Холод обрушился на город внезапно, температура резко упала. В эти последние дни ноября Пасси дрожал, как и весь Париж.

Заметив вывеску «Стар мэгэзин», комиссар наклонился к шоферу:

— Остановитесь, пожалуйста, сразу же за редакционным фургончиком.

Жюль затормозил и прижался к тротуару.

— Подождать вас?

— А как же…

Тьебо вылез из машины, быстро вошел в подъезд и предстал перед строгим привратником, который внутри своей стеклянной будки вгрызался прекрасными зубами в бутерброд с колбасой.

Ожидая приема, комиссар вышагивал по узкому сводчатому коридору. Его то и дело задевали носильщики, возившие на тележках предназначенные для рассылки пачки журналов в фургончик, который дежурил у подъезда.

— Можете пройти! — бросил ему цербер, приоткрывая дверь кабинки. — Бокс номер 23, на…

— Налево, спасибо, я знаю, — сказал Тьебо.

Миновав калитку и тамбур, он очутился в редакционном зале, поделенном во всю длину «центральной аллеей». С обеих ее сторон располагались закутки — «кабинеты», откуда слышалось жужжание голосов и стук пишущих машинок.

Комиссар толкнул створку с номером 23. Этот бокс был, похоже, чуть просторнее других. Металлическая мебель, на столе — батарея из трех телефонов.

Тьебо остановился на пороге.

— Привет, Стихийное Бедствие!

Этим странным псевдонимом подписывалась его старая подружка.

Она так и засияла ему навстречу — глазами, губами, а его критическое око фиксировало перемены в ней. Еще больше растолстела… Лицо в красных прожилках так расплылось, что подбородок совсем утонул в тройной складке жира… Короткие взлохмаченные волосы, прежде вытравленные добела, теперь стали морковно-красными…

— Постарела, а? Только не ври, Жером! — Женщина шумно вздохнула.

— Ладно тебе… Я-то сам давно перевалил за полвека и подбираюсь к шестидесяти. А это, прямо скажем, парня не красит.

Теперь уже она уставилась на комиссара своими лукавыми, отливающими зеленью глазами, стараясь оценить, насколько углубились «гусиные лапки» у глаз или вот эти складки возле рта, складки, которые образуются от улыбок… Карие глаза Тьебо глядели из-под почти сросшихся бровей с ласково-ироническим дружелюбием. Покачав головой, Каламите констатировала, что старинный приятель ни чуточки не изменился. Остался верен и стрижке — довольно короткой седеющей щеточкой, и голубой рубашке — небесному он всегда отдавал предпочтение. Вот и сейчас бордовый галстук оттенял именно такую — модную, надетую под серый фланелевый костюм.

— Видишь, никто не молодеет, Каламите!

Она опять шумно вздохнула.

— Тем больше причин сесть!

Устроившись перед нею, комиссар постарался не смотреть больше на отекшее лицо со следами бессонных ночей и стаканчиков красного по утрам у стойки бара.

— Знаешь, когда я задумываюсь об этом, мне кажется, что, по существу, было бы лучше, если б ты меня тогда оставил в покое с моими «колесами»…

— Вот уж истинно Стихийное Бедствие! Не мели ерунды, Каламите!

… Несколько лет назад она проходила у него по делу о наркотиках: ее взяли при облаве нанюхавшейся кокаина и «с товаром». Без его вмешательства ее осудили бы как перекупщицу, а она была всего лишь клиенткой. Он тогда уговорил ее пройти курс лечения.

— Я чувствую себя старухой, Жером!

— На твоем месте я заменил бы «Божоле» молоком с гренадином.

Каламите скорчила гримасу, долженствующую изображать отвращение.

— Хочешь моей смерти, да?

— Напротив, долгой жизни, моя красавица!

В ее взгляде сверкнула печаль.

— Бывают дни, когда мне хочется отправиться на тот свет немедленно…

Зазвонил один из телефонов, и она сняла трубку.

— Да… Да… Не выходит, а? Мы выпускаем «Стар», а не «Моды и рукоделия»! Значит, подавай мне на обложку Дженни Сен-Клер в ночнушке, и все тут! Выбери самый сексапильный снимочек… Да нет, если кто и пожалуется, — только не она!.. Вот-вот, папуська, дошло наконец? Да… Спасибо. — И, повесив трубку, объяснила комиссару. — Когда выдаешь тиражом в триста тысяч секс, скандалы и альковные сплетни, надо — значит надо!

— И все это — про кино?

— Ага. Чего не найдешь на обложке, моя рыбка, непременно отыщешь внутри…

Постучали в дверь.

— Ну, кто там? — рявкнула Каламите.

Длинный, тощий и прыщавый рассыльный положил ей на стол напечатанную на машинке страничку.

— Спасибо, Пополь.

Юноша удалился, а Каламите стала читать заметку.

— Ах, вот где собака зарыта! — воскликнула она, едва пробежав первые строчки. — А я-то все думаю, с чего это ты ко мне явился!

Она взглянула на часы: 9.12, нажала на клавишу селектора и спросила:

— Когда пришла информация о Шарле Вале?

— Сегодня в 7.30 утра, мадам.

— Хорошо, спасибо.

В следующей реплике журналистки, обращенной к Тьебо, прозвучало знакомое по прежним временам лукавство.

— М-да, меня бы сильно удивило, если бы ты зашел ко мне просто по пути… Поздороваться, например, а, Жером? Ну, колись, дорогой!

— Ты ведь своего рода энциклопедия, Каламите… Потому я и пришел — чтобы справиться у тебя…

— Как обычно, а?

Ее физиономия старого разочарованного в жизни клоуна светилась дружелюбием.

— Точно. И, знаешь, всякий раз, как я обращаюсь к тебе за помощью, моя красавица, у меня потом все в порядке!

Тьебо решил все-таки подымить, несмотря на все добрые намерения. Не курить с утра, пока занимаешься в конторе разными административными делами, относительно просто, но работая — нет уж, увольте! Каламите тоже закурила.

— Значит, Красавчика Шарля замочили?

Он кивнул, уминая табак в трубке.

— А почему «красавчика»?

— Так уж его прозвали… А что, тебе он не понравился?

Комиссар выпустил из трубки целую серию маленьких голубоватых облачков.

— Видишь ли, с парочкой пуль в черепе твой Шарль вряд ли мог кому понравиться…

Каламите усмехнулась.

— Зато без них он был даже очень ничего! К тому же, совсем не дурак. И в его сорок пять ему запросто давали лет на десять меньше. Нет, правда, красивый мужик. Понимаешь? Спортивный, элегантный… Он мог провести с телкой целый вечер и не полезть к ней под юбку! — Она сделала широкий жест и продолжила: — Но, заметь, ровно через два дня эта самая телка сама прыгала к нему в койку!

— Ладно. Проехали. А в профессиональном плане?

— Безусловно, один из лучших парижских пресс-атташе.

— Он что, работал на кого-то из звезд персонально?

Каламите явно удивилась этому предположению.

— Шутишь? Для этого есть другие. Нет, его уровень — продюсеры. — Она сняла трубку внутреннего телефона. — Артюр? Слушай, Вале, то бишь Красавчик Шарль, он точно работал на «Ривьеру»? Спасибо, о'кей. — И, повесив трубку, улыбнулась Тьебо. — Ну, конечно. Он был связан с «Ривьера-продюксьон». Знаешь?

— Нет.

— Ну, темнота! «Ривьера» — это же Андре-Жорж Шальван! — Она нахмурилась. — Что, и этого не знаешь?

— Нет.

Каламите возвела глаза к небу.

— Слушай, дружок, признайся, что врешь!

— Увы, признаюсь, что не вру. Не знаю и все тут.

Она наклонилась вперед, и грудь ее хлынула на стол мощным океанским прибоем.

— Шальван — один из тех продюсеров, кому всегда везет. Что бы он ни снял — все всегда окупается с лихвой.

Тьебо насторожился.

— А он случайно не в Нейи живет?

— Где ж ему еще жить? Разумеется, в Нейи. Там у него собственный особняк. Первый и второй этажи — контора, на третьем — квартира. И, если не ошибаюсь, с видом на Булонский лес… Усек? Вот так-то. — Она вдруг уставилась на комиссара с подозрением. — Почему ты спрашиваешь, не живет ли он в Нейи? Ты же только что говорил, что не знаешь о Шальване даже понаслышке?

— Потому что именно в Нейи, точнее — на улице Лаффит, еще точнее — почти рядом с домом 154, а чтобы совсем точно — перед ним, нашли твоего Красавчика Шарля.

— На тротуаре?

— Не совсем. У тротуара. В его собственной машине.

Взгляд Каламите стал более острым.

— Ты сказал «дом 154», я не ослышалась?

— Настаиваю на этом и подписываюсь. А что?

— А то, что Шальван проживает в 186-м!

Комиссар присвистнул.

— Ну, спасибо, моя красавица, за такие сведения!

Она покраснела от удовольствия.

— Скажи, Каламите, а он был женат, этот Красавчик?

— Да ты что! Он был в своем уме!

— А неофициально?

— Если с тех пор ветер не переменился, то… Недели две назад он был с Сандрой Левассёр. — Каламите заметила, что комиссар пытается что-то вспомнить. — Ага! Вот ее-то ты, вроде бы, знаешь!

— Кажется, видел это имя на афише… Точно, видел! Что-то такое, связанное с живописью… Вернисаж, что ли… Может быть?

Каламите выпрямилась и произнесла тоном ведущего телевикторину:

— Вы ответили на этот вопрос совершенно правильно, господин Тьебо, и вы выигрываете брелок фирмы моющих средств «Эта штучка» — единственной, способной отделить нечто от грязи!

— Кончай нести ахинею, ради Бога! Все? Ну, спасибо. Они жили вместе?

— Сандра, эта милашка, тоже в своем уме, будь спок. У нее — своя квартира, и Красавчик приходил туда и сам поразвлечься, и ее ублажить. Доходит до тебя?

— Доходит, доходит… У него были враги?

— Враги? Я бы выразилась поаккуратнее. Например, так: за годы своей блестящей карьеры он сумел добиться того, что кое-кто крепко его невзлюбил.

Комиссар размышлял, созерцая завитки дыма, поднимавшиеся из его трубки и уплывающие под зеленый абажур настольной лампы.

— Был ли Вале главным действующим лицом, — начал он со вздохом, — или хотя бы одним из действующих лиц в каком-либо скандале типа тех, что журнальчики, вроде «Стар», называют «пикантными»?

— Что-то не припомню… Нет, честное слово, Жером, если б было что-то такое, я знала бы… Уж я бы знала!

Он опять немного подумал и спросил, вынув трубку изо рта:

— Ну, допустим, твой Шарль был мальчиком-паинькой, он хорошо сохранился и так далее. А он был умным?

— Еще каким!

— Дополнительные достоинства?

— Холодный, расчетливый, эгоистичный карьерист, естественно, неразборчивый в средствах…

— В общем, судя по всему, он и тебе не слишком симпатичен?

— Ты попросил — я сдала карты. Как ими играть, дело твое!

Тьебо встал, сунул в карман трубку, поклонился Каламите и улыбнулся:

— Пришлю тебе розы к Рождеству. Но… Поверь, нет ничего здоровее молока с гренадином по утрам, если к нему привыкнуть, конечно!

Секретарша комиссара поймала его в коридоре. Жанна… Не просто ближайшая сотрудница — на ней держится вся его бригада. Высокая, крепкая, может быть, чуть мужеподобная с виду, зато взгляд очень нежный. Она замужем за оператором службы связи и вот уже пятнадцать лет работает вместе с Тьебо.

— Патрон, — обратилась к нему Жанна, — вас уже полчаса дожидается продюсер Шальван. Я ему сказала, что понятия не имею, когда вы будете. Но он так настаивал на встрече с вами, что я велела ему подождать.

— Правильно сделали. Проводите его ко мне через пару минут.

Тьебо вошел в кабинет, повесил пальто и уселся за свой рабочий стол, сдвинув в угол завалившие его папки.

Дверь приоткрылась, и Жанна впустила продюсера со словами:

— Проходите и садитесь, пожалуйста.

Она тут же вышла, а Шальван расположился в кресле лицом к комиссару.

Импозантный мужчина лет пятидесяти. Манеры и уверенность в себе сразу выдают делового человека. Выразительное лицо с ясным взглядом. Большой рот, красиво очерченные губы. Тьебо покосился на его костюм серо-голубого цвета. Должно быть, очень удобный и теплый, хотя ткань совсем легкая. Синяя рубашка и галстук из шотландки тех же тонов делают ансамбль вполне изысканным.

— Благодарю, что согласились принять меня, господин комиссар. Ведь у вас сегодня, вероятно, очень тяжелое утро…

Чистый, хорошо поставленный голос. Довольно быстрая речь.

— Хотите верьте, хотите нет, господин Шальван, но я как раз собирался звонить вам в контору!

— Значит, все в порядке. Я полагал, что должен явиться до того, как меня вызовут.

— Ну и отлично!

Шальван поправил складки на брюках и положил ногу на ногу: стали видны рыжевато-коричневые сапожки из мягкой блестящей кожи.

— Я услышал о смерти Шарля Вале сегодня утром — по радио. Если б вы только знали, как это меня потрясло!

— Охотно верю. Когда вы видели его последний раз?

— Вчера. Около пяти. Мы с ним приняли решение начать рекламу «Ночного свидания» — картины, которая должна выйти к Рождеству.

— Следовательно, больше не виделись?

— Нет, и это меня удивило. Вернее — нас удивило.

— Нас?

Шальван сделал легкое движение рукой.

— Да, именно — нас. Я говорю о группе нового фильма, с которой мы должны выехать послезавтра на натурные съемки в провинцию. — Он улыбнулся. — Снимаем детективную историю. Бывают же такие странные совпадения! — Продюсер помолчал, как видно, потеряв нить разговора, но сразу же вспомнил, о чем шла речь, и снова заговорил: — Так вот. Я подумал, что неплохо было бы обмыть запуск фильма в своем кругу, и решил устроить это дело вчера вечером. Отпраздновать — нет, наверное, слишком громко сказано, — просто отметить, что ли, наш отъезд.

— И что же, намечался официальный прием?

Шальван, словно обороняясь, поднял обе руки.

— Нет-нет, помилуйте, сугубо частный. Всего-то человек двадцать приглашенных: исполнители главных ролей, режиссер, главный оператор, представитель сотрудничающей с нами фирмы… Шарль, конечно, тоже должен был быть с нами, и, признаюсь, его отсутствие очень меня удивило.

— К которому часу вы его ждали?

Продюсер вздохнул.

— У нас, видите ли, сейчас столько забот… Я предполагал, что мы начнем откупоривать бутылки где-нибудь часиков этак в девять…

— И, естественно, он не явился к этому времени?

— Нам и в голову не могло прийти, что, пока мы тут потягиваем шампанское в ожидании Шарля, он умирает… В своей машине… В какой-то сотне метров от нас… — Он снова протяжно вздохнул, потом покачал головой. — Была такая чудесная атмосфера, мы так веселились, так радовались, что все вместе делаем новый фильм. И вдруг — такой удар, такая драма! — Шальван несколько секунд молча рассматривал комиссара, затем глухо продолжил: — Кино — мир вымысла, господин комиссар. В фильме любят, страдают, живут, умирают… Но все понарошку. Все остается только на пленке. Кровь — всего лишь красная краска, сколько слез прольется — зависит от мастерства актера… И когда вот так внезапно вымысел обращается в реальность, мы, такие, как мы есть, не можем в это поверить! Понимаете?

— Думаю, что да. В каких отношениях вы были с Шарлем Вале?

Шальван, похоже, не ожидал такого вопроса и недоуменно уставился на комиссара.

— Да в прекраснейших, господин комиссар! Он же был одним из лучших пресс-атташе в нашей области!

— Ясно. А в личном плане?

— Думаю, что могу смело утверждать: мы были симпатичны друг другу. — Шальван снова махнул рукой. — Ну, что говорить, конечно, у каждого — свой характер. Конечно, иногда с Шарлем бывало непросто. Но я всегда старался выбирать себе в сотрудники личность, а он был четко сложившейся личностью, и это не могло не нравиться.

Тьебо сделал передышку в допросе, пытаясь увязать то, что было ему уже известно о преступлении, с новыми данными.

— Ваши гости пришли все вместе?

— Помилуйте, господин комиссар! Не надо путать вечеринку киношников с военным парадом! — улыбнулся продюсер. — Разумеется, приходили кому как было удобно — кто пораньше, кто попозже. — И, предваряя вопрос Тьебо, добавил: — Только, ради Бога, не спрашивайте, кто когда пришел, все равно не смогу ответить. Я переходил от одного к другому, как и подобает радушному хозяину, разговаривал то с тем, то с этим… Да и вообще — к чему мне было вести хронометраж? — Выпрямив ноги, он положил руки на колени. Длинные ухоженные кисти — таким пальцам позавидовали бы многие пианисты!

— Когда вас начало беспокоить отсутствие Вале?

— «Беспокоить» — слово в данном случае неподходящее… Скажем, я был неприятно удивлен его отсутствием.

— Вы сочли это бесцеремонностью?

Продюсер кивнул.

— Бедняга Шарль не слишком строго придерживался этикета. Однако, учитывая обстоятельства, я подумал, что, скорее всего, он готовит потихоньку какой-то рекламный сюрприз нашему фильму… И что специально явится попозже, чтобы торжественно объявить об этом…

— Но ведь наступил же момент, когда вы ясно поняли, что он уже не придет!

— Конечно.

— В котором часу?

— Ну… Примерно в районе часа ночи.

— Кто-нибудь из ваших гостей уже ушел?

Шальван снова улыбнулся.

— Час ночи — детское время для нас. К этому времени, знаете ли, все уже окончательно расслабляются. И, признаюсь, мы как-то совсем забыли о Шарле…

— Были вчера моменты, когда кто-то из ваших гостей отсутствовал?

— Э-э… Вы хотите сказать — в течение вечера?

— Именно это.

Шальван помрачнел.

— Вы требуете от меня невозможного, господин комиссар! На таких вечеринках люди приходят, уходят, переходят из комнаты в комнату, уединяются, чтобы выяснить какие-то вопросы…

— Значит, один из них мог выйти так, чтобы другие этого не заметили?

— Вполне возможно. Но… Но вы же не имеете в виду под «выйти»… Не хотите сказать… Пойти и… — Оставив фразу незаконченной, Шальван в ужасе глядел на комиссара.

— Как раз это я и хочу сказать, господин продюсер. Один из ваших гостей в условиях такой вечеринки имел возможность спокойно покинуть компанию, пройти сто метров, убить Шарля Вале и вернуться назад сделав свое дело. Нет лучшего алиби, чем междусобойчик, с которого можно исчезнуть на несколько минут, твердо зная, что в такой обстановке никому и в голову не придет поднять тревогу из-за его отсутствия. Подумайте — и вы согласитесь со мной. Вам нужны доказательства? Извольте. Вы ведь сами не можете мне сказать, кто выходил, а кто нет!

Продюсер согласился, впрочем — без всякого энтузиазма. Но, немного помолчав, вдруг горячо запротестовал.

— Может быть, вам и подходит подобная гипотеза, но я ее начисто отвергаю!

— И на чем же вы основываете свое заявление?

— Я?.. Я могу головой поручиться за своих гостей!

Не слишком убежденный его пылом, комиссар покачал головой.

— Красивый жест, великодушный, но, может быть, весьма неосторожный, господин Шальван. Тому, кто убил, должно было быть известно, что у вас прием и что Вале на него приглашен… Ему была знакома и машина Вале… Это исключает возможность нападения грабителей, тем более, что жертву и не ограбили. Судя по всему, нам придется вести расследование именно среди тех людей, которые вчера были у вас. Во всяком случае, главным образом среди них.

— Вы собираетесь нас всех допрашивать?

— Разумеется.

— Значит, теперь мы должны сидеть и ждать, когда всех по очереди вызовут сюда?

— Точно. Только после того, как мы окончательно убедимся, что никто из вашей компании не мог стать убийцей Шарля Вале, можно будет подумать о других версиях.

Шальван вскочил.

— Вы не смеете так поступать! Не имеете никакого права!

Тьебо сдвинул брови.

— Вашу горячность и из ряда вон выходящие выражения я склонен отнести на счет нервозности и смятения чувств. Однако вам стоило бы думать, прежде чем говорить, господин Шальван.

Продюсер вздохнул.

— Извините, пожалуйста, но вы… Просто вы не отдаете себе отчета, как я… Послушайте, да у меня же просто нет средств для пролонгации съемок на натуре! Я… Я говорю вам совершенно откровенно: если мы не снимем фильм в назначенные сроки, меня ждет финансовая катастрофа. Я попросту вылечу в трубу! — И, вцепившись в край стола, принялся внушать Тьебо: — Все уже заказано, все предусмотрено, все находится на местах. Отели, разрешения на съемки, приезд актеров — все, все привязано к датам. У людей же есть и другие обязательства после окончания наших съемок. Я подписал кучу контрактов, улаживая эти дела, господин комиссар. И теперь, снимаю я или нет, надо платить! — Бледный, с остановившимся взглядом, он хрипло объяснял, чем ему грозит промедление, пытался уломать комиссара. — Шарль мертв, да, но для нас-то жизнь продолжается! Вы, правда, не можете поступить так с нами, господин комиссар! А потом, пока не доказано обратное, вы же не можете с полной уверенностью утверждать, будто убийца этого несчастного Вале — один из нас! — Продюсер перевел дыхание и продолжил еще более напористо: — Да, да, вы не можете быть в этом абсолютно уверены! А что касается меня лично, то я абсолютно уверен и могу утверждать, что, если не начну снимать вовремя, — мне крышка! Разве в этом ваша цель? Конечно же, нет! В конце концов, даже подозревая, что Шарля отправил к праотцам обязательно кто-то из нас, вы всегда сможете найти этого «кого-то»: найти на съемках! Разве не так, господин комиссар?

Комиссар был непроницаем. Однако после паузы, протянувшейся, как показалось Шальвану, целую вечность, он спросил:

— Куда вы должны ехать?

— На юго-восток, в окрестности Ажена.

Комиссар еще немного помолчал, попыхивая трубкой, которую только что раскурил.

— И вы говорили, что отъезд назначен на послезавтра?

— Да. Техперсонал уже там, все по…

— Ладно. Хватит, я понял. — Тьебо все-таки плохо удавалось скрыть раздражение. — Хорошо, господин Шальван, увозите вашу компанию в Ажен. Но помните: нам все равно придется допрашивать вас всех, пусть даже там, на месте съемок. Кроме того, вам надо будет еще до отъезда предоставить мне список группы: имена, адреса… И уточнить о каждом, был он у вас или не был вчера вечером.

Теперь во вздохе Шальвана слышалось явное облегчение.

— С удовольствием все сделаю, господин комиссар! И благодарю вас! От всей души — спасибо!

Шериф и его ассистенты заканчивали осмотр элегантного автомобиля, принадлежавшего Шарлю Вале…

Мальбранш, прозванный Шерифом за манеру стрелять во время баллистической экспертизы, вылез из машины и поприветствовал комиссара широкой улыбкой.

— Я так и думал, что вы примчитесь, патрон!

Низкорослый, кряжистый, круглолицый, он, как утверждали некоторые, вел непримиримую борьбу с облысением, поглощая четыре раза в день некий чудодейственный эликсир, непрозрачностью своей удивительно похожий на разведенную капелькой воды крепкую анисовую водку. Те же ехидные «некоторые» добавляли, что он не станет заделывать брешь в передних зубах, пока не соберет пожертвования в сумме, достаточной для оплаты этой операции. Так это или не так, но пока он улыбался, без всяких комплексов демонстрируя здоровенную щербину между резцами.

— Ну, так что же вы обнаружили?

— Нельзя пожаловаться, патрон, тут есть о чем поговорить. Припоминаете дело Жамэна, этого типа, пристреленного в Булонском лесу?

— Помню, конечно. А что?

Мальбранш поднял палец.

— Мишень выглядит похоже! — И, указывая на переднее сиденье, пояснил: — Не знаю, что вам скажет тубиб, но, по-моему, его кокнули внутри. Стрелок, скорее всего, сидел в машине. Я нашел две гильзы на коврике внизу.

— Ты так решил, потому что нет дырок в двери?

Шериф кивнул в знак согласия.

— Но это же ничего не доказывает, старина! — Тьебо подошел к машине, пригнулся к дверце. — Вот, смотри. Он останавливается у тротуара. Я приближаюсь. Он, узнав меня, опускает стекло. Я стреляю. Никаких дырок в дверце, а я все-таки снаружи. И теперь, как ты мне сам когда-то объяснил, достаточно подобрать гильзы, бросить их в салон и…

— Нет! Не подходит, патрон! Я звонил в комиссариат Нейи: никто в округе не слышал выстрелов. — Шериф пошарил в кармане и вытащил гильзы. — Конечно, калибром 6,35 не оглушишь, но звук-то слышен. Даже когда окна машины закрыты, снаружи можно услыхать приглушенный хлопочек. Именно так вчера и шлепнули вашего клиента, держу пари! Что, спорим?

Комиссар затянулся и выпустил клуб дыма.

— Вскрытие уточнит, под каким углом вошла пуля. Шериф…

— Ну, мне-то и без этого все ясно! Спорим?

— Отлично, — словно бы не расслышав последнего слова, спокойно сказал комиссар. — Лавернь присылал бригаду сделать уборку?

— Они прошлись по машине с пылесосом, а Шовар и его ребята охотились за отпечатками.

Тьебо еще раз заглянул в салон автомобиля и выпрямился.

— Ну, хорошо, буду держать тебя в курсе…

Мальбранш хихикнул.

— Не понял: так мы спорим или не спорим?

Комиссар улыбнулся.

— Мне кажется, ты слишком в себе уверен, Шериф!

Картинная галерея Сандры Левассёр находилась на Острове. С прописного «О». На маленькой улочке между Орлеанской набережной и улицей Сен-Луи-ан-Иль. Современная живопись нашла приют в древних стенах особняков с узкими фасадами.

— А я ждала, что меня вызовут на набережную Орфевр, комиссар!

Сандра Левассёр смотрела на Тьебо, любезно улыбаясь. Точно такой же улыбкой она только что одарила визитера, явившегося сюда, кажется, скорее, из любопытства, чем из любви к искусству.

Высокая, похожа на топ-модель, только не такая тощая. Наоборот, бежевая юбка и длинный белый свитер из ангорской шерсти позволяют догадываться об очень аппетитном «содержимом». Прическа совсем простая — на косой пробор. Очень мягкие, полудлинные светло-русые волосы и маленькие золотые колечки в ушах выгодно подчеркивают бронзу загорелой кожи и фарфоровую голубизну глаз. Большой рот с пухлыми губами, помада того же розовато-бежевого тона, что и лак на длинных ногтях…

— Вас действительно вызовут, и тогда я допрошу вас официально, — так же любезно сообщил Тьебо. — Если вы предпочитаете сохранить свои свидетельские показания до того времени, — пожалуйста!

— Было бы неучтиво с моей стороны отказаться отвечать на ваши вопросы, если уж вы взяли на себя труд ко мне приехать. Наверное, вам лучше присесть? Прошу в мой кабинет.

Оставив на попечение нескладного парнишки с рыжей кудлатой шевелюрой, одетого в джинсы и невероятно просторный красный свитер, любопытного посетителя и картины, Сандра Левассёр повела комиссара в глубину галереи.

Маленькая комнатка. На стене, такой же светло-серой, как и повсюду здесь, — единственная картина: две руки, одна на другой, лежат на старинной книге в кожаном переплете и с золотым обрезом. Зато вдоль стен навалены целые их груды, самых разных жанров и стилей: примитивы, кубистские, конструктивистские, портреты, натюрморты, даже выполненные сангиной рисунки обнаженных моделей…

Тьебо расположился в одном из двух кожаных кресел, а хозяйка уселась на тяжелый стул в стиле Людовика XIII, с высокой спинкой, покрытой изумительной шпалерой со сценой средневековой охоты.

У двери на белой лакированной вешалке — бежево-коричневый плащ, толстая вязаная желтая шапка.

Вопрос Сандры положил конец задумчивому разглядыванию обстановки.

— Просто для интеллектуального удовлетворения, комиссар… Могу ли я узнать: вы всегда прибегаете к предварительным допросам свидетелей?

Тьебо посмотрел на хозяйку галереи чуть исподлобья.

— А вы? Всегда одинаково представляете картину коллекционерам? Это тоже — просто, чтобы удовлетворить мою любознательность…

Любезная улыбка стала менее напряженной, выражение лица молодой женщины смягчилось.

— Я хорошо знаю своих клиентов, комиссар, и это помогает мне найти к ним оптимальный подход. И художников, которые у меня выставляются, тоже хорошо знаю, а значит — умею представлять их произведения.

— Видите, какие у вас преимущества! А у меня их нет. Я ничего не знаю о жертве и еще меньше — о среде, в которой жил потерпевший. Придя сюда, я рассчитываю в большей степени на знакомство с Шарлем Вале, чем на допрос Сандры Левассёр. Исключим убийство с целью ограбления — здесь явно не тот случай… Требуется установить, почему человека, приглашенного на вечеринку с ужином, убивают в собственной машине поблизости от особняка, куда он был приглашен. Что надо делать? Прежде всего, выяснить, что собой представлял убитый как личность. Нужно собрать о нем как можно больше сведений, буквально обшарив — слово неприятное, я знаю, но уж очень соответствующее смыслу, — обшарив самым тщательным образом все закоулки его общественной и личной жизни. Только тогда, может быть, станет понятно, что толкнуло преступника на убийство. Вот я и добиваюсь от вас помощи в этой работе. Теперь вам понятна логика моих поступков?

— Давайте начистоту, господин Тьебо. Раз вы здесь, значит, вам откуда-то известно, что именно связывало нас с Шарлем?

— Разумеется.

— Очень нескромно будет поинтересоваться, откуда?

— В данном случае — нескромно.

Сандра насмешливо посмотрела на полицейского.

— Могу ли я, если понадобится, рассчитывать на такую же сдержанность?

— Приходится уметь принимать во внимание обстоятельства, особенно во время официальных допросов. — Он чувствовал, что Сандра на пределе, что еще чуть-чуть и она станет враждебной. Контакт не устанавливался, но ведь игра еще не окончена…

Хозяйка галереи, она же любовница Шарля Вале, достала из стоящей на столе серебряной коробочки сигарету, прикурила от маленькой золотой зажигалки и после первой затяжки перешла в атаку:

— Итак, что бы вам хотелось от меня узнать, комиссар?

Тьебо показал на трубку.

— Можно?

— Можно.

— Спасибо.

Он принялся педантично набивать чашечку табаком, вроде бы целиком отдаваясь этому увлекательному занятию. Но, тем не менее, первый вопрос не заставил долго себя ждать.

— Когда вы в последний раз видели Шарля Вале?

— Вчера, ближе к вечеру. Наверное, часов в семь. Он заскочил ко мне сюда, в галерею.

— Сколько времени он здесь оставался?

— Максимум десять минут.

— Цель визита?

— Принес проект открытия моей будущей экспозиции. Ему удалось добиться участия телевидения в вернисаже. Антенн-2, если хотите более точно. — Она вытащила из ящика стола папку с бумагами. — Вот здесь все. Мы должны были подробнее обсудить это сегодня вечером.

— Где?

— У меня.

— Вы не заметили в господине Вале ничего необычного?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, скажем… Был ли он чем-то озабочен? Может быть, нервничал?

— Ничуть.

— Сколько времени вы его любовница?

— Полгода. — Она смотрела на него прямо, с каким-то даже вызовом.

— Вы его любили?

Сандра коротко и резко рассмеялась.

— Это — мои подробности, комиссар, и я, право, не понимаю, чем могут оказаться вам полезны сведения о степени интенсивности моего чувства к Шарлю!

— Позвольте мне самому судить об этом.

Она немного подумала и начала с легким жестом, от которого с руки соскользнул ее браслет.

— Хорошо, допустим. Допустим, я очень любила Шарля. Мне нравился его юмор, его острый ум, он был критиком от Бога… Можно добавить, что он был красивым мужчиной и что физически мы отлично подходили друг другу.

— Как вы восприняли известие о его смерти?

Она мотнула головой.

— Ну, вот! Приехали! Скажи мне, как ты воспринял, и я скажу, кто ты! Если бы вы застали меня дома, в постели, бледную, распухшую от слез, накачавшуюся транквилизаторами, вы бы тут же прониклись ко мне состраданием и глубокой симпатией, и… Дайте же мне договорить!

— Ради Бога.

— Так вот — нет, нет и нет! Я не рыдаю! Не принимаю транквилизаторов. Я — на работе, в галерее. Больше того, если сейчас сюда войдет клиент, вы увидите, с какой милой улыбкой и с каким терпением я стану расписывать ему достоинства той или иной картины. Но не стоит приходить к выводу, что смерть Шарля оставила меня безразличной. Как я восприняла? Что испытывала? Шок! Потрясение. Сначала просто не поверила, потом стала, как каменная, кончилось все смирением перед судьбой. Смерть сегодня не то, чем она была раньше: слишком много людей умирает каждый день — неважно, где, и неважно, как. В конце концов, моя чувствительность притупилась. Когда-то к смерти относились как к чему-то исключительному, хотя на самом деле она всегда была неизбежным итогом нашего земного существования. Но все же не красовалась постоянно на первых полосах газет! А еще — у меня нет привычки демонстрировать свои чувства. Я не плачу на похоронах, не сюсюкаю на крестинах, а на свадьбах мне скучно. Горе — это лично мое! У каждого свое понятие о скромности, комиссар. Я не скрываю своих связей, но молчу о своих чувствах… Думаю, я достаточно полно ответила на ваш вопрос?

Тьебо слушал Сандру и посасывал трубку с полузакрытыми глазами, словно растворяясь в царившем в комнате нежном тепле. Там, за окнами, под серым небом куда-то спешили прохожие. Впрочем, там-то, хочешь-не хочешь, будешь торопиться.

— Вы с Вале жили вместе?

— Если я не вышла замуж, комиссар, то, наверное, не для того, чтобы поселиться вместе с мужчиной, каким бы привлекательным он ни был… Шарль жил у себя, я у себя, и мы встречались, когда нам этого хотелось.

— У кого чаще: у вас или у него?

— Я эгоистка и потому предпочитаю принимать у себя. Мне нравятся моя квартира, обстановка, атмосфера, которую я создала. Все это образует единое целое, и ничем его не заменить. Повторяю еще раз: я эгоистка и люблю сидеть дома. Кроме того, сама идея о том, что надо отправиться к мужчине, чтобы заниматься там любовью, рождает во мне ощущение, что я иду в публичный дом! К тому же, полагаю, что имею право на то, чтобы меня любили у меня дома. Или, если угодно: думаю, что стою того, чтобы ради меня сдвинуться с места.

Естественный цинизм или показной?

Столько вопросов, а ответа не найти: свидетельница словно ускользает из рук.

Тьебо решил вернуться к личности Шарля Вале. Может быть, Сандра станет податливее, может, она будет охотнее сотрудничать с ним, если почувствует, что он отказался от мысли анализировать ее ощущения…

— Шарль Вале был одним из лучших пресс-атташе Парижа. Так, по крайней мере, считают люди, с которыми он работал. Вы разделяете их мнение?

Сандра Левассёр помедлила с ответом.

— Я сказала бы немножко не так. Он был весьма энергичен, очень хороший психолог, его внешность и способ выражать свои мысли открывали перед ним все двери, и у него были обширные знакомства, огромные связи… Что же касается меня лично… Если хотите знать, я доверила ему информацию об одном из моих вернисажей и ничуть не пожалела об этом, напротив, была очень довольна тем, как он все сделал.

— Ну, а теперь, когда мы поговорили о профессионале, расскажите мне о человеке. Каким Шарль Вале был в личной жизни?

— Я ведь знала его исключительно с лучшей стороны, комиссар, — сказала она каким-то тусклым, бесцветным голосом. — В этом преимущество любовниц перед законными женами. Ко мне он приходил в гости, это накладывало на него целый ряд обязательств. Ему полагалось всегда быть в хорошем настроении, проявлять галантность, повышенное ко мне внимание, предупредительность, тонко шутить, не переходить границ… Короче, переступая мой порог, он должен был оставлять за ним все свои заботы и делать все для того, чтобы заставить меня забыть о моих… — Она не дала ему задать следующий вопрос. — Я, кажется, ясно сказала вам: я — эгоистка!

— Напоминать ни к чему, я эту черту отметил. Вы встречались регулярно?

В глазах Сандры заплясали огоньки.

— Я же не автобусная линия, господин комиссар! Пусть уж заботится о регулярности компания, ведающая городским транспортом. Мы с Шарлем часто звонили друг другу и, в зависимости от настроения и занятости каждого из нас, договаривались, встречаемся или нет. Иногда виделись два дня подряд, иногда проводили вместе три уикенда, а то и совсем не виделись пару недель.

Тьебо проследил взглядом за почти идеальным колечком дыма, медленно поднимающимся к потолку.

— Вы так настойчиво говорите о своем эгоизме… Позвольте узнать: сочетался ваш эгоизм в отношении к Шарлю Вале со стремлением иметь на него, так сказать, монополию, или нет?

Она посмотрела полицейскому прямо в глаза.

— Я ведь сказала вам, что очень его любила. В таких случаях «монополия», как вы выразились, ничего не значит. Напротив, по-моему, на первом месте должна стоять забота о том, чтобы другой не выглядел смешным. Мне было бы весьма неприятно узнать, что Шарль открыто показывается с другой женщиной, понимаете? Можно ведь, господин комиссар, делать все хотя бы с минимумом элегантности…

— А верность вообще была ему свойственна?

— Меня это никогда не волновало. Тот факт, что Шарль бывал у меня, не означал ни для него, ни для меня самой никакого ограничения нашей свободы.

Почему она считает необходимым пользоваться такими оборотами речи? Зачем ей понадобилась юридическая лексика вместо нормального языка влюбленной женщины?

— Могу ли я сделать из этого вывод, что вы не ревновали бы, если бы одновременно с вами Шарль Вале имел и другую любовницу, при условии, что не стал бы с ней показываться на людях?

Она легко вздохнула и откинула за ухо щекотавшую ее прядь.

— Ревнуют того, кого любят. А я вам третий раз повторяю: я его очень любила. Есть же разница! Во всяком случае, для меня есть.

— Хорошо, тогда последний вопрос. Где вы были вчера вечером, между 21.30 и 22 часами? Как вы понимаете, это обязательный для следствия вопрос.

— Спасибо, что уточнили. Была дома.

— Одна?

— Да. Одна поужинала и провела одна весь вечер. Если бы только могла предположить, что понадобится алиби, то — будьте уверены! — непременно кого-нибудь пригласила бы.

— Может быть, в это время кто-то звонил вам по телефону, или вы кому-то звонили?

— Тоже нет. Поставила Моцарта и до полуночи читала под музыку.

Она прошлась по инкрустированной столешнице, как по фортепиано, кончиками своих длинных пальцев.

Тьебо поднялся и спрятал кисет.

— Спасибо. Сегодня на этом остановимся. Не покидайте Парижа, не поставив меня в известность.

— У меня нет ни малейшей необходимости его покидать.

Сандра проводила комиссара до двери с маленькими желтыми стеклышками. Кудлатый рыжик оживленно беседовал с двумя пожилыми благовоспитанными англичанками в норковых шубках.

Тьебо подошел к служебной машине, стоявшей на набережной.

— Куда поедем, патрон? — поинтересовался Жюль.

— В контору! — буркнул комиссар.

— Все идет, как надо, патрон? — спросил Жюль, трогаясь с места.

— Нет!

Дальше Жюль не стал допытываться: и так видно, хреновые у шефа дела… А комиссар то и дело вздыхал, раздраженный и разочарованный разговором с Сандрой. Он упустил свидетельницу и теперь тщетно доискивался причины своей промашки.

Что означает поведение галерейщицы? Можно ли считать такое поведение системой самозащиты? Выбрала ли она такую линию заранее? А может быть, и правда, просто старается избежать постороннего вторжения в подробности ее отношений с Шарлем Вале?

Говорит, очень любила… А не было ли между ними еще каких-то отношений? Допустим, что были. Тогда — какие?

Жюль прислушивался к ворчанию Тьебо, но остерегался вмешиваться.

Сказал ли Красавчик Сандре о том, что собирается на вечеринку к Шальвану?

Комиссар попытался проиграть снова свой разговор с продюсером. Из всего, что тот сказал, нельзя было сделать никаких твердых выводов. Ни о том, что убийца не мог находиться среди гостей Шальвана, ни о том, что именно среди них-то и следует его искать.

Сиденье казалось ему неудобным, он никак не мог умоститься и ерзал по нему, ворча и вздыхая. Но в конце концов придумал себе утешение: сам он, конечно, сел в калошу, но вполне возможно, его лучшая бригада, с утра рыскавшая по всему городу, преуспеет в том, в чем оскандалился шеф.

А Сандра Левассёр?

Тут, решил он, надо все хорошенько продумать, прежде чем снова подступаться к ней…

Как было заведено, они поджидали комиссара, чтобы доложить о том, что сделано за день, и получить задание на завтра. В этот час здание уголовной полиции на набережной Орфевр пустело, в каждом отделе оставались только дежурные.

Тьебо сел за свой рабочий стол и осмотрел расположившихся перед ним полукругом сотрудников.

— Надеюсь, у вас все в порядке, — серьезно произнес он. — Начнем с Ламбера. Прошу, старина.

Ламбер достал свой неизменный черный блокнот, снял резинку, скреплявшую его рассыпающиеся листки, и перебрал их указательным пальцем.

Пухленький, круглый, с излучающей радость физиономией, а в работе — сущий зверь! Каждое новое дело означает для него подготовку длинного доклада, битком набитого фактами, цифрами и датами.

— Вале Шарль-Антуан. Родился в Париже 14 мая 1933 года. Холост. Пресс-атташе, специализировавшийся на кинематографе. Жил в доме № 40 по бульвару Экзельманс. Судимостей не было. Образование филологическое. Начинал с журналистики. Особых успехов не случалось, но он использовал первые же контакты, чтобы завязать полезные знакомства…

— Поехали дальше, старина. Я прочту об этом в вашем рапорте.

Раздосадованный Ламбер вздохнул, а Балафрэ,[1] Жанна и Довернь еле удержались от улыбки.

— Сколько лет пропустить, патрон?

— Двадцать!

Ламбер снова тяжело вздохнул и перелистал десяток страниц, исписанных убористым почерком.

— К 76-му году он уже пару лет работал пресс-атташе «Ривьера-продюксьон»! — Он печально-вопросительно поднял на Тьебо глаза и попробовал все-таки вернуться к прежней теме: — Надо сказать, что в журналистике Вале ориентировался на общественные отношения, он работал в агентстве и…

— Хм!

Поймав взгляд комиссара, Ламбер запнулся и закончил скороговоркой:

— … на три года ездил в Голливуд изучать методы «подачи» фильмов.

— Любопытно…

На этот раз Ламбер вздохнул с облегчением.

— Мне продолжать?

— Начиная с 76-го — конечно.

— Это важный для него год. Ему все удается. Его наперебой зазывают и на Каннский фестиваль, и на другие тоже. Он зарабатывает громадные деньги. И сразу же их тратит. Своими успехами наживает довольно много недоброжелателей и даже нескольких врагов. Я сказал бы — ненавистников. Коллеги говорят, что Вале никого не щадил и не колеблясь обращал в очень хорошие деньги любую услугу, которую ему случалось оказать кому-то.

— Речь идет об услугах, не входивших в его прямые обязанности?

— Да, патрон.

— Какого же рода?

— Кого-то кому-то порекомендовать, познакомить сценариста с продюсером или начинающую актрису с режиссером, и так далее.

— Ему за это платили?

— Тем или иным манером, но в накладе он никогда не оставался.

— А если… если клиент отказывался платить?

— Вале безжалостно топил его. Если, например, это был актер, его разносили критики или же ему внезапно отказывали в роли, хотя уже была договоренность по всей форме.

— В общем, он был всемогущ этот господин Вале?

— Похоже на то, патрон. У него были огромные связи и, кажется, он ни в чем не получал отказа.

— Понятно… Вы говорили о «ненавистниках». По слухам, или есть точные факты?

— Мне приводили в пример историю с Робером Дени, отличным исполнителем вторых ролей. Вале якобы несколько раз мешал его карьере. Полгода назад во время одного коктейля, Дени набросился на Вале. Их с трудом растащили. Как мне говорили, актер угрожал Вале и поклялся спустить с него шкуру.

Тьебо задумался: Сандра тоже упоминала о больших связях Шарля Вале. Уж не была ли она его «клиенткой», прежде чем стать его любовницей?

— Что за Робер Дени?

— У меня есть его координаты, патрон.

— Хорошо. Что еще о Вале?

— Все остальное, патрон. Вы ведь распорядились пропустить двадцать лет, ну и…

Тьебо покачал головой с едва заметной улыбкой.

— Сделаете для меня подробный письменный отчет. Дальше!

Младший в бригаде, Довернь, румяный блондин с фигурой регбиста, прозванный Пупсиком, переместил вперед свои девяносто килограммов.

— Красавчик Шарль, — начал он, поглядывая в листок, который держал в руке, — жил явно не по средствам. Он неплохо зарабатывал, но деньги на его банковском счете не задерживались. Я говорю только об официальных доходах, остальные не учитывались.

Комиссар нахмурился.

— На чем вы основываетесь, говоря, что были «остальные»?

— Я подсчитал его доходы и расходы — вот справка. Она не такая уж длинная, если иметь в виду его образ жизни. Кроме того, у него всегда была куча долгов, которые он, конечно, выплачивал, но — с опозданием. У Красавчика Шарля был порок, патрон! Он играл!

— Рулетка? Баккара?

— Покер.

— Выигрывал иногда?

— Довольно часто, причем изрядные суммы, но тут же, по капризу фортуны, терял их.

— Предполагаю, что в хорошие времена именно благодаря выигрышам он и выплачивал самые неотложные долги?

— Точно.

— А из чего складывался его — как вы это назвали? — «образ жизни»?

Довернь снова заглянул в листок, прежде чем начать перечисление.

— Он снимал дорогую квартиру на бульваре Экзельманс. Имел спортивную машину высшего класса. Зимний отпуск проводил в Савойских Альпах, на высокогорной станции в Межеве, летний — в Сен-Тропезе, где у него имелся свой — и неплохой — кораблик. Он играл в гольф, ездил верхом в клубах для сильных мира сего и занимался пилотажем в аэроклубе.

— И самолетик тоже свой?

— Почти. «Ралли-100», купленный на паях с двумя друзьями. Каждую неделю он летал на нем по два часа.

Комиссар побарабанил пальцами по подлокотнику и заключил:

— Насыщенная жизнь, как я погляжу!

Довернь усмехнулся.

— Да уж, скучать ему было некогда.

— Еще что-нибудь есть?

— Пока нет, патрон.

Тьебо повернулся к Жанне.

— Слушаем вас, моя красавица!

Она погрузилась в свои записи.

— Когда Ламбер сказал мне, что Вале получал свое боевое крещение в журналистике, я, на всякий случай, решила связаться со справочной службой Министерства внутренних дел. Вале совал свой нос решительно во все. Во время выборов в законодательные органы он предлагал свои услуги тому или иному кандидату в депутаты. Он создавал бюро, нанимал группу сотрудников и организовывал предвыборную кампанию. Это была серьезная, хорошо сделанная работа, и она всегда давала отличные результаты.

— А чем он сам-то занимался в этом деле?

— Он заставлял своего клиента работать с видеомагнитофоном. По существу, становился его имиджмейкером. Исправлял внешний вид манеры, учил, как надо убеждать аудиторию, если было нужно, корректировал целиком или частично тексты выступлений, чтобы они производили больше впечатления. А если этого кандидата избирали, он становился очень сильной «связью». Вале не забывал об этой стороне дела и умел воззвать к доброй памяти господина депутата, как только появлялась необходимость.

«Паук плел свою паутину», — подумал Тьебо. Паутину, в которой вчера вечером кто-то проделал две прорехи…

— Пока все, что у меня есть о Вале, патрон. Да, вот еще что: в 17 часов звонил следователь Делорм, он хотел бы, чтобы вы зашли к нему завтра утром.

— Зайду. Теперь все?

Жанна кивнула.

— Отлично.

Балафрэ, чувствуя, что пришел его черед, заерзал на стуле.

Маленький, коренастый, настоящий комок мышц и нервов… Шрам — след схватки во время ареста «теплой компании» в баре на Монмартре — пересекал правую щеку от скулы до подбородка…

Он выслужился из рядовых, и у него были свои привычки, свои методы работы. Он обладал нюхом старого крестьянина и языком, столь же цветистым, сколь и образным.

— Балафрэ, теперь вам слово.

— Я прощупал Симону Топен, консьержку с бульвара Экзельманс. К этому самому Шарлю, как я понимаю, она просто липла. Надо сказать, что, хотя ей уже и стукнул полтинник, она еще ого-го, вдовеет два года и глаза у нее такие голодные, если понимаете, что я хочу сказать…

— Понимаем.

— Ну вот. Красавчик этот тоже с ней любезничал: всякие там безделушки, царские подарки к праздникам. Это чтоб она у него прибирала хорошенько. Бабье там не переводилось. Симоне тут можно верить: так и шныряли, говорит, мимо нее туда-сюда. Вот только она не удосужилась подсчитать, сколько они там прохлаждались.

— А что за гостьи?

— Да манекенщицы всякие, актрисульки… Из тех куколок, которые только и ждут, чтоб кто-то помог им отхватить контракт на маленькую рольку в фильме или прорваться на телек, хоть в статистки.

— Это что — консьержка сама вычислила, кто они такие и зачем приходят?

— Какое сама! — покачал головой Меченый. — Это ей Шарль рассказывал, пока она драила его апартаменты. А она, значит, уши развешивала и, небось, глядела на него, как влюбленная курица, с пыльной тряпкой в руках.

— После таких визитов девчушки действительно сразу же получали контракт?

— Она говорит, Вале из кожи лез вон, чтобы слово сдержать. Только, надо думать, однажды вышла осечка, потому что месяца два назад какая-то там Дженни Сен-Клер…

Тьебо вытаращил глаза.

— Что такое, патрон? Что с вами? — удивился Балафрэ. — Вы ее знаете?

— Не то чтобы знаю, но мне сегодня уже называли это имя, — ответил Тьебо, припоминая утренний визит к Каламите. — Продолжайте-продолжайте, старина!

— Ага. Значит, эта самая Дженни трижды возникала у консьержки и всякий раз что-то такое передавала для Красавчика. Потом, через несколько дней, когда примерно в 8.30 Симона была у него, в дверь позвонили. Она открыла. И эта самая Дженни ворвалась прямо в комнату и с ходу вцепилась когтями ему в морду! Вдвоем они еле-еле ее утихомирили. Адрес этой птички у меня есть. Все, патрон!

Тьебо оглядел свою команду.

— Хорошо поработали, молодцы. У кого-нибудь есть, что добавить? Отлично. В таком случае, посмотрим, что у нас на завтра…

Дени пригласили на набережную Орфевр к десяти, но он явился на четверть часа раньше: пунктуальность, вызванная заботой о том, чтобы не опоздать к поднятию занавеса. Говорил стоя, держался непринужденно, без всякого смущения. Низкий красивый голос профессионального актера…

— … В заключение, господин комиссар, я хотел бы сказать вот что. Если бы мне было дозволено самому себя квалифицировать, я бы назвал Робера Дени большим актером на вторые роли, который не сумел или не имел возможности достичь большой известности.

Большой актер… Большая известность… Интересно, а как у него насчет большой скромности?

— Так и не хотите присесть?

— Отчего же… Теперь, когда я вам представился, пожалуй. — Он сел, положил ногу на ногу и, помогая себе жестикуляцией, снова обратился к Тьебо. — Теперь мы можем перейти к рассмотрению существа проблемы. Проще всего будет, если вы станете задавать мне вопросы. Постараюсь отвечать на них как можно более объективно, дабы помочь вам поскорее добраться до истины.

Довернь, устроившись за столиком стенографистки, открыл свой блокнот, чтобы записывать показания свидетеля.

— Заранее благодарю вас за помощь, которую вы согласились оказать нам, господин Дени. Вероятно, проще и логичнее всего будет, если мы начнем с самого начала.

— Я тоже так считаю.

— Когда вы познакомились с Шарлем Вале?

Актер чуть склонил голову набок.

— Десять лет назад. Фирма «Юниверсаль» снимала фильм о Второй мировой войне. «Пушечный марш». Действие разворачивалось во Франции в июле 44-го. Я играл командира отряда маки. Небольшая роль, но интересная. На случай, если вы видели картину, меня звали капитаном Гийомом… Помните: тот, кого эсэсовцы убивают на ферме?

— Я не видел этого фильма.

— Как жаль, в этом жанре он один из лучших… Я, правда, погибаю в первой же части, но роль достаточно сильная, чтобы запомниться.

— Что же делал на этой картине Шарль Вале?

— Был пресс-атташе продюсера.

— Какие у вас были отношения?

— Вообще-то, у нас с ним не должно было быть никаких отношений. Хотя мой персонаж и важен для фильма, но на рекламу никак нельзя было рассчитывать. Вот потому-то я и был приятно удивлен, когда понял, что Шарль Вале мною интересуется.

— Что значит «интересуется»?

— Он пригласил меня поужинать и во время этого ужина стал расхваливать мое исполнение роли капитана Гийома. Говорил, что я настоящий мастер своего дела и что заслуживаю куда большего, чем роли второго плана. Кстати, тут он не ошибался! Это совершенно справедливая оценка. И признаюсь, его слова меня обрадовали, больше того — вселили в меня надежду!

Заботливо набивая табаком трубку, Тьебо спросил:

— Он сделал вам конкретное предложение?

— Куда уж конкретнее! Он займется мною, будет подбирать подходящие роли, добиваться для меня контрактов — в театре, в кино и на телевидении. Слава придет ко мне, или я приду к ней, как вам больше нравится…

Комиссар чиркнул спичкой и раскурил трубку.

— В общем, он предложил себя на роль вашего импресарио? Так? — уточнил он между двумя затяжками.

— Именно так.

— На каких условиях?

— Сорок процентов всех моих гонораров.

Довернь присвистнул.

— Вот-вот, — сказал актер, повернувшись к нему. — И эти деньги, разумеется, следовало передавать ему из рук в руки.

Тьебо выпустил такое огромное облако дыма, будто хотел спрятать за ним, как за ширмой, свой очередной вопрос.

— Мне кажется, это многовато, или нет?

Свидетель усмехнулся.

— Вале — не дурак, он все подробно мне разъяснил. Его гонорар распределялся следующим образом: пятнадцать процентов за то, что находит мне контракты, и двадцать пять — за промоушн, то есть за то, что он обеспечит мое продвижение.

— И вы согласились?

Робер Дени вздохнул.

— После «Пушечного марша» мне ничего не светило, господин комиссар. Перспектива снова бегать по частным урокам, чтобы прокормиться, приводила меня в ужас! Надо знать, что такое часы ожидания в конторах продюсеров, каково это — стоять в хвосте очереди у дверей студии, чтобы заполучить хоть крошечную роль, чтобы взяли хоть в групповку, да хоть в массовку статистом, наконец! Что бы вы сделали на моем месте? То же самое, уверяю вас, что сделал я. Я ухватился за соломинку!

— Вале сдержал слово? — вмешался Пупсик.

— Да.

Это «да» прозвучало четко, без колебаний. Тьебо это отметил.

— Вы ему платили?

— Все до сантима!

— И появились контракты?

— Я снимался во многих фильмах, сыграл три роли в телеспектаклях и полгода работал в театре — в «Пале-Рояле».

— В тот же год?

— В тот же год! Надо ли объяснять вам, как я был счастлив?

— Ваши отношения с Вале в тот период?

— Солнечные.

— Когда погода стала портиться?

— Четыре года назад.

— Что же произошло?

Дени резко подался вперед.

— Понимаете, господин комиссар, я ведь сделал себе какое-никакое имя тяжелой работой в течение шести лет! Меня знали директора театров, режиссеры телевидения имели полную возможность меня оценить, и в кино я уже пошел в гору. Без ложной скромности скажу, что очень серьезно подхожу к своей работе, к своим ролям. А это всегда заканчивается признанием. Мне звонили, господин комиссар! У меня спрашивали, когда я буду свободен! Время переменилось: теперь уже на студиях я со стороны смотрел на статистов, охотящихся за заработками. — Дени сделал жест, призванный, видимо, рассеять некую двусмысленность, и тут же заговорил снова.

— Не подумайте только, что у меня, как говорится, закружилась голова. Нет, просто, одолев барьеры, я жил и радовался новой жизни, не более того…

— Давайте вернемся к Вале.

Актер несколько раз мотнул головой, крепко зажмурив глаза.

— Возвращаюсь, господин комиссар. Я был всегда очень пунктуален в отношении сорока процентов, а господин Вале, со своей стороны, больше не беспокоился о создании рекламной шумихи вокруг моего имени. Потом я решил, что слишком много плачу. Вале по-прежнему находил мне контракты, но ведь его усилия по моему «продвижению» теперь практически свелись к нулю! Вот я и подумал, что пора пересмотреть соглашение.

Комиссар прервал его.

— Кстати, ваше соглашение было письменным?

— Конечно же, нет. Но Вале всегда присутствовал при подписании контрактов. Значит, короче, если я соглашался признать пункт о пятнадцати процентах, то платить еще двадцать пять отказывался, поскольку не получал взамен ничего. Ни рекламы в газетах, ни заметок в журналах, ни выступлений по радио, ни, в особенности, по телевидению. Ничего!

— Как он отреагировал на ваше решение?

— Он обрушил на меня целую гору упреков и затаил недоброе.

— Что же было потом?

— Ничего особенного. Если не считать, конечно, того, что господин вале больше не предлагал мне контрактов. Честно говоря, я не слишком переживал по этому поводу, потому что должен был вот-вот встретиться с итальянцами из «Чинечитты». Бертолини собирался ставить совместную франко-итальянскую картину, очень дорогую. Ее готовили для Каннского фестиваля! Я ездил в «Чинечитту»! Я виделся с Бертолини! И он согласился доверить мне третью главную мужскую роль! Представляете, господин комиссар: у меня должно было быть несколько сцен с Мастрояни! Когда я уезжал от Бертолини, дело было улажено. На следующей неделе мне надо было зайти к Шальвану — генеральному директору и президенту компании «Ривьера-продюксьон», представлявшей в совместной продукции французскую сторону, — и подписать контракт. — Он проглотил слюну. — Но назавтра после моего возвращения в Париж мне позвонил Вале…

— Чего он хотел?

— Хотел знать, не передумал ли я… — Робер Дени передернул плечами. — Я подтвердил свою позицию. Он никак не хотел с этим примириться. А я… Я был еще в угаре от поездки в Италию, от нового поворота в моей судьбе… Ну, и послал его куда подальше… А поскольку, как мне показалось, он плохо понял, имел глупость объявить ему, что он рискует потерять и последние пятнадцать процентов, ибо впредь я, очевидно, смогу обходиться без его услуг! Бесполезно говорить, что я вел себя хуже идиота! Я это знаю, сам сколько раз повторял себе. Только попробуйте поставить себя на мое место. Я ведь шесть лет работал как вол и все шесть лет исправно ему платил! И в течение этих шести лет, как уже говорил, сделал себе имя! Доказательство? Предложила же мне «Чинечитта» роль без всякого посредничества Вале! Контракт был уже почти в кармане! Ну и вот, когда я в тот вечер швырнул трубку посреди разговора с Красавчиком Шарлем, я словно завоевал свободу. Такое было ощущение. — Дени задрал голову и погрузился в созерцание потолка. Когда он снова посмотрел на комиссара, Тьебо заметил, что в глазах артиста блестят слезы. — В пятницу я приехал в Нейи. Личная секретарша Шальвана провела меня в кабинет и там объяснила, что проект, касающийся меня, не может иметь благоприятного продолжения. Я был поражен, хотел немедленно связаться с Римом. Поговорить с Бертолини — он же дал мне слово! В ответ на мою просьбу красотка, ни слова не говоря, вытащила из папки телеграмму. От него самого, от Бертолини! И там он давал согласие на то, чтобы меня исключили из числа актеров, снимающихся в его фильме. Ну, тут я опять взорвался. А она стала мне объяснять, что один из компаньонов месье Шальвана поставил условием своего финансового участия в проекте присутствие в титрах некоего актера, и что у нас — то есть у того актера и у меня — одно амплуа, а в фильме такая роль единственная… И вот в эту самую минуту нашей беседы с секретаршей в кабинет входит наш дорогой Шарль и делает вид, будто страшно удивлен, что застал меня здесь. Удивлен! Как знаток этого дела, я высоко оценил его маленький этюд…

— Когда же все это было?

— Ну, этого-то я до конца своих дней не забуду! 25 октября 1974 года. В пятницу.

— А потом что?

— Это был конец! — Робер Дени сокрушенно покачал головой. — Трижды мне казалось, что еще можно выплыть, но каждый раз я неизменно шел ко дну.

— И всегда из-за Вале?

— Разумеется. Некоторые писаки из его друзей хорошенько потрепали меня в печати. Правда, я снялся в нескольких неудачных картинах, и это сильно облегчило им задачу. Вот и вся история, господин комиссар…

— Вы просили Шальвана принять вас?

— А как же!

— И он принял? Как это было?

— Ну, что вы… Естественно, не принял! Великий человек слишком занят: где уж ему найти для меня время!

Довернь кашлянул.

— Что? — обернулся к нему комиссар.

— Господин Дени, предлагал ли вам Шарль Вале какие-либо контракты после всей этой истории с итальянцами?

Актер как-то надтреснуто засмеялся.

— Не меньше дюжины!

Тьебо насупился.

— Иными словами, он хотел искупить свою вину?

Дени все еще смеялся, дребезжа, как расстроенный рояль.

— Роли с гнильцой! Порнографические мелодрамы с кретинским текстом! Если б я имел глупость согласиться, я был бы кончен как профессионал! Он прекрасно знал, что я откажусь, когда предлагал мне такое. Но, заметьте, предлагал! Потому что это позволяло ему заявлять одним, будто он всегда мне помогает, а другим — будто я уже до того низко пал, что собираюсь сниматься в роли одного из тех редких персонажей, которые ходят одетыми в грязных порнухах!

Довернь и комиссар переглянулись. Кажется, у них мелькнула одна и та же мысль: не страдает ли Робер Дени манией преследования? Может, он попросту зациклился на том, что всякое предложение Шарля Вале сомнительно?

— Слушая вас, можно подумать, будто Вале только и занимался тем, что сознательно вредил вам…

— Так оно и было.

Тьебо поморщился: нет, все-таки это слишком, и потому неправдоподобно.

— Вы мне не верите, да? Думаете, я преувеличиваю? Думаете: он — неудачник или что-то вроде и, поскольку ему надо как-то оправдать свои неудачи, сваливает все на Вале? Я не ошибаюсь, господин комиссар? — спросил с ехидцей Дени.

— Не совсем так. Но я действительно спрашиваю себя, нет ли у вас невротической депрессии с фиксацией внимания на Вале. Кажется, так это называют психиатры… Хотя бы в легкой форме.

— Нет, комиссар, нету меня никакой депрессии. И никакой фиксации тоже нет. Вы просто не знаете, что такое ненависть, порожденная чрезмерной спесью. Вале никогда не мог мне простить, что я осмелился назвать его «сутенером от искусства» и что, если уж говорить о сутенерах, я куда меньше презираю настоящих!

Пупсик присвистнул.

— Когда ж вы его так отделали?

— Вскоре после того, как он разыграл свой этюд в кабинете Шальвана.

Тьебо сдул пепел, упавший на подлокотник.

— Это заявление… Вы сделали его, когда были наедине с Вале?

Робер Дени поднялся.

— Конечно же, нет, господин комиссар! В том-то и дело, что публично! Во время банкета по случаю премьеры фильма Бертолини… Того самого, где я должен был сниматься…

— Как же он отреагировал?

— Он… Он засмеялся, господин комиссар! Он встал в позу, и, когда две гориллы, нанятые Шальваном в качестве телохранителей, вытряхивали меня оттуда, я слышал, как он бросил — вроде бы в сторону, так просто, ни к кому не обращаясь, — что я жалок!

Дени посмотрел по очереди на комиссара, на Доверня… Может, он ожидал, что они станут возражать?

— Где вы были позавчера между 21.30 и 22 часами?

Актер вытаращил глаза.

— Как я должен понимать ваш вопрос?

— Мне нужна информация, вот и все.

— В Нейи я не был, если вам хочется узнать именно это!

— А где были?

Робер Дени на секунду задумался и, радостно улыбаясь, объявил:

— Ходил в кино!

— Один?

— А что — это запрещено законом?

— Фильм? Зал?

— «Простая история» в «Гомон-Ришелье». Если вы еще не посмотрели эту картину Сотэ, поторопитесь, господин комиссар, это просто маленький шедевр!

— Вы там встретили кого-нибудь из знакомых?

— Нет, и, поверьте, начинаю сожалеть об этом.

— Были ли у вас еще какие-то публичные стычки с Шарлем Вале?

— Вы отлично осведомлены, господин комиссар!

— Место? Дата? Обстоятельства? Причина?

— В «Лидо». В начале июля этого года, во время благотворительного гала-представления. Там был весь Париж, все, кто еще не уехал в отпуск. Вся парижская зрелищная тусовка. Увидев меня, Вале вслух изумился, обращаясь к одному из организаторов: как это, мол, этому типу удалось раздобыть пригласительный билет? Мне бы хотелось избавить вас от его обидных слов в мой адрес…

— Как вы к этому отнеслись?

— А как бы вы отнеслись к этому на моем месте? Нас пришлось разнимать… Но на этот раз меня не вышвырнули за дверь!

Тьебо подошел к нему.

— Грозились ли вы тогда спустить шкуру с Шарля Вале?

— Терминов точно не помню, но по смыслу — да!

— Иными словами, вы признаетесь в желании убить Вале?

— Да. Ведь если в подвале заведутся крысы, у вас неизбежно появится желание купить крысиный яд.

Тьебо и Довернь переглянулись, ответ актера их озадачил.

— Значит, вы ненавидели Вале?

— Платил ему ненавистью за ненависть.

— Есть ли у вас оружие?

— Нет.

— Знали ли вы, что Шальван устраивал позавчера прием по случаю начала съемок нового фильма?

Актер чуть помешкал с ответом.

— Я вполне мог бы ответить вам «нет»! Но, увы, я питаю глубокое отвращение ко лжи в любых ее проявлениях. Да, знал. Дело в том, что я знаком с помрежем… помощницей режиссера этого фильма… Несколько дней назад мы с ней выпили вместе по стаканчику и, среди всяких других новостей, она сообщила мне, что уезжает. Ну, заодно и о том, что перед отъездом Шальван собирается устроить вечеринку. Так я и узнал об этом. — И, поглядев комиссару прямо в глаза, добавил: — Только не торопитесь, пожалуйста, с выводом о том, что это я отправился вчера в Нейи, чтобы подстеречь там господина Вале!

— На моем месте вы пренебрегли бы этой версией?

— На вашем месте… — Робер Дени горько усмехнулся. — На вашем месте я рассудил бы так: убийца Шарля Вале выполнил полезную для общества профилактическую работу, исключив его из жизни. Только вот я же не на вашем месте…

Она порхала по комнате — вертлявая, болтливая и весьма соблазнительная в коротком лиловом пеньюарчике, не скрывавшем ни единой из ее прелестей.

— Я ведь только что из постели, господа, но слишком уж люблю журналистов, чтоб отказаться принять вас! Располагайтесь, чувствуйте себя как дома и задавайте любые вопросы, какие могут прийти вам в голову. Я готова ответить на все совершенно искренне. Я — это сама природа! Кажется, это считается недостатком, но, на мой взгляд это достоинство, разве нет? Ну, в общем, все очень просто, вам, наверно, говорили: Дженни Сен-Клер — как шампанское! Она искрится, и ее приятно рассматривать на просвет!

Им не удавалось вставить ни слова: засунув гостей в маленький розовый будуар, Дженни сразу же накинулась на них с долгой приветственной речью.

Блондинка среднего роста с кошачьей мордашкой, очень накрашенной, несмотря на «только с постели». Гибкое упругое тело, длинные сильные ноги, которые она постаралась предъявить во всей красе, усевшись на табурет у туалетного столика.

— Но мне придется упрекнуть вас! Я очень рада, это так мило, что вы пришли, но ведь вы должны были привести с собой и фотографа, разве нет?

Она приподняла рукой волосы и, изящно выставив грудь, искусно обнажив ляжки, приняла позу точно в стиле Мэрилин: влажный пухлый рот, взгляд, исполненный обещаний…

— Мы не привели с собой фотографа, мадемуазель Сен-Клер, просто потому, что мы не журналисты.

Она так и подскочила, мигом забыв о позе.

— Привет! А кто же вы такие?

— Сыщики. Обыкновенные флики, — улыбнулся Тьебо.

— Ин-те-ресно… Ну и что — не могли сказать об этом раньше?

— Вы не дали нам такой возможности. Тем не менее, спасибо за прием.

Одним махом она поправила полы халатика.

— И… и за взгляд на просвет, — добавил Балафрэ.

Позвонили в дверь.

— Не беспокойтесь, я открою, — сказал он, поднимаясь.

У входа в квартиру стояли косматый дылда в очках и толстый коротышка, увешанный фотоаппаратурой.

— Дженни ждет нас, — заявил дылда. — Мы из «Стар».

— Придется подсуетиться еще разок, молодые люди, она уже при деле! — Захлопнув дверь, Балафрэ вернулся в будуар.

— Там парни из «Стар», патрон.

Тьебо снова улыбнулся: вспомнил телефонные переговоры Каламите.

— Их-то вы и ждали?

— Мне позвонили и сказали, что они сегодня придут, — надув губки, с досадой ответила Дженни. — Потому, увидев вас, я и подумала…

— Они вернутся, Дженни, и вы получите вашу статью!

В ее взгляде читалось недоверие.

— Ну да! Хорошо вам так говорить! Сейчас не получилось, а потом они могут переметнуться к другой актрисе, разве нет?

Комиссар жестом успокоил ее.

— Вы очень рассчитываете на эту статью?

— Еще бы! Реклама в нашем деле всегда пригодится!

— Тогда мы сейчас все уладим, — и, указывая на телефон, стоящий на туалетном столике, распорядился: — Позвоните в «Стар»!

Дженни уставилась на полицейского столь же заинтересованно, сколь и подозрительно.

— Зачем?

— Делайте, что вам говорят! — строго проговорил Балафрэ, покосившись на ее бюст.

Она поискала в записной книжке номер, набрала и передала трубку комиссару.

— «Стар»? Соедините меня с 23-м, пожалуйста… Комиссар Тьебо… Да-да, подожду, спасибо… Каламите? Это Жером. Нет… Ты посылала своих ребят к Дженни Сен-Клер? Откуда знаю? — засмеялся он. — Кому знать, как не мне! Мы только что завернули их отсюда, потому что сами берем интервью у этой красотки. Но ты пришлешь свою бригаду снова — через часок, ладно? Ну, конечно, она будет дома, иначе чего бы я тебе звонил? Да, все. Спасибо и привет! — Он вернул трубку молодой женщине. — Вот видите, раз — и все в порядке!

Дженни положила трубку и спросила с присущей ей непосредственностью:

— Послушайте, а в «Фигаро» вы никого не знаете?

— Знаю, но, к сожалению, не по вашей специальности, Дженни.

— Как обидно…

Он опять не смог не улыбнуться, набивая трубку. А она, подумав, любезно предложила:

— Может, по стаканчику?

— Спасибо, не надо.

— Нет, вы, правда, уверены, что ничего, совсем ничего не хотите?

— Честное слово, не стоит утруждать себя ради нас.

— Так я-то сама только что позавтракала! Только вы уж не думайте, я ничего такого не хотела… А что сказала вам так — ну, просто чтоб обстановка стала у нас приятнее, что ли. Знаете, я ужасно боюсь фли… то есть полицейских! Ей-богу, сама не знаю, почему, но вообще-то… Понимаете, когда фли… полицейские появляются, все время спрашиваешь себя, а что ж ты такого успела натворить?

А она и вправду непосредственна и, может быть даже, вовсе не такая дурочка, как показалось сначала…

— Дженни Сен-Клер — не настоящее ваше имя, так?

Ее резкий, чуть вульгарный смех заполнил всю комнату.

— Ой, господин комиссар, вы же меня видите! Разве у меня подходящая физиономия для такого имечка? «Лувье Анриетт-Мари, рождена в Бельвиле (Париж) 10 мая 1953 года». Вот что у меня в метрике-то записано! А «Дженни Сен-Клер» — естественно, псевдоним, так лучше для афиш.

Балафрэ протянул комиссару коробок спичек, который тот, прикурив, без зазрения совести сунул себе в карман.

— Что вы собирались рассказать журналистам из «Стар»?

— Вы, конечно, думаете, что они хотели поговорить со мной про Шарля? За этим и явились, разве нет?

— Долго вы с ним были знакомы?

— Три года. Хотя, тут ведь, наверно, важно, в каком смысле вы говорите «знакомы»? Если по делу, то три года, а если поближе, то восемь месяцев.

— Следовательно, раньше между вами никакой близости не было?

— В том-то и дело! — Она щелкнула ногтем большого пальца по зубам. — Знаете, вначале я даже подумывала, не из голубеньких ли он… Потому что, не хочу хвастаться, но предложениями я не обижена. Если б принимала все, то, наверно, сутками б не вылезала из койки!

— Охотно верю. Где вы встретились с Шарлем Вале?

— В театре «Варьете».

— Вы были на сцене или в зрительном зале?

— На сцене. Я играла в «Прекрасной Елене».

— Какую роль?

— Служанки. У меня была дюжина реплик, и еще я танцевала в балете. Шарль сразу заметил меня в толпе. Он пришел в антракте за кулисы и пригласил меня пойти с ним выпить после спектакля.

— Вы знали, кто он такой?

— Подружка сказала.

— И вы согласились пойти?

— Господи! Да не могла ж я упустить такой шанс, господин комиссар! Если птица сама летит тебе в руки…

— И куда же он вас тогда пригласил?

— К Кастелю!

— Вы там уже бывали до того?

— Никогда в жизни! Это было впервые. Ну и местечко! С ума сойти! Там в зале было сразу не меньше десятка суперзвезд! И, представляете, Шарль был знаком с ними со всеми! Они целовались и называли друг друга просто по имени! Я слова не могла вымолвить, такой на меня страх напал! Но все равно — это было классно!

Тьебо устроился в кресле поудобнее. Он начинал понимать, по какой схеме действовал покойный Шарль Вале, каким способом заманивал в конюшню лошадок, способных в будущем принести ему изрядный куш…

— О чем вы с ним говорили?

Она ядовито усмехнулась.

— О моей карьере. Поверите? Слушая его, я начала думать, что когда это обо мне, то слова «карьера» надо писать с большой буквы! Это было шикарно! У меня внешность… Я отлично говорю… Я классно танцую… Понимаете?

— Да.

— Он ведь бывал в Голливуде, даже там, он говорил, такую девушку, как я, сразу бы засекли ловцы талантов из актерской студии. Представляете, как я таяла? Конечно, если уж говорить об обучении мастерству, так консерваторий я не кончала! И…

Тьебо перебил ее.

— И Шарль предложил вам заполнить этот пробел в вашем образовании, так? Вы займетесь актерским мастерством — не без его помощи, скорее всего, а он возьмет на себя заботу о вашем будущем. Займется вашей карьерой… с большой буквы, станет находить вам контракты, и так далее. Сначала вам, конечно, придется довольствоваться маленькими ролями, но постепенно, набравшись опыта, вы достигнете всего, о чем мечтаете. Ваше имя напишут жирной строкой на афишах и выделят в начальные титры фильмов, верно?

Дженни уставилась на комиссара, раскрыв рот.

— Ну и ну, да вы сечете с полуслова!

— А взамен вы должны будете отдавать ему сорок процентов всех ваших гонораров. Опять так?

— Так… Похоже, вы знаете эту песенку!

— Мне ее уже пели. — Тьебо покачал головой, глядя на девушку. — Вы часто встречались, гм… с неделовыми целями?

— Как когда. В среднем, я к нему ходила раз в неделю.

— Вечером?

— Нет, после обеда. Мы проводили вместе часа два или три. Просто так — для удовольствия…

— В эти часы никогда не заходила речь о делах?

— Нет. По таким вопросам он мне звонил.

— На что вы надеялись, становясь его любовницей?

В брошенном на комиссара взгляде мелькнула странная нежность.

— Только на приятные минуты, на что же еще?

— И были такие минуты?

— Да… Знаете, господин комиссар, все-таки он не такой, как другие… С ним мне казалось, что я умная… После любви он меня слушал, расспрашивал, как я была девчонкой, о моих родителях… И потом, он совсем не насмехался над… Ну, что я ничего не знаю, понимаете? А иногда сам рассказывал. А я молчала. Он-то знал сто-олько! Господи, сколько он путешествовал! И был знаком буквально со всеми! Я, пока его слушала, географию выучила. — Взгляд ее затуманился. — И знаете, это все было куда красивее, чем в книжках…

Тьебо открывал в актрисочке новые черты: чувствительность, покорность, нежность… Анриетта Луве определенно брала верх над Дженни Сен-Клер.

Вдруг Балафрэ принюхался, и Тьебо ощутил, что уже несколько минут в будуар откуда-то проникает запах горелого.

— Вы не забыли…

Он не успел закончить — Дженни ринулась к двери.

— Забыла хлеб в тостере! Ну и дрянь! Только купила, а уже никуда не годится!

Они увидели через дверь крошечную белоснежную кухоньку: чистота — как в клинике! Оживляли ее только разноцветные полотенца с кулинарными рецептами, висевшие над рабочим столом.

— Ну, ничего, — сказала Дженни, возвращаясь в будуар и закрывая за собой дверь. — Вообще-то, это я сама виновата. Понимаете, в первый же день уронила эту штуку в мойку, да так, что всю нержавейку исцарапала. Ради Бога, простите! — Она смирно уселась на свое место.

— Почему однажды утром вы, как разъяренная фурия, ворвались в квартиру Шарля Вале? — продолжил допрос Тьебо.

— Вы и это знаете…

— У сцены был свидетель.

Дженни наклонила голову.

— В Лас-Вегасе ставили ревю, целый спектакль. Нужны были девушки, способные произнести маленькие тексты и умеющие танцевать. Девушки с хорошими фигурками. Макс Дойл — это он должен был ставить спектакль — приехал в Париж. Он — большой приятель Шарля. Шарль меня ему представил. И… и Макс поманил меня дикими деньгами. Я попалась на крючок, как последняя идиотка! Он меня тут же пригласил поужинать в Сен-Жермен-ан-Лэ, на виллу какого-то друга. Я сказала об этом Шарлю. А он, сволочь, и говорит: «Поезжай, поезжай, конечно!»… — Дженни ссутулилась и просидела несколько секунд глядя в пустоту. — Этот Макс Дойл, он толстый, лысый, ему уж, наверное, полтинник с гаком… Очки у него большие и сигару просто изо рта не вынимает… Лапы потные, он ими так и шарит, так и шарит… Но Вале мне сказал, что его туда тоже пригласили, и я как-то успокоилась.

— А он не явился?

— Даже не подумал.

— И что же там произошло?

— Я влипла в жуткую историю! Там было трое психов. Знаете — такие озабоченные? Приятели Макса… И еще была одна девушка, ну, совсем полоумная! Они все напились, да еще были под кайфом. Понимаете? — Она схватилась руками за виски и заговорила вдруг очень хрипло. — Вы даже представить себе не можете, что они делали! Какая-то случка, гадость, гадость! Эти типы, они больные! Только подумать об этом, и то тошнит!.. — Дженни выпрямилась и перевела дыхание. — Через день, получив письмо от секретаря Макса Дойла, что я, мол, не подхожу для Лас-Вегаса, я сразу же побежала к Шарлю, хотела его повидать…

— Почему не назавтра, а только через день?

— Что вы — назавтра… Когда меня привезли оттуда утром, я была просто полумертвая… Целые сутки приходила в себя…

— Шарль Вале отказался вас принять?

— Да сколько б я ни приходила, его никогда не оказывалось дома. Я уж и записку консьержке оставляла, писала, чтоб позвонил. А он не звонил. Ждала, ждала… Несколько дней прошло. Ничего! Тогда я опять туда пошла, но уже в восемь утра… — Она стиснула руки так, что суставы побелели. — Я была как ненормальная. Ей-богу, если б консьержка не помогла ему со мной справиться, я б ему выцарапала глаза! Вот…

Тьебо поднялся, прошелся по комнате.

— И вы собирались все это рассказать журналистам?

Взгляд, который Дженни подняла на комиссара, заставил его пожалеть о вопросе.

— Я такая, какая есть, господин комиссар. Может, и ничего особенного, в ваших глазах, но у меня еще осталось немножко стыда. Ребятам из «Стар» я, конечно же, как смогу — расхвалю Шарля…

— Простите меня, Дженни. Пожалуйста.

— Да ладно, ничего, господин комиссар.

— Последний вопрос. Где вы были позавчера между 21.30 и 22 часами?

Печаль отступила, кошачья мордочка просияла.

— Здесь, господин комиссар, и не одна… — Нежным голоском, в котором чувствовалось некоторое волнение, Дженни уточнила: — Его зовут Марк Бюржье, он работает в кафе-театре «Железный горшок», и как раз позавчера у него был выходной.

В коридоре следственной части было людно. Проходили подозреваемые в сопровождении охраны, беседовали с адвокатами обвиняемые, мелькали секретари суда с папками дел…

Тьебо заметил Мобера, секретаря Делорма, и остановил его.

— Ваш патрон доступен для обозрения?

— Да, если вы пройдете к нему сейчас же. Он только что покончил с одним клиентом и через десять минут возьмется за другого.

— Иду!

Комиссар постучал в дверь Делорма и вошел, не дожидаясь ответа.

— Мое почтение, господин следователь! Мобер сказал, что у вас образовалась пауза, и я поспешил этим воспользоваться.

— Вот и хорошо. — Порывшись в папках, следователь, наконец, достал нужную и вытащил оттуда два перепечатанных на машинке листка. — Признайтесь, дружище, вы меня не слишком избаловали за двое суток… Как у нас дела?

Это «у нас», как всегда, порадовало Тьебо. Он особенно ценил в следователе именно эту манеру говорить «мы», сразу обозначая и свою долю ответственности за успехи и поражения.

— Продвигаемся крайне медленно, — сообщил комиссар, вешая плащ на крючок. Сделав это, он, по привычке, уселся на стол секретаря, свесив ноги, и сразу же поинтересовался, внюхиваясь в сладковатый аромат дымка, поднимающегося из трубки следователя:

— Что, новая смесь?

— Мой рецепт еще не вполне дозрел: пока такое ощущение, что курю сахар… Хотите попробовать?

— Ни за что на свете!

Тьебо вдруг вышел из неподвижности, соскочил со стола и принялся мерить шагами кабинет, зажав трубку в зубах.

— Что вам удалось узнать о жертве? — спросил Делорм, усаживаясь поудобнее.

— Сейчас удивлю вас, господин следователь, но здесь оказался тот редчайший случай, когда я не испытываю к ней ни малейшего сочувствия! Не говоря уж о симпатии…

Делорм удержался от вопроса.

— Сущность Шарля Вале сегодня довольно жестко определил один актер, которого я допрашивал утром. «Сутенер от искусства»! По-моему, очень подходит.

Тьебо стал вкратце пересказывать следователю содержание своих разнообразных бесед, представляя действующих лиц и вводя их в контекст без снисхождения, но и без пристрастий. Следователь внимательно слушал, делая время от времени какие-то пометки, — очевидно, чтобы не забыть вернуться позже к затронутой теме.

Преимущество Делорма по сравнению с другими состояло в том, что можно было распространяться о характерах людей, об их поступках с уверенностью, что тебя не просто слушают, но и слышат.

Тьебо расхаживал по кабинету, взмахивая время от времени трубкой, чтобы подчеркнуть какую-нибудь деталь или черту характера.

— Что бросается в глаза в историях Дженни Сен-Клер и Робера Дени, так это абсолютная идентичность подхода к ним со стороны Красавчика Шарля. Вале наобум не действовал, он подбирал себе подопечных с искусством опытного барышника. В обоих случаях, заметьте, он оказывался тут как тут в самый подходящий момент! У Дженни после «Прекрасной Елены» ничего не намечалось, аналогичный вариант у Робера Дени. После фильма — ровным счетом ничего! Сколько в Париже актеров и актрис, которые мечтали бы спустить с него шкуру? Если учесть его образ жизни, его страсть к покеру… Таких должно быть множество! И вполне вероятно, что его рэкет продолжался долго… Откуда же начинать поиски?

Начав снова маршировать по комнате, он продолжил:

— А взять его всемогущество… Если верить Роберу Дени, Красавчик Шарль мог пустить ко дну кого угодно, благодаря своего рода сети со многими ответвлениями… В рабочее время — пресс-атташе «Ривьера-продюксьон», на досуге — импресарио, организатор гала-представлений, имиджмейкер кандидатов в депутаты и, к тому же, сводник по случаю! Добавьте сюда: лыжник зимой, яхтсмен летом и пилот по воскресеньям. Ах, да! Еще и гольф, и конный спорт… Не говоря уж о табунах послеобеденных девиц — как бойко он перескакивал с одной на другую! Все? Опять не все! Совсем забыл! В довершение картины — роман с красивой женщиной, не принадлежащей к его кругу! Теперь вы знаете столько же, сколько я сам. То есть не так уж много…

— Роман — это Сандра Левассёр?

— Да, и тут я прокололся, господин следователь.

— Не будем об этом. И оставим в стороне, что она красивая женщина. Что она вообще такое?

— Поди знай! Если она сознательно ведет себя так, то почему?

— Система самозащиты, не хуже всякой другой. Если она женщина еще и умная, да к тому же с интуицией, а такое с умными женщинами случается часто, — она почувствовала в вас противника. С этой минуты, ощущая, что слишком слаба, чтобы следовать за вами на вашу территорию, она прибегает к такому, я бы сказал, методу борьбы с пожаром: вот она сама, вот ров с водой, а вот вы!

— Не знаю, не знаю… Будь Сандра такой, как вы говорите, если б она убила Красавчика Шарля, то подсунула бы мне железное алиби.

Делорм с сомнением покачал головой.

— А может, его отсутствие как раз и есть последний аккорд так сказать, клеймо мастера?

Тьебо принял игру.

— Допустим. Мотивы Сандры?

— С чего вы взяли, что их связывала только постель? Вот уже несколько лет живопись, не говоря уж о галерейном деле, — среда сплошных скандалов! — Следователь увлекся, сообразив, что выдвинул версию, которой нельзя пренебречь. — У Красавчика Шарля были большие расходы… Возможно, он тряс Сандру, а ей надоело раскошеливаться. Этим можно объяснить и то, что вы не застали ее распухшей от слез на следующий день после внезапной смерти любовника…

Тьебо посмотрел на Делорма скептически.

— Не верю, что он баловался рэкетом с Сандрой!

— Потому что он с ней спал?

— Вовсе не потому. Эта связь должна была ему льстить. Льстить его самолюбию. Видите ли, господин следователь, я думаю, что и до встречи с Сандрой у Красавчика Шарля было все, чего он только мог пожелать. Все, кроме одного: любовницы «из благородных» или высокопоставленной, «de categoría», как говорят испанцы. Для такого, как он, пресс-атташе быть любовником актрисульки или кинозвездочки, как бы она ни была красива, — не достижение. Это промышленник радуется возможности показаться со старлеткой или топ-моделью, связь с ней возвышает его в собственных глазах. А тщеславие Шарля вполне могло быть удовлетворено связью с настоящей бизнес-леди, к тому же, еще и великолепно образованной, например, владелицей картинной галереи… — Он помолчал, подумал и продолжил: — Исходя из этого, я полагаю, что он вымогал деньги у кого хотите, только не у мадемуазель Левассёр. Конечно, я могу ошибаться…

Делорм не настаивал. Проглядев свои заметки, он спросил:

— С вашей точки зрения, наиболее уязвим для подозрения актер, да?

— Против него — его темперамент, совершенно неистовый. Кроме того, Робер Дени глубоко убежден, что, не будь Шарля Вале, он обрел бы триумф. Это навязчивая идея. Он уверен, что фильму Бертолини суждено было стать поворотным пунктом в его карьере. Верно это или нет, никто не может ответить. Однако ясно, что после этой осечки он и воспылал к Красавчику Шарлю доброй старой ненавистью…

— По-вашему, это достаточное побуждение к действию?

— Может быть, и так.

— А его алиби?

— Не существует.

— Психологически вы считаете его способным хладнокровно застрелить человека, которого он пылко ненавидит?

— Актер, господин следователь, это существо, не укладывающееся в привычные нормы… Объясняю. Вы, я или, там, водопроводчик, мы можем поделить свою жизнь на две совершенно различные части: работа и все остальное. Артисты, хоть они сами это и отрицают, играют роль постоянно. Я допускаю, что есть исключения, но они чрезвычайно редки. Следовало бы разобраться, играл ли Робер Дени роль, когда грозился спустить шкуру с Красавчика, или был самим собой… Понимаете?

— Продолжайте.

— В одном случае он мог бы ограничиться произнесением текста: пар выпущен — все в порядке. Но в другом, как мне кажется, он обязательно должен был пойти до конца в осуществлении своей навязчивой идеи. Психоаналитик, вероятно, мог бы наглядно показать вам, как человек, уходящий в невроз, чтобы избежать травмирующей его ситуации, настолько отождествляет себя с персонажем, роль которого играет в жизни, что начинает стрелять в Вале, и как он первый же удивляется, обнаружив, что палил в объект своей ненависти не холостыми патронами…

Следователь выдержал паузу, потом спросил тоном, не выражавшим никаких эмоций:

— Если я вас правильно понял, вы исключаете из числа подозреваемых в убийстве Сандру Левассёр, но оставляете Робера Дени?

— Пока да.

— Что может заставить вас изменить мнение?

— Подозреваемый получше.

— Где же рассчитываете отыскать такого?

— В окружении Шальвана. Ламбер и Довернь сейчас ведут раскопки: собирают для меня все возможные сведения о тех лицах, которые, судя по списку, предоставленному нашим милым продюсером, были приглашены к нему в тот вечер. Правда, большая их часть уже выехала из Парижа в Ажен, где находится командный пункт съемок.

— Вы намерены просить местную полицию провести допросы свидетелей? — удивился следователь.

— Если вы не станете возражать, я хотел бы работать параллельно в Париже и в Ажене. Ламбер и Балафрэ продолжили бы наши поиски здесь, а мы с Довернем отправились бы туда. — Комиссар повертел в руках трубку и добавил с иронической улыбкой. — Они снимают детектив… Может, им понадобится консультант?

В Валанс-д’Ажен киногруппа несколько всполошила рынок, раскинувшийся на небольшой квадратной площади, названной в его честь.

Сидевшие на скамеечках подле своих серых и белых гусей или стоявшие у деревянных столов на козлах, где в изобилии красовались выложенные на чистых тряпочках печенки откормленной к Рождеству птицы, торговки прыскали, как школьницы, наблюдая за съемкой. Все они — и маленькие старушки с ног до головы в черном, и более молодые, крепкие, сильные, с разрумяненными ветром и холодом тугими щеками — совершенно одинаково посматривали на камеру, а потом, смеясь, отворачивались.

Кинозвезда с корзинкой в руке совершала обход рынка под надзором комиссара полиции. Того, что из фильма. Что до Тьебо, то он, не выпуская трубки из зубов, тоже наблюдал, укрывшись в уголке площади между салатами зеленщицы и грузовичком торговца сырами.

— А я тебе говорю, это для телевидения!

— Нет, ты только глянь, как разукрасили этого парня!

— Да это документальный, на самом деле они нас снимают, только не говорят…

Съемки страшно заинтриговали завсегдатаев еженедельного вторничного базара. В толчее и азарте улиц можно было наткнуться то на девочку с бабкой, пришедших продать двух цыплят и дюжину яиц, то на молодых членов сельскохозяйственной общины, вежливо, чуть ли не с робостью, предлагавших свои козьи сыры, то на цветных эмигрантов, навязывавших кто браслеты под слоновую кость, кто подносы под медь.

И, несмотря на холод никакой суеты, никаких криков, никакой нервозности. Люди встречались, разговаривали — чаще на местном наречии, пересмеивались, ротозейничали…

— Стоп! — объявил Ламблен. — Сейчас 11 часов. Техника отправляется прямо на мельницу. Вы начинаете устанавливать ее по местам и, только когда все будет сделано, возвращаетесь сюда поесть. Мне надо начать съемку ровно в 14.30. А мы, ребята, — в отель! Репетиция.

— А что, нет времени выпить здесь кофейку? Все замерзли!

— Нет. Мишель еще должна переодеться, а я хочу, наконец, позавтракать.

«Ребята» — Шальван и актеры — волей-неволей подчинились. Потянулись к улочке, где их ждал микроавтобус группы.

— А мы что будем делать, патрон? — спросил Довернь.

— Что и все. Разве мы не ребята?

Толстые и длинные черные змеи кабелей примяли траву на лужайке перед Мулен де Соль.

Белая, с белой квадратной башней, крытая старинной бело-розовой черепицей, на первый взгляд, мельница больше всего напоминала прописную букву «Т», правда, с окнами: белые ставни, черные кованые решетки — тоже старинные… Тихая вода из-под раскидистых ив падала вниз, на колесо этой мельницы, чтобы радостно вырваться потом на свободу и снова очутиться под такими же деревьями, среди разнотравья…

Войдя на территорию Мулен де Соль, комиссар увидел обширный прямоугольный газон, ограниченный слева внушительной ригой, на стенах которой еще кое-где виднелись багряные листья дикого винограда. На высокую стену буквы «Ч» выходили окна второго этажа с белыми рамами в частых переплетах. Ко входу на первый этаж вели три или четыре широкие ступени.

Застекленная дверь парадного была отворена, равно как и находящиеся на одном уровне с ней большие ворота гаража. Техники занимались установкой света на съемочной площадке, где рядом с серебристо-голубым «альфа-ромео» стоял маленький бородатый блондин.

По его репликам: «Так я открываю дверцу?.. Черт побери, не видишь рефлексов, нет?.. Так мне просто открыть или вылезать из машины?.. Что — для звука?..» — Тьебо заключил, что место коротышки-бородача, когда будут окончательно установлены прожекторы и микрофоны, займет кто-то из исполнителей главных ролей.

Никого не обеспокоив своей персоной, комиссар подошел к мельнице и, поднявшись по ступенькам, проник внутрь. Просторный вестибюль, ведущая наверх широкая лестница с перилами искусной резьбы… И здесь, как в салоне аженского отеля, — царство антикварной мебели, вызывающей в памяти компанию крепких, хорошо сохранившихся стариков…

Заслышав смех и оживленные голоса за закругленной дверцей слева, Тьебо толкнул ее и, войдя, оказался в сводчатом зале лицом к лицу с группой киношников.

Разговор сразу же оборвался, повисла неловкая пауза. От группы отделился Шальван и пошел навстречу комиссару, тщетно стараясь скрыть досаду.

— День добрый, комиссар! Пройдите, пожалуйста, здесь. — Он указал на застекленную дверь, ведущую на задний двор.

Они вышли. Снова лужайка, на этот раз — спускающаяся к речушке. Ивы с громадными узловатыми стволами, в дуплах которых, наверное, с удовольствием селятся не только птицы, но и белки…

— Вы довольны, господин продюсер? Смотрите, какое солнце!

Шальван в ответ лишь устало передернул плечами, а потом, подняв меховой воротник своего пальто, бросил:

— Если вы собираетесь допрашивать нас одного за другим, господин комиссар, то я предпочел бы, чтобы начали с меня.

— Я и сам этого хотел… Да, кстати, чтобы не забыть: нам нужен еще один список — вашего технического персонала, с точным указанием того, кто где остановился. Вы же не могли разместить всю группу у «Якобинцев»?

Они принялись шагать вдоль аллеи по дорожке, усыпанной светлым гравием.

— Список нужен вам немедленно?

— Нет-нет, завтра к полудню. Его можно просто передать в «Золотой рог», где я ночую и обедаю. Впрочем, насколько я понимаю, вы тоже предпочитаете их кухню?

— Хорошо, будет сделано.

Продюсер ждал продолжения, часто поглядывая в сторону покинутого ими сводчатого зала, — удержаться от этого он, видимо, был не в силах.

— Почему вы нарисовали мне неполный портрет покойного Шарля Вале? — спросил наконец комиссар.

— Неполный? — удивленно повторил Шальван. — Почему неполный? Что вы еще хотели от меня услышать?

Тьебо остановился и повернулся к собеседнику, попыхивая трубкой.

— О, многое! Ну, например, что он был, кроме всего прочего, порядочная сволочь!

Шальван хотел было возразить, но комиссар жестом остановил его.

— Прошу вас, Шальван, не будьте смешным! Не говорите, будто не знали о… Ну, скажем, о маленьких недостатках своего пресс-атташе. Признайтесь лучше, что он был весьма продуктивен, и из-за этого ему прощалось остальное. Так?

Они снова двинулись по дорожке. Дойдя до колючей изгороди, повернули назад. Отсюда стало видно, что во всю длину второго этажа тянется широкая галерея.

Тьебо сдержал улыбку, заметив наблюдавших за ними с галереи трех собак-боксеров. Видны были только их лапы, поставленные на поручни, и смешные приплюснутые морды.

— Ну и как? Правда это или нет?

— По отношению ко мне лично Шарль всегда был более чем корректен.

— А по отношению к другим?

Продюсер снова пожал плечами.

— Если задаться целью собрать все слухи и сплетни, которых просто тьма в нашем деле, это будет просто катастрофа! Зависть, ревность, обиды… Весь порнографический бред об этих дамах, этих господах, этих серединка-на-половинку — вы понимаете, о ком я говорю… Денежные истории, препятствия на пути к славе… Поверьте мне, если начать прислушиваться ко всему, что говорят и пишут, больше уже никогда ничего не сделаешь! — Он покачал головой и добавил: — Не знаю, чего вы там наслушались о Шарле, но точно знаю, что он помогал очень многим людям.

— Взимая за эту «помощь» в среднем по сорок процентов их доходов.

Шальван посмотрел на комиссара так, как уверенный в себе профессионал смотрит на профана.

— Неужели вы полагаете, что сегодня кто-то занимается филантропией? Он обеспечивал своим подопечным широкую рекламу, а это нынче дорого обходится, господин комиссар! Иногда надо платить звонкой монетой, в другой раз — каким-то иным, более элегантным способом. Приглашения, знаете ли, подарочки — то законной супруге, то подружке парня, от которого что-то зависит… Так или иначе, но Шарлю приходилось раскошеливаться ради них. — Он усмехнулся. — Нормальный импресарио, который есть у каждого приличного актера, берет с него десять-пятнадцать процентов, и никого это не удивляет и не возмущает. Вы мне скажете, что это его работа? Согласен, пусть так. Но ведь не это важно! Для актера на первом месте — контракт, который он подписывает. А добудет этот контракт профессиональный импресарио или некий Шарль Вале, битком набитый полезными связями, дела не меняет. Какая разница? Операция все равно стоит те же пятнадцать процентов.

— Пятнадцать, но не сорок!

— Ошибаетесь! Контракт и у него стоил именно пятнадцать, остальное — это реклама, промоушн. Сегодня, если только, конечно, речь не идет о ком-то, у кого уже есть подтвержденная сборами твердая «цена», или об актере, имеющем доказательства того, что исключительное право на его имя принесет полмиллиона дохода, любого человека в шоу-бизнесе надо навязывать публике, как новую марку стирального порошка. День и ночь, любыми средствами. Атаковать по радио, по телевидению, в прессе. Такой болван из мюзик-холла, как Шевалье, мог в свое время сделать себе карьеру на полусотне песенок… Сегодня — при назойливости «ящика», после революции, учиненной выпуском дисков и кассет, — это больше невозможно! За месяц приедается самая лучшая песенка, и вам начинают совать в нос новую. То же и с кино. Телевидение убивает нашу профессию сотнями, если не тысячами фильмов, которыми выстреливает за год. Зрелище приходит на дом, значит, чтобы вытащить людей на улицу, заманить их в кинотеатр, надо изыскивать особые средства. Либо это имя на афише — знаменитость, суперзвезда. Либо нужно проделать такую обработку публики, на которую способны только классные специалисты. Хотите верьте, хотите нет, но Шарль не зря брал свои сорок процентов!

Это была первая речь в защиту Шарля Вале, которую услышал Тьебо с начала следствия. Говорил ли Шальван искренне или выигрывал время, пытаясь заставить комиссара отказаться от подозрений по его адресу, причислив продюсера к друзьям покойного?

— Знаете ли вы некоего Робера Дени?

Продюсер поднял глаза к небу.

— Как не знать! Вот уж классический случай! Второстепенный актер, возомнивший себя непризнанным гением и жертвой незнамо какой мафии, которая поклялась задушить на корню талант, коего у него сроду не было! — Он наклонился к окну и заглянул в зал, из которого они вышли. Там было пусто. — Пошло дело! Должно быть, начали снимать. Нам осталось на сегодня еще три плана здесь, а потом мы переезжаем к больнице.

— Куда?

— В Ажен. Нам разрешили снимать там при условии, что будем соблюдать расписание, которое они для нас составили.

Тьебо улыбнулся: здесь условия ставили уже Шальвану. Продюсер истолковал его улыбку по-своему:

— Простите, но я люблю знать, на каком я свете, особенно в начале съемок! — Чувствовалось, что он на самом деле тревожится.

— Почему вы отказались принять Дени, когда он просил вас об этом?

Шальван насупился.

— Зачем он хотел со мной встретиться?

— В связи с ролью в фильме Бертолини.

Шальван помолчал, видимо, вспоминая. После очередного поворота они стали подниматься по аллее под ивами.

— Да, кажется, вспомнил. Его тогда вычеркнули из списка участников, точно? Будьте уверены, это была не большая потеря!

— Не для него. Кроме того, он убежден, что здесь замешаны деньги. Вам надо было пристроить протеже одного из тех, кто вас финансировал.

Шальван, не колеблясь, согласился.

— Верно. Протеже был, прямо скажем, не лучше Дени, но зато принес мне в клювике три миллиона! Ну, пусть даже не в клювике, но — какая разница!

Комиссар помрачнел.

— Три миллиона только за то, что занимаете в фильме чьего-то знакомого? Надо же, как ему приспичило сниматься!

Продюсер ухмыльнулся.

— Не скажу вам его имени, комиссар: дело прошлое, тому уже четыре года, да и никакого отношения к вашему расследованию не имеет. Но, может быть, вам будет понятнее, если я объясню, что этот спонсор и его протеже составляли, ну, такую семейную пару, каких сейчас множество в этом сборище под кличкой «Весь Париж».

— Профессия спонсора?

— Промышленник.

Комиссар тщательно выбил трубку о ствол дерева, засунул ее в карман, вытащил из другого кармана кисет и новую трубку и принялся набивать ее табаком.

— Красавчик Шарль был замешан в этом деле прямо или косвенно?

— Прямо. Я тогда искал пять миллионов, нужных для участия в итальянской картине. Вот он и нашел для меня три, а остальное добавил мой банк.

Тьебо чиркнул спичкой о коробок и поднес огонек к трубке.

— Если верить Роберу Дени, у Вале при этом не было иной цели, чем изничтожить его.

Шальван покачал головой.

— Нет, ну, нельзя же быть подобным кретином! Если не ошибаюсь, контракт, который я подписал с актером, заменившим этого беднягу Дени, был на сумму около ста тысяч. Робер Дени, которому у меня не было ни малейших оснований делать подарки, должен был получить восемьдесят тысяч плюс, естественно, возмещение его расходов. Следовательно, Шарлю, в соответствии с их соглашением, досталось бы всего тридцать две тысячи франков, пресловутые сорок процентов. По-вашему, это неплохо — особенно для человека, которому всегда нужны деньги? Допустим. Однако, когда вы узнаете, что я уплатил Вале три запятая пять десятых процента от трех миллионов, им добытых, за его помощь, — и, подчеркиваю, это не была филантропия, потому как без него мне их было не достать! — вы не сможете со мной не согласиться: Шарль был гораздо больше заинтересован в том, чтобы раздобыть мне деньги, чем в том, чтобы его подопечный стоял в кадре рядом с Мастрояни!

— Сколько же вы ему отвалили чистыми? — спросил Тьебо, ничуть не расположенный к вычислениям.

— Десять с половиной кирпичиков… Ну, сто пять тысяч франков, если вам так больше нравится. А если б этот дурень Робер снимался в фильме, Шарлю досталось бы всего тридцать две тысячи! — Они стояли лицом к лицу у изгороди. Продюсер вздохнул. — Простите, господин комиссар, что пришлось поправить ваш сценарий, но Шарль заменил Робера Дени вовсе не потому, что хотел его утопить, а для того, чтобы оказать мне услугу и, как положено, получить дивиденды. Не стану утверждать, что, если бы этот идиот не стал упираться из-за своих процентов, Шарль не нашел бы мне деньги у другого финансиста — такого, которому не нужно было бы пристраивать своего дружка-актера. Но зная Шарля так, как я его знал, берусь утверждать с полной ответственностью, что он все аккуратнейшим образом подсчитал, прежде чем снимать с дистанции свою лошадку…

Они молча повернули обратно к мельнице. В метре-двух впереди прыгала по дорожке какая-то не слишком пугливая малиновка. Время от времени она останавливалась, словно поджидая, пока они ее нагонят, затем снова пускалась в путь.

Шальван подчеркнуто внимательно посмотрел на часы и ускорил шаг.

— Мы присоединимся к группе через несколько минут, — сказал Тьебо. — Да перестаньте волноваться — доверяйте вашему режиссеру! В конце концов, ваши заботы кончаются с того момента, как он произносит «Мотор!» — так?

— По-вашему-то, конечно, так! Только вы забыли, что на кон поставлены не чьи-то, а мои деньги, и что вся моя жизнь — вечный страх перед перерасходом. Понимаете?

— Пытаюсь.

— Послушайте, но я действительно не знаю, что еще могу вам сообщить!

Комиссар поднял голову. На галерее остался только один боксер, но он так же бдительно следил за двумя мужчинами, вышагивающими по его территории.

— До сих пор мы говорили исключительно об аспектах, связанных с жертвой. Думаю, пора заняться убийцей.

Шальван вздрогнул.

— Но вы же все-таки не можете настаивать на том, что он непременно должен находиться среди нас!

— Где-то же он должен находиться… Почему бы скорее не здесь, чем в Париже?

Продюсер несколько секунд молча рассматривал комиссара. Потом начал с едкой иронией:

— Уж извините, случилось так, что именно в Париже, а не здесь, находится человек, который публично угрожал смертью Шарлю Вале. Человек, одержимый завистью, не переносящий успеха других! — Его голос окреп. — Как, наверное, тяжело, господин комиссар, в один прекрасный день обнаружить, что ты, мнящий себя гением, на самом деле обыкновенный неудачник!

— Значит, вы официально обвиняете Робера Дени в убийстве Шарля Вале?

Шальван смутился, удивленный сухостью тона полицейского.

— Обвиняю… Нет, обвинять это слишком уж сильно сказано. Надо иметь доказательства. А потом, после всего… Я бы…

Тьебо покачал головой.

— Вы бы не могли тогда, в тот вечер, оказаться на месте Робера Дени, правда?

— Очевидно.

— Кстати, — сказал комиссар, открывая дверь в сводчатый зал, — хочу попросить вас еще поднапрячь свою память и…

— Я вам уже говорил, господин комиссар, что я — в вашем распоряжении.

— Спасибо. В таком случае попытайтесь все-таки вспомнить, как приходили и уходили ваши гости между 21 и 22 часами.

Шальван тяжело вздохнул.

— Да это же невозможно! — принялся снова уверять он. — Ну, поймите же…

Тьебо, сопровождаемый продюсером, пересек зал, направляясь к вестибюлю.

— Жаль! — ответил он, наконец, Шальвану. — Это помогло бы нам выиграть время. Ну, что, поторопимся?

В конце прямой кедровой аллеи возвышалась больница Святого Иакова. За ней виднелись улицы Крессоньер и Гаронна.

Слева от медицинского центра был выстроен городской кемпинг. Тьебо усмотрел в этом соседстве поразительную заботу городских властей о туристах.

Кемпинг кемпингом, но нельзя было не признать просто-таки классическим здание самой больницы. Бывшая мануфактура. XVII век. Величественное сооружение за серыми решетками, чуть-чуть печальное на вид несмотря на украшающие его фасад крест, круглый витраж и часы. Не говоря уж о статуе — нет, не Святого Иакова, как можно было бы ожидать, а какой-то другой святой… Может быть, впрочем, и самой Богоматери…

Наводить справки ему не пришлось: «цирк» Шальвана оказался виден издалека. Он раскинулся справа — между собственно больницей и светло-коричневым строением, застекленная половина второго этажа которого позволяла видеть хлопочущих врачей и сестер. Вся эта часть здания была поднята на столбы. У входа в это свайно-модерновое сооружение можно было прочесть: «Центр гемодиализа».

«Цирком» комиссар окрестил съемочную площадку. Она располагалась там, где на светящейся доске было написано синими буквами: «Отделение „Скорой помощи“ — Отделение интенсивной терапии».

Камера на рельсах, микрофон на «журавле», Ламблен, вооруженный мегафоном, в самом разгаре деятельности… Вокруг всего этого — машины. Белые — «Скорой помощи» и «альфа», которую Тьебо уже видел на мельнице.

Гримеры устраивали художественный беспорядок на голове кинозвезды Мишель Ванье, одетой в защитного цвета вельветовые брюки и толстую шерстяную куртку.

— По идее, у них вот что происходит, — зачастил Пупсик. — Пожарники из Валанс-д'Ажен обнаруживают мужа мертвым на мельнице. Их автомобиль мчится в Ажен и на полпути встречает «скорую». Тут же, естественно, жена и невестка в спортивной машине. И — в связи с тем, что уже произошло раньше, — появляется комиссар… Тогда…

— Ну и ну, господин Довернь, как же много вам удалось узнать! А чем кончается их детектив?

— Этого я пока не выяснил, патрон. Они не хотят мне говорить, чем кончается. Но зато я кое-что из совсем другой оперы услышал от электриков!

— Так-то оно лучше, продолжайте.

— Мишель Ванье — не только героиня фильма, но и будущая мадам Шальван. Вот уже несколько месяцев у них любовь. Если ничего не случится, в январе — свадьба. Но, как сказал один из ребят, между Мишель и Красавчиком — я цитирую! — «тоже что-то было»!

— Шальван об этом знает?

— Мне не пришло в голову поинтересоваться.

— При случае потрудитесь это сделать. Но потихоньку, старина, мне не хочется, чтобы продюсер устроил скандал из-за вмешательства в его личную жизнь.

Двое полицейских добродушно удерживали любопытных, которым разрешалось доходить только до газетного киоска, стоящего на перекрестке главной аллеи с той, что вела к реанимации.

Перед камерой звезда выскакивала из своей спортивной машины, хлопала дверцей, куда-то убегала…

— Что еще?

Пупсик откашлялся.

— Я приглянулся помощнице режиссера. Ну, это еще не верняк, но мы собираемся сегодня вечером поужинать вместе, и тогда я… я…

Тьебо развеселился.

— Ну, Довернь, вы даете! Узнаю вашу преданность общему делу и ваше рвение! В вашей служебной характеристике будет отмечено, что в случае необходимости вы без колебаний приносите себя в жертву интересам следствия!

Они подошли к съемочной площадке. Снимался план с Элен Мансар и Жоржем Бреннером.

Пять лет назад эта актриса оказалась в центре расследования, которое привело к аресту Александра Варвилля, поделившего в той грязной истории лавры с ныне покойным «великим» Фредериком Шомоном…

Комиссар не без волнения увидел ее снова. Он испытывал к этой женщине тягу — сразу и духовную, и физическую. Ему нравилось, что на улице она так же привлекательна, как на сцене или на экране, что в ее индивидуальности, в ее очаровании нет ничего искусственного.

В «Золотом роге» она остереглась — сделала вид что не узнала его, и он спрашивал себя, почему. Что это: продиктованная обстоятельствами скромность или, может быть, дело в воспоминаниях, не слишком приятных?

— Стараясь стучать зубами понарошке, я и вправду окоченела! — заявила Мишель Ванье.

Очень эффектная, закутанная в светлую норку, она наблюдала за съемкой, сидя в складном кресле, на спинке которого было написано ее имя. А продюсер не сводил с нее глаз!

Ассистенты, гримеры, звукотехники готовились на съемочной площадке к следующему кадру. Все было выверено и отрепетировано: от малейшего жеста до оттенка интонации. Актеры-роботы, покорные воле режиссера!

Ему казалось, что Элен Мансар, театральная актриса, не может здесь дать волю своему темпераменту. Она создана для публики, для «любовного свидания с тысячей лиц», как красиво определил суть актерского труда Саша Гитри. Ей нужно находиться под обстрелом глаз, в огнях рампы…

— Кончаем! Все! Упаковываемся и уезжаем! — распорядился Ламблен. — Леон, завтра надо снимать возвращение на мельницу, появление Бреннера, и переходить к интерьеру, в вестибюль.

Главный оператор ничего не имел против.

— Я уже сделал разметку. Если в полдень начнем, со светом все будет в порядке.

Ламблен поднял воротник куртки и, проходя мимо Тьебо, бросил ему:

— А вы кино-то любите, комиссар?

— Люблю.

— Тем лучше. Вам с нами будет не так скучно. Простите, я должен идти — надо еще уточнить кое-какие мелочи на завтра.

Заметив, что Элен Мансар направилась к продюсеру, Тьебо тоже подошел к нему.

— Не представите ли меня, господин Шальван?

— С удовольствием. Комиссар Тьебо. Элен Мансар.

Она улыбнулась, и он увидел знакомые искорки в ее глазах.

— Я очень рада встрече с вами!

— И я не меньше, мадам!

Мишель Ванье, обеспокоенная тем, что оказалась где-то в стороне от событий, покинула Ламблена и присоединилась к ним.

— Когда же вы начнете допрашивать нас, комиссар? — кокетливо сказала она, повиснув на руке продюсера.

Тьебо решил не упускать случая.

— Рассчитываю начать с вас, и сегодня же вечером.

Мишель нахмурилась.

— Неудачная затея! Я немного устала и собиралась лечь пораньше!

Комиссар жестом успокоил ее.

— Пожалуйста-пожалуйста, отдыхайте, как наметили! — И, повернувшись к Элен Мансар, спросил. — А вы, мадам? Может быть, вы сможете уделить мне сегодня несколько минут?

— Охотно, комиссар. Позвоните мне в гостиницу, и мы условимся о времени.

Тьебо поблагодарил и отправился искать Доверня. Пупсик был обнаружен в компании помощницы режиссера.

Блондинка с короткой стрижкой, кудрявая, как пудель. Большие серо-голубые глаза. Рот лакомки, губы не накрашены, а улыбка позволяет разглядеть очень красивые зубы.

— Простите, старина, но, поскольку у нас с вами на двоих одна машина, я хотел бы знать: вы возвращаетесь со мной или каким-то иным способом?

Пупсик откашлялся и, указывая на молодую женщину, доложил:

— Мадемуазель Дютур была так любезна, что предложила подвезти меня в своей машине. Конечно, если я вам нужен, то…

— Нет-нет, пока вы мне не нужны.

И, поскольку Пупсик, казалось, все больше и больше смущался, комиссар поспешил откланяться и пошел по кедровой аллее, в конце которой оставил машину, предоставленную в его распоряжение начальником аженской сыскной полиции.

У газетного киоска охотники за автографами стоически ожидали выхода артистов.

Мишель Ванье, несмотря на «усталость», была в восторге от возможности одарить массы поклонников своей подписью.

Девчушка в джинсах возникла перед комиссаром с блокнотом в протянутой руке.

— Виноват, девонька, но я — не актер!

Она осмотрела Тьебо с головы до ног с явным сожалением.

— А жаль! Вы мне понравились!

Он не решился пригласить Элен поужинать, опасаясь, что остальные не упустят случая позлословить об этом событии.

Но он стал меньше сожалеть об этом, когда владелец «Приюта якобинцев» отдал в его распоряжение закрытый для публики салон напротив телевизионного — по другую сторону вестибюля.

И здесь — то же очарование старой провинции: огромные шкафы, маленькие столики, ампирное бюро, мягкие кресла с нежно-голубыми цветами по темно-коричневому фону, зеркала. Низкий стол, состоящий из толстой стеклянной пластины, установленной на опору-колыбельку…

Вернувшись из ресторана, Элен переоделась. Сменила брюки и куртку на довольно длинный оранжевый бархатный балахон. А под него надела бледно-голубой кашемировый свитерок и черные сапожки.

Сидя на диване, она потягивала виски и улыбалась.

— Подумайте, как странно, комиссар! Это наверняка кем-то предписано, чтобы смерть всегда служила декорацией нашим встречам. Сегодня, как пять лет назад между нами — труп!

— Вас это пугает?

— Вовсе нет. Сегодня — совсем не то, что было тогда. От этой драмы я чувствую себя в стороне. Спасибо, что не обиделись на безразличие, которое я выказала днем в ресторане.

— Я же прекрасно понимаю, как вам не хочется рассказывать другим, при каких обстоятельствах мы познакомились!

— Да уж, зачем ворошить прошлое… А кроме того, для меня ведь самое ужасное — когда выставляется напоказ моя личная жизнь! — Элен сделала несколько глотков и поставила стакан на стеклянный столик. Потом продолжила: — Не считая того, что, признавшись в давнем знакомстве с вами, я немедленно оказалась бы изолированной от всей остальной группы. А такое всегда нежелательно в рабочей обстановке.

Комиссар вздохнул и, опершись на каминную полку, спросил:

— Они объединились, да?

— Вы не должны судить их строго. С одной стороны, существуют они, со всеми их достоинствами и со всеми чудовищными недостатками, а с другой — вы, в ком воплощено могущество огромного полицейского аппарата. Ваше присутствие здесь означает, что вы подозреваете кого-то из нас в том, что он или она — убийца Шарля Вале. Постарайтесь быть объективным, и вы сразу поймете, что ситуация не из приятных!

— Не решаюсь спросить вас о том, какая атмосфера царила тут до моего появления…

Она усмехнулась:

— Не решаетесь, а спрашиваете!

Тьебо признал правоту собеседницы. Элен, между тем, задумалась, и комиссар наблюдал за нею, наслаждаясь обаянием, которое излучала эта женщина. Ум, эмоциональность, чувственность, смешиваясь в ней, создавали это обаяние, к которому ему никогда не удавалось остаться равнодушным.

— Можно, наверное, сказать, что мы жили надеждой… Все должно было зависеть от вас. Если вы ограничитесь только формальными допросами, обстановка может разрядиться. В противном случае, мы тотчас переходим от надежды к… ко всеобщему недоверию. — Элен снова усмехнулась. — Чего и страшится наш продюсер… Между нами, вы сделали бы его счастливым, если бы отложили расследование до времени, когда закончится съемочный период.

Тьебо едва заметно передернул плечами и выбил табак из трубки в стоящую на камине хрустальную чашечку.

— В следующий раз воспользуйтесь лучше вот этой металлической штучкой на секретере, — посоветовала Элен. — Вообще она — для дегустации вин, но здесь, по-моему, служит пепельницей.

— Прошу прощения у нашего хозяина, — шутовски поклонился он и пересыпал все из чашечки в «штучку для дегустации».

— Спасибо от имени нашего хозяина! — улыбнулась Элен.

Убранство комнаты, присутствие этой женщины, какой-то своеобразный ток, при всякой встрече возникающий между ними, воспоминания о деле прежнем… Все это, в конце концов, способно привести к тому, что он вообще забудет, по делу явился или с визитом…

Комиссар неохотно повернулся спиной к конторке, над которой висела примитивистская картинка без рамы: под шарообразными зелеными деревьями маленькие человечки идут к колокольне, а на головы им сыплется снег, и вздохнул. Прелесть она или не прелесть, но ему надо ее допросить!

— Скажите-ка, Элен, в каких отношениях вы были с жертвой?

— Думаю, что на этот раз я оказалась за пределами круга: ни близких, ни далеких — никаких отношений с Шарлем Вале у меня никогда не было. И никаких дел. — Это было сказано ясным голосом, с уверенностью человека, способного подтвердить доказательствами свои слова. — Вы разочарованы, комиссар?

— Я? Я — в восторге! Но вы с ним все-таки были знакомы?

— Именно потому, что его репутация была мне слишком хорошо известна, я и старалась всегда избегать общения, а тем более — услуг с его стороны.

— У вас, конечно, есть свой импресарио, и хороший?

— Разумеется. Признанный специалист.

— А Вале никогда не пробовал подкатываться к вам?

Элен смотрела на комиссара, и веселые искорки плясали в ее глазах.

— Ну, какая же я для него дичь? Он выбирал только легкую добычу. Такую, на которую его знаменитый сольный номер «открытие таланта» мог произвести впечатление.

— Ваше мнение о нем?

— Знаете, комиссар, бывают такие отмели под водой, опасные для кораблей, их называют «банками». Так вот, Шарля можно назвать акулой, смысл жизни которой — пастись у этих банок.

— Был ли он на самом деле так всемогущ, как говорят?

Она выдержала взгляд Тьебо, отлично понимая свою ответственность.

— Он был опасен, но имел низость атаковать только тех, кто оказывался не способен ему сопротивляться. Либо потому, что видел в нем спасителя, либо…

Элен не решалась закончить, вдруг ясно осознав: коли уж она так жестко заявила, что у них с Вале никогда не было ничего общего, значит, все, что она говорит теперь, может быть основано только на слухах.

Комиссар пришел ей на помощь, сформулировав гипотезу, пришедшую ему в голову на исходе разговора со следователем Делормом:

— Либо у них были какие-то… какие-то тайные слабости, которые они не хотели бы увидеть обнародованными в скандальных газетках. Я не ошибаюсь?

— Увы, нет.

Тьебо поморщился. Красавчик Шарль ни за что не смог бы стать его покойником: притягательное местоимение означало для него хоть какую-то симпатию к жертве.

— Знаете ли вы Робера Дени?

— Да. Он принимал участие в спектаклях, в которых я играла.

— Ваше мнение?

— Об актере или о человеке?

— Меня интересуют оба.

Элен некоторое время молча изучала дно своего стакана.

— Как человек… Он жил как будто без кожи — понимаете, такая сверхчувствительность… И постепенно, с годами, сумел внушить себе, что его карьеру загубили. А актер он очень добросовестный. Но ведь это никогда не заменяло таланта!

— Были ли вы в «Лидо» во время того гала-представления, когда Дени угрожал Красавчику Шарлю?

— Была… Вале в тот вечер был особенно отвратителен. Любой на месте Робера захотел бы набить ему морду. Ну, во всяком случае, я надеюсь… Хотя, знаете, в наши дни власть и деньги способны свести на нет любую обидчивость!

— Значит, была все-таки у Вале власть?

— В известной степени — конечно. Он принадлежал к этой новой мафии, которая и диктует, в конце концов, в профессии свой выбор, если не сказать — закон.

Комиссар прошелся по комнате, вернулся к камину и стал машинально покачивать резную люльку темного дерева, покрытую тонкой патиной. Он попытался представить себе действия в предлагаемых обстоятельствах «человека без кожи».

— Как вы считаете, Элен, мог бы Робер Дени осуществить свои угрозы?

— Вы думаете, я способна залезть в его шкуру? Как это сделать? Как тут вообще можно рассуждать хладнокровно? Как определить порог, за которым неудачи, помноженные на озлобление и ненависть, могут одним мощным ударом превратить экзальтированного человека в убийцу? В какой момент слова переходят в действие? — Она покачала головой. — Нет, я не в силах сказать вам, когда мы, актеры, перестаем играть роль… Выходя со сцены или покидая съемочную площадку, мы на несколько часов перестаем быть персонажами пьесы и становимся самими собой. То есть опять-таки персонажами, которых мы играем изо дня в день, без выходных и отпусков, сталкиваясь с другими людьми в повседневных делах и в личной жизни… Нет, не знаю… — Тень разочарования легла на лицо актрисы. — Знаете, по утрам мне случается врать даже себе самой… Перед зеркалом… Потому что так хочется назвать «усталостью» то, что у Расина метко определено как ущерб, нанесенный годами… И безвозвратный… — Она жестом остановила комиссара, пытавшегося возразить. — Вы галантны, комиссар, и женщине всегда приятно слышать, будто она совсем не изменилась. Даже если она отлично знает, что это не так… Главное — ограничить этот… этот «ущерб» и сделать его как можно менее заметным.

Тьебо снова принялся ходить взад-вперед, поменял трубку и стал набивать новую.

— Говорят, некоторое время Шарль Вале был любовником Мишель Ванье… Так?

Элен вдруг разозлилась.

— Я требую, чтобы относились с уважением к моей личной жизни, а это обязывает меня уважать личную жизнь других людей! Не рассчитывайте на меня, комиссар, если хотите услышать отголоски альковных сплетен.

Он пожалел о неудачном вопросе. Нет, даже не о вопросе — о тоне, которым задал его. Но что теперь поделаешь? Надо продолжать…

— В котором часу вы приехали в тот вечер в Нейи?

— Около десяти.

— Может быть, вы видели, как кто-то входил к Шальвану или выходил от него?

Она заколебалась, но Тьебо был настроен решительно:

— Весьма сожалею, теперь уступить не могу: здесь речь не идет об уважении к чьей-то личной жизни. Требуется засвидетельствовать точный факт в деле об убийстве!

Элен пожала плечами.

— Вы думаете, мне надо это объяснять? Предложите лучше выпить, комиссар. Пожалуйста.

Тьебо взял бутылку, любезно оставленную хозяином гостиницы на секретере, и налил виски в стакан Элен.

— Будьте пощедрее, комиссар!

Он подлил ей виски, а сам удовольствовался одинарной дозой.

— Спасибо. Теперь у меня будет ощущение, что я проболталась под воздействием алкоголя.

— Вы приехали к Шальвану на своей машине?

— На такси.

— Следовательно, вышли прямо у дома.

— Да.

— И, расплачиваясь с водителем, видели, как кто-то вошел или вышел…

Элен выпила все до дна, отставила пустой стакан и глухо ответила:

— Этот человек возвращался, я подчеркиваю — возвращался в дом Шальвана, а не первый раз входил туда.

— Какие у вас основания подчеркивать эту разницу? Почему вы так уверены, что именно возвращался?

— Потому, что он… То есть она… Потому что на ней было только платье, а в это время года никто не прогуливается без пальто.

— Это была Мишель Ванье?

Элен расхохоталась.

— Ну, вы зациклились, комиссар! Чем это она так вам не угодила? Нет, это была не Мишель, это была Янник.

Прочитав вопрос на его лице, она уточнила:

— Янник Дютур, помощница режиссера.

— Вы уверены, что это была она?

— Должны бы помнить, комиссар: у меня нет привычки бросаться словами! На Янник была длинная цыганская юбка с оборкой внизу из белого шелка в коричневый горошек и золотисто-коричневая муслиновая блузка с очень широкими рукавами…

— Ладно, ладно, не сердитесь… И все-таки я стою на своем. Вы абсолютно уверены во времени?

— Могу поклясться, что десять еще не пробило!

— Простите мою настойчивость, но время тут — самое главное.

Она следила взглядом за полицейским, марширующим по комнате от двери к камину мимо окон с кружевными занавесками.

— Значит, вы вошли к Шальвану практически сразу за ней?

— Да.

— Вы не заметили, нервничала она? Была взволнована? Испугана?

— У меня не было на это времени: Шальван тут же вцепился в меня и больше не отпустил.

Тьебо остановился перед Элен.

— Предполагаю, однако, что вы — хотя бы просто из любопытства — посмотрели, кто уже пришел до вас, кто нет…

— Тут дело не в любопытстве. Это безусловный рефлекс, свойственный каждой женщине, комиссар. — Она ласково улыбнулась. — Между нами, я всегда стараюсь прийти попозже, одной из последних. Этакое маленькое кокетство. Особенно подходит для случаев, когда много женщин среди приглашенных. — Улыбка стала шире. — Я вхожу. Все внимание этих дам сосредотачивается исключительно на мне. И если они пронзают меня взглядами, значит, все в порядке. И я говорю себе: «Ну, держись, девочка моя! Для тебя еще не все потеряно!»

— И кто же вас пронзил в этот раз?

— Жена второго продюсера, критикесса ежедневной газеты, имени которой назвать не могу, и наша юная предприимчивая Мишель Ванье, полагающая, что с ее красотой можно обойтись и без таланта.

— Ничего себе! Привели в действие целый взвод!

— Надеюсь, что могу быть с вами совершенно откровенной, комиссар. Мне это редко удается на работе, но уж когда выпадает такой случай, я за него хватаюсь.

— И правы.

Значит, Янник Дютур, которая — по чистой случайности! — за несколько дней до отъезда в Ажен выпила стаканчик вина в компании Робера Дени… Не объясняется ли ее внезапно вспыхнувшая симпатия к Пупсику в равной степени его внешностью и местом работы? Не пытается ли она, ловко его выспрашивая, установить: есть ли свидетель ее ухода от Шальвана или возвращения к нему?

— А кого из приглашенных недоставало, когда вы пришли?

— Только Красавчика Шарля. Хотя я бы не сказала, что сразу так уж удивилась его отсутствию…

Логично было бы вернуться в «Золотой рог», но ему показалось смешным отправляться спать за час до полуночи в гостиничный номер, пусть и комфортабельный, но от этого не менее безликий.

Он придумал себе предлог: надо бы найти открытый в эту пору табачный магазин, — сел за руль и потихоньку двинулся в направлении бульвара Репюблик.

Провинция укладывается рано. Естественно, они ведь и встают с петухами… Ярко освещенные витрины только усиливали ощущение пустынности улиц.

Когда Тьебо уже приготовился повернуть налево, чтобы по бульвару Карно подняться к вокзалу, он заметил пришвартовавшийся у «Ледника» микроавтобус киногруппы.

Уступая любопытству, да в общем и не имея ничего лучшего на примете, он поставил машину справа от дороги и с трубкой в зубах направился к ресторанчику, где подавали только напитки и легкую закуску.

«Ледник» был забавен смешением стилей. Ресторанная часть, находившаяся в глубине, казалась вполне современной. Зато все, что было перед ней, дышало какой-то милой старомодностью.

Днем здесь, должно быть, коротали время пенсионеры и бездельники. Наверное, забегали между двумя покупками клиенты ближайшего магазина…

В глубине слева, как раз в самом начале «ресторана», сидел за столиком Ламблен со своими ассистентами и главным оператором. Режиссер заметил Тьебо. Комиссар раскланялся и занял столик неподалеку.

Здесь тоже было пустынно, и ресторанчик выглядел печальным. Подошел официант — любезный и ничуть не удивленный пустотой, к которой, вероятно, привык.

Смешивать комиссару не хотелось. Он заказал порцию виски и, вытащив кисет, принялся набивать трубку. Почувствовав, что за ним наблюдают, обернулся и встретился глазами с Ламбленом.

Повинуясь импульсу, Тьебо жестом пригласил режиссера за свой столик. Тот, вроде бы, поколебался, но, обменявшись несколькими словами со своей компанией, подошел.

— Что вы пьете? — поинтересовался комиссар.

— Нагружаюсь виски, — ответил Ламблен, усаживаясь напротив.

— Тогда — два, — попросил Тьебо официанта.

Ламблен подождал, пока их обслужили и, когда официант удалился, воскликнул:

— Нет, ну, как можно жить в такой дыре? Вы видели этот город? Кладбище, да и только! Хотя, положим, и кладбища я видел в Провансе получше!

У него слишком блестели глаза, и взгляд был какой-то напряженный. Похоже, начал «нагружаться» довольно давно…

— Бывают дни, когда я спрашиваю себя, как можно жить в Париже…

Ламблен осклабился.

— Бросьте, комиссар! Есть признаки, которые не обманывают, вернее, которые разоблачают. Знаете, каковы излюбленные блюда местной кухни? Сливы в арманьяке и говядина в жире!

— Вам они не по вкусу?

— Да при чем тут вкус? Вы только вслушайтесь: сливы в арманьяке! Говядина в жире! Что сливы, что мясо, — они же спят, они дрыхнут в спирте или в сале! И здесь все так. Очень просто — они все дрыхнут в ватном коконе, в пуховой перине! Люди живут внутри перины! — Он обвел рукой так называемый «зал», по-прежнему пустой. — Ну, поглядите на это! Разве не диво? Все, все дрыхнут, это я вам говорю! — Режиссер вобрал в себя одним глотком полстакана виски и заговорил громче: — Эта обывательская старая Франция! Надо быть мазохистом, чтобы решиться заглянуть ей прямо в глаза! Какое там «решиться» — заставить себя!

— А, может, это приятнее — жить под защитой кокона, чем между высоковольтными проводами, когда ты можешь в любой момент обратиться в пепел на месте или… — Тьебо поймал взгляд Ламблена, прежде чем закончить, — или, скажем, однажды вечером в Нейи отдать концы в собственной машине…

Ламблен раскатисто захохотал.

— Ура, начинается! То-то я подумал: давненько ничего не слыхать про Красавчика Шарля! Положительно, я скоро поверю, будто вы им и впрямь одержимы. — Покачав головой, он вдруг переменил тон. — Бросить работу, разогнать друзей и знакомых, допиться до чертиков, представить себя красавцем, когда ты урод, и умницей, когда болван, поставить для себя свое собственное кинишко… С вами такого не бывало?

— Бывало несколько раз. Когда одно дело уже заканчивалось, а другое еще не начиналось.

— И никогда во время работы?

Тьебо наблюдал за режиссером, полузакрыв глаза и попыхивая трубкой.

— Криминология — неотвязная страсть, которая оставляет очень мало времени. Вам ли этого не понять? Задумать фильм, приготовить себя к нему, прокрутить его мысленно до начала съемок, прожить все роли, испытать радости, горести, желания каждого из персонажей… Это ведь многие дни и ночи, это граничит с наваждением, так?

— Да… — Ламблен рассматривал его, как диковинку, удивленный, что такой профан в его деле способен так понимать его.

— По сути наши занятия похожи, Ламблен. Я ведь тоже пытаюсь создать замысел, тоже прокручиваю свой фильм. И играю в нем все роли, анализирую радости, горести и желания главных действующих лиц. Единственная разница: тут и речи нет о вымысле, а пружины и неожиданные повороты сюжета открываются мне постепенно, день за днем, порой — час за часом. Я снимаю фильм, старина, но еще не знаю, чем кончится история. Это… это вроде прыжка с одной трапеции на другую, когда нет ни этой другой трапеции, ни сетки внизу!

Ассистенты режиссера подошли к их столику.

— Как быть с машиной?

— Возьмите, я хочу немного прогуляться. Пойду пешком.

— И вряд ли завернете куда-нибудь по дороге! Спокойной ночи.

Ламблен посмотрел им вслед.

— Хорошие парни и работают хорошо…

Затем он снова вернулся к своей навязчивой идее.

— Слыхали? Поняли, что они сказали мне? Уж конечно, здесь-то нечего опасаться встречи с гостеприимными телками! Можете им поверить, они знают… В Ажене сколько хочешь мяса в сале и ни одной шлюхи, чтоб стояла под фонарем и желала тебе доброй ночи! Дикая нехватка цивилизации! — Режиссер пожал плечами. — Заметьте, если поискать хорошенько, наверняка найдется какой-нибудь притаившийся в переулочке бар, куда местные обыватели тайком забегают развеяться. Запретный плод.

— И самый сладкий. Привкус греха усиливает наслаждение.

— А вы выигрываете при более близком знакомстве! Честное слово. Я даже начинаю забывать, что вы — флик, прибывший сюда рыться в нашем грязном белье. Гарсон!

Подошел официант.

— Повторите-ка нам, да по двойной!

Он покачался на стуле, останавливаясь на полпути на несколько мгновений, словно стараясь обрести в этой точке равновесие, подождал, пока подали виски, и продолжил:

— Не волнуйтесь, комиссар, я никогда не напиваюсь. В том смысле, какой этому слову придает большинство смертных. Алкоголь возбуждает меня, прозорливость растет, и, когда чувствую, что достиг апогея, я останавливаюсь. — Он хихикнул. — И все-таки я пьян! Опьянен словами, образами. Они переполняют меня. Те, что потом окажутся на экране, те, что при монтаже попадут в корзину, и еще другие, те, что так и будут плясать в моей башке, потому что я не сумею или не решусь высказать их! — Взяв стакан, он поднял его перед собой. — Я пью за… — Ламблен опять хихикнул и наклонился к комиссару. — Послушайте, а в самом деле — за что могут пить вместе полицейский комиссар и подозреваемый?

— За кошку с мышкой.

— Вы видели фильм Лелюша! Что ж, сценарий там был крепкий и постановка добротная.

— Нет, я его не видел. Но почему вы считаете себя подозреваемым?

Ламблен отхлебнул виски и причмокнул.

— Боже, храни Шотландию и шотландцев! Что вы сказали? Ах, да… Сейчас. Я считаю себя подозреваемым на том же основании, на каком подозреваются все, кто был тогда на этой злосчастной вечеринке у Шальвана. Ответ полный? Вы довольны?

— Не совсем.

Ламблен смотрел на комиссара, не скрывая иронии.

— А вы привереда! И все-таки даже вы себе не представляете, что я сейчас скажу. На самом деле это не я, это — Мишель!

— Почему Мишель?

Взгляд Ламблена на мгновение вспыхнул.

— Да так… Случайно вырвалось… С таким же успехом я мог назвать Элен, Шальвана или Бреннера…

— Но вы-то назвали именно Мишель!

— Ну, так я исправляюсь и говорю… говорю… Мистер или мадам Икс! Вас устраивает?

— Пока устраивает.

В зал вошла кучка клиентов. Должно быть, закончился сеанс в кинотеатре.

Комиссар больше нисколько не сожалел о том, что остановился у «Ледника». Ламблен тоже очень выигрывал от более близкого знакомства.

— Вам случалось когда-нибудь писать сценарии?

— Есть такая слабость.

Ухватив двумя руками стакан, Ламблен вглядывался в Тьебо, заинтригованный его вопросом.

— Если бы вам понадобилось использовать в качестве сюжета для фильма смерть Красавчика Шарля, какие мотивы вы нашли бы для преступника?

Ламблен усмехнулся.

— Отвращение!

— А еще?

— Я бы назвал это убийство «Убийством Последней Капли» — знаете, когда чаша полна до краев…

— Преступник у вас — мужчина или женщина?

— Ну, это совершенно все равно.

— В вашей истории Красавчик Шарль гибнет из-за того, что хватил через край, так?

— Точно так!

Режиссер сделал несколько глотков, потом глубоко вздохнул.

— Знать, где этот «край», — большое искусство, господин комиссар!

— Мне говорили, что Мишель Ванье и Шарль Вале были близки одно время. Так это или не так?

Ламблен кивнул.

— Мишель Ванье — это модель, изделие и выставочный экспонат Вале. Позволю себе сказать, что он открыл ее в Лас-Вегасе, в ревю…

Тьебо почувствовал, как его кольнуло где-то в области солнечного сплетения. Лас-Вегас… Дженни Сен-Клер… Макс Дойл, организатор представлений, которому Шарль Вале, кажется, ни в чем не мог отказать… Круг замкнулся!

Может быть, Мишель тоже принимала участие в междусобойчике на вилле в Сен-Жермен?

— Правда ли, что Шальван собирается жениться на ней?

— Ну, это гениальный маневр девчушки, которая намерена отхватить свой приз, если можно так выразиться, примерно через месяц. — Ламблен потянулся, зевнул, потом выпил до дна, не оставив ни капли. — Даже гениям надо поспать. Давно пора в постельку, господин комиссар.

— Согласен. Сейчас доставлю вас к «Якобинцам».

После того, как они миновали несколько мостов, перекрывавших промышленную зону, маленькие серые поселки показались им менее печальными под ярким солнцем, какое всегда бывает при сухом морозе.

— Но она сообщила мне столько интересного, патрон!

— Касаемо чего, Довернь? Признайте, что, увидев, как вы распускаете павлиний хвост пред красоткой, зная, что вы с ней ужинаете, и не найдя вас в вашем номере, вернувшись ночью в гостиницу, я мог бы и призадуматься о природе расследования, которое вы вели…

— Я отработаю, если надо, патрон! — с обидой в голосе заявил Пупсик.

Комиссар улыбнулся:

— Узнаю ваше чувство долга!

Они не виделись с Довернем почти сутки. Утро Тьебо провел со своим коллегой Баррашеном, начальником местной полиции. Обедали они тоже вместе. А в промежутке комиссар связался по телефону с Ламбером и продиктовал тому вопросы для сыщиков Лас-Вегаса, касающиеся Мишель Ванье. Кроме того, он нанес визит вежливости прокурору.

— Вы ведь, конечно, пригласили ее не для собственного удовольствия, а чтобы допросить, так? Ну, скажите же, скажите, что намерены представить мне отчет о расходах!

Довернь засмеялся.

— Вот до этого, патрон, дело не дойдет. Мне удалось совместить приятное с полезным.

— Спасибо, что охотно признаетесь в этом.

Они уже добрались до развилки. Тьебо свернул и медленно поехал по Гран-Фону, где дорога представляла собой широкий бульвар между двумя рядами одноэтажных светлых домиков. На выезде из городка он ускорил ход.

— Ну, и что же вам рассказала прелестница Янник?

— Подтвердила то, о чем мы подозревали: Красавчик Шарль был, мягко говоря, несколько подловат.

— Всего лишь «несколько»?

— Манера говорить…

— Что, она тоже на него жаловалась?

— Ну да…

— Только не говорите, старина, что он взимал с нее сорок процентов зарплаты!

— Деньги ни при чем, патрон. Он с ней спал в течение четырех месяцев, Бог знает чего наобещал, а потом бросил, оставив подарочек.

Довернь не стал уточнять, какого рода был подарок, ограничился вздохом, но Тьебо заинтересовался:

— Какой подарочек?

— Пацана. Ему сейчас три года. Мать Янник воспитывает его в Нормандии.

— Так… Красавчик давал деньги на содержание своего отпрыска?

— Он никогда не хотел признавать его своим… Но в его оправдание Янник говорит, что он всегда находил ей работу. Она из редких помрежей в Париже, которые сразу переходят с картины на картину. Всегда или почти всегда.

На узенькой сельской дороге, куда они свернули, движения не было. С левой стороны деревья взбегали на пологие холмы, протягивая к небу свои обнаженные ветви. Правая была немного ниже, и в кронах тополей, выстроившихся бесконечными рядами, еще сверкали отдельные золотые листья. Деревья словно окаменели, они застыли, будто перед каким-то парадом или смотром в месте, совсем не подходящем ни для каких парадов, — и терпеливо ждали. Ждали, когда придет весна. Который раз Тьебо подивился этому несравненному терпению Природы…

Он поехал медленнее.

— В каких она была отношениях с Красавчиком?

— Благодаря помощи, которую он ей оказывал, между ними установилось что-то вроде перемирия.

— Понятно. А что она знает о его отношениях с Мишель?

— Говорит, что некоторое время они были близки…

То тут, то там, у подножия голубятен виднелись широкие плоские строения ферм, щеголявших своими бело-розовыми черепичными крышами. Казалось, их поместили в центр громадного букета из хвои, зелень которой резко выделялась на коричневом фоне свежей пашни.

Часто попадались и пальмы. Одна, две… Солнце играло в прятки с початками кукурузы в высоких зарешеченных амбарах…

— Не заметила ли она чего-нибудь необычного на вечеринке у Шальвана?

— Нет.

— Когда она приехала к нему?

— Около 21.30.

— Вы, случайно, не спрашивали вашу подругу, зачем это ей понадобилось снова выходить на улицу через полчаса?

Тьебо включил мигалку и, оставив справа шоссе на Пюимироль, свернул. После нескольких виражей дорога вытянулась длинной прямой лентой до Тейрака и пошла параллельно новым шеренгам тополей, таких же неподвижных.

— Выходила?! Янник?!

— Вот именно.

Комиссар притормозил, остановился у обочины, выключил двигатель и повернулся к Пупсику.

— Около 22 часов, как утверждает Элен Мансар, в словах которой у меня нет ни малейших оснований сомневаться, она, расплачиваясь с водителем такси, заметила, как Янник Дютур торопливо возвращается в особняк Шальвана. Возвращается! Элен подчеркнула это.

— Она ошиблась! Янник, наверное, только что пришла. Одной из двоих было наплевать на время!

Тьебо улыбнулся.

— Ну-ну, старина! Забудьте на минуточку, как она прелестна, и вспомните, пожалуйста, что Шарля Вале пристрелили именно между половиной десятого и десятью. Вспомните также, что это именно он сделал ей ребенка. И поразмышляйте над тем, как неуютно прогуливаться ноябрьской ночью по Парижу в цыганской юбке горошком и муслиновой блузке…

Пупсик недоверчиво вытаращил глаза.

— Да-да! Элен категорически утверждает: на Янник, когда она ее увидела, не было ни пальто, ни плаща!

Довернь немного подумал, а когда заговорил снова, в голосе его разом прозвучали сомнение и разочарование:

— Вы… Вы… Но не хотите же вы сказать, что, если она… ну… так легко согласилась… со мной… Это для того, чтобы у меня что-то выведать?

— Не имею права отвергать и такую гипотезу.

Пупсик шумно вздохнул.

— Между нами, старина, где вы провели ночь?

Новый вздох.

— Ужинали в «Оберж де ля Регалетт»…

Повисла пауза.

— Ну, а потом? Там и остались?

— А то где же? Я плохо себе представляю, как мог бы явиться к ней в «Приют якобинцев» или привести к себе в «Золотой рог»!

— Солнечный удар? Любовь с первого взгляда, так?

Пупсик возмутился.

— Послушайте, патрон, она свободная независимая женщина. Более чем совершеннолетняя. И прививка ей уже сделана. Имеет она право поступать так, как ей нравится, или нет?

— А разве я утверждаю обратное?

— Но вас же удивляет, что она бросилась мне на шею в первый же вечер, да? — Он злобно уставился на комиссара.

Тьебо поморщился. Как трудно найти ответ, позволяющий не погрешить против истины, но пощадить при этом чувства младшего в его бригаде!

— Да успокойтесь, старина… Я же не говорю, что вы не привлекательны или что у вас язык плохо подвешен. Очень может быть, что Янник просто захотелось провести с вами ночь. И я вовсе не утверждаю, что она искушала вас исповедаться ей в постели, выдавая служебные тайны. Дайте же мне закончить, старина! Что? Спасибо. Но я говорю и настаиваю на этом: поскольку оказалось, что она была на улице в критическое время, а у меня нет столь же веских, как у вас, причин верить во внезапный непреодолимый порыв, бросивший ее в ваши объятия, — я просто обязан усомниться! Ну, подумайте сами… Станьте с этого момента полицейским — неординарным, я хотел бы в это верить! — но полицейским все-таки…

Тьебо включил зажигание, машина тронулась с места.

На смену тополям пришли десятки гектаров фруктовых садов. Время от времени, достаточно далеко друг от друга, возникали такие же, как раньше, низкие вытянутые строения ферм с их голубятнями и могучими кедрами. Красивые тона зеленого и коричневого дополнялись розовато-голубоватыми переливами неба, освещенного послеполуденным солнцем.

— Что еще она вам сказала?

— Мы перебрали всю группу…

Бешено завопил автомобильный сигнал. Комиссар позволил нетерпеливому водителю обогнать их и продолжал ехать медленно, намереваясь не только полюбоваться пейзажами, но и закончить разговор с Пупсиком до того, как они окажутся у «цирка» Шальвана.

— Что она думает о Мишель Ванье?

— Претенциозная зануда. Таланта на копейку.

— А об Элен?

— Природное изящество. Высокий профессионализм. Приветлива, как все люди, наделенные огромным талантом.

— Портреты высечены резко. Это ваши формулировки?

— Нет. Это Янник…

— Ее мнение о Ламблене?

— Отличный режиссер. Смесь анархиста с мещанином. Знает, чего хочет. Обращается одинаково с актерами и вспомогательным персоналом.

— Бреннер?

— Тут вот какая закавыка, патрон… Говорят, он употребляет наркотики. И без них не может сниматься.

Тьебо сразу же вспомнились расширенные зрачки артиста, его слишком пристальный взгляд.

— Какие именно наркотики?

— Вот этого она не могла сказать точно. — Пупсик, как всегда в ответственный момент, откашлялся. — Сегодня утром, пока вы занимались своими делами, я… Я решил сам позвонить от вашего имени в наш отдел борьбы с наркоманией. Говорил с комиссаром Бастиани. Попросил его, опять же от вашего имени, разузнать все, что возможно, о Бреннере. Он сказал, что сегодня же этим займется. Я думал, что поступаю правильно, и…

— Правильно, конечно.

— Спасибо, патрон!

Назавтра у «цирка» Шальвана был выходной, потому что после съемок группа вернулась в Ажен далеко за полночь.

Комиссар явился в «Приют якобинцев» к одиннадцати часам утра.

Янник Дютур ждала его в телевизионном салоне. Она читала журнал. На ней была довольно длинная и широкая юбка из черного вельвета, сапожки в цвет и красный свитер с высоким воротником. Шевелюра белого пуделя придавала молодой женщине весьма задорный вид.

Тьебо провел свидетельницу в отдельный кабинет — тот, где он беседовал с Элен Мансар. Там все оставалось по-прежнему, только на камин поставили хрустальную вазу с большим букетом чайных роз.

— Присаживайтесь. Надеюсь, я не помешал вам отдохнуть?

— Вы выбрали очень подходящее время, комиссар.

Прямой взгляд, открытая улыбка. Зубы действительно очень красивые — в тот раз он правильно это отметил… Кажется весьма уверенной в себе и даже с каким-то любопытством ожидает, какой оборот примет дело.

— Довернь рассказал мне о ваших отношениях с Шарлем Вале. Простите, что приходится возвращаться к неприятной для вас теме, но обстоятельства требуют.

— Я понимаю.

— Где вы познакомились с ним?

— В Ницце на съемках.

— А раньше слышали о нем?

— Как о профессионале.

— Вы тогда же и стали его любовницей?

— Да. — Она помолчала, сделав жест, означавший, видимо: такая уж была судьба… — Он был необыкновенно обаятелен, комиссар. А его манера ухаживать позволяла ощутить себя и очень умной и замечательно красивой. Ну, просто королевой. В таких условиях трудно сопротивляться. — Она засмеялась, и смех ее был светлым, каким-то радостным. — Да я и не понимаю, почему, будучи совершенно свободной, я должна была сопротивляться! Он мне понравился, я и уступила. Даже не без энтузиазма. Со мной вообще случаются такие неожиданности.

— Сколько времени продолжались съемки?

— Месяц.

— А потом вы снова встретились в Париже?

— Да.

— Вы жили у него?

— Нет, но регулярно там бывала.

— С какого момента между вами начались трения?

— С конца второго месяца, когда я объявила ему, что беременна.

— Его реакция?

— Тут же предложил отправиться в Лондон в известную ему специализированную клинику.

— И вы отказались?

— Категорически!

— Как он отнесся к вашему отказу?

Янник поморщилась.

— Плохо… Выяснилось, что я проститутка, которая хочет прибрать его к рукам.

Тьебо заглянул ей в глаза.

— А вам не хотелось стать его женой?

— Ох, комиссар, если б я ответила «нет», — соврала бы! Как я была в него влюблена! Но, честное слово, я ничего не замышляла заранее!

Янник не мигая смотрела комиссару в лицо своими большими серо-голубыми миндалевидными глазами. Не похоже, что лжет…

— Вы это ему сказали?

— Конечно.

— И он не поверил?

— Естественно.

— Как он вел себя после этой сцены?

Она пожала плечами.

— Заверил меня, что, коли я уж так хочу сохранить ребенка, он сумеет взять на себя ответственность в нужный момент. А через два месяца, ничего мне не сказав, уехал в Японию. И вернулся за три месяца до моих родов. Мы встретились, я была — как слон… Шарль стал объяснять мне, как долго он думал…

— О чем?

Она посмотрела на комиссара с явной насмешкой.

— Как о чем? Япония открыла ему, что в Ницце я не была девственницей и что я переспала с ним спустя всего лишь сорок восемь часов после знакомства… Еще ему открылось, что никто не может доказать, что в Париже я хранила ему верность, а следовательно — у него сильные подозрения, что будущий ребенок — не его!

— И потому он его и знать не желает, так?

— Так.

— Но, тем не менее, он ведь согласился полностью или частично содержать ребенка?

Янник расхохоталась.

— Да что вы, комиссар! Он ведь считал себя великим логиком! А финансовое участие подразумевало бы, что он, пусть не явно, но признает ребенка своим… Нет, он сделал по-другому. Так, чтобы и волки сыты, и овцы целы: он так или иначе всегда помогал мне с работой. Я ни разу не сидела в простое, без картины. Это и была материальная ответственность в его стиле.

— Но этого же не всегда достаточно!

— Конечно, но ему-то какое дело? У каждого своя мораль, комиссар. В конце концов, если я сама захотела оставить ребенка, то с того момента, как Шарль любезно предложил мне смотаться в Лондон, чтобы от малыша избавиться, все, что было связано с моим сыном, его совершенно не касалось.

Тьебо устроился у окна, наблюдая за машинами, которые маневрировали перед гостиницей, чтобы выбраться со стоянки.

— Вы знакомы с Робером Дени?

— Знакома. А что?

— Когда видели его в последний раз?

— Точно не помню… А-а, погодите, погодите! Должно быть, за несколько дней до вечеринки у Шальвана. Да, точно. Мы тогда выпили с ним по рюмашке.

Комиссар резко обернулся.

— Вы говорили ему об этой вечеринке?

— Может быть… Ей-богу, не могу сказать наверняка.

— А вы хорошо с ним знакомы?

— Он мой приятель.

— Не друг?

— В том смысле, который я придаю этому понятию, — нет.

— Вам было известно о его претензиях к Шальвану из-за итальянского фильма?

Она улыбнулась.

— Кто ж этого не знает… Думаю, что Робер поставил об этом в известность весь Париж!

— Вы знали о его угрозе спустить шкуру с Красавчика Шарля?

— Слыхала об их стычке в Лидо.

— Как вы думаете: способен он осуществить такую угрозу?

Янник сдвинула брови.

— Честное слово, нет!

— Почему вы так уверены?

— Есть вещи, которые чувствуешь, а объяснить не умеешь. Хотя, знаете, в данном случае я, пожалуй, могу и объяснить. Робер — я убеждена в этом! — убивал Шарля, по меньшей мере, раз двадцать. Разными способами. Стрелял в него, отравлял, закалывал кинжалом, душил, откуда мне знать… Может, из пистолета, а может, и топором, но всегда — мысленно. Всякий раз — от души, комиссар, но никогда — на самом деле. Никогда! Он просто не мог довести свою идею до конца.

— Не хватало решимости?

— Не-ет, не потому. Понимаете, ненависть ведь помогала ему жить.

— Как это?

— Очень просто. Она была ему необходима. Служила для того, чтобы оправдать перед другими и перед самим собой свои неудачи, свою несостоявшуюся карьеру, отсутствие главных ролей… Если его до сих пор используют лишь на втором плане, то вовсе не из-за его личных качеств. Во всем виноват могущественный господин Вале. Понимаете?

Тьебо одобрил этот анализ.

— В общем, убив Красавчика, он бы не прибавил себе таланта, но потерял бы возможность самооправдания, так?

— Как раз то, что я думаю.

Надо ли спросить ее уже теперь, зачем она выходила на улицу в тот вечер? Тьебо помедлил с этим вопросом, решив сначала получить информацию о Бреннере, с которым ему предстояло встретиться в полдень в «Леднике».

— Скажите-ка, правильно ли я понял… Мне кажется, что у Вале в определенном смысле было некое «чувство клана»… Не могу сказать «семьи», зная, как он повел себя с вами…

Она нахмурилась.

— Не понимаю. Что вы об этом слышали? Откуда такой вывод?

— Мишель Ванье была его любовницей, вы тоже… Получается, что он старался как-то пристроить своих… своих…

— Ах, в этом смысле! Тогда — конечно.

— В конце концов, вы — единственная, кто не приносил ему дохода.

— Скорее, наоборот. Пусть и не впрямую, но это он приносил мне доход, наводя на след киногруппы, куда можно было устроиться.

— А Бреннер? Тоже — из подопечных Красавчика?

— Я знаю, что Шарль продвигал его. Устраивал рецензии, организовывал показ отрывков по телевидению, участие в празднествах, где Жоржа могли заметить нужные люди.

— Какие у них были отношения?

— На вид — прекрасные.

— Верно ли, что Бреннер — наркоман?

Она угостила комиссара язвительной улыбкой.

— Вижу, что ваш сотрудник представил вам весьма подробный отчет! Можно ли надеяться, что он оказался скромнее в том… в том, что касается остальных его занятий? — Янник сочла нужным продолжить, чтобы не осталось никаких неясностей. — Поймите меня правильно, комиссар. Мне с высокой колокольни наплевать: сообщил он вам или не сообщил, что мы провели ночь вместе. Но мне было бы, правда, очень неприятно, если он входил в детали… Добавлю, что он бы сильно меня разочаровал и… и…

— Довернь признался мне, что был с вами, только под жутким давлением с моей стороны. Я буквально заставил его признаться. Ну, поступил по-свински. Только в силу необходимости. Но хочу, чтобы вы знали и другое: я еще и высказал ему сомнения в стихийном характере вашей… вашего порыва!

Янник удивленно раскрыла глаза.

— Сомнения? — повторила, как эхо.

— Да, сомнения.

— Я… Я не понимаю…

— Чего ж вы не понимаете, ничего такого сложного тут нет! Насколько я знаю, у вас имеется очень серьезная причина, чтобы постараться узнать из надежного источника, где находится сейчас следствие. И особенно — привлекались ли полицией свидетели пребывания некоей молодой женщины на улице в непосредственной близости от автомобиля Шарля Вале в час, когда было совершено преступление. В связи с этим ваша «стихийность» вполне может показаться расчетом.

Судя по мимике, она по-прежнему ничего не понимала.

— В котором часу вы приехали к Шальвану?

— Около девяти, чуть-чуть раньше.

— Как вы были одеты?

Она вглядывалась в Тьебо, все больше и больше теряясь.

— Как? Длинная шелковая белая юбка в коричневый горошек. С оборкой внизу. Такая рыжевато-коричневая блузка из муслина. Блестящая. Что еще?.. Ну, сумка… Лодочки на ногах… Что за странный вопрос?

— А пальто? Было пальто? Или плащ?

— Естественно. Шуба из бежевого барашка. Хотите на нее посмотреть? Она у меня в номере.

— Смотреть необязательно. Важно, что она есть. Почему же тогда между 21.30 и 22 часами вы находились на тротуаре около особняка Шальвана без этой шубы? Более точно: входили в особняк.

Янник с облегчением помотала головой.

— Ох! Так бы сразу и сказали! Если бы вы спросили без околичностей, было бы куда легче! Просто я оставила в машине рабочий сценарий фильма. А там было довольно много пунктов, которые понадобилось срочно обговорить с Ламбленом. Когда я заметила, что забыла сценарий, то тут же за ним и сбегала.

— Без пальто?

— Да машина же стояла в тридцати метрах от подъезда! И было не так уж холодно.

— Ну, и обговорили вы эти ваши «пункты» с режиссером?

— Разумеется, спросите его — он подтвердит. Мы на добрых полчаса заперлись в одном из кабинетов первого этажа, чтобы решить все вопросы. Вместе спускались по лестнице, вместе поднимались, любой скажет, кто там был.

— В какое время проходило это ваше совещание?

— В течение вечера, точно не помню. Как только Ламблен смог отвязаться от второго продюсера.

— Когда вы уходили посовещаться, все уже собрались?

— Кроме Шарля.

Тьебо сделал в задумчивости несколько шагов, потом остановился у люльки, качнул ее.

— Появлялось ли у вас когда-нибудь желание убить Шарля Вале?

— Нет, комиссар. И уж во всяком случае, если бы мне захотелось это сделать, я бы не стала ждать три года. — Опять этот ее светлый смех. — Если убивать всех подонков, Париж превратится в кладбище!

Комиссар посмотрел на часы и слегка наклонился к Янник.

— Только один — последний — вопрос, и вы можете идти гулять на солнышке и обедать… — Он не добавил «… с Пупсиком», чтобы не проявлять излишней осведомленности. — В каких отношениях Шарль Вале был в последнее время с Мишель Ванье?

Янник пожала плечами.

— Понятия не имею, комиссар. Знаю только, что наша звездочка была весьма сильно озабочена своими матримониальными планами. — Новая улыбка. — Впрочем, я думаю, что она не пригласила Шарля быть свидетелем на свадьбе!

Без грима стали видны его морщины, ничто уже не скрывало мешков под глазами…

Лицо из тех, что называют «очень мужественными», волосы с проседью, большой рот с четко очерченными губами, действительно слишком пристальный взгляд, не нормально расширенные зрачки.

Бреннер говорил, что ему сорок два, хотя по документам было на шесть лет больше. Невинное актерское кокетство, имеющее значение для него одного.

На нем был толстый бежевый свитер, синяя рубашка, небрежно повязанный шейный платок, светлые вельветовые брюки в крупный рубчик, блестящие кожаные сапоги.

— Представьте себе, с тех пор, как я играю комиссара, я все время ловлю себя на том, что пытаюсь поставить себя на ваше место, господин Тьебо. — Он выпил несколько глотков чая, почти извиняясь: — Только что встал, еще рановато для алкоголя… В мое оправдание: если я провалялся допоздна, значит, накануне очень поздно лег… — И вернулся к началу разговора. — Когда я стал прицельно изучать вас, комиссар, меня соблазнила попытка ощутить себя в центре настоящего расследования. Такого, как вы ведете. — Он помог себе жестом. — Я открыл, что это нелегко. Что необходимо терпение, иногда — хитрость, а главное — умение оставаться хладнокровным, не поддаваясь давлению всякого рода. Это поможет мне в работе. Я вам еще не наскучил своими откровениями?

— Продолжайте-продолжайте…

— Благодарю вас. Еще я понял, что полицейский, должно быть, весьма одинок среди людей. Вот, скажем, в нашем случае. Есть вы и мы. Чем дальше вы продвигаетесь в расследовании убийства, тем больше нам хочется замкнуться в себе. Рефлекс самозащиты. Я ошибаюсь?

— Нет.

Посетители ресторанчика ходили туда-сюда вокруг них, громко разговаривали, жестикулировали. Обсуждали регби, скачки, охоту. Они находились среди существ, отлитых в единой форме, имеющих одни вкусы, одни заботы… Существ, далеких от грохота больших городов, живущих под защитой провинциального «кокона», в его приглушенной атмосфере…

— А знаете ли вы, господин Тьебо, что за улыбками, которые вам расточают некоторые из нас, скрываются эгоизм и недоверие?

— Не слишком ли вы суровы к собственной компании, господин Бреннер?

— Изо всех сил стараюсь быть объективным.

Тьебо, улыбаясь, покачал головой.

— Трудная задача, если сам принадлежишь к кругу заинтересованных лиц! Ни к чему будет, если вы, войдя в роль, в конце концов, забудете, что являетесь частью целого.

— Но ведь как раз это со мной и происходит! Я убегаю от них и — благодаря вам, моему эталону, — наблюдаю, слушаю, анализирую…

— Ну, и к каким же выводам приходите?

Бреннер засмеялся.

— Вот с этим трудности. Хоть бы вы научили меня делать их, комиссар! Я совершенно не способен ни к какому синтезу и очень сожалею об этом.

Тьебо попыхивал трубкой, слушая болтовню актера, который вошел в раж и стал помогать себе мимикой и жестами.

— Вы скажете, что, поскольку я не настоящий флик, для меня все это не так уж и существенно, не так ли? Не имеет для меня значения? А если я на это отвечу, к примеру, что… что убийце Шарля Вале надо было иметь весьма серьезные побуждения, чтобы решиться стрелять в него прямо на улице, — что скажете?

— Скажу, что место здесь роли не играет. Кстати, Красавчика застрелили не на улице, а в собственной машине, стоящей у тротуара. Внутри машины, а не снаружи.

Актер вздохнул.

— Почему вы заранее решили, что убийцей должен быть обязательно кто-то из нас?

Тьебо был уверен, что Бреннер отлично все понимает и сам — его не проведешь. Но забота о том, чтобы воплотить на экране образ комиссара так, словно это реальный человек, уживалась в нем со жгучим желанием узнать, на какой же стадии сейчас находится расследование…

Ну и пусть! Для комиссара это тоже может оказаться неплохим способом получить нужную информацию: потихонечку, вроде бы совсем не нарочно.

Приняв игру, Тьебо немедленно «пошел на уступки».

— Что ж, давайте разберемся, дорогой коллега… Если исключить группу фильма, только двое могли знать о том, что Красавчик Шарль отправится в Нейи к Шальвану в 21.00–21.30. Это Робер Дени, публично объявивший себя злейшим врагом Вале и поклявшийся спустить с него шкуру. И Сандра Левассёр — любовница жертвы. В Париже я допрашивал и врага, и любовницу. А затем приехал сюда, чтобы пополнить свое расследование. Почему нельзя оставить в стороне группу? Это ясно. Пожалуйста, не теряйте из виду то, что покойный был связан со многими из вас. Мишель Ванье в течение долгого времени была его… его протеже. Помощница режиссера довольно долго принимала участие в его жизни. Шальван обращался к нему, когда надо было в очередной раз найти спонсора. И… — Тьебо резко остановился и спросил, глядя прямо в глаза собеседнику: — Кстати, а вы-то сами разве не были в какие-то моменты связаны с Вале?

Бреннер уставился на него, не скрывая иронии.

— Да, конечно же, был, господин комиссар! Неужели вам об этом еще не доложили?

— Кое-что слышал, — скромно признался Тьебо.

— Так я и знал, что вам поспешат сообщить…

— Кто поспешит?

— Молва, если угодно.

— Это он находил вам контракты?

— Нет, только немножко заботился о рекламе.

— По обычному тарифу? Как у всех?

— Я платил ему все время по-разному, в зависимости, от того, что было им реально сделано, если можно так сказать… В профессиональном плане у Шарля были поистине выдающиеся достоинства.

— А в человеческом?

Актер поднял руку.

— Считается, что все люди делятся на тех, кто командует, и тех, кто подчиняется. Он был рожден для первой категории.

— Значит, по вашему мнению, можно сказать, что он — в собственном масштабе, разумеется, — испытывал свою власть над рядом лиц, разумно отобранных в зависимости от их предполагаемой рентабельности?

— По-моему, именно так и было.

Тьебо подозвал официанта, чтобы заказать еще кофе.

— В каких отношениях он был с Шальваном?

— Лучезарных, каких же еще! Он был из самых ретивых добытчиков у нашего дорогого продюсера. И вообще… Надо сказать, правда, выкладывался ради него, как только мог. Ну, за хорошие бабки, конечно… Да, кстати… Не хочу злословить, но, думаю, можно утверждать, что женитьба Шальвана на Мишель не вызывала у него желания прыгать от радости.

Комиссар нахмурился, Бреннер заметил это и поспешил уточнить:

— Всегда неприятно терять источник доходов и видеть свою лучшую, осмелюсь сказать, лошадку у другого владельца и тренера! — Он хихикнул. — Не считая уж того, что Шарль рисковал ослаблением своего влияния на самого Шальвана.

— Почему?

— Мишель, освободившись от опеки, могла бы захотеть совсем устранить с дороги бывшего своего опекуна.

Тьебо подождал, пока отойдет официант, принесший кофе, и спросил:

— Что вы думаете об Элен Мансар?

— Изумительная актриса и при этом отличный товарищ. Сниматься с ней — действительно очень большое удовольствие, просто огромная радость.

— У Шарля с Элен были…

— Никогда! Ничего и никогда! Элен никогда не прибегала к его услугам. Слава Богу, она в этом не нуждается.

Пожалуй, пришло время переходить от общего к частностям.

— Ходят слухи, что вы употребляете наркотики?

Бреннер, вроде бы, принял удар. Но выражение его лица изменилось. Вопрос комиссара одним махом разрушил создавшуюся было атмосферу. Отныне и впредь каждый снова будет только на своем месте.

— Люди — сволочи, господин комиссар. Я имею в виду, разумеется, свое окружение. Я презираю их за эту манеру критиковать всех и вся, распространять клевету о жизни, вкусах, пороках других. Тех других, среди которых и я сам.

— Так это правда или клевета?

Взгляд Бреннера скользил по посетителям у стойки бара, по сидящим за столиками и болтающим… Он явно им завидовал. Наконец, нашел в себе силы ответить:

— Правда.

— Давно?

— Несколько лет.

— Тяжелые?

— Кокаин. — Он покачал головой и тяжело вздохнул. — Мне это необходимо, чтобы играть. Иначе я не смог бы. Кокаин помогает мне победить страх, обостряет мою восприимчивость, благодаря этому я только и могу чувствовать и выражать свои чувства. И потом… Ах, дерьмо, дерьмо, дерьмо! Это касается меня одного, я никому не приношу вреда, только самому себе! — Актер горько усмехнулся. — Согласитесь, далеко не все могут сказать о себе так!

Они помолчали. Потом Бреннер начал снова:

— Но я никак не пойму, что общего между моим пристрастием к наркотикам и вашим следствием…

— Шарль знал, что вы их употребляете?

Бреннер пожал плечами.

— Он столько знал и о стольких!

Тьебо прищурился, взгляд его стал более острым.

— Он не пытался вас шантажировать?

— Нет. — Широкий жест и глухой голос. — Шарль был слишком умен, чтобы баловаться этим. Что он мог предпринять против меня? Поместить заметки в скандальной прессе? Ну и что? Была бы только лишняя реклама. Публика обожает более или менее пикантные подробности из жизни паяцев, коими мы все являемся. Нет, я не убивал Шарля Вале, чтобы избавиться от шантажа. Извините, что разочаровал вас, господин комиссар…

После обеда Шальван узнал о том, что на ближайшие двое суток назначена целая серия допросов в следственном отделе аженской уголовной полиции.

Он злился, жаловался, правда, тщетно и должен был, в конце концов, изменить план съемок, чтобы приспособить его к намерениям комиссара, пожелавшего выслушать, на этот раз официально, актеров и технический персонал — всех, кто имел прямое или косвенное отношение к жертве.

Ламблену и Элен Мансар пришлось взять на себя функции укротителей продюсера, который рвал и метал, грозился «дойти до Парижа», чтобы прекратить то, что он называл «систематическим нарушением условий договора».

Комиссар заканчивал ужин в компании Доверня, когда его пригласили к телефону: вызывал Париж.

Вернувшись к столу, Тьебо ничего не сказал сотруднику. Вскоре Пупсик увидел, что он поднимается с папкой дела к себе в номер.

— До завтра, патрон?

— Вы начнете допросы, как договорились. А что касается меня, я ровно в 8.30 буду у «Якобинцев». Доброй ночи!

Довернь смотрел, как он поднимается по лестнице, смотрел растерянный и заинтригованный содержанием полученной по телефону информации, по поводу которой Тьебо не проронил ни слова.

Но вскоре и патрон, и Красавчик Шарль перестали занимать его: вот-вот должна была появиться Янник!

Le Balafre — прозвище полицейского, как в свое время прозвище герцога де Гиза, означает «Меченый», человек со шрамом (Прим. переводчика).