Мы всегда себя обманываем.

Вот я, например, прекрасно знаю, что далеко не красавица, где там…

Никаких тебе голубых глаз — тех лазурных очей, в которые мужчины готовы смотреться часами, любуясь собственным отражением, тех лазурных очей, в которых мужчинам хотелось бы тонуть и тонуть, чтобы их спасали и спасали. Фигурой манекенщицы природа вашу покорную слугу тоже не наградила: я скорее полненькая… даже, можно сказать, толстая, — во всяком случае, на автобусном сиденье рядом со мной не очень-то поместишься, и мужчине среднего роста в одиночку меня руками не обхватить. О нет, я не из тех прелестниц, кому нашептывают бесконечные тирады со вздохами вместо каждого знака препинания. С такими, как я, разговор обычно короткий, и даже самый завалящий мужичок ограничивается прямолинейными формулировками: голый костяк желания, ни тебе сочной мякоти, ни тебе хрустящей корочки.

Все это я отлично знаю.

И тем не менее, когда Жо нет дома, пока он не вернулся с работы, мне случается, поднявшись в спальню, замереть перед зеркальной дверцей нашего платяного шкафа, — кстати, надо бы напомнить мужу, чтобы прикрепил шкаф к стене как следует, не то еще через день-другой он во время моего созерцания рухнет и от меня останется мокрое место.

Насмотревшись вдоволь, я закрываю глаза и раздеваюсь. Медленно-медленно, так медленно, как не раздевал меня никто и никогда. Всякий раз меня немного знобит, и я поеживаюсь, но продолжаю, а раздевшись догола, не сразу открываю глаза. Теперь надо немного выждать. Посмаковать ощущения. Позволить мыслям свободно блуждать. Помечтать. И я отдаюсь грезам. Сначала мне видятся волнующие томные тела из альбомов с репродукциями, которые в прежние времена были разбросаны у нас по всему дому, а потом эти томные тела постепенно сменяются разнузданными — из глянцевых журналов.

Вот тогда-то, наконец, я потихоньку, так же медленно, как раздевалась, поднимаю веки.

И смотрю на собственное тело.

И вижу: свои черные глаза, свои маленькие груди, спасательный круг жирка на месте талии, спутанную черную шерстку пониже…

И вижу, как я красива, — да, клянусь, в подобные минуты я хороша собой, даже очень хороша.

И мысль о том, насколько я красива, делает меня бесконечно счастливой. Более того — чертовски сильной.

Жо — это Жослен. Мой муж. И живем мы с ним в законном супружестве вот уже двадцать один год.

Жо похож на Венантино Венантини — красавчика, который играл Микки-заику в «Разине» и Паскаля, наемного убийцу из «Дядюшек-гангстеров».[3] Тот же волевой подбородок, тот же сумрачный взгляд… солнце, золотистая кожа, итальянский акцент, от которого девушки млеют, и воркующие нотки в голосе, от которых эти гусыни покрываются гусиной кожей… Всего-то и отличий: у него, у моего Жоселино Жоселини, добрых десять килограммов лишнего веса, а от его акцента голова не закружится ни у кого.

Жо работает на заводе компании «Хааген-Дац»[4] с самого его открытия, с 1990 года. Получает 2400 евро в месяц. Мечтает вместо нашего старенького телевизора марки «Радиола» купить плазменную панель. Мечтает о «порше-кайене». О камине в гостиной. О полной коллекции фильмов про Джеймса Бонда на DVD. О хронометре «Сейко». И о жене, более молодой и более красивой, чем я, — вот только в этом он мне не признается.

У нас двое детей. Нет, на самом деле их трое: мальчик, девочка и труп.

Наш сын Ромен был зачат в тот самый вечер, когда Жо сказал мне, что я красивая, и я из-за его вранья потеряла поочередно голову, одежду и невинность. Шанс забеременеть с первого раза выпадает одной-единственной женщине из нескольких тысяч — и выпал он, конечно же, мне. Два года спустя родилась наша дочка Надин, и с тех пор я уже никогда не возвращалась к своему прежнему, идеальному весу. Я осталась толстухой, этакой брюхатой, но при этом порожней бабой, вроде шара, заполненного пустотой.

Я — пузырь с воздухом внутри.

Когда я превратилась в этот пузырь, Жо перестал считать меня красивой и больше ко мне не прикасался. Все вечера он проводил на диване перед телевизором — сначала валялся там с мороженым, которое ему давали на заводе, потом с пивом «33 Export». А я приучалась засыпать одна. И приучилась.

Хозяйкой галантерейной лавки я стала в том же самом году, когда вышла замуж за Жо, а до того два года работала там продавщицей — пока тогдашняя владелица лавки не подавилась пуговкой, которую пробовала на зуб, желая убедиться, что это настоящая слоновая кость. Пуговица соскользнула по влажному языку в гортанную часть глотки, порвала перстнещитовидную связку и застряла в аорте. Мадам Пийяр и не услышала, как задохнулась, — впрочем, я и сама этого не услышала, пуговица все перекрыла.

Я обернулась на грохот.

Падающее тело мадам Пийяр увлекло за собой коробки с пуговицами. Восемь тысяч пуговиц раскатились по полу, и первое, о чем я подумала, обнаружив трагедию, было: сколько же мне теперь дней и ночей ползать на четвереньках, пока соберу и разложу по местам восемь тысяч пуговиц — металлических, деревянных, штучных, авторских, детских и прочих.

Приемный сын мадам Пийяр, приехавший из Марселя на похороны, предложил мне выкупить лавку, банк дал согласие, и 12 марта 1990 года на фронтоне и на двери лавочки появилась скромная надпись: «Галантерея Жо, бывший Торговый дом Пийяр». Жо этим страшно гордился. «Галантерея Жо, — то и дело повторял он, выпячивая грудь, как будто она украшена медалью. — А Жо, между прочим, это я! Жо, между прочим, это мое имя!»

Я смотрела на Жо, и он тогда казался мне красавцем, я смотрела на него и думала: как же мне повезло заполучить его в мужья!

Первый год моего замужества вообще был ослепительным. У меня появилась галантерейная лавка, у Жо — новая работа, на заводе, и мы ждали появления на свет Ромена.

Ну вот. Сейчас мне сорок семь.

Дети разъехались. Ромен в Гренобле — учится на втором курсе торгового училища, Надин в Англии — нянчит чужих детей и снимает фильмы на видео. Один из ее фильмов попал в программу какого-то фестиваля и получил приз, с тех пор мы потеряли ее из виду.

В последний раз дочка приезжала к нам на прошлое Рождество.

Отец тогда спросил, чем она занимается. Надин вместо ответа вытащила из сумки маленькую камеру и подключила ее к телевизору. Надин вообще не любит слов. Или, наоборот, слишком любит, чтобы ими делиться. Так было с самого начала: едва научившись говорить, она старалась говорить как можно меньше. Ни разу в жизни, проголодавшись, Надин не сказала мне: мама, я хочу есть, — просто вставала и шла за едой. И пока училась в школе, ни разу не попросила, чтобы мы проверили, хорошо ли она знает урок, стихи, таблицу умножения… Она всегда держала слова в себе, как нечто редкостное и драгоценное. А я не спорила, не заставляла ее. Мы вместе с ней склоняли и спрягали молчание; взгляды, жесты и вздохи заменяли нам подлежащие, сказуемые и дополнения.

А в тот вечер… стоило Надин подключить к телевизору камеру, на экране появились черно-белые кадры с поездами, рельсами, стрелками… Сначала темп был очень замедленный, но постепенно начал ускоряться, картинки накладывались одна на другую, ритм завораживал, подчинял себе, не отпускал. Жо встал и пошел к холодильнику за безалкогольным пивом, а я не могла оторваться от экрана, моя рука нашла руку моей дочери, подлежащее; по моему телу пробежала дрожь, сказуемое; Надин улыбнулась, дополнение. Жо в это время зевал. А я смотрела и всхлипывала.

Когда фильм закончился, Жо сказал: ну что ж, девочка, в цвете, со звуком и на плазменной панели твое кино смотрелось бы совсем неплохо. А я сказала: спасибо, спасибо, Надин, не знаю, что ты хотела сказать своим фильмом, но я на самом деле что-то почувствовала! Тогда Надин выдернула шнур камеры из нашей древней «Радиолы» и прошептала, глядя на меня: мама, это я записала «Болеро» Равеля картинками, чтобы глухие смогли его услышать. А я прижала дочку к себе, к своему обрюзгшему телу, и дала волю слезам, потому что пусть я и не все понимала, но догадывалась, что она живет в мире без вранья.

Пока мы стояли с Надин в обнимку, я была самой счастливой матерью на свете.

Ромен появился позже, к тому времени мы уже разрезали рождественское полено и обменивались подарками, — появился под ручку с девушкой. Согласился выпить с папашей пива «Туртель», но выпендривался при этом как мог. Ну и пойло, ослиная моча, как ты его в рот берешь, говорил он, и Жо грубо заткнул его. Ага, сказал, спроси-ка у Надеж, что бывает из-за бутылки пива, она тебе объяснит, кретин несчастный! Девушка стала зевать во весь рот, и Рождество было окончательно испорчено.

Надин даже не попрощалась — растворилась в холодном воздухе, будто струйка пара. А Ромен, прикончив полено, вытер губы тыльной стороной ладони и облизал пальцы, — как мне тут было не задуматься, и я задумалась, зачем потратила столько лет на то, чтобы учить его держаться прямо, не класть локти на стол и не забывать благодарить, к чему было все это вранье…

Перед тем как, в свой черед, уйти, сын сообщил нам, что бросает учебу и будет вместе с девушкой работать в Урьяже, курортном городе в десяти минутах езды от Гренобля, там их взяли в блинную официантами. Я смотрела на своего Жо, взглядом умоляя его удержать мальчика, безмолвно крича: скажи что-нибудь, помешай ему это сделать… Но он, повернувшись к нашему сыну, только приподнял бутылку, как делают иногда мужчины в американских фильмах, и пожелал ему удачи. И все.

Ну вот. Мне сорок семь лет.

Наши дети живут теперь своей жизнью. Жо пока еще не бросил меня ради другой — более молодой, более стройной и более красивой. У него на заводе много работы, в прошлом месяце ему дали премию и сказали, что, если он пройдет переподготовку, со временем его сделают старшим мастером.

Когда он станет старшим мастером, его мечты начнут сбываться: он быстрее сможет купить свою вожделенную плазменную панель, свой «порше-кайен» и свой хронометр.

А моим мечтам сбыться не суждено — мои мечты улетучились.

А какие были мечты…

В пятом классе я мечтала поцеловаться с Фабьеном Деромом, но его поцелуй достался Жюльетт Боске.

Четырнадцатого июля того года, когда мне исполнилось тринадцать, я танцевала под «Бабье лето» Джо Дассена и мечтала, даже молилась, чтобы партнеру хватило смелости положить руку на мою новенькую грудь, но он так и не решился. И я видела, как он после медленного танца смеялся с дружками.

В год, когда мне исполнилось семнадцать, я мечтала, чтобы моя мама поднялась с тротуара, на который внезапно рухнула с не успевшим вырваться криком, я мечтала, чтобы это была неправда, неправда, неправда, и чтобы между ее ног не было этого пятна, позорно мокрого подола. В семнадцать лет я мечтала, чтобы моя мать оказалась бессмертной и чтобы она когда-нибудь помогла мне сшить подвенечное платье, и выбрать букет, и рецепт пирога, и драже нежных оттенков.

В двадцать лет я мечтала стать модельером, уехать в Париж и учиться в школе дизайна — студии Берсо — или в Высшей школе искусств и технологий моды,[5] но отец уже болел, и я пошла работать в галантерейную лавку мадам Пийяр. Тогда я втайне мечтала о Солале,[6] о прекрасном принце, о Джонни Деппе и Кевине Костнере тех времен, когда он еще не выращивал волосы на лысине, но вместо всех них завела себе Жо Гербетта, своего толстенького Венантино Венантини, ну хорошо, пусть не толстенького — в меру упитанного комплиментщика.

Я счастлива с мужем.

За столько лет Жо ни разу не забыл о годовщине нашей свадьбы, не пропустил ни одного из наших дней рождения. По выходным он с удовольствием мастерит в гараже всякую разную мебелишку, а потом мы продаем ее на барахолке — какой-никакой, а приработок…

Три месяца назад я захотела вести в Интернете вязальный блог, и он сразу же установил у нас дома вай-фай. Иногда, отвалившись от стола, он щиплет меня за щеку и говорит: а ты милашка, Жо, ты моя хорошая девочка. Знаю-знаю, может показаться, что это слегка отдает гендерным шовинизмом, но ведь у него это идет от души! Такой уж он, Жо. Чувствительность, легкость в общении, тонкости при выборе слов — это не по его части. Мой муж прочел не так уж много книг; рассуждениям он предпочитает конспект или даже сразу выводы, подписям — картинки. Ему очень нравился сериал про Коломбо, потому что там всегда с самого начала известно, кто убийца.

А я люблю слова… Мне нравятся длинные предложения и долгие любовные воздыхания, излияния на полстраницы или даже больше… Мне нравится, что за словами иногда скрывают их истинное значение и что словами можно сказать о чем-то совершенно по-новому.

В детстве я вела дневник. Я перестала делать в нем записи в день маминой смерти. Упав, она выбила перо у меня из руки и вообще много чего переломала.

Но я не о том, я про Жо… Так вот, когда мы с Жо что-нибудь обсуждаем, говорю в основном я. Он слушает меня, потягивая свое ненастоящее пиво, а иногда даже кивает — как говорится, в знак согласия, — показывая мне: я, дескать, понимаю, о чем ты говоришь, и мне интересно то, что ты рассказываешь. И даже если на самом деле это неправда, все равно это очень мило с его стороны.

Перед моим сорокалетием Жо взял на заводе недельный отпуск, отправил детей к своей маме и увез меня в Этрета. Мы поселились в гостинице «Игла», на полупансионе. Мы провели там четыре чудесных дня, и я впервые в жизни почувствовала себя влюбленной. Мы отправлялись на долгие прогулки среди прибрежных скал, шли, держась за руки, а когда поблизости никого не было, он прижимал меня к камню, целовал в губы, и его рука игриво забиралась ко мне в трусы. Свое желание он описывал простыми, как окорок без шкурки, словами. У меня на тебя стоит. Ты меня возбуждаешь. А один раз, лиловым вечером, я сказала ему — спасибо, я сказала ему — возьми меня скорей, сказала — и он быстро и грубо сделал это под открытым небом, и мне было хорошо. В гостиницу мы вернулись раскрасневшиеся и с пересохшими губами, как не вполне трезвые подростки, и это одно из лучших моих воспоминаний.

По субботам Жо подолгу засиживается в кафе Жорже с заводскими приятелями. Они играют в карты и ведут мужские разговоры — треплются, известное дело, о бабах, обсуждают своих, иногда делятся мечтами. А иногда свистят вслед девчонкам, ровесницам их дочерей, но, в общем, они безобидные: как у нас говорится, язык распускают, а рукам воли не дают — вот такие у нас мужчины.

Летом дети гостят у друзей, а мы с Жо на три недели едем на юг, в Вильнев-Лубе, в кемпинг «Улыбка», где встречаемся с Ж.-Ж. и Марьель Руссель, с которыми там же и познакомились пять лет назад (а когда вполне случайно познакомились, оказалось, что они живут в Денвиле, всего-то в четырех километрах от Арраса, — бывают же такие совпадения!), и с Мишель Анрион из Вильнева-сюр-Ло, столицы чернослива. Мишель старше нас, но незамужняя — это потому что она сосет косточки от черносливин, уверяет Жо, а где косточки, там и… Вольные разговоры за пастисом, мясо на гриле, сардины; когда очень жарко — пляж в Кане напротив ипподрома и разок-другой аквапарк — дельфины и морские львы, а еще водяные горки, по которым мы с оглушительным визгом съезжаем, и каждый раз наш испуганный визг заканчивается смехом… Детские радости.

Я счастлива с Жо.

Не о такой жизни я грезила в дневниках того времени, когда мама была жива. Нынешняя моя жизнь лишена тех чудес и той прелести, каких мама желала мне по вечерам, присаживаясь на мою кровать. Присаживалась на краешек, поглаживала меня тихонько по голове и шептала: ты талантливая, Жо, ты умная и жизнь у тебя будет чудесная!

Даже мамы врут. Потому что им тоже страшно.

Только в книгах жизнь можно изменить… И все стереть, все сгладить, иногда лишь одним словом, тоже можно только в книгах. Можно сделать так, чтобы груз перестал давить, чтобы стало легко. Можно бесследно убрать все мерзости — и к концу фразы внезапно оказаться на краю света.

Даниель и Франсуаза увлеклись лотереей восемнадцать лет назад. С тех пор каждую неделю, заплатив всего-навсего десять евро, они начинают мечтать и желаний быстро набирается миллионов на двадцать: вилла на Лазурном Берегу, кругосветное путешествие… и просто поездка в Тоскану, и собственный остров, и подтяжка лица, и бриллиант, и квадратные часики белого золота из коллекции Картье «Сантос-Дюмон»,[7] наперебой перечисляют они, плюс сто пар обуви, исключительно от Кристиана Лубутена, с красной подошвой, и самые изящные на свете туфельки от Джимми Чу — никаких других! Да! Еще розовый костюм от Шанель и жемчуга — настоящие жемчуга, как у Джеки Кеннеди,[8] ах, какая же она была красавица!..

Двойняшки ждут конца недели, как другие ждут прихода Мессии. Каждую субботу, стоит только шарам, крутясь и сталкиваясь, покатиться в лототроне, сердца у Даниель и Франсуазы замирают. Сестры задерживают дыхание, вообще перестают дышать, еще немного — и умерли бы, каждый раз хором говорят они.

Двенадцать лет назад Даниель и Франсуаза выиграли достаточно много, чтобы открыть по соседству с моей галантерейной лавкой салон красоты. Каждый день, пока тянулся ремонт, они — чтобы хоть чем-то возместить неудобства — присылали мне по букету цветов, и, хотя с тех пор у меня на цветы жестокая аллергия, мы стали подругами.

Сестры-близнецы и живут вместе, занимая верхний этаж дома на проспекте Расстрелянных, напротив Комендантского сада. Франсуаза несколько раз собиралась замуж, дело доходило почти до помолвки, но свадьба всякий раз — по ее вине — расстраивалась, и в конце концов она навсегда простилась с мыслями о семейной жизни — лишь бы не расставаться с сестрой. Зато Даниель в 2003 году перебралась к сумрачному экзотическому типу с баритоном и черными как смоль волосами, торговому представителю фирмы «Л’Ореаль», сбывавшему шампуни, бальзамы и профессиональные краски для волос. Бедняжка не устояла перед звериным запахом смуглой кожи могучего самца, она просто-таки с ума сходила по его длинным, поросшим черной шерстью пальцам, она мечтала о животной страсти, эта Даниель, она мечтала о жарких схватках, о тугом переплетении влажных тел… но если яйца у этого орангутана были наполнены до отказа, внутренний мир оказался пустым — ужасающей бескрайней пустыней.

Это был великолепный опыт, сообщила мне Даниель месяцем позже, раскладывая дома вещи по местам. Поверь, это был совершенно блестящий опыт: что ни ночь, я получала все, о чем когда-то мечталось. Вот только, сделав дело, представитель лидера мирового рынка напрочь вырубался, заваливался спать и похрапывал, а на рассвете снова отправлялся в свои волосатые разъезды… Уровень культуры у него нулевой, рассказывала Даниель, а нормальной женщине… я — нормальная женщина, что бы там обо мне ни говорили… так вот, нормальной женщине требуется общение, понимание, мы же все-таки не скоты, правда, нам ведь душу подавай.

Вечером того дня, когда Даниель вернулась, мы втроем отправились ужинать в «Куполь», нам с Франсуазой подали розовых креветок с эндивием, а Даниель — аррасские сосиски, запеченные с сыром мароль. Что поделаешь, объяснила блудная сестра, что поделаешь, разрыв оставил во мне дыру, огромную яму, надо же чем-то ее заполнить! Распив бутылку вина, двойняшки с диким хохотом поклялись друг дружке больше никогда не расставаться, а если одна из них найдет себе мужчину — поделиться им с сестрой.

Потом они решили пойти танцевать в ночной клуб «Копакабана» — вдруг повезет и им перепадут сразу два красавчика, сказала одна, ага, двойной выигрыш, засмеялась вторая. Они позвали с собой и меня, но я с ними не пошла: с того самого четырнадцатого июля моих тринадцати лет… с вечера джо-дассеновского «Бабьего лета» и моей едва проклюнувшейся груди я больше не танцую.

Сестры растворились в темноте, унеся с собой свои смешки и пошловатый перестук каблучков по булыжникам, а я зашагала домой. Перешла Страсбургский бульвар, свернула на улицу Гамбетта, а когда поравнялась с Дворцом правосудия, мимо проехало такси — и рука у меня сама собой дернулась.

Я мгновенно представила себе, как останавливаю машину, как сажусь в нее… Я услышала собственный голос: увезите меня далеко, как можно дальше отсюда… Я, будто на экране, увидела, как такси отъезжает со мной на заднем сиденье — и я не оборачиваюсь, я не прощаюсь с собой… Нет, я себе даже рукой не махну на прощанье, я ни о чем ни капельки не жалею, я уезжаю, я пропадаю бесследно…

С тех пор прошло семь лет.

Я никуда не уехала, не пропала бесследно — я вернулась домой.

Жо спал с открытым ртом перед телевизором, на подбородке у него поблескивала слюна. Я выключила телевизор, укрыла одеялом заснувшего в неудобной позе мужа. Ромен в своей комнате яростно сражался с кем-то из виртуального мира «Фрилансера»,[9] Надин у себя читала диалоги Хичкока и Трюффо[10] — ей тогда было тринадцать.

Когда я толкнула дверь комнаты дочери, девочка подняла голову, улыбнулась — и я увидела, как она красива, невероятно красива. Мне нравились большие голубые глаза Надин — я называла их небесными; мне нравилась ее светлая кожа без единой ссадинки, без единой горестной отметины; нравились ее черные волосы, обрамлявшие нежную бледность; нравились ее молчание и запах ее кожи… Я прилегла рядом с дочкой, она молча подвинулась к стенке, потом тихонько погладила меня по голове и продолжала читать, теперь вслух, негромко, как делают взрослые, когда хотят успокоить испуганного ребенка…

Сегодня утром в лавку явилась журналистка из местной газеты — взять у меня интервью, расспросить о моем блоге «Золотые руки».

Блог у меня очень скромный, завела я его, чтоб было где написать, какую радость доставляет вязание, вышивание или шитье. Об этом который уже год и пишу каждое утро: рассказываю о тканях и о пряже, о лентах с блестками, о бархате, атласе и тюле, о хлопчатобумажных и эластичных кружевах, о плетеных, вощеных, крученых и прочих шнурах… Иногда использую блог для рекламы товаров из собственной лавки: сообщаю о новых поступлениях — липучек, например, или кнопок. А заодно вселяю томление в души вышивальщиц, вязальщиц, кружевниц, плетельщиц, вливаю беспричинную грусть в души женщин, которые годами живут в ожидании любви, а любовь оказывается без будущего… Все мы немножко Натали, Изольды из «Вечного возвращения».[11]

— У вас уже больше тысячи двухсот посетителей в день, — восклицает журналистка, — больше тысячи двухсот, причем только в нашем городе!

Такими вот детьми ее возраста родители обычно гордятся — ко всему еще она ну до того хорошенькая со своими веснушками, розовыми деснами и белыми-белыми зубами…

У вас такой неожиданный блог, говорит журналистка, у меня к вам куча вопросов. Почему и зачем каждый день тысяча двести женщин заходят к вам поговорить о тряпках? — спрашивает она. Откуда это внезапное увлечение вязанием, тяга к галантерейному товару… к прикосновениям? Не думаете ли вы, что все эти женщины попросту страдают от отсутствия близости? А люди вообще? Не убивает ли виртуальность эротику? Я прерываю этот поток вопросов. Не знаю, говорю в ответ сразу на все, не знаю. Раньше люди вели дневники на бумаге, в тетрадках, теперь — блоги в сети. А вы вели такой дневник? — хватается она за мои слова как за соломинку. Нет, улыбаюсь я, нет, дневника я не вела, и у меня, к сожалению, нет ответа ни на один ваш вопрос.

Тогда она откладывает блокнот и ручку, отодвигает сумку…

Она глядит мне прямо в глаза и, плотно накрыв мою руку своей, начинает рассказывать сама: моя мать уже больше десяти лет живет одна. Встает в шесть, варит себе кофе, поливает цветы, слушает новости по радио, пьет кофе, приводит себя в порядок — на все на это много времени ей не требуется, хватает и часа. К семи утра ее день заканчивается, потому что заняться ей больше нечем. Но два месяца назад соседка рассказала маме про ваш блог, и она сразу же захотела посмотреть, что это такое. Позвонила мне, попросила немедленно купить ей «эту штуку» — под «штукой» она, как выяснилось, подразумевала компьютер, — быстро его освоила и довольно скоро, именно благодаря вашим тесемкам, кистям и подхватам, снова научилась радоваться жизни. Так что не надо говорить, будто у вас нет ответов!

Журналистка собрала свои вещички и сказала: я приду снова, думаю, тогда и ответы у вас найдутся.

Сказала и ушла. Часы показывали двадцать минут двенадцатого. Руки у меня дрожали, ладони взмокли, работать не было ни сил, ни настроения.

Я закрыла лавку и вернулась домой.

Не вела я дневника, как же…

Сижу вот сейчас над тетрадкой и улыбаюсь, разбирая свой девчоночий почерк.

Буквы «а» я писала печатными, вместо точек над «i» ставила кружочки, кроме как над «i» в имени некоего Филиппа де Гуверна: здесь я кружочки заменяла сердечками. Филипп де Гуверн. Я сразу его вспомнила. Он был самым умным в нашем классе, но и самым смешным тоже был он… Все дразнили Филиппа из-за дворянской частички «де» в фамилии, а я… я была отчаянно в него влюблена. Он казался мне нестерпимо привлекательным в этом своем дважды обмотанном вокруг шеи шарфе со свисавшими до пояса концами. Когда Филипп о чем-нибудь рассказывал, он, как в старинных романах, всегда употреблял простое прошедшее время, и меня околдовывала музыка его спряжений. Он говорил, что станет писателем. Может, прозаиком, а может — поэтом. А еще — что станет сочинять песни, и — в любом случае — девушки будут сходить по нему с ума. Все смеялись. Не смеялась только я одна.

Но я так никогда и не решилась к нему подойти.

Я очень плохо спала.

Жо всю ночь промучился. Его тошнило, рвало, у него был понос… А до того несколько дней подряд он — это мой-то муж, который никогда ни на что не жалуется! — ныл, что у него все тело ломит, ни сесть, ни встать, и знобит постоянно. Он и правда все время дрожит и ежится, и вовсе не оттого, что я кладу прохладную руку на его пылающий лоб, и не оттого, что растираю ему скипидарной мазью грудь, чтобы хоть немножко унять кашель, который его душит, и уж тем более не оттого, что напеваю детские песенки, стараясь его успокоить.

Ничего не помогало. Вызвала врача. Пришел, поставил диагноз.

Вероятнее всего, сказал врач, это грипп A/H1N1 — свиной, значит, тот самый подлый убийца…

Странно, ведь они там у себя на заводе принимают все меры предосторожности: «обязательное ношение маски, водно-спиртовой гель, регулярное проветривание цехов, запрет на рукопожатия и поцелуи». И на анальный секс, со смехом прибавлял Жо пару дней назад — понятно, до того, как его самого окончательно скрутило.

Доктор Карон прописал ему постельный режим, полный покой и противовирусное — осельтамивир (аналог пресловутого тамифлю). С вас двадцать восемь евро, мамам Гербетт.

Утром Жо все же заснул, и я, хотя у него совершенно не было аппетита, сбегала к Франсуа Тьерри за его любимыми масляными круассанами, а на тумбочку у кровати поставила термос с кофе. Так, на всякий случай…

Посидела рядом, посмотрела на него спящего.

Муж шумно дышал, капли пота, выступавшие у него на висках, стекали по щекам и беззвучно скатывались на грудь, а там высыхали. Я заметила новые складки у него на лбу, новые крохотные морщинки вокруг рта, заметила, что кожа на шее — как раз в том месте, куда он любил, чтобы я его целовала еще тогда, в самом начале, — начинает обвисать… Я увидела на его лице все прожитые нами вместе годы и увидела время, которое отдаляет нас от наших грез и приближает к безмолвию. Он вдруг показался мне таким красивым — мой Жо, похожий во сне на больного ребенка, и собственная ложь — вдруг так понравилась… И я подумала, — что если бы сейчас передо мной появился самый красивый на свете, самый ласковый, в общем, самый-самый мужчина, я бы не пошевелилась, не встала бы с места, не пошла бы за ним, да какое там — я бы ему даже не улыбнулась.

Конечно, я осталась бы здесь — потому что необходима Жо, а любая женщина нуждается в том, чтобы чувствовать себя необходимой, и я тоже.

Зато самый красивый на свете, самый ласковый, в общем, самый-самый мужчина, он ни в ком и ни в чем не нуждается, ведь весь мир и так принадлежит ему. А чего, спрашивается, ему может недоставать, когда у него есть красота и есть неутолимый голод всех женщин, только и мечтающих им полакомиться? Правда, в конце концов они сожрут его с потрохами, а хорошо обглоданные, белые и блестящие косточки выбросят на свалку своего тщеславия…

Я зашла навестить папу.

Выяснив, кто я такая, папа осведомился, как поживает мама. Я сказала, что она сейчас ходит по магазинам и заглянет к нему попозже. Надеюсь, твоя мама принесет мне газету, сказал он, и еще пену для бритья, а то у меня совсем не осталось.

Когда я в сотый раз рассказала ему про свою галантерейную лавку, он в сотый раз спросил, я ли ее хозяйка, и, услышав, что да, я, преисполнился гордости и долго не мог опомниться. Он не уставал восторгаться: «Галантерейная лавка Жо, бывший торговый дом мадам Пийяр!» Галантерейная лавка, Жо, — и твое имя на вывеске! Нет, Жо, ты представляешь! Я так доволен, так за тебя рад! — повторял он. А потом поднял голову и взглянул на меня: вы кто такая?

Кто я такая. Шесть минут истекли…

Неведомо как, но я это знала.

Я знала, что сорвала джек-пот, еще до того, как поглядела на цифры.

У меня был один шанс из семидесяти шести миллионов, и я его не упустила.

Я заглянула в таблицу в «Голосе Севера». Все совпало.

6, 7, 24, 30 и 32. И звездочки с номерами 4 и 5.

Карточка заполнена в Аррасе, на площади Героев. С использованием генератора случайных чисел. Стоимость билета — два евро.

Сумма выигрыша — 18 547 301 евро 28 сантимов.

Мне стало плохо.

Жо нашел меня на полу в кухне — в точности так же, как тридцать лет назад я сама нашла маму на тротуаре.

Мы тогда вместе с ней отправились за покупками и уже перешли улицу, но тут я сообразила, что забыла список на кухонном столе, и вернулась за ним, а мама осталась ждать на той стороне.

Спустившись во второй раз, уже со списком, я открыла дверь подъезда и увидела, как мама, повернув ко мне голову, широко открыла рот… но не издала ни единого звука. Только лицо ее исказилось, стало точь-в-точь таким, как на картине Мунка «Крик».[14] А потом она каким-то образом сложилась наподобие аккордеона.

Для того чтобы я осиротела, оказалось достаточно четырех секунд.

Я очертя голову бросилась к маме, но было слишком поздно.

Почему-то, когда кто-нибудь умирает, мы всегда бросаемся к нему слишком поздно. Как нарочно.

Я слышала рядом чьи-то крики, слышала визг тормозов. Мне казалось, у меня изо рта льются слова — будто слезы из глаз, только слезы не душат, а эти слова меня душили.

Потом на мамином платье, между некрасиво раскинутыми ногами, появилось пятно. Оно росло на глазах, оно позорно расползалось. И в эту секунду я почувствовала в горле холодок от взмаха крыла и ожог от царапнувшего коготка — и мой рот тоже открылся, как у женщины на картине Мунка, как у моей мамы, и из моих искривленных в нелепой гримасе губ вылетела птица. Оказавшись на воле, она страшно закричала, от ее песни застыла в жилах кровь.

Это была Песнь Смерти.

В ту ночь Жо любил меня очень нежно и бережно.

Может быть, из-за моей бледности и непривычной слабости? Может быть, потому, что несколькими часами раньше, в ресторане, на него напал безотчетный страх, он испугался, что может меня потерять? Может быть, все дело в том, что мы очень давно перестали заниматься любовью и ему приходилось заново осваиваться с топографией влечения, заново учиться обуздывать свою исконно мужскую грубость и это требовало времени? А может быть, он до того сильно меня любил, что мое удовольствие было для него важнее своего собственного?

Тогда я этого так и не узнала. Сегодня знаю. Но та ночь, господи, — как же она была прекрасна, та ночь…

Как же она напоминала ночи самого-самого начала любви, такие, ради которых согласишься умереть на рассвете, такие, когда ничего не видишь и ни о чем не думаешь, а в мире есть только ты и любимый — вдали от всего, вдали от суеты, злобы, серости… А потом наступает время, когда суета, злоба и серость нашего мира вторгаются в твои ночи, и так тягостно становится просыпаться по утрам, и такими жестокими оказываются разочарования… Потом желание уходит, и на смену желанию приходит скука. А скуку может победить только любовь. Любовь с большой буквы — общая мечта всех нас, всех женщин.

Помню, как я плакала, дочитывая «Любовь властелина».[15] Как завидовала Ариане, у которой осуществилась эта наша вековечная мечта. И как разъярилась, дочитав роман и узнав, что и у Коэна Любовь не ододела скуки и что Ариана с Солалем из-за этого покончили с собой. Разве можно, так написав о Любви, убить в финале веру в нее? Я выбросила тогда книгу в помойное ведро, но в своем мгновенном падении она увлекла за собой заглавную букву «Л» — от слова «Любовь»…

А в ту нашу волшебную ночь мне показалось, что эта буква вернулась на прежнее место.

Мне назначена встреча в Булонь-Бийянкуре, это недалеко от Парижа. Там меня ждут в компании, которая занимается всеми нашими французскими лотереями.

В поезд я села рано утром, а мужу сказала, что должна встретиться с поставщиками текстильной фурнитуры, пуговиц, тканей и прочего галантерейного товара, — в общем, наврала с три короба. Вернусь, скорее всего, поздно, сказала я ему, не жди меня, в холодильнике есть куриные грудки и овощное рагу, разогрей себе и поешь.

Жо проводил меня до вокзала и рванул на завод, чтобы не опоздать к началу занятий.

Я ехала в поезде и думала…

Я думала о мечтах двойняшек, о разочаровании, которое обрушивается на них каждый пятничный вечер, когда падают шары с другими номерами, не с теми, которые они выбрали, не с их — задуманными, обдуманными, взвешенными номерами.

Я думала о «Золотых руках» — о своем сообществе в Интернете — и о пяти тысячах принцесс Аврор, мечтающих уколоть палец веретеном, чтобы потом их разбудили поцелуем.

Я думала о папиных шестиминутных циклах. О том, как все непрочно в нашей жизни. О том, чего деньгами никогда не исправишь.

Я думала о том, чего у мамы не было, но чего ей всегда так сильно хотелось и что я теперь запросто могла бы ей подарить, — и все-все-все она получила бы: и путешествие по Нилу, и жакет от Сен-Лорана, и сумку «Келли», и домработницу, и керамические коронки вместо ужасных золотых, портивших ее чудесную улыбку, и квартиру на улице Тентюрье, и вечер в Париже — с Мулен Руж и рестораном «Моллар», где, говорят, превосходные устрицы… и еще внуков. Она говорила, что бабушки — самые лучшие матери, мать ведь слишком занята тем, чтобы быть хорошей женой… Мне так же сильно не хватает мамы, как в тот день, когда она упала. Я не перестаю чувствовать холод ее отсутствия. Кому отдать восемнадцать миллионов пятьсот сорок семь тысяч триста один евро и двадцать восемь сантимов, чтобы мне вернули маму?

Я думала о себе: о том, какие огромные возможности у меня теперь появились, и о том, что мне ничего не хочется. Ничего из выставленного на продажу, ничего такого, что можно было бы получить в обмен на все золото мира.

Интересно, все ли в подобной ситуации думают так же?

Билет я взяла туда и обратно, и до поезда на Аррас еще целых семь часов.

Я могла бы попросить Эрве Менье (тем более что он и сам это предлагал) поменять мой билет на другой, есть же более ранние поезда, но погода хорошая, и мне хочется немного пройтись. Подышать свежим воздухом. Дейзи Дак меня оглоушила. Я в нокауте. Никак не могу поверить, что внутри моего Жо затаился убийца или хотя бы врун, а уж вор — такого и вовсе быть не может. Не могу себе представить, как дети смотрят на меня глазами Скруджа Макдака,[23] жадными вытаращенными глазами, — в комиксах моего детства, стоило ему увидеть что-то и страстно захотеть этим обладать, зрачки в его глазах тут же замещались знаками доллара.

Алчность и зависть сжигают все на своем пути, сказала она.

Эрве Менье проводил меня до входной двери, пожелал удачи, сказал: вы это заслужили, с первого взгляда видно, что вы за человек, в вас столько достоинства, мадам Гербетт… Достоинства, говоришь? Уж конечно!.. Еще бы мне в его глазах не выглядеть достойно — с восемнадцатью-то миллионами! С состоянием, какого ему никогда в жизни не заработать, сколько бы ни лебезил и ни кланялся. Лакеям до смешного часто удается создать у людей впечатление, будто богатства их хозяев принадлежат им, порой они проделывают это настолько виртуозно, что собеседник ловится на их удочку и занимает место слуги. Делается лакеем лакея. Не перестарайтесь, господин Менье, говорю я, высвобождая руку, которую он настойчиво удерживает в своей, влажной от подобострастия. Клерк опускает глаза, разворачивается и идет к турникету. Достает пропуск, подносит его к считывающему устройству. Сейчас он вернется к себе, в привычную обстановку своего кабинета, где ничто ему не принадлежит — даже ковровое покрытие, даже картина на стене. Он из племени банковских кассиров, тысячами пересчитывающих купюры, которые лишь обжигают им пальцы.

И так — пока не настанет день, когда…

Жо дожидался прибытия поезда на вокзале.

Едва увидев меня, он ускорил шаг, почти побежал, а оказавшись рядом, обнял прямо на перроне.

Я удивилась этому неожиданному порыву и, немного смутившись — все-таки люди кругом! — засмеялась: Жо, что это с тобой? Жо, шепнул он мне на ухо, я так рад, что ты вернулась!

Ну вот.

Чем грубее ложь, тем труднее ее распознать.

Жо разжал объятия, его рука скользнула вниз, нашла мою, и мы — вот так, держась за руки — пешком отправились домой. Я рассказала ему, как провела день. Наспех сочинила встречу с оптовиками в Третьем округе. Показала сокровища, купленные на рынке Сен-Пьер. А чего про бутерброд-то молчишь, спросил он, как тебе мой бутерброд, неужели невкусный получился? И тогда я встала на цыпочки и поцеловала мужа в шею: твой бутерброд — самый лучший на свете. И сам ты — тоже.

В лавку с криком ворвалась Франсуаза и с порога затараторила.

Ну, все! Дело сделано, представляешь, она уже приходила за своим чеком! Да-да, она — эти восемнадцать с половиной миллионов достались женщине! Вот тут, в «Голосе Севера», написано — их выиграла жительница Арраса, пожелавшая сохранить свое имя в тайне! Гляди, гляди! Нет, ты только подумай, она ведь выждала до самой последней минуты! Я-то сразу бы туда рванула, я-то побоялась бы, что они как-нибудь зажмут эти деньги, нет, Жо, ты только представь себе — восемнадцать миллионов, ты вообще можешь себе такую кучу денег представить? Ну да, ну да, не спорю, это не сто миллионов, как в Венеле, но там-то ведь играли пятнадцать человек, и у них получилось всего по шесть миллионов на каждого, а здесь все восемнадцать ей одной! Восемнадцать миллионов — это же минимальная зарплата больше чем за тысячу лет, Жо, за тысячу лет, и даже немножко больше!

Следом за сестрой появилась Даниель — притащила нам и себе по стаканчику кофе. Вот это да, выдохнула она, вот это история! Я завернула по дороге в кафешку — так даже и там никто не знает, чей это выигрыш. Скоро, перебила близняшку Франсуаза, мы увидим новенький «мазерати» или «кайен» — вот и узнаем, кто выиграл… Скажешь тоже! Эти машины не для женщины, скорее уж «мини» или «фиат 500»…

Я нарушила общее веселье: а может, она не станет покупать машину, может, не захочет ничего менять в своей жизни?

Сестры захохотали. Ой, брось, разве ты сама ничего не захотела бы менять? Так и продолжала бы торчать здесь, в своей лавчонке, продолжала бы торговать лоскутками и тесемочками, чтобы скучающим теткам, которым даже любовника завести смелости недостает, было чем заняться? Ага, как же! Наверняка бы, как и мы, выиграй мы столько, начала новую жизнь. Купила бы себе хорошенький домик у моря, например в Греции, купила бы роскошную машину, отправилась бы в какое-нибудь сказочное путешествие, баловала бы детей… — и подруг, вставила Франсуаза, — наверняка ты бы полностью обновила гардероб, шлялась бы в Париже по дорогим магазинам и навсегда перестала бы обращать внимание на ценники… Ну а еще, поскольку ты чувствовала бы себя немножко виноватой, пожертвовала бы что-нибудь на лечение рака. Или миопатии.

Я пожала плечами. Все это я могу делать и без выигрыша, сказала я. Да, но это совсем другое дело, отозвались они, ничего общего. Ты же не можешь…

Но тут вошла покупательница, мы заткнулись и перестали хихикать.

Я спрятала чек в старую туфлю, засунула под стельку.

Иногда по ночам, дождавшись, пока Жо захрапит, я вылезала из постели, бесшумно подкрадывалась к стенному шкафу, нашаривала в нем туфлю и вытаскивала из-под стельки свой бумажный клад. Запиралась с ним в ванной, садилась на унитаз, разворачивала чек и начинала его разглядывать.

От написанных на чеке цифр у меня голова шла кругом.

Я начала худеть. Нет, не нарочно, само собой получается.

Наверное, это из-за стресса. Ну и оттого, что в полдень теперь домой не иду, остаюсь в лавке, и обедать — где бы то ни было — перестала.

Двойняшки беспокоятся, пристают с расспросами, я отговариваюсь тем, что счета запущены, заказы не выполнены, а тут еще и с блогом дел невпроворот. Там у меня теперь в день около восьми тысяч посетителей. Я согласилась размещать в блоге рекламу и из вырученных за это денег могу платить Мадо, которую взяла в помощницы.

После того как месяц назад умерла в больнице взрослая дочь Мадо, у нее стало слишком много свободного времени. И слов у нее стало слишком много… и любви слишком много… Мадо просто битком набита вещами, теперь для нее лишними: рецептами блюд, которые ей уже некому приготовить, детскими стишками — для внуков, которым уже неоткуда взяться. Она все еще начинает иногда плакать посреди фразы, либо услышав какую-нибудь песню, либо если в лавку зайдет молоденькая девушка купить для своей мамы саржевую или шелковую тесьму. Я стараюсь загрузить Мадо как следует: она отвечает на комментарии и сообщения, оставленные в блоге, а с тех пор как я завела на пробу торговый сайт, еще принимает заказы и отслеживает их выполнение.

Взрослую дочь Мадо звали Барбара. Она была ровесницей Ромена.

Лампа на столик в прихожей.

Круглая вешалка с крючками для пальто и стойкой для зонтов (как в кафе).

Блюдо — тоже в прихожую: чтобы на него можно было класть ключи и свежую почту (поискать в комиссионках).

Две тефлоновые сковородки.

Новая микроволновка.

Соковыжималка для овощей.

Хлебный нож.

Овощечистка — такая, чтобы тонко срезала шкурку. (Ой, до чего же смешно, имея восемнадцать с половиной миллионов, экономить на очистках!!!!)

Несколько тряпок.

Чугунок для кускуса.

Два комплекта постельного белья для нашей спальни.

Перина и чехол на нее.

Нескользящий коврик в ванную.

Занавеска для душа (только не в цветочек!).

Маленькая аптечка (настенная).

Двустороннее косметическое зеркало с подсветкой. (Видела такое в интернет-магазине, марки «Babyliss», за 62,25 евро без доставки).

Новый пинцет.

Шлепанцы для Жо.

Беруши (потому что кое-кто храпит!).

Маленький коврик в комнату Надин.

Новая сумка (от Шанель? Диоровские, пожалуй, тоже надо глянуть).

Новое пальто (сходить еще раз на улицу Руй — посмотреть в «Кэрол», где было за 330 евро одно очень красивое и удобное: 30 % шерсти, 70 % альпаки. Главное: я в нем выгляжу куда стройнее!)

Смартфон «Blackberry» с сенсорным дисплеем (из-за блога).

Билеты на поезд до Лондона. (Поехать с Жо. Хотя бы на два дня.)

Маленький радиоприемник в кухню.

Новая гладильная доска.

Утюг (видела в «Ашане» очень хороший, с отпаривателем, за 300,99 евро).

Смывка для ногтей и восстанавливающая маска для волос (в «Marionnaud»:[28] 2,90 и 10,20 евро).

«Любовь властелина» Коэна. (Вместо выброшенной — хочу перечитать. Видела в книжном карманное издание.)

Еще книжка: «Управление личными финансами для чайников».

Трусы и носки для Жо.

Плазменная панель (???).

Полная «бондиана» на DVD (???).

Снова явилась журналистка.

Она пришла с маленьким диктофоном, принесла круассаны и отрезала мне все пути к отступлению.

Нет, я не знаю, не помню, с чего началось. Да, мне захотелось поделиться с другими своим увлечением. Нет, на самом деле я никогда не думала, что этим заинтересуется так много женщин. Нет, я не собираюсь продавать свой блог: понятно же, что создавала его не ради денег. Да, я считаю, что за деньги ничего такого не купишь. Да, действительно, сейчас я зарабатываю на рекламе, это позволяет мне платить еще одну зарплату — ту, что получает Мадо.

Да, мне это доставляет удовольствие, и да, я испытываю гордость. Нет, голова у меня от этого не закружилась, и еще одно нет — я не могу всерьез говорить об успехе. Да, успех становится опасным, когда перестаешь сомневаться в себе. Я сама? Еще бы — я сама постоянно в себе сомневаюсь, дня не проходит без сомнений. Нет, муж совершенно не помогает мне вести блог. Да, это — да, он вместе со мной обдумывает, как лучше все там устроить. Да, торговля идет хорошо, вчера мы даже послали набор для вышивания крестиком в Москву. (В Москву? — обалдела она, а я засмеялась: это квартал неподалеку от Южного канала в Тулузе! — А-а-а…) Нет, я не вкладываю никакого глубинного смысла в то, что делаю. А что для меня моя работа и мой блог? Возможность получить удовольствие, проявив немного терпения. Да, я думаю, что не все доставшееся нам от былых времен устарело. Да, это чудесно: делать что-то своими руками, и очень важно делать то, что ты делаешь, не спеша. Да, я считаю, что все происходит слишком быстро: мы слишком быстро говорим, мы слишком быстро думаем — если думаем вообще, мы отправляем мейлы и смс-ки, не перечитывая их, мы утрачиваем красоту орфографии, утрачиваем вежливость, утрачиваем понимание сути. Я видела на Фейсбуке размещенные детьми фотографии — снимки, на которых этих детей тошнит. Нет-нет, я не против прогресса, я всего лишь опасаюсь, как бы прогресс еще больше людей не разобщил… Знаете, с месяц назад одна девушка, решив покончить с собой, сообщила об этом своим 237 сетевым «друзьям» — и никто из них не отозвался. Простите? Да, она умерла. Повесилась. Никто не предупредил ее о том, что это двадцать минут страшных мучений. Ну ладно, раз уж вы так просите сформулировать, скажу, что мой блог объединяет женщин-рукодельниц, как рука объединяет пальцы, то есть женщины — пальцы, а общее увлечение — рука. Я могу процитировать вашу формулировку? Да нет, ну что вы, зачем, просто смешно такое цитировать! Сказала какую-то глупость… Напротив, мне это кажется трогательным, очень удачный образ.

Потом она выключила диктофон.

Кажется, я собрала великолепный материал для статьи, спасибо вам, Жо. Хотя постойте, мне надо задать вам еще один вопрос — последний. Вы, наверное, слышали о том, что некая жительница Арраса выиграла восемнадцать миллионов? Я сразу насторожилась. Конечно, слышала. Жо, будь вы этой женщиной, как бы вы поступили с деньгами? Я молчу — не знаю, что ответить, и она продолжает: вы стали бы развивать ваш блог? Помогать одиноким женщинам? Основали бы фонд?

Я лепечу что-то невнятное. Н-не знаю, откуда мне знать, ведь этого… ведь этого не случилось. И я же… я же далеко не святая. Жизнь у меня проще некуда, но я люблю ее такой, какая она есть.

Благодарю вас, Жо.

— Пап, а я выиграла восемнадцать миллионов…

Папа смотрит на меня. Он не верит своим ушам. Его рот расползается в улыбке. Улыбка перерастает в нервный смех. Потом нервный смех постепенно сменяется радостным. Папа хохочет, утирая заблестевшие на глазах слезинки: это потрясающе, девочка моя, ты, наверное, рада без памяти? А маме ты уже о своем выигрыше сказала? Да, маме я сказала… И что ты будешь делать со всеми этими деньжищами, Жослин? Ты уже придумала, как ими распорядиться? Ох, пап, вот именно что нет. Понятия не имею. Как это не имеешь понятия? Любой на твоем месте сразу нашел бы способ распорядиться такой суммой. С таким богатством ты могла бы начать новую жизнь… Но, папа, мне нравится моя жизнь… А как ты думаешь, Жо продолжал бы меня любить такой, как я есть, если бы знал о выигрыше? Так ты замужем, что ли? — изумленно спрашивает папа. Я опускаю глаза, не хочу, чтобы он видел, до чего расстроил меня этот вопрос. Может, и дети у тебя уже есть, лапушка моя? Знаешь, если есть, ты балуй их, ладно, а то мы всегда недостаточно балуем своих детей. Я-то сам балую тебя, Жо? Да, папа, только и делаешь, что балуешь… Это хорошо! А ты только и делаешь, что смешишь нас с мамой! Особенно когда жульничаешь, играя в «Монополию», когда клянешься, что ничего такого не было, пятисотенный билет лежал вот тут, затесался нечаянно среди твоих пятерок… А ты знаешь, пап, как мама с тобой счастлива? Каждый вечер, когда ты возвращаешься, она, едва только услышит, что ключ поворачивается в замке, таким прелестным движением убирает за ухо выбившуюся прядь, потом украдкой смотрится в зеркало. Ей хочется быть красивой ради тебя, ей хочется тебя радовать, ей хочется быть твоей красавицей, твоей Прекрасной Дамой. Как ты думаешь, Жо, мама сегодня зайдет? Она ведь обещала принести газету и пену для бритья — пены у меня совсем не осталось. Она скоро придет, папа, она скоро придет. Вот и хорошо, очень хорошо. Зовут-то вас как?

Господи, как быстро они пролетают, эти треклятые шесть минут…

На выходные Жо везет меня в Туке.[29]

Я продолжаю худеть, и он встревожен. Ты слишком себя перегружаешь, говорит Жо, мало было галантерейной лавки и блога, так еще и Мадо с ее горем… Тебе надо отдохнуть.

Он забронировал номер в скромной гостинице. К четырем мы уже будем на месте.

Пока ехали по шоссе, нас обогнали семь «порше-кайенов», и я прекрасно заметила, какие взгляды Жо всякий раз бросал на машину, как блестели у него глаза при этих мгновенных вспышках мечты.

Наскоро ополоснувшись в сырой ванной, бредем в сторону пляжа по улице Сен-Жан, Жо затаскивает меня в кондитерскую «У Синего кота»,[30] покупает там несколько шоколадок, совсем с ума сошел, шепчу я мужу на ухо, он улыбается: тебе надо набираться сил, к тому же в шоколаде содержится магний, который оказывает антистрессовое действие. Как хорошо ты в этом разбираешься, Жо…

Мы выходим на улицу, он снова берет меня за руку. Жо, ты замечательный муж, ты мне и за старшего брата, и за отца, ты — все мужчины, какие могут понадобиться женщине, в одном лице.

И даже, боюсь, ты — враг этой самой женщины.

Мы долго гуляем по пляжу.

Мимо нас пролетают колесные буера, хлопая парусами, как крыльями, и я каждый раз вздрагиваю — будто вернулись летние дни детства, когда около бабушкиного дома мимо меня на бреющем полете стаями проносились ласточки.

Не в сезон Туке напоминает открытку. Пенсионеры, лабрадоры, всадники… Иногда вдоль мола прогуливаются с колясками молодые мамы. Не в сезон Туке выпадает из времени. Ветер хлещет в лицо, соленый воздух сушит кожу, мы дрожим от холода, нам хорошо и спокойно.

Если бы он знал, спокойствию пришел бы конец, началась бы смута, началась бы война. Если бы он знал, неужели ему не захотелось бы отправиться на солнечные острова, не захотелось бы изысканных коктейлей и обжигающего песка? Огромного номера с прохладными простынями и шампанского в постель?

Мы еще с час слоняемся вдоль берега, потом возвращаемся в гостиницу. Жо заходит в бар выпить безалкогольного пива, а я поднимаюсь в номер, хочу принять ванну.

Я разглядываю в зеркале ванной комнаты свое голое тело. Мой природный спасательный круг сдулся, ляжки вроде бы стали потоньше, тело в процессе перехода из одной весовой категории в другую. Неопределенное тело. Но все же оно и теперь видится мне красивым. Трогательным. Даже каким-то по-новому хрупким, будто вот-вот проклюнется…

Была бы я очень богатой, думаю я, мое тело показалось бы мне отвратительным. Я захотела бы все перекроить: увеличить грудь, сделать липосакцию, подтянуть живот… и руки… и, может быть, веки — немножко.

Быть богатым означает замечать все некрасивое, потому что богатому хватает наглости считать, будто он может что-то изменить. Заплатит сколько надо — и все в порядке.

А я не богата. У меня есть всего-навсего чек на восемнадцать миллионов пятьсот сорок семь тысяч триста один евро и двадцать восемь сантимов, сложенный в восемь раз и спрятанный за стелькой старой туфли. У меня есть всего-навсего искушение. У меня есть всего-навсего возможность другой жизни. Возможность купить новый дом. Новый телевизор. Целую кучу новых вещей.

И больше ничего. Ничего другого.

Потом я спускаюсь в ресторан и сажусь за столик к мужу. Жо заказывает бутылку вина, и мы чокаемся. За то, чтобы всегда было так, как сейчас, и ничего не менялось, говорит он, я не хочу ничего другого.

Спасибо вам — там, наверху — за то, что я еще не обналичила чек.

Провести весь отпуск вдвоем с Жо (только не в кемпинге «Улыбка». В Тоскане?).

Сказать, чтобы папу перевели в другую палату.

Пойти с Роменом и Надин на мамину могилу. (Рассказать детям о бабушке — про ее сдобные булочки с изюмом… м-м, как вкусно.)

Подстричься покороче.

Купить красное белье — оно сексуальнее. (Жо, ты с ума сойдешь, когда увидишь меня в этом белье!)

Купить то самое пальто в «Кэрол», пока все не распродали. СКОРЕЕ!

Перекрасить и заново обставить гостиную. (Плазменная панель???)

Заменить дверь гаража автоматическими воротами.

Хоть разок пообедать в Париже у Тайевана.[31] (Читала статью в «Elle à Table», до сих пор слюнки текут.)

Всю ночь до утра вместе с двойняшками есть гусиную печенку на хлебе с пряностями, запивая ее дорогими винами, и сплетничать о мужиках.

Попросить Жо сделать во дворе навес для мусорных контейнеров. (Ненавижу помойки и вторсырье!!!)

Снова поехать в Этрета.

Побыть неделю в Лондоне с Надин. (Жить ее жизнью, баловать ее, холить и лелеять, читать ей «Маленького принца»… О господи, я совсем с ума сошла!)

Набраться смелости и сказать Ромену, что подружка, с которой он приезжал на прошлое Рождество, по-моему, мерзкая, вульгарная, до ужаса противная девка. (Послать ему денег.)

Заняться наконец собой. Начать ходить в спа-салон. (Тайский массаж — два с половиной часа ласки! Косметика «Кодали»?[32] «Симона Малер»?[33])

Лучше питаться.

Сесть на диету.

(Да, да, да — и то, и другое!)

В ближайшее же 14 июля потанцевать с Жо под «Бабье лето».

Купить полную «бондиану» на DVD. (???)

Пригласить журналистку на обед. (Подарить что-нибудь ее матери.)

Сумка от Шанель.

Обувь от Лубутена.

Платок «Гермес». (Заставить продавца развернуть передо мной целую гору платков, а потом сказать: угу, я подумаю!)

Купить хронометр «Сейко».

Сказать всем, что это я, я выиграла восемнадцать миллионов (точнее, восемнадцать миллионов пятьсот сорок семь тысяч триста один евро и двадцать восемь сантимов), — чтобы все позавидовали. (Наконец-то!!!)

Заглянуть к Порше (в Лилле? в Амьене?). Узнать про «кайен» все подробности.

Сходить на концерт Джонни Холлидея и хоть разок послушать его живьем. Пока он жив.

Купить себе «пежо-308» с навигатором. (???)

Чтобы мне сказали, что я красавица.

Однажды я чуть было не завела любовника.

Почти сразу после рождения мертвого тела Надеж.

Когда Жо разнес в щепки чуть не все, что было в доме, и перестал высасывать каждый вечер, валяясь перед телевизором, по восемь или десять банок пива.

В общем, когда он сделался злобным.

Потому что в те времена, когда он надирался до бесчувствия, он попросту превращался в овощ. Только и всего. Он превращался в нечто вялое и бесформенное, в нем появлялось именно то, что женщины ненавидят в мужчинах: он становился пошлым, эгоистичным, безответственным слабаком, тряпкой. Но при этом был абсолютно спокойным — овощ, иначе и не скажешь.

Жестоким он сделался, когда завязал. Поначалу я списывала его злобные выходки на абстинентный синдром. Вместо своего обычного десятка банок нормального пива он выдувал теперь вдвое больше безалкогольного, как будто надеялся, вылакав эти двадцать банок, заполучить в конце концов пресловутый 1 % алкоголя, который они, если верить крохотным буковкам на этикетке, содержали… или должны были содержать, и добиться опьянения — того, по чему и тосковал. Однако на дне банок, как и в глубине собственной души, не находил ничего, кроме злобы. Кроме грязных, мерзко пахнущих слов, вылетавших из его рта. Это ты своей жирной тушей задавила мою Надеж… Всякий раз, как садилась, ты давила мою дочку… Мой ребеночек умер, потому что ты не занималась собой… Твое тело превратилось в помойку, бедняга Жо, твое тело — отвратительная раскормленная помойка. Ты свинья, Жо. Свинья. Хавронья поганая.

Я нахлебалась досыта.

Я не отвечала. Я убеждала себя, что страдания Жо нестерпимы, он обезумел оттого, что наша маленькая девочка родилась мертвой, и на меня теперь обрушивается его безумие, не он сам. Словом, это был беспросветно черный год. Я вставала по ночам, чтобы поплакать в комнате крепко спящей Надин, — не хотела, чтобы муж слышал, как я плачу, не хотела, чтобы он видел, как больно мне делает, стыдилась этого. Я сто раз собиралась сбежать от Жо вместе с детьми — и сто раз уговаривала себя потерпеть. Его боль в конце концов утихнет, уйдет, покинет нас, говорила я себе. Нельзя все сохранить и все удержать. Бывает горе настолько тяжкое, что ничего другого не остается — только дожидаться, пока все пройдет. Я протягивала руки в темноту, раскрывала объятия в надежде, что появится мама и прикорнет возле меня. Я молилась о том, чтобы почувствовать ее тепло и чтобы мрак меня не поглотил. Но когда мужчинам плохо, женщины всегда одиноки.

Если я тогда не умерла, то только благодаря коротенькой и самой обычной фразе. И голосу, который ее произнес. И губам, с которых она слетела. И прекрасному лицу, с которого мне улыбались эти губы.

— Давайте-ка я вам помогу…

Ницца, 1994 год.

Уже восемь месяцев прошло после смерти Надеж, восемь месяцев, как мы закопали ее тело.

Кошмарный белый лакированный гробик. Две готовые взлететь гранитные голубки на надгробном камне. Я не выдержала этого — меня выворачивало наизнанку. Доктор Карон-старший прописывал мне лекарства. Затем прописал полный покой. А после — свежий воздух.

Стоял июнь. Жо и дети остались в Аррасе: у него завод, у детей — конец учебного года. Их легкий, недолгий траур. Их вечера без меня: разогревать в микроволновке готовую еду, смотреть, пользуясь маминым отсутствием, дурацкие фильмы на видеокассетах — и говорить друг другу каждый вечер, что мама скоро вернется и все будет хорошо.

Я сказала доктору Карону-старшему, что не могу больше выносить жестокости мужа. Я произносила слова, которых до тех пор не произносила никогда. Признавалась в своих слабостях и своих женских страхах. Описывала словами свой ужас. Это было позорище. Я заледенела, окаменела, я обливалась слезами и соплями, крепко зажатая в его старых костлявых руках. В его клешнях.

Я выплакивала на груди у доктора отвращение моего мужа. Злобная ярость Жо не только измучила меня, совершенно лишила сил, но и оказалась заразной. Я раздирала свое тело-убийцу, острием ножа для мяса вычерчивала крики на своих руках, вымазывала лицо собственной преступной кровью. Я и сама помешалась. Я изрезала себе язык, чтобы заставить его молчать, разодрала уши, чтобы больше ничего не слышать.

И тогда доктор Карон-старший, обдавая меня несвежим дыханием, сказал: я спасу вас, Жослин, я отправлю вас на три недели на лечение, совсем одну.

Передо мной блеснул свет. И я уехала.

После статьи в местной газете все в городе как с ума посходили.

У меня в лавке с утра до вечера не протолкнуться, мой блог посещают одиннадцать тысяч человек в день, в нашем интернет-магазинчике ежедневно делают больше сорока заказов. Люди толпами просятся ко мне на работу, каждое утро получаю штук тридцать резюме. Телефон звонит не умолкая: меня просят вести занятия то по шитью в школах, то по вышивке в больницах. Богадельня уговаривает открыть у них курсы вязания: что-нибудь несложное — шарфы, носки. Детское онкологическое отделение в медицинском центре просит вязать для них веселые шапочки, а иногда — перчатки с двумя или тремя пальцами.

Мадо завалена работой, не знает, за что раньше хвататься, но она подсела на антидепрессанты, а если я начинаю беспокоиться, что это из-за перегрузок, отвечает с нервным смехом, от которого у нее кривится рот: Жо, если я остановлюсь, я свалюсь, а если я свалюсь, рухнет все, и потому не надо меня останавливать, вы лучше подталкивайте меня, Жо, прошу вас, ну пожалуйста, подталкивайте меня, — и обещает сходить к доктору Карону, есть больше лосося, держаться…

Жо по вечерам повторяет со мной правила изготовления полуфабрикатов и принцип устройства сети предприятий по производству, транспортировке и продаже замороженных продуктов — все это ему надо вызубрить, чтобы сдать экзамен на старшего мастера. «„Быстрозамороженные продукты“ — это продукты, подвергнутые процессу так называемого быстрого замораживания, при котором зона максимальной кристаллизации проходится настолько быстро, насколько это необходимо, в результате чего температура продукта — после термической стабилизации — постоянно поддерживается на уровне минус 18 градусов по Цельсию или ниже этой температуры… Быстрому замораживанию следует без промедления подвергать при помощи соответствующего технического оборудования качественные продукты, изготовленные в соответствии со всеми требованиями… В качестве жидких холодильных агентов допустимы только воздух, азот и углекислый газ, отвечающие специфическим критериям чистоты…»

Заниматься с таким учеником одно удовольствие. Жо никогда не раздражается, не злится, разве что злится на себя самого. Я то и дело его подбадриваю: ты молодец, мой Жо, придет время — и ты осуществишь свои мечты, а он тогда берет мою руку, подносит к губам и говорит: да, это будет, но это произойдет только благодаря тебе, Жо, только благодаря тебе, — и я от его слов краснею.

Господи, если бы он знал. Что бы с тобой стало, если бы ты знал, Жо?

Двойняшки попросили меня наделать браслетиков из вощеного шнура, чтобы продавать их в своем салоне. Каждый раз, как мы делаем кому-нибудь маникюр, нам удается сбыть какую-нибудь мелочь, говорит Франсуаза, ты можешь себе представить, как станут расхватывать «браслетики от Жо», их будут раскупать как горячие булочки, добавляет Даниель. Я сделала двадцать штук — и к вечеру все были проданы. Ну и везет тебе, смеются сестры, таким удачливым надо в лотерею играть. Я смеюсь вместе с ними, но мне страшно.

Сегодня я пригласила двойняшек на ужин.

Жо был весь вечер мил, весел и предупредителен. Сестры принесли две бутылки «Вдовы Клико». От винных пузырьков, лопающихся во рту, языки у нас развязались. Мы все приятно захмелели. А у пьяного человека всегда на поверхность выныривают страхи или надежды.

Нам вот-вот сорок, говорит Даниель, и если мы в этом году не найдем мужика, то пиши пропало. Двух мужиков, поправляет Франсуаза. Мы смеемся, хотя нам совершенно не смешно. Может, наша судьба — навсегда остаться вместе, как сиамские близнецы, продолжает Даниель. А на Meetic[37] зайти не пробовали? — спрашивает Жо. Само собой, пробовали, но безуспешно, на нас клюют одни придурки и извращенцы. Стоит им узнать, что мы близнецы, тут же предлагают трахаться втроем, двойняшки их, видите ли, возбуждают, — можно подумать, у каждого из этих уродов по два конца! Тогда, может быть, вам попробовать пожить врозь? — набравшись смелости, спрашивает Жо. Лучше умереть! — хором восклицают Даниель с Франсуазой и кидаются друг дружке в объятия. Бокалы безостановочно наполняются и опорожняются. Когда-нибудь мы выиграем по-крупному, пошлем всех этих убогих подальше и будем платить жиголо, вот именно, жиголо — они одноразовые, как бумажные платки, попользовались — и опаньки, употребили — и в мусорное ведро, кто там следующий! — двойняшки покатываются со смеху. Жо смотрит на меня, улыбается, глаза у него блестят. Поглаживаю под столом ногой его ногу…

Я буду по нему скучать.

Завтра утром он на неделю уедет в Веве, чтобы в швейцарском центре «Нестле» закончить переподготовку на старшего мастера и стать у себя на заводе начальником.

А как только Жо вернется, мы отпразднуем его повышение: в первые же выходные поедем на мыс Гри-Не.[38] Он уже забронировал большую комнату на ферме Варенгзель, всего в каких-то пятистах метрах от моря и от тысяч перелетных птиц, которые отдыхают на пути в теплые страны, и мы договорились первым делом заказать там устриц и огромное блюдо морских гадов. Я горжусь моим Жо: теперь его зарплату повысят до 3000 евро в месяц плюс всякие премии, и в кассе взаимопомощи у него будут более выгодные условия.

Скоро его мечты начнут сбываться. Скоро все откроется.

А ты, Жослен, внезапно спрашивает Даниель у моего мужа, после всего выпитого с некоторым трудом выговаривая слова, а ты никогда не мечтал о том, чтобы сразу с двумя женщинами? Смеемся, но я для порядка делаю вид, будто шокирована. Жо ставит бокал. У меня есть моя Жо, отвечает он, и мне моей Жо вполне хватает… тем более она иногда бывает такой ненасытной, что вполне сойдет за двух. Опять смеемся. Я шлепаю мужа по руке: да не слушайте вы его, болтает сам не знает что…

Но разговор сворачивает в сторону, начинает напоминать один из тех, какие мы вели прошлым летом в тени сосен в кемпинге «Улыбка» с Ж.-Ж., Марьель Руссель и Мишель Анрион. Жара и пастис совместными усилиями отнимали у нас способность соображать и заставляли без стеснения жаловаться на жизнь, рассказывать о своих страхах, о том, чего кому недостает. У меня, наверное, лучшая в мире коллекция фаллоимитаторов, с грустной улыбкой сказала как-то Мишель Анрион, они, по крайней мере, не отворачиваются от тебя сразу, как только оттрахают… и у них всегда стоит, тут же добавил пьяный вдрабадан Жо.

Все мы знаем, что со временем сексуальные желания угасают, и тогда мы пытаемся снова их пробудить, расшевелить, разжечь, пробуя что-нибудь смелое и новое. Когда я вернулась из Ниццы, из клинического центра Сент-Женевьев, в первые месяцы никакого желания ни во мне, ни в Жо не просыпалось, и Жо заменил его грубостью. Мужу вдруг понравилось входить в меня быстро, чтобы причинить боль, и он постоянно трахал меня в задницу, чего я терпеть не могла. Я кусала до крови губы, только бы не заорать, но Жо ни до чего не было дела: словив кайф, слив в меня сперму и тут же вытащив свое хозяйство, он подтягивал штаны, набирал из холодильника побольше банок с безалкогольным пивом и скрывался где-нибудь в доме или в саду…

К тому времени, когда близняшкам пора было уходить, они надрались в стельку, а Франсуаза так хохотала, что даже слегка описалась. Наконец мы с Жо остаемся одни. Кухня и столовая напоминают поле битвы. Уже поздно, я сама все уберу, ложись спать, говорю я, тебе завтра выезжать на рассвете.

И тут он, подойдя, внезапно меня обнимает, крепко прижимает к себе, и я чувствую, какой он сильный, а одновременно с этим слышу его тихий и ласковый голос. Спасибо тебе, Жо, шепчет он, спасибо тебе за все, что ты сделала. Я краснею — к счастью, для него незаметно — и говорю: я горжусь тобой, ну иди уже, иди, а то завтра, когда в полпятого твой замдиректора за тобой заедет, будешь совсем никакой, я приготовлю тебе термос с кофе.

Жо смотрит на меня, и в его взгляде я вижу какую-то мягкую печаль. Его губы прикасаются к моим, тихонько приоткрываются, его язык ящеркой-медяницей проскальзывает ко мне в рот…

Удивительно нежный поцелуй, таким бывает только первый.

Или последний.

(Напоминаю: в банке у меня восемнадцать с половиной миллионов.)

Жо уехал два дня назад.

Я снова иду навестить папу. Снова рассказываю ему про мое мученье — про мои восемнадцать миллионов. Он не верит своим ушам. Поздравляет меня. А что ты сделаешь с такой кучей денег, солнышко? Я не знаю, папа, и мне страшно. А мама что об этом думает? Я ей еще не говорила про выигрыш. Иди сюда, подойди поближе, маленькая моя, и расскажи мне о себе все. У нас с Жо теперь все в порядке, начинаю я дрожащим голосом. Как у всех семей, у нас бывали хорошие и плохие времена, но со всем плохим мы справились. У нас двое прекрасных детей, небольшой, но красивый и уютный дом, друзья, два раза в год мы ездим отдыхать. Торговля идет отлично. Сайт в Интернете развивается, с новыми работниками нас там уже восемь человек. Жо через неделю станет начальником, старшим мастером, а как только станет — сразу купит в гостиную плазменную панель и попросит кредит на машину своей мечты. Все это, конечно, не очень надежно, но как-то держится, и я счастлива… Я горжусь тобой, бормочет папа, взяв меня за руку. Но я боюсь, папа, как бы эти мои восемнадцать миллионов не…

А вы кто? — внезапно спрашивает папа.

Чертовы шесть минут.

Вернувшись домой, я снова читаю список, в котором перечислено то, что мне необходимо, и начинаю понимать, что богатство — это возможность за один раз купить все, что в нем значится, от овощечистки до плазменной панели, — все, и пальто в «Кэрол», и нескользящий коврик для ванной… Обойти магазины со списком, купить все, ничего не упустив, вернуться с покупками, разорвать список, выбросить клочки и сказать себе: ну вот, больше мне ничего не надо, у меня не осталось потребностей, теперь у меня есть только желания. Одни только желания.

Нет, такого не бывает никогда.

Потому что наши потребности — это наши повседневные маленькие мечты. Все эти мелкие дела, которые нам предстоит сделать, все эти мелкие планы подталкивают нас к завтрашнему и послезавтрашнему дню, заставляют смотреть в будущее, а те пустячки, которые мы пообещали себе купить через неделю, дают возможность думать, что на следующей неделе мы будем еще живы.

Именно необходимость купить нескользящий коврик для ванной, или чугунок для кускуса, или овощечистку и привязывает нас к жизни. Начинаешь распределять покупки. Продумываешь, куда за ними отправишься. Иногда сравниваешь, листаешь каталоги, прикидываешь: какой утюг лучше взять — тот или этот? Медленно заполняешь шкафы, полку за полкой, ящик за ящиком. Жизнь проживаешь, заполняя дом, а когда дом полным-полнехонек, что-нибудь разбиваешь, чтобы потребовалось это заменить, чтобы было чем заняться завтра. У иных даже до того доходит, что они разбивают свою семью только затем, чтобы выскочить в другую историю, в другое будущее, в другой дом.

В другую жизнь, которую надо будет наполнять.

Я зашла в книжную лавку на улице Гамбетта и купила там «Любовь властелина», карманное издание, — воспользуюсь вечерами без Жо, чтобы перечитать.

Перечитываю, хотя на этот раз мне с самого начала страшно, теперь-то я знаю: вот Ариана Дем принимает ванну, разговаривает сама с собой, готовится… а я уже знаю про окно в женевском отеле «Риц», знаю о чудовищной победе скуки над желанием, шума смывного бачка — над страстью, знаю, но не могу помешать себе верить по-прежнему… Усталость берет надо мной верх глубокой ночью, и просыпаюсь я измученная, мечтательная, влюбленная…

Так было до сегодняшнего утра.

Когда все рухнуло.

Я не закричала.

Не заплакала. Не стала молотить кулаками по стене. И волосы на себе рвать тоже не стала, и ломать все, что под руку попадется. Меня не вывернуло наизнанку, я не грохнулась в обморок, я даже не почувствовала ускоренного сердцебиения — словом, никаких признаков того, что мне вот-вот станет плохо.

Но я все-таки подошла к кровати и села — на всякий случай, мало ли что.

Осмотрелась вокруг. Оглядела нашу спальню.

Золоченые рамочки с фотографиями детей в разном возрасте. Свадебная фотография на тумбочке Жо, а с моей стороны кровати — акварельный портрет маминой работы. Мама написала этот мой портрет всего за несколько минут, мазнув по фиолетовой загогулине остатком синей краски на кисточке. Это ты, когда читаешь, сказала тогда она.

Сердце у меня билось по-прежнему ровно. И руки совсем не дрожали.

Я наклонилась, чтобы подобрать соскользнувшую на пол блузку. Положила ее на постель рядом с собой. Нечаянно ее смяла — ничего, потом поглажу. Надо мне было прислушаться к себе и купить-таки утюг с отпаривателем за триста девяносто девять евро, который видела в «Ашане», тот, который стоял в моем списке номером двадцать седьмым…

И тут я начала смеяться. Смеяться над собой.

Я ведь так и знала!

Вот что подтвердило мои подозрения — следы штукатурки на каблуке, еще до того, как я полезла под стельку проверять.

Жо не только починил в платяном шкафу перекладину, он еще и закрепил наш давно грозивший обрушиться шкаф, а для этого ему понадобилось просверлить по две дырки в задней стенке шкафа и в стене. Вот из них-то и посыпалась белая пыль, покрывшая дно шкафа и мою обувь.

Закрепив шкаф, муж, видимо, решил эту белую пыль с моих туфель стереть — и нашел чек.

Когда же это было-то…

Когда Жо нашел чек? С каких пор он знал?

Пока я была в Париже? Когда я вернулась, он пришел на вокзал меня встречать и шептал мне на ухо, как рад моему возвращению…

Еще до Туке? Он повез меня туда, зная, как больно мне сделает? И держал меня на пляже за руку, зная, что скоро меня предаст? А когда мы с ним пили вино в гостиничном ресторане и он предложил выпить за то, чтобы все оставалось, как есть, и ничего не менялось — он тогда издевался надо мной? Готовился к побегу из нашей общей жизни?

Или это случилось потом, когда мы уже вернулись?

Я не помню, не помню, когда, в какой день он закрепил этот чертов платяной шкаф… Меня в это время не было дома, а когда вернулась — он ничего мне не сказал. Сволочь. Ворюга.

Конечно же, я позвонила в Веве — в офис «Нестле».

И конечно же, никакого Жослена Гербетта там не оказалось.

Девушка на том конце провода долго смеялась, когда я, упершись, принялась ей доказывать, что мсье Гербетт уже неделю повышает у них квалификацию, чтобы стать старшим мастером и начальником цеха на их заводе в Аррасе, во Франции, департамент Па-де-Кале, почтовый индекс 62 000. Он вам просто лапши на уши навешал, голубушка. Вы хоть понимаете, куда звоните? Вы звоните в Главный офис компании «Нестле»! И что же — тут, по-вашему, занимаются переподготовкой, делают из кладовщика старшего мастера? Ну-ну… Ищите вашего мужа где-нибудь еще, обратитесь в полицию, если вам так неймется, вполне возможно, у него завелась любовница или появилась еще какая-нибудь причина от вас сбежать, да что угодно, но поверьте мне на слово, мадам: здесь никакого Жослена Гербетта нет, не было и не будет. Тут девушка, наверное, почувствовала, что перестаралась, и я слегка запаниковала: под конец она заговорила мягче и даже, перед тем как положить трубку, прибавила «к сожалению».

Тогда я позвонила на завод — и начальник Жо подтвердил то, о чем я смутно догадывалась.

Он взял отпуск на неделю, на работе не был четыре дня, должен вернуться в следующий понедельник.

Как же, вернется он к понедельнику, жди. Жо тебе теперь не видать как своих ушей. Никому больше не видать эту сволочь. Сбежал, прикарманив восемнадцать с половиной миллионов. Упорхнула птичка. Муженек подчистил и поменял одну букву — и чек на мое имя мгновенно превратился в чек, выписанный на него. Жослин — Жослен. Жослен Гербетт. А за четыре дня он мог добраться куда угодно — скрыться в бразильской глуши, или канадской, или африканской… Или где-нибудь в той же Швейцарии затаился…

С восемнадцатью миллионами можно свалить очень далеко, между вами и тем, что вы покинули, ляжет немалое расстояние.

Огромное расстояние, непреодолимое расстояние. Не дотянуться.

Меня преследует воспоминание о том нашем поцелуе — пять дней назад. Я уже тогда поняла: этот поцелуй — последний, женщины всегда чувствуют такие вещи, мы наделены даром предвидения. Поняла, но к себе не прислушалась, я играла с огнем, мне так хотелось верить, что у нас с Жо это навсегда…

В тот вечер я растаяла от того, с какой невероятной нежностью его язык ласкал мой, и не посмела поддаться страху. В тот вечер я верила, что, пережив нестерпимое горе из-за смерти нашей девочки, когда я сумела вытерпеть все, что было потом: пивное озлобление Жо, оскорбления, жестокость, обиды, его грубую, животную любовь, — мы стали друзьями, мы стали единым целым и теперь неразлучны.

Потому-то я и боялась этих денег.

Потому-то и сдержала истерику, потому-то и умолчала о невероятном событии.

Потому-то в глубине души не хотела этих денег.

Мне казалось: вот подарю ему его вожделенный «кайен» — и Жо уедет на нем, умчится далеко-далеко и больше не вернется. Взявшись исполнять чужие мечты, ты рискуешь их разрушить. Машину Жо должен был купить себе сам — во имя своей гордости, своей несчастной мужской гордости.

Я не ошибалась. Я догадывалась, что эти деньги таят в себе угрозу для нас обоих. Я предчувствовала пылающий хаос. Я всем своим существом сознавала, что эти деньги нам впрок не пойдут, что от них надо ждать беды. Они меня жгли.

Дейзи Дак была права. Алчность и зависть сжигают все на своем пути.

Но при этом я верила, что моя любовь — плотина. Непреодолимая преграда. Я и представить себе не могла, как это Жо, мой Жо, может меня обокрасть. Предать меня. Бросить меня.

Мне и в голову не могло прийти, что он способен разрушить мою жизнь.

А что она, в конце концов, собой представляла, моя жизнь?

Сначала золотое детство — до моих семнадцати лет, до маминого «Крика» и до папиного инсульта годом позже, до его ребяческих восторгов каждые шесть минут.

Вот он передо мной, «семейный альбом», — сотни рисунков и картин, напоминающих о чудесных днях. Дальняя поездка на машине к замкам Луары, Шамбор, где я упала в воду, а папа и другие мужчины бросились меня вытаскивать. Другие рисунки — мамины автопортреты, мама здесь очень красивая и смотрит так, будто в жизни не знала страданий. И еще картина — большой дом в Валансьене, в котором я родилась, но которого совершенно не помню.

А школьные годы — простые, спокойные и приятные… Даже не-поцелуй Фабьена Дерома был на самом деле благословением. Потому что помог мне понять: дурнушки, как и все остальные девушки, конечно же, мечтают о прекрасных принцах, но между ними и принцами, словно непроходимые горы, стоят все красотки мира. Я поняла это — и стала искать красоту везде, где она могла таиться: в доброжелательности, честности, чуткости, порядочности. И все это нашлось у Жо…

Жо — с присущей ему грубоватой нежностью — похитил мое сердце, прильнул к моему телу и сделал меня своей женой. И я всегда была верна Жо — даже в бурные дни, даже в штормовые ночи. Я любила Жо, что бы он ни делал, любила и тогда, когда Надеж умерла на пороге моей утробы, как будто, приблизившись к выходу, вдохнула наружный воздух, попробовала мир на вкус и решила, что он ей не нравится, и черты моего мужа исказила злоба, заставлявшая его говорить совершенно ужасные вещи.

Двое живых детей и наш маленький ангел небесный были моей радостью и моей печалью, я и сейчас иногда до дрожи боюсь за Ромена, и я знаю, что в день, когда его обидят и некому будет бинтовать его раны, он вернется сюда. В мои объятия.

Мне нравилась моя жизнь. Я любила ту жизнь, которую построили мы с Жо. Мне нравилось, как преображаются в моих глазах, становясь красивыми, самые заурядные вещи. Я любила наш простой, уютный и дружелюбный дом. Я любила наш сад, наш скромный огород и жалкие кустики помидоров, которые там росли. Я любила вместе с мужем рыхлить промерзшую землю. Я любила вместе с ним мечтать о будущих веснах. Со всем пылом юной матери я надеялась когда-нибудь стать бабушкой и училась печь пышные пироги, жарить вкусные блинчики и варить густой шоколад. Я хотела, чтобы в нашем доме снова поселились запахи детства, чтобы прибавлялось и прибавлялось фотографий на стенах…

Когда-нибудь я обустроила бы на первом этаже комнату для папы, я ухаживала бы за ним и каждые шесть минут придумывала себе новую жизнь…

Я любила тысячи Изольд, читавших мой блог, мне нравилась их доброжелательность, спокойная и мощная, как большая река, возрождающая, как материнская любовь. Я любила наше женское сообщество, нашу уязвимость и нашу силу.

Я очень любила свою жизнь, и в ту самую минуту, как узнала о выигрыше, поняла, что эти деньги все погубят.

А что взамен?

Огород побольше, чем сейчас? Помидоры крупнее и краснее теперешних? Новый сорт мандаринов? Другой дом, просторнее и роскошнее этого, ванная с джакузи? «Порше-кайен»? Что еще? Кругосветное путешествие? Золотые часы и бриллианты? Силиконовые груди? Перекроенный нос? Нет. Нет. И нет. У меня было то, чего за деньги не купишь, но что они с легкостью могут отнять, разрушить.

У меня было — счастье.

И деньги могли разрушить счастье.

Во всяком случае, мое счастье. Такое, какое было у меня. Со всеми его недостатками. Заурядное. Мелочное.

Но — мое.

Огромное. Ослепительное. Единственное и неповторимое.

Потому-то, спустя несколько дней после того как вернулась из Парижа с чеком, я приняла решение сжечь эти деньги.

Но не успела: человек, которого я любила, их украл.

Я никому ничего не сказала.

Двойняшкам, когда они спросили, как дела у Жо, ответила, что он по предложению «Нестле» на несколько дней задержался в Швейцарии.

От Надин по-прежнему приходили весточки. У нее появился друг, здоровенный рыжий парень, аниматор, работающий над новым «Уоллесом и Громитом».[39] Моя девочка постепенно влюблялась все сильнее, но не хотела торопить события, потому что (так она написала мне в последнем мейле), если ты любишь кого-то и теряешь его, тебя больше нет. Наконец-то у нее появились слова. У меня на глаза навернулись слезы, и я ответила ей, что здесь все идет хорошо, что я собираюсь продать свою лавку (это правда) и плотно заняться сайтом (это неправда). И пообещала скоро ее навестить. Я ничего не рассказала Надин об отце. О том, как плохо он с нами со всеми поступил.

Ромен, по обыкновению своему, признаков жизни не подавал. Окольными путями я выяснила, что он, бросив и блинную, и девушку, устроился на работу в видеоклуб в Сассенаже. Возможно, вместе с другой девушкой. Он же мальчик, сказала Мадо, а мальчики все до одного дикари… Теперь слезы показались у нее на глазах, потому что она вспомнила свою взрослую дочь, которой не стало.

Через неделю после того, как Жо пропал вместе с моим чеком на восемнадцать с половиной миллионов евро, я устроила в лавке вечеринку. Народу набежало столько, что праздник выплеснулся на улицу. Я объявила, что бросаю торговлю галантереей, и представила собравшимся свою заместительницу — Терезу Дюкрок, маму той самой журналистки из местной газеты. Когда Тереза объяснила, что на самом деле не займет моего места, а «будет заниматься лавкой только до моего возвращения», все зааплодировали. А я успокоила встревоженных покупательниц, сказав: просто мы с Жо решили взять годичный отпуск. Дети наши давно выросли и в нас не нуждаются, и мы отправляемся путешествовать. Когда-то, когда мы только встретились, мы дали друг другу слово, что рано или поздно сделаем это, что увидим разные страны, попробуем на вкус разные города. И вот теперь настало наконец время пожить в свое удовольствие. Все окружили меня, хором сокрушаясь, что Жо сейчас не с нами, какая жалость, что его здесь нет; все наперебой спрашивали, какие же именно города мы собираемся посетить, через какие именно страны проехать и какой там климат, и не просто из любопытства, а чтобы тут же вручить мне подарок — пуловер, пару перчаток или пончо: вы столько лет баловали нас, Жо, теперь настал наш черед.

Назавтра я заперла дом, отдала ключи Мадо, и двойняшки отвезли меня в аэропорт.

— Жо, ты уверена в том, что поступаешь правильно? Что хочешь именно этого?

Да. Сто раз, тысячу раз — да. Да, я уверена, что хочу покинуть Аррас, город, где Жо покинул меня. Покинуть наш дом и нашу постель. Я знаю, что не перенесу ни его отсутствия, ни еще живых запахов его присутствия: запаха его пены для бритья, запаха его одеколона, слабого запаха его пота, затаившегося в оставленной им одежде, и более сильного — в гараже, где он любил мастерить мебель, терпкого, застоявшегося в воздухе запаха Жо, смешанного с запахом опилок…

Двойняшки провожают меня как можно дальше, дотуда, куда еще пускают. У обеих глаза на мокром месте. Я стараюсь улыбаться.

Первой догадывается Франсуаза. И произносит вслух невообразимое:

— Жо тебя бросил, да? Теперь, когда он уже, считай, начальник и вот-вот будет раскатывать на «кайене», он ушел к другой, нашел себе покрасивее и помоложе?

И тут разревелась я, слезы полились рекой. Не знаю, Франсуаза, он уехал, и все.

Мне приходится врать. Я умалчиваю о ловушке, об испытании искушением. О расколотом волнорезе моей любви. А может, с ним что-нибудь случилось, медовым, уютным голосом успокаивает Даниель, разве в Швейцарии людей не похищают? Я читала, что теперь, со всеми этими банковскими листингами и утаенными деньгами, в Европе стало примерно как в Африке. Нет-нет, Даниель, никто его не похитил! Никто его у меня не отнимал, он сам отнял меня у себя, сам вычел меня из своей жизни, отрезал, вычеркнул, стер, убрал — только и всего.

И все это время ты ничего не замечала, Жо? Ровно ничего. Ничегошеньки. Как в самом бездарном фильме. Муж отправляется на неделю в другую страну повышать квалификацию, ты его ждешь, перечитывая «Любовь властелина», делаешь себе маски, чистку лица, восковую эпиляцию, массаж с эфирными маслами, чтобы к его возвращению стать с головы до ног красивой и гладкой, — и вдруг понимаешь, что он не вернется.

Откуда ты это узнала, Жо, он оставил тебе письмо, что-нибудь в этом роде? Мне пора идти, и я скороговоркой бормочу: ни словечка, вот это-то и есть самое худшее: даже письма не оставил! Вот именно что ничего, совсем ничего, страшная, космическая пустота…

Франсуаза обнимает меня. Я шепчу ей на ухо последние распоряжения. Позвони мне, когда доберешься, шепчет она в ответ, едва я замолкаю. Отдохни как следует, прибавляет Даниель. А если тебе захочется, чтобы мы приехали, мы приедем.

Я прохожу контроль. Оборачиваюсь.

Они все еще здесь. Руки взлетают как птицы.

И я исчезаю за дверью.

Улетела я не так уж далеко.

Погода в Ницце чудесная, сезон отпусков еще не начался, и пока царит некоторая неопределенность. Пока идет время, отпущенное на выздоровление.

Каждый день, в тот час, когда солнце наваливается на спину, я иду на пляж.

Мое тело стало таким, каким было до Надин, до того, как наросла плоть, задушившая Надеж. Я хороша, как в двадцать лет.

Я каждый день, даже если солнце греет слабо, натираю спину кремом и по-прежнему не дотягиваюсь; и всякий раз в это самое мгновение сердце начинает колотиться, чувства обостряются. Я научилась держаться прямо, двигаться уверенно. В моих жестах нет и следа признания в одиночестве. Я тихонько растираю плечи, шею, лопатки, мои пальцы медлят, но без малейшего намека на двусмысленность… и я вспоминаю его голос. Его слова, произнесенные семь лет назад, когда я приехала сюда спасаться от жестокости Жо.

«Давайте-ка я вам помогу…»

Но слышу у себя за спиной совсем другие слова: разговоры сплетниц, болтающих по мобильным телефонам, разговоры школьников, которые приходят сюда покурить и посмеяться после занятий, усталые разговоры молодых и уже таких одиноких мам, пристроивших коляски с младенцами в тенек, — мужья ускользают, больше к ним не притрагиваются… горько-соленые, как слезы, слова…

Потом, в середине дня, насчитав сорок взлетающих самолетов, я собираю вещички и возвращаюсь в студию, которую сняла на несколько недель, на время, необходимое, чтобы сделаться убийцей. Она находится на улице Огюста Ренуара, позади Музея изящных искусств Жюля Шере.

Меблированную студию я себе нашла в доме, построенном в пятидесятые годы, в те времена, когда архитекторы Лазурного Берега бредили Майами, мотелями и кривыми линиями, в те времена, когда они мечтали отсюда вырваться. Студия некрасивая, неуютная, мебель безвкусная — прочная, и на том спасибо. Кровать скрипит, но, поскольку я сплю на ней одна, скрип никому, кроме меня самой, не мешает. Моря из единственного окна не видно, но когда я сушу белье, протянув поперек окна веревочку, к вечеру все пропитывается запахами ветра, соли и дизельного топлива.

По вечерам я в полном одиночестве ужинаю и в полном же одиночестве смотрю телевизор, а потом — все так же, в одиночестве, — мучаюсь бессонницей.

А еще по вечерам я плачу.

Вернувшись с пляжа, я сразу иду под душ, как делал папа, возвращаясь с завода. Но я смываю с себя не осадок глутаральдегида, а всего лишь остатки моего стыда и моего горя. Моих утраченных иллюзий.

Я готовлюсь.

Первые недели после исчезновения Жо я провела в том же самом центре Сент-Женевьев, где залечивала раны в прошлый раз. Монахини тоже куда-то исчезли, но заменившие их медсестры оказались такими же милыми и предупредительными, как доминиканки.

Бросив меня, Жо забрал у меня смех, радость, удовольствие от жизни.

Он изорвал списки того, что мне надо, того, чего мне просто хочется, и моих будущих безумных трат.

Он лишил меня тех мелочей, которые привязывают нас к жизни. Овощечистки, которую мы купим завтра в «Лидле»; утюга с отпаривателем, за которым пойдем в «Ашан» на следующей неделе; коврика в комнату Надин — а с ним подождем до следующего месяца, тогда начнутся распродажи.

Он отнял у меня желание быть красивой, быть хорошей, быть игривой и пылкой любовницей.

Он непоправимо загубил простую поэзию нашей жизни, он украл, вычеркнул, выскреб мои воспоминания о нас. Как мы гуляли, держась за руки, по пляжу в Туке. Как визжали от восторга, когда Ромен делал первые шаги. Как веселились, когда Надин сказала первое слово — «пипи», тыча пальчиком в папу. И как хохотали после любви в кемпинге «Улыбка». И как у нас одновременно забились сердца, когда в пятом сезоне «Анатомии страсти» перед Иззи Стивенс появился Денни Дакетт.[40]

Бросив меня из-за того, что меня же и обокрал, Жо оставил позади себя одни развалины. Он все разрушил и все изгадил. А я любила его, и теперь у меня ничего не осталось.

Медсестры постепенно приучали меня получать удовольствие от жизни — от всего, от любой мелочи. Так заново приучают к еде долго голодавших детей. Так заново учат жить в семнадцать лет после того, как твоя мертвая мама при всех описалась, лежа на тротуаре. Так заново учат считать себя красивой, врать себе и прощать себя. Медсестры прогнали мои черные мысли, рассеяли мои кошмары, объяснили, как перемещать дыхание подальше от сердца, — надо дышать животом. Потому что я хотела умереть, я хотела убежать и больше не хотела ничего из того, что раньше было моей жизнью.

Изучив свою коллекцию оружия, я оставила для себя два варианта.

Броситься под поезд. Перерезать себе вены.

Броситься с моста под надвигающийся поезд. Промахнуться невозможно. Тело разорвется на куски. В мелкие клочья. Они разлетятся на несколько километров. Боли не почувствуешь. Только услышишь свист рассекающего воздух тела и страшный грохот поезда, а потом звук от столкновения одного с другим.

Перерезать себе вены — это нечто вроде любовного обряда, в этом есть нечто романтичное: ванна, свечи, вино… Ариана Дем погружалась в ванну, ожидая встречи со своим Властелином… И потом, боль от лезвия, полоснувшего по запястью, незначительна и эстетична. Брызжет горячая, живительная кровь, она рисует красные цветы, которые раскрываются в воде и оставляют за собой благоухающий след. И на самом деле ты не умираешь — скорее засыпаешь: тело соскальзывает, лицо тонет, погружается в плотный текучий красный бархат, уходишь как в утробу.

Медсестры из центра учили меня, как убить то самое, что убило меня.

А вот и наш беглец.

Он стал совсем маленький, весь скукожился. Он сидит, прижавшись лбом к стеклу, а за окнами мчащегося поезда виртуозный художник-импрессионист с головокружительной скоростью меняет мимолетные пейзажи. Он повернулся спиной к другим пассажирам, словно обиженный на всех ребенок, только здесь дело не в обиде, здесь совершилось предательство, нанесен удар ножом в спину.

Он нашел чек. И ждал, чтобы она о нем заговорила, для того и повез ее в Туке. Только все оказалось напрасно — и тогда он разгадал Жослин, осознал ее потребность в покое, ее привязанность к неизменным вещам.

Он взял эти деньги, потому что она сожгла бы их или, может, раздала бы каким-нибудь слюнявым паралитикам и больным раком детишкам, а ему на своем заводе столько не заработать и за шестьсот лет. Теперь он всхлипывает, чувствуя, как в нем зарождается, страшно и неумолимо растет отвращение к самому себе. У вас все в порядке, мсье, шепотом спрашивает соседка. Он устало машет рукой, успокаивая женщину. Оконное стекло холодит лоб, и он вспоминает нежную и прохладную руку Жослин во время его болезни, когда он чуть не умер. Самые лучшие воспоминания всегда выплывают на поверхность именно тогда, когда хочется затолкать их поглубже, чтобы они захлебнулись.

Море в Ницце серое.

Вдали ходят волны. Ветер играет пенным кружевом. Несколько парусов машут, словно зовущие на помощь руки, которых никто уже не заметит, никто уже за них не схватит, не вытянет.

Сейчас зима.

Почти во всех домах на Английской набережной ставни закрыты — ни дать ни взять нашлепки пластырей на обветшалых фасадах. Старики затворились у себя, законопатили все щели. Они смотрят по телевизору новости, прогноз погоды неутешителен. Они тщательно пережевывают каждый кусок, перед тем как его проглотить. Они стараются делать все помедленнее, тянуть подольше. Они засыпают на диване перед включенным телевизором, прикрыв ноги чем-нибудь теплым. Им надо продержаться до весны, иначе их там и найдут мертвыми: с первыми теплыми днями тошнотворные запахи начнут выползать из-под дверей, пробираться в дымоходы и кошмары. Их взрослые дети далеко. Их взрослые дети приедут только тогда, когда начнется настоящее лето, когда можно будет попользоваться морем, солнцем и дедулиной квартирой. А потом они вернутся — чтобы делать замеры, вычерчивать планы своих мечтаний: гостиную расширить, комнаты отделать заново, и ванную тоже, установить камин, посадить на балконе оливу в кадке и когда-нибудь поесть собственных оливок…

В позапрошлом году я сидела здесь одна, на том же самом месте и в такую же погоду. Мне было холодно, и я ждала его.

В позапрошлом году, живая и успокоившаяся, я только что рассталась с медсестрами из лечебницы, где за несколько недель сумела что-то в себе убить.

Я убила в себе нечто страшное — то, что называют добротой.

Я позволила доброте покинуть меня, вытечь из меня сукровицей, выпасть мертвым ребенком, подарком, который я едва успела получить, и его тут же отобрали.

Чудовищная жестокость.

Около полутора лет назад я разрешила себе умереть в родах, производя на свет другую женщину, более холодную, более резкую. Горе всегда странным образом нас перекраивает.

А потом пришло письмо от Жо, ненадолго продлив траур по той, кем я была прежде. Письмо было отправлено из Бельгии, на обратной стороне конверта стоял брюссельский адрес: площадь Саблон. Внутри — четыре страницы, исписанные его неуверенным почерком. Удивительные фразы, новые слова — как будто бы вышедшие прямиком из книжки. Жо, теперь я знаю, что любви легче примириться со смертью, чем с предательством.[51] Его боязливый почерк. Под конец он написал, что хочет вернуться. И больше ему ничего не надо. Вернуться в наш дом. В нашу комнату. На завод. В гараж. К своей самодельной мебели. Вернуть себе наш смех, и старый телевизор, и безалкогольное пиво, и друзей по субботам, только они и были мне настоящими друзьями…

Вернуть тебя. Он хотел вернуть меня. Снова быть любимым тобой, писал он, я понял: любить — это понимать.[52]

Он давал обещания: я испугался и убежал, но я заслужу прощение.

Он давал клятвы, кричал, надсаживался.

Я люблю тебя, писал он. Мне тебя не хватает.

Он задыхался.

Я знаю, он меня не обманывал, но было слишком поздно для его красивых слов, напрасно старался.

Мои благодушные округлости растаяли, на их месте теперь топорщились льдины с острыми краями: тронь — порежешься.

К письму он приложил чек.

На имя Жослин Гербетт.

Пятнадцать миллионов сто восемьдесят шесть тысяч четыре евро и семьдесят два сантима.

Видишь, я прошу у тебя прощения, говорили эти цифры, я прошу у тебя прощения за мое предательство, за мои трусость и подлость, я прошу у тебя прощения за мое преступление и мою нелюбовь.

Для того чтобы мечты его иссякли и чтобы он сам себе опротивел, хватило трех миллионов трехсот шестидесяти одной тысячи двухсот девяноста шести евро и пятидесяти шести сантимов.

Должно быть, он купил себе «порше», и плазменную панель, и полную коллекцию фильмов про английского шпиона, и «Сейко», и «Патек Филипп», а может, и «Брейтлинг», блескучие, безвкусные, а еще он, наверное, купил себе нескольких женщин. Женщин моложе и красивее меня, эпилированных, накачанных силиконом, безупречных.

Должно быть, он столкнулся с плохими людьми, — так всегда бывает, стоит только разбогатеть: вспомните хотя бы Кота и Лису, укравших у Пиноккио пять монет, которые дал ему Манджафоко…[53]

Должно быть, он поначалу стал роскошествовать. Всякому и всегда этого хочется, когда на него сваливаются большие деньги, всякому хочется взять реванш за то, что они не появились у него раньше, что у него вообще ничего такого не было: пятизвездочных отелей, шампанского «Тейтингер», и икры, и возможности покапризничать… Мне так легко представить себе его, меня обворовавшего: переселите меня в другой номер, этот мне не нравится, здесь в душе вода капает… и простыни у вас жесткие, всего исцарапали… и мясо у вас пережарено, есть невозможно… и я хочу другую девку, и я хочу друзей…

Хочу того, что я потерял.

Сходить в парикмахерскую к хорошему мастеру, сделать маникюр и эпиляцию (впервые в жизни удалять волосы на ногах/под мышками/в зоне бикини — там все-таки не наголо — мне будет кто-то другой, а не я сама, хм-хм).

Провести две недели в Лондоне с Надин и ее рыжим возлюбленным.

Дать Надин денег на следующий фильм (донка прислала мне сценарий — это экранизация новеллы Саки,[54] и это гениально!!!).

Открыть в банке сберегательный вклад для моего раздолбая-сына.

Полностью обновить гардероб (у меня теперь 38 размер!!!!! И мужчины на улице мне улыбаются!!!!!).

Устроить выставку маминых рисунков.

Купить на Кап-Ферра[55] дом с большим садом и террасой с видом на море, папе там будет хорошо. Главное — не справляться о цене, просто этак небрежно выписать чек :-)

Перезахоронить маму, чтобы ее могила была поближе к папе и ко мне. (В саду этого самого дома?)

Подарить кому-нибудь, все равно кому, миллион. (Кому? Как?)

Жить вместе с ним. (На самом деле — рядом.) И ждать :-(

Это все.

Я выполнила все, но с двумя оговорками. Во-первых, я сделала в конце концов полную эпиляцию в зоне бикини — там все стало как у маленькой девочки, странное ощущение, а во-вторых, еще не решила, кому подарить миллион. Жду случайной улыбки, заметки в газете, печального и доброжелательного взгляда — словом, жду знака.

Две недели в Лондоне с Надин получились совершенно чудесными. У нас были такие минуты, как давным-давно, когда я укрывалась от ярости Жо в ее комнате и она гладила меня по голове до тех пор, пока не стану спокойной, как вода в озере. Надин увидела, что я красива, а я увидела, что она счастлива. Фергюс, возлюбленный моей дочки, — единственный на всю Англию ирландец, который не пьет пива, и эта подробность несказанно порадовала мое материнское сердце. Однажды утром он свозил нас в Бристоль, показал мне студию Аардман, где работает, и нарисовал там мое лицо одному персонажу — цветочнице, мимо нее проносится Громит, а за ним гонится крохотная собачка. Это был прекрасный, как детство, день.

Прощаясь на вокзале Сент-Панкрас, мы не плакали. Надин сказала, что отец приезжал повидаться с ней, уже довольно давно, и что он выглядел потерянным, но я не слушала, а потом она прошептала мне на ухо, почти как мама когда-то: ты заслуживаешь красивой жизни, ты хорошая, постарайся быть счастливой — счастливой с ним.

С ним. С моим Витторио Гассманом. Уже больше полутора лет я живу с ним рядом. Он все так же красив, как в день нашего поцелуя в «Негреско», его губы сохранили аромат цейлонского чая, но когда он теперь меня целует, сердце не колотится и мурашки по коже не бегут.

Он стал единственным островом в океане моего горя.

Я позвонила ему, как только старший мастер с завода подтвердил, что Жо взял недельный отпуск. В день, когда я узнала, что меня предали. Я позвонила ему, хотя ни минуты не верила, что он меня вспомнит, — он ведь, вполне возможно, просто-напросто бабник, усыпляющий чашкой роскошного чая в баре «Негреско» верность чужих жен, неспособных устоять перед сладостным искушением нескольких десятков свободных номеров. Но он сразу меня узнал. Я ждал вас, сказал он серьезно и спокойно. И выслушал меня. И услышал мою ярость. И понял, насколько я искалечена. И произнес те самые слова: «Давайте-ка я вам помогу…»

Сезам, открывший меня. Отсекший от меня наконец, как от куска мрамора с острыми краями, все лишнее, чтобы осталось только лучшее во мне, чтобы я превратилась в возвышенную Прекрасную Даму. Какой была Ариана Дем у края пропасти. Ариана Дем той женевской пятницей сентября 1937 года.

Я сдалась. Я позволила ему мне помочь.

В доме тихо.

Папа спит в своей уютной комнате на первом этаже. Сиделка ушла на свидание с женихом — здоровенным парнем с чудесной улыбкой. Он грезит Африкой, мечтает о школах и о колодцах (а я думаю: не отдать ли миллион ему?).

Совсем стемнело. Мы с моим Витторио Гассманом только что выпили на террасе по чашке травяного чая. Его рука в моей дрожит — потому дрожит, я знаю, что и сейчас у него нет во мне никакой уверенности: ненадежна, как ветер, хрупка, словно веточка… Я знаю, что теперь не могу дать мужчине спокойствия, но и поделать с этим тоже ничего не могу.

Он молча встает и целует меня в лоб: не засиживайся слишком долго, Жо, я без тебя не лягу, — а перед тем как подняться в нашу спальню, чтобы ждать там исцеления, которого сегодня не случится, включает в гостиной проигрыватель и ставит диск с той арией Моцарта, которую я особенно люблю, — достаточно громко для того, чтобы было слышно на террасе, но достаточно тихо, чтобы не разбудить легендарного контратенора, жульничавшего в «Монополию» и едва не ставшего нобелевским лауреатом.

И в этот вечер, как и каждый вечер, я, с безупречной точностью попадая в губы Кири Те Канава, повторяю трогательный речитатив графини Альмавива: Dove sono i bei momenti / Di dolcezza e di piacer? / Dove andaro i giuiramenti / Di quel labbro menzogner? / Perche mai se in pianti e in репе / Per me tutto si cangio / La memoraie di quel bene / Dal moi sen non trapasso?[61]

Я пою для себя, в тишине, повернувшись лицом к темному морю.

Я любима. Но я больше не люблю.

От: mariane62@yahoo.fr

Кому: Jo@dixdoigtsdor.com

Карине Осин, которой восхищаюсь.

Эмманюэль Аллибер, самой очаровательной из всех пресс-атташе.

Клер Сильв, за ее бодрящую требовательность.

Грас, Сибил и Рафаэль, которые стали первыми тремя подругами Жослин.

Всем блогершам, читательницам и читателям, которые поддерживали меня после выхода «Семейного писателя», всем, чьи воодушевление и дружба помогли мне писать эту книгу с радостью, с удовольствием.

Всем книготорговцам, защищавшим мой первый роман.

Валери Бротон-Бедук, открывшей мне «Свадьбу Фигаро».

Наконец, Дане, без которой вообще ничего бы не было.

Аррас — главный город французского департамента Па-де-Кале, расстояние от него до Парижа — 160 км.

Эжен-Франсуа Видок (1775–1857) — французский авантюрист и сыщик, беглый каторжник, ставший впоследствии начальником сыскной полиции.

Венантино Венантини (р. 17 апреля 1930) — итальянский актер. «Разиня» («Le corniaud». 1965) — комедия Жерара Ури; «Дядюшки-гангстеры» («Les tontons flingueurs», 1936) — фильм Жоржа Лотнера.

Легендарный бренд «Хааген-Дац» (Haagen-Dazs) начинался с небольшого семейного предприятия в одном из спальных районов Нью-Йорка в 20-е годы прошлого столетия, сегодня Haagen-Dazs — признанный лидер своей отрасли, его предприятия выпускают мороженое и йогурты премиум-класса более чем в 70 странах мира.

Студия Берсо (Studio Bercot) — парижская школа дизайна, основанная в 1955 году художницей Сюзанной Берсо, эта школа считается одной из лучших в мире. Высшая школа искусств и технологий моды (ESMOD, l’Ecole Supérieure des Arts et techniques de la Mode) — первая в мире школа моды, основанная во Франции в 1841 году Алексисом Лавинем, портным французской императрицы Марии-Евгении.

Персонаж тетралогии Альбера Коэна (1895–1981): «Солаль» (1930), «Гвоздеед» (1938), «Любовь властелина» (1968) и «Доблестные» (1969), в которой автобиографические мотивы переплетаются с ориенталистскими, романтизм и гуманизм — с юмором, гротеском и фантастикой, жажда жизни — с темой смерти.

«Картье Сантос» — первые в мире часы, сразу же задуманные как наручные, были созданы Луи Картье в начале XX века по просьбе друга — Алберто Сантоса-Дюмона, сына состоятельного бразильского плантатора и пионера авиации, которому неудобно было в полете доставать часы из кармана. Картье обещал другу, что часы его будут эксклюзивными, и отказывал всем желающим иметь такие же, так что за 75 лет в мире было продано лишь около восьмисот моделей «Сантос-Дюмон». Лишь в 1978 году была выпущена коллекция «Сантос-Дюмон», ставшая для дома Картье флагманской, а дамские часики добавились к мужским только с 2004 года. Стоят они около 25 000 долларов.

Известное жемчужное ожерелье «Jackie О» из трех нитей прекрасного жемчуга было отделано изумрудно-бриллиантовой застежкой, и первоначальная стоимость его на аукционе «Bonhams of England» в 2010 году составляла 47 000 долларов.

Игра «Наемник» представляет собой аркадный космический симулятор с сюжетной линией и полной свободой действий игрока, вольного пилота.

Имеется в виду книга «Кинематограф по Хичкоку» — результат состоявшейся в 1962 году 52-часовой беседы Франсуа Трюффо и Альфреда Хичкока, проходившей в присутствии переводчицы Хелен Скотт. После смерти Хичкока в 1980 году Трюффо вернулся к этой книге, дал ей новое название — «Хичкок/Трюффо», дописал заключительную, 16-ю, главу и снабдил работу аннотациями к каждому из фильмов Хичкока.

«Вечное возвращение» — фильм Жана Делануа по сценарию Жана Кокто: в основе сюжета — перенесенная в современность легенда о Тристане и Изольде.

Аэропорт, при котором работает аэроклуб. Находится в одном километре от города Глизи, в пяти — от Амьена. Обслуживает только пассажирские самолеты.

Фрэнк Капра (1897–1991) — американский кинорежиссер и продюсер, все фильмы которого неизменно заканчиваются триумфом добра и благородства, трижды (1935, 1937, 1939) лауреат премии «Оскар».

«Крик» — серия из четырех картин норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка (1863–1944). На них изображена кричащая в отчаянии человеческая фигура на фоне кроваво-красного неба и крайне обобщенного пейзажа.

«Любовь властелина» (La Belle du Seigneur, 1968) Альбера Коэна считается одним из лучших произведений XX века из всех, написанных на французском языке.

Эдвард Хоппер (1882–1967) — известный американский художник, представитель жанровой живописи. Прославился изображением сцен из современной городской жизни; для его работ типично сочетание застывших фигур и геометрически четких форм предметов.

Созданный в 1940 году Уолтом Диснеем мультипликационный персонаж, антропоморфная белая утка, подружка Дональда Дака. Дейзи носит розовое или фиолетовое платье и большой розовый бант на голове, у нее длинные ресницы и небольшая шевелюра.

Миопатия — прогрессивная мышечная дистрофия, хроническое прогрессирующее заболевание нервно-мышечного аппарата.

Пуант-а-Питр — крупнейший город Французской Вест-Индии, а также французского департамента Гваделупа.

Согласно принятому в 1962 году закону Мальро (названному в честь министра культуры Андре Мальро), государство стало регулярно отпускать значительные средства на реставрацию старинных городов. Кроме того, этот закон дает возможность приобретать недвижимость в охраняемой зоне, право ее восстанавливать, а затем сдавать, получая налоговые послабления.

Во всех поколениях богатейшей семьи Аньелли, владельцев компании FIAT, футбольного клуба «Ювентус» и десятков других фирм, разбросанных по всему миру, происходят загадочные смерти.

Речь идет о Лилиан Бетанкур (р. 1922), совладелице фирмы L’Oréal, признанной самой богатой женщиной Европы, дочь которой Франсуаза Бетанкур-Мейерс в 2008 году подала в суд, требуя проверить мать на вменяемость. После трехлетнего разбирательства Лилиан была признана недееспособной из-за болезни Альцгеймера и помещена под опеку родственников.

Скрудж Макдак, или дядюшка Скрудж, — главный герой диснеевского мультсериала «Утиные истории», прообразом которого послужил в какой-то степени герой диккенсовской «Рождественской песни в прозе» скупой и алчный мистер Скрудж, чье имя стало нарицательным еще в XIX столетии. Впрочем, и имя у него не случайное: «scrooge» в переводе с английского — «скряга».

Препарат для лечения бронхолегочных заболеваний, содержащий наркотик. В России не применяется.

«Сефора» — сеть парфюмерно-косметических магазинов, основанная в 1969 году; в 1997-м ее купил международный холдинг Moet Hennessy Louis Vuitton (LVMH), один из крупнейших в мире производителей предметов роскоши, дорогих вин и спиртных напитков.

В состав марсельского мыла, изобретенного на юге Франции в Средние века, традиционно входят сода, оливковое масло и лимонный сок. Точные рецепты и сейчас хранятся в глубокой тайне, но известно, что в марсельском мыле нет никаких искусственных химических добавок (консервантов, ароматизаторов и т. п.). Это многофункциональный продукт: марсельское мыло используется для душа, мытья рук и в качестве хозяйственного, для стирки и уборки; считается, что оно, ничуть не вредя коже, отлично справляется с любой грязью и выводит любые пятна.

Бухта Соммы — живописный уголок французского департамента Пикардия, где, несмотря на развитие туризма, природа сохранилась нетронутой.

Компания «Marionnaud», с ее 1100 магазинами по всей Европе и 567, больше половины из которых с институтами красоты, в самой Франции, считается лидером продаж парфюмерии и косметики в стране.

Ле-Туке-Пари-Пляж (таково полное название) — приморский курорт в 88 километрах от Арраса.

«У Синего кота» («Au Chat Bleu») — шоколадная кондитерская в Туке на улице Сен-Жан. Эта лавочка передается семьей Треттель из поколения в поколение с 1912 года. Шоколад здесь с высоким содержанием какао-бобов и, естественно, очень дорогой.

«Тайеван» — ресторан с собственным винным погребом, где собираются представители деловой и политической элиты Франции. Особенно славится «Taillevent» закуской из краба с лимонным соусом, королевскими хрустящими лангустинами, мармеладом из цитрусовых и шоколадно-кофейным тортом. Средний чек (без напитков) 120–140 евро.

«Кодали» — французский косметический бренд, специализирующийся на производстве продуктов для ухода за кожей лица и тела, нуждающейся в защите от признаков увядания.

Марка «Симона Малер», названная в честь своей основательницы, появилась в 1946 году, а открыла Симона свой первый институт красоты еще в 1939-м. Секрет эффективности и успеха этой марки — профессиональная диагностика и специально подобранные для каждой клиентки процедуры и продукты.

Отель «Негреско» — самый знаменитый отель Ниццы, символ Лазурного Берега — находится на Английской набережной. Строительство и обустройство его обошлось в 3 миллиона франков золотом, розовый купол его Королевского салона был изготовлен в мастерской создателя Эйфелевой башни, и, по легенде, моделью для этого купола послужила грудь возлюбленной Эйфеля. Среди прославленных постояльцев «Негреско» числятся Коко Шанель, Марлен Дитрих, Жан Кокто, Эрнест Хемингуэй.

OP (Orange Pekoe) — эталон качества чайного листа. Слово «orange» не имеет отношения ни к оранжевому цвету, ни к апельсинам, это просто английская калька первой половины названия королевской династии Нидерландов — Оранской, Oranje-Nassau.

«Звуки музыки» (The Sound of Music) — музыкальный фильм, снятый в 1965 году Робертом Уайзом, экранизация одноименного бродвейского мюзикла. Фильм удостоен пяти премий Американской академии киноискусств «Оскар».

Основанный в 2001 году Марком Симончини французский сайт знакомств Meetic (от английского слова «meet» — «встречать, встречаться») за несколько лет стал самым крупным в Европе и практически международным: сейчас его национальные версии есть уже в тринадцати странах, а им самим пользуются в двадцати странах. Со времени создания Meetic в его архивах собралось уже несколько десятков миллионов анкет.

Гри-Не (Gris Nez) — мыс с маяком на севере Франции, в проливе Па-де-Кале, который славится еще и тем, что тысячи перелетных птиц делают здесь остановку.

Уоллес и Громит (Wallace and Gromit) — персонажи пластилиновых мультфильмов, созданных британским режиссером Ником Парком на студии «Aardman Animations».

«Анатомия страсти» (в дословном переводе — Анатомия Грей, англ. Grey’s Anatomy) — американский телесериал. Премьера сериала состоялась 27 марта 2005 года на телеканале ABC. К пятому сезону Денни уже нет в живых и является он Иззи в галлюцинациях.

Часы марки «Патек Филипп» («Patek Philippe») считаются самыми дорогими в мире.

Фирма «Берлути» («Berluti») с 1895 года неизменно выбирает для своих изысканных моделей самую лучшую кожу, за маркой «Вестон» (J. М. WESTON) прочно закрепилась репутация производителя первоклассной обуви никогда не выходящих из моды классических моделей, это одна из немногих в мире компаний, продолжающих делать обувь вручную и полностью контролирующих весь процесс — от выделки первоклассных кож до профессиональной чистки и полировки обуви клиентов. Коллекция обуви для мужчин, названная создателем марки Дирком Биккембергсом просто «Биккембергс» («Bikkembergs»), включающая ультрамодные кроссовки, ботинки в джинсовом стиле и изящные повседневные сандалии, отличается добротностью материала, функциональностью дизайна и красотой деталей.

Дормей («Dormeuil») — бренд, основанный еще в 1842 году братьями Дормей, — поставщик роскошных, богатых тканей для пошива мужских костюмов.

«Головокружение» — фильм Альфреда Хичкока (1958) по роману Буало-Нарсежака о полицейском, смертельно боящемся высоты. Когда женщина, за которой ему поручено следить, убегает от него на колокольню, акрофобия не позволяет сыщику подняться вслед за ней и он лишь видит в окно башни, как Мадлен погибает, упав на крышу церкви.

Через пять минут, пожалуйста (англ.).

Две большие чашки кофе и два куска фруктового торта. — Да, мадам (англ.).

Поскольку магазин книжный, назван он явно в честь первой книги французской писательницы, родоначальницы «нового романа» Натали Саррот (1900–1999) «Тропизмы», представлявшей собой серию коротких эскизов и воспоминаний. Само же слово «тропизм» означает движение органов растений в ответ на одностороннее действие света, силы тяжести и других факторов.

Адриан Дем — имя недалекого, ленивого и амбициозного чиновника, мужа героини романа А. Коэна «Любовь властелина».

Начальные строки песни «L’Italien» («Итальянец»).

Жозеф Пуларт (нид. Joseph Poelaert, 1817–1879) — бельгийский архитектор, автор проекта брюссельского Дворца правосудия, который был в свое время самым высоким зданием бельгийской столицы, собора Пресвятой Богородицы в Лакене, ставшего королевской усыпальницей, колонны Конгресса и других сооружений.

Ср. у Андре Моруа (1885–1967): «Любовь охотнее мирится с отсутствием или смертью, чем с сомнением или предательством». (Примеч. автора.)

Ср. у Франсуазы Саган (1935–2004): «Любить — это не только „хорошо относиться“, это еще и понимать» («Кто я»). (Примеч. автора.)

Манджафоко — прообраз нашего Карабаса-Барабаса, но страшный только на вид — сердце у него доброе. Узнав, что отец Пиноккио беден и продал последнюю куртку, чтобы купить сыну букварь, сердобольный Манджафоко дает Пиноккио пять золотых монет.

Саки — псевдоним английского писателя и журналиста Гектора Хью Манро (1870–1916).

Кап-Ферра, мыс каплевидной формы между Ниццей и Монако, последние сто лет привлекает коронованных особ, знаменитостей из мира политики, искусства, спорта и просто миллиардеров; там расположены самые дорогие виллы мира.

Юбер Кюрьен (Hubert Curien, 1924–2005) — выдающийся французский ученый-кристаллограф, с 1984 по 1986 год и с 1988 по 1993 год был министром научных исследований и техники.

Ричард Джон Робертс (р. 1943) — британский биохимик и молекулярный биолог. Филлип Эллен Шарп (р. 1944) — американский генетик и молекулярный биолог. В 1993 году Робертсу и Шарпу была присуждена Нобелевская премия по физиологии и медицине «за открытие, независимо друг от друга, прерывистой структуры гена».

Schola Cantorum Basiliensis — основанное в 1933 году музыкальное учебное заведение, переименованное в 1999 году в Институт старинной музыки, составная часть швейцарской консерватории — Базельской музыкальной академии.

Имеется в виду опера «Юлий Цезарь в Египте» (1724). В эпоху барокко партии героев-мужчин обычно писались для кастратов, потому партию Юлия Цезаря и исполняют в наше время контратеноры.

«Суп с капустой» («La soupe aux choux», 1981) — французская кинокомедия Жана Жиро по одноименному роману Рене Фалле с Луи де Фюнесом и Жаном Карме в главных ролях. Герои фильма, Франсис Шерас и Клод Ратинье, выращивают на огороде капусту, из которой варят свой фирменный суп. Однажды ночью во дворе приземляется летающая тарелка, из нее выходит гуманоид, и его угощают супом.

Ах, куда же ты закатилось, / Солнце былой светлой любви?.. / Ты склонилось и затмилось… / Мне уж счастья не найти! / Отчего страданья, слезы / Мне достались в удел? / Не сбылись златые грезы, / Светоч счастья потускнел, / Да, потускнел! («Свадьба Фигаро», акт III, перевод П. И. Чайковского.)

Клокло (Cloclo) — Клод Франсуа (Claude François, 1939–1978) — французский автор и исполнитель, популярный в 1960–1970-х годах.

Привет, красавица-мамочка. Всего несколько слов (англ.).

Очень-очень счастливы (англ.).

Нуждаться в тебе. Горячо целуем. Фергюс (англ.).