Жили-были на свете две девочки, Аня и Маня. Чёрненькая и беленькая. Аня Зайцева и Маня Уткина.

Они ходили в один и тот же детский сад, их кроватки стояли рядом и шкафчики тоже рядом, только у Ани — с вишенками, а у Мани — с лягушонком. Аня и Маня очень дружили и часто ходили друг к другу в гости. И все-таки очень разные были эти девочки!

У Ани — коричневые прямые волосы и чёрные глаза. Про эти глаза Маня говорит, что они тёмно-чёрные. А у самой Мани глаза серые, большие и круглые — не глаза, а колёса! И волосы у Мани светлые и кудрявые, как у барашка.

Аня — тоненькая и высокая. Маня — тоненькая и маленькая, ростом Ане чуть повыше плеча. Аня до дверного звонка достаёт, а Маня — нет, и очень ей это обидно, потому что она любит звонить сама. Иногда Аня возьмёт её на руки и подержит, пока та кнопку нажмёт.

Жмёт Маня долго, усердно, а из квартиры уже бегут отворять:

— Что за трезвон? Ах, да это опять Маня! Вот озорница!

Аня говорит:

— Это я её держала.

Маня бойкая, а Аня, наоборот, застенчивая. Очень боится ошибку сделать или что-нибудь не так сказать. Иногда ошибётся, от смущения залезет под стол и сидит там на перекладине.

— Вовсе она не застенчивая, а подстольчивая, — говорит Маня. — Она же не за стенкой прячется, а под столом.

В детском саду Ане под столом сидеть не разрешают. Да там и перекладины нет.

У них в пятой группе две воспитательницы: Зинаида Петровна и Наталья Ивановна. Зинаида Петровна — толстая и строгая, а Наталья Ивановна — тонкая и весёлая, бегает, прыгает вместе с ребятами, даже через скакалку скачет. Она позволяет ребятам называть себя Наташей, если, конечно, заведующая не слышит.

Аня больше любит Зинаиду Петровну, а Маня — Наталью Ивановну.

Аня потому любит Зинаиду Петровну, что ей можно без конца вопросы задавать, и она на это не сердится.

— Зинаида Петровна, — спрашивает Аня, — а бывает человек в сто метров высотой?

— Нет, не бывает.

— А в девяносто девять?

— Тоже не бывает. Если ты будешь сбавлять по метру, очень долго придется спрашивать, учти.

— А в два метра?

— Ну, в два метра бывает.

— А в два с половиной?

— Бывает, но очень редко.

— Ну, а в три? — не унимается Аня.

— Не знаю. Никогда не слышала.

— А может быть, все-таки бывает?

Зинаида Петровна говорит спокойно и твёрдо:

— Хватит, Аня. Больше вопросов не задавай.

— Ни одного? Даже самого маленького?

— Ни одного. Пойди почитай книжку.

Строгая, а не сердитая.

С Натальей Ивановной так не поговоришь. Пристанет к ней Аня с вопросом: сколько уток на земном шаре? Она отвечает:

— Не знаю.

— Больше ста?

— Больше.

— А больше тысячи?

— Ну-ну-ну, — говорит Наталья Ивановна, — заладила сорока Якова. На такие вопросы, так и знай, отвечать не буду.

— Какого Якова? Никакого Якова я не заладила.

— Это так говорится.

— Почему?

— Потому. Иди поиграй.

Вообще она Анины вопросы терпеть не может. Однажды назвала Аню «чемпионкой по нудности». Что такое «чемпионка», ребята знали, а «нудность» — нет.

— Наталья Ивановна, а что такое «нудность»?

— Нудность, ну это такая скука. Когда человек очень скучный и любит приставать, про него говорят «нудный». «Ну-уд-ный», понимаете?

— Понимаем! — закричали ребята, а Аня обиделась.

И вовсе она не нудная! Разве она виновата, что больше всего на свете любит считать? Однажды досчитала до четырнадцати тысяч. Считала целых две недели, в свободное время. Сидит и шёпотом приговаривает:

— Десять тысяч сто пятьдесят один. Десять тысяч сто пятьдесят два. Десять тысяч сто пятьдесят три…

Спросит кто-нибудь:

— Аня, что ты делаешь?

— Не мешай. Считаю.

— Зачем считаешь?

— Не мешай. Хочу узнать, кончаются числа или не кончаются.

А Маня — та совсем плохо считает. Скажет ей Зинаида Петровна: «Сосчитай до десяти», а она тараторит:

— Раз, два, три, четыре и так далее.

Это ей лень дальше считать. Маня очень жалеет, что не родилась мальчишкой. Тогда бы она строчила из автомата и звали бы её Николкой. Правда, в детском саду автоматов нет, заведующая не позволяет, а если кто из дому принесет — выбрасывает. Но мальчишки научились и без автоматов, из обыкновенных палок строчить и так языком прищёлкивать, что получается точь-в-точь. И Маня к ним, тоже языком прищёлкивает. Скажет кто-нибудь из мальчиков Мане:

— Ты же девчонка. Тебе строчить не полагается. Иди, в куклы играй.

Обидно Мане. В куклы она играть не любит. Аня, впрочем, тоже не любит. Иногда они по целым часам обсуждают, как они не любят в куклы играть.

Аня — всегда чистенькая, а Маня — грязнуля. К вечеру у неё платье такое, как будто им только что мыли пол. Колготки рваные, на каждом колене по дыре, и Маня нарочно эти дыры пальцем расковыривает.

Зато Аня — страшная плакса. Что-нибудь ей не понравится — захлопает глазами, выдавит из каждого глаза большую слезу, ростом с горошину, и начинает тоненьким голоском попискивать:

— И-и-и-и-и!

Спросит кто-нибудь:

— Аня, что с тобой?

А она отвечает, нахмурившись:

— Не мешай, это я рыдаю. И-и-и-и-и!

Слово «рыдать» Аня вычитала в одной книжке, и очень оно ей понравилось. Одно дело плакать, другое — рыдать, гораздо интереснее!

А Маня — человек весёлый, все смеётся. Иногда Аня ей предлагает:

— Давай порыдаем. И-и-и-и-и!

— Некогда мне, — отвечает Маня. — Завтра порыдаем, ладно?

А назавтра опять ей некогда. Смеяться-то небось находит время. Черепаха перевернулась — Маня хохочет. Чай пролила — хохочет. Буквы «А» и «Л» перепутала — и тут хохочет. Аня иной раз тоже не выдержит — улыбнется. Глаза черные опустит, ресницами прикроет и улыбается. Уж очень смешно смеется Маня.

Каждое лето детский сад уезжал на дачу. Летние домики, голубые с белым, стояли среди леса, за высоким зелёным забором. И на каждом домике, на фасаде, красовались по два белых деревянных голубя — клювик к клювику, как будто целуются.

То, что было внутри забора, называлось «территория», а за забором — лес. Аня с Маней жили в пятом домике, где пятая группа, а всего домиков было шесть. И такие они были все одинаковые, прямо не различить. Можно было их перепутать. Аня с Маней очень боялись выйти из своего домика и потом его не найти. Попасть куда-то в чужую группу. Мало ли что может случиться с человеком в чужой группе?

А вокруг территории, за забором, стоял дремучий лес. Это только так говорится, дремучий, а на самом деле совсем не дремучий. Дремучий должен быть еловый, чтобы до земли ветки висели, а этот — веселый, березовый. А под березами, в густой зеленой траве, росла земляника. Правда, еще незрелая, никто ее не ел, кроме Мани. Маня хвастала, что мама ей всё позволяет, даже незрелое.

В лесу было много комаров, целые тучи, особенно в тени под деревьями. Против комаров воспитательницы мазали ребят одеколоном «Гвоздика» из красивой бутылочки с красным цветком.

Комары этого одеколона почти не боялись, всё равно многие ребята ходили искусанные и расчёсанные. Особенно Маня Уткина и Серёжа Давыдов: они из всей группы были для комаров самые вкусные. А вот Аню Зайцеву комары почти не трогали. Сядет какой-нибудь один на руку или на ногу — Аня его не сгоняет, смотрит с любопытством, как постепенно раздувается от крови комариное брюшко. Напьётся комар, улетит, а Аня даже не чешется.

И ещё были в лесу шалаши, по одному на каждую группу. Ребята сами их построили из веток, из сучьев, из сухой травы. Жить, правда, в этих шалашах было нельзя, потому что больше одного человека там не помещалось, а одному скучно. Иногда, правда, кто-нибудь из ребят залезал в шалаш своей группы и жил там минут пять или даже десять.

И еще была недалеко от детского сада золотая поляна. Так её звали за то, что на ней росли одуванчики. В солнечный день и в самом деле поляна сверкала, как золото. По этому золоту бегали дети с сачками и ловили бабочек (потом выпускали). Полян было две — одна золотая, а другая — обыкновенная. А на опушке леса, в густой тени, росли лютики. Один из них был такой большой, что ребята прозвали его «Лютик-великан». Аня с Маней очень беспокоились, как бы кто не сорвал великана, им было любопытно знать, до какого же роста он дорастёт?

А самое главное — в лесу жил ёж. Он ходил серый, игольчатый, на своих коротких лапах. Наверно, искал грибы.

Наталья Ивановна рассказывала, как ёж собирает грибы: ложится на спину, накалывает грибы на свои иголки и несёт их к себе в нору. Аня в это не очень-то верила, сомневалась: как же это он потом грибы с иголок снимает? Целую ночь думала, назавтра спросила Наталью Ивановну:

— А как он с себя их снимает?

— Кто? Кого?

— Ясно, ёж. Ясно, грибы.

Наталья Ивановна ничего не ответила, видно, забыла уже, что про ежа рассказывала. А Аня все помнит.

— Вы же сами нам про ежа рассказывали. Как он по грибам катается.

— Не помню, — сказала Наталья Ивановна, — давайте в салочки играть.

…Какие тут салочки, когда про ежа неясно? Аня стоит столбом и спрашивает:

— Как же это он с них себя снимает? Себя с них снимает? Них с себя снимает?

Совсем запуталась. К счастью, Маня оказалась рядом, распутала:

— Их с себя снимает? Очень просто. Ему, наверно, жена грибы со спины снимает. Ежиха.

— Чем?

— Да чем придётся, — сказала Маня. — Что под рукой есть, тем и снимает.

Задумалась Аня. Что-то здесь всё-таки непонятно. Вечером спросила Зинаиду Петровну:

— Чем он их с себя снимает?

— Кто «он»? И кого «их»?

— Ёж — грибы.

— Чего не знаю, того не знаю, — сказала Зинаида Петровна.

Тут уж Ане пришлось замолчать. Когда скажет Зинаида Петровна «чего не знаю, того не знаю» — это значит, что вопросы кончены. А жаль! Так и осталось неясно про ежа с грибами. А Аня любила, чтобы на все вопросы были ответы — простые и ясные.

А ещё в детсаду жила черепаха. Она была не детсадовская, а собственная одного мальчика — Женечки Яхонтова.

Женечка был толстый и добрый, сильно картавил и очень любил животных: ящериц, змей, лягушек и даже всех насекомых.

А черепаху он любил больше всех, кормил ее салатом, а остальное время носил на руках, прижимая её к животу. И от этого живот у него всегда был грязный. Нянечка пятой группы сердилась: наденешь на него утром чистую майку, а к обеду она уже чёрная. Измазался об черепаху.

А ещё Женечка любил напихать себе полную майку лягушек. Сидит за столом, а у него под майкой лягушки барахтаются. Девчонки пугаются, визжат, а Аня с Маней сидят спокойно. Аня никого из животных не боится. Маня некоторых боится (например, мышей), но лягушек как раз нет — у нее у самой на шкафчике лягушонок.

А Женечка любит ещё муравьев. Однажды в свое ведёрко положил лопатой добрый ломоть муравьиной кучи и в спальню принес. Муравьи расползлись кто куда — по полу, по кроваткам, по ночным столикам. Целых два дня они по спальне путешествовали. Девчонки, конечно, визжали, а мальчики — нет. Через два дня муравьи куда-то пропали, рассосались, как объяснил Женечка Яхонтов.

Зинаида Петровна, когда узнала про муравьёв, была недовольна. Она долго рассказывала ребятам, как устроена муравьиная куча, какие там ходы и переходы, как муравьи ухаживают за своими личинками, кормят их и чистят, как носят тяжести (а для них и сосновая иголка — бревно), как приручают и доят тлей.

— Там у них своя жизнь, — сказала Зинаида Петровна, — и вдруг приходит такой великан с лопатой и все разоряет.

Дети с упреком посмотрели на Женечку Яхонтова, а он сразу же обещал больше муравьиных куч не трогать и в спальню не приносить.

Однажды вечером Маня говорит Ане:

— Знаешь, что я придумала? Давай не будем с тобой спать целую ночь.

Ане эта мысль понравилась. Она отвечает:

— Давай! Будем целую ночь по дому бродить. И по территории.

— В пижамах? — спрашивает Маня.

— Зачем в пижамах? В платьях.

— Платья наши в стирку взяли, — говорит Маня.

И всегда-то она всё замечает! У Ани хоть голову в стирку унеси — не заметит.

— Ладно, похожим и в пижамах, — говорит Аня.

Сговорились. А другим никому ничего не сказали.

Поужинали ребята творожной запеканкой с изюмом, пожаловались друг другу, что творога не любят. Вымыли ноги, почистили зубы и улеглись.

Тихо в спальне. Все заснули, только Аня с Маней не спят.

— Ещё не пора? — шёпотом спрашивает Аня.

— Нет ещё, ночная нянечка бродит, — тоже шёпотом отвечает Маня.

— И когда только они успокоятся? — ворчит Аня. — Нам-то не позволяют, а сами шумят.

Лежат девочки, не спят, еле удерживаются, чтобы глаза не закрыть. Закроешь — сразу заснёшь. Ресницы так и слипаются, словно клеем их намазали.

А в окно светит месяц. И от месяца голубой свет по всей спальне. В голубом свете тени от деревьев похаживают, взад и вперед покачиваются, будто живые.

И совсем другой стала знакомая комната, и окна другие, и стены, и потолок. Все это колышется, серебрится, и кажется, будто по комнате кто-то ходит, занавеску качает, тихонечко полом поскрипывает. Не то человек, не то зверь. Походка у него мягкая, как будто он в бархатных тапочках.

Лежат девочки под одеялами, чуточку страшно им и все-таки весело.

А стенные часы щелкают маятником, да громко так, не по-дневному, а по-ночному. Днем они говорят просто, как все часы, тик-так, тик-так. Никто на них и внимания не обращает.

А ночью целый стих сочинили.

— Ладно, — сказала Маня. — Идти так идти. Дай мне руку.

Аня подала Мане руку, они вылезли из-под одеял и потихоньку встали на пол. Женечка зашевелился — они так и замерли! Но он не проснулся. И никто не проснулся. Осторожно, чтобы не скрипнуть, не топнуть, девочки вышли из спальни в соседнюю комнату — игровую.

Домик был весь в голубом лунном свете, и всё вокруг шевелилось, переливалось, как перламутровое.

И вдруг девочки увидели, что в углу игровой стоит какой-то человек. Не очень большого роста, чуть повыше Ани, весь тёмный и какой-то негладкий, мохнатый, что ли?

— Ой, боюсь! — пискнула Маня.

— Не имеешь права! — ответила Аня. — Ты мышей боишься, а это не мышь.

— А ты разве не боишься? — спросила Маня.

— Ничуточки! — ответила Аня и соврала: душа у неё тоже ушла в пятки. Когда кто-нибудь пугается, говорят, у него душа уходит в пятки.

— А что, если с ним заговорить? — тихо спросила Маня. — Все-таки человек, не лошадь.

— Заговори.

— На «ты» или на «вы»?

— Конечно, на «вы»! С незнакомыми всегда на «вы»!

— Скажите… Нет, я боюсь.

Человек хрюкнул.

— Ой-ой-ой! — закричала Маня тоненьким Аниным голосом. — Я его боюсь. Он хрюкает!

Аня молчала, но ей тоже было страшно. Если это человек, то зачем он хрюкает?

— Знаете что, — сказала ему Маня дрожащим голосом, — если вы человек, то не хрюкайте, а если свинья, встаньте, пожалуйста, на все четыре ноги.

Человек застонал и сказал человеческим голосом:

— Зубы болят.

Девочки подошли и разглядели его поближе. Он был какой-то особый, не совсем человеческий человек, сгорбленный, с круглой спиной, и вся эта спина была покрыта большими колючками. Лицо у человека было острое, как лисья морда, длинный нос морщился, и на самом его кончике шевелился крохотный пятачок, как у свиньи, только меньше.

— Вы свинья или человек? — спросила Аня, и душа у нее нырнула глубоко в пятки.

— Я Ёж, — ответил свиночеловек. — А хрюкаю я потому, что у меня ужасно болят зубы.

— У меня тоже болели зубы, — сказала Аня, — но я при этом не хрюкала.

— Каждый ведёт себя по-своему. Кто хрюкает, кто плачет.

— Я не плакала, — обиделась Аня. — Я никогда от боли не плачу. Я…

Она хотела рассказать, как у неё брали кровь на анализ, и разные другие случаи, когда она от боли не плакала. Но тут Маня спросила:

— А разве у ежей есть зубы?

— Что за глупый вопрос? — сказал Еж. — Конечно, есть! Если бы у нас, Ежей, не было зубов, разве мы могли бы истреблять змей и других насекомых?

— Змея — не насекомое, — тихо поправила Аня.

— Это неважно, — сказал Ёж. — Насекомое, не насекомое — разве в этом дело? Все мы — живые существа.

И опять хрюкнул.

Девочки уже попривыкли к Ежу и почти его не боялись. Он стоял по-человечески на двух задних ногах, а передние прижимал к груди, и пальцы на них были когтистые и темные. Ничего страшного, если не пугаться.

— Не надо ли вам какого-нибудь лекарства от зубной боли? — спросила Ежа осмелевшая Маня. — У нас в аптечке есть валерьянка.

— Валерьянка — это для кошек, а не для нас.

— А может быть, вы хотите чего-нибудь съесть? Поесть — всегда помогает от всякой болезни. У нас здесь где-то в ведёрке, кажется, были муравьи. Только они рассосались.

— Пускай рассосались! — сказал Ёж и махнул передней лапой. — По правде сказать, я муравьёв терпеть не могу! Такая кислятина!

И весь сморщился. И опять хрюкнул.

— В книжке написано, что вы любите мышей, — сказала настойчивая Маня.

— А что, у вас есть мыши? — обрадовался Ёж.

— Нет. Но я их боюсь. Ни за что не стала бы их есть!

— О вкусах не спорят, — важно заявил Ёж, почесал себе спину, сам об себя укололся и опять хрюкнул. — Нервы расходились, — сказал он. — Сам об себя стал колоться! Этого ещё не хватало!

— А отчего у вас нервы? — спросила Аня.

— Я сам не понимаю, как я их с них снимаю.

— Кого «их»? И с кого «с них»? — спросили обе девочки в один голос.

— «Их» — конечно, грибы, а «с них» — конечно, с колючек! Вчера я слушал ваш разговор. Их с них. Или них с их.

— И как же вы их с них? — спросила Аня. Она так заинтересовалась, что даже перестала робеть.

— Забыл, — сказал Ёж. — Забыл, как их с них. Помню, прихожу на поляну. На ней грибы. Ложусь на спину и начинаю по грибам кататься. Это я твёрдо помню. Грибы накалываются на мои иглы. Это тоже твердо помню. Прихожу в нору… А дальше? Как я их с них? Или них с их? Ничего не помню!

— Может быть, с вас их снимает ваша жена, Ежиха? — спросила Маня.

— Вот ещё! Станет моя жена такими пустяками заниматься! Она женщина учёная, в школе преподаёт, а хозяйство совсем забросила, все я да я один! И по грибы — я, и по червей — я… Кстати, совсем забыл: сегодня ночью мне приказано принести червей. Растворяюсь.

Он хрюкнул и в самом деле стал растворяться. Он растворился в воздухе, как кусок сахара в чае. Через пять минут его уже не было. Пустой угол.

— Может быть, он еще тут? — спросила Аня. — Растворился, но не ушел.

— Давай пощупаем. Если он еще тут, мы уколемся.

Пощупали. Не укололись. Значит, Ежа и в самом деле не было.

Ноги у девочек были прямо ледяные (они вылезли из кроваток в пижамах, но босиком).

— Может быть, ляжем? — спросила Маня.

— Ляжем. Только ни за что не будем спать. Ладно?

— Ладно.

Девочки тихонько-тихонько, на ледяных ногах, вернулись в спальню и легли. Но ужасно старались не спать. Так и не спали, пока не заснули.

На другой день всей группой ходили к речке. Зинаида Петровна позволила пошлёпать по воде босиком. Вот это было удовольствие!

Вода была тёплая-претёплая! Женечка Яхонтов купал свою черепаху. А Вова Марисов упал в воду, как был, в трусах. Зинаида Петровна сделала ему выговор, сняла с него мокрые трусы и надела на него свою вязаную кофту. В этой кофте поместилось бы три Вовы Марисовых. Она была ему от шеи до самых пят, а рукава даже по земле волочились. Зинаида Петровна зашпилила на нем кофту булавкой у самого горла, и Вова шёл домой весь в кофте, как парусный корабль под парусами. Мальчишки над ним смеялись, но Зинаида Петровна это запретила, сказала, что Вова уже наказан и теперь будет осторожнее. Он утешился и даже стал взмахивать пустыми рукавами, изображал летучую мышь, так что другие ребята ему завидовали.

Дальше нашли осиное гнездо. Интересное: сделано как будто из серой бумаги. Осы летали вокруг гнезда и деловито, одна за другой, в него забирались. Ребята столпились вокруг гнезда и смотрели, как осы хозяйничают.

— Они туда мёд таскают, — сказал Серёжа Давыдов. — Я бы этого мёду поел.

А Аня стала расспрашивать Зинаиду Петровну:

— Почему оно бумажное? Откуда осы бумагу берут?

— Сами делают.

— Из чего?

— Из того же, из чего мы: из древесины.

— А что такое древесина?

— То же, что дерево.

— Почему же тогда не сказать просто «дерево»? Зачем какая-то глупая «древесина»?

— Аня, не торопись называть «глупым» всё, чего ты не понимаешь.

— А кого надо торопиться называть глупым?

— Никого. Торопиться вообще не надо.

— А почему же вы сами сказали: «Дети, надо торопиться домой»?

— Да, пожалуй, ты права. Иногда торопиться надо. А пока не задавай больше вопросов, а то мы до завтра не уйдем.

Зинаида Петровна стала собирать ребят, уводить от гнезда, а Аня бормотала себе под нос:

— «Не торопиться», а сама торопится…

А за обедом Серёжу Давыдова укусила оса. Прилетела и укусила. Наверно, из того самого гнезда, а Серёжу укусила за то, что он хотел поесть осиного мёду. Осы — они этого не любят. Пчёлы — ручные, а осы — дикие. И то иногда пчела человека кусает.

Серёжа, молодец, не плакал, а только говорил:

— Ничего, это со мной уже было.

После дневного сна пошли с Натальей Ивановной на малую прогулку, по территории. Ребята больше любили гулять в лесу, а Аня — на территории. Потому, что вокруг территории — забор и можно было всю прогулку не отходить от забора и считать в нём доски. Только никогда не давали ей до конца досчитать: всегда оторвут от дела и прочь уведут. А до следующего раза она забывала, где остановилась, и опять начинала заново. Вот и на этот раз Аня шла вдоль забора, трогала доски пальцем и приговаривала:

— Пятьдесят шесть… Пятьдесят семь… Пятьдесят восемь…

Подошла Маня.

— Давай в салочки поиграем.

— Нет.

— А в кучу малу́?

— Нет. Не мешай. Я считаю.

И вдруг — пятьдесят девятая доска оказалась сломанной. Не совсем, а наполовину.

Аня с Маней сели на корточки и стали смотреть в дыру. За забором был обыкновенный берёзовый лес, в котором они тысячу раз гуляли. Но отсюда, сквозь дыру, он казался очень красивым.

— Давай вылезем! — сказала Маня.

— Давай!

Маня, маленькая, быстро пролезла сквозь дыру и оказалась за забором. За ней полезла Аня и зацепилась платьем за гвоздь. Голова и верхняя часть тела у неё оказались в лесу, а всё остальное — на территории. Аня болтала ногами в воздухе, но это не помогало — гвоздь держал её крепко.

— Иди скорей сюда! — шёпотом кричала Маня.

— Не могу! — отвечала тем же голосом Аня. — Кто-то меня держит!

И ещё сильнее болтала ногами.

Тут раздался голос Натальи Ивановны:

— Пятая группа, домой!

Маня заметалась, как кролик. Влезть обратно на территорию через дыру она не могла, её заткнула собой Аня, которая всё продолжала болтать ногами.

— Попадёт нам от Наташи! — кричала шёпотом Маня.

— Меня кто-то держит. Может быть, это собака? — отвечала тем же голосом Аня.

— Аня, Маня! — кричали на территории ребята. — Зайцева, Уткина!

Они с Натальей Ивановной уже обнаружили, что Аня с Маней пропали, и теперь их разыскивали.

— А вот из забора какие-то ноги торчат! — закричал Вова Марисов.

Тут Аня почувствовала, что её кто-то тянет за ноги из дыры. Платье треснуло и разорвалось. Наталья Ивановна вытащила Аню, поставила её на землю и строго сказала:

— Вечно твои фокусы, Зайцева! Как тебя угораздило залезть в эту дыру?

— Я считала, — ответила Аня.

— Что ты считала? С ума сойдешь от этой девчонки!

— Доски в заборе.

— Чем же ты их, животом, что ли, считала?

— Нет, головой, — сказала Аня.

— Еще того лучше! А где Уткина?

Когда Наталья Ивановна сердилась, она всех ребят звала по фамилиям.

— Я здесь, — раздался Манин голос, и в дыру просунулась кудрявая голова с круглыми серыми глазами. За головой вывалилась на территорию и вся Маня.

— Ну, вот что, — сказала Наталья Ивановна, — обе вы, Зайцева и Уткина, будете наказаны. Экие скверные девчонки! Мы их по территории ищем-ищем, а они, видите ли, доски считают, да еще головой.

— Я не считала, — сказала Маня, — я только пролезала. Я вообще считать не умею.

— Нашла чем хвастаться! — сказала Наталья Ивановна, взяла Аню с Маней за грязные руки и повела домой.

— Я вас обеих наказала за скверное поведение. Вымойтесь и идите в спальню. Я буду читать ребятам интересную сказку, а вам слушать не разрешаю.

Аня сказала:

— Я эти несчастные… я эти противные… я эти гадкие сказки терпеть не могу.

И сделала пальцы, как когти.

— Больно я тебя испугалась, — сказала Наталья Ивановна.

И пошла и читала ребятам. И ребята смеялись. А Аня с Маней сидели наказанные. И договорились этой ночью снова не спать.

Когда гуляешь во дворе, Смотри не застревай в дыре!

Опять месяц пришёл в спальню, зашевелились голубые тени, всё стало необыкновенным и сказочным. Аня, хоть и говорила, что сказок терпеть не может, сказочное освещение все же любила. А Маня и подавно.

Чтобы ноги не озябли, девочки надели носки и тапочки, взялись за руки и выскользнули из спальни.

На застекленной террасе было светло как днем. Они выглянули в садик и увидели, что там, посреди огромной цветочной клумбы, лежит какой-то сияющий шар.

— Что это такое? — спросила Маня.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответила Аня голосом Зинаиды Петровны.

Аня по ночам была смелее, чем днём. Почти не застенчивая.

Шар был толстый и голубоватый, чуть-чуть покачивался из стороны в сторону. На передней части шара была что-то вроде лица, а по бокам — небольшие уши, как самоварные ручки.

Шар улыбнулся и сказал.

— Здравствуйте, девочки. Как поживаете?

— Здравствуйте. Поживаем хорошо, — вежливо ответили Аня и Маня.

В детском саду их учили незнакомых называть на «вы», лучше по имени-отчеству, а если не знаешь — просто на «вы».

— А кто вы такой? — спросила Маня. — И почему светитесь?

— Я Месяц, — ответил Шар.

— Какой месяц? Который на небе? Или который июнь-июль? — спросила Аня.

— Я — который на небе. Мелочами не занимаюсь, — гордо сказал Шар.

Девочки подняли головы и взглянули на небо. И что же? Месяца там не было. А весь свет, наполнявший мир, шел от того голубого Шара, который разлегся у них посреди клумбы. Он сиял так ярко, что даже было больно глазам. Девочки протерли глаза. Ну, что же — Месяц так Месяц. Чего не бывает, особенно ночью.

— Я давно собирался к вам заглянуть, — говорил Месяц, чуть-чуть перекатываясь с боку на бок, — да все времени не было. Очень занят, приходится каждую ночь пересчитывать звезды. Чушь недосмотришь — глядь, какая-нибудь и скатится с неба.

— Всё время считаете? — недоверчиво спросила Аня.

— Всё время. Не завтракаю, не обедаю, не ужинаю — только считаю.

«Вот счастливый» — подумала Аня и спросила:

— А сколько у вас звезд?

— Много, — хвастливо сказал Месяц.

— Больше ста?

— Гораздо больше.

— А больше тысячи?

— Больше.

— А больше тысячи одной?

Месяц с досадой фыркнул и перевернулся вверх ногами. Впрочем, где у него были ноги — неясно, потому что он был весь круглый.

— А больше тысячи одной? — повторила Аня.

— Замолчи и не задавай глупых вопросов, — сказал Месяц откуда-то из клумбы полузадушенным голосом. — Ты мне мешаешь наслаждаться жизнью.

Он снова перевернулся и показал свое лицо.

— Ещё раз повторяю: без глупых вопросов. Ясно?

— Ясно, — ответила Аня.

— И вообще разговоры о числах я считаю неприличными. Сколько того, сколько другого. Да не всё ли равно: больше, меньше? Лучше или хуже — вот что важно!

— А сами-то звезды считаете, — напомнила Аня.

— Это я для того, чтобы не скатывались. А то бы я их не считал.

— Ага, — сказала Маня, — я тоже считать не умею.

Месяц немного обиделся и заявил:

— Я умею, но не нахожу нужным.

И ещё раз перекатился по клумбе туда-сюда.

Он был очень светлый, но совсем не горячий. Маня нарочно потрогала его пальцем — прохладный, даже холоднее остывшего утюга.

Она спросила:

— Отчего вы светите, а холодный?

— Я свечу отражённым светом, — заявил Месяц и ещё раз покачнулся с боку на бок. — У меня нет собственного света, я отражаю солнечные лучи. Поняла?

— Поняла. Это как зеркало, когда пускают зайчики.

— Ну, не совсем, — опять обиделся Месяц. — Зайчики — это детская игра. От них и свету-то кот наплакал, а я, видите, весь мир освещаю. Особенно теперь, в полнолуние.

— Полно… что? — спросила Аня.

— Полнолуние. Когда я весь круглый, полный, меня называют «полная луна». И вообще, Луна — мое второе имя. Женское. Месяц — мужчина, а Луна — женщина.

— А сейчас вы Месяц или Луна?

— Сейчас Месяц. А вот покатаюсь-поваляюсь на клумбе и стану Луной.

И в самом деле — Месяц покатался-повалялся туда-сюда и сделался Луной. Сразу видно, что Луна, не надо и спрашивать. Женское выражение лица. Ещё покатался-повалялся и снова стал Месяцем.

— А что такое «полумесяц»? — спросила Аня. — Это, наверно, ваша половина?

— Нет, это я сам, но в другом виде, — ответил Месяц. — Сейчас я полный, круглый. Но скоро я начну убывать, стану не такой полный, немного кривой. А потом я превращусь в полумесяц, а потом в тоненький серп, а там и вообще перестану появляться на небе. Когда меня нет на небе, это называется «новолуние». А потом я опять появлюсь — совершенно новый и очень тонкий. Опять начну прибывать, сделаюсь полным и так далее…

Аня большая придира. Вот и в словах Месяца она нашла к чему придраться:

— А почему «новолунием» называется, когда вас нет на небе? Правильно было бы «новолунием» называть, когда вы совсем новый и очень тонкий…

Она не успела до конца придраться, как вдруг Месяц взвизгнул не своим голосом:

— Упала, упала!

— Кто упал? — растерялись девочки.

— Да звезда упала с неба! Не доглядел! Пока я тут с вами разговаривал, она взяла и упала! Скорей-скорей бегу туда наводить порядок.

Месяц подскочил с клумбы, немножко повисел-покачался в воздухе и полетел в небо. Пока летел, он всё время уменьшался и уменьшался, пока не стал обыкновенным серебряным кружком, который мы всегда видим на небе в лунные ночи.

— Он величиной как тарелка, — сказала Маня.

— Нет, как монета в двадцать копеек, — сказала Аня.

— Нет, как тарелка.

— Нет, как монета, — сказала Аня и сделала пальцы когтями.

— Ладно-ладно, — согласилась Маня (когтей она немного боялась). — Следующий раз мы у него самого спросим.

Девочки легли в кроватки.

— Он хороший, добрый, — сказала Маня. — Видишь, как о своих звездах заботится.

— Считает… — вздохнула Аня. — Счастливый!

На другой день Аня спросила Зинаиду Петровну.

— А вы знаете, что такое толстолуние?

Зинаида Петровна сперва не поняла, а потом поняла и расхохоталась:

— Полнолуние, Аня, а не толстолуние.

— Я и сама это знала, — сказала Аня, от смущения встала на четвереньки и начала брыкаться ногами.

— Что за глупая у тебя манера, — заметила Зинаида Петровна, — чуть тебе что не понравится, сразу на четвереньки и брыкаться! Представь себе, что́ было бы, если бы все так поступали? Мне, например, не нравится, как ты себя ведёшь. И вдруг я встану на четвереньки и начну брыкаться. Хорошо?

Аня пришла в восторг.

— Встаньте, ну, встаньте, пожалуйста! Побрыкайтесь! Ну, пожалуйста, побрыкайтесь!

— Глупости, Аня, я пошутила.

— Ну хоть чуточку, одной ногой! А я всегда себя хорошо буду вести! Ничего не буду спрашивать! Обещаю и клянусь!

Так и не встала на четвереньки Зинаида Петровна. Аня была огорчена, надулась. Уходила, бормоча себе под нос:

— Буду задавать вопросы! Буду! Тысячу вопросов задам! Десять тысяч! Миллион вопросов!

Пошла искать Маню — рассказать про свое огорчение. А Маня в это время изображала танк в паре с Серёжей Давыдовым. Серёжа был самим танком, а Маня — его гусеницей.

— Я такая зелёная, — говорила Маня, — я такая гибкая!

— Дура, — отвечал Серёжа, — сразу видно девчонку! У танка гусеница не зеленая, а обыкновенного металлического цвета.

Аня Зайцева подошла к ним и сказала:

— Миллион вопросов буду задавать.

— Задай хоть один, — предложил Серёжа. — Я на все вопросы ответы знаю.

— Ладно, задам. Но ты на него не ответишь.

— Врёшь, отвечу. Задавай.

— Вопрос: что такое «всё»?

Серёжа Давыдов даже рот разинул. Не нашел, что сказать.

А Аня ушла в угол и села там на корточки. Ребята говорили, когда она так сидела, что она цыплят высиживает. А она не высиживала, а думала: какое самое большое число на свете? Ну, самое-самое большое? И придумала для него название «пло». Больше тысячи это «пло». Больше миллиона. Больше всего.

В этот день никаких происшествий не было, никто нигде не застревал, никого оса не кусала, никого не наказывали, и вообще день был скучный. Аня с Маней решили, что ночью будет интереснее.

И было.

Часы только что прозвонили двенадцать раз, когда Аня села на своей кроватке, разбудила спящую Маню и сказала:

— Пора.

Маня просыпалась неохотно, тёрла глаза.

— Ты знаешь, что уже завтра? — спросила Аня.

— Почему?

— Уже двенадцать часов. Даже двенадцать часов с секундами. Значит, уже наступило завтра.

— Значит, можно спать? — спросила Маня.

— Конечно, нет! Еще что выдумала! Сегодня или завтра, спать всё равно нельзя.

Месяц всё ещё светил ярко, но чуть-чуть уже убавился, с одной стороны похудел немного и глядел как-то косо. Аня с Маней смотрели на него, как на старого знакомого, но он им не улыбнулся. Как будто это и не он был вчера на клумбе. Жалко, что он не пришёл и сегодня на клумбу, а то бы они у него спросили: он как тарелка или как монета? Впрочем, они и сами-то забыли, кто из них видел Месяц тарелкой, а кто — монетой. Вот сейчас Маня взглянула на небо, и он показался ей монеткой. Даже не в двадцать, а в десять копеек. Этакой хитрой монеткой Месяц смотрел в стёкла террасы. Пищал комар.

— Это он меня пришел кусать, — сказала Маня. — Сейчас сядет.

Комар пищал, но не садился. От этого писка Мане сделалось скучно. К тому же ей всё ещё хотелось спать. Она попросилась обратно в кроватку. Но Аня сказала:

— Если ты такая соня, можешь идти одна, а я ни за что. Ночь только начинается. Я спать теперь никогда не буду.

Маня послушалась, спать не пошла. Стояли они на террасе, смотрели на косой Месяц и слушали комара, который все пищал, но не садился, нудный такой.

И вдруг у них за спиной раздался скрип. Девочки обернулись и увидели очень большого, широкоплечего человека с коричневым лицом. Этот человек открыл рот и выдвинул вперед нижнюю челюсть, похожую на ящик. Во рту что-то белело.

— Что это у него во рту, белое? — спросила шёпотом Маня.

— Может быть, зубы?

— Значит, он людоед.

Человек заскрипел и сказал.

— Я Шкаф.

Маня и Аня уже привыкли, что к ним по ночам приходят странные гости. Еж, Месяц, вот теперь Шкаф. Ничего удивительного.

— Здравствуйте, Шкаф, — сказала Маня. — Скажите, пожалуйста, как ваше отчество, а то мы хотим быть вежливыми.

— Отчества у меня нет, — проскрипел Шкаф. — У меня и отца-то не было. Меня сделали.

— А кто вас сделал? Как его зовут?

— Меня делал коллектив первой мебельной фабрики города Краснококшайска! — гордо сказал Шкаф. — И отлично сделал! Столько лет живу — не развалился! Другой бы в моём возрасте…

— Тогда мы будем вас называть Шкаф Коллективович. Можно? — спросила Маня.

— Пожалуйста, — согласился Шкаф. — Хорошее отчество!

— А что это такое белое у вас во рту? — спросила Аня.

— Это не рот, а ящик. И лежит в нём бельё: простыни, полотенца, наволочки, пододеяльники.

— Сколько? — спросила Аня.

— Много! — ответил Шкаф.

— Может быть, «пло»?

— Больше! — скрипнул Шкаф.

— Больше «пла» не бывает.

— У вас, людей, не бывает, а у нас бывает.

Аня задумалась: откуда Шкаф знает про «пло», когда она сама из себя это число выдумала?

Шкаф закрыл рот и начал, скрипя, прогуливаться по террасе. Голос теперь шёл у него не изо рта, а гораздо глубже, из середины тела.

— Ох, ревматизм, — кряхтел он. — Полки болят! Старость не радость. Я, когда был молодой, не скрипел, а теперь состарился, скриплю. Давно не чинили… А вы не видели, куда подевался мой сын?

— А как он выглядит? — спросила Маня.

— Шкафишко! Такой небольшой коричневый шкафчик. Ничего туда положить нельзя, всё внутри забито катушками, проволочками, всякой ерундой. Совершенно бесполезный человек (то есть я хотел сказать, шкаф). А какого высокого о себе мнения! Иногда у него на передней стенке появляются какие-то голубоватые пятна, и тогда все люди садятся перед моим сыном и пялят на него глаза.

— Да это телевизор! — догадалась Маня.

— Верно, так его зовут. Не в меня пошел, не в меня! А самое плохое, что он издает звуки! Не благородные деревянные звуки — треск, скрип, на худой конец, щёлканье, как всякий порядочный шкаф, — а те нестерпимые звуки, которые у вас, людей, называются «музыкой»! Кха-кха-кха!

Шкаф расхохотался так, что у него даже дверцы заходили.

— А я как раз люблю музыку, — сказала Маня. — Под нее удобно прыгать. Только я не думала, что Телевизор — сын Шкафа!

— Мой собственный, — подтвердил Шкаф, — по непокорный, непослушный, неблагодарный сын! Говорит мне дерзости. Что я, мол, устарел, что таких шкафов больше не делают. Что будто бы теперь везде шкафы встроенные. Слово-то какое выдумал: «встроенные»! Кстати, вы не знаете, что это такое?

— Я знаю, я знаю, — заторопилась Аня, слова начали застревать у нее во рту. — Э… Встроенный шкаф — это такой шкаф… Э… у нас в квартире все шкафы такие.

— А какого он цвета? Коричневый?

— Нет, не коричневый, а э… такого обыкновенного, стенного цвета.

— Помню! — закричала Маня. — Я у тебя такой шкаф видела. Я даже в него пряталась, когда в прятки играли. Стена и дверца, больше ничего.

— Воображаю, как это красиво. Одна ноздря, а спины нет, — сказал Шкаф и опять расхохотался. Вся терраса наполнилась скрипами.

— Туда одежду вешают, — объяснила Маня, — и еще туда удобно прятаться.

— Глупости! — крякнул Шкаф. — Как это можно повесить одежду туда, где одна стена и дверца? И тем более прятаться? Нет, это все выдумки моего сына! Кстати, где он? Вы его не видели?

— Он испортился, — ответила Маня, — и его увезли в мастерскую, чинить.

— Он всегда был испорченный, — сказал Шкаф. — С самого детства. Исправить его невозможно. Уж как я старался его воспитывать — всё такой же!

Аня тем временем думала над тем, что рассказывал Шкаф, и чувствовала, что там что то неладно, одно с другим не сходится. Опустила черные глаза и спросила негромко:

— Как же это выходит? У вас отца не было?

— Не было. Это точно. Меня делал коллектив первой мебельной фабрики, и отлично сделал! Это я сейчас скриплю, а в молодости…

— Ну, а как же… как же с Телевизором? Вы говорите, он ваш сын?

— Мой. Это точно. Мой сын, Телевизор Шкафович, родился у меня три года назад.

— А разве его не делал коллектив телевизорной фабрики?

Тут Шкаф Коллективович понял, что заврался, скрипнул и умолк. Ни на какие вопросы он больше не отвечал, только издавал грустные деревянные звуки. Вероятно, у него болели полки.

А тут и на Месяц набежало кудрявое облачко, и он принахмурился.

— Пойдем спать, — предложила Маня.

— Я сказала тебе, что больше никогда спать не буду, — ответила Аня.

И всё-таки пошла в спальню, легла и сразу заснула. Нельзя даже сказать, кто из них раньше заснул.

А на следующий день был ужасный ветер. Дул, дул, дул, чуть не лопнул. Оторвал кусок крыши с домика, где жила пятая группа. Сорвал с места собачью будку, и сторожевой пёс Полкан побежал за нею на цепи. Унёс с верёвки развешанное бельё, даже с прищепками. Разбил несколько окон. И вообще наделал много всяких безобразий.

А Аня с Маней радовались, что такой сильный ветер. Обе они были девочки тоненькие, лёгонькие и легко летали по ветру, как пушинки от одуванчика. Растопырят руки, растянут курточку и на ней, как на парусе, летят по ветру. Только волосы развеваются в воздухе.

А Серёжа Давыдов занят был делом: строил ветряной двигатель. Колесо с лопастями крутится, вращает привод и дает электрический ток. Сережа обещал от своего двигателя весь детсад освещать, только не успел, потому что ветер внезапно утих. Как будто его и не было.

Сильный ветер, безобразник озорной! Ты летаешь, ты бушуешь над землей. Гнёшь деревья, треплешь ветки и шумишь, Как мальчишка пятой группы ты шалишь!      На верёвках поразвешано бельё,      Ты, наверное, подумал, что твоё,      Ты подумал, что штаны тебе нужны,      И унёс с верёвки синие штаны!      Гонишь яхты по воде на парусах,      Щеголяешь в парусиновых штанах! Дуешь, дуешь!                А потом сошел с ума И задумал опрокидывать дома! Но не вышло: стены прочные у них. Ты попробовал,                         надулся                                    и утих…

Ребята пятой группы все были огорчены, что ветер кончился. Им хотелось, чтобы он ещё поразбойничал, а он утих в самую интересную минуту.

Аня Зайцева подошла к Зинаиде Петровне и спросила:

— Правда, сегодня был очень сильный ветер?

— Да, очень сильный.

— Очень или ужасно?

— Если хочешь, ужасно.

— А какая разница между «очень» и «ужасно»?

— Ты, видно, знаешь, если спрашиваешь.

Аня подумала и сказала:

— Очень — это очень, а ужасно — это ужасно.

— Очень умно. Даже ужасно умно, — сказала Зинаида Петровна, и Аня рассмеялась.

Она, хоть и придира, шутки понимала и любила сама над собой посмеяться. Отсмеялась и задумала новый вопрос.

— А если…

— Аня, перестань.

И откуда она знает, что Аня задумала глупый вопрос? Впрочем, Зинаида Петровна всё знает. И все ребята знают, что она всё знает. Поэтому они ее и слушаются.

Аня тоже знает, что с Зинаидой Петровной шутки плохи. А почему? Неизвестно. Ведь Зинаида Петровна Аню даже ни разу не наказала. Наталья Ивановна — та наказывала, и много раз, а Зинаида Петровна — нет.

Ветер взбудоражил всех ребят, и они всё шумели, метались, выдумывали, что бы такое особенное сделать? Так, чтобы всех удивить? И надумали. Стали играть в «ветер». Во время тихого часа сорвали бельё со всех кроватей и расшвыряли по стульям, креслам, шкафам. Одну простыню даже на лампу закинули. Сами легли в кроватки, закрыли глаза и притворились, что спят. Вошла нянечка.

— Что за безобразие? Кто тут все набросал, нашвырял?

Дети отвечают:

— Это ветер.

— Я вам задам ветер! — закричала нянечка. — Я вам такого ветру задам по задам!

Сама не заметила, что у неё стихи получились. А дети заметили и пришли в восторг.

— Задам по задам! Задам по задам! Задам по задам! — закричали, загорланили, запели ребята и пустились в пляс среди раскиданного белья. Для пущего безобразия побросали на пол ещё подушки и одеяла. Скачут бесенятами и орут на разные голоса.

А нянечка старается их перекричать и не может.

Тут открылась дверь и вошла Зинаида Петровна. Она не стала кричать, наоборот. Она остановилась посреди спальни и начала что-то говорить шепотом, почти не открывая рта.

— Не слышно! — закричали дети.

А она всё шепчет. А им не слышно.

Мало-помалу утихли ребята — уж очень интересно им было узнать, что там Зинаида Петровна шепчет. И когда в спальне стало совсем тихо, Зинаида Петровна сказала обычным, спокойным голосом:

— Одеяла и подушки поднимите с полу. Застелите каждый свою кровать. Сядьте и подумайте о своем поведении. Вы наказаны. Кино у вас сегодня не будет.

А ребята очень любят кино. Конечно, у них не настоящее кино, а проекционный фонарь, пленку прокручивать. Но тоже интересно. А сегодня вечером им обещали показать «Путешествие Нильса с дикими гусями». Хорошая плёнка. Но что поделаешь, когда наказаны.

Ребята смирно сидели, каждый на своей кровати, и думали о своём поведении. Больше всех была огорчена Аня. Она так гордилась, что Зинаида Петровна ни разу её не наказывала! А вот и наказала! Правда, не одну, а вместе со всей группой. А это, пожалуй, не считается.

Аня повеселела. А насчёт Нильса с гусями она даже не огорчилась. У них с Маней сегодня ночью ещё интереснее будет. Подумаешь, Нильс!

Наклонилась к Мане и говорит шепотом:

— А я всё-таки не буду сегодня спать, хоть мы и наказаны. По-моему, человеку спать совсем не надо. Глупая привычка. Как ты думаешь?

— Я тоже так думаю, — сказала Маня и сладко зевнула.

Месяц уже сильно уменьшился, перекосился на один бок, но всё ещё светил ярко, когда Аня с Маней, взявшись за руки, вышли из пятого домика. В саду были сплошные чудеса, под каждым кустом — по чуду.

Маня спросила:

— Отчего это днём всё такое обыкновенное, а ночью — необыкновенное?

— Я уже об этом думала, — ответила Аня. — Наверно, потому, что ночь — совсем другое время года.

Маня засмеялась:

— Почему ты говоришь «время года»? Разве ночь — это время года?

— А ты как бы сказала?

— Время дня.

— А разве ночь — это время дня?

— Наверно, нет, — ответила Маня. — Не будем об этом разговаривать, мне скучно думать.

И в самом деле, думать не хотелось, уж очень волшебное было все кругом.

— Знаешь, мне хочется полетать, — сказала Маня.

— Давай полетим.

Девочки подпрыгнули, и словно что-то подхватило их и понесло по воздуху. Они поднялись выше кустов, перелетели через забор, поднялись ещё выше и полетели, всё так же взявшись за руки, над верхушками леса. Летать было удивительно приятно, а главное, очень легко. Гораздо легче, чем плавать. Обе девочки плавать не умели, но Аня просто не умела, а Маня говорила, что умеет, только не хочет.

— Правда, как легко летать? — спросила Аня. — Наверно, это нас лунный свет поддерживает.

— М-м-м, — отвечала Маня.

— А ты чего дёргаешься?

— Нога чешется.

— Почеши.

Но чесаться на лету Маня не умела. Надо было где-то остановиться. Девочки встали на первое попавшееся облачко. Оно под ними не провалилось, а спружинило, как мягкий диван. Маня почесала ногу.

Полетели дальше. Очень хорошо было лететь, только Маня снова начала дёргаться.

— Опять чешется? — спросила Аня.

— Угу. Комары накусали.

— Где тут комары? Один лунный свет.

— Они меня ещё днём накусали.

Ну, что тут поделаешь? Остановились. Опять полетели.

Внизу, под ногами, неслышно промелькнула какая-то ночная птица.

— Что это? — спросила Маня.

— Наверно, сова.

— Ой, сов я боюсь!

— Не имеешь права. Ты ведь мышей боишься, да?

— Боюсь.

— А совы едят мышей. Они едят того, кого ты боишься. Значит, ты не должна бояться сов. Ясно?

— Ясно, — сказала Маня. — Только я ничего не поняла.

Аня в воздухе почему-то совсем не боялась и чувствовала себя лучше, чем на земле. А Маня побаивалась и то и дело останавливалась что-нибудь почесать. Аня всё это терпела, пока Маня не заявила, что у нее чешется хвост.

— Врёшь, у тебя хвоста нет, — сказала Аня. — Ведь не может чесаться то, чего нет?

— Есть у меня хвост, ведь я произошла от обезьяны, — ответила Маня и показала Ане хвост. Очень маленький, он едва торчал из-под платья.

Пришлось опять встать на облако.

— Ну знаешь, с такими остановками прямо неинтересно летать — сказала Аня. — Никакой волшебности, даже скучно.

И как только сказала, лунный свет погас. Наверно, это ветер завесил Месяц синими штанами.

— Ой, боюсь! — пискнула Маня.

— А я ничего не боюсь, — похвасталась Аня. — Ни мышей, ни лягушек, ни змей, ни темноты.

И соврала, потому что душа у нее была в правой пятке. Она потерла пятку, и душа оттуда ушла.

— Как же мы вернемся домой? — спросила Маня. — Ничего не видно!

Но тут Месяц опять засветил, и девочки увидели перед собой блестящую покатую дорогу, вроде большущей ледяной горки, которая с неба вела прямо на территорию.

— Поедем? — спросила Маня.

— А на чём? Санок у нас нет.

— На животах.

Они легли на животы и съехали по блестящей дороге к пятому домику. И каким-то непонятным образом оказались сразу в своих кроватках. Кругом спали дети, и часы тикали по-обычному: тик-так.

— Ты спишь? — спросила Маня.

— Нет, я же сказала тебе, что никогда не буду спать.

— Я тоже никогда не буду.

Обе уже спали.

— Знаете, дети, — сказала Зинаида Петровна, — кто-то у нас в пятой группе бродит по ночам. Кто из вас бродит, признавайтесь!

Маня покраснела и сказала быстро:

— Только не я.

Аня побледнела и сказала:

— Это я.

— Это мы, — поправила Маня. — Не я, а мы.

— Очень плохо, — сказала Зинаида Петровна. Ночью надо спать, а не бродить.

— А мы и не бродим, мы летаем, — заявила Маня. — Летать гораздо легче, чем бродить.

— На чем же вы летаете? На самолёте?

— На руках, на ногах, на голове, — затараторила Маня.

— На лунном свете, — прибавила Аня.

— А кто из вас на террасе скрипит и охает? Кряхтит и потрескивает?

— Это Шкаф, — ответила Аня.

— Шкаф Коллективович, — поправила Маня. — И ещё у него сын, Телевизор Шкафович, только он сейчас в починке.

— Ну вот что, девочки, — сказала Зинаида Петровна. — Эти ночные походы надо прекратить. Летайте сколько хотите, но только во сне. Детям часто снится, что они летают. Это значит, что они растут.

— Я, значит, очень быстро расту, — сказал Серёжа Давыдов, — потому что я во сне очень высоко летаю. Прямо в космосе, честное слово!

— Врёшь, — сказал Саша Савин, — нигде ты в космосе не летаешь.

— А ты откуда знаешь, что не летаю? Это мои сны, а не твои.

— А я твои сны изнутри тебя вижу. Никаким космосом там и не пахнет. Самое высокое — в стратосфере.

— А ты совсем нигде не летаешь. Я твои сны тоже изнутри тебя смотрел.

— Нет, я летаю, но не выше воздуха.

Заспорили о том, кто летает, а кто нет. Женечка Яхонтов сказал:

— Я во сне не летаю. Я во сне ползаю, как черепаха.

Оказывается, каждый во сне что-то делал: летал, бегал, плавал, прыгал, ползал или чесался.

Одна Зинаида Петровна ничего во сне не делала, потому что она была уже большая и росла не в длину, а в ширину.

— Ну, довольно хвастаться, — сказала она. — Давайте лучше договоримся. Первое: спать всю ночь по-хорошему, не бродить, не кряхтеть, не скрипеть, со шкафами не разговаривать. Договорились?

— Договорились! — закричали ребята, и Аня с Маней тоже.

— Второе: если кто-нибудь увидит во сне, что он ползает, бегает, прыгает, плавает или летает, запомнить этот сон и на другое утро рассказать всем, договорились?

— Договорились!

— Смотрите, уговор дороже денег, — сказала Зинаида Петровна.

— Каких денег? — спросила Аня.

— Любых, — ответила Зинаида Петровна и так на Аню поглядела, что у той вопрос, чесавшийся на языке, перестал чесаться и пропал.

И все пошли в лес.

А там, на пригорке, где солнышко пригревает, оказывается, уже поспела земляника. Дети на нее набросились, хватали и ели сладкие, душистые ягоды. Одна Аня Зайцева не ела землянику, а только нюхала.

— Аня, почему ты не ешь ягод? — спросила Зинаида Петровна.

— Они немытые, — ответила Аня, — мне мама не разрешает.

— Молодец, Аня, — сказала Зинаида Петровна, — маму всегда надо слушаться.

— А мне мама немытые разрешает! — закричала Маня. — Мне она всё разрешает, воду сырую прямо из крана и молоко с помидорами. Один раз я даже из лужи пила, честное слово!

— Ну, это уж ты напрасно, — сказала Зинаида Петровна. — И фрукты и овощи лучше мыть перед едой. И руки — тоже. А земляничку, здесь, в лесу, прямо с кустика, можно и немытую съесть — она чистая.

— А я один раз даже свечку ела! — не унималась Маня.

— А я… — закричали ребята. — А я…

Оказалось, что всякий что-нибудь такое да ел. Больше всех отличился Серёжа Давыдов. Он ел зубную пасту.

— И как, вкусно?

— Не особенно, — признался Серёжа.

А потом Зинаида Петровна рассказывала ребятам про своё детство. Когда она была маленькая — во время войны, — был голод. И совсем нечего было есть. Хлеб выдавали по карточкам. А карточки — это такие бумажные листки, от них ножницами отрезают талоны, квадратики. И за такой талон человеку дают хлеба.

— Сколько? — спросила Аня.

— Двести граммов, триста, четыреста. Как где и как кому. Тяжело человек работает — и хлеба ему больше.

— Ну, четыреста — это слишком много, — сказал Саша Савин. — Я лично хлеб терпеть не могу и никогда не съел бы четыреста граммов.

— Это когда есть другая еда. А если, кроме хлеба, ничего нет, то четыреста граммов в день — это не много, а мало. А в Ленинграде одно время сто двадцать пять выдавали. Это очень маленький кусочек.

— Вот такой? — спрашивали ребята.

— Нет, ещё меньше. И всякий человек, который знает, что такое голод, не будет капризничать с едой. Говорить: «терпеть не могу хлеба». И не будет есть зубную пасту, как некоторые.

Серёжа Давыдов покраснел и пообещал, что больше зубной пасты есть не будет.

— Я вместо неё творог буду есть. Почти такой же противный.

— Ну, а теперь поиграйте в салочки, а то засиделись, заговорились, — сказала Зинаида Петровна.

Ребята стали играть в салочки, а Аня подошла к Зинаиде Петровне и спросила:

— Что такое ночь? Такое время дня? Или такое время года?

— Такое время суток. Иди, Аня, побегай.

Но Аня не стала бегать. Она пошла под большую берёзу, села там на корточки и внимательно глядела куда-то в траву.

— Опять цыплят высиживаешь? — кричали ей ребята.

А она вовсе не цыплят высиживала, а думала. Про ночь ей было уже ясно. Она думала о большом и маленьком. Почему большое издали кажется маленьким?

Вот идет зелёный слон. Оборачивается,      Весь раскачивается,      Укорачивается. Вот идет зелёный слон. Он качается,      Удаляется      И уменьшается. Уменьшается везде, со всех сторон, Стал как будто бы слоненок, а не слон.      Но ещё, ещё, ещё      Уменьшается.      Уменьшение его      Не кончается! Вот трава ему дошла до головы, И пропал зелёный слон среди травы… Не могу понять: какого роста он?      Может, это был кузнечик,           А не слон?

Наступила новая ночь. Аня с Маней лежали в своих кроватках и изо всех сил старались заснуть. Они ведь обещали Зинаиде Петровне всю ночь спать, видеть сны и всё, что увидят, рассказать ей и ребятам.

Но вот беда: чтобы увидеть сон, надо заснуть! А вот заснуть-то им никак не удавалось. Они зажимали глаза ладошками: не закрываются, и все! Другие ребята давно уже спали, а Аня и Маня — нет.

— Говорят, чтобы заснуть, надо считать до тысячи, — сказала шёпотом Маня. — Жаль, что я считать не умею.

— Я много раз считала и ни разу не заснула, — ответила Аня.

В комнате было не так светло, как в предыдущие ночи, потому что месяц уже порядочно убыл и светил теперь не голубым светом, а, пожалуй, зеленым.

Девочки лежали и вздыхали.

— Аня, ты спишь? — окликнула Маня.

— Сплю. А ты?

— Тоже.

Ещё полежали. Опять спрашивает Маня:

— Спишь?

— Сплю. А ты мне не мешай.

— Сны видишь?

— Пока нет. Видела корову, только не во сне, а в бессоннице.

— Большая корова?

— Средняя.

Опять полежали. На этот раз заговорила Аня:

— Слушай, если бы ты была коровой, какого бы цвета ты хотела быть?

— Белой, с чёрными пятнами, — ответила Маня. — А ты?

— Песочной.

— Песочных коров не бывает.

— Нет, бывает. Я своими глазами такую корову видела.

— Нет, не видела.

— Нет, видела! Ты что, мне не веришь?

Аня захлопала глазами, выдавила две большие слезы и начала попискивать:

— И-и-и-и-и!

— По ночам рыдать нельзя, — сказала Маня. — Ты забыла?

Аня вспомнила, что Зинаида Петровна запретила рыдать по ночам, сразу же перестала. Говорит:

— А я и не рыдаю. Я уже эту привычку бросила.

Притихли девочки, лежат смирно, а сон всё не идет. Трудно, оказывается, заснуть, когда стараешься.

— Давай походим, — предложила Маня. — Тихонько-тихонько, тише мышей.

— А Зинаида Петровна бродить по ночам запретила. Мы же с ней договорились.

— То «бродить», а то «ходить». Совсем другое дело.

Ане не верилось, что «ходить» и «бродить» — разные вещи. Но очень уж скучно было лежать. Она согласилась.

— Ладно, походим.

Девочки вылезли из-под одеял, надели тапочки и осторожно, чтобы не скрипнуть, вышли из спальни. Ночь была как ночь, только не голубая, а зеленоватая.

Аня спросила:

— Маня, а ты знаешь, что такое ночь?

— Ночь — это такое время ночи, — быстро ответила Маня.

— Вот и врёшь.

— Не вру, а ошибаюсь.

— Вот и ошибаешься. Мне Зинаида Петровна объяснила: ночь — это такое время суток.

— Не всё ли равно: время ночи или время суток? Было бы весело!

Вышли на территорию. Всё кругом было незнакомое, зеленоватое, как вода в аквариуме, только без рыбок.

— Давай полетаем! — предложила Маня. — Как тогда!

— Ладно, — сказала Аня. — Только, чур, не чесаться на облаках, а то скучно ждать.

— Чур! — согласилась Маня.

Девочки взялись за руки и подпрыгнули. Но не полетели, как тогда, а опять опустились на землю. Даже подошвами пристукнули, как всегда, когда прыгнешь.

— Надо постараться, — сказала Маня. — Если выше подпрыгнем — полетим.

Постарались. Подпрыгнули выше. Не помогло: только подошвами громче пристукнули.

— Надо надуться, — сказала Маня. — Если надуемся — полетим.

Надулись девочки изо всех сил. Прыгнули. Опять не полетели. Тут Аня догадалась, почему.

— Лунного света мало.

И в самом деле, лунного света было маловато. Кстати, куда девался Месяц? На небе его не было. Может быть, опять на клумбе лежит?

И правда, выглянули из-за кустов и увидели, что на большой клумбе, в самой середине лежит что-то светлое. Только не круглое, а продолговатое, изогнутое. Видно, это не Месяц, а Полумесяц. Очень узенький, тонкий, худой, похожий на ломтик голландского сыра. Лежит и сияет зеленоватым светом, как у светляка, только поярче. А может быть, это всё-таки, Месяц?

Девочки решили с ним заговорить.

— Только повежливее, — сказала Аня. — Помнишь, какой он обидчивый? Лучше называть его Месяцем, а не Полумесяцем: «полу» — это как-то обидно.

— Хорошо бы его по отчеству назвать. Может быть, Месяц Коллективович?

— Нет, — ответила Аня. — Отчество у него другое. В книжке «Конёк-горбунок» написано, что он «Месяц Месяцович». Только я этого не понимаю. Что же он, сам себе отец?

— Не может быть! Давай будем его называть просто «товарищ Месяц». Это очень вежливо.

Девочки подошли к клумбе и сказали в один голос:

— Здравствуйте, товарищ Месяц!

— Я уже не Месяц, а Полумесяц, — сказал ломтик слабым голосом. — Даже не Полу-, а Четвертьмесяц, но вы можете называть меня Полумесяцем.

«Значит, «полу» — это не обидно», — подумала Аня и решила учесть.

— Что с вами, вы больны? — спросила Маня. — К нам все тут больные приходят: у одного зубы, у другого полки…

— Я не болен, просто кончаюсь. Видите, как меня мало осталось? Один огрызочек. Скоро будет новолуние, совсем уйду. По правде говоря, устал я светить. Каждую ночь, без выходных.

— Конечно, трудно, — сказала Маня. — У нас в садике ночная нянечка после дежурства два дня отдыхает.

«И откуда только она это знает?» — подумала Аня, а вслух сказала:

— Товарищ Месяц, то есть Полумесяц. Мы с моей подругой хотели вас спросить, какой вы на самом деле: как тарелка или как монета?

— Я вообще не круглый, — обиделся Полумесяц. — Как же я могу быть тарелкой? Или, еще хуже, монетой?

Аня подумала хорошенько и спросила:

— Но когда вы были круглый, какой вы были тогда — как тарелка или как монета?

— Этого я уже не помню, — сказал Полумесяц и закрыл глаза. — И вообще, разве можно так приставать к человеку? Я кончаю работу, того и гляди, закачусь. А вы с глупыми вопросами: тарелка, монета.

— Простите, пожалуйста, — сказала Аня.

— Мы больше не будем, — пообещала Маня.

Полумесяц молчал. Девочки присели на край клумбы и поджали к самому подбородку колени в пижамных штанах.

Аня думала: какой бы задать вопрос, чтобы он не был глупый. Наконец придумала:

— Знаете ли вы, что ночь — это такое время суток?

— Мне ли этого не знать? — оживился Полумесяц и даже открыл глаза. — Ночь — это моё рабочее время. Люди работают днём, а я — ночью.

— А ночная нянечка? — напомнила Аня.

— Это исключение. Большинство людей работает днём.

Полумесяц светился слабо, голос у него был едва слышен.

— Знаете что, девочки, пока я ещё свечу, договоримся с вами по-хорошему. Больше вы по ночам бродить не будете.

— А ходить можно? — спросила Аня.

— «Ходить» и «бродить» — это одно и то же.

«Так я и знала», — подумала Аня и толкнула Маню коленкой.

— Так вот, — продолжал Полумесяц, — ни ходить, ни бродить по ночам. Обещаете?

Девочки молчали.

— Значит, мы вас больше не увидим? — грустно спросила Аня.

— Отчего же? Когда я снова выйду на небо и стану круглым, я как-нибудь вечером загляну к вам в окно. Ты в какой кроватке спишь?

— Налево от двери, под часами, — сказала Аня.

— А я рядом, — сказала Маня.

— Загляну и расскажу вам про нашу небесную жизнь. Только, чур, по ночам не бродить! Договорились?

— А вы на самом деле заглянете? Не забудете? — спросила Маня.

— Честное лунное слово, — сказал Полумесяц. — Значит, по рукам?

— По рукам.

Девочки подали Полумесяцу свои озябшие руки, и он пожал каждую по очереди своей тонкой, паучьей лапкой.

— А летать во сне можно? — спросила Аня.

— Во сне — сколько угодно! Если человек летает во сне, — это значит, что он растёт.

— Я быстро расту, — заявила Маня.

— А я ещё быстрее, — сказала Аня.

— Я высоко летаю!

— А я ещё выше!

— А я…

— Ну, хватит, девочки, не ссорьтесь. У меня от этого в ушах звенит. «А я», «а я». Из всех слов человеческого говора я больше всего не люблю слово «я». И советую вам пореже его употреблять. А сейчас я буду закатываться. Раз, два, три…

На счёте «три» Полумесяц подпрыгнул, потрепыхался немного в воздухе, взмыл в небо и закатился за лес.

— Вот и всё, — сказала Маня.

— Вот и всё, — повторила Аня.

— Как ты думаешь, куда он ушёл?

— В новолуние, — подумав, сказала Аня.

— А ему там хорошо будет? — спросила Маня. Ей очень жалко было тонкого Полумесяца.

— Конечно, хорошо! У них там в новолунии дом отдыха. Отдохнёт, поправится и опять на небо — светить. Будет расти, расти, станет опять круглый. Вечером заглянет к нам в окно.

— А не забудет?

— Что ты! Он же честное лунное дал!

Тут Маня сообразила и обрадовалась:

— Вот когда мы его спросим: как тарелка или как монета!

— Спросить-то можно, — сказала Аня, — только вряд ли он ответит. Бывают такие вопросы, на которые ответа нет.

Стало темно, делать было нечего, только ложиться спать. Девочки ощупью вернулись в спальню, легли и заснули. Аня видела во сне корову, белую с чёрными пятнами, а Маня — песочную.

А когда они проснулись, было уже Утро. Такое прекрасное, такое светлое Утро, что его нельзя написать иначе, чем с большой буквы «У».