — в деревню Лески Залегощенского района Орловской губернии. Третье — в Краснодар… Н-да! Вся Россия собралась тут, в Сибири! Люди со всей страны, все разные, а кровь и боль у всех одинаковые…
Латышев бросил конверт вместе с листком в печку. Тлеющие угли на пару секунд вспыхнули ярким пламенем, осветив лицо мужчины — отрешённо-отстранённое.
Елене захотелось остановить его, но она почему-то сдержалась. Ей стало немного стыдно за собственное равнодушие, но очень удобная, комфортная мыслишка — «а мне какое дело, своих бед мало что ли, да и куда я с этими письмами?» — перекрыла небольшое чувство стыда.
— Мне бы лечь где-нибудь, — произнесла она.
Латышев отвлёкся от молчаливого чтения очередного письма.
— А вон, видите, я доски приспособил? На них и ложитесь, отдыхайте. Матраса и прочего, к сожалению, нет.
— А как же вы?
— Я за день выспался, — усмехнулся Александр Дмитриевич. — Да и всё равно не усну сейчас. Возраст, знаете ли, начинает сказываться. Бессонница. А вы ложитесь.
Елена надела свой бушлат, подложила под голову вязанную шапочку и улеглась на доски.
Постепенно сон сморил её.
Сколько она проспала, сказать наверняка женщина не смогла бы. Она ворочалась, просыпалась, смотрела сквозь прикрытые веки на Латышева, так и сидящего у печки, и снова засыпала.
Разбудило Елену чувство тревоги, ворвавшееся в сон вместе с отзвуками не столь далёкой канонады.
Она быстро поднялась.
— Что это, Александр Дмитриевич? Пушки стреляют?
— Да, пожалуй. Не время сейчас для летних гроз, — спокойно произнёс Латышев. — Да чего вы подскочили? Рано совсем, — он глянул на наручные часы, поднеся их к самой заслонке, поскольку угли в буржуйке едва тлели, — начало седьмого утра.
— Обычно я так и встаю, — ответила женщина. — Так что нормально. Похолодало за ночь.
— Да, печка остыла, избу выстудило порядком. Но ничего, сейчас раскочегарю, дровишки есть, писем ещё много…
Вскоре огонь в печи запылал, дрова начали потрескивать, а от кирпичей пошло тепло.
Латышев опять взялся за перлюстрацию почты. Он уныло зачитывал отрывки из писем и неспешно бросал их в печку.
Елена почти не слушала его, погрузившись в свои невесёлые думы.
Отзвук канонады стих.
Но никак не унимался Латышев. Он всё бубнил и бубнил неспешно, особо не переживая — слушает его гостья или нет. Правда, иногда он ненадолго замолкал, но при этом вздыхал тяжко, отчего стан овилось понятно: он и мысленно всё ворчит, никак не может успокоиться.
Улучив, когда мужчина умолкнет, Елена вышла на улицу, вдохнув полной грудью морозную свежесть, всё же насыщенную гарью, отчего тревога на душе усилилась, и вместе с тем стало несколько легче, совсем не так как в избе от застоявшегося духа и ворчания стареющего зануды.
«Как рассветёт, пойду дальше, — подумала женщина. — Как же в город попасть? И где Ивана с Ромкой искать? Господи, что же я делаю?! Ведь это безнадёжно. Может, и в самом деле вернуться? Нет… Не смогу уже. Я должна искать мужа и сына. Даст Бог, найду…»
Озябнув, Елена вернулась в душное тёмное жилище. Там стало значительно теплее и опять пахло разогретым супом.
«Поем, — подумала женщина. — Когда ещё придётся. Подумаешь, собачье мясо. Корейцы, вон, лопают и ничего. А китайцы вообще кошек едят и другую дрянь. Так что не умру».
После совместного завтрака Латышев занял привычное место и потянулся к мешку.
«Опять… — в отчаянии подумала Елена. — Сколько ж можно! Скорей бы уже рассвело. А может, прямо сейчас уйти? Нет, дождусь рассвета. Недолго уже осталось».
Внезапно она вновь почувствовала необъяснимую тревогу, появившуюся будто ниоткуда, а может быть, ставшую следств ием долгих переживаний. Но какое-то внутреннее чувство развеяло все сомнения. Что-то случилось с Ромкой. Беда с ним. Господи… сердце-то как схватило…
Сжавшись от острой боли, женщина схватилась за грудь…
Латышев тревожно спросил:
— Что с вами, Елена? Сердце?
— С сыном беда случилась… — через стиснутые зубы выговорила Елена.
— С ним всё будет хорошо, Елена, верьте мне. Как и с вашим мужем. Я знаю.
— Нет, случилась беда с Ромочкой…
Она ещё долго сидела так, успокаивая внезапную боль, постепенно отступившую, но оставившую тревожное, нехорошее предчувствие.
«Господи! Да что же с ним такое?! Как мне узнать? Где найти? Чем помочь?»
Оставаться бездеятельной она уже не могла. Нужно было что-то делать, только не сидеть на месте.
— Спасибо вам за всё, Александр Дмитриевич. За ноч лег, за еду, за доброту вашу. Пойду я. Пора уже. Светает.
— Что ж, Елена, — вздохнул привычно Латышев, — раз решились твёрдо, то в добрый путь. И пусть он окончится счастьем для вас и семьи вашей. Идите по дороге, не сворачивайте никуда. Тут до города километров тридцать или чуть поболее. Если идти не останавливаясь, доберётесь за несколько часов.
Признательно кивнув, женщина вышла прочь.
И снова пустая дорога, раскинувшиеся по обе стороны от неё укрытые снегом пустыри с торчащими из белого покрывала зарослями сорной промороженной травы. Эта пустошь напомнила Елене, как она ходила к мужу на зону. Вот и сейчас она идёт к нему и к сыну, совершенно не зная, где искать их, как попасть в город. Но всё равно идёт, потому что не может по-другому.
Её остановили на подходе к первому за всё время пути блокпосту. Долго держали на расстоянии, не позволяя приблизиться, выясняя, а не тащит ли она на себе бомбу. В конце концов, запустили на пост, где молодой лейтенант учинил допрос: кто такая, откуда и куда идёт, почему одна, есть ли документы.
Елена рассказала, всё как есть, показала пропуск, что получила от Андрея Николаевича.
Про засаду на автоколонну лейтенант захотел узнать подробнее.
— Где это произошло, показать сможете? — спросил он, кивнув на лежащую на столе небольшую карту.
— Вряд ли, я в картах не разбираюсь. Могу только сказать, что на этой дороге, километрах в двадцати отсюда. Там ещё деревня сгоревшая есть, где я переночевала, ну, я говорила уже.
Офицер кивнул.
— А как же вы уцелели? — спросил он без всякого подтекста.
Елена замолчала ненадолго и произнесла:
— Не знаю. Человек хороший попался. Не стал убивать. Сказал лежать тихо, пока они не уйдут.
— Сюда бы этого добряка вместе с оста льными, — процедил лейтенант зло. — Поговорили бы со всей душой…
Потом обратился к сержанту, молча сидевшему всё это время рядом:
— Сообщай в штаб о диверсионной группе и о нападении на автоколонну. Не приедут они, можно не ждать. Хотя это уже вчера ясно было.
Сержант кивнул, поднялся и вышел из вагончика, приспособленного под местный командный пункт.
Лейтенант обратился к задержанной:
— В город вы не попадёте. Это без вариантов. Тем более что ваш муж и сын, скорее всего, мобилизованы и воюют против нас.
Елена, вначале напуганная самим фактом задержания и допросом, успела немного освоиться.
— Я в званиях не очень разбираюсь. Как мне к вам обращаться? — спросила она.
— Можете обращаться: «товарищ лейтенант».
— Хорошо. Товарищ лейтенант, вы сами-то как относитесь к этой, по меньшей мере, идиот ской ситуации? Зачем вы воюете друг против друга?! Почему?! Что и от кого вы защищаете?! Разве это не абсурд: мой муж и сын могут воевать, по вашим словам, с вами, в то время как я нахожусь у вас не в плену, не по принуждению и даже не по убеждению? Моя дочь погибла от обстрела посёлка оппозиционерами, за которых сейчас воюют Иван и Ромка! Получается, это они её убили?! — голос женщины осёкся, губы задрожали, глаза увлажнились, она всхлипнула. — Как подобное вообще могло произойти?! Какие чудовища, наделённые властью, допустили это?! Вот скажите мне просто, без свидетелей.
Молодой парень сидел потупясь, будто нашкодивший ученик перед учительницей. Потом поднял голову и произнёс глухо:
— Спросите чего полегче.
— Полегче, — сквозь слёзы горько усмехнулась Елена. — Нет у меня лёгких вопросов. Не может их быть, когда я на руках держала девочку свою…
Женщина опять заплакала.
Лейтена нт тяжело поднялся, вышел из вагончика, трясущимися руками достал из пачки сигарету, прикурил, втянув полной грудью дым, длинно выдохнул, опять затянулся уже не так глубоко, глядя куда-то вдаль, будто пытаясь там отыскать ответы на проклятые вопросы…
Солдаты со стороны хмуро смотрели на своего командира.
Подошёл сержант и сказал:
— В штаб доложил. Там уже знают. Из посёлка утром сообщили, что нашли колонну. Как бы на нас эти диверсанты не вышли. Профи, судя по всему. Перещёлкают как птичек.
— Не перещёлкают. Ты перед подчинёнными не болтай, чтоб паниковать не начали. И бдительность усиль.
— Есть усилить бдительность, — ответил сержант. — А с этой что? Куда её?
— Пойдёт какая-нибудь колонна, передадим, пусть доставят в лагерь беженцев. В город ей всё равно не пройти, да и нечего там делать.
Для сопровождения Трошина к особистам выделили вооружённого автоматом того самого бойца, что прикладом высадил ему все передние зубы, отчего лицо болело нестерпимо, губы разбиты, язык распух, дёсны с осколками зубов кровоточили.
Мужик выглядел лет на сорок пять. Он, как и большинство других, был экипирован в валенки, пятнистые утеплённые штаны, такой же бушлат и шапку.
До войны подобный типаж Фёдор встречал едва ли не каждый день: как-то незаметно в быт россиян вошла манера носить такую одежду, дешёвую и практичную, уверенно вытеснившую другую, из иной эпохи, но тоже прочно связанную с тяжёлыми для страны временами — ватные телогрейки и стёганые штаны чёрного цвета.
Мужик выглядел недовольным, нахохлившимся и даже злым.
Из короткого разговора между солдатом и командиром, Трошин понял, что идти придётся более десяти километров в одну сторону. Этим боец и был недоволен, поскольку ему предстояло ещё обратн о топать.
На его ворчливое недовольство командир безапелляционно заявил, мол, зачем в плен опозера взял, надо было кончать там, на поле. Раз не добил, теперь отдувайся, веди к особистам. А хочешь, грохни прямо здесь, но выкручиваться в особом отделе будешь сам.
Мужик матюгнулся досадливо, сунул запазуху сопроводительные документы.
Фёдор, обращаясь к чужому командиру, как мог, прошамкал:
— Руки хоть развяжите. Лицо болит, буду снег по дороге прикладывать.
— Ничё, потерпишь! — процедил мужик.
Но командир сказал хмуро:
— Развяжи, не убежит по такому снегу, а попытается — тогда уж стреляй.
— Это я завсегда! — осклабился мужик, продемонстрировав прокуренные потемневшие кривые зубы, вероятно, никогда не подвергавшиеся осмотру стоматологом.
— Пристрелит он меня сразу за околицей, — отчаянно произнё с Трошин, сплёвывая сукровицу на искрящийся под солнцем снег.
Краем глаза он уловил, как передёрнулось брезгливо лицо офицера, и понял, просить его о чём-либо бесполезно, хорошо хоть руки приказал развязать.
А мужик, глядя презрительно на Трошина, опять осклабился:
— Чё, ссышь?
— Всё, уводи его, — хмуро бросил офицер.
Подчинённый пнул Фёдора в зад и прикрикнул зло:
— Пшёл, коз-зёл!
Трошин медленно побрёл вперёд.
Они шли мимо армейских палаток, машин, бронетехники. Везде кипела обычная суета, свойственная всем армиям, находящимся во фронтовой полосе.
Пару раз мужика окликнули, дескать, кого и куда ведёшь? Сопровождающий отвечал с глумливым подтекстом, мол, веду опозера к особистам, да не доведу, видать, помрёт в дороге. Солдаты ответ посмеивались.
А Фёдор думал тоскливо:
«Зачем тогда предлагают переходить на их сторону? Если такое обращение со всеми, то лучше уж воевать до последнего, бить этих тварей. Чем быстрее перебьём, тем скорее со своими семьями встретимся. Зря я перешёл к ним. Знал бы, ни за что не полез под расстрел. Этот *censored* точно шлёпнет меня на полпути или даже раньше, чтобы возвращаться недалеко, а потом скажет, бежать хотел пленный. И никто разбираться не станет.
Что ещё тутошние особисты выдумают, если доберусь до них живым? Им-то зачем весь этот геморрой? Или тоже исполняют спущенную сверху директиву?
Театр абсурда какой-то!
Чёрт… как челюсть-то болит…»
От блокпоста, организованного по всем правилам, расположенного за лагерем примерно в паре вёрст, Фёдор и сопровождающий отошли ещё с километр. Укатанная многочисленными колёсами снежная колея, прежде шедшая по полю, теперь убегала за невысокий убелённый пригорок, утыканный про мороженным кустарником.
Пригорок визуально приближал горизонт, и казалось, за ним ничего нет. Это и есть край несчастливой русской земли, не знающей покоя, терзаемой то супостатами, то своими, идущими брат на брата.
С возвышенности открылся вид на пологий спуск и обширную, сколько хватало глаз, пустошь с темнеющими проплешинами хвойника и частыми вкраплениями смешанного леса. На горизонте, ставшем теперь далёким-предалёким, синели отроги Саян.
Великие сибирские пустоты!
Здесь на сотню вёрст можно не встретить ни одной деревни, ни одной живой души. А дальше на север так и вовсе на многие сотни километров глухомань и безнадёга. Там даже в двадцать первом веке есть только направления, а в иных местах дороги такие, что и танки застрянут. Но и эти направления тоже заканчиваются и нет дальше никаких дорог и даже тропинок. Просто нет и всё. Привыкшим к цивилизации подобное представить непросто.
На пригорке сопровождающий вздохнул устало:
— Фу-х! Запарился я с тобой совсем. Передохну чутка.
Он сел на снег.
— Темнеть скоро начнёт, — с трудом произнёс Фёдор, предварительно сунув холодную горсть в распухший рот.
— Соображаешь, — усмехнулся мужик.
— Чё тут соображать-то, первый день живу, что ли? — буркнул Фёдор, отворачиваясь и тоже собираясь присесть, благо утеплённые штаны позволяли.
Однако слова мужика заставили развернуться к нему.
— Это верно, не первый, но последний, — произнёс сопровождающий желчно.
От него вообще исходило столько неприязни, что при других обстоятельствах его посчитали бы ущербным, обозлённым на жизнь неудачником. Наверное, так оно и было, только война несколько скрадывала эти особенности. На войне многие озлобляются.
— Эк, вытаращился! — со снисходит ельным превосходством хмыкнул мужик, искоса поглядывая на Трошина, раскуривая сигарету, выпуская изо рта и носа синеватый дымок. — Ты что, думаешь, я тебя по темноте поведу? *censored* ты нужен! Только темнеть начнёт — застрелю и все дела. Никто ничего мне не сделает. Не та ты птица, чтобы особисты мурыжили меня. Им и самим это не надо.
— Что ты за человек! — в сердцах вымолвил Фёдор, сунув рот очередную порцию снега. — Как тебе самому живётся в такой злобе? Изойдёшь весь желчью.
— Ну, козёл, достал ты меня, — зло произнёс мужик.
Он закусил сигарету и направил на Трошина автомат.
Их разделяло метров пять. Весь путь сопровождающий зорко следил за тем, чтобы пленный не приближался, но сейчас тот оказался быстрее.
Да и сам Фёдор не смог бы сказать уверенно, какая сила помогла ему преодолеть это расстояние. Он изо всей силы пнул наведённый на него автомат, даже через плотный валенок поч увствовав тупую боль от удара. Оружие отлетело в сторону. Трошин прыгнул на мужика, вжал в снег, с силой вдавил свои большие пальцы в глазницы ненавистного врага. Тут же выступила кровь, несчастный дико завыл, дёргаясь всем телом, но не смог сбросить Фёдора, вдавившего пальцы почти полностью…
Потом Трошин будто опомнился, отскочил в сторону, схватил автомат.
Освобождённый мужик хрипел, агонизируя, пачкая снег кровью.
Победитель несколько раз сильно ударил прикладом в голову несчастному.
Тот затих, но тело ещё конвульсивно вздрагивало.
Фёдор, тяжело дыша, безумно смотрел на противника, потом глянул на свои руки, положил автомат и торопливо отёр их снегом, после чего внимательно осмотрелся.
Пусто и всё спокойно.
Два маленьких человека затерялись на этих бескрайних просторах. Великой пустоши не было никакого дела до только что разыгравше йся трагедии.
Трошин торопливо забрал сопроводительные документы, просмотрел их и сжёг, разыскав зажигалку в кармане убитого. Затем нашёл его военный билет, тоже пролистал и сунул обратно: когда найдут тело, так хоть не окажется безымянным.
Он затащил убитого в кусты так, чтобы с дороги не было видно. Мало ли, вдруг какая колонна пойдёт. В погоню вряд ли бросятся, у всех свои заботы и обязанности, никому не нужен какой-то беглец. Но всё равно стоило поберечься, чтоб наверняка выйти к своим. Там объяснить отсутствие можно очень правдоподобно: скрывался на поле после того, как рота напоролась на засаду. Дождался темноты, вышел. Автомат чужой, подобрал первый попавшийся, а у своего осколком разбило весь приклад, поэтому бросил. В общем, выкрутиться можно легко. Сейчас не сорок первый год прошлой войны, когда особисты частенько окруженцев автоматически в предатели записывали. Так что долго держать не станут, а может, вообще на месте опросят и отп равят в госпиталь. А потом… потом — будет потом.
За этими размышлениями Трошин уходил всё дальше от дороги, стремясь в сторону передовой, до которой было от силы километров пятнадцать. В той стороне замерла морозная тишь, будто и нет никакой войны. Если бы ещё не мучительная боль разбитой челюсти…
Постепенно Фёдор начал чувствовать головокружение и слабость, лицо по-прежнему очень сильно болело, к тому же стало распухать ещё сильнее. Теперь каждый шаг по глубокому снегу давался с гораздо большими усилиями, приходилось подолгу отдыхать, но это не приносило облегчения, в глазах всё плыло, тело горело температурой, мысли путались, реальность перемежалась смутными видениями.
Уголочком иногда прояснявшегося сознания Фёдор понимал, похоже, началось воспаление от холодного снега, которым он пытался унять боль. Или ещё того хуже — пошло заражение. Дело скверно. Нужен врач. Но где его взять?!
Потом сознание опять растворялось в мутных образах, унося далеко от реальности.
Как он вышел к маленькой церквушке, спрятавшейся в одном из небольших лесных островков огромной пустоши, Фёдор не осознавал. Наверное, само Провидение, не оставлявшее до сих пор, несмотря на все злодеяния, вело грешника. А может, мерный звон небольшого колокола, пробивавшийся сквозь замутнённое сознание, вёл Трошина сюда. Последнее, что он помнил — это бревенчатые строения в стиле старой Руси.
До войны люди добрые постарались и возвели небольшой храм, который посещали немногие и только целенаправленно, а не походя, как это бывает в обжитых местах — зашли, свечку поставили и вышли с чувством исполненного долга, спеша дальше в мирских заботах, вроде как выполнили некую обязаловку, можно дальше грешить.
Сюда ехали помолиться в тишине и покое, оставив хотя бы на время бессмыслицу мирской суетности. Здесь случайных людей не бывало.
Фёдора з аметили ещё на подходе. За ним, вооружённым и едва бредущим, наблюдали настороженно. А когда он упал, человек среднего роста поспешил на помощь.
Сколько прошло дней со времени его пребывания здесь, Трошин не знал. Его состояние всё ещё оставалось тяжёлым. Порой он выплывал из мутного бреда и видел словно в тумане мужчину с ухоженной тёмной бородкой, и женщину, полноватую, с добрыми глазами. Он слышал их голоса и понимал, что никакой угрозы в них нет. От этого становилось немного легче, и Фёдор, благодарный за такое отношение, уже отвыкший от подобного, проваливался в забытье, уверенный, что ничего плохого не случится.
Когда Трошин смог осмысленно смотреть на мир, то первое, что увидел — это небольшую комнату с недорогой мебелью. Он пошевелился, чувствуя слабость во всём теле, и услышал приближающиеся лёгкие шаги. Над ним склонилась женщина средних лет. Лицо без всякой косметики. Повязанный светлый платок скрывал волосы незнакомки и делал похожей на женщин из каких-то совсем давних, ещё дореволюционных времён.
— Здравствуйте, — сказала она, и слегка улыбнулась.
В этом простом приветствии тоже чувствовалось светлое и доброе. На миг Фёдор задумался над тем, что, в сущности, человеку не так уж и много надо. Вот поздоровались с ним по-простому, и от этого стало хорошо. Но он был очень слаб, чтобы философствовать.
— Здравствуйте. Где я?
— Вы в безопасности и ваше здоровье теперь — тоже. Как вас зовут?
— Фёдор. А вас?
— Мария.
— Пить хочется.
Женщина подала ему литровую банку с какой-то мутной жидкостью.
— Травяной настой, — пояснила она. — Вам сейчас только это и надо пить.
Трошин сделал несколько глотков горьковатой настойки и откинулся на подушки.
— Долго я был без сознания?
— Почти неделю.
— Ничего не помню. Мне совсем плохо было?
— Да, но с Божьей помощью всё обошлось.
«Так вот оно что! — подумал Фёдор, смутно припоминая бревенчатые строения, колокольный звон. — Вот откуда этот платочек и простота лица».
— Я что, в монастыре? — спросил он.
— Нет, — улыбнулась Мария. — Вы у нас дома. Мы живём при церкви, где батюшка совершает богослужение. Отдыхайте пока, сил набирайтесь. Потом всё узнаете.
Женщина ушла.
Трошин прикрыл глаза, думая смятенно:
«Дела! Во, куда занесло меня! А ведь я не верю ни в чёрта, ни в Бога. Как же я сюда забрёл почти в полном беспамятстве? Каким-то высшим силам вздумалось доказать, что я неправ? И они решили направить меня на путь истинный? Какая ерунда… А может и нет. Только мне, грешнику, всё равно прощения не видать. Иисус говорил распятому разбойн ику, что тот в рай попадёт. Так ведь душегуб раскаялся, а я не собираюсь, не верю я и на крест не тороплюсь. У меня другие планы».
Через три дня Фёдор смог встать с кровати и сделать несколько неуверенных шагов. За эти дни он познакомился с батюшкой, как его называла Мария. Он сам представился отцом Николаем.
У Трошина о нём сложилось мнение как о человеке рассудительном, спокойном, добром. И всё же Фёдор чувствовал себя скованно. Он не привык быть кому-то обязанным, хоть здесь ни словом, ни взглядом не давали повода думать так.
Однажды между отцом Николаем и Трошиным случился разговор, после которого Фёдор решил твёрдо: пора уходить. Нет, его не гнал никто, но сам разговор оставил неприятный осадок на душе. Наверное, тем, что священник был прав в своей незатейливой простоте, в доводах, идущих от сердца.
Фёдор давно знал, что спорить с такими людьми трудно. Они свято уверены в своей правоте, их ничем не проймёшь, а все остальные, по их мнению — просто заблудшие овцы и их нужно вывести на свет Божий.
Разговаривали о войне.
Отец Николай спросил:
— Скажите мне: есть теперь или нет христолюбивое воинство?
— Не знаю, — ответил Фёдор. — Вряд ли.
Он не хотел разговаривать об этом, но из признательности за спасение, вежливо и по возможности непринуждённо поддерживал беседу.
— Вот и я не знаю, — вздохнул священник. — Я вижу один народ, разделённый злой силой. Испокон веков русский воин знал и чувствовал, что служит делу важному и хорошему. Это всегда освящалось и возвеличивалось. Сейчас же всё забыто, а творимое зло противно Божьим заповедям.
Трошин согласно кивнул и сказал:
— Религиозный ореол, когда-то окружавший войны и военных в глазах толпы, теперь исчез, это так. Но ведь к этому шло уже давно. Сейчас те, к ому поневоле приходится воевать — воюют, будто каторжники прикованные цепями к своей тачке. О каком тут военном духе и боевых качествах, а тем более об освящении и возвеличивании можно говорить!
Священник поддержал:
— Хоть война есть безусловное зло, всё же можно оправдать войну освободительную против захватчиков. Но как оправдать войну гражданскую, когда убийство своих соотечественников становится способом достижения победы? Как обратить заблудших к Богу, открыть им глаза? Какой молитвой?
— Эх, отец Николай! — вздохнул Трошин. — Если бы молитвой действительно можно было что-то сделать!
Священник пристально посмотрел на собеседника и спросил мягко:
— А разве нет?
— Не стану говорить за всех, но я не верю, что наш мир управляется божественным началом жизни. Есть химические, физические и иные процессы, в результате которых появилась Вселенная. И всё же я гот ов на минуту допустить существование Бога. Что мы видим в этом случае? Бог, если он есть, давно отвернулся от нас — с тех самых времён, как мы распяли Сына его, — ответил Фёдор убеждённо. — Даже ангелам нет до нас дела. Они никогда не спустятся с Небес на поле боя к страдающим от ран, чтобы облегчить их муки. Ангелы побоятся запачкать ноги и белоснежные крылья в крови, в блевотине, в разорванных кишках и говне… Не нужны мы даже этим серафимам.
— Вы заблуждаетесь, — улыбнулся священник.
«А то как же! Конечно, заблуждаюсь, — подумал Трошин без какого-либо раздражения. — У вас, у богословов, это убойный аргумент для неверующих, когда возразить нечего. Мол, только вам известна истина. Все остальные — заблуждаются».
А вслух он сказал:
— Отец Николай, при всём уважении, но если зло существует, то значит, Бог не может или не хочет ему помешать. Разве не так?
— Нет, Фёдор, не так. Господь дал человеку свободу выбора. Но за эту свободу и спрос серьёзный. Бог не может по своей прихоти вмешиваться в Творение своё, поскольку оно совершенно изначально, в нём нечего исправлять. Это люди, получившие свободу выбора, как неразумные дети не ведают что творят, а потом ничтоже сумняшеся сваливают свою вину на Бога — как Он мог такое допустить?! Очень удобная позиция, не правда ли: творить, что вздумается, ни за что не отвечать, а перекладывать ответственность на других?
Ошибочно молиться Ему о прямом вмешательстве. Желающие этого, принижают величие Господа, приравнивая Его к любому земному правителю, вольному распоряжаться своими подданными и менять законы по своему капризу.
— А может быть, Бога нет вовсе? — осторожно спросил Трошин, не зная, как отреагирует священник.
Но тот остался невозмутим и ответил ровно:
— Легче всего сказать: как Бог такое позволяет, куда Он смотрит! А ещё хуже — заявить, что Бога нет. Говорящие так, почему-то уверены — уж их-то никак не затронет пророчество о Страшном Суде. Они ошибаются. Господь любит чад своих, но спросит за всё строго. Нельзя понимать Божественную Любовь как слабость и готовность ко всепрощению. Грехи придётся искупать.
Отец Николай встал.
— Я должен идти. Время службы.
Он вышел, оставив Трошина наедине со своими мыслями.
Именно тогда Фёдору показалось, что священник стал несколько холоден к нему. А может быть, действительно лишь показалось. Но он решил: как только сможет более-менее нормально передвигаться, сразу уйдёт. Вернётся к своим и продолжит воевать. А есть Бог или нет его — узнает, как придёт срок. Пока же помирать не время. Нужно победить в этой войне и встретиться со своей семьёй. Раз не получилось переметнуться, значит, придётся по-другому идти к жене и дочери.
На полное восстановление у Трошина ушла ещё неделя. Он не раз разговаривал с отцом Николаем о разном, и убедился в ошибочности своего мнения о холодности и отчуждённости священника.
Со стороны близкой линии фронта часто громыхало, доносились отзвуки автоматической стрельбы. Но сама церковь оставалась нетронутой. Здесь никто не появлялся.
Отец Николай говорил, что прежде тут бывали военные, но немногочисленные. Приезжали, узнавали, что да как, надо ли чем помочь. Одни просили окрестить, другие — дать текст молитвы-оберега.
Священник давал им на выбор переписать молитву-оберег Михаилу Архангелу от смерти на войне, и молитву-оберег святому преподобному Сергию Радонежскому. Многие переписывали сразу две.
Фёдор слушал и думал:
«Зачем он мне об этом говорит? Ненавязчиво предлагает тоже переписать? А что, перепишу, пожалуй. С меня не убудет. Только поможет ли мне, безбожнику?»
; Настал день, когда Фёдор сказал:
— Пора уходить мне, отец Николай. Спасибо вам и матушке Марии за спасение моё. Век не забуду. Простите, если резок был порой. Но таков уж я по природе своей. А где автомат мой?
— Спрятал я его до поры. Но теперь уж отдам.
Фёдор быстро собрался и вместе со священником вышел на улицу.
Смеркалось.
Трошин решил ночью пересечь линию фронта, не являвшуюся сплошной оборонительной системой — такого не случалось во всех больших войнах, не было и в этой. Так что пройти незамеченным мимо противника можно вполне. Главное, думал Фёдор, на своих выйти так, чтобы не убили и вообще без зубов не оставили.
Отец Николай троекратно перекрестил Трошина и сказал:
— В добрый путь вам, Фёдор Павлович. Не спрашивал вас и не стану уже, на чьей вы стороне. Да и не важно это совсем. Бог вам в помощь.
Трошин удивился:
— Откуда отчество моё знаете?
— В бреду вы многое рассказали, — улыбнулся священник мягко.
— Вы меня расспрашивали? — нахмурился Трошин.
— Упаси Бог! — опять улыбнулся отец Николай. — Вы и без расспросов такого наговорили!
— Так вы всё обо мне знаете? — Фёдор невольно поёжился.
— Не всё, но многое, — не отводя глаз, ответил священник. — Вы правильно сделали, что переписали обе молитвы. Хотя и одной достаточно. Это первый ваш шаг к Господу. Поверьте, Он не отталкивает истинно раскаявшихся.
Трошин лишь кивнул молча, развернулся и растворился в густеющей тьме.
Ему удалось миновать незамеченным посты федералов, расположенных достаточно далеко друг от друга. Он шёл по кромке лесного массива, передвигаясь от дерева к дереву, часто останавливаясь, вслушиваясь в ночную тишину и мысленно проклиная к руглую яркую луну с мириадами звезд, не видимых в таком количестве из города по причине вечного смога.
Фёдор вдруг подумал, что перед самой войной смог в городе должен был рассосаться: не стало уже столько машин, чадящих выхлопными газами, почти остановились котельные. А звёзд он так и не видел. Почему? Наверное, слишком приземлено жил, перестал смотреть на небо и мечтать как в детстве. Беседы с отцом Николаем затронули потайное в душе, загнанное в самые закоулки. Благодаря этим разговорам, Фёдор осознал, он всё ещё способен на добрые поступки, не умерла душа его, но не воспарить ей под тяжестью совершённых грехов…
Через этот неожиданно лирический настрой, связанный с ярко сияющими звёздами, пробивалось чувство тревоги от вполне реальной опасности, поэтому Трошин чутко слушал тишину и вглядывался в лесной частокол, за которым просматривалось большое поле, укрытое белым покрывалом.
Через это поле предстояло перейти.
Двигаться бесконечно по кромке лесного массива нельзя. Этак он отклонится от намеченного маршрута.
Выйдя к полю, Фёдор почувствовал ещё больший страх.
Он в своём пятнистом камуфляже на снегу виден за версту. Подстрелить могут как свои, так и чужие. К тому же поле может быть ещё и заминировано.
Но идти придётся. По-другому никак.
Трошин мысленно перекрестился и произнёс:
— С Богом!
Выйдя из-за деревьев на белое покрывало, он замер, готовый рухнуть в снег при первой же опасности, при любом шорохе и тем более окрике.
Но всё оставалось по-прежнему.
И вдруг Фёдор осознал, что только что обратился к Богу, а ещё припомнилось, как шёл с планшетом ротного навстречу федералам и тоже молился о спасении.
«Надо уже определяться — верить или не верить, — с сарказмом подумал Трошин. — А то как-то непоследовательно получается: как припечёт всерьёз, сразу о Боге вспоминаю, а когда не угрожает ничего — разглагольствую о его существовании.
И всё же, если подумать, какая-то неведомая сила и в самом деле бережёт меня. В каких только переделках я не бывал, иной раз даже покруче чем на войне! Вспомнить хотя бы перестрелку почти в упор при захвате профилактория, потоп в камере. Поневоле задумаешься не о банальном везении, а о чём-то более серьёзном…
Но зачем этой неведомой силе такой грешник как я? Почему другие, нагрешившие в разы меньше, гибли вокруг меня, а я оставался невредим? Вот только зубы выбили. Но даже и в этом, судя по всему, есть некое предначертание. Иначе не пошло бы воспаление, не попал бы я к отцу Николаю, и он не зажёг бы в душе моей крохотный огонёк надежды на спасение. Ведь даже душегуб на кресте получил от Иисуса отпущение грехов своих…
Н-да! Недаром говорят: атеистов в окопах не бывает».
С этими мыслями Фёдор с трудом брёл по полю, проваливаясь выше колена в снег, а в иных местах наоборот легко преодолевал несколько метров по насту и снова проваливался неожиданно.
Он прошёл эти нелёгкие несколько километров, с каждым шагом чувствуя, как приближается противоположная стена смешанного леса.
Звёзды и луна уже поблекли, а чёрное небо начало сереть. По ощущениям было часов семь или чуть более. Самое время, чтобы проснуться и собираться на работу… тьфу ты! Воевать…
Фёдор вновь осознал, что мысли его вовсе не о войне. Вот и сейчас ему припомнилась довоенная жизнь, когда в рабочие дни в это время уже горел свет в окнах, улицы заполнялись людьми, проезжал набитый пассажирами общественный транспорт, перед красными сигналами светофоров выстраивались пока ещё в короткие колонны первые сочленения огромной общегородской автомобильной пробки…
Никто ведь и не предполагал тогда, что скоро всё изменится страшно и кроваво. Люди строили ближайшие и отдалённые планы на жизнь, ещё не зная, что многим и многим этой жизни отпущено совсем чуть-чуть…
До кромки леса оставалось от силы метров семьдесят. Снег уже не был таким глубоким, идти стало легче. Резкий как выстрел окрик — стой! — заставил Фёдора вздрогнуть и рухнуть в снег.
«Свои или фйдеры? — подумал он, чувствуя как бешено колотится сердце. — Здесь уже свои должны быть. Но и они могут пристрелить запросто…»
— Пароль!
— Не знаю я пароля! — крикнул Трошин.
И тут же короткая автоматная очередь взметнула перед ним высокие фонтанчики снежной пыли, а в тело отдался отзвук вгрызшихся в мёрзлую землю пуль, ударивших сильно, отчего стало ещё страшнее — ведь они с точно такой же силой могли ударить в живое…
— Не стреляйте!!! — заорал Фёдор.
— Я тебя, падлу, давно засёк! Ты с той стороны топаешь, фйдер грёбаный!
«Свои!..» — с отчаянной радостью подумал Трошин.
— Не фйдер я! Третья рота второй батальон Сибирский Добровольческий полк!
— Не свисти! От третьей роты никого почти не осталось: все легли пару недель назад!
«Разговорчивый какой… — подумал Фёдор. — Ну, тем лучше».
— Я из этой роты! Командир — старший лейтенант Алябьев, погиб в том бою. Комбат — майор Пискарёв.
Со стороны часового повисло продолжительное молчание. Наконец, он подал голос:
— А чё ты всё это время у фйдеров делал, а?
— Ранен я был! В церкви меня выходили!
Часовому Трошин не собирался рассказывать, как и почему оказался в плену. Особистам объяснить придётся. Зубы-то ему не ветром вышибло. Хотя им тоже можно сказать правду, но не всю. Да, ударили прикладом, добивать не ста ли. Почему? А я знаю? Мне что, надо было попросить, чтоб добили?.. А дальше опять чистая правда: пошло воспаление, но сумел выйти к церкви. Там спасли.
Сейчас не сорок первый Великой Отечественной. За одно лишь подозрение в предательстве расстреливать не станут.
— Ну, так чё, я встаю? Не станешь стрелять? — крикнул Фёдор.
— Полежи пока. Щас начкар придёт, пусть он решает. Фамилия как твоя?
— Трошин! А тебе зачем?
— Начальник караула как раз из третьей роты.
— А как фамилия?
— Чё тебе ещё рассказать? — язвительно поинтересовался часовой.
— Да ладно, чё ты! — отозвался Фёдор. — Говорю же, я тоже из третьей роты!
— Ну, Ильин! — после некоторого молчания отозвался разговорчивый военный.
— Знаю! Лейтенант Ильин, командир второго взвода. Я в первом был. У меня командиром был лейтенант Киреев. Тоже погиб в том бою.
— А чё ты так шепелявишь?
«Вот *censored*!» — без особой злости подумал Трошин.
— Ладно, вставай. Иди сюда. Автомат в вытянутых руках за ремень держи.
«Обошлось…» — облегчённо подумал Фёдор, поднимаясь.
Подойти близко часовой не разрешил — посадил Трошина на снег метрах в десяти от себя. Автомат заставил отбросить в сторону, руки держать на виду.
Фёдор беспрекословно подчинился.
Вскоре появился запыхавшийся начальник караула в сопровождении двух бойцов.
— Почему стрелял?! — сходу выпалил он.
— А вон, — солдат кивнул в сторону Фёдора.
Начкар развернулся.
— Трошин? — удивлённо переспросил он.
— Так точно, товарищ лейтенант. Я.
— Откуда ты? — продолжал удивляться Ильин.
— Ранен был, вон, прикладом зубы все высадили, — Фёдор оскалился, — воспаление пошло…
— Ага, приклад с мылом помыть забыли, — съехидничал часовой.
Трошин, не обращая внимания на колкую реплику, продолжил:
— Добивать не стали. Ну, я, в общем-то, и не возражал. Наверное, федеры подумали, что убили меня… Когда очнулся, чувствую,*censored*ово мне. Сумел выйти к церкви. Она там, в лесу через поле…
Офицер кивнул. Знаю, мол.
Воодушевлённый Трошин говорил дальше:
— Выходили меня. Как оклемался более-менее, сразу сюда.
Офицер подошёл вплотную, протянул руку Трошину, продолжавшему сидеть на снегу.
Фёдор протянул свою, чувствуя, как начкар помогает ему подняться. И уж совсем удивился, когда лейтенант заключил его в объятия. Чего-чего, а такого тёплого приёма Трошин не ожидал. Это настолько тронуло его, привыкшег о к чужой и собственной подлости, что невольные слёзы выступили на глазах.
Вопреки многим лживым современным книгам и фильмам, где в погоне за дешёвой сенсацией очерняется вся Великая Отечественная война, особый отдел, куда угодил Трошин, ничем не походил на выдуманные горе-писаками, сценаристами и режиссёрами якобы тогдашние особые отделы из военного прошлого — гротескно жестокие и несправедливые ко всем поголовно, попавшим в переплёт. Здесь не пытали, не били и даже не орали. Просто документально оформили показания и отправили в госпиталь.
Не веря, что так легко отделался, радостный Трошин на попутках добирался до военно-полевого госпиталя, то и дело предъявляя патрулям сопроводительные документы: не дезертир, мол, всё в порядке.
Фёдору удалили осколки зубов и начали готовить к протезированию. Сразу предупредили, чтоб не рассчитывал на что-то особенное, поэтому установят «мост». Никаких дорогих имплантов не будет. Времена не те.
Но Трошин и этому рад был. А пока, ожидая новые зубы, он помогал санитарам, размышляя о том, что всё-таки высшие силы дают ему возможность искупить грехи. Вот сейчас он облегчает по мере возможности муки других, а это доброе дело. Пусть оно не такое значимое и не перекроет все прежние злодеяния, но начало положено.
Эти мысли очень грели и придавали воодушевления.
Однажды, выбрав свободную минутку, Фёдор пошёл к расположенной неподалёку от госпиталя православной часовенке.
Народу там собралось немного. Вместо привычных свечек, ставших дефицитом, горели лампадки.
Трошин нерешительно встал у одного из образов — он не знал, чьего именно, и мысленно попросил прощения у Бога.
Попросил, как сумел.
Какого-то особого облегчения на душе не появилось, но осталась уверенность в правильности поступка. Главное — искреннего, а не для галочки, не на всякий случай, чтоб зачлось где-то там, в «небесной канцелярии».
Вскоре Фёдор обзавёлся новыми зубами, ужасно непривычными и даже неприятными, но приходилось терпеть.
Он вернулся в свою роту, почти полностью из нового пополнения.
Немногие «старички» встретили его тепло и радостно.
Растроганный Фёдор думал, что теперь уже точно никогда даже не попытается перейти на чужую сторону. И будет сражаться со всей яростью против не пожелавших принять его.
До лета семнадцатого года Андрей Николаевич крутился как сумасшедший, выполняя свои обязанности при штабе армии по руководству отделом по связям с общественностью.
Работы было через край. Положительный имидж федеральных войск создавался профессионально, с участием многих специалистов, в том числе и отделом Савельева.
Со стороны Объединённ ой Оппозиции информационная война велась с не меньшим накалом. Борьба за умы народа шла ожесточённая, в ход пускались любые средства, позволяющие получить хотя бы минимальное преимущество.
Андрей Николаевич находился не только в штабе — очень мобильном, дабы не попасть под артиллерию противника. Ему приходилось бывать и на передовой, где весной закипели кровопролитные бои.
Положа руку на сердце, Савельев не предполагал, что драка станет настолько жестокой и беспощадной. Не верил до последнего, пока не полыхнуло по-настоящему.
В душе Андрей Николаевич не раз благодарил командарма, давшего возможность переправить семью за границу. Он часто разговаривал по скайпу со своими, видел их — счастливых и беззаботных, испытывая глухое раздражение к родным, не желающим ничего знать о своей Родине.
В Европе тоже было неспокойно. Конечно, далеко не как в России.
Тамошние организаторы беспоря дков и кровавых терактов творили свои чёрные дела, но не трогали Швейцарию — давно нейтральную, с гарантией банковских вкладов.
В безопасности своих капиталов сильные мира сего нуждались.
Счёт у семьи Савельевых был весьма солидным даже по меркам банкиров, привыкших к очень состоятельным клиентам. Поэтому жилось беженцам на чужбине среди альпийских лугов, чистейшего воздуха, сверкающих ледниками пиков, пронзающих синее небо, несравнимо лучше, чем на родине утопающей в крови, в слезах, задыхающейся в дымах пожарищ, страдающей от голода, насилия, жестокости, умирающей с каждым погибшим солдатом и мирным обывателем.
Лишь мать, утирая мятым платочком с красных глаз слёзы, всякий раз интересовалась, когда приедет сыночек. Не слышно ли чего о Ванюше и Феде, об их семьях?
Андрей Николаевич, как мог, успокаивал мать, сожалел, что никаких сведений у него нет, и обещал, что приедет скоро, понимая — нет, не по лучится приехать в ближайшее время. Да и в отдалённое тоже не получится.
В начале июня Савельев наметил поездку в прифронтовой госпиталь. Туда поступило большое количество раненых, в том числе и детей, пострадавших от недавнего применения фосфорных бомб.
Это убойный компромат, сразу понял Андрей Николаевич. Применять такое оружие в отношении мирного населения запрещено Женевской конвенцией. Надо ехать. Взять с собой толковых журналистов из тех, что и прежде не подводили. Всё зафиксировать официально. Конечно, оппозиционеры будут открещиваться, но сюжеты с обожженными детьми на центральных телеканалах — бомба, посильнее фосфорной. Пусть во многие регионы сейчас сигнал не доходит по ряду причин, но всё равно это станет мощным ударом по оппозиции.
Добирались с колонной из БТРов, танков, реактивных установок, автомобилей с солдатами в кузовах, прочей военной техникой.
Журналистов, среди которых были и хорошенькие женщины, поместили кого на броне, кого в кузовах, чему солдаты и офицеры очень обрадовались, предвкушая пусть короткий, пусть даже не флирт, а так — пустопорожний трёп.
Савельев, пользуясь положением, удобно устроился пассажиром в кабине автомобиля «Урал».
Добрались без происшествий.
Колонна пошла дальше, а Андрей Николаевич и журналисты под чутким присмотром вышедших навстречу военных направились в госпиталь.
Прежде Савельев не был здесь ни разу. Его потрясла почти осязаемая атмосфера боли и отчаяния, сотканная из личных трагедий каждого изувеченного человека.
Пока журналисты занимались своей работой, Андрей Николаевич разговаривал с начальником госпиталя в его кабинете в бывшей конторе при свинокомплексе. Небольшое здание отремонтировали приличными отделочными материалами и завезли неплохую мебель, создав вполне приемлемые условия для работы руководства учрежде ния.
Полковник медицинской службы был мужчиной годами чуть за сорок, ровесник Савельева, но выглядел куда как непрезентабельнее собеседника: значительно ниже ростом, щупловатый и лысоватый, чисто выбритый, с внимательным карим взглядом из-под кустистых чёрных бровей. Его густой сочный голос никак не вязался с невзрачной внешностью и неэмоциональной натурой законченного флегматика. Военная форма, видневшаяся из-под белого халата, придавала владельцу официальность и ещё большую строгость.
В самом начале беседы полковник предложил «подлечиться» медицинским спиртом. Причём предложил без всяких там подмигиваний, улыбочек и ужимок: неспособна оказалась его флегматичная душа даже на такую вовсе небогатую гамму эмоций.
Савельев не хотел пить, тем более спирт, но отказываться не стал, чтобы получить хоть какое-то расположение от сурового хозяина кабинета. Поэтому с удачно сыгранной беспечностью махнул рукой, — а давайте!
Полковник извлёк из холодильника, запитанного, как и всё в госпитале от одного из дизельных генераторов, пузатенькую колбу из прозрачного стекла с высоким горлышком и остроконечной крышечкой сверху. Колбу наполовину заполняла бесцветная жидкость.
Андрей Николаевич про себя отметил, что ожидал чего-то подобного в виде медицинской колбы. А чего ещё ждать от неулыбчивого человека с застывшей на лице маской равнодушия ко всему на свете? Такой станет хранить медицинский спирт только в колбе. Никак иначе.
«Микстура», разлитая по маленьким стопочкам — хорошо, хоть не по мензуркам! — пошла замечательно. Через минуту в глазах у Савельева поплыло.
Чтобы сосредоточиться, он спросил:
— Товарищ полковник, много у вас пострадавших от фосфорных бомб?
— Из живых сорок два. Утром было сорок шесть. К вечеру останется, я думаю, тридцать пять, — ровно ответил военврач, будто речь шла не о людях, а об абстрактных цифрах.
Андрей Николаевич подумал, что, наверное, служба в условиях постоянной атмосферы чужой боли и страданий сделала полковника таким. А может и нет. Но как-то не вспоминались весёлые доктора. Впрочем, их не так уж и много было за всю жизнь, — тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! — так что особо вспоминать не из кого.
— А как остальные? Выживут?
— Пожалуй, — кивнул полковник. — Но мучиться будут всю оставшуюся жизнь.
В закрытую дверь негромко постучали.
— Разрешаю! — сочным басом отозвался военврач.
В кабинет вошла молодая привлекательная стройная женщина в белых туфлях на высоком каблуке, в коротком белом медицинском халате. Её ровно расчёсанные осветлённые волосы тяжёлой волной стлались по гибкой спине до поясницы.
«Ах, проказник! — подумал Савельев, стараясь оставаться невозмутимым. — Ну, да у всех ест ь свои маленькие слабости. Ему здесь невесело приходится. Хотя, кому сейчас весело?»
— Вячеслав Игоревич, из отделений передали, — женщина положила на стол лист бумаги с отпечатанным на компьютере мелким шрифтом списком фамилий.
— Хорошо, Жанна. Подпишу позже, — сказал полковник, мельком глянув на лист. — Составь нам компанию. Андрей Николаевич, вы не возражаете?
— Я только «за», — ответил Савельев, ещё раз убеждаясь, что его предположения об отношениях полковника и женщины оказались верны.
Женщина аккуратно присела на стул, держа спину ровно, и вдруг сказала:
— Поскольку пить я всё равно не буду, давайте, сделаю вам чай?
— Хорошая мысль, Жанна, — отозвался военврач тоном, равно подходящим и для того, чтобы сказать, что заварка чая — несусветная глупость.
Но, похоже, женщина давно привыкла к такой манере разговора с начальником.
Она вышла.
Полковник повёл головой в сторону листа бумаги:
— Умершие только сегодня утром. Вечером будут ещё. Я так часто подписываю такие бумаги, что у меня паста заканчивается, не успеваю стержни менять.
— Много тяжёлых? — спросил Савельев хмуро.
— Много, Андрей Николаевич. Но главная причина — запущенные раны. При других обстоятельствах людей можно вылечить, однако в наших условиях это весьма проблематично. Я не знаю, станете ли вы докладывать об этом в штаб, но с моей стороны рапорты идут регулярно, да только я не вижу, чтобы хоть что-то делалось для исправления ситуации.
— Я обязательно поговорю с командармом, — твёрдо заверил Савельев. — Уверен, что он в курсе проблемы, но сами понимаете, война, неразбериха, нехватка медикаментов и всего остального. На местах зачастую многое исполняется абы как — беда с кадрами. Эта ещё довоенная общероссийская болезнь особенно обострилась сейчас, в чрезвычайных условиях… — Андрей Николаевич помолчал. — А где вы хороните умерших?
— Сразу за госпиталем. Там места много.
Последние слова показались Савельеву зловещими.
Но сам военврач, судя по всему, никакого потайного смысла в них не вкладывал.
— У меня тут целая похоронная команда из выздоравливающих, — продолжил он. — Есть один больной с полной потерей памяти. В мае поступил. Мы его Колей зовём. Сомневаюсь, что это настоящее имя, но его сейчас как угодно величать можно: ничего не помнит. Черепно-мозговая травма. Вся прошлая жизнь, как белый лист.
— Что, совсем ничего не помнит? — удивился Савельев. — Разве так бывает? Хоть что-то же человек обычно помнит.
— Наш Коля чист, как херувим. Ему сейчас какую угодно можно жизнь придумать, он во всё поверит. Тут до меня слушок дошёл, что начала его одна солдатка обхаживать. Она санитаркой при госпитале. Муж умер у неё на руках. Убивалась страшно… Думали, руки на себя наложит. Так б ы и случилось, наверное, но двое детишек удержали от непоправимого шага. Так она теперь нашему Коле рассказывает, что он муж её.
Я поначалу внушение этой выдумщице сделал. Она в слёзы: какое вам дело, мужик всё равно ничего не помнит. Может, и не вспомнит никогда. Ходит как тень, ни тпру, ни ну. Кому он нужен такой? А так хоть я подберу.
Ну, я подумал, наверное, так оно лучше… Да вон он!
Военврач кивнул в сторону окна, за которым неторопливо проходил понурый человек.
Андрей Николаевич глянул и подскочил как ужаленный:
— Иван?!
Полковник едва не пролил из колбы драгоценную жидкость.
— Не понял… — растерянно пробасил он.
— Брат это мой младший!
Савельев выскочил за дверь, столкнувшись с Жанной, нёсшей на подносе три кружки с чаем. Поднос вылетел у неё из рук, тёмная жидкость плеснулась на белы й халат, а кружки осколками разлетелись по полу.
— Простите, ради Бога! — пробормотал Андрей Николаевич, устремляясь на улицу.
Жанна проводила его взглядом и вопросительно уставилась на полковника, мол, чего это с ним?
— Наш Коля, оказывается, брат его младший. И не Коля он вовсе, а Иван. Охренеть!..
Наверное, впервые в жизни военврач был столь эмоционален.
Савельев тем временем был уже на улице. Он нагнал брата, рывком за плечи развернул к себе, увидел пустые глаза, давнишнюю щетину на впалых щеках и на шее с острым кадыком.
— Иван!!! Ты узнаёшь меня? Это я, Андрей!
В безразличном взгляде Никитина промелькнуло что-то, он уставился на старшего брата, небритый подбородок затрясся в беззвучном плаче, из глаз, наполнившихся болью, потекли слёзы.
Андрей Николаевич крепко обнял его, бормоча счастливо:
— Иван… Узнал… Чёрт небритый…
— Ан-дрю-ха… — по слогам произнёс Никитин, — Ан-дрю-ха… — и заплакал навзрыд, сотрясаясь всем телом в объятиях брата.
— Ну что ты, Иван, что ты… Всё теперь будет хорошо…
— А где это я? — чуть успокоившись и освободившись от объятий брата, спросил Иван, осматриваясь.
— В госпитале. Ты память потерял. Тебя тут Колей все зовут, — улыбаясь и тоже вытирая выступившие слёзы, — ответил Андрей Николаевич.
— Да, теперь вспомнил. Тот бой с кубанскими казаками, рукопашная, а потом сильный удар по голове, искры из глаз и темнота… А сколько я уже здесь?
— Постой, постой, какой бой с кубанцами? — с непониманием спросил Савельев.
— Наш батальон оборону держал на подступах к городу по улице Светлогорская. Вот тогда меня и оглоушили. Мы ещё держим те позиции?
Савельев, прикусив нижнюю губу, смо трел на брата, а потом произнёс глухо:
— Нет, уже не держим…
— Отступили, значит. Понятно. Ты так и не сказал, сколько я уже здесь.
— Пойдём-ка к начальнику госпиталя, братишка.
— Зачем? — не понял Иван. — Я себя нормально чувствую, всё вспомнил. Разве что попросить, чтобы он сразу выписал меня. Мне надо на фронт, к ребятам… Как ты сам тут оказался? Хорошо, что ты на нашей стороне. Честно говоря, я даже не ожидал от тебя такого. Ты ведь всегда за действующую власть был.
— Пойдём. Только в кабинете помалкивай. Хорошо? А то вдруг полковник решит, что ты не совсем здоров и не отпустит тебя. И что бы ни услышал — молчи. Молчи и всё. Договорились?
— Ладно, договорились, — легко согласился Никитин. — Буду молчать, чтобы начальник ничего такого не подумал обо мне.
Они зашли в бывшую контору свинокомплекса.
Улыбающиеся п олковник и Жанна встретили братьев на входе. За ними толпились другие медики, уже прознавшие о новости.
Военврач выпроводил женщину из кабинета со словами:
— Жанна, мы тут мужиками посидим. Пусть меня пока никто не беспокоит.
Он прикрыл дверь и воскликнул:
— Дела!
Несвойственная ему эмоциональность тут же исчезла, уступив место устоявшемуся флегматизму.
— Что ж, уважаемые братья, давайте выпьем за вашу неожиданную встречу, — полковник извлёк из тумбочки третью стопку. — И за твоё, Иван, чудесное исцеление. А ты сам-то всё вспомнил?
— Да. С того самого боя…
Андрей Николаевич наступил ему на ногу.
— Ой, Иван, извини, — сконфузился он. — Давайте выпьем.
После того как выпили, Савельев сказал:
— Вячеслав Игоревич, я Ивана заберу сегодня.
— Да не вопрос. Забирайте, Андрей Николаевич. Нужно только медкарту заполнить толком и сделать справку о нахождении вашего брата у нас на излечении. Это для командира части, чтобы не числился у него боец без вести пропавшим или ещё того хуже — в дезертирах. Номер войсковой части и фамилию командира помнишь, Иван?
— Конечно, — утвердительно кивнул Никитин. — Я всё вспомнил.
— Не нужно справок, — поторопился вмешаться Андрей Николаевич. — Я всё сам улажу.
— Как знаете, — пожал плечами полковник. — Тогда на посошок?
— Давайте, — согласился Савельев. — Да, товарищ полковник, когда мы договаривались о встрече, вы сказали, что домой нас доставят на каком-то госпитальном грузовике, который как раз пойдёт в нашу сторону.
— Машина будет, как я и обещал. Удачное время вы выбрали. А так пришлось бы вам со всей пишущей братией тут куковать до очередной колонны или иной оказии. Един ственное «но»: прямо до порога доставить вас не получится. Километров десять придётся пешком идти.
— Нам не привыкать, — улыбнулся Савельев. — Журналисты народ привычный. Да и я с ними пообтёрся.
Полковник кивнул, тоже скупо улыбнувшись:
— Я помню вас до войны, Андрей Николаевич. По телевизору часто видел. Вы тогда совсем другим мне казались.
— Недоступным и зажравшимся чинушей, да? — опять улыбнулся Андрей Николаевич.
— Не то чтобы… — начал военврач.
Но Савельев перебил его добродушно:
— Ладно-ладно! Знаю я, как нас, слуг народа, привечают.
Наскоро попрощавшись с начальником госпиталя, Андрей Николаевич едва ли не подталкивая брата, поторопился на улицу.
— Да что случилось-то, Андрей?! — воскликнул Иван, выйдя из домика. — Сейчас мы вдвоём, без свидетелей. Ты можешь объяснить?
— Все объяснения будут после, — ответил Савельев. — Дождёмся, когда журналисты всё закончат, и поедем домой.
— Мне вообще-то в свою часть надо.
— Сначала ко мне, — безапелляционным тоном ответил Андрей Николаевич.
— Ты чего раскомандовался-то, братишка? — шутливо спросил Иван. — По старой привычке?
— И новой тоже, — отрезал Савельев и улыбнулся: — Я, чтоб ты знал, начальник отдела по связям с общественностью при штабе армии.
— Ого! — картинно присвистнул Никитин. — Ваш брат-чиновник нигде не пропадёт! И на войне сумеет пристроиться.
— А ты как думал! Ну что, пойдём, присядем вон за тем столиком в тенёчке, а то день сегодня жаркий, к тому же на спирту развезло чуток.
— Пойдём, — согласился Иван.
Когда они устроились на лавочке за деревянным столиком под развесистой цветущей черёмухой, Никитин спросил:
— Как жена моя, Андрей? Как дочка? Что вообще случилось за время моего беспамятства? Мы ведь сейчас не в городе, это и слепому ясно. Что, федеров удалось отбросить от подступов? Почему ты тогда говорил, что мы не удерживаем больше те позиции?
— Слишком много вопросов, Иван. Я тебе отвечу на все, когда доберёмся домой.
— Темнишь ты что-то, брат, — подозрительно глядя, сказал Никитин.
— Темню, — согласился Савельев. — Но так надо. Всё узнаешь. Потерпи. Пахнет-то как черёмухой, а, Иван! Как в детстве, помнишь?
Савельев сорвал веточку с белыми лепестками цветков, втянул носом воздух.
— С ума сойти можно от этого запаха! — вздохнул он блаженно. — Будто и войны никакой нет…
Из-за здания бывшей конторы появилась запыхавшаяся женщина, на вид лет тридцати пяти. Ничем особо не примечательная, застиранный халат, старые шлёпанцы на босу ногу, полнов атая фигура, простое лицо, короткие не уложенные тёмные волосы.
Увидев братьев, она остановилась, а потом медленно пошла к ним.
— Анна, — сказал Иван, поднимаясь.
Андрей Николаевич подумал, это, наверное, та самая женщина, что выдавала себя женой брата.
Женщина подошла, замерла в нескольких шагах от Никитина, тоже остановившегося.
— Сказали вот, что память к тебе вернулась… Иван, — произнесла она, неумело скрывая волнение. Тревожный взгляд выдавал все её мысли о рухнувшей робкой мечте так и не сбывшейся.
— Да, Анна. Неожиданно брата встретил. Если бы не он, то…
Женщина вымученно улыбнулась:
— Это очень хорошо, Иван. Теперь ты сможешь вернуться домой. Есть у тебя семья?
— Есть. Жена, дочка и сын взрослый.
— Пойду я…
Она развернулась и собралась уже уходить. Но Иван сказал:
— Постой.
Подошёл к женщине, тихо обнял. А та вдруг заревела по-бабьи, сплетя пухлые руки у Никитина на шее… Потом внезапно успокоилась, отстранилась и сказала:
— Будь счастлив, Иван.
Развернувшись, она быстро ушла.
Никитин вернулся к столу, сел, достал сигарету, закурил, глубоко затянувшись.
— Любишь её? — после короткого молчания спросил Андрей Николаевич.
Никитин помотал головой.
— Нет. У нас и не было ничего. Так. Разговоры только.
— Понятно.
— А мне вот нихрена не понятно, брат! — с нажимом произнёс Иван, энергично туша окурок о столешницу. — Что происходит?! Почему ты ничего не договариваешь?! Что с моей семьёй?!
— Ладно, раз настаиваешь, скажу сейчас, — спокойно ответил Савельев и повёл рукой на окрестности. — Это, к ак ты знаешь, территория госпиталя. Только не оппозиции, а федеральных войск.
— Не понял! — на повышенных тонах воскликнул Никитин, поднимаясь из-за стола.
— Ты сядь, сядь, — по-прежнему спокойно сказал Андрей Николаевич. — Хотел услышать — слушай и не дёргайся. Ты упоминал про бой с кубанцами. Я сразу смекнул, в чём дело, вот только не пойму, хоть убей, почему ты здесь?
— Да и мне не понятно! — перебил старшего брата Иван. — Выходит, я в плену у тебя, а, брат?
— Щас так огрею, позвоночник в трусы ссыплется, — недобро пообещал Савельев. — В плену он, видите ли… Не перебивай старших, сопляк!
— Ну, ты не очень-то, — примирительно буркнул Иван.
— То-то!
— Ну, рассказывай теперь про мою семью.
— Дочь твоя ещё зимой погибла при артобстреле посёлка. Елена очень убивалась, а потом собралась и пошла искать тебя и Ромку. Больше я ничего не знаю…
Оглушённый Никитин трясущимися руками извлёк из пачки сигарету, случайно сломал, полез за следующей, сломал тоже…
— Дай сюда, — Андрей Николаевич забрал у него пачку и спички, подкурил по очереди две сигареты, одну отдал брату.
Тот в несколько затяжек вытянул её и сказал:
— Дай ещё…
Савельев передал ему пачку и коробок.
Иван опять закурил, уставился в сторону неподвижным взглядом. Выкурив и эту сигарету, тяжело, исподлобья посмотрел на брата и глухо спросил:
— За что я дрался, а, Андрей? За то, чтобы свои же убили мою дочь?!
Андрей Николаевич молчал.
— Ненавижу всё ваше сучье чиновничье племя! — с ненавистью тихо сказал Иван. — Вы всю жизнь мне угробили, вы страну угробили, вы ребёнка моего убили! Вы развязали эту войну против своего же народа, сшибли нас лбами за св ои шкурные интересы! Мало вам было денег?! Мало власти?! Молчишь?! Правильно делаешь! Вякнешь — убью прямо здесь! Мы ведь враги!
Савельев молча поднялся и направился в сторону домика.
— Куда пошёл?! — злобно выдохнул Никитин.
— Сейчас приду, — не оборачиваясь, ответил Андрей Николаевич.
Он зашёл в кабинет полковника и с порога сказал:
— Вячеслав Игоревич, дайте, пожалуйста, ещё спирту. Очень надо. Я брату рассказал о его погибшей дочери…
— Вон оно как, — бесцветно отозвался полковник. — Может, здесь сядете? Я скажу, чтобы вас не беспокоили, а сам по делам пойду.
— Нет, мы на улице.
— Как знаете.
Савельев вернулся за столик, с колбой и двумя стопками.
— Давай, помянем ребёнка твоего, Иван. И племянницу мою. Я ведь её тоже любил… Но прежде реши, будешь ли ты пить со своим врагом. Если нет, — Андрей Николаевич достал из наплечной кобуры пистолет, положил на стол перед Никитиным, — вот тебе способ быстро поквитаться в моём лице со всеми сволочами за все твои страдания.
— Убери, — глухо ответил Иван, глядя в сторону остановившимся взглядом. — Не стану я стрелять в своего брата. Не враг ты мне.
Савельев убрал пистолет и плеснул в стопки спирта.
Выпили не чокаясь, как и положено.
Оба закурили и сидели молча, пока Иван не нарушил тягостную тишину:
— Где похоронили?
— Сразу за посёлком. Батюшка отпевал, всё по-христиански сделали.
Никитин коротко кивнул.
Опять замолчали.
— Что с женой?
— Не знаю. Как ушла зимой искать тебя и сына, так и нет никаких вестей. Она с колонной интендантских машин уехала. Колонну расстреляли из засады. Елену среди уб итых не нашли. Но в таких случаях обычно живых не оставляют. Единственная надежда, что по какой-то причине она сошла раньше, чем обстреляли колонну. Так что ничего о ней не знаю… Про Ромку тоже ничего сказать не могу.
— Видел я его в городе, — всё так же глухо ответил Иван. — Ещё до начала этой чёртовой войны. У него с дочкой Наташки Малиновской серьёзно всё. Пожениться собирались. Нашли время…
— А как ты узнал? — спросил Савельев.
— Да как… Жена сказала, что видела их как-то вместе. Ну, я сразу понял, где его искать. Лена-то не знает, что у меня раньше с Наташкой отношения были.
Пошёл к ней, а Ромка на следующее утро с Ксенией пришли. А до этого я с Наташкой… ну, в общем, ты понял…
Савельев кивнул.
Иван продолжил:
— Ну, вот, Ромка и сказал мне, что не простит, чтоб не возвращался я к его матери… И Ксения со своей матерью тоже поругал ась. Ушла с Ромкой куда-то к знакомым, там вместе жили, к нам не приходили вообще. Такие вот дела, брат…
Иван тяжело вздохнул. Помолчал и сказал:
— Я остался у Натальи. Потом она от кого-то узнала, что дочка ушла в лагерь беженцев, и собралась следом. А оказывается, Ксения никуда не уходила. Мы после встретились. Она всё это время в городском госпитале санитаркой была, но не выдержала, решила тоже из города уходить. Я её поддержал. Ещё она сказала, что Ромку мобилизовали и он воюет с вами… — Иван осёкся, — ну, то есть, с федералами.
Потом и меня на фронт отправили, а до этого я на укреплениях городских работал. Ромку, конечно же, не нашёл. Да и где его найдёшь в таком бардаке? Про Наталью и Ксению тоже ничего не знаю. Наверное, они недалеко тут.
Андрей Николаевич кивнул, знаю, мол, про лагерь. И спросил:
— Хочешь, я сделаю запрос в миграционную службу? Наверняка отыщут и Наталь ю, и Ксению.
Никитин опять закурил. После недолгого молчания ответил:
— Нет, Андрей. Сейчас не нужно. Люблю я Наташу очень, поэтому после войны в прежнюю семью уже не вернусь. Как-нибудь объясню всё жене. Надеюсь, она поймёт меня и простит. А не простит, — что ж… Но это всё потом. А сейчас я другого хочу: побывать на могиле дочери и отомстить тем, кто убил её…
— Сможешь воевать против бывших своих? — спросил Савельев, внимательно глянув на понурого брата. — Там ведь Роман.
— Смогу, — твёрдо ответил Никитин. — А Ромка… А что Ромка? Верю, он всё же сможет и захочет понять, если встретимся. Только не знаю, как ему про сестру сказать. Любил он её. Её все любили… Непоседу и хохотушку… — Иван смахнул слёзы, поник головой.
— Может, хватит уже войны, а? Вернёшься ко мне, что-нибудь придумаем. Зачем тебе на фронт? — проникновенно спросил Андрей Николаевич.
— Зачем?! — горько переспросил Иван, вскинул поникшую голову, остро посмотрел и добавил ожесточённо и с болью: — Разве не понятно?! Разве непонятно?!
Федералы не считаясь с потерями, рвались в Красноярск. Бои кипели уже на городских развалинах, где всё перемешалось невероятно: на одном этаже могли быть федералы, на другом — оппозиционеры, в одном подъезде — одни, в следующем — их противники. Нередко те и другие лоб в лоб сталкивались на улицах или во дворах полуразрушенных домов, выскочив суматошно откуда-нибудь. Стреляли в упор и бросались врукопашную, безжалостно сокрушая тела, отнимая жизни… А иной раз, наскочив друг на друга, постреляв, обменявшись бросками гранат, разбегались по щелям, оставив раненых и убитых…
Бои шли по всему Красноярс ку. Вернувшийся после зимнего потопа в прежнее русло Енисей уносил распухшие трупы прочь из этого ада, но порой тела цеплялись одеждой за затонувшие или севшие на мель расстрелянные, обгорелые баржи, за опоры разрушенных мостов, за отмели у многочисленных островов и, колышимые течением, оставались там, отравляя и без того неживую воду…
За пределами города федералам на нескольких направлениях также удалось форсировать Енисей и закрепиться на его правом берегу, позволяя своим переправляться и разворачиваться для дальнейшего наступления.
Но в иных местах части оппозиционных войск держались насмерть, не отступая ни на километр, тем самым оказываясь в окружении: слева и справа водная преграда форсирована противником, у самих за спиной вода. Выбор невелик: либо отступать и тонуть под пулями наседающего врага, либо драться и умирать на позициях…
Иван Никитин настоял перед старшим братом, чтобы тот поспособствовал в отправке на самую что ни на есть передовую. Никаких доводов Иван слушать не хотел, горя желанием мстить.
Андрей Николаевич уладил с командармом все вопросы, поэтому проблем у Никитина с документами и оформлением не случилось. Он оказался в обычной мотострелковой роте, каких в городе было множество, измотанных боями, обескровленных более чем наполовину, полуголодных, измученных, ожесточённых до предела.
Никитин беспрестанно думал о своём нынешнем положении и не находил ни одного повода, чтобы почувствовать себя предателем. Впрочем, он понимал, другие наверняка посмотрели бы на это иначе, но плевать он хотел на чужое мнение, поэтому ни с кем не делился своими мыслями, поддерживая лишь ровные отношения с новыми товарищами.
И самое главное — он не чувствовал их врагами и воевал бок о бок так, будто с первого дня войны находился на стороне федералов.
Врагами стали бывшие свои.
Иван понимал, все не могут быть виновны в гибели его дочери, но это не имело ни малейшего значения. Он убивал раз за разом, не чувствуя облегчения и успокоения страдающей души.
Остальные бойцы тоже считали его своим. Всё что они знали о новичке, укладывалось во вполне стандартную схему: воевал в другой части, приказом переведён сюда в связи с расформированием прежней.
Первое время к нему приглядывались, оценивали, из какого теста новичок. Но тот сумел быстро зарекомендовать себя.
Случилось это так.
Штурмовали Краевую клиническую больницу, созданную ещё в годы Великой Отечественной. Современный комплекс состоял из множества строений — больших и малых, и одного огромного многоэтажного здания из нескольких корпусов.
Опозеры будто клещами вцепились в эту больницу, отдавая каждый метр с большой кровью.
Комбат матерился, как махровый сапожник. На его направлении произошла за держка, тогда как два батальона соседей смогли продвинуться дальше, зачистить несколько полуразрушенных зданий больничного комплекса и закрепиться в них.
Ротный по рации привычно выслушал поток отборной брани от комбата и отдал единственному оставшемуся в живых командиру взвода лаконичный приказ: вперёд!
Взводный — вчерашний выпускник военного училища, но уже обстрелянный и бывалый, коротко кивнул и пошёл собирать остатки роты. Удалось найти девятнадцать человек — грязных, прокопченных, уставших и угрюмых мужиков и парней. Он довёл до подчинённых давно понятный им приказ и дополнительно сообщил, что вместе с ними по своим направлениям пойдут третья и первая роты. Об этом солдаты тоже знали, так как воевали всё это время рядышком, потому восприняли приказ как формальный. Помалкивали, разумеется, чтобы не злить вышестоящее командование, которое, вероятно, не знало или не желало знать про обескровленные измотанные части, где вся техника давно сожжена, штатная структура в батальонах и ротах тоже давно нарушена, связь хрен поймёшь, как работает, снабжение отвратительное. И при этом от солдат и младших офицеров, не смотря ни на что, требовали продвижения вперёд. Вот они и продвигались, ожесточённо ломая яростное сопротивление опόзеров.
Врассыпную, прячась за маломальскими укрытиями, остатки роты пошли в очередную атаку. Грохот стрельбы и без того почти не смолкающий, усилился ещё больше.
Иван, пригибаясь, перемещался короткими перебежками, часто падая, изредка коротко стреляя из автомата по оконным проёмам, из черноты которых вспыхивали смертельно опасные огоньки.
От опозеров били автоматные и пулемётные очереди. Пули свистели совсем рядом, вгрызались в искорёженный миномётным обстрелом асфальт, поднимая высокие фонтанчики пыли.
Мыслей у Ивана никаких не было. Животный страх подавлялся инстинктом самосохранения, а это, кто понимает, совсем другое. Точный расчёт, что и как нужно делать, немного увеличивал шансы на выживание.
Однако ж Смерть всё равно стояла у каждого за спиной и ждала подходящего момента, когда жертва чуть выше поднимет голову. Тогда она махала отточенной литовкой — р-раз! — и покатилась головушка…
Оборо няющиеся усилили огонь. Вероятно, к ним подошло подкрепление, судя по плотности огня, не больше взвода, но и это в нынешних условиях была внушительная сила. Пули засвистели чаще, пугающе ударяясь в асфальт, вжикая над головами, рубя чудом уцелевшие кусты акации.
Остатки роты вновь залегли.
Лежащий вместе со всеми ротный яростно матерился не хуже комбата, демонстрируя виртуозное владение великим и могучим.
Как только солдаты, подгоняемые его ругательствами, пытались подняться и сделать хоть шаг вперёд, тут же грохотали автоматы и пулемёты, снова прижимая всех к прогревшемуся асфальту, пахнущему гудроном.
Ивану этот запах на миг напомнил давнишнее детство, когда он с пацанами отколупывал кусочки гудрона от больших комьев, приготовленных рабочими для расплавки, и жевал его вместо жвачки, хоть и полно её в магазинах было, да не всегда у пацанов деньги водились. Опять же, запретное гораздо интереснее. Ма ть, конечно, ругалась, когда видела этот идиотизм, а им всё нипочём, убегали, смеясь…
Неизвестно, сколько бы продолжалось такое загорание под палящим солнышком на тёплом пропылённом асфальте, но соседям удалось ворваться в вестибюль. Там заметалась злая перестрелка, ухнули несколько взрывов ручных гранат, а потом началась рукопашная с такими воплями, что через гудящую над городом канонаду их было слышно даже за сто метров от здания, где залёг Иван вместе с остальными.
Тут уж ротный и вовсе не выдержал, матерясь через слово, заорал, срываясь на фальцет:
— А ну, поднимайтесь, … вашу мать!!! Вперёд, я сказал, сучьи дети!!! Вперёд!!!
Иван выдохнул резко, подскочил и побежал первым, отчаянно петляя, каким-то особым чутьём определяя, куда врежутся пули в следующую секунду, посылаемые с верхних этажей здания.
За ним поднялись остальные и дико вопя что-то нечленораздельное — каждый сво ё, ринулись вперёд.
Падали убитые и раненые, остальные бежали, как заправские спринтеры, ведя на бегу огонь по окнам.
Никитин добежал первым, прижался спиной к стене, наблюдая за своими, тяжело дыша, чувствуя бешеное сердцебиение. Кто-то уже успел заскочить в мёртвую зону, остальные отчаянно стремились в неё. Ждать Иван не стал. Он решил, что в вестибюль соваться смысла нет, там и без них справятся, поэтому побежал вдоль здания. Увидел небольшую старую каменную лесенку с полуразрушенными перилами в стиле пятидесятых годов прошлого века. Лесенка вела к одинокому, неприметному проходу без входной двери, вероятно, служебному.
Иван аккуратно сунулся в него и тут же отпрянул назад. Никто не стрелял. Тогда он, пригнувшись, снова скользнул в проём и начал подниматься по лестнице.
Сверху застучали чьи-то ноги. Судя по звуку шагов, бежали несколько человек. Они миновали второй этаж и устремились ниже.
Никитин, присев на колено, ждал.
Трое опозеров выскочили на площадку, выше на лестничный пролёт от него.
Иван длинной очередью срезал всех троих. Двое кубарем полетели вниз по ступенькам к его ногам, загремели их автоматы, летя вместе с убитыми владельцами, третий осел на площадке, громко крича от боли. Никитин подскочил к нему и ударом приклада в лицо заставил раненого умолкнуть, потом врезал ещё пару раз, добивая агонизирующего врага.
За Никитиным уже подтянулись самые резвые. Иван первым поднялся на второй этаж. Дверной проём тоже без двери открывал путь с площадки в длинный во весь этаж коридор.
Практически повсеместное отсутствие дверей объяснялось очень просто: ушли на дрова в холодную зиму.
Из ближнего помещения доносилась суматошная автоматная стрельба из нескольких стволов. Опозеры всё ещё пытались остановить наступающих с улицы.
И ван достал из разгрузки гранату, лёгкими шагами, подскочил к входу в помещение, выдернул чеку и катнул по полу рубчатый корпус лимонки.
Он услышал отчаянный вопль — кто-то из опозеров увидел вкатившуюся гранату, — и тут же грохнул взрыв, оборвав дикий крик, вышвырнув в коридор тучу пыли.
Никитин ворвался в запылённую комнату и полоснул очередью по едва ворочающимся, оглушённым и израненным противникам.
Никого не оставлять за спиной. Это железное правило.
Забежавшие следом парни опустили автоматы. Все бойцы были напряжены, белки глаз поблёскивали на закопченных тревожных лицах.
Быстро обследовали остальные помещения на этаже. Как ни странно, больше никого не обнаружили. То ли опозеры спустились в вестибюль на помощь своим, то ли наоборот, поднялись выше, на последний, третий этаж, что маловероятно: добровольно загонять себя в западню никто не станет. Всё равно третий этаж и черд ак предстояло проверить, чем парни и занялись, соблюдая необходимую осторожность, выставив охранение, чтобы свои же, поднимаясь по лестнице, не приняли их за опозеров.
В вестибюле стрельба и вопли уже давно стихли, а Никитин со своими товарищами ещё проверял комнаты и чердак. В иных случаях, когда сильно сомневались, бросали в помещения гранаты, предпочитая впустую потратить их, чем напороться на смертельный свинец.
Когда всё было кончено, собрались на втором этаже перед выходом на лестничный марш, расселись устало прямо на полу, закурили молча.
Появился ротный, уже успокоившийся, но блестящие на закопченном, как и у всех лице глаза выдавали пережитый стресс.
Он посмотрел на Никитина и одобрительно сказал:
— Молодчага, Иван! Как рванул, а! За тобой всё потянулись.
— Ты тоже молодец, командир, — ответил Никитин. — Не твои б матерки, не поднялись бы мы до си х пор.
Ротный хмыкнул, обращаясь ко всем сразу:
— Да ладно, мужики, не держите зла, если по кому прошёлся в сердцах. Сами понимаете всё.
Другой боец заговорил обыденно, будто ничего особенного в его словах не было:
— Видели, как Сане Антонову голову снесло?
Некоторые закивали, другие вопросительно молчали, ожидая, что ещё скажет товарищ.
А тот продолжал:
— Я рядом с ним бежал, у него голова разлетелась на куски, меня обделало брызгами, а Саня бежит… Без головы, главное дело, бежит… Шагов пять или даже больше пробежал, потом только упал.
— Такое бывает, — ответил кто-то невыразительно.
Остальные продолжали молчать. Не повезло, конечно, Саньке. Погиб. Зато смерть быстрая и лёгкая. Это не кишки обратно в рассечённое осколками пузо запихивать, а потом помирать в страшных муках.
— Ладно, мужики, — вздохнул ротный. — Покурили, пошли вниз. Война ещё не закончилась.
Все вяло зашевелились, вставая, выходя на площадку, спускаясь по лестнице.
Иван прошёл мимо убитых им троих оппозиционеров, лишь мельком глянув на них. Сегодня он убил не меньше десятка этих гадов. Но счёт за дочку ещё не закрыт…
Андрей Николаевич собирался на передовую в Красноярск.
До этого дня именно в городе на переднем рубеже он не был ни разу, тогда как в полевых условиях случалось время от времени бывать в окопах.
Савельеву при его должности не было никакой необходимости лезть на рожон и соваться под пули. Но он всякий раз ехал, преодолевая страх: совесть не позволяла отсиживаться в безопасных местах, впрочем, только считавшихся таковыми, потому что и там в любое время могло накрыть ударом артиллерии или залпом реактивных установок.
Он постоянно думал о младшем брате и о том, что должен был проявить твёрдость и не пускать Ивана на верную смерть.
Андрей Николаевич не мог забыть, как Иван молчал у могилы дочери. Лучше бы кричал и плакал. Но он молчал, сгорбившись на лавочке, уставясь на крест неподвижным взглядом наполненных невыразимой болью сухих глаз. Спустя долгое время он сказал, почти не разжимая губ: «Уходи».
Савельев ушёл, оставив брата наедине со своим горем. Уходил, размышляя невесело о странностях судьбы: совсем недавно он был здесь с Еленой, а теперь с Иваном.
Тот не вернулся ни вечером, ни на следующее утро.
С утра Андрей Николаевич направился к кладбищу, уверенный — ушёл брат, ушёл сам на передовую. Вот только как он собирается воевать без документов, как объяснит своё появление в расположении войск? Скорее всего, просто не думает об этом, влекомый чувством мести.
Но Иван оказался на месте. Он всё также, будто не минула целая ночь, сгорбленный сидел на лавочке, не обращая внимания ни на что вокруг, и всё смотрел остановившимся взглядом на крест, возвышающийся над холмиком, заросшим полевыми цветами и травой.
Подойдя ближе, Андрей Николаевич увидел, что брат совсем поседел, его короткие волосы непривычно серебрились, будто постарел младший братишка за одну ночь лет на двадцать…
Присев рядом, Андрей Николаевич помолчал и попросил тихо: «Пойдём домой, Иван».
Никитин покорно поднялся. Удивлённый этой покорностью Савельев тоже встал и они не спеша молча пошли прочь.
Тёплый ветерок и раннее солнышко дотрагивались до них, будто жалели.
Вернувшись домой, братья вдвоём пили водку без малого трое суток.
Уже после Савельев узнал, командарм приказал не трогать их — пусть пьют, отойдут сами, когда посчитают, что хватит.
По сле глубокого и тяжёлого похмелья Иван твёрдо сказал: «Хочу на фронт».
Винил себя Андрей Николаевич за проявленную слабость. Не нужно было отпускать брата. Отошёл бы он со временем от горя своего. Те же транквилизаторы помогли бы. Да, обиделся бы братишка, устроил бы скандал и, скорее всего, мордобитие, но это всё было бы потом.
А то ведь вон оно как получается: жену братову отпустил, та пропала, теперь младшего удержать не смог, не дай Бог, с ним ещё что случится.
Чтобы хоть как-то реабилитироваться в собственных глазах за отправку брата на верную погибель, ездил Савельев на смертельно опасные задания, доказывая самому себе уже очевидное: не трус он, хоть и не пришлось пока непосредственно в боях участвовать, стрелять и убивать. У него другие задачи и их надо выполнять. Грамотная информационная война наносит не меньший ущерб противнику.
В этот раз предстояло побывать в районе Краевой клинической бо льницы. Драка там шла кровавая, посему не было понятно, на ком лежит вина в разрушении православного храма на территории больничного комплекса.
Андрей Николаевич знал точно, что постарались и свои, и противники. Но по понятным причинам информацию следовало подать так, чтобы виновной оказалась оппозиция.
В тяжелейших условиях гражданской войны народ ещё больше обратился к Богу, обретая в молитвах пусть зыбкое, но успокоение и хоть какую-то надежду. Поэтому непримиримые враги делали всё возможное, дабы не наносить ущерба любым храмам, мечетям и молельным домам. Однако не всегда это удавалось. Так случилось и с этим храмом. Из рук в руки он переходил неоднократно. И всякий раз его брали с боем, разрушая обстрелами из миномётов, взрывами ручных гранат, автоматной и пулемётной стрельбой, выстрелами гранатомётов.
Ехать туда, как и во всех предыдущих случаях, не было никакой необходимости. Но, как и прежде, он решил, что должен. Ведь журналисты едут. Им тоже страшно и всё же они выполняют свою непростую работу. Чем он лучше? Тем, что начальник? Можно, конечно, прикрыться должностью. Из подчинённых никто ничего, разумеется, не скажет, зато будут думать о начальнике как о трусе. Можно наплевать на то, что там они думают, однако самого себя не обманешь. Поэтому надо ехать.
Андрей Николаевич со своими людьми добирался до города с колонной военных. Почти всегда именно таким способом приходилось ездить на задания. В этот раз места в кабине Савельеву не предложили, поэтому он наравне со всеми ехал на броне старенького, но вполне боеспособного БТР-80.
Из журналистов поехали только мужчины: женщин на такие задания не брали — командующий запретил.
Солдаты были разного возраста. Густая гребёнка мобилизации цепляла и молодых, и не очень. Поэтому пишущая братия — мужики возрастом далеко за тридцать, отличалась от военных лишь своей гражданской одеждой. Это, вкупе с камерами и прочей походной аппаратурой, служило хоть какой-то защитой при встрече с противником. Обычно журналистов не трогали и всё же гибли они часто: кровавая жатка войны не ведала разбора.
Хмурые и молчаливые бойцы внимательными глазами прокачивали окрестности, держа наготове автоматы и пулемёты: колонну запросто могли обстрелять из какого-нибудь лесочка или из-за любого бугра, заросшего сорной травой и кустарником. Существовала и другая опасность — обстрел артиллерией или реактивными установками. Такое тоже случалось, что наглядно подтверждала стащенная на обочины или валяющаяся в кюветах сгоревшая и покорёженная техника.
Из-за нередких артобстрелов дорога превратилась в сплошные колдобины, да и колёса и траки многочисленных машин сделали своё дело. Техника переваливалась по ямам, рыча сильными двигателями, извергая сизый и едкий чад выхлопных газов, поднимая колёсами густую пыль.
Навстречу время от времен и попадались короткие колонны — по пять-шесть санитарных машин с большими красными крестами на тентах и крышах кабин. Они везли раненых.
Но все знали, раненых гораздо больше. В тыл везут самых тяжёлых — безногих, безруких и тех, кого оперировать в полевых условиях нельзя. Хорошо, если довезут. Многие в дороге помрут.
Остальных «штопали» на месте где-нибудь в подвалах домов, приспособленных под походные госпитали, и снова отправляли на убой. Драка шла насмерть, бесценная для каждого жизнь утратила ценность для главарей, затеявших эту войну и сообща вращающих рукоятку чудовищной по размерам и прожорливости мясорубки.
Оттого солдаты были хмурыми и молчаливыми, оттого глаза их светились тревогой, а в позах застыла обречённость.
Уже за несколько километров от Красноярска стала отчётливее слышна канонада, а затянутое дымом пожарищ небо в той стороне было видно уже давно.
На въезде в город колонну остановили на блокпосту.
Савельев видел со своего места, как офицер, задержавший движение, разговаривает о чём-то со старшим колонны. Тем временем местные солдаты подошли за куревом к сидящим на броне бойцам. Те делились сигаретами, получая взамен информацию, насколько тут всё плохо.
Когда колонна тронулась снова, офицер стоял, провожая глазами проезжающую технику.
Неожиданно для себя Андрей Николаевич узнал его. Это был тот самый лейтенант, что однажды нахамил ему у другого блокпоста.
Офицер на Савельева не обратил внимания. Он был сосредоточен и суров. На давно небритом осунувшемся лице лежала печать усталости. Однако лейтенант, несмотря на измотанность, держался молодцом, а короткий автомат на правом плече висел как влитой, составляя единое целое с владельцем. Так носить оружие может только опытный боец.
«Кажется, будто тот неприятный разговор состоялся очень д авно, — подумал Андрей Николаевич. — А на самом деле времени прошло не так уж и много. Но сколько всего успело случиться! И моя тогдашняя злость теперь выглядит такой смешной и нелепой. А ведь парень оказался прав: довели страну. Воровство безбожное… Целью жизни стало получение возможности наиболее близко подобраться к государственному бюджету для его разворовывания. Эта цель стала едва ли не прерогативой для многих активных людей, приобрела характер почти национальной идеи. Воровали от Кремля и до самых до окраин…
Лишённые возможности «пилить» бюджет, ставили перед собой другую цель — «мутить» схемы в поисках быстрых денег. Словно эпидемия охватила миллионы россиян что-то и как-то «мутивших», ничего не производящих, ушедших с головой в коммерцию. Все остальные, не способные или не желающие что-то «замутить», являлись либо счастливыми обладателями неплохой зарплаты либо перебивались от получки до аванса. Последние как-то незаметно угодили в категорию неуспешных лю дей. Нет, открыто их так не называли, зато исподволь вбивали в сознание обывателя необходимость быть успешным. Если ты не такой, значит ты нищеброд…
Однако я думаю об этом так, будто не отвечаю за случившееся. А разве отвечаю? Ведь я не отдаю приказы, я всего лишь исполнитель, обычный исполнитель чужой воли. Злой воли, поработившей мою страну и народ. Этой воле я служил верой и правдой всю свою сознательную жизнь, уверенный, что поступаю правильно. И вот он результат. Но ведь я не отдаю приказов! Я только исполнитель. Исполнитель чужой воли… Боже! Что она сделала с моим городом…»
Колонна не стала углубляться в лабиринты улиц лежащего в разрухе Красноярска, гудящего войной, задымлённого пожарами, насыщенного опасностью, дышащего смертью.
Машины рассредоточились по длинной улице и попрятались в полуобвалившихся зданиях. Все понимали, массированно вводить в бой бронетехнику в условиях уличных боёв губительно: сожгут все маш ины, как это уже бывало не раз. Поэтому командование не стремилось, как раньше стальными колоннами прочесать город, теперь технику использовали для огневой поддержки пехоты и подавления яростного сопротивления противника.
Старший колонны — офицер в звании подполковника пошёл на доклад в штаб бригады. Он взял с собой Савельева. Местный боец показывал дорогу.
Идти было недалеко, но путь осложнялся колоссальной разрухой, будто неведомый злой великан раздолбил город огромной кувалдой. Приходилось пробираться меж куч обвалившихся зданий, огибать хаос из бетонных плит с перекрученной арматурой, обходить воронки с торчащими лопнувшими проржавевшими трубами. Порой ямы наполняла мутная жижа с тяжёлым смрадом разлагающихся в ней тел.
Маленькие на фоне этой разрухи люди казались вовсе беззащитными. Они часто нагибались, пролезая под рухнувшими и повисшими на путанице проводов столбами. В иных местах пробирались коридорами, комнатам и и через проломы в стенах домов, прячась от вездесущих снайперов.
Штаб расположился в цокольном этаже одного из торговых центров, в довоенное время ставших неким символом процветания. Надуманного, мнимого процветания страны, в которой никто ничего производить не хотел, потому что невыгодно. Гораздо проще подешевле купить и втюхать по более высокой цене заграничный ширпотреб другим. А те, в свою очередь, тоже чего-то перепродавали, двигаясь в никуда, а вернее, всем скопом летя кубарем по крутой наклонной, почти не осознавая этого. Вся держава неэффективного менеджмента и малоэффективных манагеров стремительно падала в зияющую чернотой пропасть гражданской бойни…
Ничего другого не могло ожидать страну, где верхи уже не ведали чувства меры от безнаказанного воровства, а низы больше не хотели оставаться в стороне и наблюдать, как воруют другие…
Командир бригады полковник Терехов, показался Савельеву человеком, созданным для войны. По мнению Андрея Николаевича, насмотревшегося на всяких военных, среди них существовала тоненькая прослойка людей, рождённых не просто носить форму, а именно воевать. Полковник таким и был. При первом же взгляде на него становилось ясно: военную форму он носит с рождения, а война его мама. Характером командир был под стать своей внешности — решительной и волевой.
Савельев невольно почувствовал, что имея солидный багаж управленческой работы на государевой службе, сильно проигрывает этому полковнику, не подчиниться приказам которого даже в голову не придёт.
Андрей Николаевич, ощутивший укол самолюбия, чего прежде не случалось с ним при общении с более высокими по рангу офицерами, мысленно реабилитировался тем, что не в своей стихии он сейчас. Этот мир, а вернее, война — стихия полковника. При других обстоятельствах Терехов явно проиграл бы ему в административных ресурсе, полномочиях и связях.
— Мне уже сообщили из штаба, что вы прибудете с колонной, — прогудел полковник, сидя за своим походным столом с лежащей на нём специально изготовленной картой города.
Маленькие глазки на его тяжёлом и грубом, будто вырубленном топором лице, подавляли своей безусловной властностью. Так смотреть может лишь человек абсолютно уверенный в собственной превосходящей силе над кем бы то ни было.
— Я наслышан о вас и о вашем бесстрашии, — продолжал комбриг.
Он был серьёзен и ничуть не ёрничал, отчего в душе Савельева шевельнулось слабое чувство расположения к этакой глыбе.
— При вашей должности и положении вам вообще незачем подставлять голову под пули, тем не менее, вы это делаете. Не ожидал подобного от бывшего чиновника вашего ранга.
«И этот туда же, — с досадой подумал Андрей Николаевич. — Почему всем им хочется напомнить мне, что я из чиновников? Будто прокажённый какой. Хотя чему тут удивляться, не любит народ слуг своих».
— Всё это замечательно, — гудел дальше комбриг. — Но вы, должно быть, отдаёте себе отчёт, что с вами в любой момент может что-то случиться?
— Разумеется, товарищ полковник, — кивнул Савельев. — Мы понимаем, на что идём, у нас работа такая. В стране должны знать всё об этой войне.
«Эк, меня чуть не понесло, — вовремя спохватился Андрей Николаевич, заметивший, как сузились и без того небольшие глазки Терехова, а на рубленном грубом лице ещё чётче проступили морщины и носогубные складки. — Этого на мякине не проведёшь. Положил он с прибором на всю идеологию, которую мы пытаемся возвести на фундаменте из киселя…»
— Мне и моим людям нужно попасть в район Краевой клинической больницы и осмотреть храм, разрушенный по злому умыслу мятежников.
Тонкие и волевые губы комбрига тронула едва заметная усмешка, когда Савельев заикнулся о вине оппозиции.
; Офицер прогудел:
— Нужно, значит, попадёте.
Бронежилет и каску Андрею Николаевичу носить приходилось уже не раз. Он стоически терпел их тяжесть и неудобство, отлично понимая, что это ненадёжная защита. Но всё лучше, чем совсем ничего.
Он и журналисты, экипированные подобным образом, в сопровождении двух мотострелков, потратили целый день, чтобы пешком преодолеть немалое расстояние по лежащему в руинах городу и подобраться как можно ближе к нужному району.
В пути не раз попадали под миномётный обстрел и даже едва не угодили под шальной снаряд гаубицы, грохнувший взрывом в какой-то сотне метров от группы, как раз там, куда она шла. Если б прилетел минутой позже, накрыл бы всех разом… От грохота качнулась земля и поднялась густая пылевая взвесь.
Группа затаилась в развалинах дома, ожидая артобстрела, но его не случилось. Перебежками от укрытия к укрытию двинулись дальше.
С каждым пройденным кварталом, с каждым двором и с каждым домом грохот стрельбы приближался, нарастал. Уже чаще попадались солдаты, напряжённее и злее командовали офицеры.
Повсюду лежали трупы, до них ещё не успели добраться похоронные команды, актировавшие убитых простым собиранием военных билетов, иных документов или личных опознавательных знаков — ЛОЗ, ввести которые во всех родах войск предлагали ещё в конце прошлого века, но так и не ввели. Однако к началу этой войны недочёт частично у спели исправить. Поэтому на некоторых погибших такие пластинки уже находили. Одну забирали, а вторую оставляли на трупе для дальнейшей идентификации.
На самом деле, как знал Савельев, последующей идентификации никто не делал. Она нужна, чтобы не перепутать тела при отправке родственникам. В этой войне подобным никто не занимался, отправлялись лишь похоронки, если было куда и существовала возможность отправки. Убитых массово хоронили, как правило, в воронках, присыпая чем-нибудь, а писари в подразделениях уже вели учёт погибшим.
Часто случалось, что приходилось в спешке и суматохе отступать. Тогда недосчитанные в строю бойцы числились без вести пропавшими, если кто-то из сослуживцев наверняка не подтверждал, что видел пропавшего убитым. Самым верным подтверждением были всё те же документы или личные опознавательные знаки.
Если позиции, наоборот, захватывались, то после боя тела опозеров тоже хоронили, чтобы не разлагались и не воняли. Чаще всего никто не утруждался сбором их документов. И только в редких случаях окончательно не очерствевшие сердцем проделывали эту скорбную работу.
Начало смеркаться к тому времени, как удалось подойти наиболее близко — оставалась всего пара кварталов до больничного комплекса. С темнотой грохот стрельбы почти стих, но порой тишину разрывали автоматные и более басистые пулемётные очереди.
Хороший вид на собор открывался с небольшой улицы Аэровокзальная, по которой группа Савельева проделала остаток пути. Она почти перпендикулярно выходила на широкую улицу Партизана Железняка, вливаясь в неё напротив полуразрушенного храма. Поэтому Андрей Николаевич принял решение не рисковать попусту и не подходить совсем уже близко к объекту, а дать возможность операторам поработать с более безопасных позиций, заснять всё, поговорить на камеру с солдатами и офицерами. Этого будет достаточно.
Воспользовавшись затишьем, журн алисты принялись за работу.
Бойцы укрывались в подвалах или в иных помещениях зданий. Большинство солдат не хотели общаться на камеру и отворачивались от яркого света, бьющего в лица — грязные, небритые, усталые.
И всё же нашлись желающие сказать пару-тройку слов, а заодно стрельнуть сигарет у гражданских.
Савельев забрался в уголок тёмной комнаты и, вытянув гудящие от усталости ноги, прислонился к стене, спасаясь бронежилетом от стылости, вытягивающей из тела тепло. От холодного пола защищал кусок полиуретана. Такие «поджопники», как называли их военные и гражданские, имели многие. Их делали специально и носили на ремне или на широкой резинке в районе поясницы, при необходимости опуская ниже. Эта штука уже давно была придумана туристами, вот и на войне пригодилась.
«Завтра ребята поснимают с разных ракурсов храм, ещё пообщаются с солдатами и офицерами, чтобы тех было видно на фоне разрушенного здан ия, и можно двигать назад. Задание, в общем-то, рядовое. Если бы не этот сумасшедший риск…»
Постепенно Андрея Николаевича сморил чуткий и тревожный сон, почти не нарушаемый ставшей совсем редкой трескотнёй выстрелов.
Летом светает рано. Ещё не было пяти утра, как внезапный грохот стрельбы вырвал Савельева из липких объятий Морфея.
От страха сердце бешено застучало, а душа испуганно сжалась. Он сел на корточки, осматриваясь по сторонам, видя готовых к бою военных и напуганных, как и он сам, журналистов.
Караульный солдат крикнул:
— Опозеры в атаку пошли!!!
— К бою! — эхом отозвался молодой лейтенант и приказным тоном обратился к Савельеву: — Так, корреспонденты, давай отсюда вниз, в подвал, нехрен вам тут делать!
Дважды повторять не пришлось. Андрей Николаевич и его люди, оглушённые грохотом стрельбы, поспешили вниз по лестнице.
На первом этаже их встретил ещё один лейтенант.
— Все целы?! — крикнул он. — Я за вами! Приказано вывести!
Они выскочили на улицу, где кипел бой. Солдаты, укрываясь в развалинах, вели яростную стрельбу. По ним тоже вели огонь. Пули свистели совсем рядом, зло вгрызались в кучи осыпавшихся кирпичных стен, в бетонные преграды, выбивая фонтанчики пыли.
Пригибаясь, журналисты суматошно бежали за лейтенантом.
На них вдруг выскочил солдат с вытаращенными глазами.
— Обошли с флангов!!! Ночью ещё!!! Вырезали посты!!! — кричал он отчаянно.
Офицер врезал ему кулаком по лицу. И проорал зло:
— Заткнулся!!! Встал!!! Взял автомат!!! К бою!!!
На солдата это подействовало лучше всяких уговоров и увещеваний. Теперь перед офицером стоял собранный, готовый к драке боец.
Лейтенант посмотрел на Са вельева и остальных и спросил хмуро:
— Всё слышали?
Андрей Николаевич кивнул. Журналисты тоже утвердительно закивали.
— Ну, раз слышали, подбирайте оружие, боеприпасы у убитых берите, и к бою. Выйти уже не получится. Если не отобьёмся, ляжем здесь все. Надо отбиваться, другого варианта нет.
«Вот и получил, на что напрашивался, — тревожно подумал Савельев. — А чего ты хотел? Бесконечно играть с судьбой в кошки-мышки? Это должно было случиться рано или поздно. Она такого нахальства не прощает…»
Савельев быстро нашёл автомат — убитые лежали повсюду. С патронами недостатка тоже не было.
Неожиданно, всего в паре шагов от него оглушительно грохнул взрыв мины.
Андрей Николаевич почувствовал, будто в него сразу вонзились тысячи раскалённых гвоздей. Одновременно он ощутил, как неведомая сила швырнула его в сторону. На миг всё перестало существ овать, а потом накатила настоящая боль. Так больно ему не было никогда в жизни. Он даже не предполагал, что боль может быть настолько сильной и нестерпимой.
Орал он дико. Никто не спешил к нему на помощь. Боль вдруг куда-то отступила, сознание прояснилось, и Андрей Николаевич подумал отрешённо:
«Как же так? Ведь я никого не убил… За что меня-то? Так не должно быть… Почему? Я должен вернуться… у меня дом… семья в Швейцарии… дети… мама… я не хочу умирать… это несправедливо…»
Сознание накрыла тьма, звуки пропали.
Савельев осознал себя стоящим чуть в стороне от собственного тела, удивляясь, почему оно окровавленное и растерзанное лежит в нелепой неудобной позе там, когда он — здоровый и невредимый, стоит тут. Он увидел беззвучную картину боя, стреляющих солдат, разрывы мин, уже не причиняющих ему никакого вреда…
Всё это стало каким-то далёким и даже чуждым, не имеющим никакого знач ения.
Андрей Николаевич почувствовал, что с невероятной скоростью летит навстречу яркому свету…
С наступившей темнотой Фёдор Трошин в составе своей роты готовился к фланговому обходу позиций федеров.
Закончившийся день был трудным, как и все прошедшие в сражении за больничный комплекс.
Хотелось послать всё к такой-то матери, напиться до одури, чтобы не думать ни о чём, даже о жене и дочери, — только мысли о них наполняли опустевшую и уставшую душу смыслом, — и завалиться спать. Потом проснуться и снова напиться. Пить до тех пор, пока эта проклятая война не перестанет мучить сердце, пока в душе не наступит мир…
Рота ждала, когда разведчики снимут часовых федеров. После чего мотострелкам предстояло незаметно обойти вражеские позиции, и с двух сторон рано утром, когда сон наиболее крепок, ударить единой мощью — в операции, по слухам, всегда берущимся непонятно откуда, участвовала едва ли не вся бригада.
Тогда больничный комплекс останется за оппозицией, а понёсших значительные потери федеров удастся знатно потрепать и отбросить ещё дальше. Это всё, что Фёдор знал по неясным слухам. В детали операции его никто, разумеется, не посвящал.
Трошин вместе с остальными солдатами, ожидая команды к движению, сидел в развалинах и курил, привычно прикрывая огонёк ладонью. Ожидание затягивалось, душевное напряжение усиливалось, отчего подрагивали пальцы на руках и огонёк сигареты. Но Фёдор не стеснялся этого. Трусость и разумный, контролируемый страх — состояния разные. Сейчас он не трусил, но боялся, как и всегда перед боем. Любой нормальный человек боится смерти. Но одни позорно трусят, а другие способны контролировать свой страх.
Когда начнётся, бояться уже некогда, но страх никуда не уйдёт, он забьётся в самый уголок души, и всякий раз будет заставлять её вздрагива ть при неожиданной опасности.
Это Фёдор знал точно.
Наконец, движение началось. Мотострелки перемещались, по привычке пригнувшись, перебежками. Их бесшумные силуэты почти не были видны в развалинах. От здания к зданию, используя любые укрытия, они шли за чужими жизнями…
Рота заняла позиции, отведённые ей по плану операции. Оставалось ждать команды к атаке. Это случилось на рассвете. Ротный, получив приказ, скомандовал:
— Пошли, мужики! Крушить всех, чтоб ни одна падла не ушла!
Уже не скрываясь, все молча ринулись вперёд. И тут же отовсюду загрохотали выстрелы…
Замкнуть кольцо окружения целого микрорайона удалось за пару часов, несмотря на отчаянное сопротивление федеров. Иногда всё же случались небольшие задержки. Но в целом операция шла по разработанному плану. Федералы несли серьёзные потери и уже становилось ясно: к вечеру их сопротивление будет окончат ельно сломлено.
Фёдор с тремя мужиками из своей роты пробирался вдоль полуразрушенной, с зияющими проёмами окон пятиэтажки. Они дошли уже до её угла, за которым увидели танк Т-80. Он стоял во дворе, образованным четырьмя пятиэтажками, за одной из которых прятались Фёдор и его товарищи.
Возле танка находились четверо мотострелков. Они тревожно вслушивались в доносящуюся яростную пальбу, но оставались на месте, поскольку вероятно не получили никакого приказа.
Трошин и его товарищи одновременно открыли автоматный огонь, как косой выкашивая пехоту противника. Пули выбивали из одежды врагов пыль, другие пули вонзались в танк, рикошетили от него. Всё было закончено в несколько секунд.
Фёдор дёрнул из-за спины гранатомёт «Муха», сноровисто приготовил его к стрельбе, устроил на правом плече. По горизонтальным штрихам на прозрачной мушке определил расстояние до танка, составлявшее метров сто, повернул предох ранительную стойку вниз до упора и опустил её, после чего нажал на спусковой рычаг шептала. Оружие бухнуло, граната понеслась к цели и ударила танк в правый бок.
Грохнул взрыв.
Бронемашина вздрогнула и даже осела, будто живая. Пушка, словно печная труба, вытолкнула облачко дыма, а из командирского люка и люка наводчика рванулись вверх два столба дымного пламени и через мгновение сработал боезапас. Стальную махину разворотило изнутри взрывом, а башню отшвырнуло метров на десять от покорёженного корпуса.
Трошин отбросил бесполезную уже трубу гранатомёта. Привычно взял автомат и не торопясь, побежал вперёд, зорко контролируя местность. Остальные последовали за ним.
Все вместе присоединились к своей роте, что небольшими группами продвигалась вдоль улицы.
Сибирский Добровольческий полк зачищал улицы, дворы, здания. Сопротивление им оказывали упорное, но оппозиционеры метр за метром, теряя людей убитыми и ранеными, шли вперёд.
В какой-то момент атака почти выдохлась, люди остановились, неспособные сделать ни шагу. Командиры уже не кричали и не требовали. Они понимали, солдатам нужен отдых, их эмоциональное напряжение настолько велико, что сил нет ни на что.
Фёдор опустился прямо на успевший нагреться под солнцем асфальт, откинувшись спиной на стену здания, положив автомат на вытянутые ноги. Чуть успокоившись, закурил.
Послышались грубые окрики. Из-за угла солдаты пинками и прикладами выгнали пятерых пленных федеров. Те суетливо и испуганно торопились, держа руки поднятыми.
Сидевшие повсюду бойцы равнодушно смотрели, как пленных согнали к стене, перед ними, на расстоянии не более четырёх шагов, выстроились пять человек с автоматами, без лишних слов клацнули предохранителями и дали по короткой очереди. Тела расстрелянных мягкими безвольными кулями повалились на асфальт, агонизиру я. Добивать их не стали, разошлись не спеша, расселись, кто где.
Трошин отвернулся, продолжая меланхолично затягиваться сигаретным дымом.
Минут через двадцать прибежал сам командир полка, в сопровождении нескольких штабных офицеров. Все в бронежилетах, касках, вооружены автоматами, а какой-то майор — пулемётом Калашникова.
Фёдор видел комполка всего один раз и то во время короткого затишья. А тут вдруг сам, собственной персоной во время боя пожаловал. Видать, и впрямь серьёзное дело затевается. Одним этим контрударом не обойдётся. Да и правильно. Сколько можно обороняться, пора уже и по зубам федерам дать.
Запыхавшийся полковник сходу заговорил и — о, чудо! — не кричал, не приказывал, не требовал, не угрожал. Очень эмоционально получилось у него, почти по-отечески.
— Ребятушки! — воскликнул он, — Ну, давайте, давайте! Немного уже осталось, дожмём этих сволочей. А после каждому по стакану хорошей водки! Даю слово! Давайте, родные, давайте!
Солдаты зашевелились, вставая. Тут же послышались команды своих офицеров. Все начали разбегаться, готовясь к очередной атаке. А полковник со штабными побежал дальше — поднимать других. Бой закипел с прежней яростью. Метр за метром шли вперёд. Оставшиеся за спиной здания зачищали идущие следом подразделения, там выстрелы и взрывы гранат не утихали ни на минуту.
Поредевшие роты дошли до старого аэропорта, переставшего принимать самолёты ещё тридцать лет назад. На его месте вознёсся большой и современный жилой массив, именуемый Взлётка. Сейчас он, как и весь город, лежал в разрухе…
Зайти в административное здание бывшего аэропорта удалось сходу, но в помещениях загрохотала яростная перестрелка, испуганное эхо суматошно заметалось по закоулкам.
В большом зале, заваленном всяким хламом, сошлись врукопашную.
Люди в зверин ой ярости топтались по раненым и убитым, запинались, падали, пытались встать, но на них валились другие — окровавленные, стонущие, хрипящие, орущие…
В какой-то момент бойня прекратилась. Уцелевшие отхлынули в разные части здания, оставив на нейтральной территории десятки тел убитых и раненых, чьи стоны и болезненные крики вплетались в грохот боя, доносившегося с улицы.
Трошин ничего этого уже не видел и не слышал. Его зарезали в самом начале рукопашной. Убили одним ударом штык-ножа под сердце. Лёжа на спине, он затухающим взглядом ещё недолго видел яростную сутолоку чужих ног и драку над собой. Кто-то наступил на него несколько раз, и даже разок прошёлся по лицу, ещё один запнулся и упал.
Фёдор всё чувствовал, но сделать ничего не мог. В глазах быстро потускнело и всё окунулось в черноту. А потом он осознал, что видит пред собою то самое поле, которое преодолевал по снегу, возвращаясь от укрывшейся в лесочке церкви. Но т еперь это была не снежная пустошь, а вспаханная, раскисшая и оттого почти непроходимая грязевая топь.
На поле, один за другим, в паре шагов друг от друга, длинной, теряющейся вдали вереницей, стояли все, кого он убил. Очень много солдат федералов, лиц которых Трошин не помнил. Олег, застреленный спящим. Бывший «бугор» со своими «ближними», застреленные в борьбе за власть в бандитской группировке. Другие убитые им за короткое время, что он успел побыть в бандитах…
У каждого надо просить прощения. И лишь получив его, делать следующий шаг.
Отдельно ото всех стояла Наталья Малиновская, как и другие — в чистых белых одеждах, не касаясь ногами вспаханной земли.
У Фёдора не было эмоций, присущих живым. Он ничему не удивлялся, и Наталье — тоже, хотя её не должно здесь быть, он не убивал эту женщину, а любил всю жизнь неразделённой любовью. И всё же она стояла на этом поле.
Трошин знал, что виноват перед ней и знал, что предстоит сделать.
Он понимал, каждый шаг достанется большим трудом и не только из-за грязи почему-то не липнущей к тем, у кого надо просить прощения. Главная трудность именно в них. Любой мог не простить. И тогда возможности для следующего шага нет. Но идти нужно, ведь там, в леске, стоит церковь, где Фёдор впервые по-настоящему задумался о Боге.
Никитин Иван неохотно открыл глаза. Исчезнувший сон был очень ярким, даже цветным. Иногда такое случалось. Обычно из своих снов он ничего не запоминал или в лучшем случае по пробуждению вспоминал какие-то бессвязные обрывки сновидений. А тут всё как наяву!
Иван с досадой — лучше бы этот сон длился вечно! — осмотрел помещение, где укрывался с парнями и мужиками из своей роты. Кроме часового все спали, пристроившись абы как на дощатом полу комнаты. Два мужика храпели безбожно, раскинувшись вольготно, будт о на перинах, соревнуясь, кто громче и басистее всхрапнёт. Никому их храп не мешал. Никакие неудобства уже не могли удержать людей от сна: бои за больничный комплекс вымотали всех.
Эта ночь стала одной из немногих, когда накал драки стих. Обычно воевали сутками. Однако всему есть предел. Нежданно свалившаяся тишина оглушила, но редкие автоматные и пулемётные очереди нет-нет да разрывали покой. От этого Иван и проснулся. Стреляли б как всегда — спалось бы крепко. Проверено уже не раз.
Ему снилась дочка. Его Вика. Викуля. Пятилетняя непоседа и хохотушка, очень позитивный человечек. В этом сне Ивана с дочерью разделял небольшой, в несколько шагов шириной, чистый ручей. Он был на одном берегу, она — на противоположном.
На его стороне сгустились тревога и не уютность. Постоянное ожидание опасности душной пеленой окутывало сознание. Разрушенные и закопченные здания, небо затянуто дымкой пожаров.
На берегу дочери росла невысокая трава, насыщенная необычной, приятной глазу зеленью, с разноцветными пятнами полевых цветов. Над очаровательной белокурой головкой девочки раскинулось голубое небо без единой тучки. Воздух прозрачен и чист, как после дождя на природе, не знающей смрада городов.
Вика радостно и звонко смеялась каким-то своим мыслям и не знала ни секунды покоя.
Иван видел, как дочь то и дело посматривает в его сторону, радостно улыбается, узнавая, и будто чего-то ждёт.
Никитину очень хотелось к дочери, но неширокий ручей разделял их неодолимой преградой.
На этом сон оборвала пулемётная очередь.
Раздосадованный Иван попытался снова уснуть и вернуться в удивительное место, где за ручьём нет горя, ненависти, войны.
Не получилось.
Война не хотела выпускать из своих цепких объятий, удушающих как огромный удав — методично и наверняка. Покорившись этой силе, Никитин философски принял неизбежное. Он точно знал, уснуть более не получится. Накопившаяся усталость так сразу всё равно не пройдёт, но организм, привыкший спать урывками и помалу, уже не возьмёт сверх необходимого. Посему надо вставать, разминать затекшие чресла, найти, чего пожрать, а ещё лучше — выпить.
Пока он решал насущные вопросы, так и не найдя самого главного — спиртного, уже рассвело, но солнце ещё не показалось, хотя видный между мрачными коробками зданий горизонт золотился, готовый вот-вот вспыхнуть ослепительной яркостью.
Какая-то необычная тишина повисла над всем городом, чего не случалось давно. И от этой тишины на душе у Никитина было скверно. Он видел спокойных часовых. А что там дальше, на соседних улицах, где закрепились другие роты, неизвестно. Должно быть, и там всё в порядке. Просто отвык от такой тишины, вот и кажется, что дело плохо. Артиллеристы, небось, уже прочистили свои пушки, приготовили снаряды и ждут команды. Скоро всё взорвётся привычной и вместе с тем опостылевшей войной.
Так и случилось.
Где-то за домами одновременно отовсюду затрещали автоматные и пулемётные очереди, заухали взрывы ручных гранат и миномётного обстрела. Всё кругом пришло в движение, все забегали, зазвучали команды. Но что-то было не так. Никитин не мог понять, что именно, пока довольно быстро не пронёсся слух — опозеры в контратаку перешли. Ночью в соседних подразделениях вырезали часовых, обошли с двух сторон и сейчас замыкают кольцо окружения. Их там видимо невидимо. Подтянули свежие силы. Да только откуда им взяться в городе-то, свежим? Скорее всего, перебросили с других участков, с правого берега, хотя и там не курорт.
В общем, слухи были всякие, но самое главное, роты батальона привычно не шли вперёд. Наоборот, поступали приказы закрепиться там-то и там-то и держать каждый метр, каждый подъезд, каждый дом, каждый двор…
Через несколько часов беготни, стрельбы и нервов на пределе, Иван и несколько солдат под началом своего сержанта — командира почти уничтоженного отделения, оказались в небольшом здании, где когда-то арендовал помещение магазин тканей и фурнитуры.
Никитин это помнил ещё с довоенной жизни: однажды он с женой заходил сюда, Елена покупала себе пуговицы какие-то. Разве ж мог он тогда подумать, что спустя недолгое время, снова окажется здесь совсем при других обстоятельствах!
Никакого магазина тут уже не было в помине. Неухоженное помещение из нескольких комнат пустовало. От ротного по рации поступил приказ: удерживать это небольшое строение, пока бойцы по одному и небольшими группами отходят в здание бывшего аэропорта и закрепляются. Совсем недавно здесь отвоевывался каждый метр и тоже с потерями. А сейчас они пятятся и вновь поливают эти проклятые метры своей кровью…
Да, они отступали. Отступали вопреки приказу, оставляя убитых и раненых, обречённых на гибель: пленных никто не брал, а если и брали в редких случаях, то лишь для того, чтобы почти сразу же расстрелять, удовлетворяя ненасытную злобу к врагу.
Никитин понимал, долго это здание им не удержать — сил маловато, и с надеждой поглядывал на сержанта и на рацию, вроде целую, радист накрыл её двумя бронежилетами, снятыми с убитых солдат.
…Пули яростно врезались в стены, выбивая крошево и пыль, злая автоматная стрельба сплеталась с испуганным эхом, накрывая округу несмолкаемым гулом.
Иван бил из автомата по появляющимся и исчезающим за укрытиями фигуркам атакующих. С их стороны огонь вёлся плотнее и интенсивнее, подавляя сопротивление поредевшего отделения.
Из соседнего зала к Никитину и остальным парням успели перебежать двое солдат, суматошно прыгая через покорёженное торговое оборудование, чудом не попадая под злых шершней, залетающих с улицы в оконны е проёмы, гваздающих стены…
В соседнем бывшем торговом зале остался один боец. Оттуда доносились короткие автоматные очереди.
Сержант, надсаживая горло, заорал:
— Лукин!!! Лукин, падла, где ты там?! Сюда!!! Сюда, бегом!!! Отходим!!! Ротный приказ дал!!!
А тот кричал в ответ:
— Не могу!!! В ногу я ранен!!! Уходите без меня!!! Мужики, прощайте, будем жить!!!
— Всё, уходим!!! — заорал сержант оставшимся.
Парни по одному выскакивали в окно на улицу и сумасшедшими зигзагами неслись к зданию бывшего аэропорта. Шансов почти не было: слишком долго они сдерживали атаку опозеров, и те подошли почти вплотную — какие-то сто, а где-то и меньше метров разделяли противников.
В дикой и отчаянной надежде на спасение, парни бежали как ошпаренные.
Внезапно Иван ощутил удар и невыносимую боль в груди, мгновенно разросшуюся до размеров Вселенн ой. Он упал ничком. В глазах всё потемнело, сознание окунулось в черноту.
Он увидел тот самый ручей, к которому пошёл, уже точно зная, теперь преграды нет.
Так и произошло.
Иван просто оказался на другом берегу, где росла насыщенная удивительной зеленью трава, красовались друг перед дружкой полевые цветы, голубело чистое небо.
К нему навстречу радостно бежала дочка.
Она не говорила никаких слов. Но Иван слышал:
«Папа, ты пришёл! Я тебя так долго ждала! Давай, поиграем!»
Рядом с ним появилась Наталья Малиновская. Она улыбалась и тоже ничего не говорила, но Никитин слышал и её:
«Теперь мы будем вместе, Ваня. Навсегда».
Иван почувствовал безграничное счастье, какого не испытывал никогда ранее.
Он всего лишь раз оглянулся на оставленный берег, где всё горело и дымилось, где стояли страшные и нелепые коробки домов с чёрными глазницами оконных проёмов, громоздились кучи хлама, осыпавшегося кирпича, царил хаос из сложившихся от обстрелов плит с торчащей арматурой и кусками раскрошившегося бетона на них…
Всё это для Ивана стало чуждым и далёким. Он без всякого сожаления отвернулся от изуродованного войной безобразного мира.
Бои за город и по всему фронту продолжались. Войска Объединённой Оппозиции в долгой обороне измотали федеральные силы. За это время, по распоряжению руководства Оппозиции, в тылу сформировались и чему-то обучились свежие бригады. Их снабжали из-за границы всем необходимым, что так охотно поставляли жадные до российских природных ресурсов транснациональные корпорации, ждущие, когда эти чёртовы русские перережут друг друга.
Вскоре резервы бросили в бой.
Измотанные в наступлении войска федералов начали пятиться, злобно огрызаясь, надеясь на скорую помощь от центра, чтобы насытить страшную мясорубку войны…
В России мужичья много. Чего его жалеть? Бабы ещё нарожают.
Красноярск, превратившийся в развалины, федералы оставили.
Линия фронта передвинулась на запад на сотню километров, а где-то и больше. Оттуда до оставшихся в городе, конечно же, не доносились отзвуки канонады, зато шёл бесконечный поток раненых.
Недавняя передовая стала тылом.
Писари отложили автоматы и взялись за составление списков погибших и пропавших без вести.
Похоронные команды привычно выполняли свою скорбную работу, давно ставшую для них рутиной. Хоронили и своих и чужих без разбору — смерть всех примирила.
Длинные ряды траншей копали экскаваторами, а где-то и вручную, на заброшенных полях бывшего Берёзовского совхоза. Земля мягкая, места много — город-милионник захоронить можно и ещё останется.
Возле одной из траншей, сдавая задом, потихоньку двигался самосвал. Следивший за ним солдат, громко свистнул, ненадолго опустив закрывающую нос и рот повязку из куска камуфляжной ткани
— Ну и вонища… — пробормотал он, поправляя повязку.
Машина остановилась. Водитель, тоже с повязкой на лице, выглянул из кабины.
— Нормально? — спросил он, обращаясь к солдату.
— Пойдёт! Вываливай.
Кузов начал подниматься, из него мягко посыпались тела мертвецов — голые, лишь некоторые в грязной, изодранной и уже не пригодной к носке одежде. Все как один босые. Многие со страшно чернеющими ранами и тёмными следами потёков давно свернувшейся крови…
Не опуская кузов, самосвал тронулся чуть вперёд, специально дёргаясь на включенной скорости и тормозах, отчего задний борт несколько раз с лязгом стукнулся о кузов.
Больше никто не выпал.
— Опускай! — крикнул солдат.
Кузов опустился, самосвал уехал.
К солдату приблизились ещё несколько человек — все в повязках, и остановились, хмуро глядя на сваленные в кучу тела.
— Не стоим, сбрасываем и закапываем быстрее! — скомандовал подошедший вместе со всеми сержант. — И так вонь невыносимая!
Бойцы попарно принялись растаскивать кучу, за руки и за ноги хватая мертвецов и оттаскивая их к траншее, где раскачивали пару раз для удобства, а то и сразу скидывали вниз, совсем не заботясь тем, как там тела упали.
Руки солдат защищали рабочие рукавицы. И всё равно иногда конечности мертвецов выскальзывали из захватов. Тогда бойцы вяло матерились, снова хватались и тащили тела дальше.
Один могильщик, вероятно, самый сообразительный, пользовался длинным стальным крюком, втыка я заострённый загнутый конец в тела мёртвых, после чего волок их по земле, ногами спихивая в траншею…
Он делал это равнодушно, с какой-то обыденной привычностью, ничуть не волнуясь как минимум неэтичностью своего поведения.
Никто из товарищей не говорил ему, что нехорошо это, нельзя так. Они монотонно и уныло выполняли приказ по захоронению погибших. Процесс выполнения приказа никого не интересовал. Нужен был быстрый и положительный результат по избавлению от трупов, чтобы не допустить массовых болезней и даже эпидемии.
Как только всё было закончено, все взялись за лопаты и быстро закидали землёй эту часть траншеи, после чего бойцы отошли в сторонку и меланхолично растянулись в тенёчке под растянутым на палках тентом, спасаясь от палящего солнца.
Примерно через час самосвал вернулся гружёным.
По случайному стечению обстоятельств тела братьев захоронили рядышком. Они так и л ежали друг за другом: Андрей Николаевич Савельев, Фёдор Павлович Трошин, Иван Петрович Никитин.
Никаких крестов, памятников и даже табличек. Безымянное массовое захоронение.
Разделённые жизнью, разные и противоречивые, они всё равно оказались вместе, примирённые Смертью.
Даже с не родной кровью они всё равно оставались братьями.
Эпилог
Россия. 2017 год. Начало осени. Палаточный лагерь беженцев.
Беженцы вышли на копку картофеля. Его в массовом порядке сажали по весне, на вскопанных вручную участках, нарезанных руководством лагеря в заброшенном поле. Каждый брал земли, сколько хотел. Проросшие саженцы давали всем. Тыловики позаботились об этом.
Потом, когда в городе и в окрестностях шли тяжёлые бои, люди выходили на прополку и окучивание корнеплодов. Все боялись, что мирный труд пропадёт впустую — здесь тоже могл и появиться войска и устроить бойню.
Но Судьба смилостивилась над людьми жившими и без того в нелёгких условиях.
Бои обошли их стороной.
Картошка уродилась хорошей.
Истосковавшаяся землица дала богатый урожай, приближающаяся зима уже не пугала голодом.
Военные помогали утеплять палатки. Беженцы стоически терпели жару в них, понимая — она ненадолго, скоро придут трескучие морозы. К ним готовились загодя, роя подвалы под будущий урожай, заготавливая дрова.
По неизбежным слухам все знали: возвращаться в город бессмысленно. Его просто нет. Продолжать жить и надеяться на лучшее придётся здесь.
Елена, вдова Никитина Ивана, не знавшая о том, что стала ею, продолжала надеяться на встречу с мужем и сыном. Она неоднократно, как и многие-многие другие, обращалась в миграционную службу в надежде узнать хоть что-то. Там её и всех обратившихся, не нашедших родных и близких, успокаивали и советовали набраться терпения.
Елена терпеливо ждала и верила.
Она приходила к большой палатке миграционной службы, где постоянно собиралось много народу. Дожидалась своей очереди, заходила и спрашивала о сыне и муже.
Женщины всякий раз перебирали какие-то бумаги и отвечали:
— Пока ничего нет. Приходите через неделю, пожалуйста. Может, что-то будет.
— Хорошо. Я зайду обязательно. До свидания, — отвечала Елена, сдерживая слёзы, не понимая: никто не станет искать людей, воюющих на стороне врага…
И уходила, чтобы раз за разом возвращаться сюда ровно через семь дней.
Вдова Фёдора, Светлана, не ведавшая о своём печальном статусе, вместе с дочерью Алёнкой надеялась на возвращение мужа. Она верила, что он прочитал оставленную в квартире записку и обязательно отыщет их.
Ал ёнка часто спрашивала её:
— Мама, а папа к нам вернётся?
— Вернётся, обязательно вернётся, Алёна.
— Почему ты плачешь?
— Я не плачу, доча… В глаз что-то попало…
— А когда мы домой поедем, в город? Я хочу в свой класс, здесь все незнакомые, учиться с ними неинтересно.
— Скоро вернёмся, Алёна. Пойдёшь в свой класс. А пока учись здесь. Ладно?
— Ладно. Мама, я люблю тебя. Ты у меня самая лучшая.
— И я люблю тебя, Алёнушка.
Где-то далеко в Швейцарии ждали возвращения Андрея Николаевича и тоже верили, что он обязательно вернётся.
Трошина Мария Евгеньевна — мать троих сыновей, старалась не мешать невестке, хоть та ничем не отталкивала свекровь, а даже наоборот, пыталась сделать всё, чтобы пожилая женщина не чувствовала себя одинокой.
Но Мария Евгеньев на стеснялась окружающей роскоши и предпочитала оставаться в одиночестве. Она тихонечко сидела в своей комнате, положив перед собою несколько фотографий сыновей и их семей, приговаривая:
— Деточки мои, внучата, вразуми вас Бог, помиритесь и живите вместе, ведь вы же все мои, не мучьте меня старую…
Часто украдкой женщина плакала, утирая платочком слёзы.
— Помру тут на чужбине, так и не увижу вас…
У Ксении родился мальчик.
Она выполнила своё обещание, назвала сына Георгием в честь Победоносца, и дала ему фамилию отца — Никитин.
На девушку давно засматривался молодой лейтенант из тыловой службы. Он был порядочным человеком и ухаживал за Ксенией искренне, помогая во всём. Девушка от помощи не отказывалась, но сразу сказала молодому офицеру, что шансов у него нет. Мол, хочешь — помогай. Не откажусь от помощи. Не хочешь — не помогай. Сама справлюсь.
Лейтенант помогал и ни на что не претендовал.
Ксения была благодарна ему за это. И только.
Однажды, тёплым ещё осенним вечером, она с ребёнком на руках сидела возле входа в палатку.
Лагерь жил устоявшейся уже, размеренной жизнью.
Мысленно отгородившись от всех шумов, уйдя в свой маленький уютный мирок, Ксения покачивала ребёнка, приговаривая нараспев:
— Спи, мой маленький, набирайся сил, расти… Скоро папа наш придёт, обрадуется, как узнает, что сын у него родился… И мы обрадуемся папе, да?
Закутанный малыш никак не желал засыпать, он смотрел на маму отцовскими глазами и что-то покряхтывал.
— А-а-а… А-а-а… — нараспев повторяла Ксения, покачивая ребёнка. — Баю-баюшки-баю, не ложися на краю… Придёт серенький волчок и укусит за бочок… Всё будет хорошо, я это знаю… Спи, Гоша, спи, сынок… Всё будет хорошо… Папа наш придёт и мы будем жить все вместе… Спи… Баю-баюшки-баю… Мальчики не только к войне рождаются… Кончится эта война и больше не будет никогда никаких войн…
Конец
Красноярск.
15.09.2012 г. — 17.02.2013 г.