После полудня Питт почувствовал, что более не может пребывать в пассивном ожидании. Сняв шляпу с изящной вешалки у двери, он одернул пиджак, отчего тот отнюдь не стал сидеть на нем лучше, и, вытащив из карманов кое-что лишнее – в частности, моток бечевки, которая явно ему не понадобится, палочку сургуча и длинный карандаш, – вышел из кабинета и спустился в вестибюль.

– Я наведаюсь к вдове, – сказал он дежурному. – Дайте мне ее адрес.

Сержанту не понадобилось уточнять, о какой вдове идет речь. Полицейский участок с самого утра гудел, как растревоженный улей.

– Керзон-стрит, дом двадцать четыре, сэр, – немедленно доложил он. – Бедная леди. Не завидую сержанту, который принес ей эту весть. Смерть – это всегда несчастье, а такая – вдвойне.

Суперинтенданту осталось лишь согласиться со здравым замечанием дежурного, и в душе он, к стыду своему, поблагодарил судьбу, что на сей раз не ему досталось быть вестником несчастья. В этом было преимущество его нового назначения. Теперь эта печальная обязанность легла на Телмана. Томас поежился, вспомнив худое вытянутое лицо инспектора, который менее всего был годен для этой деликатной миссии. Он слишком походил на гробовщика, даже когда был в самом лучшем расположении духа. Лучше было бы ему самому это сделать, подумал Питт.

Выйдя на Боу-стрит, Томас направился в сторону Друри-лейн, где решил взять кэб. Что бы он ни думал о Телмане, он не должен мешать ему исполнять свои обязанности, – если, конечно, тот не проявит полную некомпетентность. Питт почему-то ускорил шаги.

На Друри-лейн он нанял кэб и дал кэбмену адрес Уинтропов. Суперинтендант не был уверен, что ему удастся добавить что-либо новое к тому, что уже сообщил им Телман, но он надеялся на собственные впечатления и интуицию. Иногда личные наблюдения дают больше, чем самые подробные доклады подчиненных, подсказывал ему внутренний голос, советуя не ограничиваться лишь очевидным.

Новых сообщений не поступало, что не удивило его. Телман попридержит все до тех пор, пока дальнейшее молчание будет уже граничить с неподчинением. Питт вынужден был признаться себе, что и сам докладывал начальству лишь тогда, когда считал, что дальше откладывать уже невозможно. Его всегда раздражало, когда кто-то, безвылазно сидевший в кабинете, пытался учить его, как вести расследование, не видя лиц людей, на которых обрушился злой удар судьбы, и не зная их эмоционального состояния. Поэтому, хотя его сердило молчание Телмана, Томас прощал ему это. Сам был таким когда-то.

Сейчас же Питт собирался сделать то, чего никогда не делал его предшественник Драммонд. Он ехал к вдове убитого в первый же день несчастья. Это была деликатная миссия, поэтому Томас предпочел взять ее на себя, а не поручать Телману или другому офицеру полиции. Он умел беседовать с представителями знати, угадывал их чувства, умело предостерегал от попыток уйти от ответа или солгать, выуживал крупицы истины, скрываемые многословием, отговорками, предрассудками и уязвленной гордостью. Шарлотта во многом помогала ему, Томас не мог не признаться себе в этом, но не спешил делиться с кем-либо своим маленьким секретом.

Кэб остановился, Питт вышел, расплатился и, сняв шляпу, поднялся на крыльцо дома номер 24 по Керзон-стрит. У двери дернул за бронзовое кольцо звонка.

Прошло несколько минут, прежде чем дверь открыл бледнолицый дворецкий и бесстрастно посмотрел на полицейского.

– Добрый день, – поздоровался Питт. – Суперинтендант Томас Питт из полицейского участка на Боу-стрит. Я хотел бы поговорить с миссис Уинтроп. – Он вынул визитную карточку и положил ее на серебряный поднос в руках дворецкого. – Я понимаю, что мой визит в столь печальный момент потревожит госпожу, но она может оказать нам неоценимую услугу в поисках виновного этой трагедии. В этих случаях очень важно не потерять время.

– Да, сэр, – неохотно согласился дворецкий, окинув взглядом растрепанную шевелюру Питта и его безукоризненно начищенные франтоватые ботинки. Не будь он столь потрясен случившимся с его хозяином, то, очевидно, держался бы с Питтом построже. Но сегодня бедняга был выбит из колеи. – Если вы пройдете в библиотеку, сэр, я справлюсь, сможет ли госпожа принять вас. Сюда, пожалуйста, сэр.

Питт проследовал за ним по красивому мраморному полу холла в библиотеку с дубовыми панелями по одной стене и книжными шкафами по другой. Стена, выходившая в сад, была свободной. Окна до половины закрывали кусты цветущих роз. Питт невольно вспомнил новый дом, в котором уже души не чаяла Шарлотта, его нынешний вид и радостные мечты жены о том, каким он вскоре будет. Вернувшись к действительности, он окинул взглядом ряды нечитаных книг и ковер на полу, столь яркий, словно на него не ступала нога человека. Письменный стол в углу тоже был девственно чист – ни единой пылинки или следов того, что за ним кто-то работал.

Что за человек был этот капитан Уинтроп? Разглядывая комнату, Питт пытался найти в ней хотя бы какой-нибудь отпечаток личности хозяина. Ничего. Но это была все же мужская комната, отделанная в темно-зеленых и густых бордовых тонах с морскими пейзажами на стенах, кожаной мягкой мебелью, большим резным камином и бронзовыми львами на каминной доске с одной стороны и двумя гончими – с другой. На небольшом столике стоял тяжелый графин, на четверть наполненный виски. Питт явственно ощущал, что эта комната приготовлена для мужчины, но не выбрана им самим, согласно собственному вкусу.

Дверь отворилась, и в комнату вошел дворецкий.

– Миссис Уинтроп примет вас, сэр, если вы соизволите пройти в гостиную.

Томас покидал библиотеку с чувством незавершенности своих наблюдений. Он снова проследовал за дворецким через холл в дальний конец дома, в гостиную, длинную комнату окнами на лужайку и розарий. Успел лишь заметить безукоризненные пропорции гостиной, которую немного портили вычурные гардины на окнах и тяжелый камин из белого с серым мрамора.

Вильгельмина Уинтроп была в черном, как и положено неутешной вдове, но почему-то именно этим она несколько напугала Питта, пока он наконец не понял почему.

Она казалась хрупкой, излишне худой женщиной. Ее светлые волосы, собранные в высокую прическу, делали ее шею еще более тонкой. Черное, отделанное кружевным рюшем платье тяжелыми складками ниспадало со стула, на котором она сидела; высокий рюш ворота доходил ей до подбородка, рукава с длинными кружевными манжетами скрывали кисти рук. Это был самый мрачный траурный наряд, который Питт когда-либо видел, и в нем миссис Уинтроп казалась совсем беззащитной. Сначала он решил, что она гораздо моложе, чем он, и ей не более тридцати, но, увидев ее поближе и заметив скорбные линии у рта и морщинки вокруг глаз, понял, что ей около тридцати пяти.

За спинкой ее стула стоял мужчина среднего роста, атлетического сложения, с густыми вьющимися каштановыми волосами, орлиным носом и глубоким южным загаром, какой бывает у людей, живущих в краях, где царит вечное лето.

– Добрый день, миссис Уинтроп, – почтительно сказал Питт. – Позвольте выразить вам мое глубокое соболезнование.

– Благодарю вас, мистер Питт. – Голос у нее был приятный, дикция чистая, однако улыбка была лишь данью вежливости.

Мужчина, стоявший за нею, нахмурился.

– Вас привела сюда причина более серьезная, чем соболезнования, суперинтендант. Я думаю, вы поймете нас, если мы попросим сделать ваш визит как можно более кратким. Моя сестра менее всего способна сегодня принимать кого-либо, сколь бы важными и неотложными эти визиты ни были.

– Барт, пожалуйста, не надо. – Миссис Уинтроп протянула ему руку. – Это мой брат, мистер Питт. Бартоломью Митчелл. Он приехал, чтобы быть рядом со мной в это… страшное время испытаний. Простите его за резковатую манеру, но он встревожен моим состоянием. Он не хотел быть невежливым.

– Разумеется, мэм, я ни в коем случае не стану злоупотреблять вашим временем, – заверил ее Питт.

Он знал, как трудно будет после визита Телмана сделать свой разговор с вдовой приятным и легким, тем более что ничего нового он сообщить не мог, а вынужден был лишь задавать вопросы. А они неизбежно будут мучительны для нее, желающей лишь одного – чтобы ее оставили в покое, наедине с ее горем. Ей предстояло привыкнуть к мысли о смерти мужа. К новой страшной реальности, где ее ждет одинокая жизнь без защиты и поддержки.

– У вас есть для нас какие-либо новости? – справился Барт.

– Нет, пожалуй, что нет, – ответил Питт, не двигаясь с места. Он все еще стоял. – Инспектор Телман опрашивает всех, кто был в парке и, возможно, что-то видел. Разумеется, он также собирает улики.

Мина Уинтроп судорожно сглотнула слюну, словно что-то попало ей в горло.

– Улики? – растерянно переспросила она. – Что вы хотите сказать?

– Тебе не следует это знать, дорогая, – быстро вмешался мистер Митчелл. – Чем меньше ты будешь знать подробностей, тем лучше.

– Я не ребенок, Барт, – запротестовала его сестра, но он положил ей руки на плечи и удержал от дальнейших слов. Заботливо склонившись над ней, посмотрел на суперинтенданта. В его взгляде была решимость.

– Конечно, Мина, ты не ребенок, но ты женщина, убитая горем, и я хочу защитить тебя от ненужных страданий. Это мой долг. – Последние слова были явно обращены к Питту. Ярко-синие глаза Барта с вызовом глядели на него.

Мина выпрямилась и неожиданно вскинула подбородок.

– Что мы можем сделать для вас, мистер Питт? Если я чем-то могу помочь вам в поисках убийцы мужа, я готова сделать все, что в моих силах.

– Что ты можешь знать о его смерти? – возразил ей Барт, покачав головой. – Ты уже сказала инспектору Телману, в котором часу в последний раз видела Оукли. – Он снова недобро посмотрел на Питта. – Это было вчера поздно вечером, после ужина. Он тогда сказал, что собирается пройтись перед сном. С прогулки он не вернулся.

Питт словно не слышал его.

– Когда вас стало тревожить его отсутствие, миссис Уинтроп?

Она испуганно посмотрела на него.

– Утром я спустилась в столовую к завтраку. Оукли обычно вставал рано, раньше меня. Но я увидела, что его прибор нетронут, и поняла, что муж не завтракал. – Миссис Уинтроп нервно облизнула губы. – Я справилась у Банторна, нашего дворецкого, не заболел ли хозяин, но он ответил, что еще не видел его. Разумеется, я послала его узнать, что с мужем. Вернувшись, дворецкий сказал, что капитан Уинтроп не ночевал дома. Его постель была нетронутой. – Она остановилась и страшно побледнела.

Рука Барта еще сильнее сжала ее плечо.

Питт мог бы задать банальный вопрос, почему они с мужем спят в разных комнатах, но это было бы излишним. Теперь многие супружеские пары, которые могли себе это позволить, предпочитали раздельные спальни с сообщающейся дверью. Лично Томасу это никогда не нравилось. Он не любил больших пространств и предпочитал уютную близость с любимым человеком. Но не все так счастливы в браке, как он, подумал Питт. Делить интимность сна, оберегать его хрупкий покой, видимо, нелегко в одной постели с нелюбимым человеком. Ему это бы показалось изощренной формой пытки, губительной для лучших чувств обеих сторон. Тому, кто привык свободно следовать лишь своим желаниям – открыть или закрыть окно, опустить или поднять штору, удобно для себя разделить одеяло, – необходимость считаться с другой стороной означала бы досадное ограничение личной свободы.

– Случалось ли это прежде? – продолжил Питт.

– Нет, насколько я помню. То есть я хочу сказать… – Миссис Уинтроп с испугом посмотрела на суперинтенданта. – Муж всегда предупреждал, когда уходил. Он был очень аккуратен и всегда сообщал, где его можно найти. Он был точен – должно быть, это морская выучка. – Ее глаза расширились. – Я полагаю, командование судном требует от человека дисциплины и порядка. Что было бы, если бы каждый уходил и приходил, когда ему вздумается…

– Вы правы, мэм, хотя я плохо разбираюсь в порядках на флоте, – вежливо ответил Питт. – Как я понимаю, он был пунктуален и организован.

– Да, – поспешил подтвердить Барт, чьи губы сжались в узкую линию. – Да, он любил порядок.

– Прошу вас, поймите нас правильно, – вмешалась Мина, снова посмотрев на Питта. У нее были красивые голубые глаза и длинные темные ресницы. – Муж обладал чувством юмора. Мне не хотелось бы, чтобы у вас создалось впечатление о нем как о каком-то солдафоне.

Такая мысль не приходила Питту в голову, но неожиданная попытка Мины защитить мужа навела его на некоторые размышления.

– У него были друзья среди соседей, он бывал у кого-нибудь из них? – Питт задал этот вопрос совсем не потому, почему, возможно, задавал его вдове инспектор Телман. Ему просто хотелось получше понять характер Уинтропа. Был ли он общительным человеком или замкнутым? Кого считал достойным своей дружбы?

Мина посмотрела на брата, а потом снова на суперинтенданта.

– Нам об этом ничего не известно, – поспешил ответить Барт. – Оукли был морским офицером и большую часть своего времени проводил на корабле. Когда он сходил на берег, то предпочитал свой дом и общество жены. Во всяком случае, так нам казалось. Если он навещал своих знакомых по вечерам, моей сестре об этом ничего не известно.

– Он сказал, что полезно прогуляться перед сном для здоровья, – повторила Мина и снова обеспокоенно посмотрела на Питта. – Он с удовольствием поужинал, а потом, боюсь, забрел дальше, чем намеревался, и неожиданно оказался в парке, где кто-то мог его остановить… – Она прикусила губу. – Не знаю кто; возможно, это был маньяк…

– Вполне возможно, – согласился Питт, хотя давно пришел к заключению, что все не так просто и за предположениями миссис Уинтроп прячется страх, боль утраты, боязнь чего-то… и другие, более сложные чувства, которые ему пока трудно было понять или определить. – Полагаю, инспектор Телман спрашивал у вас, не было ли у вашего мужа ссоры с кем-нибудь, не питал ли кто к нему вражды или неприязни?

– Да, да, он спрашивал нас об этом. – Голос у Мины стал хриплым от волнения, она побледнела еще сильнее. – Это ужасный вопрос. Я буквально заболеваю от мысли, что кто-то из знавших его мог совершить такое…

– Суперинтендант, вы чрезмерно расстраиваете мою сестру. – Голос Барта был резок. – Если бы мы знали такого человека, то немедленно сообщили бы вам. Мы более ничего не можем добавить к тому, что уже сказали. Как видите, мы были вежливы и терпеливы и помогали вам, как могли. Я бы…

Стук в дверь помешал ему закончить фразу. Появившийся дворецкий доложил:

– Миссис Гаррик и мистер Виктор Гаррик, мэм. Мне сказать им, что вы не принимаете?

– О, нет, нет! – воскликнула Мина, в голосе ее было облегчение. – Это ведь Тора, я всегда рада ее видеть. Пожалуйста, Банторн, пригласи их сюда.

– Дорогая, тебе не кажется, что ты устала и тебе надо отдохнуть? – вмешался Барт.

– Отдохнуть? Как могу я отдыхать? – вскричала Мина. – Вчера вечером был убит Оукли… – Голос Мины прервался от волнения. – Его голова… ее отрубили! Меньше всего на свете я хочу оказаться одна в темной спальне, лежать с закрытыми глазами и представлять себе… Нет, я предпочитаю говорить с Торой Гаррик.

– Если ты так хочешь, дорогая. Ты в этом уверена?

– Абсолютно! – настояла Мина. В голосе ее уже звучали истерические нотки.

– Хорошо. Банторн, пригласи их. – Лицо Бартоломью Митчелла сморщилось, словно от боли.

– Хорошо, сэр.

Дворецкий исчез.

Через минуту дверь открылась и в комнату вошла красивая блондинка. За нею следовал юноша лет двадцати с широким загорелым лицом, которое вначале могло показаться вежливо-приветливым. Но вглядевшись, Питт увидел, что оно, помимо доброты, выражало живой интерес ко всему вокруг, известное своеволие и удивительную беззащитность в линиях рта. Казалось, этого человека с одинаковой легкостью можно было обидеть и разгневать – и столь же легко заставить рассмеяться. Интересное лицо. Питт поймал себя на том, что с любопытством изучает его. Однако он заставил себя отвести взгляд, чтобы не показаться назойливым.

Гостья уделила все свое внимание, как и положено, бедной миссис Уинтроп, затем поздоровалась с Бартом Митчеллом и лишь потом перевела взор на суперинтенданта Питта, еще не решив, приветствовать его или встать вместе со всеми в оборону, – все зависело от того, как его представят.

Эту инициативу взял на себя Барт.

– Тора, это суперинтендант мистер Питт из полицейского участка на Боу-стрит. Он ведет расследование. – Он смерил Томаса взглядом, подняв брови. – Так, по крайней мере, я думаю.

– И не ошибаетесь, – ответил Питт, отвесив легкий поклон в сторону Торы. – Рад познакомиться, мэм. – Затем он взглянул на ее сына. – Мое почтение, мистер Гаррик.

Юноша смотрел на него широко открытыми темно-серыми глазами. Он, казалось, все еще находился под сильным впечатлением от происшедшей трагедии, а может, был смущен ситуацией, в которой оказался. Питт решил, что, скорее всего, второе – не так-то просто найти подходящие слова утешения. Внезапная смерть – всегда тайна, а эта еще омрачена особыми обстоятельствами.

– Здравствуйте, сэр, – скованно произнес Виктор и сделал два шага назад, как бы прячась за спину матери.

– Как я рада, что вы зашли. – Мина со слабой улыбкой посмотрела на Тору и ее сына. – Прошу, садитесь. Сегодня жаркий день, не хотите ли выпить чего-нибудь прохладительного? Ведь вы не спешите, надеюсь, и останетесь? – Это была не просто вежливость, а просьба.

– Конечно, дорогая, если ты хочешь, – Тора аккуратно, чтобы не помять, подобрала юбки и изящно присела на кончик мягкого ярко-красного стула. Виктор остался стоять за ее спиной, теперь уже в более непринужденной позе.

– Суперинтендант Питт только что спрашивал нас, не заходил ли Оукли вчера вечером к кому-либо из наших соседей, – пояснила Мина. – Разумеется, мы не смогли ответить ему на этот вопрос.

Тора бросила на Томаса быстрый изучающий взгляд. Это была очень миловидная женщина со свежей кожей, правильными чертами лица, несомненно неглупая и с чувством юмора и, как показалось Питту, с твердым характером.

– Трудно представить, чтобы кто-либо из знавших капитана Уинтропа мог совершить столь чудовищный… поступок, – решительно заявила она. – Это невозможно. Если бы вы хотя бы отдаленно знали его, такая мысль просто не могла бы прийти вам в голову. Это был прекрасный человек…

Мина нервно улыбнулась. Ее рука дрогнула, когда она подняла ее. Казалось, вдова сейчас закроет ею лицо, но она лишь коснулась высокого рюша у горла.

Однако Барт, как показалось Питту, болезненно сморщился и еще сильнее сжал плечо сестры, будто собирался удержать ее, хотя она продолжала сидеть.

Виктор стоял спокойно, и лицо его было непроницаемым.

– Он был морским офицером, – смело вступила в бой Тора, не отрывая взгляда от Питта, и поэтому не заметила, какое впечатление произвели на брата и сестру ее слова. – Вы не можете себе представить, какова жизнь этих людей, суперинтендант. Оукли был похож на моего покойного мужа. – Она распрямила плечи. – Отца Виктора. Муж был в чине лейтенанта и, бесспорно, дослужился бы до капитана, если бы не безвременная смерть. – Лицо ее светилось внутренней уверенностью, что именно так и было бы. – Это очень смелые, сильной воли люди. Нельзя командовать кораблем в критических ситуациях, как это случается на море, не обладая сильным характером и не зная людей рядом с тобой. – Она покачала головой. – Капитан Уинтроп никогда не поддерживал бы отношения с личностями неуравновешенными, способными на убийство, особенно такое зверское. Он, несомненно, стал жертвой маньяка. Только таким может быть ответ на ваш вопрос.

– Я не собирался подозревать кого-либо из знакомых капитана, – заверил ее Питт, кривя душой. – Я подумал, что кто-то мог видеть его до трагедии и подтвердить время и место, где это было.

– А, понимаю, – согласилась Тора и вдруг нахмурилась. – Хотя что это вам даст? Гайд-парк кишмя кишит криминальными личностями и маньяками. Лондон в этом отношении – ужасное место. – Она не отрываясь смотрела на Питта. – Кругом анархисты, подстрекающие к бунту и революции и бог знает еще к чему, непорядки в Ирландии, шинн-фейнеры [2]и прочие… но на главных улицах Лондона, слава богу, еще можно чувствовать себя в безопасности. Или, по крайней мере, думать, что это так.

– Я уверена, что можно, дорогая, – успокоила ее Мина. – Все, что произошло, – сущий кошмар. Я думаю, что это просто несчастный случай, роковая случайность. Возможно, это сделал кто-то из иностранцев… – Она подняла глаза на Питта. – Я слышала, китайцы курят опиум, а от него человек становится… опасным.

– От опиума китайцы просто засыпают, – возразил Барт. – Это зелье не делает их буйными. – Он взглянул на Питта. – Не так ли, суперинтендант? – И, не дожидаясь ответа, снова обратился к сестре: – Пожалуй, Мина, я склоняюсь к тому, что это может быть связано с его службой. Возможно, у Оукли с кем-то произошла размолвка. С человеком, который мог быть сильно пьян, потерял контроль над собой… Алкоголь, особенно виски, делает людей агрессивными…

Мина зябко поежилась и повела плечами.

– Возможно, ты прав. – Она не сводила глаз с Питта. – Я ничем не могу помочь вам, суперинтендант. Оукли никогда не рассказывал мне о своей жизни на корабле. Он, видимо, считал, что мне это неинтересно. Или что я ничего не пойму. – Тень печали и растерянности легла на ее лицо. – Очевидно, он был прав. Это та часть его жизни, о которой я ничего не знаю.

Барт недовольно что-то проворчал себе под нос.

Виктор посмотрел на Мину и вдруг улыбнулся ей.

– Вы не должны жалеть об этом, тетушка. Мой отец все время рассказывал нам о своей службе, и, поверьте, это было интересно услышать ровно один раз. Я уже ничего не помню, да и давно это было.

– Виктор! – В голосе матери было удивление и упрек. – Твой отец был необыкновенным человеком. Ты не должен говорить о нем в таком тоне. Его жизнь должна служить нам примером нравственной честности и порядочности.

– Да, мы все знаем, каким прекрасным человеком был лейтенант Гаррик, – подтвердила Мина, стараясь успокоить подругу. Взглянув на Питта, она снова повернулась к Виктору и улыбнулась ему. – Но я понимаю, что даже прекрасные люди иногда могут быть скучными, особенно если их рассказы повторяются. А слишком частые повторы могут привести к известной потере авторитета. Это неизбежно случается в семье, и это крест, который нам приходится нести, дорогой.

Лицо Виктора стало суровым, складки у рта стали глубже. Его взгляд был устремлен в пространство.

– Вы правы, тетушка, – спокойно сказал он. – Способность быть скучным – это вовсе не страшный грех, а просто несчастье. Осуждать же надо именно за грехи.

– Об этом просто не следует говорить, – согласилась вполне удовлетворенная окончанием разговора Тора.

Питт хотел было возразить и, продолжив разговор, ненароком спросить у Виктора, что он понимает под грехами, но сообразил, что ответа все равно не получит. Одно он знал точно: Оукли Уинтропа убили не за то, что тот был скучным человеком.

– Возможно, миссис Уинтроп, – обратился он к вдове, – у вас есть адреса кого-либо из сослуживцев вашего мужа, тех, кого он недавно видел, или тех, кто живет поблизости, в этой части Лондона?

Барт Митчелл настороженно взглянул на него.

– Неплохая мысль, – согласился он. – Если ссора произошла на корабле, об этом будет всем известно. Из-за какой-либо провинности подчиненного или нарушения устава. Возможно, даже состоялся полевой суд, кого-то могли списать с корабля или строго наказать. Вполне могла быть допущена несправедливость…

– Ты так считаешь? – быстро спросила Мина и повернулась к нему всем корпусом, хотя достаточно было лишь повернуть голову. – Да, это вполне могло стать причиной, не так ли? – Теперь она смотрела на суперинтенданта. – Как вы думаете, мистер Питт?

– Разумеется, мы все это проверим, – согласился тот.

Но Тора выразила сомнение.

– Вы считаете, что морские офицеры способны на подобное зверство? – Она покачала головой. – Не представляю. Они прекрасно воспитаны, привыкли к приказам и самодисциплине.

– Разве у них не бывает срывов? – Виктор скептически выпятил губы, при этом продолжал смотреть в пространство. Видимо, он хотел еще что-то сказать, но передумал и снова сжал губы.

– Какая нелепость! – резко вмешалась Тора. – Они совсем другие люди. Если бы они вели себя так, Виктор, никто не доверил бы им командовать кораблем, более того, оставаться на нем. – В голосе ее звучала уверенность. – Тебе следовало бы служить на флоте – перед тобой открылась бы прекрасная карьера. Я уверена в этом. У тебя есть все способности для этой службы, а имя твоего отца и его заслуги дали бы тебе все шансы многого достигнуть.

Виктор окончательно замкнулся. Глаза его теперь были устремлены в потолок.

– Тора, ты слишком строга, – тихо остановил ее Барт. – Архитектура – это престижная профессия, кроме того, грех губить талант. А ты знаешь, что Виктор одаренный юноша. Его рисунки очень хороши.

– Благодарю вас, мистер Митчелл, – холодно и церемонно произнес Виктор. – Но, к сожалению, это не считается достойной и блестящей карьерой.

– Не говори глупости, дорогой, – ответила Тора с вымученной улыбкой. Раздражение в ее голосе уже исчезло, когда она произнесла следующую фразу. – Конечно, это хорошая карьера, просто несколько… неопределенная. А в нашей семье такие прекрасные морские традиции, и это было бы так приятно твоему отцу… Ты же знаешь, как важны традиции, это становой хребет благополучия империи. Они сделали Англию тем, чем она есть.

Виктор ничего не ответил.

Мина смотрела то на мать, то на сына. Все словно забыли о присутствии суперинтенданта Питта.

– Я думаю, ему понравились бы красивые здания, – осторожно заметила Мина, – и я уверена, он с удовольствием слушал бы, как ты играешь… Виктор, дорогой, не сыграешь ли ты нам в память о бедном Оукли? Это было бы так прекрасно! Мы почти как одна семья, ведь Оукли был твоим крестным отцом.

Лицо Виктора мгновенно просветлело, он улыбнулся, глаза его засветились.

– Конечно, тетя Мина, с удовольствием сыграю. Только скажите, что бы вам хотелось. Я сочту это за честь.

– Спасибо, милый! Я подумаю и скажу тебе. – Миссис Уинтроп повернулась к суперинтенданту. – Виктор играет на виолончели, мистер Питт. Вы едва ли слышали что-либо более прекрасное. Струны плачут и смеются, как живые. Его игра полна таких глубоких чувств и так трогает сердце…

– Что ж, талант грех не беречь, – вполне искренне заметил Питт. – Во всяком случае, музыку можно предпочесть морским сражениям.

Виктор с живым любопытством посмотрел на суперинтенданта, слегка нахмурил свой широкий лоб, но ничего не сказал.

Тора благосклонно решила воздержаться от участия в дискуссии и поторопилась восстановить оборванную нить разговора, ради которого и пришла сюда.

– Мы можем чем-нибудь помочь тебе, Мина? – справилась она у подруги. – Без сомнения, тебе предстоят большие хлопоты. Если хочешь, я пришлю тебе свою кухарку или напишу пригласительные письма и извещения. Пожалуйста, располагай мною, как хочешь.

– Это так мило с твоей стороны, Тора, – с благодарной улыбкой ответила Мина. – Мне было бы достаточно одного твоего присутствия. Передо мной стоит печальная задача, и я сама должна выполнить ее. Признаюсь, я не готовила себя к ней так рано. Мой разум все еще отказывается что-либо понимать. Я все еще не пришла в себя.

– О, конечно, дорогая, – быстро сказала Тора. – Каждый на твоем месте чувствовал бы себя так. Это чудо, что ты столь мужественно держишься. Ты необычайно сильный человек и достойна нашего великого братства вдов морских офицеров, имеющего славную вековую историю. Оукли гордился бы тобой.

Странное сильное чувство внезапно преобразило смуглое лицо Барта Митчелла.

Виктор медленно вздохнул.

– Есть ли у капитана Уинтропа другие родственники, кроме родителей? – спросил в наступившей тишине Питт.

Мина, вздрогнув, вернулась в действительность.

– О, нет, нет, только лорд и леди Уинтроп. – Интонация, с которой она произнесла титулы родителей мужа, свидетельствовала о том, как показалось Питту, что Мина хорошо осознавала свое социальное неравенство.

– Итак, остается корабль, – сказал после короткой паузы Барт. – Я беру это на себя. Хотя из газет и слухов там, должно быть, уже всё знают. Но официальное уведомление от семьи будет вполне уместным, как знак вежливости и уважения. – Он сделал легкую гримасу. – Да, совсем забыл, суперинтендант, вы хотели получить адреса офицеров, живущих в этом районе. Мне кажется, у Оукли были записи, где-то в его столе в библиотеке. Я сейчас принесу их вам.

Извинившись перед Торой, он вышел.

– Простите меня, суперинтендант, – с порозовевшим лицом Тора повернулась к Питту. – Я не хочу вмешиваться в ваше расследование, но здесь вы ничего не узнаете о смерти бедного капитана Уинтропа. Вы должны расспрашивать не в этом доме, а на улицах, в больницах для умалишенных, откуда, возможно, кто-то сбежал. Безусловно, человек, совершивший столь зловещее убийство, не может казаться нормальным в полном смысле этого слова. – Она многозначительно подняла брови. – Вам легко удастся найти хотя бы одного, похожего на него, а то и нескольких.

Виктор, закусив губу, снова уставился в потолок.

Мина вопросительно посмотрела на суперинтенданта.

– Вполне возможно, мэм, и мы непременно воспользуемся вашим советом, – ответил Питт. – Но надежды мало. Не у всех сумасшедших всклокоченные волосы и безумие в глазах. Боюсь, многие из них бо́льшую часть времени выглядят такими же нормальными людьми, как мы с вами.

– Неужели? – холодно и с недоверием воскликнула Тора. – Мне казалось, что после того, что он совершил, он всем своим видом должен изобличить себя. Совершивший такое не может выглядеть как обыкновенный человек.

Питт не стал спорить, в этом не было смысла, да и Барт уже успел вернуться с листком бумаги в руках.

– Вот список, суперинтендант. Думаю, он вам поможет. Здесь имена и адреса членов команды. Знаете, чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что вы правы. Действительно, причиной может оказаться ссора или какие-либо воображаемые несправедливости, мучающие кого-то, а также выпитое в изрядном количестве вино и утрата всякого контроля над собой. – Лицо его оживилось. – Да и оружие можно легко определить. Какой морской офицер не имеет при себе абордажной сабли или чего-то вроде палаша? [3]– Он с надеждой посмотрел на Питта.

Мина закрыла лицо руками. Виктор шумно выдохнул и выпрямился, словно на мгновение потерял равновесие.

– Право, Барт, – рассердилась Тора. – Я знаю, что ты не нарочно, но тебе не кажется, что ты утратил чувство меры, дорогой? Это все так ужасно, что не стоит нагнетать атмосферу. Я уверена, что суперинтендант, привычный к этому, обойдется и без наших предположений и подсказок.

– О, простите, искренне раскаиваюсь, – воскликнул Барт, повернувшись к сестре. – Мина, дорогая, прости меня. – Он бросил взгляд на Томаса. – Думаю, мы ничем больше не можем вам помочь. Прошу, оставьте нас. Я должен позаботиться о здоровье сестры и заняться множеством неотложных дел.

– Разумеется, – согласился Питт. – Благодарю, что уделили мне столько времени и внимания. До свидания, миссис Уинтроп, миссис Гаррик, мистер Гаррик, – обратился он к каждому с легким поклоном и покинул гостиную.

В холле Томас принял из рук дворецкого свою шляпу и вышел на яркое весеннее солнце. Его голову переполняли впечатления – печаль, волнение, скорбь и еще что-то такое, за что даже его цепкий ум не мог зацепиться.

Позднее Питт выполнил еще одну очень неприятную, но необходимую обязанность: зашел в мертвецкую, чтобы своими глазами увидеть тело Оукли Уинтропа.

Он особенно не надеялся, что это поможет ему хоть чем-то подкрепить свои догадки и предположения, возникшие после доклада Телмана. Но всегда был шанс заметить нечто особенное, пусть даже какую-то мелочь – впоследствии она может приобрести решающее значение.

Для Питта посещение мертвецкой всегда было тяжелым испытанием. Пустой, даже летом холодный, как ледник, зал со специфическим прокисшим воздухом угнетающе действовал на него. Томас дрожал от холода, пока излагал смотрителю цель своего прихода, хотя ему не надо было даже называть свое имя, ибо здесь его хорошо знали.

– Да, сэр, – бодро встретил его смотритель. – Мы ждали вас, как только к нам поступил труп. Неприятное зрелище, скажу я вам.

Повернувшись, он повел Питта в дальний конец зала, где лежало что-то, накрытое простыней, непохожее на знакомые очертания человеческого тела, ибо там, где должна была быть голова, ничего не было.

– Ну, вот, глядите, мистер Питт. – Смотритель жестом фокусника сорвал простыню.

Томас не помнил, сколько мертвецов ему довелось опознать. Каждый раз он психологически готовил себя к этому – и неизменно терпел поражение: сердце куда-то проваливалось, голова становилась дурной, в горле пересыхало.

Обнаженные останки Оукли Уинтропа лежали перед ним на холодной мраморной доске стола, голова отсутствовала. Мертвеца как бы лишили всякого достоинства, всякой человечности.

– А где голова? – невольно спросил Питт и пожалел об этом. Это означало, что он потрясен более обычного.

– А-а… – рассеянно протянул смотритель. – Я положил ее там, на скамью. Наверное, будет лучше, если тело и голова будут лежать вместе. – Подойдя к скамье, он осторожно поднял большой предмет, завернутый в тряпку, ловко развернул его и принес Питту. – Вот так, сэр. Вот все, что от него осталось.

Томас нервно сглотнул слюну.

– Благодарю.

Он принялся тщательно осматривать тело убитого. Осмотр не дал ничего нового – всё он уже узнал от Телмана, а позже получил подтверждение от судебного следователя. Оукли был мужчиной крепкого телосложения с широкой грудью и развитой мускулатурой, хотя с годами потерял былую подтянутость и растолстел. Тело было чистым, ухоженным, без видимых повреждений кожи. Кое-где были видны синюшные пятна – следствие лопнувших сосудов при внезапной смерти.

Наконец Питт перешел к осмотру головы. Рыжеватые волосы Уинтропа изрядно поредели на макушке, но он, видимо, и не скрывал своей лысины. Вскоре Питт понял, что осмотр шевелюры убитого ничего ему не даст, и все свое внимание уделил лицу. Черты его были самыми ординарными и мало что могли сказать суперинтенданту о характере и интеллекте Уинтропа, его чувстве юмора и воображении. Питт мысленно обругал себя за предвзятое отношение к погибшему. Как бы он ни оттягивал этот момент, все равно пришло время осматривать рану, если полное отсечение головы можно назвать этим словом. Она была чистой, с ровными краями, как следствие сильного удара очень острым орудием, возможно, специально предназначенным для этой цели. Похоже на плотницкий топор… Убийца обладал недюжинной силой. Удар был нанесен расчетливо, точно и с достаточной высоты.

Суперинтендант порядком продрог, от запаха хлороформа першило в горле.

– Благодарю, – наконец сказал он смотрителю. – Пока всё.

– Да, мистер Питт. Хотите посмотреть на его одежду? Хорошая одежда, как и положено морскому капитану, красивая форма. Жаль, что испачкана кровью. А ее было много, впервые видел столько за все время работы здесь.

– Что-нибудь нашли в карманах?

– Самые обычные вещи. Немного денег, письмо от поставщика вин – благодаря ему мы и узнали имя и фамилию убитого… Ключи, их немного – наверное, от винного погреба, от письменного стола и от дома… Еще носовой платок, пара визитных карточек, нож для сигар. Никаких бумаг или писем с угрозами. – Смотритель мрачно улыбнулся. – Что ж, еще одно злодейское убийство, мистер Питт. А маньяк на свободе.

– Вы так полагаете? – сухо спросил Томас. – Ладно, закройте беднягу и сообщите нам, когда появится судебный следователь.

– Слушаюсь, сэр. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Утром в участке его уже дожидался инспектор Телман.

– Доброе утро, сэр. Что-нибудь узнали в Портсмуте? – сразу же спросил он, испытующе поглядев на Питта.

– Кое-что, – сдержанно ответил тот, поднимаясь по лестнице. Телман следовал за ним. – Капитан Уинтроп уехал из Портсмута одиннадцать дней назад. Через девять дней он был убит. Не похоже, чтобы кто-то следил за ним. Большинство его друзей имеют алиби на день и время убийства.

– Ничего удивительного, – иронично заметил Телман, пока шеф открывал свой кабинет. – Можно послать Легранжа, чтобы он все проверил.

Войдя за Питтом внутрь, он закрыл дверь и остановился перед столом начальника. Томас, сев, уставился на него.

– Хорошо, пошлите его туда, – согласился он. – Об Уинтропе я хотел узнать все сам.

– Общительный парень, по отзывам соседей, – удовлетворенно сообщил Телман. – Для каждого у него находилось доброе слово. Домосед, предпочитал свой дом и семью всему остальному, когда сходил на берег.

– Какие-нибудь слухи, скандалы?

– Ни единого плохого слова. Примерный джентльмен во всех отношениях, – насмешливо улыбнулся Телман.

– Что еще вы узнали? – спросил Питт, строго посмотрев на инспектора. – Где он был убит? Нашли орудие убийства?

С лица Телмана сошла самодовольная улыбка, губы его недобро сжались.

– Нет, пока не нашли. Это не так просто сделать, его могли убить где угодно. Мы искали орудие убийства в разных местах, завтра обшарим дно озера Серпентайн. – Он вскинул голову. – Но нам удалось найти свидетелей. Парочка влюбленных прогуливалась по аллее примерно в половине десятого. Они никого не видели. Было еще достаточно светло и хорошо все видно. А вот кэбмен, возвращавшийся порожняком домой по Найтсбридж, видел двоих у Роттен-роу. Он ничего не разглядел на воде – было уже темно, хотя и взошла луна. Да и ехал он далеко от озера. А вот двух мужчин он точно видел.

– И что далее? – поторопил его Питт.

– Еще один джентльмен возвращался домой в собственном экипаже, это было уже около двух ночи. Ехал он по той же аллее, и ему показалось, что на озере была лодка. – Сказав это, Телман посмотрел на Питта.

– Он был трезв? – спросил Томас.

– Сказал, что трезв.

– А как по-вашему?

– Был достаточно трезв, когда разговаривал со мной.

– Вы его нашли или он вас?

Лицо Телмана стало настороженным.

– Он сам пришел к нам. Но он настоящий джентльмен, это точно. Банкир из Сити.

– Где же был до двух часов ночи этот джентльмен?

Телман распрямил плечи.

– Я не спрашивал его, сэр. Как я понимаю, не наше дело расспрашивать об этом. Может, важное деловое свидание. Разве не так, мистер Питт?

Томас уловил ехидные нотки в его голосе. По лицу Телмана гуляла довольная ухмылка.

– Надеюсь, вы убедились, что он тот, за кого себя выдавал?

– А это и не потребовалось, – ответил Телман с вызовом. – Он видел лодку на озере в два часа ночи. Не дело полиции проверять, свое ли имя он назвал и где был. Если он даже переспал с чужой женой, нам какое дело? И это не имеет касательства к нашему расследованию. Я знаю одно – он был настоящим джентльменом. Не надо быть детективом, чтобы это заметить.

– Значит, по-вашему, джентльмен не мог убить капитана Уинтропа? – в свою очередь не удержался от сарказма инспектор. – Если у вашего свидетеля приятный голос, вежливые манеры и отлично начищенные ботинки, то на убийство он не способен?..

Хотя лицо Телмана побагровело, а в глазах вспыхнула откровенная ненависть, он все же сдержался и промолчал.

– Что ж, будем считать, что свидетель говорил правду, пока не удастся доказать обратное. Итак, мы сделали один шаг вперед, – спокойно подытожил Питт. – А что вы обнаружили в лодке?

– Следов крови нет, кроме той, что натекла из раны, когда капитан был уже мертв.

– А следы присутствия там еще кого-нибудь?

– Чьи следы? Это прогулочная лодка, в ней уже побывала до того сотня людей. Хотя бы за последнюю неделю.

– Я знаю это, Телман. И один из них мог быть убийцей Уинтропа.

– Убийство без крови? Человеку отрубили голову!

– А что, если ее отрубили не в лодке, а за бортом?

– Как это?

– Если капитан по какой-то причине вдруг свесил голову за борт? – Задавая как бы себе самому вопрос, Питт уже представил, как это могло произойти. – Допустим, что в лодке было двое. Убийца умышленно роняет что-то за борт, чтобы привлечь внимание Уинтропа. Тот, ничего не подозревая, свешивает голову за борт и вглядывается в воду. Убийца пользуется этим и умело отрубает ему голову. Вся кровь в таком случае хлынула бы наружу.

– Вполне возможно, – неохотно согласился Телман, в его голосе прозвучало уважение, а в глазах появилось оживление. – Такое вполне возможно.

– Волосы убитого были мокрыми? Вспомните, Телман! Вы же видели голову, – быстро и настойчиво спросил Питт.

– Трудно сказать, сэр. Волос у него на голове не так много. На макушке и вовсе лысина.

– Я знаю, но все же вспомните. А бакенбарды?

– Да, да, вспомнил. Они, похоже, были мокрыми. Вот не помню, была ли вода на дне лодки… Днище ее, кажется… – Телман сам был захвачен новой догадкой начальника.

– Бросьте, Телман. Это прогулочная лодка, дно в ней сухое, – остановил его суперинтендант.

– В таком случае, сэр, я точно вспомнил, что бакенбарды были мокрые.

– Кровь была?

– Немного. – Телман не отрывал глаз от лица Питта, боясь упустить ход его мысли.

– Ее было бы куда больше, если бы голова упала на дно лодки?

– Не знаю, сэр. Я не припомню такого случая в своей практике. – Инспектор снова стал осторожен в ответах. – Наверное, больше. Если только ее не держали на весу в руках, сразу как отрубили.

– Как это?

– Что вы спросили, сэр?

– Как мог убийца держать голову на весу, если на ней почти не было волос?

Телман облегченно вздохнул.

– Тогда, сэр, вы правы. Ее отрубили, когда капитан перегнулся через борт, – сдался он. – Отрубленная голова упала в воду. Хотя нам этого никогда не доказать.

– Осмотрите хорошенько лодку еще раз, – распорядился Питт. – Возможно, на дереве остались царапины или зарубки… Удар был очень сильным. Тогда, может быть, подтвердится наша теория.

– Да, сэр, – в голосе Телмана звучала решимость сразу же приступить к делу. – Еще что-нибудь, сэр?

– Ничего, если у вас нет еще чего-нибудь мне сказать.

– Нет, сэр. Какие будут поручения?

– Я хотел бы получить орудие убийства и быть в курсе всего, что делал в тот вечер капитан. Возможно, его все же кто-то видел.

– Хорошо, сэр. – Прежняя неприязнь возвращалась к Телману, и он ничего не мог с этим поделать. Слишком глубоко было задето его самолюбие. Краткому перемирию пришел конец. – А как с миссис Уинтроп, сэр? Вы навестите ее еще раз? Неплохо бы узнать, нет ли у нее любовника. Или семья сочтет это оскорблением?

– Если я что-нибудь узнаю, то извещу вас, – холодно ответил Питт и добавил с сарказмом: – Каковы бы ни были чувства семьи. А теперь отправляйтесь и хорошенько обследуйте дно озера.

Подъехав, Шарлотта, опираясь на руку лакея, вышла из экипажа Веспасии – и тут же ее охватила робость. Ее никто сюда не приглашал, она никого не знала из этих людей с одинаково скорбными лицами, кивающих друг другу и обменивающихся мрачными пророчествами относительно состояния общества. Чем скорее она разыщет Веспасию и Телониуса, тем будет лучше. Шарлотта выглядела довольно эффектно в черном шелковом платье Эмили, ей оно очень шло, и она это знала. Во всяком случае, туалет придавал ей уверенность в незнакомом окружении. Шляпка Эмили с дерзко асимметричными полями, украшенная черными перьями, тоже была ей к лицу. Шарлотта поймала пару одобряющих мужских взглядов и чуть побольше завистливых женских.

Где же, ради всех святых, тетушка Веспасия? Не может же она, Шарлотта, стоять здесь как истукан, ни с кем не разговаривая и не раскланиваясь. Этим она сразу выдаст себя. Она попробовала оглядеться вокруг, сначала из простого любопытства, а потом, чтобы окружающие подумали, что она кого-то ждет или ищет. Кто-то из этих людей в черных костюмах был другом капитана Уинтропа, другие же просто участвовали в ритуале. Возможно, любой из этих прилично одетых мужчин в черном, со шляпами в руках, убил капитана – и так нелепо и жутко оставил его, обезглавленного, в прогулочной лодке.

Шарлотта увидела нескольких морских офицеров в красивой форме с золотыми галунами. Они выгодно выделялись в толпе однообразно одетых в черное штатских. Удивительно неприметный седой господин приветствовал прибывших и пожимал им руки. Шарлотта решила, что это и есть лорд Мальборо Уинтроп, отец покойного. Рядом с ним стояла стройная женщина под густой темной вуалью. Она держалась так прямо и обособленно, что этим отличалась от всех остальных. Шарлотте показалось, что вокруг нее создалась некая аура напряженности, настороженности и гнева, готового найти выход. Хотя это могла быть и печаль, сдерживаемая невероятным усилием воли, сознание того, что со временем печаль лишь усугубится. Шарлотта подумала, что это, в сущности, обычное состояние человека, убитого горем и вынужденного скрывать его перед другими.

Пока она раздумывала над этим, наконец появилась Веспасия, опирающаяся на руку Телониуса Квейда. Улыбка в этой обстановке была наименее уместной, но Шарлотта не смогла удержаться от нее, глядя на леди Камминг-Гульд и ее изысканного кавалера. Веспасия овдовела задолго до того, как Шарлотта узнала ее во времена этого абсурдного дела на Ресуррекшн-роу [5]. Смерть Джорджа глубоко потрясла старую леди. Хотя он был всего лишь ее двоюродным внучатым племянником, для нее молодой лорд Эшворд был единственным и последним из ее большой семьи, и к тому же она искренне любила его.

Убийство – это ужасная форма смерти, даже если после нее не остается страха и тени подозрений.

Сейчас, опираясь на руку Телониуса, Веспасия казалась снова спокойной и уверенной, держалась прямо, гордо, подняв подбородок, словно снова бросала вызов всему миру, и прежде всего своему кругу. Она готова была следовать своим путем, куда хотела. А что будут думать и делать другие, ей безразлично.

Телониус, стройный, сухощавый и ироничный, поддерживая Веспасию под локоть, уверенно вел ее сквозь плотную толпу. Пожелавших прийти было много, и, судя по всему, они продолжали прибывать. Похоже, никто не хотел лишить себя возможности побывать, посмотреть, посочувствовать или даже узнать что-либо скандальное.

Веспасия окинула одобряющим взглядом Шарлотту, но ничего не сказала. Телониус улыбнулся, посмотрев на нее, и кивнул. Все трое проследовали в церковь, где уже слышались низкие печальные звуки органа, напоминающие о бренности и тлене всего сущего.

Шарлотта поежилась. Как всегда, она подумала о странностях тех, кто, веря в счастливое воскрешение, собираются, чтобы проводить усопшего, которого едва знали, из юдоли печали в светлый рай. И делают это истово и с какой-то неоправданной, лишенной смысла печалью. Когда-нибудь она попросит священника объяснить ей это.

Церковный служка с густыми бакенбардами озабоченно стремился поскорее провести их к скамьям. Нервничая, он переступал с ноги на ногу.

– Сэр, мадам, если позволите…

Телониус наконец протянул ему карточку.

– Да, да, конечно, – закивал служка. – Сюда, пожалуйста. – Не дожидаясь их, он первым прошел к предназначавшимся им местам. Шарлотта, посмотрев направо, увидела удивленное лицо Эмили, а потом ее улыбку, когда она поняла присутствие Шарлотты здесь.

Веспасия и Телониус заняли свои места, скорее торопливо, чем с достоинством. Шарлотта села рядом.

Орган умолк. В церкви воцарилась тишина. Началась месса.

Во время службы Шарлотта не могла вертеть головой, чтобы увидеть лица сзади, а перед собой она видела лишь спины. Чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, она склонила голову, словно молилась, и поднимала глаза лишь на священника, загробным голосом восхвалявшего Оукли Уинтропа, словно тот был святым, ставя его в пример всем живым. Шарлотта не осмеливалась взглянуть даже на Веспасию, чтобы не встретиться с ней глазами и не прочесть в них все, что та думает не только об усопшем, но и о скорбящих по нем.

Но вот все изменилось. Месса окончилась. Присутствующие дружно встали и устремились из темноты храма навстречу солнцу дня, обмениваясь незначительными замечаниями. Шарлотта теперь могла отыскать глазами тех, кто ей был интересен. Лорда и леди Уинтроп найти было не трудно, ибо выходившие из церкви, поравнявшись с ними, замедляли шаги; на мгновение воцарялась тишина и наступало легкое замешательство, но наконец нужные слова находились и произносились, и движение возобновлялось.

Небольшая группа гостей, не столь важных на вид, окружила стройную, держащуюся очень прямо женщину. Короткая вуаль не скрывала ее молодости, потерянности и беззащитности. Шарлотта сразу узнала в ней вдову. Ей захотелось увидеть ее лицо. Но как это сделать?

– Это миссис Уинтроп? – повернулась она к Веспасии.

– Кажется, да, – та вопросительно посмотрела на своего спутника.

– А кто это рядом с ней? – поинтересовалась Шарлотта.

– Да, да, кто? – указала головой Веспасия. – Запоминающееся лицо. Ясность взгляда, несомненный ум, как мне кажется. Кто он, Телониус? Родственник, воздыхатель?

Губы Квейда дрогнули в ироничной улыбке.

– Боюсь, дорогая, я разочарую тебя. Это ее брат Бартоломью Митчелл. Человек безукоризненной репутации, без заносчивости и позы, как я слыхал. Недавно вернулся из Матабелеленда. На роль убийцы не подходит.

– М-м… – призадумалась Веспасия.

– А вот об этом такого с уверенностью не скажешь, – заметила Шарлотта, указывая глазами на крупную фигуру мужчины, который улыбался и раскланивался, здороваясь со знакомыми.

– Позы и притворства ему не занимать, если мне когда-нибудь доводилось такое видеть. Кто он? – Шарлотта поздно сообразила, что он мог оказаться приятелем Телониуса. – Я хотела сказать…

Веспасия прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

– Ты заслуживаешь того, чтобы знать правду, – ответила она. – Это наш близкий друг, будущий член парламента и соперник Джека на выборах. Его зовут Найджел Эттли.

– О!..

Но Шарлотта решила отказаться от дальнейших замечаний, увидев, что Эттли, продолжая улыбаться, направляется сквозь толпу туда, где стояли Эмили и Джек. По мере того, как он приближался к ним, его лицо странным образом менялось. Оно все больше застывало, пока не превратилось в маску вежливой любезности. Трудно сказать, отчего произошла такая перемена, но из живого его лицо стало мертвым. Шарлотта стояла слишком далеко, чтобы расслышать слова, но была уверена, что произошел банальный обмен любезностями.

Эмили, как всегда, была изысканно одета. Черное всегда ей шло, а лицо ее светилось нетерпением, словно она ждала, когда все это закончится и начнется что-то более увлекательное, и тогда ее траурное платье само собой превратится в нечто яркое, веселое, сверкающее многоцветьем красок.

– Мне кажется, нам следует выказать вдове наше сочувствие, – решительным тоном заявила Веспасия и повернулась к своему спутнику. – Ты представишь нас, дорогой? – спросила она с улыбкой. – Это было бы так мило с твоей стороны.

Телониус несколько заколебался, догадываясь, что она задумала, но в то же время не был уверен, что из этого что-то получится.

Однако Веспасия, не дожидаясь ответа, одарила его благодарной улыбкой и направилась через мощенный плитами церковный двор к Вильгельмине Уинтроп.

Телониусу ничего не оставалось делать, как предложить Шарлотте руку и последовать за ней.

Мина приветливо поздоровалась с ними и любезно приняла соболезнования. Все это время Барт Митчелл, ограничившись лишь вежливым кивком, молча стоял рядом.

Увидев Мину поближе, Шарлотта еще больше утвердилась в своем первом впечатлении. Она даже показалась ей еще более хрупкой, а под вуалью ее кожа поразила ее своей бледностью.

– Как приятно, что вы пришли, – вежливо поблагодарила их вдова. – Мы благодарны вам. У Оукли оказалось столько друзей… – Она несмело улыбнулась. – Должна признаться, я этого не знала. Мы чрезвычайно тронуты.

– Я уверена, что вы услышите о нем еще немало такого, о чем и сами не подозревали, – успокоила ее Веспасия, даже не заметив двусмысленности своих слов.

– О, да, безусловно, – поспешила поддержать ее Шарлотта. – Люди чаще бывают искренними и откровенными в своих чувствах именно в такие трагические моменты.

– Вы хорошо знали капитана Уинтропа? – спросил Барт Митчелл и пристально посмотрел на Шарлотту.

– Нет, – вмешалась Веспасия. – Моя племянница пришла, чтобы поддержать меня.

Барт сделал глубокий вдох. Он, видимо, намеревался задать этот вопрос самой Веспасии, но, увидев ее взгляд, остерегся. Обращенный к Шарлотте вопрос мог быть понят как вежливое любопытство, но, задав его самой Веспасии, он допустил бы грубую бестактность.

Шарлотта была рада, что все обошлось, и еще больше рада, что знакомство состоялось. Она поняла, что улыбается, хотя это было совсем неуместно.

– Мы устраиваем небольшой завтрак, – с чувством промолвила Мина. – Возможно, вы не откажетесь, леди Камминг-Гульд?

– Буду очень рада, – не задумываясь приняла приглашение Веспасия. – Это позволит нам лучше познакомиться, не так ли?

Это была возможность, за которую многое отдали бы будущие дебютантки, а мечтающие попасть в высший свет не задумываясь продали бы фамильные жемчуга. Но Мина, возможно, не понимала, какой чести удостоилась, однако инстинктивно высоко оценила внимание к ней.

– Благодарю вас и надеюсь на это.

Веспасия добилась того, чего хотела. Соблюдая этикет, она отошла, чтобы дать возможность остальным выразить свое сочувствие вдове. Извинившись, все трое двинулись дальше, но тут же нос к носу столкнулись с леди Уинтроп. Та пробормотала слова благодарности за участие в отпевании, на что Телониус ответил, что они еще увидятся за завтраком.

– Да? – воскликнула леди Уинтроп удивленно и улыбнулась холодной вымученной улыбкой. – Как мило поступила Мина, пригласив вас. Я буду очень рада, если вы придете. – Но в ее взгляде, брошенном на невестку, было все, кроме одобрения.

Барт Митчелл приблизился к сестре; и в его взгляде, обращенном на Эвелин Уинтроп, была настороженность.

– Как интересно, – заметила Веспасия, когда они сели в экипаж и направились не в дом Оукли Уинтропа, а в особняк его родителей в Челси. – Горе порой не объединяет, а разделяет семью. Хотелось бы знать, почему в данном случае?

– В горе порой бывает слишком много гнева, дорогая, – пояснил Телониус, сидевший напротив, спиной к кучеру. Он положил сплетенные пальцы на набалдашник своей трости. – Человек вдруг испытывает одиночество, протестует против боли, причиненной ему утратой близких, или чувствует вину за то, что не смог или не успел сделать или сказать, или же просто испытывает страх перед неумолимостью смерти. Против нее все бессильны, ее не остановить. Вот и рождается гнев, который прежде всего обращен на близких. Пережив потерю, люди чувствуют свое одиночество и уверены, будто лишь они переживают утрату столь тяжело, а другие не испытывают этого.

Веспасия улыбалась, глядя на него с нежностью.

– Ты совершенно прав. Но я не могу избавиться от мысли, что леди Уинтроп знает что-то, чего не знаем мы. Или, во всяком случае, подозревает.

Телониус улыбнулся ей с явным удовольствием. Он слегка наклонился вперед, когда экипаж сделал неожиданный поворот, а потом снова принял свободную позу.

– Вполне возможно, что она знает или подозревает что-то, но куда ей до твоей фантазии, – согласился он.

Следует отдать ей должное, Веспасия чуточку порозовела от смущения, но взгляд ее был по-прежнему полон решимости.

– Ты так считаешь? – сухо спросила она. – А что ты знаешь о браке Уинтропов? Признаться, я о них даже не слышала. Кто такие Митчеллы?

Шарлотта лишь успевала переводить глаза с Веспасии на Телониуса и обратно.

– Обыкновенные люди, мне кажется, – ответил он. – Эвелин Уинтроп была недовольна этим браком. Вильгельмина не могла предложить ничего, кроме себя самой и небольшого приданого. А что касается Бартоломью Митчелла, то он отправился в Африку еще в зулусскую войну 1870 года и, кажется, провел в тех краях лет одиннадцать, побывал в Южной Африке или в Машаноленде… в общем, в тех краях. Солдат прежде всего, но и немного искатель приключений, я полагаю. – Легкая усмешка снова мелькнула на его губах. – Впрочем, не вижу в этом ничего плохого. Конечно, к приданому сестры он ничего не смог прибавить – ни славы, ни денег.

– Следовательно, капитан Уинтроп женился по любви? – В голосе Шарлотты звучали удивление и явная симпатия.

Телониус посмотрел на нее серьезным взглядом.

– Хотел бы надеяться, что это так, но скорее здесь с его стороны был проявлен трезвый реализм. У него были свои амбиции, но они касались карьеры на флоте и не имели отношения к светской жизни. Уинтропы, в сущности, не из…

Он умолк, не зная, как точнее подобрать слово, чтобы оно не показалось грубым.

– Не из верхнего ящика комода? – подсказала Шарлотта.

– И даже не из второго, – согласился он с иронией.

– А разве они не в родстве со многими семьями?

– Дорогая, если одна титулованная персона родит дюжину детей, через поколение или два они вполне могут оказаться в родстве с половиной знатных семей Англии, – пояснила ей Веспасия и снова повернулась к Телониусу. – Ты произнес слово «реализм». Это был счастливый брак? У них есть дети?

– Двое или трое, кажется. Дочери. Одна рано умерла, две другие недавно вышли замуж.

– Замуж? – изумилась Шарлотта. – Но она выглядит так молодо…

– Ей было семнадцать, когда Оукли женился на ней. Дочери тоже вышли замуж примерно в этом возрасте.

– Понимаю. – Веспасия сразу же представила себе Уинтропа как человека, разочарованного тем, что у него нет сына, хотя, возможно, она просто несправедлива к капитану. Почему его дочери так рано вышли замуж? Что это? Любовь, боязнь упустить первый же что-то суливший шанс? Как ведет себя эта семья, когда за гостями закрываются двери и с лиц сходит любезная улыбка?

Времени на догадки не осталось, ибо экипаж подкатил к дому Уинтропов. Их уже ожидали одетые в черное лакеи, чтобы проводить в гостиную, где были накрыты столы. На белоснежных скатертях были расставлены дорогие яства. От мягкого света канделябров тускло поблескивало столовое серебро. Хотя день был солнечный, в гостиной были наглухо зашторены окна и зажжены лампы – знак того, что в дом пришла смерть.

– Господи, как в похоронном бюро. – Веспасия произнесла это почти шепотом и тут же улыбнулась, увидев Эмили и Джека Рэдли в нескольких шагах от них. – Впрочем, никто не знает, какими должны быть настоящие похороны… Здравствуй, Эмили, дорогая. Ты прекрасно выглядишь. А как малютка Эванджелина?

– Растет, хорошо ведет себя, – гордо ответила Эмили. – Она такая хорошенькая.

– Какой сюрприз, Джек! – Веспасия не скрывала известной иронии, приветствуя Джека Рэдли. – Как идет твоя избирательная кампания? Много ли времени осталось до дополнительных выборов?

Джек тут же уделил ей все свое внимание. До женитьбы на Эмили своими успехами в обществе он был обязан красивой наружности и прекрасным манерам. Веспасия была единственным человеком, с которым он был до конца честен и откровенен. Он знал, что Веспасия – тетя Джорджа, и, хотя не сомневался в том, что Эмили любит его, в трудные для себя моменты чувствовал за собой тень Джорджа. У того было все – богатство, красота, обаяние и непринужденная естественность человека, рожденного в роскоши. Ранняя смерть была виной тому, что он так и не смог во многом проявить себя.

– Осталось чуть меньше пяти недель, леди Камминг-Гульд, – серьезно ответил Джек. – Надеюсь, что правительство вскоре объявит дату. А что касается хода кампании, то здесь пока похвастаться нечем. У меня очень сильный противник.

– Ты так считаешь? Я очень мало знаю о нем.

– Найджел Эттли. – Джек назвал имя соперника, следя за лицом Веспасии и гадая, насколько серьезен ее интерес или это попросту светская любезность. Видимо, что-то убедило его в первом, ибо он тут же удовлетворил ее любопытство. – Ему чуть больше сорока, младший сын богатого отца, но мало известен в высших кругах общества. Был долгое время ревностным сторонником правительственного курса, и те, кто его выдвинул, полны уверенности в его победе. – Он грустно поморщился. – Мне кажется, что это награда за его лояльность в прошлом.

– Во что он верит? – спросила Веспасия серьезно.

Джек неожиданно засмеялся своим заразительным смехом.

– В себя.

– Какова его платформа? – с улыбкой промолвила она, ставя вопрос иначе.

– Возврат к старым ценностям, сделавшим нас великой державой, или что-то в этом роде. Это в общих чертах, а конкретно – закон и порядок в наших городах, реформа полиции, с тем чтобы ее деятельность стала более эффективной, ужесточение мер и наказаний…

– Ирландский вопрос? – спросила Веспасия.

Рэдли снова удивился ее осведомленности.

– Нет, он не так глуп, чтобы браться за это. Это привело к падению Гладстона и погубит еще не одного политика, если тот включит в свою программу вопрос об автономии. А это единственное его решение.

Мимо них прошла группа пожилых джентльменов, тихо переговаривающихся между собой. Кивнув Телониусу, они проследовали дальше. Какой-то морской офицер, повысив голос во внезапно наступившей тишине, сконфуженно умолк, залившись краской стыда.

– Эттли не будет делать никаких громких заявлений, – продолжал Джек. – Он произнес речь против анархии и шинн-фейнеров, но это каждому под силу.

– Он очень критикует полицию, – заметила Эмили и обменялась с Шарлоттой взглядом. – За это я его терпеть не могу, – весело заключила она.

– Дорогая, ты должна за что-то невзлюбить его, – обнял ее за плечи Джек. – Но это отличная причина, она обеспечит мне солидную платформу для предвыборной борьбы. – Он вздохнул. – Хотя последнее убийство не очень поможет мне. Это уже второй маньяк в Лондоне за последние два года, а полиция и первого еще не поймала.

Эмили опять посмотрела на Шарлотту. В глазах ее стоял безмолвный вопрос.

– Да, – ответила Шарлотта.

– Томас ведет расследование? – догадался Джек. – Есть какие-либо успехи? Едва ли удобно спрашивать родных, хотя лорд Уинтроп на что-то мрачно намекает, грозится и обещает с кем-то поговорить.

– Я не думаю, что это дело рук маньяка, – тихо ответила Шарлотта. – Насколько мы знаем, это похоже на личную месть. Вот поэтому мы все здесь. Чтобы помочь Томасу.

– Он знает об этом? – спросил Рэдли.

– Не будь глупым, – быстро остановила его Эмили. – Мы скажем Томасу, как только сможем найти что-то полезное ему. Я думаю, нам скоро это удастся.

Одной этой фразой Эмили сразу же включила себя в число участников всего, что задумали Веспасия и Шарлотта. Леди Камминг-Гульд сдержанно улыбнулась, но ничего не сказала.

Их беседу прервало появление Найджела Эттли. Шарлотта увидела, что он не так уж высок, каким показался ей издали, но вблизи взгляд его голубых глаз показался ей жестче. От него исходила какая-то недобрая энергия, но свободные манеры и самоуверенность как бы маскировали ее.

– Добрый день, леди Камминг-Гульд, – поздоровался он с легким поклоном. – Мой лорд, – приветствовал он Телониуса, как приветствуют при дворе. – Я рад, миссис Рэдли… – Он подождал, когда его представят Шарлотте.

– Моя сестра, миссис Питт, – познакомила его Эмили с Шарлоттой.

– Как поживаете, миссис Питт? – Он едва склонил голову, так что это даже не был кивок. – Как великодушно, что вы поддержали семью Уинтроп в этот ужасный для них момент. Надеюсь, полиция на сей раз проявит большую компетентность и поймает этого негодяя, но сам факт, что это могло произойти в центре Лондона, говорит о том, до какого состояния дошло наше общество. Я полагаю, нам удастся выправить эту ситуацию после предстоящих дополнительных выборов. Уверен в этом. – Он смотрел на Джека с улыбкой, но смысл его слов не вызывал сомнений, на чьей стороне будет победа.

– Очень рада, – ответила Шарлотта с заметным ехидством в голосе и деланой любезностью на лице. – Мы были бы счастливы, если бы такое больше никогда не повторилось. Лондон был бы вам благодарен, мистер Эттли. Да что Лондон – вся Англия.

Найджел с удивлением уставился на нее, вскинув светлые брови.

– Благодарю вас, миссис Питт.

– Как вы собираетесь это сделать? Это так интересно! – на едином дыхании произнесла Шарлотта, не собираясь отступать и изобразив живейший интерес.

Эттли был настолько озадачен, что какое-то мгновение молча смотрел на нее.

– Мы… э-э-э…

– Да, да, вы? – подзадорила его Шарлотта. – Увеличив количество полицейских? Патрулируя ночью все дорожки в парках? Боюсь, кому-то это покажется нарушением прав граждан, как вы считаете? – Она пожала плечами. – Мастера темных дел, видимо, забеспокоятся.

– Не думаю, что патрулирование парков что-либо даст, миссис Питт, – важно заметил он, обрадованный, что смог легко возразить по конкретному вопросу. – Когда происходят преступления, нам надо действовать более эффективно, чтобы общественность верила в силу закона.

– Да, вы правы, – согласилась Шарлотта. – Нам нужен на этом месте человек вашего опыта, знаний и ума.

– Благодарю вас, миссис Питт. Очень великодушно с вашей стороны, но у меня уже есть своя карьера.

– Член парламента, если победите на выборах?

– Да, если это произойдет, – Найджел широко улыбнулся и посмотрел на Джека.

– Однако уже сейчас, мистер Эттли, вам ничего не мешает поделиться своими соображениями, как бороться с преступностью. Почему бы, например, не подсказать человеку умному, проницательному, хорошо знающему недостатки и пороки человека и общества, как поймать преступника, совершившего это чудовищное убийство?

Эттли на мгновение снова растерялся, но вскоре лицо его приняло прежнее любезное выражение. Эмили обменялась взглядом с Джеком. Веспасия и Телониус замерли.

– Поймать маньяка очень трудно, миссис Питт, – начал он при всеобщем молчании. – Полиции следует более тщательно выполнять работу, увеличить количество квалифицированных людей, умеющих работать и хорошо знающих обстановку, а также четко определить, кто из граждан в районах их ответственности вызывает подозрение, а кто просто опасен.

– А если это сделал не маньяк? – спросила Шарлотта.

На этот вопрос у Эттли сразу нашелся ответ.

– В этом случае дело надо поручить людям, обладающим властью и влиянием. Нам нужны личности, которые могут заручиться лояльностью тех, кто способен действовать силой своего авторитета в нужных сферах. – Голос его окреп. – Я думаю, вы меня поняли, мэм, и нет надобности вдаваться в подробности о том, о чем разумно промолчать.

Шарлотта с неприятным холодком страха поняла, на что намекает Эттли. Взглянув на Джека, она увидела, как тот насторожился. Телониус Квейд переступил с ноги на ногу, и Шарлотте показалось, что его бледное лицо побледнело еще больше.

Любезная улыбка Найджела Эттли стала уверенной.

Возможно, Шарлотте стоило бы после этого помолчать, но не успела она задуматься об этом, как уже слышала словно со стороны собственный голос, полный наивности и простодушия:

– Вы хотите сказать, что сомневаетесь в лояльности нынешних сил, мистер Эттли?

Тень раздражения мелькнула на его лице, но он сделал над собой усилие.

– Что вы, миссис Питт, разумеется, нет. Я имел в виду лишь некоторых, кто… – Он попытался подобрать подходящее слово, но так и не смог. – Я имел в виду другие силы и влияние, которые пока, к прискорбию, не используются. Гражданская совесть и ответственность перед обществом – понятия более глубокие, чем служебный долг. – Лицо его стало снова спокойным. Он явно был доволен своим ответом.

В гостиной стало шумно, слышался звон бокалов и приглушенные голоса слуг, предлагающих еду и напитки.

– Понимаю, – сказала Шарлотта, глядя на него широко открытыми наивными глазами. – Некий молчаливый уговор о передаче информации. Обмен доверием.

– Нет! – Лицо Эттли слегка порозовело. – Конечно, нет! Вы неправильно меня поняли, миссис Питт.

– Простите. – Она попыталась сделать вид, что смущена и раскаивается за сказанную глупость. – Тогда объясните мне, что вы имели в виду. Я действительно плохо вас поняла.

– Возможно, вы не очень осведомлены в этом вопросе, – процедил он сквозь зубы, пытаясь улыбнуться. – Но такие вещи не объясняют.

Шарлотта опустила глаза, а затем бросила взгляд на Джека. Тот вовсю улыбался – казалось, искренне и без всякой задней мысли, – но она поняла, сколь внимательно он прислушивался к ее разговору с Эттли.

– Тебе придется, обращаясь с трибуны к избирателям, яснее выражать свои мысли, а то ты повергнешь их в такое же недоумение, в какое поверг сейчас миссис Питт, – шутливо заметил Джек, обращаясь к Эттли. – Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя заподозрили в пропаганде каких-то тайных обществ?

Краска залила не только широкие щеки Эттли, но и его шею. Рот его зловеще сжался. Веспасия не спускала с него глаз. Телониус шумно вздохнул. Эмили, насторожившись, с интересом наблюдала за спорящими.

Где-то послышался звон разбитого бокала.

– Глупости, Джек! – воскликнула Шарлотта звенящим голосом. – Разве тайные общества пропагандируются с избирательной трибуны? В таком случае они уже перестают быть тайными, не так ли? – Она повернулась к Эттли с вопросом в глазах. – Это верно, как вы считаете?

– Конечно, – недовольно буркнул тот. – Сам этот разговор абсурден. Я просто говорил, что наличие во главе полиции людей компетентных позволит добиться большего уважения и содействия со стороны влиятельных кругов. Это понятно каждому, даже мало осведомленному человеку. Не так ли?

– Да, это понятно, – скромно ответила Шарлотта, словно иронизируя над собой, и посмотрела на Эттли. Он снова покраснел, но теперь едва заметно, и сбивчиво повторил что-то о недоразумении. Затем окончательно умолк.

– Какими, по-вашему, должны быть эти компетентные люди? – не отступала Шарлотта. – Ведь не каждый джентльмен сведущ в сыскной работе, особенно когда речь идет о так называемых обычных преступлениях, таких, например, как кражи или подлог. – Она повернулась к Телониусу и Веспасии, но тут же снова перевела взгляд на Эттли. – Или, возможно, следует иметь два рода полицейских сил – одни для расследования обычных преступлений, а другие – для особых? А как мы определим в каждом случае, какое преступление совершено – обычное или особо тяжкое?

Лицо Эттли стало каменным.

– Если позволите, мэм, я постараюсь дать ответ, используя в качестве примера вашу персону. Почему женщине предназначено место хранительницы очага, воспитательницы детей и вдохновительницы мужа, которому предстоят испытания не только на поле брани, но и в обыденной жизни, будь то банковское дело или торговля? У вас, женщин, иной склад ума, и так было угодно природе и Богу для блага и счастья человечества. – Он произнес это единым духом, без тени иронии, и улыбнулся как автомат, чуть шевельнув губами. – Прошу извинить меня, мне надо поговорить кое с кем. Я вижу здесь Лэндона Харлвуда. Рад был видеть вас, леди Камминг-Гульд, мистер Квейд, миссис Питт.

И не дав им опомниться, он откланялся и ушел.

Шарлотта едва не задохнулась от гнева.

– Вот так, дорогая! – сердито воскликнула Эмили. – Отправляйся домой, подшивай подол своих юбок, пеки хлеб, но не вздумай ворочать мозгами. Это не твое женское дело, твои мозги другого сорта и для этого не приспособлены.

– Еще как приспособлены! – с энтузиазмом воскликнул Джек, крепко обняв Шарлотту за плечи. – Послушав тебя, я убедился, что ты смело можешь участвовать в политических дебатах. Мне бы хоть половину твоего таланта, я бы в порошок стер этого Эттли.

– И нажили бы смертельного врага, – тихо промолвил Телониус. – Он не из тех, кто позволит высмеять себя. Но честно победить его на выборах – это другое дело. Над вашим острословием люди посмеялись бы, но ничего не поняли. А вот его угрозы – это не пустые слова. Он, бесспорно, член «Узкого круга» и, чтобы победить на выборах, обратится, если понадобится, к ним за помощью.

– Знаю. Но я не пошел бы к ним, даже если бы мне сулили пост премьер-министра.

– Без помощи вам будет трудно, Джек, – предупредил его Телониус. – Это не значит, что я советую это сделать, просто надо быть реалистом. – Взгляд его стал серьезным. – Обещаю, если вы не сдадитесь, мой друг, помочь, чем только будет в моих силах и чего бы мне это ни стоило.

– Благодарю вас, сэр. Я принимаю вашу помощь.

Эмили крепко сжала локоть мужа. Веспасия придвинулась поближе к своему другу. Глаза ее сияли – то ли от гордости, то ли от нежности.

Шарлотта наблюдала, как Эттли подошел к высокому элегантному Лэндону Харлвуду, который, повернувшись, встретил его с улыбкой, как старого друга. Эттли что-то говорил ему; Шарлотта, естественно, ничего не слышала – слишком далеко они были, – но видела, как кивал и улыбался Харлвуд. Оба, не прерывая оживленной беседы, здоровались с проходившими мимо знакомыми. Эттли наконец непринужденно расхохотался, а Харлвуд положил ему руку на плечо.

Однако их беседу прервал лорд Уинтроп, попросивший у гостей внимания. В кратком слове он поблагодарил всех пришедших отдать дань памяти его сыну. Он помянул его заслуги, его прекрасный характер и сказал, какую утрату понесла его семья, друзья и чуть ли не родина.

Присутствующие одобрительно бормотали что-то, кивали головами, но кое-кто смущенно переглядывался.

Шарлотта осторожно отыскала глазами вдову, которая, откинув с лица вуаль, стояла с бледным лицом, высоко подняв голову. Рядом стоял ее брат. Черты лица ее были почти прекрасны в своем спокойствии, но казались лишенными какого-либо живого выражения. Она все еще не пришла в себя от шока или же всегда была бесстрастной и ее спокойствия не нарушила даже ужасная смерть близкого ей человека, гадала Шарлотта. Или она обладает почти нечеловеческой выдержкой и не хочет никому открывать глубину своего горя? Возможно, в ней борются противоречивые чувства, это пугает ее, и она боится выдать себя.

Единственным признаком того, что вдова слышит слова старого лорда, было невольное движение ее опущенной вдоль черной шелковой юбки бледной руки, ищущей большую сильную руку брата, стоявшего рядом. Найдя, она сжала ее.

На лице Барта Митчелла Шарлотта тоже ничего не смогла прочесть. Она лишь успела заметить, что у него такие же голубые и ясные глаза, как у старого лорда, но в них не было его доброты и ничего похожего на печаль. Он крепко держал сестру за руку.

Вдруг внимание Шарлотты привлекла одна женщина. Ее гладко причесанные золотистые волосы сверкали от падавшего на них света канделябров, на лице было восторженное внимание. Лорд Уинтроп пожелать себе не мог более внимательной и благодарной слушательницы, к тому же разделявшей полностью все, что он говорил.

– Кто она? – шепнула Шарлотта сестре.

– Понятия не имею, – ответила тоже шепотом Эмили. – Я видела ее и миссис Уинтроп вместе, и они, кажется, симпатизируют друг другу. Я думаю, она друг семьи.

– Но она, кажется, не разделяет чувств вдовы, вернее, отсутствия их.

– Очевидно, она любила покойного больше, чем его собственная жена, – предположила Эмили. – Возможно, она то, что ты ищешь. Вернее, что ищет Томас.

– Любовница?

– Тсс. – Худая женщина, стоявшая впереди, обернулась через плечо и уставилась на них, вопросительно подняв брови.

Эмили, вскинув одно плечо, посмотрела на нее и тоже подняла брови в вопросе.

Женщина презрительно фыркнула.

– Некоторые все еще не научились вести себя, – сказала она достаточно громко, чтобы сестры услышали.

– Шш… – прошипела на них женщина слева.

– Вот! – возмущенно сказала худая женщина.

Речь лорда Уинтропа наконец подошла к концу, лакеи с подносами задвигались среди гостей. На подносах стояли бокалы со сладкой мадерой или легким сухим вином и лимонадом для дам.

Эмили, скорчив гримаску, взяла белое вино. Шарлотта, поколебавшись, ограничилась лимонадом. Ей нужно было сохранить светлую голову, да и само событие не располагало к удовольствиям.

– Я должна познакомиться с этой блондинкой, – решительно сказала она сестре. – Как бы это придумать?

– Я не могу думать о всяких церемониях и прочем. Я выберу иной способ, более простой, – ответила Эмили.

– Какой же?

Вместо того чтобы объяснить Шарлотте, что она имеет в виду, и дать сестре возможность отказаться, Эмили тут же продемонстрировала, как она это сделает. Извинившись, она протиснулась мимо группы мужчин, вспоминавших былые походы и беднягу Оукли Уинтропа, и направилась прямо к Торе Гаррик. В двух шагах за нею неуверенно следовала Шарлотта.

– Миссис Уотерс! – восторженно воскликнула Эмили. – Я верила, что мы обязательно снова встретимся! Правда, не при таких печальных обстоятельствах. Как вы, дорогая?

У Торы, когда она обернулась, был испуганный вид. Она с удивлением и тревогой смотрела на незнакомую ей женщину, но, увидев ее улыбающееся лицо и сияющие глаза, немного сконфузилась.

– Боюсь, вы ошиблись. Я Гаррик, а не Уотерс. Мой покойный муж Сэмюэль Гаррик был лейтенантом королевского военного флота. Вы, возможно, слышали о нем?

– О боже, простите меня, – рассыпалась в извинениях Эмили. – Какая ужасная ошибка. Видимо, мое зрение меня подвело, я близорука. Теперь, когда я вижу вас вблизи, то понимаю, что ошиблась. – Она развела руками. – Миссис Уотерс, во-первых, ниже ростом и гораздо старше… конечно, она не скажет мне спасибо за такую характеристику, поэтому, надеюсь, вы никогда не расскажете ей. Но у вас совершенно одинаковый чудесный цвет лица и прелестные волосы.

Тора покраснела от удовольствия и растерянности.

– Вы простили меня, миссис Гаррик? – поспешила спросить Эмили и схватила Шарлотту за руку. – Это моя сестра Шарлотта Питт, вы знакомы? Нет, разумеется, вы не могли быть знакомы, иначе она не позволила бы мне совершить такую глупую ошибку.

– Здравствуйте, миссис Питт, – начиная нервничать, сказала Тора.

– О, совсем забыла! – воскликнула Эмили. – Раз вы не миссис Уотерс, то вы не знаете, кто я. Я – Эмили Рэдли. Я так рада, что мы познакомились. Если, конечно, вы не против.

– Конечно, я тоже очень рада. – Это все, что нашлась ответить совсем обескураженная Тора.

Эмили ослепительно улыбнулась.

– Как это мило с вашей стороны, особенно в такой печальный день. Вы хорошо знали бедного капитана Уинтропа? Или я допускаю бестактность?

– Нет, конечно, нет, – успокоила ее Тора. – Я знала его хорошо. Он служил вместе с моим мужем, прекрасным офицером и человеком. В чем-то они с бедным капитаном Уинтропом даже были похожи. Преуспевали во всех своих начинаниях, были сильны духом и телом, у каждого из них было высокое чувство долга и цели. Надеюсь, вы понимаете меня?

– Да, да, конечно, – поспешила заверить ее Эмили. – Некоторых мужчин невозможно свернуть с того пути, который они считают верным, несмотря на все соблазны.

Лицо Торы просияло.

– Совершенно верно. Вы замечательно точно это подметили, – согласилась она. – Особенно это касается профессии моряка. Они не сворачивают со своего пути, а за ошибки платят жизнью. Дорогой Сэмюэль часто это повторял. Он был точен и аккуратен, как и капитан Уинтроп. Они были такими. Я люблю мужчин, отдающих приказы и исполняющих их, а вы? Что было бы с миром, если бы мы все были беспечны, беспорядочны, полагались лишь на интуицию и на «авось»? Боюсь, увы, что я именно такая.

– Это присуще артистам, я полагаю. – Эмили нахмурилась. – Они очень непостоянны. Я представляю, как вы любили капитана Уинтропа, ведь он так похож на вашего покойного мужа.

– Я его очень уважала, – тепло поблагодарила ее Тора, но в голосе ее слышались виноватые нотки. – Он был крестным отцом моего сына.

Она повернулась налево и указала на юношу с такими же светлыми волосами, как и у нее, но остальные фамильные черты едва угадывались из-за несходства выражения лица. За мечтательной тонкостью черт матери скрывалась спокойная и безоговорочная вера в обретенную ею прекрасную правду. В сыне все было переменчиво. Поиски, сознание вины, разочарование – все это можно было уловить в его меняющихся глазах, в изгибах губ. Он был еще далек от того покоя, которого достигла его мать. А пока что юноша усаживался, бережно держа в одной руке гриф виолончели, а в другой – смычок.

– Это мой сын Виктор, – тихо прошептала Тора.

– Он будет играть? – с интересом спросила Шарлотта. Как далек был этот мальчик от образа своего отца, самоуверенного морского офицера, который создался в ее воображении после рассказов Торы Гаррик.

– Мина Уинтроп попросила его, – пояснила Тора. – Виктор действительно хорошо играет, но, я думаю, она попросила его потому, что он очень привязан к ней, и чутьем поняла, что подобная просьба поможет ему менее остро переживать эту трагедию. Мой сын счастлив, что может хоть что-то сделать для нее.

– Как это благородно с ее стороны, – согласилась Эмили. – В такой тяжелый для нее момент она проявляет чуткость и внимание к другим. Я восхищаюсь ею.

– И я тоже, – добавила Шарлотта. – Я едва знаю ее, но уже испытываю к ней симпатию.

– Я должна по-настоящему вас познакомить, – быстро пообещала Тора. – Как только он сыграет…

Она умолкла, остановленная наступившей тишиной. Все повернулись к Виктору, скорее из вежливости к молодому музыканту, чем из подлинного желания слушать музыку. Но как только его смычок коснулся струн и в тишине прозвучала дрожащая густая нота, все изменилось. Звук, такой печальный, одинокий, заставил всех обратиться в слух. Музыкант не имел перед собой нот, он играл по памяти, извлекая звуки словно из собственной опечаленной души.

Шарлотта, бросив взгляд на вдову, увидела слабую тень улыбки на ее губах. Глаза Мины были устремлены на музыканта. И хотя он играл что-то щемяще-печальное, лицо ее было спокойным, а глаза – сухи. Возможно, в них уже не оставалось слез, бедняжка все их выплакала, гадала Шарлотта. А может, она все еще в шоке от случившегося или из тех, кто не умеет плакать?

Лорд Уинтроп, с очень бледным лицом, словно застыл. Видимо, ему нелегко было сдерживать свои чувства. Попыталась это сделать леди Уинтроп, но не смогла. Слезы переполнили ее глаза и залили лицо. Вокруг нее сразу же захлопотали две или три подруги, обступив ее, словно желая защитить или просто дать ей почувствовать их близость и поддержку.

Тора Гаррик, стоявшая рядом с Шарлоттой, держалась очень прямо; лицо ее сияло гордостью, словно она присутствовала на церемонии военного погребения. По ее мнению, сын мог бы так же хорошо играть и похоронный марш.

– Виктор очень одаренный юноша, – похвалила Шарлотта, когда виолончель умолкла. – Он играет так вдохновенно.

– Признаюсь, я никогда еще не слышала, чтобы он так прекрасно играл, – с некоторым удивлением сказала Тора. – Очевидно, то, что я слышала, были всего лишь упражнения. Мой сын очень дружил с капитаном Уинтропом. Оукли так напоминал ему отца, погибшего на боевом посту семь лет назад. – Голос ее звучал глухо от нахлынувших чувств, лицо застыло. – Бедняжке Виктору было всего семнадцать. Трудно мальчику расти без отца, миссис Питт. – Она печально покачала головой. – Это так ужасно. Иметь пример отца перед собой – это так важно, как вы считаете? При всей своей любви и преданности мать не может дать сыну все, что нужно: мужество, понятие о чести и самоотверженном исполнении долга, а главное – самосовершенствование.

На сей счет Шарлотта имела свое мнение. У нее не было братьев. Был сын, Дэниел, однако ему было еще рано думать об этих важных для мужчин качествах.

Но Тору, кажется, мало интересовало мнение Шарлотты.

– Бедный Оукли старался дать ему все, что не успел отец. Он поощрял его, много рассказывал о флоте. Разумеется, он оказал бы ему всяческое содействие в карьере, если бы Виктор того захотел.

– Вы, должно быть, искренне любили капитана Уинтропа, – промолвила Шарлотта.

– Да, – чистосердечно призналась миссис Гаррик. – Я не могла относиться к нему иначе, он был так похож на моего дорогого Сэмюэля. В нем были те же достоинства. Разве можно не любить таких мужчин, как вы считаете? А какой счастливой должна считать себя та, которая в своей жизни заслужила уважение двух таких мужчин… Сэмюэль был очень преданным отцом и мужем. Я постоянно напоминаю об этом Виктору, боясь, что время сотрет это из его памяти.

Будь на месте Шарлотты кто-то другой, он заподозрил бы в этом признании Торы ее близость с обоими мужчинами. Но Шарлотта, дивясь наивности и искренности ее восторженных слов, не могла не поверить, что в случае с капитаном речь идет о простом романтическом обожании.

Однако знала ли об этом Мина Уинтроп? Воспринимала ли она это платоническое обожание как любовь? Не прячет ли она под своей холодной хрупкостью ревнивое сердце обманутой жены? Какова в ее жизни роль брата? Шарлотта поискала глазами Барта Митчелла. Она почти сразу нашла его. Он стоял один в тени большой колонны, поддерживавшей балкон. Взгляд его был неподвижен и, насколько Шарлотта могла определить, был устремлен на Тору.

Не ошиблась ли она, прочитав в глазах миссис Гаррик лишь наивность? Не вскружило ли это страстное обожание голову тщеславному Оукли Уинтропу? Нет сомнения, что Барт Митчелл не мог не видеть этого.

Ее мысли прервала Тора, коснувшись ее руки.

– Теперь я должна познакомить вас с Миной, – тихо сказала она под шум аплодисментов, которыми слушатели наградили Виктора, закончившего играть вторую пьесу. – Я уверена, вам она понравится. Она совершенно бескорыстный человек, вы в этом убедитесь.

Мина действительно была очень приветлива, и, казалось, ей было приятно познакомиться с Шарлоттой, ибо вела она себя менее официально, чем в первый раз. Не прошло и нескольких минут, как они живо беседовали о меблировке и отделке комнат, и здесь Мина проявила себя как человек вполне компетентный.

В те полчаса, что Шарлотта угощалась действительно изысканной и вкусной едой, от которой ломился стол, к ней наконец присоединилась Эмили.

– Ты что-нибудь узнала? – сразу же спросила она шепотом. – Разумеется, ценное?

– Не думаю, – ответила так же тихо Шарлотта. – Все больше впечатления. Но вопреки всему мне понравилась Мина Уинтроп.

– Приятность, увы, не означает невиновность, – резонно заметила Эмили. – Самые невыносимо скучные люди, полные чепухи и вздора, могут быть чисты как ясный день. Я имею в виду данное преступление. Разумеется, сами того не зная, они могут быть виновниками любых других катастроф…

– Я не хочу обсуждать вопросы виновности или невиновности, – прервала ее Шарлотта. – Я уверена, что она может быть виновной – по крайней мере, когда речь идет о любовнике. Оукли Уинтроп относится к тому типу людей, от которых время от времени требуется отдохнуть. Своего рода образцовый мужчина, герой, по словам миссис Гаррик. – Шарлотта отодвинулась, пропуская старую леди, поддерживаемую под руку мужем. – У миссис Гаррик сияют глаза, когда она говорит о нем, и неизменно в связи с ее покойным мужем. Рассказывает, как он заменил Виктору отца. Мальчик прекрасно играет на виолончели. Ты можешь представить его где-нибудь на корме, орущего приказы? Я – нет.

– Если он чем-нибудь и будет командовать, то это будет музыкальный квартет, – заметила Эмили. – Кажется, мы ничего не достигли. – Она бросила взгляд через плечо. – Знаешь, я считаю, мистер Эттли просто отвратителен. Он так самоуверен. Мне хотелось бы раскопать хорошенький пикантный скандальчик о нем. Такой, чтобы все хохотали и рассказывали друг другу.

– Будет лучше, если не ты его раскопаешь, – испуганно предостерегла ее Шарлотта. – Как бы это не повернулось против тебя.

– Я знаю, знаю. Но это чертовски несправедливо. Вот если бы это был мистер Харлвуд, у меня нашлась бы пикантная историйка о нем, хотя я не уверена, что это правда.

– А разве это так важно? Ведь он не баллотируется в парламент и не соперник Джеку.

– Конечно, нет! Но у него обязательно есть любовница.

– Что в этом необычного? – воскликнула Шарлотта с гримаской отвращения. – Это банально. Он очень интересный мужчина, и я ничуть не удивлюсь, если это так. Как ты думаешь, это удивило бы его жену?

– Она недавно умерла, – сказала Эмили. – Впрочем, это неинтересно.

– А какая жена у Эттли?

– Знаешь, довольно мила. По-своему, конечно, – ворчливо ответила сестра. – Я думаю…

– Будь осторожна, Эмили. – Шарлотта стала серьезной. – Джек однажды уже отказался от членства в «Узком круге». Они ему этого не забудут. Уверена, что Эттли знает об этом. Если я не ошибаюсь, он сам является его членом и использует все свое влияние, чтобы победить Джека на выборах. Не давай ему в руки лишнего оружия против вас.

– Не дам, – также серьезно заверила ее Эмили. – И поверь мне, Шарлотта, не одному Джеку грозит опасность. Эти люди настроены против всех в полиции, кроме тех, кто тоже стал членом их общества. Они постараются мешать Томасу, как только смогут. Расследование убийства Уинтропа, мне кажется, не удается провести так быстро, как хотелось бы. Если его убил какой-то недруг, то Томасу нелегко будет решить эту задачу. А это ему не простят ни правительство, ни общество, которые не смирятся с еще одной неудачей. Ему не поможет и «Узкий круг», поскольку он не является его членом.

– Ты права, – мрачно промолвила Шарлотта. – Пожалуй, нам надо действовать более активно.

– Я всегда с тобой, что бы ни было, ты знаешь, – ободрила ее Эмили. – Сделаю все, что смогу; рассчитывай на мою помощь, какая только тебе понадобится.

– Спасибо, спасибо, дорогая! А теперь пойдем к гостям, поговорим, возможно, что-нибудь узнаем о покойном достопочтенном Оукли Уинтропе и его семействе, да и о тех, кто пришел почтить его память.

Шарлотта взяла Эмили под руку, и они смешались с толпой.

В участке его уже поджидал Легранж. Увидев неказистый костюм начальника, сержант крайне удивился и даже обеспокоился.

– С вами все в порядке, сэр? У вас такой вид…

– Все в порядке, спасибо, – небрежно ответил Питт и, обойдя его, сел в кресло. – Вы что-то хотите доложить, сержант?

– Да, сэр. Во всяком случае, мистер Телман велел мне сказать вам, что ничего нового мы не узнали, сэр.

– Так и велел сказать? – разозлился Питт. За всю свою службу в полиции он ни разу не додумался до того, чтобы посылать к Драммонду сержантов с подобными докладами. – Значит, мистер Телман за это время ничего не сделал?

– Нет, нет, сэр, – встревожился Легранж. – Я совсем не то хотел сказать. Он все время очень занят. Трудится без отдыха и розгиба. Он разыскал того музыканта, который нашел Арледжа, но тот ничего не знает. Просто одно невезение, сэр. Он еще раз говорил со сторожем, но тот тоже ничего не знает, да к тому же сильно напуган.

– Кем же, Телманом или убийцей?

На сей раз Легранж призадумался, прежде чем сразу ответить.

– Я думаю, что Телманом, сэр, – наконец сказал он. – Он все время донимает его вопросами, а убийцу сторож и в глаза не видывал.

– Очень здравое замечание, сержант, – заключил Питт.

– Что вы сказали, сэр?

– Хороший ответ. Что дальше?

Легранж настороженно посмотрел на Питта и громко втянул в себя воздух.

– Если вы позволите, сэр, вам не следует самому допрашивать криминальный элемент. В этом нет необходимости. Мистер Телман очень здорово сам с этим справляется. Он не особенно церемонится с ними, и ему никто не посмеет втирать очки. Он этого не потерпит. Есть такие методы, сэр, которые вам, как старшему офицеру, лучше не применять.

– Неужели? – Питт почувствовал себя одновременно и оскорбленным, и ненужным. Легранж без обиняков сказал ему, что Телман справляется с работой лучше его.

– Видите ли, сэр, – продолжал наставительно Легранж, не чувствуя опасности. – Такие методы недостойны вашего чина. Вы согласны, сэр?

– Не совсем. Я разузнал от проституток много полезного. Например, они не верят, что убийства совершил маньяк.

– Не верят? – Легранж старался быть вежливым, но его лицо выражало явное сомнение в правильности аргументов начальства. – Я бы не очень доверял таким людям, сэр. Им соврать ничего не стоит, это всем известно. Мистер Телман считает, что они родную мать продадут за фартинг, я хочу сказать, за полпенса, сэр. Опять прошу прощения, сэр, вы слишком обходительны с ними, как джентльмен. А они кого угодно обведут вокруг пальца.

– Это Телман вам сказал? – быстро спросил Питт.

– Видите ли, сэр… ну в некотором роде да. Это очень трудный случай, сэр. У нас нет времени церемониться, особенно с такими свидетелями.

– Значит, вы считаете, сержант, что эти девицы знают, кто убийца?

– Видите ли, сэр…

– Вам не кажется, Легранж, что они охотно сообщили бы нам это, если бы знали?

Лицо сержанта расплылось в улыбке удивления.

– Что вы, сэр. Вот где вы точно заблуждаетесь. Они ненавидят полицию и не сказали бы нам даже, какой сегодня день, если бы мы спросили.

– Нет, Легранж, – терпеливо возразил ему с серьезным видом суперинтендант. – Это вы заблуждаетесь, да и мистер Телман, если он тоже так думает. Конечно, полицию они не очень любят, но зато беспокоятся о своей профессии. Маньяк в Гайд-парке, поверьте мне, очень мешает их работе, очень.

Легранж, шумно вздохнув, несколько призадумался, но вскоре до него дошел весь смысл сказанного Питтом, а вместе с этим стала возвращаться и пошатнувшаяся было вера в авторитет начальства.

– Э… пожалуй, я понял. Да, это вы верно сказали.

– Двух мнений быть не может, – подтвердил Питт. – Можете доложить об этом мистеру Телману, когда увидите его. Нашли каких-нибудь свидетелей?

– Ничего особенного, сэр. – Лицо Легранжа порозовело от смущения, и он неловко переступил с ноги на ногу. – Арледжа в десять вечера в парке не было. Это подтвердила одна проститутка, которая подцепила клиента в том самом месте у эстрады, и она клянется, что, кроме них, там никого больше не было, иначе бы она не стала… Ну, сами знаете… – он остановился, не зная, какое слово подобрать.

– Понятно. И это всё?

– Нет, сэр. Мистер Телман навестил вдову. Бедняжка.

– И что? – нетерпеливо спросил Питт.

– Он сказал, что она настоящая леди…

– Господи, Легранж! – не выдержал Питт. – А чего вы ожидали? Что она встретит вас в красных турецких шароварах с перьями на голове?

Легранж уставился на начальника ошалелым взглядом.

– Конечно же, она приятная женщина, – в отчаянии простонал Томас. – Что он узнал от нее? В котором часу ушел из дому Арледж? Он ушел один, сказал, куда уходит и зачем? Прогуляться, встретиться с кем-то или в гости к кому-то?

У Легранжа был убитый вид.

– Она сказала, что муж ушел примерно в четверть десятого, просто подышать воздухом. Он и прежде это делал. Она ничуть не тревожилась, потому что на дворе весна, а в это время джентльмены любят прогуляться вечерком, особенно если парк рядом.

– Где они живут? Вы не сказали.

– На Маунт-стрит.

– Понятно. Что еще сказала миссис Арледж?

– Она не беспокоилась, когда муж задержался, и поскольку устала, то легла спать. Уснула сразу и лишь утром, увидев, что он не вышел к завтраку, стала беспокоиться.

– Она знала капитана Уинтропа?

У Легранжа вытянулось лицо.

– Мистер Телман не спросил ее об этом? – Питт сделал удивленные глаза.

– Нет, сэр, я не помню, чтобы он спрашивал. Но если это маньяк, сэр, какая польза спрашивать об этом?

– Конечно, никакой. А если не маньяк, то польза может быть очень большая.

– Да, сэр. Если бы был убит один, а то целых два… Это дело рук ненормального, сэр. – Круглое лицо Легранжа выражало убежденность в своей правоте.

– Так считает Телман?

– Да, сэр. – Легранж чувствовал, как раздражен Питт, и впервые его охватило беспокойство. – Может, Малыш Джорджи окончательно свихнулся, – предположил он. – Он опасный тип. Мистер Телман всегда говорил, что он когда-нибудь сорвется.

– Надеюсь, – сердито буркнул Питт. – Но не настолько, чтобы отрубить голову капитану Уинтропу. Что нас может ждать – это тело проститутки с ножом в спине. На большее Малыш не потянет.

– Жирный Джордж мог такое сделать. Он силен, как бык.

– Силен-то силен, но зачем ему отрубать голову двум обыкновенным джентльменам, гуляющим по парку?

– А может, они не такие уж обыкновенные? – предположил сержант. – Мистер Телман говорит, что у этих благородных тихонь бывают странные привычки. Он знал одного, который заставлял женщин…

– И женщины его убили? – перебил его Питт.

– Нет, конечно, они… этого, потребовали двойной оплаты.

– Вот именно. Убийство очень вредит их бизнесу. Кем бы ни был Жирный Джордж, но бизнесмен он неплохой. Лучше отправляйтесь, сержант, и побольше разузнайте об Арледже. Кажется, вы еще до сих пор не знаете, где он был убит, не так ли?

– Пока не знаю, сэр, но…

– Так отправляйтесь и узнайте.

– Слушаюсь, сэр. Это все?

– Да, все.

Легранж поспешил поскорее закрыть за собой дверь кабинета, оставив Питта решать задачу: удастся ли ему или не удастся перетянуть на свою сторону Легранжа. Сколько еще таких, как он, в подвластном ему участке? Состояние умиротворенности, которое он испытывал с утра, исчезло, как утренняя дымка. Он чувствовал себя окруженным недругами. С одной стороны – перепуганный Фарнсуорт, опасающийся за репутацию, свою и полиции, бесспорно испытывающий давление общественного мнения, требующего немедленного ареста убийцы; с другой – Телман с его растущей завистью и обидой. Он все очевиднее выказывал Питту свое неуважение и, кажется, получал от этого удовольствие. Инспектор даже не пытался скрывать этого от коллег по работе. Более того, он подбивал их на такие же поступки.

Зачем Томасу надо было соглашаться на предложение Драммонда? Эта работа не по нему, ни по его характеру, ни по социальному положению. Он никогда не умел быть дипломатом, и он не благородных кровей.

Питт решил сам навестить миссис Арледж. Должна же быть какая-то связь между этими двумя убийствами, если исключить, что это не дело рук маньяка.

Он уже шагал по Боу-стрит, когда, заметив, как от него боязливо шарахнулись две дамы, вдруг вспомнил, что он одет не как порядочный джентльмен и тем более не как начальник полицейского участка. В таком виде едва ли следует наносить визит вдове убитого.

Когда Питт вернулся домой, было уже больше шести вечера. Усталый, подавленный, он мечтал о тепле и уюте кухни, хорошем ужине и тихой беседе с Шарлоттой. Он мог рассказать ей все, а главное, поделиться своими страхами и сомнениями относительно себя самого и своей работы. Она ободрит и обязательно докажет, что он на своем месте и успешно справится со всеми трудностями. Даже если жена не все будет знать, не во всем разберется, ее слова, ее понимание придадут ему силы и все будет хорошо.

Но, открыв дверь кухни, Томас нашел там лишь горничную Грейси.

– Добрый вечер, сэр, – радостно приветствовала она хозяина, и ее личико засияло.

Грейси, как всегда, была в аккуратном платьице с белоснежным воротничком, туго накрахмаленный передник сверкал белизной и был тесно повязан вокруг тонкой талии. Вся она сияла чистотой и сознанием важности порученного ей дела.

– Ваш ужин готов, сэр. Я сейчас подам вам таз с теплой водой для рук, а потом второй для ног, сэр, – захлопотала она.

– Одного будет достаточно, спасибо.

Грейси посмотрела на хозяина с сомнением.

– Может, хотите ванну, сэр? Судя по всему, вы снова бродили по каким-то трущобам…

– Ты угадала, – ответил Питт, опускаясь на стул.

Грейси тут же, присев, начала расшнуровывать его башмаки.

– Где миссис Питт? – наконец спросил он.

– О, она все время в этом новом доме. Наверное, останется там до позднего вечера, – весело сообщила Грейси и поспешила за водой. – Там столько работы, сэр, что она велела мне приготовить вам ужин, если вы, конечно, придете. Я сделала соус и барашка с картофелем, поджаренным луком и зеленью с нашего нового огорода. – Глаза ее светились гордостью.

Томас с трудом скрыл свое разочарование. Теперь Шарлотта часто отсутствовала дома, и он стал уже испытывать некоторую обиду. Он знал, что это глупо, – ведь жена должна была руководить работой штукатуров, архитектора, слесаря. Без этого дело не двигалось бы. Он мог бы сам многое сделать, было бы у него время. И все же чувство, что все обходятся без него, неприятно обижало.

– Спасибо, Грейси, – несколько угрюмо поблагодарил он девушку. – Ужин, кажется, удался на славу, а? Где дети?

– Наверху, сэр. Я велела им не мешать вам ужинать. – Грейси скорчила гримаску и, прищурившись, посмотрела на Питта. – Вы порядком устали, сэр, не так ли? Дать вам ужин сейчас, а потом уже вы переоденетесь? В кухне можно и так.

Томас невольно улыбнулся.

– Спасибо, Грейси. – Он с удовольствием принял ее предложение. – Это неплохая мысль.

Девушка облегченно вздохнула. Хозяйка возложила на нее нелегкую задачу. Грейси не была поварихой, а всего лишь горничной, делающей по дому все, да еще присматривающей за детьми. Ей очень хотелось сейчас угодить хозяину, но было боязно, не оплошала ли она с ужином. Грейси гордилась новым повышением мистера Питта – пожалуй, больше, чем все остальные члены семьи.

Она быстро сделала пюре из картофеля и подала его на стол вместе с дымящимся ароматным соусом. Затем села в конце стола, как бы ожидая хозяйских распоряжений. Между бровями у нее пролегла легкая складочка от напряжения.

– Хотите сладкого, сэр? – не выдержав, предложила она. – Бисквит с патокой.

– Да, очень. – Это было любимое лакомство Томаса, и Грейси, конечно, это знала.

Личико девушки снова засияло, она даже забыла о том, что надо держаться солидно, и чересчур быстро вскочила со стула. Зато поставила бисквит на стол по всем правилам.

– Спасибо, – поблагодарил ее Питт. Десерт вышел отличный, и он тут же сказал ей об этом.

Девушка покраснела от удовольствия.

– Как продвигаются дела, сэр? Скоро поймаете этого Палача? – спросила она серьезно, как взрослая.

– Не так уж все хорошо, – ответил он, продолжая есть, а потом подумал, что ответил Грейси не очень приветливо, и стал рассказывать. – Я попробовал расспросить проституток в парке, знают ли они кого, кто обижает их или, может, напускает на них сутенеров, но они все отрицали. Никто из них ничего не видел, никаких чужаков, кто бы ночевал в парке, никаких бродяг.

– И вы верите им? – скептически спросила Грейси.

Питт улыбнулся.

– Не знаю, но сутенер убьет клиента лишь в крайнем случае, тем более двоих сразу.

– Может, и убьет, если клиент покалечит девушку, – задумавшись, произнесла Грейси. – Это порча товара, как если бы громила вломился в лавку. Он должен заплатить за это.

Она встала и пошла к плите за чайником, все еще о чем-то думая. Вскоре вернулась с кружкой чая, которую поставила перед Питтом. Озабоченная чем-то, даже забыла поставить на стол фарфоровый чайник с заваркой.

– Грейси? – окликнул ее Питт.

– Да, сэр? Чай слишком крепкий?

– Нет, как раз нужной крепости. А что ты думаешь о девушках в парке?

Морщинка между бровями у Грейси разгладилась. Она посмотрела на хозяина невинными глазами.

– Ничего особенного. Думаю, они сказали вам правду. Почему бы нет?

Этот ответ почему-то не удовлетворил Питта. Он и сам не знал почему. Выпив чай, Томас поблагодарил девушку, а затем, извинившись, поспешил в свою комнату, чтобы переодеться в свой самый парадный костюм. Поскольку Шарлотта вернется не скоро, он, пожалуй, нанесет визит вдове Арледжа.

Она ничего не сказала Джеку о своем визите к матери. Ему совсем ни к чему знать об этом, а сообщение о намерении бабушки поселиться в их доме, даже предположительное, было бы достаточным предлогом, чтобы отвлечь его мысли от главных дел.

Вместо этого она поспешила в детскую. Появление ее там было неожиданным и произвело переполох. Пожилая няня маленькой Эви, державшая на руках уже засыпавшую девочку, была напугана. Горничная Сьюзи, складывавшая белье, выронила его из рук, юный Эдвард, не доев свой рисовый пудинг, без разрешения встал из-за стола.

– Мама! – с громким криком бросился он к ней. – Мама, я все выучил о Генрихе Шестом, что было задано на сегодня. Ты знаешь, у него было восемь жен, и всем он отрубил голову. А королева Виктория тоже отрубит голову принцу Альберту, когда он ей надоест? – Он стоял перед матерью, выпрямившись, стройненький и тонкий, с сияющими от возбуждения глазами; светлые, как у матери, волосы падали ему на лоб. Он был одет в белую рубашку с широким отложным воротником и темные в полоску штанишки. Мальчик переступал с ноги на ногу от нетерпения поскорее услышать мнение матери. – Правда, здорово?

– Ничего хорошего в этом нет, дорогой, – ответила несколько огорошенная Эмили и ласково дотронулась до его плеча. Ей хотелось обнять сына, прижать его к груди, но она знала, что он рассердится. Все это Эдвард считал ненужными нежностями не по его возрасту и с трудом соглашался на родительский поцелуй перед сном, лишь бы не огорчать отца и мать.

– Во-первых, это был король Генрих Восьмой, – поправила его мать. – У него было шесть жен, и не всем он отрубил голову.

Мальчик был разочарован.

– Да? А что он сделал с теми, что остались?

– Одна умерла, со второй и даже, кажется, с третьей он развелся, а последняя жена пережила его.

– Но остальным он все же отрубил голову?

– Кажется, да. А какие у тебя были еще задания, кроме истории?

– Сложение и география.

Из детской спальни вышла гувернантка мисс Робертс. Она была дочерью священника, аккуратная, некрасивая, почти тридцатилетняя девушка, без всякой надежды выйти замуж. Ей самой приходилось заботиться о себе и зарабатывать на жизнь. Так она стала гувернанткой. Эмили была довольна ею и надеялась, что придет время, и мисс Робертс будет учить малышку Эви.

– Добрый день, – поздоровалась с ней Эмили. – Мой сын хорошо учится?

– Да, миссис Рэдли. – Гувернантка улыбнулась краем губ. – Хотя больше запоминает дворцовые интриги и сражения, чем законы и договоры. Но я думаю, что в этом ничего плохого нет. Я сама любила королеву Елизавету.

– И я тоже, – согласилась Эмили.

Эдвард нетерпеливо посматривал то на одну, то на другую, но был слишком хорошо воспитан, чтобы прервать их беседу.

– Ты не доел свой пудинг, – наконец сказала ему мисс Робертс.

– Он уже холодный.

– И кто в этом виноват? – Мисс Робертс была неумолима.

Эдвард решил было возразить, но, увидев лицо гувернантки, передумал. Спорить и проиграть – недостойно, особенно проиграть женщине, а как юный виконт, он относился очень серьезно к вопросам собственного достоинства, что было весьма важно для семилетнего мальчугана, воспитываемого в основном женщинами. Он невозмутимо проследовал к столу, сел на стул и взял ложку.

Эмили и мисс Робертс с улыбкой обменялись взглядами. Горничная с охапкой чистого белья ушла в детскую спальню. Эмили повернулась к няньке и протянула руки к ребенку.

– Она только что уснула, бедняжечка, – запротестовала нянька.

Это была крупная, излучавшая добродушие женщина, уже в молодости ставшая кормилицей. Она брала младенцев из благородных семей к себе домой, где выхаживала их и кормила грудью до годовалого возраста, а иногда и дольше, чтобы потом вернуть их в детские под опеку нянек и горничных, а позже – гувернанток и учителей. Больше всего она любила трехлетних детишек и часто к кому-нибудь из них привязывалась так крепко, что расставалась с ними крайне болезненно. Она понимала, что не может отказать Эмили. Мать хотела подержать свое дитя в руках, почувствовать тяжесть его тельца, погладить по нежной кожице, вглядеться в крошечное личико. Эмили продолжала ждать с протянутыми руками.

Нянька знала, что спорить бесполезно и безрассудно, поэтому поднялась и протянула Эмили ребенка.

Эви не шелохнулась, переходя из рук в руки. Получив ее, Эмили стала ее легонько покачивать. Прошло несколько минут. Нянька, отвернувшись, чем-то занялась, хотя, по правде, делать ей было нечего. Эмили погладила золотистые волосики девочки, наконец разбудила ее и, сев в кресло-качалку, стала ворковать над дочуркой какой-то милый вздор. А в это время привычный ритм жизни в детской был безнадежно нарушен. Горничная запоздала с уборкой, нянька изнывала от безделья, а юный Эдвард после вечернего чая опоздал послушать свою сказку перед сном. Наконец спокойная Эви издала первый крик.

К этому времени терпению няньки пришел конец. Она взяла из рук Эмили ребенка, окунула клочок ваты в сахарный сироп и сунула в рот плачущей Эви, решительно заявив хозяйке, что пора каждому заниматься своим делом.

Эмили послушно пожелала Эдварду спокойной ночи, не осмелившись поцеловать его, что сначала ужасно понравилось ему, ибо означало его победу, но потом стало выглядеть грустно. Возможно, так много достоинства совсем ни к чему в его возрасте, печально размышлял он. Но, раз приняв решение, Эдвард не собирался его менять, особенно в присутствии мисс Робертс, чьим мнением он особенно дорожил. Завтра он сам подставит щеку для поцелуя и таким образом возьмет инициативу в свои руки. Это было прекрасное решение. Довольный Эдвард лег в постель. К тому же прочитанная на ночь гувернанткой история короля Артура очень ему понравилась.

Эмили проводила сына взглядом, чувствуя, какой нежностью переполняется ее сердце, и, попрощавшись с няней и горничной, спустилась в столовую, чтобы ждать Джека к ужину.

Муж пришел около семи, порядком измотанный предвыборными делами. Он был рад хотя бы за ужином забыть о выборах и новых группах избирателей, которых предстояло убедить, при этом быть убежденным самому. Дата выборов была определена, оставалось три недели, и голова его была занята только этим.

Захватив с собой две связки ключей, Питт отправился на Маунт-стрит. По дороге он много чего обдумал. Кэб с трудом продвигался по запруженным экипажами и пешеходами улицам и часто останавливался. Кругом слышались ругань и крики кэбменов, понукающих лошадей.

Далси Арледж приветливо встретила суперинтенданта, и если его визит и удивил ее, она умело скрыла это благодаря своему уму и выдержке.

– Доброе утро, мистер Питт.

Она не поднялась с кушетки, на которой сидела. На ней по-прежнему было черное, но уже более изящное платье с модными рукавами-буфф, у ворота была приколота очень дорогая брошь из янтаря и мелкого жемчуга, на пальце – вдовье траурное кольцо. Лицо ее было спокойным.

– Что-то еще произошло и вам нужна моя помощь? – улыбнулась она. – Я слышала, совершено еще одно убийство. Это верно?

– Да, мэм, боюсь, что это так.

– О, как ужасно. Кто он? – Ей вдруг стало трудно дышать.

– На сей раз это кондуктор омнибуса.

Далси выглядела испуганной.

– Кондуктор омнибуса? Но… но почему понадобилось его убивать? – Она отвернулась, словно ей было неловко за свой испуг. – О господи, я не знаю, что говорю. И снова в Гайд-парке?

Питту не хотелось рассказывать ей всю эту неприятную историю. Зачем расстраивать эту мужественную и впечатлительную женщину?

– Нет, неподалеку от парка, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Во всяком случае, там его нашли. Мы еще не знаем, где он был убит.

Она взглянула на суперинтенданта. В потемневших глазах ее было беспокойство.

– Прошу вас, садитесь, мистер Питт. Скажите, чем я могу вам помочь? Я не представляю, какая может быть связь между моим мужем и кондуктором омнибуса. Я ломала голову, пыталась вспомнить, упоминал ли когда-нибудь Эйдан капитана Уинтропа, но так ничего и не припомнила. Он знал множество людей, с большинством из которых я никогда не встречалась.

– Из музыкального мира? – Питт принял ее предложение и сел.

– Да, конечно. Муж был очень одаренным музыкантом и очень популярным. – Глаза вдовы наполнились слезами. – Это был выдающийся человек, мистер Питт. Не только мне будет его не хватать.

Питт не знал, как ее утешить. Слезы, обмороки, истерика всегда пугали его и выбивали из колеи, но в печали этой женщины было достоинство, которое вызывало уважение и еще больше заставляло его сердиться на себя за беспомощность в ведении этого расследования.

Далси Арледж, должно быть, почувствовала его состояние.

– Мне, право, очень жаль, – извинилась она. – Я понимаю, что ставлю вас в затруднительное положение. Мои чувства не должны мешать вам делать вашу работу. – Она сложила руки на коленях. – Что еще я могу для вас сделать?

Питт вынул ключи и передал ей. Взяв их, женщина внимательно перебрала первую связку, а потом взяла вторую и стала разглядывать каждый ключ в отдельности. На ее лбу появилась морщинка недоумения.

– Это ключи от нашего дома, – сказала она, отложив первую связку. – Вот ключ от входной двери. Бывало, что он поздно приходил и не хотел заставлять прислугу дожидаться его. – Она слабо улыбнулась и взглянула на Питта. – Маленькие ключи – это от его стола. А вот этот, кажется, от винного погреба. Он иногда сам спускался туда и брал бутылку вина, чтобы не тревожить дворецкого. – Далси взяла в руки вторую связку ключей. Морщинка на переносице стала глубже. – А что это за ключи, я понятия не имею. Я их не знаю. – Она держала рядом обе связки. – Они разные, не так ли?

– Да, мэм, – согласился с ней Питт. Внезапно он прочел в ее глазах ту же догадку, что ранее осенила его. Это были другие ключи, от другого дома.

Далси вернула ему обе связки.

– Мне очень жаль, что я не смогла вам помочь.

– Что вы, наоборот, – поспешил заверить ее Питт. – Ваша прямота и искренность бесценны для меня. Не у каждого нашлось бы столько мужества в этих трагических обстоятельствах; я не говорю о ясности вашего ума, которая очень важна, когда речь идет о конкретной помощи. Мне очень тяжело ставить вас перед некоторыми фактами. – Он был полон искреннего сочувствия.

Миссис Арледж улыбнулась, лицо ее прояснилось.

– Вы так великодушны, суперинтендант. Это оказалось не столь трудно для меня благодаря вашему сочувствию и пониманию, когда речь шла о моем муже и всей этой ужасной трагедии. Я сама над этим задумывалась, и возможность быть с кем-то откровенной – это огромное облегчение. – Она сделала нетерпеливый жест. – Люди, пытаясь быть чуткими и внимательными, способны ходить вокруг да около, когда все отлично знают, о чем идет речь, какие бы слова ни произносились.

Томас прекрасно ее понял. Ему это было знакомо – смущенные лица, боязнь смотреть в глаза, недомолвки, попытки говорить о чем угодно, даже лишенном смысла.

– Вы можете задать мне любой вопрос, – заявила вдова.

– Благодарю вас. Чтобы убедиться в версии, что убийца мистера Арледжа был ему знаком или, во всяком случае, встречался с ним, хотя бы даже случайно, я должен подробно знать все его действия в последнюю неделю его жизни.

– Это хорошая мысль! – воскликнула миссис Арледж. – Я уверена, что в этом могу вам помочь. Я дам вам его деловой дневник со всеми его записями. Я хранила его, чтобы знать о распорядке его дня, к тому же я писала его письма. – Она поежилась и скорчила гримаску. – Думаю, газеты написали о моем муже все, что могли; тем не менее дневник вам поможет.

– Буду очень признателен.

Питт не спрашивал о дневнике, потому что решил, что внезапная смерть от руки маньяка никак не может зависеть от делового расписания композитора.

– Конечно, я сейчас дам вам его.

Миссис Арледж поднялась с кушетки, заставив встать и Питта, как человека воспитанного; подойдя к небольшому инкрустированному бюро, открыла его и, взяв тетрадь в зеленом сафьяновом переплете, протянула ее Питту.

Когда Томас взял ее в руки, она послушно открылась на дате смерти Арледжа. В этот день была сделана лишь одна запись: «Репетиция в полдень». Подняв глаза, Питт встретил взгляд Далси.

– У него была лишь одна встреча в этот день? – спросил он.

– Боюсь, что я не знаю, – ответила та. – Запись действительно одна, но иногда – вернее, довольно часто – он в последнюю минуту что-то решал и куда-то ехал. Собственно, дневник существовал только для записи профессиональных встреч.

– Понимаю. – Питт полистал страницы назад за целую неделю. Репетиции, концерты, завтраки, ужины, деловые встречи – все это было аккуратно расписано сильной мужской рукой с крупными заглавными буквами и четким почерком. Это была рука артиста, но строгого к себе. – Можно, я захвачу его с собой, посмотрю повнимательней? Авось что-то узнаю.

– Конечно, – охотно согласилась вдова. – Я могу дать вам имена людей, с которыми он более или менее постоянно работал и встречался. Прежде всего – сэр Джеймс Лисмор и Родерик Алберд. Они назовут вам немало имен, я уверена. – Она снова подошла к бюро. – У меня где-то были их адреса. Леди Лисмор – наш старинный друг. Я уверена, она тоже сможет вам помочь.

– Спасибо. – Питт взял адреса, в душе сомневаясь, что они ему пригодятся.

Он испытывал противоречивое чувство: с одной стороны, хотелось получше узнать Эйдана Арледжа как человека, с другой же – ему была неприятна мысль, что придется искать его любовницу. Он представлял, каким тяжелым ударом для вдовы будет эта неприятная новость. Про себя Томас уже решил – если это ни в какой степени не потребуется для расследования, он предпочтет умолчать об этом и забыть, словно и не знал никогда. Просто вернет вдове ключи, сказав, что так и не смог найти дверь, которую ими открывают.

Поблагодарив еще раз миссис Арледж, Питт стоял в гостиной, пытаясь найти еще какие-то слова, выразить сочувствие или надежду, но так и не нашел. Она с улыбкой попрощалась с ним.

– Известите меня, суперинтендант, если… найдете что-нибудь, – сказала она у самой двери.

– Если я найду что-нибудь проливающее свет на эту тайну, то, бесспорно, извещу вас, – пообещал Томас и, прежде чем она поняла, что он имел в виду, воспользовался тем, что горничная уже открыла входную дверь, и покинул дом.

Питт едва успел вернуться на Боу-стрит, как в участок ворвался Фарнсуорт. Он взглянул на дежурного сержанта, который вскочил, чтобы отдать честь, затем на Питта, потом на Телмана и Легранжа, которые стояли у Питта за спиной.

– Нашли что-нибудь? – нетерпеливо спросил он, переводя взгляд с одного лица на другие.

Легранж, переминаясь с ноги на ногу, смотрел в сторону. В его обязанности не входило отвечать на подобные вопросы.

Дежурный, покраснев, выпалил:

– Суперинтендант только что вернулся из Бедлама.

Фарнсуорт потемнел лицом.

– Господи боже, с какой целью? – Он раздраженно повернулся к Питту. – Вы думаете, если бы сумасшедшие были крепко заперты в сумасшедшем доме, у нас не было бы всей этой заварушки? – Повернулся к Телману. – Разве вы уже не ездили туда, чтобы убедиться, что никто оттуда не сбежал?

– Это первое, что я сделал, сэр.

– Питт? – Голос Фарнсуорта выдавал все возрастающий гнев, но была в нем и тревога.

– Я хотел узнать, не может ли доктор Мелчетт дать мне психологический портрет человека, которого мы ищем, – ответил Питт и закусил нижнюю губу, чтобы тоже не утратить самообладания.

– Но ведь это все чертовски просто, – сварливо ответил Фарнсуорт и направился через холл к лестнице, ведущей в кабинет Питта. – Это человек по имени Джером Карвел! У человека был повод для убийства, он не может толком объяснить, где был во время убийства, и рано или поздно мы найдем оружие. Что вам еще требуется?

– Повод, по которому он мог убить Уинтропа и кондуктора, – процедил Питт. – Нет оснований даже предполагать, что он когда-нибудь был с ними знаком, тем более – говорить, что у него была хоть какая-то причина ненавидеть или бояться их.

– Но если он убил Арледжа, то, конечно, и остальных двух тоже, – яростно уставился на него Фарнсуорт. – И нам незачем это доказывать. Может быть, он непристойно заигрывал с Уинтропом, но получил от ворот поворот. Уинтроп мог даже угрожать ему публичной оглаской. Этого было бы достаточно, чтобы лишить парня способности соображать. – По мере того, как он говорил, голос его звучал все убежденнее. – Он должен был убить его, чтобы заставить замолчать. Содомия – это, старина, не только преступление, это моральная пагуба для всего общества. – Он фыркнул и посмотрел на Телмана.

На длинном лице инспектора показалась сардоническая улыбка. Он взглянул на Питта, и впервые, насколько тот помнил, в его улыбке не было враждебности – напротив, в ней промелькнуло нечто заговорщическое.

– Что, нет? – требовательно переспросил Фарнсуорт.

– Я так не думаю, сэр, – ответил Телман, вытягиваясь по стойке «смирно».

– Вот как! – И Фарнсуорт снова обернулся к Питту. – И почему же? Полагаю, у вас есть к этому основания. Или появилось какое-то доказательство, о котором вы еще никому не рассказывали?

Питт с трудом подавил улыбку, хотя во всей этой ситуации не было ничего даже отдаленно забавного. Просто в трагедию на его глазах вносился элемент фарса.

– Место, – ответил он просто.

– Что?

– Если Уинтроп был не склонен к заигрыванию, тогда почему он в полночь отправился на развлекательную лодочную прогулку по Серпентайну? И зачем Карвел принес топор, если у него не было шанса получить от ворот поворот?

Лицо Фарнсуорта вспыхнуло.

– Да ради бога, зачем вообще хоть кому было являться на реку с топором? – яростно возразил он. – Этого вы никому не сможете объяснить. Да и на многие другие вопросы вы не ответили, не так ли? Я полагаю, вы читаете газеты? Вы читали, что этот проклятый Эттли говорил, в частности, о вас? И обо всех нас также?

Он все больше повышал голос, теперь в нем зазвучала уже настоящая паника.

– Мне это не нравится, Питт! Мне все это глубоко не нравится, и не мне одному. Теперь в Лондоне не осталось ни одного полицейского, которого бы не очернили вместе с вами и не осудили за некомпетентность. Что случилось с вами, Питт? Вы же были таким хорошим полицейским…

Фарнсуорт, видимо, отказался от намерения подняться наверх и излить свои соображения приватно, в кабинете суперинтенданта. А тот остро чувствовал присутствие Легранжа и дежурного сержанта, на глазах у которых его унижали. Да еще в дверях появился Бейли. Хорошо бы отплатить за унижение, и тоже публично.

– Ведь достаточно же улик. Ради бога, пускайте их в ход! Прежде чем этот кровавый маньяк опять кого-нибудь убьет. – Фарнсуорт снова в ярости уставился на Питта. – Я возложу всю ответственность на вас, если вы его не арестуете и у нас на руках будет еще одно убийство.

На мгновение повисла колючая тишина. Помощник комиссара держался вызывающе, не помышляя взять свои слова обратно. У Легранжа был совсем несчастный вид, но на этот раз нерешительности в нем не чувствовалось. Обвинение было несправедливо, и он встал на сторону Питта.

– Мы не можем его арестовать, сэр, – отчетливо выговаривая слова, произнес Телман. – Он обвинит нас в том, что мы предъявляем ложные улики, потому что доказательств-то нет. Мы сразу же должны будем выпустить его, и вся ситуация будет выглядеть еще глупее.

– Вряд ли это возможно, – мрачно отозвался Фарнсуорт. – А что насчет кондуктора? Что вы о нем знаете? Может, за ним уже числятся преступления? Может, он был кому-нибудь должен? Играл? Пил? Прелюбодействовал? Водился с дурной компанией?

– Ни в чем плохом он замечен не был, – ответил Телман. – По показаниям соседей, совершенно обыкновенный, почтенный человек, весьма гордившийся своим положением, хотя он был простым кондуктором омнибуса.

– Чем же особенно может гордиться кондуктор?

– Некоторой властью, полагаю. Он говорил людям, могут ли они подняться, или заявлял, что мест нет, когда можно было сесть, и им приходилось всю дорогу стоять…

Фарнсуорт закатил глаза и изобразил на лице презрение.

– Вот уж поистине власть… А какие-нибудь скрытые пороки?

– Если и были, то они так и остались скрытыми.

– Ну что ж, это уже кое-что! А что говорит начальник окружной полиции?

– Ничего не знает. Йитс регулярно посещал церковь, где присматривал за порядком, или что-то вроде этого. – Телман состроил мрачную физиономию, в глазах мелькнула желчная усмешка. – Очевидно, ему нравилось указывать людям их место, – подвел он итог. – И он чувствовал необходимость заниматься этим и по воскресеньям.

Фарнсуорт внимательно поглядел на него.

– Но вряд ли человеку станут отрезать голову только за то, что он разыгрывает из себя маленького начальника. – Он опять направился к выходу. – Нет, что-то с этим Эттли надо делать. – Взглянул на Томаса и сказал уже потише: – Вам надо было меня послушать, Питт. Я вам сделал хорошее предложение, и если бы вы последовали моему совету, то не оказались бы сейчас в таком отвратительном положении.

Телман поглядел на Фарнсуорта, потом на Питта и опять на Фарнсуорта. Он уловил лишь часть разговора и сейчас, по-видимому, не все понимал.

Бейли это все забавляло, насколько позволяло его положение. Только представить себе: Уинтроп и Карвел сидят в лодке, на веслах, а между ними лежит топор… Ему не нравился Фарнсуорт, никогда не нравился.

Легранж ожидал, от кого последуют какие-нибудь приказания, и нерешительно переминался с ноги на ногу.

Питт прекрасно понимал, на что намекнул Фарнсуорт. Опять давал себя знать «Узкий круг», и человек разрывается сейчас между двумя противостоящими силами. Томас снова вспомнил, что сказал ему Драммонд, и почувствовал легкий озноб. Значит, Фарнсуорт знал, что Эттли – член «Круга». А Джек – нет?

Но может быть, из-за особой секретности, из-за того, что в этом братстве много разных уровней и кругов, помощник комиссара ничего не знает? А что, если на него оказывают давление и могут ударить по тем, кто ему верен? Что, если и сам Фарнсуорт не может сказать, чем окончится подобная демонстрация силы? А ситуация может сложиться еще более опасно – к примеру, сейчас происходит испытание его верности. Запятнанные кровью «рыцари» готовы обрушиться на «новичков». Кто же стал подкупленной жертвой круга заговорщиков, кто должен сражаться в этой войне, в которой они совсем не заинтересованы, от которой не получат никакой выгоды, но будут наказаны смертью, если осмелятся поддержать проигрывающую сторону?

Фарнсуорт выжидал, словно рассчитывая, что даже сейчас Питт может переменить решение.

Томас взглянул прямо ему в лицо.

– Возможно, и не оказался бы, – ответил он любезно, но в голосе его звучала бесповоротная решимость.

Еще мгновение Фарнсуорт как будто колебался, затем круто повернулся и вышел.

Бейли перевел дух, а Легранж явно почувствовал облегчение.

Телман повернулся к Питту.

– Мы еще не можем арестовать Карвела, сэр, но если поднажать на него малость посильнее, смотришь, и добыли бы побольше сведений. Как сказал мистер Фарнсуорт, во всем этом есть какая-то связь, и могу поклясться, что Карвел знает, в чем дело, или, возможно, догадывается.

Легранж внимательно прислушивался.

– Что у вас на уме? – тихо спросил Питт.

Телман вздернул подбородок.

– По его собственному признанию, в одном преступлении он повинен: можно получить несколько лет за содомский грех. Он, наверное, не понимает, что мы сможем это доказать. – Инспектор презрительно вздернул верхнюю губу. – А мистер Карвел не такой человек, которому будет легко привыкнуть к условиям содержания в тюрьме вроде Пентонвилльской или Колдбат-Филдс.

– Конечно, сэр, – заметил Легранж в надежде, что этого не случится.

Но Питт сделал вид, что не слышит. Он недовольно глядел на Телмана.

– У вас нет доказательств.

– Но он же признался, – возразил инспектор.

– Но не вам.

Лицо Телмана ожесточилось, он в упор посмотрел на Питта.

– Вы хотите сказать, сэр, что будете отрицать факт признания?

Томас едва заметно улыбнулся.

– Я совсем ничего не скажу, инспектор. Ведь он мне сказал только то, что любит Арледжа. А это может быть интерпретировано как угодно. Чувство не является преступлением. Полагаю, что Карвел укажет именно на это обстоятельство, и его адвокаты вчинят нам иск за то, что его скомпрометировали.

– Вы чересчур разборчивы, – ответил Телман, явно испытывая отвращение к подобной щепетильности. – Если таким людям потакать, то никогда ничего не узнаешь. Они вам голову заморочат.

Бейли громко кашлянул. Однако Телман полностью проигнорировал его и все еще в упор разглядывал Питта.

– Нам не по средствам ваше деликатное и совестливое отношение к преступникам, если мы хотим поймать этого мерзавца, который режет людям головы с плеч и уже нагнал страх на половину Лондона. Люди уже не смеют в одиночку выйти из дома после наступления темноты, они предпочитают ходить по двое или по трое. По всему городу развешаны карикатуры на нас. Он делает из нас посмешище. Неужели это вас нисколько не беспокоит? – Теперь инспектор смотрел на Питта с чувством, близким к негодованию. – Неужели это вас не возмущает?

Глядя на Телмана, Легранж кивнул в знак согласия.

– То, что вы говорите, – ответил холодно Томас, – есть следствие гнева, а не разумного рассуждения: инстинктивные агрессивные нападки тех, кто опасается за свою собственную репутацию и постоянно оглядывается на других, беспокоясь, что они о нем подумают.

– Эти другие платят кровавую дань, – ответил Телман, все еще меряя Питта ледяным уничтожающим взглядом. Ни Бейли, ни Легранж его нисколько не интересовали, а о дежурном сержанте он совершенно забыл. – Эти люди должны быть вам так же небезразличны, как и мне.

Телман зашел уже слишком далеко, чтобы идти на попятный. Голос его становился все громче и пронзительнее.

– Никому нет дела до того, каким блестящим сыщиком вы были в прошлом, – важно то, что сегодня. Вы подрываете репутацию блюстителей закона. Они выглядят дураками в глазах общества, и они вам этого не простят.

– Если вы хотите, чтобы я арестовал Карвела, докажите его причастность к убийствам, – гневно потребовал Питт. Голос у него тоже стал жестким и непреклонным. – Где он был, когда убили Йитса?

– На концерте, сэр, – прочирикал Легранж. – Но он не мог найти никого, кто подтвердил бы его алиби. Он может рассказать, что исполняли на концерте, но это любой может, прочитав программку.

– А когда убили Арледжа? – продолжал Питт.

– Был один дома.

– А как же слуги?

– Не имеет значения. У него в кабинете французское окно с выходом в сад. Он мог выйти так, что никто из слуг и не узнал бы. И вернуться той же дорогой.

– А Уинтропа?

– По его собственным словам – прогуливался в парке, – ответил Телман, выражая тоном своего голоса абсолютное недоверие.

– Один?

– Да.

– Он проходил мимо кого-нибудь?

– Карвел этого не помнит. Но в любом случае он должен был пройти в непосредственной близости от кого-то, чтобы его узнали в полночь. Хотя люди не очень склонны гулять в парках по ночам в наши дни – во всяком случае, не так часто, как прежде.

– И женщины тоже? – спросил Питт.

Телман пожал плечами.

– Этим несчастным-то приходится – они ничего не заработают, если останутся дома. Но они все очень напуганы.

– Так пойдите и опросите их, видел ли кто из них Карвела, – ответил Питт. – Может быть, кто-нибудь видел, когда он возвращался? Может, кто-то вспомнит, когда точно это было? Может быть, слуги помнят, когда он вернулся?

– Нет, сэр. Он никогда не отличался точностью, всегда выбирал для прогулок неподходящее время и предпочитал, чтобы слуги ложились спать, не беспокоясь о том, когда он вернется. – Телман опять состроил гримасу, на этот раз презрительную. – Очевидно, он предпочитал, чтобы они не видели также, когда у него бывает Арледж и когда он уходит. Но в последний раз, наверное, они видели его, если там действительно был он.

– Порасспросите других людей в парке, – повторил Питт, – попытайтесь поговорить с девицами Жирного Джорджа. Они как раз обслуживают тот конец парка.

– Но что это докажет? – ответил Телман, не скрывая своей неприязни к перспективе подобного разговора. – Если его никто не видел, это еще не доказательство, что его там не было. И мы не сможем найти никого, кто подтвердил бы, что его видели в Шепердс-буш. Я уже опросил всех пассажиров, которые ехали последним омнибусом.

– И, полагаю, вы не знаете, где был убит Арледж? – язвительно спросил Питт. – Такое впечатление, что дел у вас еще невпроворот. Значит, вам лучше приняться за них.

С этими словами он поднялся к себе в кабинет и плотно закрыл за собой дверь, однако обвинения Телмана все еще звенели у него в ушах. Может быть, он действительно слишком субъективен? Неужели он позволил симпатии к Карвелу повлиять на свое отношение к делу и недооценивает важность имеющихся соображений, которые говорят не в пользу Карвела? Жалость, как бы ни была она сильна, не должна его ослеплять. Но если это не Карвел, тогда кто же? Барт Митчелл, оскорбленный за сестру? Но тогда почему убит Арледж? И почему – Йитс?

А может, это действительно какой-нибудь сумасшедший, одержимый манией крови, который убивает, повинуясь капризной воле своего затуманенного, хаотичного, разорванного сознания?

Нет, надо побольше узнать об Уинтропе, его браке и о Барте Митчелле.

Но на Боу-стрит ему оказали совсем другой прием. Джайлс Фарнсуорт уже был в кабинете Питта, нервно шагая из угла в угол. Он круто повернулся, как только рука Томаса коснулась ручки двери, и встретил его сверкающим взглядом и с газетой в руке.

– Надо полагать, вы уже это прочли, – спросил он в ярости. – И как же вы это объясните? Что предпринимаете в связи с этим? – Он помахал газетой в воздухе. – Значит, будущий член парламента подвергается нападению в самом сердце Мэйфер! Да вы имеете хоть какое-то представление, Питт, об этом Палаче? Ну хоть, черт возьми, самое приблизительное представление!

– Я знаю, что это был не Палач, – спокойно и четко ответил Томас.

– Не Палач? – недоверчиво переспросил Фарнсуорт. – Вы хотите меня уверить, что по Лондону шныряют два сумасшедших маньяка, размахивающих топорами направо и налево?

– Нет, у нас есть только один сумасшедший – и еще кто-то решивший воспользоваться ситуацией и подделаться под Палача.

– Что? О чем вы это толкуете? Какую выгоду вменяемый человек может извлечь из этого кошмара?

– Политическую, – ответил Питт.

– Политическую? – Фарнсуорт вытаращил глаза и буквально окаменел на месте. – Вы действительно так думаете, Питт? Господи боже, если вы бросаете подобные обвинения, то в ваших интересах не ошибиться. Для вас же будет лучше, если вы сумеете это доказать.

– Я не имею достаточных доказательств, чтобы официально предъявить такое обвинение, – ответил Томас, входя в комнату и направляясь к столу. – Но я испытываю большое удовлетворение при мысли, что это именно он, а не Палач, напал прошлой ночью на мистера и миссис Рэдли.

Фарнсуорт не отрываясь смотрел на него, позабыв о газете.

– Неужели удовлетворены? Честное слово, Питт?

– Честное слово.

– Как же вы узнали об этом? Он это отрицал?

– Нет, конечно. Но об этом рассказали его статьи в газетах. Он сказал мне, что узнал обо всем от дежурного констебля, но этого констебля не существует; он не мог также узнать об этом и от человека, который пришел на помощь мистеру Рэдли, потому что тот не знал, что перед ним именно Рэдли.

– Вот это да, – задумчиво ответил Фарнсуорт. – В таком случае этот человек – круглый дурак, – в голосе его прозвучало язвительное презрение. Но оно тут же сменилось тревогой. – А что вы скажете насчет настоящего Палача? Весь город замирает от ужаса. Были уже запросы в Палате общин. Министр внутренних дел в большом волнении в связи с поступающей почтой. Ее Величество выразила озабоченность. Она очень огорчена данной ситуацией и не считает нужным это скрывать. – Он заговорил очень резко и сердито, на него снова нахлынул страх. – Ради бога, Питт, что с вами? Вы должны что-то придумать и найти достаточно улик, чтобы его арестовать!

– Вы снова говорите о Карвеле, сэр? – спросил осторожно Питт.

– Ну, разумеется, я говорю о Карвеле, – отрезал Фарнсуорт. – У этого человека был повод для убийства, средства для этого и возможность. А вы обладаете просто идеальным умением нажать и заставить признаться. Используйте это умение!

– Ничего такого у меня нет… – начал было Питт, но Фарнсуорт нетерпеливо его прервал.

– О нет, ради бога! – Он рубанул рукой воздух. – Телман прав, вы чересчур деликатничаете. Но сейчас не время и не место идти на поводу вашей чувствительной совести, Питт. – Он склонился над столом, опершись на руки, и заглянул Томасу прямо в глаза. – У вас есть обязательства, долг перед вышестоящим начальством и всей полицией. И вы должны подняться над личными соображениями. Они для начинающих, если угодно, а не для зрелых людей, исполняющих свой долг. Взгляните прямо в лицо вашим обязательствам, Питт, – или подавайте в отставку.

– Я не могу арестовать Карвела, – очень спокойно ответил Питт. – И отказываюсь преследовать человека за обстоятельства его личной жизни.

– Проклятье, Питт! – Фарнсуорт ударил кулаком по столу. – Этот человек имел незаконную любовную связь с жертвой убийства. Он не мог убедительно удостоверить, что не был на месте преступления ни в том, ни в другом случае. Арледж, возможно, был знаком с Уинтропом…

– Но откуда у вас такие сведения? – перебил его Питт.

Фарнсуорт опять посмотрел на него так, словно не верил своим глазам.

– Он же был знаком с миссис Уинтроп. И вполне возможно предположить, что и с самим Уинтропом тоже. А если Карвел ревнив, тогда вывод напрашивается сам собой.

– Это Телман вам так сказал?

– Конечно, мне все рассказал Телман! Да в чем дело? Чего вы все колеблетесь?

– Но ведь с той же вероятностью это мог сделать Бартоломью Митчелл.

Фарнсуорт смутился.

– Митчелл? Зять Уинтропа? Но почему же, ради бога? Какое он мог иметь отношение к Арледжу?

– Уинтроп бил свою жену, – ответил Питт. – И Митчелл об этом знал. Арледжа видели с миссис Уинтроп, которая в тот момент была чем-то очень расстроена.

– А кондуктор омнибуса? – не отступал Фарнсуорт, не обратив никакого внимания на сведения об Уинтропе и его жене. – Что вы скажете о нем? Не вздумайте уверять меня, что и он имел хоть какое-то отношение к этой семейной мелодраме.

– На этот счет у меня нет никаких идей. Но у нас нет также и малейшего понятия, что общего у него было с Карвелом, – доказывал Питт.

Фарнсуорт закусил губу, потом выпалил:

– Шантаж. Вот единственно правильный ответ. По какой-то причине он оказался в парке и стал свидетелем одного из убийств. Я все еще думаю, что убийцей был Карвел. Идите к нему, Питт. Заставьте его сознаться и выложить всю правду. Если он виноват, вы сумеете добыть признание.

Но прежде чем Питт успел ответить, в дверь постучали, и, не ожидая разрешения, в кабинет вошел Телман.

– О, – сказал он удивленно, притворившись, что не знал о присутствии Фарнсуорта. – Извините, сэр. – Посмотрел на Питта. – Я подумал, что вы захотите это знать, мистер Питт… Мои люди установили местонахождение мистера Карвела во время обоих убийств.

– Да? – переспросил Томас, чувствуя, как душа уходит в пятки.

Фарнсуорт, не мигая, уставился на Телмана.

– И не нашли ничего, что подтверждало бы его присутствие на месте преступления, – ответил инспектор. – Ни в случае с капитаном Уинтропом, ни в случае с мистером Арледжем. И я не знаю, что теперь следует предпринять.

– Но у нас и так достаточно доказательств, – решительно заявил Фарнсуорт. – Арестуйте его за убийство кондуктора. Двое других в данном случае уже не представляют интереса для обвинения. И как только вы засадите его под замок, он расколется.

Питт хотел было поспорить, но Телман его опередил.

– Но нам ничего не известно относительно Йитса, сэр, – быстро вставил он, глядя на Фарнсуорта. – Карвел был во время преступления совсем в другом месте и способен это подтвердить.

– И что он говорит? – раздраженно спросил Фарнсуорт.

– Что был на концерте. Мы это сейчас проверяем, – ответил Телман с простодушным выражением лица. – Мы глупо будем выглядеть, если арестуем его, а потом найдется кто-то, кто подтвердит, что видел его в театре за пять миль от места преступления, и как раз в полночь.

– А в какое время был убит Йитс?

– Очевидно, между двенадцатью и половиной первого ночи, – ответил Питт.

– Очевидно? – взвился Фарнсуорт. – Насколько точно показание судебно-медицинской экспертизы? Ведь это могло случиться и позже. Возможно, даже на пару часов. А это значит, что у Карвела было достаточно времени, чтобы взять экипаж до Шепердс-буш! – Он торжествующе посмотрел сначала на Телмана, потом на Питта.

Инспектор ответил весьма непочтительным взглядом.

– Не похоже, сэр. Вряд ли бы Йитс слонялся на конечной остановке спустя два часа после прихода туда омнибуса. Нам известно, что он сразу же отправился домой, это сказал вожатый. А так как до дому ему было всего пятнадцать минут ходьбы, или около того, хорошим прогулочным шагом, то это весьма сильно сокращает промежуток времени, в который его убили.

Фарнсуорт поджал губы.

– Тогда вам лучше всего сейчас разыскать кого-нибудь, кто тоже был на концерте и видел там Карвела. Если он был там, то кто-то ведь должен был его видеть! Он хорошо известная в обществе фигура и не имеет привычки сидеть дома в одиночестве. Благие небеса, приятель, вы же сыщик! Должен же быть способ доказать, присутствовал он на месте преступления или нет. А что известно насчет антракта? Он подкреплялся в буфете? Ведь он с кем-то должен был перемолвиться. На концерты приходят для общения, а не только чтобы послушать музыку.

– Он говорит, что ни с кем не общался, – ответил Телман. – Это было вскоре после смерти Арледжа, и он был не состоянии с кем-либо разговаривать. Просто пришел послушать музыку, потому что у него с ней были связаны воспоминания. Он пришел молча – и так же ушел.

– Тогда арестуйте его, – ответил Фарнсуорт, – он тот самый человек, который нам нужен.

– А если окажется, что нам был нужен мистер Митчелл, сэр? – наивно спросил Телман. – Сдается, у него тоже были причины для убийства и он тоже не может доказать алиби. Его могла бы, конечно, подтвердить миссис Уинтроп, но ее показания в данном случае немногого стоят.

Фарнсуорт направился к выходу.

– Ладно, вам надо начать действовать, и как можно скорее. – Он сделал вид, что больше не замечает Телмана, и повернулся к Питту. – Или же вам придется уступить место тому, кто будет действовать более эффективно. Общество вправе ожидать таких, более эффективных мер. Министр внутренних дел проявляет личный интерес к событиям, и даже Ее Величество озабочена. Даю вам срок, Питт, до конца недели – не более того.

Как только он ушел, Томас с любопытством взглянул на Телмана. Тот притворился, что его все это мало трогает.

– Они, конечно, озабочены, – сказал он насмешливо, – только жаль, что у них нет каких-нибудь полезных предложений на сей счет. Черт меня побери, если я знаю, что тут еще можно сделать. У нас двое человек стараются выяснить все насчет этого проклятого кондуктора. Он такой ничем не примечательный тип, как десятки тысяч других, его свободно можно было спутать с кем-нибудь из них. Напыщенный, любящий указывать другим, что делать и как поступать, жил с женой, имел двух собак, разводил голубей, по пятницам выпивал кружку эля у «Фокс и Грейпс», плохо играл в домино, но был довольно сноровист в старом добром дартсе. Но почему кому-то понадобилось его убивать?

– Потому что он видел то, что ему не следовало видеть, – просто ответил Питт.

– Но он же был в омнибусе, когда убивали Уинтропа и Арледжа, – ответил, изнемогая от неизвестности, Телман. – И омнибус не проходит поблизости от парка. И даже если Арледж был убит где-нибудь в другом месте, то мы точно знаем, где убили Уинтропа.

– Тогда надо послать кого-нибудь поискать место, где убили Арледжа, – без особой надежды сказал Питт. – Надо обыскать все окрестности, прилегающие к дому Карвела. И подумайте, нет ли какого-нибудь предлога навестить Митчелла и обыскать заодно и его дом.

– Да, сэр. А вы что собираетесь делать? – И на этот раз вопрос был задан без обычного нахальства.

– А я собираюсь присутствовать на заупокойной службе по мистеру Арледжу.

Еще не было девяти, а Питт и Телман уже стояли у входной двери дома на Грин-стрит. Томас нажал на звонок, но открыли дверь не сразу.

– Да, сэр? – Лакей со спутанными светлыми волосами встревоженно оглядел их.

– Я желал бы говорить с мистером Карвелом, если не возражаете, – ответил Питт, но то была не просьба, а приказ.

Лакей очень удивился.

– Извините, сэр, но я не уверен, что мистер Карвел уже встал, – сказал он извиняющимся тоном. – Вы не могли бы прийти еще раз, около десяти часов?

Телман хотел было ответить, но Питт его перебил:

– Боюсь, дело не терпит отлагательства. Это в высшей степени важное дело. Не скажете ли мистеру Карвелу, что суперинтендант Питт и инспектор Телман прибыли сюда и требуют немедленно принять их?

Лакей побледнел. Он открыл было рот, словно что-то хотел ответить, но передумал и повернулся, но, уходя, забыл попросить их подождать или провести в более удобное, чем холл, место ожидания.

Через несколько минут появился Карвел в халате и со взлохмаченными волосами. Он был бледен и напуган.

– Что случилось, суперинтендант? – спросил он Питта, не обращая внимания на Телмана. – Что-нибудь плохое? Что привело вас ко мне в этот час?

Питт снова почувствовал, как ему не хочется начинать все это сначала, и ощутил уже знакомую жалость к этому человеку.

– Извините, мистер Карвел, но мы обязаны сейчас обыскать ваш дом и опросить слуг. Я понимаю, что это причиняет вам неудобство, но это необходимо.

– Но почему? – сказал теперь уже очень сильно встревоженный Карвел, нервно сжимая и разжимая ладони и побледнев, как смерть. – Что случилось? Ради бога, скажите, что произошло? Что?.. Опять… еще один?

– Да. Ваш дворецкий, Элберт Скарборо. – Питту пришлось выступить вперед и поддержать Карвела, потому что тот пошатнулся. Он подхватил его под локоть и повел к прекрасной дубовой скамье позади. – Вам лучше сесть, – и повернулся к беспомощно стоящему рядом слуге. – Принеси хозяину стаканчик бренди, – приказал он. А так как юнец не двигался с места, прикрикнул: – Пошевеливайся!

– Да-да, сэр, – и несчастный выбежал из холла и позвал дрожащим голосом экономку.

Питт взглянул на Телмана.

– Идите и начинайте обыск.

Инспектор, казалось, только и ожидал приказа. Он быстро направился в дом с мрачным выражением лица.

Питт посмотрел на Карвела, у которого вид был такой, будто он сейчас лишится чувств.

– Вы думаете, это сделал я? – хрипло спросил он. – Я вижу по вашему лицу, суперинтендант, что вы думаете именно так. Но почему? Почему, ради всего святого, я должен был убивать моего дворецкого?

– Боюсь, что ответ на этот вопрос, к сожалению, очевиден, сэр. Он был очень хорошо осведомлен о вашей связи с мистером Арледжем и о вашей возможной причастности к его смерти. А если так, вы должны были очень хорошо чувствовать необходимость избавиться от него во имя вашей собственной безопасности.

Карвел попытался что-то сказать и не мог. Он долго и пристально смотрел на Питта, а затем совершенно безнадежно обхватил голову руками. Это были ужасные для него минуты.

Томас почувствовал себя грубым животным. В ушах бубнил голос Телмана, он снова слышал, как тот насмехается над его щепетильностью, он снова слышал упреки Фарнсуорта в том, что он, Питт, ведет себя безответственно, не исполняя свой прямой долг перед вышестоящим начальством, которое ему доверяет и повысило в должности, и перед подчиненными, от которых он сам ожидает послушания, но прежде всего перед обществом. Оно имеет право надеяться на то, что полиция не жалеет усилий ради его безопасности и что он должен пренебречь ради долга своими личными симпатиями и антипатиями, своими личными понятиями о совести и жалости. Он сознательно пошел на эту службу, со всеми ее почестями и преимуществами. И не исполнять свой долг, делать меньше, чем от него требуется, – это предательство.

Суперинтендант взглянул на жалкую фигуру Карвела. Что же случилось? Какие бурные чувства тот должен был испытывать, чтобы убить человека, которого так любил? Это могло произойти, если его отвергли; или потому, что связь естественно сошла на нет, или Арледж нашел кого-то другого.

Но почему сначала погиб Уинтроп? Возможно ли, что он был этим другим?

Каким-то образом обо всем этом узнал кондуктор омнибуса, не в ту роковую ночь, а в другое время. Ну и конечно, высокомерно-насмешливый Скарборо тоже все знал. Томас попытался представить себе сцену: вот дворецкий выкладывает хозяину, что знает все, при этом стоит очень прямо и напыщенно, со своими великолепными икрами в шелковых чулках, сияющими пуговицами и тесьмой, и высокомерно кривит рот. И он, конечно, совсем не догадывался, что хозяин убьет и его тоже.

Но это же глупо. Ведь хозяин к тому времени убил уже троих. Как мог Скарборо быть настолько слеп и доверчив и не обращать внимания на человека, которому он угрожает и который уже трижды убийца? Почему не оказал ему никакого сопротивления? Ведь Скарборо был в два раза массивнее Карвела и на несколько дюймов выше. И любую схватку один на один выиграл бы с легкостью. Надо будет спросить у экспертов, есть ли еще какие-нибудь раны у Скарборо на теле. Может быть, его ударили ножом прямо в сердце или что-нибудь в этом роде…

Телман уже начал обыск. Начнет ли он с опроса или осмотрит сначала дом в поисках того места, где совершено убийство? Или, может быть, разыскивает сейчас какую-нибудь повозку, в которой Карвел перевез бездыханное тело в парк? Или нашел орудие убийства? Очевидно, у Карвела оно было где-то спрятано с самого начала. Смертоносное оружие. Был ли он настолько уверен, что хорошо спрятал его и его никогда не найдут там, где он его спрятал? А если найдут, то все равно на него не подумают?

– Мистер Карвел?

Тот не шелохнулся.

– Мистер Карвел?

– Да?

– Когда в последний раз вы видели Скарборо живым?

– Не знаю. – Карвел поднял голову. – Возможно, за обедом… Вы должны спросить об этом у слуг, они могли видеть его позднее, чем я.

– Это он запирал входную дверь вчера вечером?

– Я действительно ничего не знаю, суперинтендант. Вчера была заупокойная служба по Эйдану. Вы думаете, я сильно беспокоился о том, кто запрет дверь? Да, по мне, она могла быть и совсем не заперта.

– А как долго Скарборо состоял у вас на службе?

– Пять лет… нет, шесть.

– Вы были им довольны?

Карвел задумался.

– Свои обязанности он выполнял хорошо, если это вас интересует. А если вы хотите знать, нравился ли он мне как человек, то нет, не нравился. У него было много недостатков. Но он отлично управлял хозяйством. – Карвел рассеянно уставился на Питта. – У меня никогда не было никаких проблем в этом отношении. Еда подавалась точно в назначенный срок, всегда хорошо приготовленная, и счета были в полном порядке. Если и бывали какие-то неприятности в доме, то я о них ничего не знал. У меня есть друзья, которые постоянно жалуются на тот или другой аспект ведения хозяйства. Но мне никогда не давали повода для жалоб. А если он иногда насмешливо скалил зубы, то я не придавал этому значения. – На губах у него показалась легкая насмешливая улыбка, словно он смеялся над самим собой. – И еще он прекрасно устраивал приемы. Всегда точно учитывал, сколько и каких гостей будет на обеде или приеме, и мне ни о чем не приходилось заботиться самому.

Наверху по лестничной площадке прошла горничная, но Карвел ее, по-видимому, не заметил, а также не обратил внимания и на звуки, которые раздавались из-за обитой зеленым сукном двери в конце холла.

– Мне просто достаточно было сказать: «Скарборо, в следующий вторник вечером я хочу пригласить к обеду десять человек. Проследите за этим». И он все исполнял и обеспечивал изысканное меню по вполне разумной цене. В случае необходимости он нанимал дополнительный штат обслуги, и это всегда были почтительные, усердные и честные люди. Да, он был чертовски высокомерен, зато хорошо справлялся со своим делом, и я ему все прощал. Не знаю, удастся ли мне найти ему хорошую замену.

Питт на это ничего не ответил.

Карвел внезапно осекся и рассмеялся сдавленным смешком, который перешел во всхлип.

– Но, возможно, меня повесят, и, значит, мне не о чем будет беспокоиться.

– Это вы убили Скарборо? – тихо спросил Питт.

– Нет, я не убивал его, – совершенно спокойно ответил Карвел. – И прежде чем вы спросите об этом, отвечаю: не имею ни малейшего понятия, кто бы мог это сделать и почему.

У него был жалкий, несчастный, потрясенный вид. Томас допрашивал его еще минут десять, но не узнал ничего такого, что помогло бы понять Карвела получше. Он оставил его понуро сидящим в холле и пошел к Телману.

Он нашел инспектора в комнате для слуг. По сравнению с холлом это было помещение поменьше, но очень удобно обставленное, и здесь приятно пахло лавандой и восковой мастикой. Запах готовящегося завтрака заставил Питта вдруг почувствовать, как он голоден.

Бледнолицый лакей быстро вскочил и стал по стойке «смирно». Горничная из верхних комнат плакала, в руке у нее была тряпка для пыли, а к стене она прислонила щетку. Экономка сидела, вытянувшись в кресле с деревянной спинкой, с ключами у пояса, с чернилами на пальцах – очевидно, она занималась счетами; лицо у нее было такое, словно на тарелке перед ней лежало нечто неприличное. Служанка из посудной и кухарка отсутствовали. Кухонная девушка, с черным пятном сажи на рукаве, стояла перед Телманом вся в слезах, но лицо ее выражало упрямство.

Инспектор оглянулся на шефа. По-видимому, опрос этой служанки не дал ничего интересного.

– Что вы узнали? – спросил тихо Питт.

Телман подошел к нему.

– Очень мало, – ответил он с некоторым удивлением. – После приема весь штат прислуги бо́льшую часть дня был занят наведением порядка. Наемным лакеям и горничным заплатили и отпустили их. Одну из горничных уволили без жалованья несколько раньше – за какое-то нарушение дисциплины. Точно никто как будто не знает, за что именно. Карвел во второй половине дня был вне дома, слуги не знают где, но лакей думает, что он просто хотел побыть в одиночестве, потому что по-своему очень горюет.

– Горюет? – быстро переспросил Томас.

Телман непонимающе взглянул на него.

– А лакей знает, что у Карвела было глубокое чувство к Арледжу? – очень тихо, но довольно резко спросил Питт.

Инспектор покачал головой.

– Нет, не думаю. Просто лакей считает смерть очень печальным событием, требующим много душевных сил, чтобы оправиться от горя.

– О! А что насчет Скарборо?

– Он провел вторую половину дня у себя в небольшой комнате при кухне, где хранятся серебро и фарфор, а потом проверял наличие вина в подвале, – ответил Телман, отводя Питта подальше от слуг, которые с любопытством глазели на них. – Обед был очень легким, главным образом – холодные блюда. Потом Карвел сидел в библиотеке и читал; спать отправился рано. Штат был освобожден от обязанностей примерно в восемь вечера. Скарборо заперся у себя около десяти, и больше его никто не видел. – Лицо Телмана дышало неколебимой уверенностью, глубоко посаженные темные глаза смотрели в одну точку, рот сжался в жесткую линию. – Никто не звонил в дверь, иначе слуги услышали бы. Раздавались звонки только в кухне, вот здесь. – Он повернулся и показал на панель с колокольчиками, около каждого было написано название комнаты. Входная дверь отсюда была едва видна.

– И надо полагать, никто к ним не вламывался? – сказал Питт, скорее утверждая, чем спрашивая.

– Нет, сэр, ничего подобного. Все окна и двери были заперты… – Тут Телман замолчал.

– Да? – отрывисто спросил Питт. – За исключением?

Инспектор скорчил недовольную мину.

– За исключением французского окна в столовой. Горничная сказала, что, как ей кажется, оно было не заперто, когда она выходила туда сегодня утром. Закрыто, но не заперто. И, возможно, Карвел выходил именно этим путем, а вернувшись, забыл закрыть его на шпингалет.

– Но ведь любой мог выходить этим путем, а потом забыть запереть. Вполне можно представить, что это мог быть и Скарборо. Вышел через него, живой, причем совершенно добровольно…

На лице Телмана выразилось недоверие и даже презрение – он презирал Питта за нерешительность.

– А для чего? – спросил он с явной насмешкой. – И не говорите мне, что дворецкий вышел в парк, чтобы подцепить женщину. Я полагаю, мы отказались от мысли, что все это дело имеет какое-то отношение к проституткам. Такое казалось мне глупостью еще тогда, когда об этом говорил помощник комиссара. Нет, это не сумасшедший, обуреваемый безумной похотью, а убийца в здравом уме. Ему изменил любимый человек, и он решил отомстить ему, а потом стал убивать всех и каждого, кто знал о его связи и мог его выдать.

Питт промолчал.

– Вы все еще, наверное, не оставили мысли насчет Митчелла? Напрасно. Это просто нелепо. Возможно, у него была причина убить Уинтропа, но не других, и уж конечно, ему незачем было убивать дворецкого. Ну что общего могло быть между Митчеллом и дворецким Карвела?

– Единственной причиной, чтобы убить Скарборо, могло послужить то, что он о чем-то знал, – ответил Питт. – Но нет, все это не имеет ни малейшего отношения к Митчеллу.

– Так, значит, вы арестуете Карвела?

– А вы обыскали дом?

– Ну, конечно, еще нет. Я заглянул в рабочее помещение Скарборо и поднялся наверх в его комнату. И ничего там не нашел. Впрочем, я ничего и не ожидал найти.

– А бумаги?

– Бумаги? – удивился Телман. – Какие?

– Запись расходов. Если он шантажировал Карвела, то в каких-то записях это должно было отразиться.

– Шантажировал из-за Арледжа? Может быть, он только раз и попытался это сделать, и с ним расплатились сегодня ночью.

– Но зачем же ему было столько ждать? Прошло уже несколько дней, как убили Арледжа.

– Я ничего не нашел, но у меня не было времени перечитывать все письма и осматривать вещи. Я допросил кухарку, осмотрел ее тесак для мяса; поискал в сарае, нет ли где топора. Там ничего не оказалось. Они покупают уже готовые дрова, распиленные и поколотые.

– А что собой представляет тесак?

– Не могу сказать, – самой интонацией Телман отвергал возможность его использования в качестве орудия убийства. – Кухарка отвечала, что он всегда на месте; так оно было и при обыске. При этом она стала совершенно неописуемого цвета, но, как мне кажется, не врала. По-видимому, очень хорошо вышколенная женщина – не кричала и не ругалась. Понимающая особа, – он пожал плечами. – Не знаю, что Карвел сделал с орудием убийства. Надеюсь, мы его отыщем, когда нагоним сюда побольше наших людей. Вот мое мнение, сэр: Карвел расколется, когда мы засадим его в тюрьму и он поймет, что больше ни к чему темнить и увиливать от ответа. Он запаникует и выдаст недостающую информацию.

– Возможно, – сказал Питт. Но сам он в это не верил, что явно сказалось в тоне ответа.

Телман надулся. Он был по горло сыт колебаниями шефа и не желал больше скрывать своего неудовольствия.

– Нет никакой причины не арестовать его сейчас же! Мы не знаем всех подробностей, но это только вопрос времени. Если мы даже не сможем уличить его в убийстве кондуктора, то имеем основания притянуть его к ответу за Арледжа и Скарборо. – Он повернулся и отступил на шаг. – Послать за нашей перевозкой или мы наймем экипаж? Думается, хлопот с ним не будет, не тот человек.

– Да, – неохотно ответил Томас. – Отвезем в экипаже.

Он уже хотел было просить не причинять Карвелу лишних неприятностей, унижающих достоинство, но вдруг подумал, как это будет глупо с его стороны и как это повлияет на поведение Телмана.

– Так вы что, не идете со мной? – спросил удивленно Телман, уже готовый съехидничать по этому поводу.

– Я сам арестую его, – ответил Питт, – а вы отвезете его в участок. Я хочу еще побыть здесь и посмотреть, не найдется ли чего из улик.

Карвел не удивился, когда они вернулись. Он все еще сидел в холле, там, где его оставили, бледный и ослабевший. Поднял голову, заслышав шаги Питта. Он ничего не сказал, но в глазах его стоял немой вопрос.

– Джером Карвел… – Томас ненавидел сам звук своего голоса, когда произнес столь знакомое обращение. Абсолютная его официальность и перемена интонации помешали Карвелу сказать, что он хотел. На лице его появилось тупое, испуганное выражение. Все его страхи воплотились в действительность. – Я арестую вас за убийство Элберта Скарборо.

– Но я его не убивал, – тихо и безнадежно ответил Карвел, встал, вытянул вперед руки и взглянул на суперинтенданта. – И никого не убивал.

На это Питту нечего было ответить. Он хотел бы ему верить – и какая-то крохотная часть его существа верила, – но больше нельзя было не обращать внимания на очевидное.

– Инспектор Телман отвезет вас в участок. Наручники не потребуются.

– Спасибо, – ответил Карвел едва слышно и, покорно сгорбившись и побледнев как полотно, пошел с Телманом по холлу к выходу. Он не делал никаких попыток бежать, тем более освободиться от крепкой хватки инспектора. Вся живость жизни, даже сама жизнь как будто оставила его, и казалось, что он воспринимает удар судьбы как нечто долгожданное и неизбежное.

Питт поднялся наверх в комнату дворецкого и тщательно, педантично, шаг за шагом ее обыскал. Он не нашел ничего нового, кроме того, о чем уже рассказал Телман. Опять сошел вниз и осмотрел дом, парадные комнаты и помещение для слуг, рабочую комнату дворецкого, гостиную экономки, кухню, прачечную, посудную и туалет – и не нашел ничего интересного. Наконец он вышел в конюшню к стойлам, где, по словам лакея, Карвел держал лошадь, – у него была легкая двухместная коляска, которой он иногда пользовался для прогулок летним днем, и делал это умело и с удовольствием. За лошадью смотрел мальчик, следящий за обувью, который радовался любому предлогу, чтобы улизнуть из дому, тем более что в доме было не так уж много обуви, чтобы он торчал там целый день. Мальчишка также помогал садовнику в свободное время, но зимой, когда требовалось больше усилий для чистки обуви и ухаживания за лошадью, его оставалось не так уж много.

– Да, сэр? – спросил он с очень деловым видом, когда Питт обратился к нему. Широкое и добродушное лицо мальчишки было очень озабочено.

– Можно посмотреть стойло и каретный сарай? – спросил Питт, хотя такой вопрос был просто данью формальной вежливости. Он бы не принял отказ.

– Да, сэр, если пожелаете, – удивился мальчик. – Но у меня ничего не украли, все на месте, сэр. Вон там коляска и вся упряжь, всё здесь.

– Тем не менее я хотел бы взглянуть.

Питт прошел мимо него к двери конюшни. Давно он не имел дела с лошадьми. Тепло, исходящее от животного, вымощенный булыжником двор, острый запах кожи и смеси для чистки упряжи – все вызвало воспоминания о давних днях там, в усадьбе, где он вырос, о конюшне и подсобных помещениях, о сеновале. Томас вспомнил ощущение от поездки на оседланной лошади, ее силу и стремительность и как он соотносил эту стремительность со своей направляющей волей; искусство и радость слияния с животным в одно летящее по полю существо. А затем, когда он скреб и чистил лошадь и отводил ее в стойло, как болели все мышцы и он чувствовал особый душевный подъем, а потом на душу нисходил покой… Как давно это было! Да, его сейчас поняла бы Далси Арледж, с ее любовью к лошадям, и долгой охоте с гончими, и к этой мышечной усталости до изнеможения, когда боль – наполовину удовольствие.

Томас рассеянно потрепал лошадь по шее. Мальчик следовал по пятам.

– А ты ее чистил сегодня? – спросил Питт, поглядев на копыта и увидев пятна грязи, а также несколько сухих травинок на бабках.

– Нет, сэр, потому что мистер Скарборо исчез, и никто не знает, что приключилось, и вся кухня ходуном ходит.

– Но вчера вечером ты коня чистил?

– О, сэр, это верняк. Сиял, как новый пенсовик, это уж точно. У него такая здоровски хорошая шкура, сэр. Правда, Сэм? – спросил он, дружески похлопывая коня по щеке и получив в ответ нежное пофыркивание.

Питт указал на грязь.

– Нет, грязи вчера не было, – сказал негодующе мальчик. – А! – Он побледнел и вытаращил глаза. – Вы считаете, что кто-то на нем ездил? Ночью, стало быть, да?

– Похоже на то, – ответил Томас, осматривая пол конюшни, чтобы удостовериться, не видно ли следов грязи от копыт. Но пол был безукоризненно чист – сапожный мальчик обязанности грума исполнял прилежно. – Давай осмотрим коляску.

Томас повернул к каретному сараю. Мальчик теперь едва не наступал ему на пятки.

Питт распахнул дверь сарая и увидел на возвышении щегольскую коляску со сверкающими на солнечном свету металлическими деталями. Краска так и блестела новизной. Суперинтендант повернулся к груму.

– Посмотри внимательно. Взгляни на упряжь. Все так, как ты оставил в последний раз?

Последовало долгое молчание, пока мальчик тщательно все оглядывал – каждый кусочек кожи и металла, ни к чему не притрагиваясь. Наконец он глубоко вздохнул и обернулся к нему.

– Не могу сказать наверняка, сэр. Вроде все как было, но я не уверен насчет поводьев. Упряжь висела на вон том крючке, но мне кажется, что мундштук с цепочкой перевернут. Но, конечно, поклясться, что так и было, не могу.

Ничего не ответив, Питт заглянул внутрь коляски. Все чисто, все блестит, дверцы закрыты, на сиденьях ничего.

– Ее брали, сэр? – спросил мальчик прямо из-за спины.

– Насколько я могу видеть, нет, – ответил Питт, сам не понимая, разочарован он этим или, наоборот, чувствует облегчение.

Томас отпер дверцу и открыл ее. Она широко распахнулась на хорошо смазанных петлях. Он взглянул на ступеньку и увидел нитку ткани, запутавшуюся вокруг винта, на котором держалась подножка. Питт нагнулся, ухватил ее и очень легонько потянул к себе. Затем поднял, чтобы осмотреть на свету. Она была длинная, почти бесцветная и свивалась кольцами.

– Чего достали? – спросил мальчик, во все глаза глядя на руку полицейского.

– Еще не знаю, – ответил Томас, но это была неправда. Он почти не сомневался, что это нитка из шелковых ливрейных чулок. – Спасибо, – сказал он, – посмотрю, нет ли здесь еще чего-нибудь. А мистер Скарборо пользовался коляской, не знаешь?

– Нет, сэр. Мистер Скарборо всегда оставался дома, сэр, мистер Карвел сам ею правил, а если кого посылал с поручениями, то это был я.

– А ты носишь какую-нибудь ливрею?

Лицо мальчика расплылось в широкой усмешке.

– Кто, я? Нет, сэр. Мистер Скарборо с ума бы сошел, если бы я такое захотел. И быстро сбил бы с меня нахальство, это уж точно.

– А чулки ты надевал когда-нибудь, шелковые?

– Нет! А зачем? – Мальчишка снова взглянул на нитку в руке Питта и сразу стал серьезен. – А это от чьих-то чулок?

– Возможно.

Питт предпочел бы, чтобы тот ничего не понял, но теперь было уже поздно и от вопросов не убережешься. Да если бы Скарборо и сам пользовался коляской, это все равно ничего не доказывает. Томас завернул нитку в бумажку и убрал ее во внутренний карман. Не надеясь, что мальчишка не разболтает о нитке всем домочадцам, он все же попросил его не делать этого.

– О нет, сэр, – ответил мальчик торжественно, отступив на шаг и внимательно наблюдая за тем, как Питт тщательно обыскивает снова коляску, а потом сарай, прежде чем прекратить поиски. Вид у сыщика был почему-то усталый, словно из него выжали все силы.

День выборов выдался ветреным, со внезапно налетевшими ливнями и ярким солнцем вперемежку. Сразу после завтрака Джек ушел, и Эмили тоже не могла оставаться дома; она была вся как на иголках, хотя и знала, что мало чем может быть полезна Джеку и что сейчас ему недостаточно даже ее моральной поддержки.

Найджел Эттли тоже рано приехал. Он уверенно улыбался, болтал с друзьями и соратниками, но если бы кто пригляделся к нему повнимательнее, то заметил бы, что он уже не так самонадеян и заносчив, как прежде, и время от времени во взгляде его проскальзывает тревога.

Немногие мужчины, в то время удостоенные права голосовать, входили в помещение избирательного участка и опускали бюллетени. Потом выходили, не глядя по сторонам, и спешили прочь.

Медленно прошло утро. Эмили сновала вместе с Джеком то туда, то сюда и старалась придумать, что бы сказать ему такое подбодряющее, но не слишком, чтобы не дарить ему ложную надежду. И все же, наблюдая за посетителями участка, прислушиваясь к обрывкам разговоров, она, вопреки самой себе, не могла иногда не ощущать всплеска этой надежды.

В такой игре можно было или все выиграть, или все потерять. Завтра утром Джек или станет членом парламента – перед ним откроются большие возможности, на него будет возложена огромная ответственность, ему придется очень много работать, и он получит шанс прославиться, – или же окажется в стане побежденных, без положения, без службы, без профессии. А в парламенте будет сидеть Эттли, улыбающийся, самоуверенный победитель. И ей придется утешать Джека, вновь помогать поверить в себя и снова на что-то надеяться, а самой отдаться какому-то другому важному делу.

В начале третьего Эмили была уже вымотана до бесчувствия, а еще надо было пережить долгий день и вечер. К пяти она начала уже верить, что Джек действительно может выиграть. Она почувствовала необычайный подъем, но затем опять впала в отчаяние.

К тому времени, как участок закрылся, Эмили была в полном изнеможении; волосы выбились из прически, платье утратило свежий вид, и еще никогда в жизни она так не стирала ног. Они с Джеком ехали домой в двухместной коляске. Ехали молча, тесно прижавшись друг к другу. Они не знали, о чем говорить теперь, когда битва окончена и остается ждать, не зная, что они обретут – победу или поражение.

Дома, поздно вечером, они поужинали, но были слишком напряжены, чтобы есть с аппетитом. Эмили потом не могла сказать, что ела; припомнила только, что на тарелке вроде розовел лосось, но в каком он был виде – отварной или копченый, – этого она сказать не смогла бы. Эмили все время поглядывала на часы, стоявшие на камине, и думала, когда наконец они кончат отсчитывать оставшиеся часы и все станет известно.

– Ты думаешь?.. – начала было она как раз в ту минуту, когда Джек тоже открыл рот.

– Извини, – ответил он поспешно. – А ты что хотела сказать?

– Ничего. Так, неважно. А ты?

– Ничего особенного, просто это может продлиться долго. И тебе незачем…

Эмили бросила на него ледяной взгляд.

– Ладно, все в порядке, – сказал Джек извиняющимся тоном. – Но я просто подумал…

– Ну и не говори. Это же просто смешно! Я, конечно, собираюсь ждать, пока не подсчитают все бюллетени и мы не узнаем…

Он встал из-за стола. Было четверть десятого.

– Хорошо, но давай тогда ждать в гостиной, где можно устроиться поудобнее.

Эмили согласно улыбнулась и пошла за ним в холл. Почти сразу, как они вышли из столовой, из арки под лестницей возник младший лакей Гарри, взлохмаченный и раскрасневшийся.

– Они все еще считают, сэр, – сказал он, запыхавшись. – Я только что из участка, но, наверное, они уже почти все подсчитали, и обе горки бумажек почти равные. Вы можете выиграть, сэр! Мистер Дженкинс говорит, что это будете вы!

– Спасибо, Гарри, – очень ровно ответил Джек. – Но я думаю, что Дженкинс говорит так больше из симпатии ко мне, нежели точно знает, как оно все на самом деле.

– Ой, нет, сэр, – ответил Гарри с необыкновенной уверенностью. – Все слуги тоже говорят, что вы будете первым. И что мистер Эттли не такой умный, как воображает. Кухарка говорит, что на этот раз он оплошал. И еще он неженатый, и миссис Эджес говорит, что богатые леди с дочерями очень бы хотели его заполучить в зятья и очень за ним гоняются в обществе, но поэтому ему нет такой веры, как женатому и семейному человеку, как… – Щеки у него покраснели от возбуждения и долгой речи, и он выпятил грудь.

– Спасибо, – серьезно сказал Джек. – Надеюсь, ты не очень будешь разочарован, если я проиграю?

– О нет, сэр, – сказал жизнерадостно Гарри. – Но вы выиграете!

С этими словами повернулся и вышел в дверь, обитую зеленым сукном, в помещение для слуг.

– О господи! – вздохнул Джек и снова направился к гостиной. – Они так огорчатся.

– Мы все огорчимся, – согласилась Эмили, проходя в открытую для нее дверь. – Но вряд ли стоит за что-то бороться, если тебе безразлично, выиграешь или проиграешь.

Он затворил дверь, и они сели рядом и пытались придумать, о чем бы еще поговорить, а минуты шли, и часовая стрелка на позолоченном циферблате подползла к десяти, а потом к одиннадцати.

Время наступило позднее, и уже должен быть известен результат. Они почти не пытались разговаривать, лишь время от времени обменивались отрывистыми, случайными фразами.

Наконец в двадцать минут двенадцатого распахнулась дверь гостиной, и на пороге возник Дженкинс с горящим лицом и, запинаясь и захлебываясь от несвойственного ему наплыва чувств, произнес:

– С-сэр мистер Рэдли! Опять пересчитывают, сэр! И уже почти кончили. Экипаж готов, и Джеймс от-отвезет вас в участок. Мэм…

Джек вскочил и двинулся вперед, даже не подумав помочь Эмили встать, но та тоже уже вскочила. От волнения ноги у нее ослабли, но она следовала за ним почти по пятам.

– Спасибо, – ответил Джек с гораздо меньшим спокойствием, чем хотелось бы. – Да, спасибо. Мы едем. – Он протянул руку Эмили и поспешил к выходу, даже не побеспокоившись надеть пальто.

Они ехали молча, наклонившись вперед, словно могли что-то увидеть впереди, но ничего не видели, кроме проблеска уличных фонарей и мелькающих огоньков на каретах, поспешающих вперед, в эту самую неспокойную в городе ночь.

С бьющимися сердцами они вышли из кареты и поднялись в помещение избирательного участка, где все еще считали бюллетени. По крайней мере половина присутствующих сразу замолкла, в их сторону повернулись лица, затем послышались приглушенные голоса. Только считавшие остались в прежнем положении. Головы их низко склонились, пальцы бегали по пачкам листков, пересчитывая их, а перед ними все росли и росли два столбика бюллетеней.

– Это уже в третий раз! – прошипел какой-то низенький человек в страшном волнении.

Эмили так крепко схватила Джека за руку, что он сморгнул, но она не ослабляла пожатия.

В дальнем конце зала стоял, нахмурившись, Найджел Эттли. Лицо у него было бледное и тоже напряженное. Он все еще думал, что победит, но не ожидал, что это будет такая трудная победа. Его сторонники стояли небольшими тесными группками, чувствуя беспокойство, и время от времени посматривали на столы и бюллетени.

Сторонники Джека тоже сплотились. Раньше они, если говорить честно, не надеялись на победу, однако теперь эта надежда на глазах становилась все более осуществимой. Жребий брошен, и они вот-вот узнают приговор.

Эмили оглянулась и удивилась, как много здесь народу, и, переводя взгляд с одной группы на другую, вдруг увидела, как блестят в свете лампы серебристо-седые локоны в высокой прическе на гордо поднятой голове.

– Тетя Веспасия, – выдохнула Эмили удивленно и радостно. – Смотри, Джек! – Она вцепилась ему в рукав. – Здесь наша тетушка Веспасия!

Он удивленно обернулся и расплылся в широкой, восхищенной улыбке. Протолкавшись сквозь толпу, подошел к ней.

– Леди Веспасия! Как это замечательно, что вы приехали!

Она обернулась и окинула его спокойным, чуть-чуть насмешливым взглядом, но щеки у нее порозовели от возбуждения.

– Конечно, приехала! – воскликнула она наконец. – Неужели ты думал, что я пропущу такое событие?

– Но… уже поздно, – произнес он конфузливо, – и я могу… не выиграть.

– Конечно, можешь, – согласилась она. – Но в любом случае ты устроил ему настоящую, боевую схватку. Он долго будет помнить и эту борьбу, и победу. – И леди Камминг-Гульд немного вздернула подбородок, а в глазах ее сверкнул воинственный огонек.

Джек хотел было еще что-то сказать, когда вдруг в зале воцарилась абсолютная тишина, и все повернулись к поднявшемуся с места должностному лицу. Затем последовала душераздирающая пауза, пока он зачитывал преамбулу к заявлению, наслаждаясь драматизмом момента и своей властью над присутствующими. А затем объявил, что большинством в двенадцать голосов членом парламента, в соответствии с Конституцией, избран Джон Генри Огастес Рэдли.

Эмили даже взвизгнула от огромного облегчения.

Джек набрал воздуха в легкие и сделал глубокий выдох.

Найджел Эттли стоял, поджав губы, не веря своим ушам.

– Поздравляю, дорогой мой, – Веспасия повернулась к Джеку и очень нежно поцеловала его в щеку. – Ты отлично со всем справишься.

Джек покраснел от счастья, но был слишком взволнован, чтобы что-либо ответить.

Утром того же самого дня сразу после завтрака Шарлотта поехала к Эмили. Они сидели на террасе, попивая лимонад. Стоял теплый солнечный день, и было приятно оказаться на свежем воздухе; к тому же им хотелось, чтобы никто из слуг их случайно не подслушал. Положение было отчаянное. Надо было придумать план действий, которые должны оставаться в тайне. Джек не одобрил бы этих планов, он не мог одобрить их теперь, приступив к исполнению новых обязанностей. Но помимо того, что им очень хотелось узнать разгадку тайны, гораздо больше они желали помочь Питту и защитить его от несправедливости.

– Но каким же образом, ради всего святого, мы можем установить личность любовника? – обескураженно спросила Шарлотта, отпив глоток лимонада. – Мы же не можем ходить за ней по пятам.

– Это было бы бесполезно, – заметила Эмили. – А главное, потребовало бы много времени. Может пройти несколько дней, прежде чем они снова увидятся. Мы должны действовать гораздо быстрее.

– А если она с ним не встречается? – упавшим голосом спросила Шарлотта.

– Тогда мы должны заставить ее с ним встретиться, – решительно ответила Эмили. Неожиданная победа Джека на выборах придала ей веры в свои силы. – Надо послать ей письмо или что-нибудь в этом роде. Какое-нибудь приглашение, но она должна подумать, что оно от него.

– Но она же поймет, что это не его почерк, – заметила Шарлотта. – А кроме того, у влюбленных есть всегда свой способ связываться друг с другом, и они употребляют какое-нибудь особое, только им известное, ласкательное слово, нежное прозвище и тому подобное.

Эмили нахмурилась.

– Но даже, – продолжала Шарлотта, – даже если она и пошлет ответ, мы все равно не сможем узнать кому.

– Не спорь со мной, – раздраженно сказала Эмили. – Мы должны написать так, чтобы она к нему приехала, и тогда мы узнаем, кто он такой.

– И они также узнают, кто мы такие, – закончила Шарлотта, – и поймут, что происходит нечто подозрительное. И все будет выглядеть как самое вульгарное любопытство. Мы можем больше навредить, – она поставила стакан на стол. – И не забудь, что установить, кто он, – это только начало дела. Иметь поклонника – не преступление, а если ты при этом ведешь себя скромно, это и за грех не считается.

Эмили рассердилась.

– Ты хочешь решить загадку или нет?

Но Шарлотта даже не посчитала нужным ответить на вопрос.

– Не думаю, что Далси себя выдаст, – задумчиво сказала она, снова принимаясь за лимонад. Он был действительно отменного качества и очень освежал. – А он может.

– Но мы же не знаем, кто он, – отрезала Эмили. – И прежде чем узнаем, надо его выследить с ее помощью.

– Не уверена, что мы выбрали правильный путь.

Эмили сдвинула брови с очень сосредоточенным видом.

– У тебя есть идеи?

– Возможно. Давай представим, какими качествами должен обладать любовник Далси.

– Чтобы стать ее любовником? – Эмили с любопытством взглянула на сестру. – Во-первых, он должен быть настоящим мужчиной – это главное. Все остальное – дело вкуса.

– Ты все очень упрощаешь, – ответила едко Шарлотта. – Я хочу знать, что могло их заставить убить Эйдана Арледжа, а не то, когда они сошлись или сойдутся, и так далее. Большинство людей, которые становятся любовниками, мужей не убивают. Но почему же так случилось на этот раз и почему именно теперь?

Несколько минут Эмили сидела молча, аккуратно откусывая кусочек за кусочком от тянучки, потом ответила:

– Изменились обстоятельства – только это может что-то объяснить.

– Да, согласна, но изменилось что? – и Шарлотта тоже взяла тянучку.

– Кто-то уличил ее? Нет, они бы тогда убили узнавшего их тайну, если бы он или она стали их шантажировать. Может, об этом узнал муж и угрожал опозорить ее в глазах общества? Может быть, даже выгнать ее из дома за любовную связь?

– Когда у него самого была любовная связь с Джеромом Карвелом? Вряд ли!

– Она застала его с Джеромом Карвелом и в припадке отвращения убила, – предположила Эмили.

– Но Томас считает, что она ничего не знала о Карвеле, – ответила Шарлотта. – Она подозревала, что такая связь существует, но считала, что с женщиной, как считала бы каждая.

– Но Томас говорит, что она несчастная, скорбящая вдова, – Эмили состроила гримаску. – Он не знает, что у нее самой есть любовник.

Шарлотта промолчала. Ей не очень-то хотелось обсуждать отношение Питта к Далси.

– Я очень люблю Томаса, – продолжала Эмили, – но он не всегда хорошо разбирается в женщинах. Да и вообще, мужчин, разбирающихся в женской психологии, очень мало. Но как бы то ни было, что-то заставило их пойти на убийство. Может быть, любовник хотел уехать, потому что не мог жениться на ней, и она решила освободиться, чтобы навсегда оставить его при себе?

– А может, он собирался жениться на другой? – живо отозвалась Эмили; ее интерес к теме разговора все возрастал. – Но это автоматически сужает поле поисков. Не так уж много есть джентльменов того же возраста, что и Далси, не женатых и пользующихся хорошей репутацией.

– Ему вовсе необязательно быть того же возраста.

Впрочем, они не стали заострять на этом внимания.

– А ты думаешь, он действительно хотел уехать? – усомнилась Шарлотта.

– Ладно, оставим это. Если он мог быть для нее недосягаем, так, может, он стал вдруг очень доступен? Например, ей не было никакого смысла быть свободной раньше, потому что он тоже был несвободен, но внезапно он освободился, так что она приняла меры, чтобы тоже обрести свободу.

– А в этом что-то есть, – согласилась Шарлотта. – Да, это действительно звучит правдоподобно. Но, возможно, это человек, с которым она познакомилась совсем недавно?

– Вполне возможно. И этим человеком мог бы оказаться Барт Митчелл. Брат Мины Уинтроп.

– Мне кажется, Томас подозревает его в чем-то, но не в убийстве.

– А в чем?

– Это имеет отношение к Мине.

– Но какое Мина может иметь отношение к Арледжу?

Шарлотта объяснила то немногое, что знала. Однако Эмили отвергла ее объяснение.

– Это кто-нибудь вроде Лэндона Харлвуда, который недавно овдовел. Он неожиданно стал доступен в том смысле, которого не было раньше. И кроме того, он очень привлекателен, – заметила она живо. – Я бы не осудила никого из женщин, если бы они немного им увлеклись. Могу представить, что та, которой он отдаст предпочтение, весьма легко может потерять равновесие духа.

– И по этой причине обезглавить мужа и отвезти тело в парк… Нет, это довольно серьезная потеря равновесия, – скептически ответила Шарлотта. Но она тоже оживилась, и Эмили это заметила.

– И он точно соответствует всем требованиям, которые мы предъявляем к поклоннику Далси, правда? – Она подалась вперед, облокотившись об узорный железный столик.

– Да, – сказала Шарлотта, с каждой минутой убеждаясь в своей правоте. – Да, он кажется очень подходящим кандидатом на роль любовника. Но им могут быть и другие. Трудность в том, чтобы определить, который из них.

– Зачем? – удивилась Эмили. – Неужели ты не понимаешь, что мы на верном пути?

– Я, конечно, понимаю. Но все же это надо доказать. И потом установить, он ли убил Эйдана Арледжа и знала ли об этом Далси.

– О, – выдохнула Эмили. – Это очень интересно! Но как бы все это узнать? Тем более что Томас, очевидно, не мог бы…

– Он никогда не принимал в расчет Далси, – сказала Шарлотта, закусив губу и опять чувствуя некое угрызение совести.

– Но может быть, она даже не знает, что ее поклонник совершил убийство из-за любви к ней?

Шарлотта, прищурившись, взглянула на сестру.

– Да, очевидно, так, – согласилась Эмили, – она вовсе не настолько наивна. Извини. Что будем делать?

– Мы должны убедиться в этом, – ответила Шарлотта столько же себе, сколько и Эмили. И задумалась на минуту. – Мы должны спровоцировать реакцию, – сказала она наконец.

– Чью? Далси? Но к чему? Она же его не выдаст.

– Нет, не Далси, а его!

– Но мы же не знаем, кто он. Это не обязательно Лэндон Харлвуд. Это может быть также Барт Митчелл или множество других.

– Ну что ж, давай начнем с Барта Митчелла и Лэндона Харлвуда. – Шарлотта прикусила губу. – Хотя должна сказать, я просто ума не приложу, как за это взяться.

Эмили немного подумала, потом просияла улыбкой.

– А я знаю. Очевидно, их связь тайная, и если это имеет хоть какое-то отношение к смерти Эйдана Арледжа, они будут стараться по-прежнему хранить все в тайне еще некоторое время. И обнародуют тайну, создав впечатление, что влюбились друг в друга после того, как она овдовела. И если бы ты или я где-нибудь в обществе встретились с ними, так что встреча выглядела бы совершенно случайной, – она нетерпеливо наклонилась к сестре, – и кто-нибудь сделал замечание с таким видом, будто все знает, тогда бы они очень взволновались, а мы бы сразу определили, кто этот таинственный любовник.

Шарлотта хотела возразить, сказать, что она не может, не способна на такие трюки, но промолчала, вспомнив, какое отчаянное у Томаса положение, что его уволили, а это означает потерю нового дома, и надо будет обо всем рассказать маме, и будет злорадствовать бабушка. Однако прежде всего ее беспокоило, что муж очень тяжело все это переживает.

– Да, – сказала она, хотя не имела ни малейшего представления, как справиться с задачей. – Да, мысль прекрасная, и надо начинать немедленно. Я возьмусь за Барта Митчелла, потому что могу навестить Мину. А ты берись за мистера Харлвуда. – Шарлотта встала. – Не имею представления, как ты его найдешь, но это твое дело.

Быстро обняв Эмили и не желая слышать ее возражений или отговорок, она скользнула во французские двери, прошла в коридор и оказалась на улице.