На улице пекло, будто мир провалился в преисподнюю. Хотя, в принципе, так все и обстояло на самом деле. Мы сами загнали себя в яму, потеряв разум в гонке за лучшую жизнь. Температура приближалась к критическому градусу, доводя до умопомрачения. Как бы я выглядел, окажись снаружи?

Такие вещи даже приятно представлять, находясь в надежном убежище. В подвале полуразрушенного дома, где я укрылся от жары, было темно и прохладно. Впрочем, несмотря на это, расслабляться, вовсе не стоило. Неизвестно, кто мог еще искать здесь спасение от палящих лучей радиоактивного солнца. Да и я тоже молодец — додумался же, вышел перед самым рассветом. Можно ведь было догадаться, что не успею к сроку дойти до «базы».

Сняв автомат с предохранителя, устроился в нише между прохладных бетонных блоков, выставив ствол «калашникова» вперед в качестве «оберега». Так возникает обманчивое ощущение покоя. Слишком обманчивое, и в этом тоже можно упрекнуть себя. Мало ли кто решит включить мою персону в качестве одного из пунктов обеденного меню. Быть постоянно на взводе тяжело. Но ничего другого не остается. Я знаю, они услышат мой запах, но и запах оружия тоже, и не станут дергаться. Наверное, остается скрестить пальцы, трижды сплюнуть через левое плечо, постучать по дереву, что там еще… да просто рассчитывать на удачу. Куда больше.

Без вариантов.

А сейчас можно прикрыть глаза и отдохнуть в тишине, в ожидании, когда смертоносный диск светила покинет точку в зените. Тогда появятся спасительные тени, и я снова отправлюсь в путь.

Тишина. Она пугала меня с самого детства, ассоциируясь не столько со смертью, сколько с ее неизбежностью.

В общине, где я родился и вырос, каждый второй страдал от лучевой болезни или рака кожи, их смерть была неизбежна, как впрочем, и моя, но их конец был частью общего молчания. Они, точно сговорившись, всегда уходили в тишине. В мертвом доме тихо. Это один из законов, усвоенных мною с младых ногтей. Когда не слышно звуков, значит, кто-то уже умер или готовится к смерти. Сколько раз я ловил себя на мысли, что в тишине всегда прислушиваюсь к собственному сердцебиению, как бы убеждаясь в том, что до сих пор жив.

А еще я никогда не видел своих родителей, считая, что у меня их и не было. Позже, повзрослев, я, конечно, понял, что этого не может быть, но уже настолько свыкся с этой мыслью, что стал считать родителями всех, кто хоть сколько-нибудь принимал участие в моей судьбе. Бред, конечно, но в данное время и в данном мире сложно найти рациональное объяснение чему бы то ни было, а уж тем более измышлениям малолетнего сироты. Слишком тяжело бремя, взваленное на нас предыдущими поколениями, слишком велика ответственность перед идущими следом. Этот мир мог бы быть лучше, но он таков, какой есть.

Не имея собственного крова, я жил в разных семьях, приютивших меня: иногда на ночь, иногда на неделю, иногда, если повезет, дольше. Только везение это можно назвать относительным, поскольку оно означало, что в доме, приютившем меня, рано или поздно станет тихо и мне придется искать новый кров.

Потеряв один, я перебирался под другой. Как правило, это были одинокие и больные люди, нуждающиеся, как и я, в посторонней помощи. Просыпаясь посреди ночи, лежал, замерев, вслушиваясь в темноту — раздается ли возле меня дыхание? Тогда я начинал бояться. Бояться, что останусь один и никто больше не возьмет меня к себе. И в те моменты, когда я слышал лишь тишину, тихо плакал и не спал до утра, дожидаясь похоронную команду. Затем собирал свои вещи и вновь уходил на поиски. Из таких эпизодов и состояла вся моя жизнь. Как коллаж, как случайная склейка кадров из разных фильмов.

Показалось или я задремал в ожидании? Но время прошло; когда посмотрел на часы, их светящиеся в темноте стрелки показывали без четверти два пополудни.

Пора собираться в путь.

Поглубже натянул кепку, вышел из подвала и быстрым темпом пересек улицу, оказавшись на теневой стороне.

Жарко.

Даже через толстые подошвы ботинок чувствуется, как раскалился спекшийся до состояния окаменевшего вулканического пепла асфальт, он крошился и пылил при каждом шаге.

Первые часы после полудня самые тяжелые.

В это время вероятность встретить мутантов равна нулю, но стоит зазеваться, и доза облучения гарантирована. К счастью, имеется портативный индикатор излучения. Раньше такие были только у военных. Но однажды кто-то из общины нашел грузовик с армейской амуницией. Благодаря этому наша жизнь была немного облегчена.

Сейчас он молчал, и этот факт успокаивал.

Самое главное — не стоять на месте, дожидаясь пока солнечные лучи, доберутся до тебя. Вся жизнь в движении, все подчинено только ему. Мы двигаемся вслед за солнцем, или точнее — бежим от него. Или прячемся в норах словно кроты, чувствуя себя в безопасности лишь по ночам, да в редкие периоды затяжных дождей. Но полной гарантии дожить до старости не имеет никто.

Идти вперед, сжимая цевье верного «АКСУ», — вот мое кредо. Я свыкся с этим. Ни шагу без оружия. Спал с автоматом и даже ходил с ним в туалет. Никогда не знаешь, когда могут понадобиться навыки выживания.

Я привык к оружию.

К любому.

Иногда я доверяю ему больше, чем друзьям, которых не так уж и много.

Сегодня мне повезло — успел найти уютный уголок в подземных недрах города. Не всем так везет, и не всегда. Любая ошибка может стоить жизни, а жить без ошибок дьявольски сложная задача. Выход один — жить с оглядкой и надеяться, что везение не изменит.

Все-таки хорошо наверху, свободно. Несмотря на смертельные лучи дневного светила. В принципе, мое поколение уже привыкло жить так, а не как-то иначе. Мы не видели другого мира, зная о нем лишь из рассказов старших, но я, наверное, родился с богатой фантазией, и мир из их историй нравился больше, чем нынешней. Но ничего не поделаешь — судьбу не выбирают. Приходится довольствоваться тем, что есть. А что у меня есть? Не так уж и много, если разобраться, но и не мало.

Я егерь.

Для тех, кто не знает: егеря — особый, почитаемый клан. Нечто вроде полиции, охраны и почты в одном лице. В любой общине всегда есть для нас место, даже если эти общины находятся в состоянии вражды. Егеря — это нечто священное в нашем мире. Не то, чему бездумно поклоняются, а то, что уважают. И, надо признаться, есть за что. И, пожалуй, это единственное, что сулит егерская служба. Содержание ничтожное, несопоставимое с риском. Хватает только, чтобы ноги не протянуть. Но к риску привыкаешь и в какой-то момент начинаешь нуждаться в нем. В этом нет ни благородства, ни возвышенности цели — самообман и адреналиновая зависимость.

Двигаясь вдоль полуразрушенных стен, погруженный в свои мысли, я не сразу заметил движение впереди. Не подвело реактивное чувство, выработанное годами — патрон в патроннике, предохранитель сдвинут в крайнее нижнее положение, на автоматическую стрельбу, дуло выискивает цель.

Я притормозил, спрятавшись за ближайшим углом, и, немного выждав, крикнул:

— Если ты человек и не враг мне — выйди из тени!

В ответ ни звука.

— Я все равно пройду здесь! — Тишина, хотя это был один из условных сигналов, используемых в обиходе клана егерей. Любой гражданин любой общины знал, что после такой фразы, он должен был выйти навстречу с поднятыми руками или по крайне мере снять палец со спускового крючка и дать мне пройти.

— Ты слышишь меня? Я все равно пройду здесь!

И снова молчание в ответ.

Я начал медленно продвигаться вперед, готовый в любую секунду выстрелить, и в этот момент до моих ушей явственно донеслось всхлипывание. Кто-то плакал за углом. Первые секунды даже не мог представить, кто бы это мог быть. Но когда, достигнув противоположного края дома, заглянул за угол — признаюсь, был поражен: мальчик лет семи, грязный и оборванный, тощий до неприличия, с копной давно не мытых, спутавшихся волос; он сидел, обняв костлявые плечи, обтянутые рваной футболкой, и дрожал от страха.

Я немного растерялся.

— Ты кто? — был первый вопрос.

Мальчик поднял голову и что-то произнес сквозь слезы.

— Ты как здесь оказался? — задал я второй вопрос, не разобрав ответа.

— Я потерялся.

— Давно? — Это был третий вопрос и не менее глупый, чем два предыдущих.

— Не знаю, — он снова заревел, уткнувшись лицом в немытые предплечья.

— Подожди, не реви, — попросил я. — Давай разберемся…

Похоже, сегодня был мой день, просто бездна глубокомыслия и рассудительности. Какую чушь я несу! Чего здесь разбираться? Ребенок один в городе, чудом уцелел и нуждается в помощи! Егерь ты — или нет? В том-то и дело, что егерь. Помни: у тебя важное задание. Ты не имеешь права… Заткнись! — резко оборвал сам себя. Совсем озверел, что ли?

После коротких раздумий, я спросил:

— Как тебя зовут, паренек?

— Сеня, — коротко ответил тот, немного успокоившись.

— Слушай, Сеня, — начал я, — перестань плакать. Успокойся и пойдем со мной.

— Куда?

Правильный вопрос. И куда собственно мы пойдем? Не мог же я его таскать с собой, но и бросить здесь тоже.

— Домой.

— У меня нет дома.

Сказано это было с такой интонацией, что я невольно содрогнулся.

— Не говори так, я помогу тебе найти его, — я и сам поверил в то, что говорил. — Ты из какой общины?

Сеня непонимающе посмотрел на меня, размазывая грязными ручонками слезы по лицу:

— Что такое «община»?

Тут настала моя очередь потеряться.

— Ну, — попытался я яснее сформулировать мысли. — Это люди, которые тебя окружали.

— Я жил один, с мамой.

— Не может быть…

Мальчик кивнул.

— А мама где? — спросил, не придумав ничего лучшего.

Глаза мальчика сузились в две щелки, рот округлился и надсадный вой прорезал тишину. Честно, но я пожалел о своей дурацкой манере задавать вопросы прямо в лоб. В определенных случаях это прокатывало, но явно не сейчас, в общении с малолетним ребенком.

— Не реви, — попросил, попутно еще раз отругав себя. — Покажи где, я пойду посмотрю.

Мальчик дрожащей ручонкой указал мне направление. И я пошел. Внутренний голос, ранее апеллировавший к чувству долга, теперь настойчиво призывал к благоразумию. Возразить было нечего. Но Сеня продолжал всхлипывать за моей спиной. Я не мог остановиться, хотя отчетливо осознавал, что совершаю большую глупость.

Меня зовут Алексей. Свою фамилию и точный возраст я не знаю, так же, как не знаю, кто мои родители и где появился на свет.

Все свое детство я провел в одной из северных общин (заводских), куда сейчас и направлялся, в надежде вернуть не принадлежащие мне, но за которые я отвечал головой, вещи, а заодно свое честное имя. Это единственное, чем я дорожил больше жизни, и единственное, ради чего я был готов на все, ну или почти на все. Я все-таки пока что егерь и никто не сорвал нашивки с моего рукава. Эмблему, где на фоне восходящего светила стояла наковальня, из которой грозная сжимающая молот рука егеря выбивала искры, затмевающие солнце. А значит, я должен следовать уставу, первой заповедью которого стояла жизнь невиновного. Это не значит, что лишившись звания и нашивки, я превращусь в одного из тех монстров, которыми кишит ночной город. Это означает, что, пока я егерь, пока состою в клане, я призван поддерживать закон и порядок на территориях вокруг Москвы, или Древнего города (как мы иногда его называли), где расположилась основная масса всех общин, о которых было известно.

Скорее всего были и другие люди, обитающие вокруг городов, находящихся далеко за линией горизонта, но огромные пустынные пространства, выжженные лучами обезумевшего солнца, пересечь которые за одну ночь было попросту невозможно, делали бессмысленными любые попытки связаться с ними. Редко, но находились смельчаки, решившие прорваться через адскую пустыню. Никто из них не вернулся назад, а их имена давно канули в Лету.

Ходили слухи, что кое-кому все же удалось найти проход и, добравшись до других, более богатых городов, они предпочли остаться там. В это мало кто верил. В такое страшно верить. Потому что обмануться в вере тяжело, даже для такого обреченного, готового ко всему народа. И это оставалось светлой мечтой каждого поселенца. Но мечты, как правило, не сбываются. И уже это было как раз не страшно: мечты они и есть мечты.

Но слухи все же ходили; они перерастали в легенды, которые в свою очередь становились сказками. И одна из них гласила следующее: «В то время, когда солнце являло жизнь, а не испепеляло своими лучами, выжигая дотла землю превращая ее в пыль и песок, жили люди умнее и мудрее многих, что были до и после них. Они владели великими знаниями и были искусны в ремеслах. Уже тогда они предвидели скорое окончание времен. И, наблюдая жестокость и жадность своих соплеменников, не сочли нужным сообщить им о конце. Вместо этого они ушли под землю, создав свой мир, свой город — дав ему имя Легенда».

Возможно, раньше эта сказка была длиннее и звучала иначе, но до меня она дошла именно в таком виде.

Стойким запахом пыли и полумраком, словно изливающимся из темных сводов высокого потолка, как свет из лампы, встретило меня здание, когда я вошел. И тишина. Густая, прилипающая к лицу словно паутина — тишина, не нарушаемая никем долгое время.

Просторный вестибюль, четыре подпирающие потолок, несущие скорее декоративную нагрузку колонны; лестницы, разбегающиеся по разные стороны высоко вверх; во всем этом — пустота и запустение. И необъяснимое чувство тревоги. Что-то исподволь толкало меня на недостойные для егеря шаги. Хотелось развернуться и броситься вон из здания и бежать, не оглядываясь, сверкая пятками. Оставляя позади и само здание, и один квартал за другим, один квартал за другим.

Непроизвольно попятился назад. Под каблуком хрустнуло стекло. Я вздрогнул и очнулся, понимая, насколько мелки страхи, по сути, являющиеся простой детской рефлексией.

Осторожно двинулся по одной из лестничных эстакад, сжимая в руке обрезок арматуры. Береженого бог бережет — так говорили предки, и расслабляться вовсе не стоило.

Признаюсь, я испытывал сейчас достаточно сильное чувство волнения. Нога человеческая не ступала по этим ступеням вот уже многие годы, и что могло поджидать в этом старом, огромном здании — оставалось только гадать.

Много легенд и историй рассказывали о Древнем городе. Одна была страшнее другой, и если даже малая часть из них была правдой, то мне сейчас же следовало уносить отсюда ноги. По затылку словно прошлась мозолистая ладонь, приподняв волосы. Я решительно прогнал вновь нахлынувшие детские страхи, отдав рассудок на откуп здравому смыслу. А здравый смысл диктовал быть осмотрительным и не поддаваться истерии.

Я двинулся дальше и, поднявшись на второй этаж, обнаружил длинный коридор, насколько мог разглядеть идущий вдоль всего здания, огромный и пустой, с множеством дверей, ведущих в неизвестность. Я даже немного растерялся, соображая, куда направиться дальше.

Выбрав правое направление, решительно пошел вперед. С какой стороны ни посмотри, выбор этот был чисто условным: и та и другая стороны выглядели совершенно одинаково, как зеркальное отражение друг друга.

Вот и дверь первого кабинета: массивная, двустворчатая, без каких-либо надписей или табличек, проливающих свет на то, что можно за ней ожидать. Я подергал за ручку — заперто — и двинулся дальше, по пути поражаясь масштабам и величию открывавшихся мне просторов здания.

Важность этого учреждения прослеживалась во всем. Со стороны казалось, что это не муниципальное образование, а как минимум одно из головных подразделений по полицейскому надзору или какого-то фискального органа.

Все говорило в пользу моей мимолетной догадки. И чем дальше продвигался, тем более убеждал себя в том, что вывеска, сбитая с фасада здания, была лишь ширмой, призванной для того, чтобы не привлекать излишнего внимания к проводимой внутри работе, попросту пустить пыль в глаза обывателей. И вскоре я нашел материальное подтверждение этой теории.

В наше время тоже заботились об охране спокойствия и правопорядка, но для этого обходились более скромными средствами — базами егерей, расположенными, как правило, на заброшенных котельных или мелких фабриках, находящихся в более-менее уцелевшей промзоне брошенного города. И пробавлялись егеря практически подножным кормом, получая только оружие, скромную амуницию и небольшое жалованье, которого едва хватало на пропитание да пропустить пару стаканчиков в компании доступной женщины в редкий выходной день. Не складывалась личная жизнь у егеря. Какая девушка будет ждать тебя несколько месяцев кряду без надежды на встречу. Чаще егерями становились одинокие, разочаровавшиеся или безоглядно верившие в необходимость своего дела, я был из числа и тех и других. И сахарной назвать свою жизнь я не мог. Впрочем, жаловаться на судьбу в нашем кругу угрюмых профессионалов было не принято. Как не было принято обсуждать с посторонними свои переживания. Каждый егерь, каждый настоящий егерь всегда контролировал свои эмоции. В противном случае это воспринималось как слабость, которая рано или поздно приводила к неизбежному и предсказуемому концу. Когда егерь начинал сомневаться или жаловаться, тогда он терял твердость взгляда, берущую начало во внутренней готовности всегда отправиться на вылазку, навстречу опасности и, вполне возможно, смерти. Все кругом понимали, что долго этот парень не протянет. И, как правило, предчувствие очень быстро оправдывалось.

Вот следующая дверь — такая же массивная и неприветливая, как и предыдущая, как все последующие.

Я осторожно взялся за округлую бронзовую ручку и, повернув ее (на этот раз замок поддался), открыл дверь. Давно несмазанные петли предательски заскрипели: звук этот показался в мертвой тишине настолько громким, что я невольно замер, напряженно оглядываясь по сторонам. К счастью, пока я был единственным живым существом в радиусе нескольких десятков метров, насколько я мог обозревать это крыло здания, хотя в полумраке можно было ждать чего и кого угодно.

За дверью тоже никого не было, во всяком случае, на первый взгляд. Разве что кто-нибудь прятался в одном из огромных, размером почти до потолка, шкафов, расположенных у стен и занимавших большую часть комнаты. Поэтому, прежде чем войти, негромко спросил:

— Есть кто живой?

Глупо было ожидать ответа. Я осторожно двинулся вперед, рассматривая окружающий интерьер.

Это больше походило на библиотеку или архив: толстые папки и куча различных книг заполняли пространство старых шкафов снизу доверху. Я почему-то сразу понял, что здесь делать нечего.

Нет, не подумайте, что эта комната была мне абсолютно не интересна — напротив: в другой ситуации и при других обстоятельствах, задержаться здесь было бы очень любопытно — наверняка, тут нашлась бы масса полезной информации о прошлой жизни Древнего города, способной пролить свет на некоторые загадки. Я всегда стремился узнать о нем как можно больше. Но сейчас, когда жизнь моя висела на волоске — мне нужно было совсем другое: оружие, еда и вода. Искать их стоило в других местах (хотя, когда я покидал библиотеку, прихватил наугад среднего размера том и сунул его за пазуху к остальным своим скромным припасам — тяга к знаниям взяла свое, да и бумага не помешает).

Снова очутившись в коридоре, я решил двигаться в своих поисках по часовой стрелке пока все помещения правого крыла не будут досконально исследованы. Понимая, что работа предстоит долгая и нудная, запасся терпением.

Третья и четвертая комнаты оказались близнецами второй: видимо, архивов было столько, что они, словно раковая клетка, медленно, но верно поглощали близлежащие кабинеты.

В пятой мне повезло больше — в письменном столе нашел коробку с патронами. Правда, это был мелкий калибр, способный скорее нанести психологический вред, чем физический. Отстреливаться такими пулями можно только разве что от мух, да и ствола к патронам не прилагалось, но это был уже хоть какой-то результат, вдохновляющий на дальнейшие поиски. Еще раз, безрезультатно обшарив всю мебель, засунул патроны в карман куртки и двинулся дальше.

Следующая дверь тоже оказалась заперта.

Я стоял перед ней, задумавшись — стоит ли тратить силы и время на взлом, вытянув в итоге проигрышный билет. Но все же какая-то сила или некое чувство заставили покрепче ухватить арматурину и начать курочить замок.

Признаюсь, занятие это было не из легких: пот лил с меня градом, заливая глаза, насквозь пропитав одежду, которую было хоть отжимай. И вот, когда желанная цель была близка, неожиданно услышал приказ:

— Обернись!

Я резко застыл на месте, почувствовав, как мириады холодных иголок пронзили спину. Медленно обернулся, но — ничего, или, точнее, никого, не увидел. Ни позади себя, ни слева и ни справа. Пустой, как и раньше, расходящийся в обе стороны коридор. Ни сквозняка, ни шороха не проносилось в нем.

Наверное, показалось, решил я, продолжив ломать упрямую дверь.

Замок, как назло, не хотел поддаваться.

Я потратил на него уйму сил и времени, набив мозоли, но так и не смог отказаться от этой затеи, продолжая, словно заведенный, долбить снова и снова.

— Зря стараешься, — раздался тот же голос за спиной. Голос принадлежал мужчине, и в нем была определенная мелодика, некая приятная нотка.

От неожиданности арматурина выпала из рук, больно ударив по пальцам правой ноги.

Ощущение боли подсказало мне, что я не сплю и не брежу, и поэтому, пустой коридор, выкрикивающий в спину ехидные фразы, испугал меня больше, чем все страшилки, услышанные ранее.

Наверное, неизвестные силы хранили этот кабинет от незваных гостей на протяжении многих лет, пытаясь спрятать запертый в нем некий великий секрет, знание которого не каждому было дано. Несмотря на обуявший меня ужас, я поднял с пола инструмент и продолжил дело.

После второго или третьего удара я снова услышал голос:

— Предупреждаю: прежде чем ты взломаешь дверь, я буду вынужден тебя нейтрализовать.

Холодный, липкий ужас опутал сознание; хотелось все бросить и кинуться прочь, наутек, подальше от этого странного места.

Снова оглядевшись по сторонам и никого не увидев, я немного успокоился. Затем спросил пустоту:

— Кто ты, черт тебя возьми?

Ответа не последовало.

Начинало казаться, что у меня просто галлюцинации на почве жажды и многих часов, проведенных под открытым небом: лишняя доза радиации может и не такой эффект вызвать плюс пережитый недавно стресс и воспоминания о необъяснимых явлениях, происходящих в Древнем городе, добавили угля в топку паники.

— Ладно, — подумал вслух, отступив от неподдающейся двери. — Свет клином на тебе не сошелся.

Решив, что вернуться никогда не поздно, я отказался от затеи пробиться за дверь. Но прежде чем двинуться дальше решил продемонстрировать призрачному незнакомцу свое полное равнодушие к его угрозам. Сел на пол, прислонившись спиной к злополучной двери, достал из-за пазухи свои припасы, разложил их на коленях и принялся утолять голод и жажду, неспешно перелистывая взятую с полки во втором кабинете книжку.

Книга оказалось скучнейшей подшивкой какой-то технической документации. От мелкого шрифта и переплетения непонятных слов меня поклонило в сон. Я несколько раз клюнул носом и, закрыв книгу, убрал ее за пазуху — на подтирку и самокрутки самое оно.

Доев все до последней крошки, открыл второй пакет воды и мелкими глотками отпил примерно пятую часть содержимого. И только после этого не спеша продолжил путь.

Два последующих кабинета тоже были заперты — подергав сначала за одну, а потом за вторую ручку, я, не задерживаясь, проследовал мимо: и так слишком много времени потерял на этом этаже. Впереди могло ждать нечто большее.

Чутье снова не подвело: мне повезло. Распахнутая настежь дверь призывно демонстрировала стоящий посреди комнаты большой письменный стол, а за ним металлический сейф, одиноко притулившийся в углу. Я сразу смекнул — если есть сейф, значит, в нем есть что хранить, скрывая от посторонних глаз (глубокая мысль, нечего сказать!). Оставалось найти ключ и отпереть запертую дверь сейфа. Воодушевленный, принялся за поиски. Минут через пять фортуна еще раз доказала, что сегодня она ко мне неравнодушна: в одном из ящиков стола под грудой полуистлевших бумаг я обнаружил искомый предмет. У меня даже сложилось впечатление, будто кто-то водит меня на нитке, подталкивая в нужном направлении и подсказывая, что и где необходимо искать. Я отмахнулся от этой бредовой идеи как от назойливой мухи.

Ключ был достаточно массивный и, несмотря на долгие годы, проведенные в столе, выглядел так, словно только что был вычищен до блеска чьей-то заботливой рукой и положен в ящик стола, опять же, специально для меня.

Дрожащими от волнения пальцами я просунул его в замочную скважину и повернул — раз, другой. Тяжелая дверь сейфа со скрипом, медленно отворилась.

Первое, что я увидел, — была темнота. Меня ошпарило чувство горького разочарования. Как в детстве, когда начинаешь понимать, что часто обещанные лакомства бывают всего лишь средством побуждения для хороших поступков, и вместо них обычно получаешь порцию нравоучений на отвлеченные темы.

Казалось, что недра металлического ящика абсолютно пусты, но это было не так. Стоило просунуть руку в его недра, и я почувствовал, как пальцы прикоснулись к чему-то гладкому и холодному. Похоже на пистолет. Бережно вытащил его на свет, слабо освещающий комнату.

Чутье не подвело.

Я сразу понял, что держу в руках оружие.

Такую модель я видел впервые: большой, тяжелый, с острыми четкими углами и линиями, он блестел вороненой сталью и производил сильное впечатление. Один вид уже внушал уважение и благоговейный трепет. Что уж говорить о его возможных боевых качествах. Кстати, очень любопытно было бы попробовать его в действии.

Я вертел найденный ствол, словно отшельник, нашедший золотую запонку, не знающий, что делать с ней дальше. Так и подмывало направить его на стену и нажать на спуск. Но я сдержал первый порыв, понимая, что количество боеприпасов может быть ограничено, а сейчас каждый патрон был на счету. Да и как следует разобраться в устройстве пистолета не помешает.

За окном серело.

Приближались сумерки, съеденный кукурузный хлеб почти полностью переварился в моей утробе, оставив о себе лишь легкое воспоминание, голод опять подступал. Слегка попеняв своему ангелу-хранителю за скромность подношения, я выпил воды и с сожалением отметил, что пакет заметно похудел и потерял в весе. Будем надеяться, что в здании отыщется еще что-нибудь, кроме пачки патронов и пистолета.

Достав упаковку боеприпасов, извлек из картонной ячейки один патрон, приблизил его к дулу пистолета и быстро понял, что калибр не совпадает. Разочаровавшись, я высыпал патроны из коробки на пол и бросил ее саму в дальний угол комнаты.

Усевшись за стол, на один из шатких стульев, имевшихся в комнате, принялся внимательно рассматривать добытое оружие, ища механизм извлечения обоймы, если она вообще существовала. Я вертел пистолет и так и сяк, не зная, как к нему подступиться, наглядно иллюстрируя старую сказку-притчу про нерадивую мартышку и доставшиеся ей по недоразумению очки.

Гладкий, без единых выступов и кнопок, корпус пистолета казался неприступным, как и здание, где хранился. Тут все было основано на загадках, решение которых было не всегда и не всем под силу — отсюда и множество легенд, сложившихся за сотни и тысячи походов к центру Москвы. Древние были не так просты, как казалось. Многие тайны они унесли с собой, оградив нас, своих недостойных предков, от будущих ошибок и возможности использовать разрушительные силы. Может быть, они до сих пор хранятся где-нибудь в недоступных для нас местах. К сожалению, рано или поздно любая тайна становится явью, и ее раскрытие — только дело времени, и удачного или нет стечения обстоятельств.

Как все эти мысли пришли в мою голову — не отвечу даже под пытками. Потому что и сам не знаю. Приходят, и все. В определенное время, в определенной ситуации.

Безрезультатно изучая пистолет, я постепенно проникался иступляющим чувством бешенства. Без умения обращаться с ним он являлся для меня просто красивым, но бесполезным куском железа. Я безуспешно пытался вникнуть в его устройство, чувствуя себя полным болваном. Повидав достаточно оружия за свою жизнь, я не без гордости мог похвастаться, что с закрытыми глазами разберу и соберу многие экземпляры, но тут я был пас.

Не было ни одной подвижной части, ни рамки, ни запирающего механизма, ни помещения для магазина в казеннике. Цельнометаллический корпус с рукояткой, предохранительной скобой и спусковой крючок. Не понимая как решить эту головоломку я, предусмотрительно отведя ствол в сторону, стал возиться со спусковым крючком. На ум опять пришла обезьяна, только на этот раз с ручной осколочной гранатой и молотком.

Нечаянно слегка сдвинул спусковой крючок в сторону и тут же перевел его в прежнее состояние. Во внутренностях пистолета что-то тихонько зажужжало (я скорее почувствовал это ладонью, чем услышал), и все снова стало как было, только рукоять немного потеплела (или это мне показалось?).

С сомнением и страхом поглядывая на подавший признаки жизни пистолет, я по какому-то наитию навел ствол на одинокий шкаф, подпирающий стену своей широкой спиной, и нажал на спуск.

Пистолет сработал без малейшей отдачи, негромкий хлопок растекся в тишине кабинета и затерялся среди шума, осыпающегося на пол битого стекла и треска старого дерева, разорванного в щепки. От шкафа практически ничего не осталось, или вернее — только его нижняя половина, сиротливо спрятавшаяся среди осколков и различного мусора, бывшего когда-то его содержимым. Кроме этого, в стене над ним появилась достаточно большая сквозная дыра, ведущая в соседний кабинет, в которую, при желании я спокойно мог бы протиснуть голову и полтуловища в придачу!

Вот это да!

Я был поражен мощью своего нового приобретения, но насладиться этим в полной мере так и не успел.

Над головой неожиданно раздался до боли знакомый голос:

— Все! Это мне надоело. Подача газа через пять секунд, четыре, три, две секунды. Одна. Готово! Дыши глубже, поганец!

Послышалось негромкое шипение, как в прохудившемся шланге. Легкий туман наполнил помещение кабинета.

Окончание фразы дослушивал лежа на полу, словно сквозь наброшенный на голову гимнастический мат: дыхание стало спертым, голова кружилась, и я медленно проваливался в мутное болото безволия, когда вроде находишься в сознании, но не можешь пошевелить ни одним мускулом, будто спеленатый невидимой крепкой паутиной. Словно в насмешку над собой я услышал чей-то короткий, но экспрессивный диалог:

— Ты что?!

— Да ладно, через полчаса оклемается…

Очнулся с тяжестью в голове, словно в нее залили пару пудов горячего свинца. Попробовал пошевелиться и сразу отказался от этой затеи: любое движение доставляло нестерпимую боль во всем теле — видимо, мышцы еще не полностью отошли от паралича. Медленно пытался считать про себя, но после цифры пять память словно обнулилась, и я не мог вспомнить, что там следует дальше.

— Раз, два, три, четыре, пять… Раз, два, три, четыре, пять… Раз, два, три, четыре, пять… — И так до бесконечности.

Во рту стояла великая сушь, будто там расположилась небольшая пустыня; все ее пространство, словно сформированная знойным самумом дюна, занимал неестественно распухший язык. Мне даже казалось, что он торчит наружу, как излишнее доказательство моей полной несостоятельности, и я тотчас же представил, как выглядит мое бренное тело со стороны. Подозреваю, что это было очень живописно: лежит себе посиневший труп с выпученными глазами и вывалившимся до пола языком — только куска веревки с петлей на шее и обгаженных экскрементами и мочой порток не хватает для полноты картины. А так очень даже ничего себе натюрморт. Отлично, хоть чувство юмора еще не покинуло. Если еще способен на подобные жизнеутверждающие сюжеты — значит, не все потеряно. Значит, жив покуда курилка! Только полной уверенности все равно не было.

Сколько провалялся в полубреду — не знаю. За окном было так же серо, как и в момент неожиданной атаки, поэтому разброс во времени сводился к двум величинам: либо несколько минут, либо несколько суток. Второе, конечно, было менее вероятным. Однако зарока я бы не дал.

Кстати, о газовой атаке: не знаю как, но начал догадываться, что стал жертвой не каких-то там «неведомых сил», а вполне реальной малоизвестной совершенно непрогнозируемой и непомерно по-человечески обидчивой системы безопасности древних обитателей этого административного склепа. Думаю, она способна на большее, чем отпугивать подобных мне чудил, обожающих совать куда не следует свой любопытный, снабженный двумя ноздрями лицевой отросток. Так что следовало быть поосторожнее и прислушиваться к добрым советам.

Мне и раньше приходилось иметь дело с хитрыми ловушками древних людей, но по сравнению с этой — все они были достаточно просты и предсказуемы. И этот «голос из ниоткуда» — всего лишь очередная уловка, тоже простая, но достаточно действенная, в чем убеждаться лишний раз очень не хотелось.

Стоило вспомнить об удивительном голосе, как он раздался вновь, при этом я сразу вспомнил, что после пяти следует: шесть, семь и так далее, и на всякий случай прищурился.

Он, словно смакуя на языке происшедшее недоразумение, с нескрываемой издевкой сказал:

— Система отключена автоматически. Время действия: двенадцать минут тридцать две секунды. Я же предупреждал, веди себя прилично.

— Заткнись, чертова игрушка! — прорычал в сердцах я. — Все равно от тебя уже нет никакого проку.

— Ты заблуждаешься, — пропел в ответ голос. — Система охраны все еще действует.

— Я заметил. А то, что в здании уже сотни лет нет ни одной живой души, тебя не волнует?

— Повторяю, ты заблуждаешься, малыш.

Я не придал значения нахальным словам этого охранного монстра, а зря. Работай тогда моя голова хоть чуточку получше, и оборот моего жизненного колеса не выписал бы такую крутую параболу — с головокружительной скоростью вниз и сразу вверх, да так, что кишки прилипли к спине.

Жуть!

Будь я внимательнее в тот раз, и многие вопросы, возникшие после, были бы неактуальны, а все от того, что после воздействия газа я как будто слегка поглупел и перестал обращать внимание на очевидные несуразности, происходящие в этом богом проклятом здании.

Например.

Меня почему-то совершенно не смутил тот факт, что охранная система, по своей сути, автомат, говорила, не только осмысленно, но и с интонациями, а это недоступно механизму. Помню, был у меня электронный будильник, он будил в назначенное время искаженным металлическим голосом. Голос был женский и, безусловно, противный, но ни издевки, ни сожаления к себе я ни разу в нем не уловил.

В данный момент меня больше мучил вопрос: когда я смогу встать, найти воду и пищу и покинуть, наконец, это выморочное место. Эта и еще куча разных мыслей, касающихся моего дальнейшего путешествия, роились в голове в огромном количестве, и выбрать одну, самую важную, являлось очень затруднительным делом. Все же кое-как сконцентрировался, сел и слегка покачал головой; изображение на сетчатке троилось и застилось мутной пеленой от набегавших на глаза слез, смешиваясь с пылью; они превращались в землистые подтеки. Размазав по лицу грязь ладонями, я сфокусировал взгляд и задал очередной бессмысленный вопрос в пустоту:

— Система жизнеобеспечения предусматривает помощь гражданам в экстренных случаях?

Язык с трудом ворочался в пересохшем рту, да и вопрос показался мне чересчур официальным, будто я был наделен властью над этой бездушной машиной. Кто я? Обычный нарушитель спокойствия, абсолютно не причастный к прошлым установкам, заложенным в микросхемах и матрицах древней охранной системы.

Некоторое время я слушал только свое дыхание, затем голос произнес:

— Система охраны, является также системой жизнеобеспечения здания и всех лиц, находящихся в нем. Но вы проникли сюда с преступными намерениями и не попадаете под юрисдикцию данного вопроса. — Ответ прозвучал как считанный из инструкции параграф, машина даже сбилась несколько раз, словно впервые открыла брошюру с положениями должностных обязанностей и, завязая своими шестеренками в казенной неудобоваримости абзаца, поделилась со мной непонятной ей самой информацией.

Я задумался.

Следовало четче сформулировать свои мысли и доказать этому древнему дуралею, что я тоже являюсь гражданином, пусть и более отсталым.

— Ты способен следить за состоянием среды вне здания?

— Да.

— Там все нормально?

— Смотря что считать нормой. — Не придерешься. У этой машины определенно проблемы с самоидентификацией, и отсюда это почти человеческое стремление к иронии.

— В чем это заключается? — Поспешив, я задавал вопрос совершенно наобум, не соображая, как он может вывести бестолковый разговор в нужное мне русло.

Охранная система задумалась, на этот раз ненадолго, и вдруг напугала меня неожиданным предупреждением:

— Я сейчас снова газ пущу!

— Эй-ей-ей!

— Эй-эй-эй тут не работает, я на другой волне. Подача газа через пять секунд. Одна секунда. Две…

Я вскочил на ноги, не обращая внимания на остаточное головокружение и, выставив перед собой руки, поспешно затараторил:

— Подожди, подожди…

— Три…

— Подожди, говорю!

— Четыре…

— Ну, елки-палки! Нельзя же так! Сволочь…

Я зажмурился и приготовился услышать тихий нежный свист и увидеть легкий, как тюлевая занавеска, туман и упасть в нем замертво…

Обратный отсчет внезапно остановился, и — клянусь — я уловил где-то на границе слуха тоненький смешок, словно кто-то, сдерживая себя, чтобы не засмеяться в голос, прижимал свой рот ладонью. Я списал это на нервное возбуждение.

Голос ожил.

— Мне осталось сказать пять и включить подачу газа. Поэтому будь более точным в формулировках. Что тебя интересует?

Промокнув рукавом пот, я успокоился. Мне представилось, что где-то в недрах заброшенного здания в нагромождениях проводов и плат затаилось стародавнее, своенравное и очень соскучившееся по общению существо. Кто знает, как на нем отразились годы бездействия? Во всяком случае, его не нужно нервировать и пытаться обходить стороной рискованные темы.

Тщательно подбирая слова, я выдавил из себя вопрос, внутренне готовый к очередному искусственному обмороку:

— Меня интересует радиационный фон на улице и температура. — После пережитого шока я больше не мог придумать, что меня интересует, и поэтому ограничился только этими двумя показателями.

На сей раз ответ пришел без задержки.

— Радиационный фон превышает допустимые нормы на тридцать шесть целых пять десятых условных единиц в данный момент. Днем, в двенадцать часов пополудни, этот показатель увеличивается до трехсот пятидесяти. Температура сорок три и семь десятых по шкале Цельсия. Суточные колебания шестьдесят целых и пять десятых…

— Стоп, стоп, стоп! — оборвал я его. — Теперь подумай: способен ли человек находиться в этих условиях?

— Это малоприятно.

Слава богу, кое-чего я все-таки добился.

— У тебя есть инструкции по поводу спасения граждан?

— Есть, наверное, — неуверенно подтвердил голос.

— Что значит, наверное? — Я уже не сомневался, что машина совершенно сошла с ума, может, точнее, будет сказать, слетела со своих платиновых, или какие там у нее есть, катушек или что там у нее вместо этого?!

— Что значит граждан? — спросила машина.

Я растерялся.

— Это сложно, ты можешь мне помочь?

— Не сложнее чем помощь, которую я могу оказать.

— Перестань меня путать! У тебя есть инструкции?

— Да есть, есть!

Казалось, терпение механизма на пределе, и он еще, слово-два, взбунтуется, памятуя, к чему может привести неосторожно оброненная фраза, поэтому я поспешно добавил:

— Не горячись, ты можешь сопоставить факт моего нахождения здесь и наличием радиации вне здания?

В ответ голос промолчал, а я уселся на пол, по-турецки поджав под себя ноги, тихо недоумевая над тем, в каком ключе у нас происходят переговоры. Если бы мой учитель услышал меня сейчас, клянусь богом — он был бы удивлен.

— Ну? — не вытерпел я затянувшейся паузы.

— Я обработал твой запрос и пришел к выводу: твое нахождение в здании правомерно, так как является следствием попытки сохранить свою жизнь.

Я мысленно возликовал. Надо же — удалось добиться своего. Чертова жестянка! Правосудие разума вот-вот должно было восторжествовать. Как не радоваться такой удаче!

Далее стоило разузнать у системы охраны — где можно разжиться водой и провизией.

Не стоило ходить вокруг да около, поэтому задал вопрос прямо в лоб:

— В здании есть запасы провизии?

Некоторое время голос молчал, видимо, проверяя какую-то, только одному ему известную информацию, затем произнес:

— Есть.

— Замечательно!

— А чему тут радоваться? С момента последнего обновления программы прошло слишком много времени, данные о запасах могли устареть, как и сами запасы. Употребление их в пищу может привести к летальному исходу. Наверное.

— Скоро к летальному исходу приведет их полное отсутствие, — вздохнул я. — И это уже точно! Желудок уже к спине прилип.

— Я только предупреждаю.

— И на том спасибо.

— Не за что.

— Эй, а где что есть-то? — запоздало спросил я, но ответа не последовало.

Временами начинало казаться, что я общаюсь не с безликой программой охраны, созданной десятки лет назад, а с живым существом, обитающим где-то в глубинах этого железобетонного монстра и пристально следящим за каждым шагом непрошеного гостя, коим я, по сути, и являлся. Впрочем, я бы не особо удивился, узнав, что именно так все и обстоит. Вот и теперь мне почудилось, что эта чудаковатая система окончательно обиделась и отключилась, нарочно оставив меня в неведении в каком направлении продолжать поиски. Оставалось рассчитывать только на свои силы и на то, что программа не способна на розыгрыши.

Тем не менее я чувствовал себя гораздо лучше и морально и физически, скованность и боль в мышцах пропали, только небольшая слабость и головокружение остались при мне, да и те, скорее, от голода и жажды, нежели от действия газа. Я с сожалением допил остатки воды из пластикового пакета, поднял с пола разрушительного действия пистолет (к которому из опаски новой атаки пока что не прикасался), заткнул его за пояс и продолжил обследование здания. На этот раз уже в полной уверенности, что найду то, что мне необходимо.

Теперь, когда руки были развязаны и нудный голос охраны больше не докучал своими предостережениями и угрозами, я в полной мере мог развернуться на огромных просторах многочисленных коридоров, кабинетов и прочих помещений.

Не скажу, что за последующие несколько часов, потраченных на поиски, мне особо повезло; обшарив сотни квадратных метров здания, я нашел только кучу древних, покрытых паутиной и пылью питьевых аппаратов, именуемых в просторечье кулерами, около полусотни чайников, графинов и кувшинов различной масти и размера. К сожалению, — все они были давно пусты и бесполезны.

День подходил к концу и силы тоже; успокаивали только определенная безопасность нахождения в стенах «комитета» и неизведанные еще квадратные километры здания. Следовало спокойно выспаться и продолжить поиски. Все равно я уже безнадежно отстал от банды грабителей, чтобы сломя голову бросаться на их преследование. Трезвый расчет и подготовка к предстоящему походу — вот что стало первостепенной задачей.

Утро вечера мудренее, решил я и, расположившись в одном из кабинетов на большом кожаном диване, направил пистолет на дверь и постарался заснуть. Это оказалось не таким уж и легким делом: сон витал надо мной, едва касаясь своим крылом. Я погружался в тревожную бездну сновидений и вновь всплывал на поверхность. В этом были виноваты сотни мыслей, что без устали приходили в мою бедную голову. Все они в основном сводились к одному и тому же: жажде, голоду и чувству долга. Меня словно взнузданного рысака принуждали нестись карьером вонзенные в бока шпоры, не давая перейти на спокойный аллюр и отдышаться.

Одни мысли я отталкивал от себя, другие, наоборот, словно пастух заблудшую овцу, подстегивал и понукал примкнуть к стаду. Все это настолько перепуталось, что я уже не мог понять, что для меня важно, а что второстепенно. Я отчаянно боролся, пытаясь разобраться в этом шумном разбредающемся и неподвластном мне блеющем на разные лады стаде, пока не проснулся, понимая, что все это просто сон, навеянный дневными переживаниями, просто эмоциональная шелуха, от которой следует как можно быстрее избавиться, пока она не избавилась от меня.

Проснулся и понял: еще час-два, и не смогу даже встать на ноги. И без того обезвоженный организм подвергался слишком большим испытаниям. Всему есть предел.

Я понимал, что не в силах продолжать поиски в прежнем ритме: максимум, на что меня хватит — так это на быстрый бег к источнику влаги, если, конечно, мне укажут к ней дорогу.

С трудом поднявшись, вышел в коридор. Голова ощутимо кружилась, поэтому идти приходилось, придерживаясь рукой за стену. Я не вполне отчетливо понимал, куда и зачем направлялся, двигаясь, словно на автопилоте; только собственная упертость и привычка доводить все дела до конца толкали вперед, придавая сил. Но все равно — еще немного и передвигаться на своих двоих я уже не смогу, оставшись умирать где-нибудь в темном углу этого огромного здания.

Впрочем, судьба распорядилась иначе, подкинув шанс на спасение.

Остановившись передохнуть у выхода на лестничную площадку, неожиданно заметил достаточно большой плакат с броской надписью красной краской:

Я пробирался на свет лампы, словно обезумевший мотылек: спотыкаясь в полумраке, ругаясь на чем свет стоит, двигаясь к цели.

Но старания были напрасны — вожделенная бронированная дверь, представшая моему взору, была закрыта. И, судя по внешнему виду и глубоким бороздам, видневшимся в нескольких местах, ее неоднократно пытались вскрыть. Впрочем, безуспешно. Такая броня могла выдержать любой натиск, и штурмовать ее с куском ржавой арматуры тем более не имело смысла. Все же обманула меня система охраны. Может, это и вовсе ловушка. Я огляделся. Только темнота кругом — ничего не видно. Ладно, раз тут уже ловить нечего, надо выбираться наверх.

Поплутав еще немного по закоулкам первого этажа и лишний раз убедившись, что я далеко не первый, кто за последние годы посетил это здание, с чувством разочарования вышел на улицу. Солнце уже ползло к зениту. Скоро полдень, и продолжать путь будет опасно. Нужно дождаться вечера в надежном убежище. Такое осталось за спиной. Я развернулся и направился обратно с намерением переждать жару в одном из кабинетов. Уже почти добрался до лестницы, ведущей на второй этаж, когда заметил скрытый до этого темнотой проем лифта. Подошел ближе. Створки раздвижных дверей были приоткрыты сантиметров на десять и из образовавшегося проема тянуло прохладным воздухом. Заглянул внутрь: ничего, только та же самая, вездесущая темнота. Положив арматурину на пол, я ухватился за края створок и, что есть силы надавил, пытаясь раздвинуть. Они неожиданно легко поддались, со скрипом разъехались в стороны, и я, потеряв равновесие, нырнул в прохладную темень шахты.

Летел недолго, но посадка, признаюсь, была очень жесткая. Сознания не потерял, только минут пять лежал неподвижно, приходя в себя, прислушиваясь к внутренним ощущениям: не поломал ли чего. Затем осторожно пошевелил руками и ногами — вроде все в порядке. Хотя могло быть и хуже. Поднятая от падения моего тела пыль лезла в нос и скрипела на зубах. Жутко хотелось чихнуть, но я всячески сдерживал этот позыв, чего-то опасаясь. То ли нарушить тишину, то ли нарушить что-то в своем организме, чудом уцелевшем при падении. Но как ни старался, удержаться так и не смог. Резкий спазм заставил легкие сократиться, выплеснув из себя пыльный воздух, подо мной что-то сильно хрустнуло, заскрежетало, и я почувствовал, что снова падаю. На этот раз приземление было более болезненным. Нечто острое впилось в бок, я взревел от боли и перевернувшись, увлекая за собой какие-то обломки, выкатился на прохладный бетонный пол. Открыв от неожиданности глаза, обнаружил что прямо надо мной тускло светит одинокая лампочка. Вот те на. Где это я? Оглядевшись, насколько это позволил тусклый свет, увидел несколько толстых ржавых труб и небольшую дверь, темным пятном выделявшуюся на дальней стене. Она была приоткрыта. Я с трудом поднялся на ноги и превозмогая боль в боку, двинулся к ней.

Осторожно двинув тяжелую дверь в сторону (это стоило определенных усилий, что в моем положении означало очень и очень больших усилий), попал внутрь другой комнаты. И обомлел. Я был в бомбоубежище!

Здесь все сохранилось в первозданном виде. Я бы даже сказал в прекрасном. Редкая удача для искателя.

Уже на входе меня встретили длинные ряды стеллажей, где рядками были уложены средства индивидуальной защиты в виде противогазов, костюмов радиационной, химической и бактериологической защиты и многочисленных респираторов, упакованных в выцветшие картонные коробки. Но мне было не до них, и я двинулся дальше на поиски съестных припасов.

Огромные помещения, с рядами длинных деревянных скамеек, на которых по замыслу планировщиков люди должны были пережидать начало конца; бредовая картина апокалиптического будущего, одним из персонажей которой я сам и являлся, внушали трепетный страх. Я как можно быстрее миновал их и вскоре очутился в заветной комнате, заставленной ящиками различных размеров. В полумраке помещения разглядеть, что на них написано, было затруднительно, поэтому, открыв первый попавшийся, достал пакет с непонятным содержимым. Поднеся его ближе к свету, принялся изучать надписи на этикетках, содержащих непонятную для меня информацию. Главное, что я понял, — все это съедобно и даже калорийно (объяснил бы кто, что это значит?).

В следующем ящике обнаружил знакомые пакеты из непрозрачного полиэтилена с водой. Я взял один, убедился, что так оно и есть. Надпись на пакете гласила:

ВОДА ПИТЬЕВАЯ 500 мл.

Дождавшись вечера, я вышел из подвала.

Осмотрелся, поправил на ремне автомат и решительно двинулся вперед, намереваясь к исходу ночи быть в пункте назначения. Не самое приятное времяпровождение бродить по развалинам в ожидании очередного нападения, но вопреки ожиданиям, добрался без особых проблем, не считая пары растраченных попусту патронов — и все из-за расшатанных в последнее время нервов. Или все-таки кто-то продолжал следить за мной? И патроны не были выпущены впустую?

Ранним утром, когда солнце еще спало в своей постели за далеким горизонтом, достиг знакомых кварталов. Здесь уже чувствовалось присутствие разумной жизни: указатели на домах, намалеванные тусклой краской, не позволяли потеряться — вернее, каждый заблудившийся не смог бы отвертеться, что попал сюда случайно; праздношатающихся туда-сюда проныр, желающих поживиться за счет общины, всегда было предостаточно. Будучи представителем власти, перевидал не одну сотню подобных типов. И если бы не мое внушительное снаряжение, в данный момент я запросто мог бы стать их добычей.

Но пока в мои планы не входило неожиданное появление в родных местах. Свернул в сторону, сделав крюк: за утерю имущества по головке еще никого не погладили. И меня точно не встретят с распростертыми объятиями. Но продолжать поиски напавших на меня людей в изученных районах гораздо легче и безопаснее. Это и привело меня сюда. Стоило пройти пару кварталов, и я увидел знакомую водонапорную башню, возвышавшуюся на окраине города, словно одинокий перст, указующий в небеса. Для меня она всегда являлась неким символом, знаком из прошлого, смысла которого я не постиг до сих пор, несмотря на многие часы, проведенные на ее верхушке в созерцании звезд в поисках этого потаенного смысла.

К сожалению, мой путь лежал немного западнее тех мест, которые можно было назвать родными. Предстояло обогнуть опасные районы Москвы по дуге и добраться до ее северо-западной оконечности, где, по расчетам, находилась одна из общин, пригревших «гадюку на своей груди» — банду грабителей, посмевших посягнуть на собственность ГГО, напав на егеря, — представителя власти. Бросивших вызов лично мне, бросивших вызов всей системе.

Решил, не теряя время, идти при свете дня, зная где и как можно было скрыться от солнечных лучей. Топать предстояло километров десять-двенадцать, поэтому для начала следовало сделать короткий привал, чтобы немного подкрепиться и, набравшись сил, без всяких задних мыслей двигать далее. Свернул в один из знакомых закоулков, тут можно было спокойно отдохнуть в расчете на то, что никто не побеспокоит моего уединения.

Знакомый подъезд двухэтажного дома, с окнами, выходящими на улицу, — идеальное место для раннего завтрака: спокойная трапеза плюс наблюдение за подступами — залог хорошего начала дня. При мыслях о еде в животе предательски заурчало. Я даже немного испугался — если в радиусе сотни метров есть живые существа, этот звук мог выдать меня с потрохами. Вспомнив о потрохах, я невольно поежился. У той твари потроха были скользкие и почему-то сухие, как вяленый рыбий пузырь.

Не скрываясь, как и положено путнику, ищущему отдыха после долгого, изнурительного пути, я подошел к границе поселения. У ворот в неказистом заборе, устроенном скорее для вида, чем для защиты, меня окликнули:

— Стоять!

Я развел в стороны руки в знак покорности и того что безоружен. Граната под мышкой предательски поехала вниз. Я подумал: ну вот и все. Реакцию сторожей просчитать было несложно. Меня пристрелят, как только она выпадет из-под куртки. Я похолодел. Однако сумел удержать смертоносный подарок, но инстинктивно сделал еще два шага вперед.

— Сказано, стоять!

Скорее кожей, чем ухом услышал, как лязгнул затвор и хрустнули взведенные курки. Я замер как вкопанный, завороженно рассматривая нацеленные на меня, сквозь щель в заборе, карабин и двустволку.

— Стоять! — вновь повторили приказ.

— Стою, стою, — как можно спокойнее отозвался я.

— Не очень-то умничай, — сказали из-за забора, не слишком дружелюбно, однако и нервного напряжения, что звучало в первых словах, уже не было.

Меня долго рассматривали, прежде чем тот же гнусавый голос (говорил только один из охранников, по всей видимости, старший) осведомился кто я такой.

— Я из юго-восточного округа. Там после очередной вспышки почти никого не осталось. Я пробирался севернее вместе с семьей. По дороге на нас напали, я остался один. Думал, не выйду к вам. Плутал по кругу. Здесь неподалеку есть аномалия. Едва концы не отдал. — Врал без зазрения совести, зная, что проверить мою ложь будет не просто. К тому же то, что я говорил о юго-восточном округе и возникшей аномалии, было чистой правдой. Да никто и не будет заниматься проверкой, если я буду достаточно убедителен на посту. Сам факт прохода на территорию общины дает почти полную гарантию в том, что меня оставят в покое и не будут слишком опекать. Если только у них нет особых распоряжений на этот счет. В знак безграничной покорности я опустил глаза в землю и моментально поднял их вверх.

Черт!

Мои новенькие берцы выдавали меня с головой! Ввести в заблуждение подобный демаскирующий штришок мог только человека либо совершенно несведущего в том, что такое многодневный переход через весь город, либо уставшего и потому невнимательного. Я понадеялся на второе, и, как мне показалось, совершенно напрасно.

Сначала открылось небольшое окошечко в двери, через которое меня продолжали рассматривать две пары любопытных глаз, потом окошечко закрылось, и дверца отворилась нараспашку.

Я шагнул вперед, но на меня снова направили оружие и заставили остановиться.

Недобрый знак!

Внутренне приготовился к худшему, хотя надежды на то, что все обойдется, не терял.

— Не торопись.

Сторожей действительно было только двое: ни разу не брившийся юнец с ружьем и вооруженный карабином среднего возраста мужик с расплюснутым носом (теперь понятно, почему голос у него был таким гнусавым). Внезапно между ними возникло заросшее длинной седой, местами свалявшейся шерстью, поистине гигантских размеров существо. Я невольно попятился.

— Ты не бойся, собачка хорошая и никого не обидит, если я не скажу.

Знал я этих собачек, успел повозиться с ними в свое время. Безголосые и абсолютно слепые твари — мутанты. Кровожадные, как гиены, но безоговорочно преданные своему хозяину. Ориентируются только на слух и чутье. Я испугался, что пес учует гранату (пистолет, похоже, обходился без пороха), и мой страх тут же передался ему. Пес ощерил клыкастую пасть, это производило двойной эффект, поскольку его оскал был беззвучен. Гнусавый перекинул карабин за плечо и, ободряюще потрепав собаку по загривку, заговорил со мной.

— Кто на вас напал? — спросил он.

— Их было пять или шесть человек. Все хорошо вооружены. Успел только это разглядеть. Меня ударили в затылок, и я потерял сознание. Когда очнулся, все были мертвы.

— Почему тебя не добили?

— Не знаю. Подумали, что я уже труп, или просто пожалели пули, — сказал я и пожал плечами.

Гнусавый повернулся к своему молодому напарнику:

— Все в порядке, Олежка. Иди готовься к смене. Я тут закончу и подойду, воду поставь греться, чайку попьем. Давай-давай шуруй, малой!

Когда малец удалился, мужик внимательно осмотрел меня, подошел ближе и ощупал мой затылок, где сидела внушительная шишка. Удовлетворившись размерами желвака, он убрал руку, оглянулся в ту сторону, куда ушел Олежка и противным шепотом с подленькой улыбочкой популярно объяснил мне, кто я такой есть.

— Не больно-то ты похож на путника, скорее на отбившегося от своей банды наемника. Костюмчик в пыли извалял, рожу грязью намазал, а про ботиночки не сообразил? Или, может, ты егерь-дезертир? Уже несколько дней разыскивают одного. И у нас егеря были, и в соседних общинах тоже. Говорят, он документы какие-то важные украл и деньги ГГО присвоил. Как ты сказал, тебя зовут?

— Я не говорил. — Пот градом катил по моей спине. — Меня Миша зовут, — назвал я первое пришедшее на ум имя.

— Миша? — переспросил гнусавый.

— Михаил Баринов.

— А-а-а… — протянул охранник. — Того-то вроде Лехой звали.

Я медленно потянул руку к поясу по ходу дела размышляя, успею вытащить пистолет, прежде чем пес порвет мне горло, и, если успею, смогу ли выстрелить в охранника.

— Ты не психуй, Миша! Не психуй. Я это только лишь к тому говорю, что у нас тут всякие людишки встретиться могут. И мне думается, мы с тобой еще увидимся и потолкуем по душам.

Внезапно он отошел от меня, достал из нагрудного кармана бланк временного пропуска и официальным тоном осведомился:

— Имя?

Я вновь назвался фальшивыми именем и фамилией. Написав что-то на бланке, он протянул его мне.

— Вам разрешается остаться в общине на трое суток, — официальным тоном произнес он. — Для продления срока пребывания или получения постоянного удостоверения обращаться в Самоуправление Общины. Пропуск не терять, не передавать посторонним, предъявлять при первом требовании патруля или других представителей власти. В двадцать два часа начало комендантского часа, в восемь утра отмена. При несоблюдении правил ваше пребывание будет считаться недружелюбным, и вы будете выдворены с последующим запретом на посещение данной общины. В случае очевидной угрозы община оставляет за собой право на самосуд. Это понятно?

— Да, — нехотя ответил, чувствуя себя при этом полным дураком. Выкупил как молокососа. Да уж! Егерь, нечего сказать! Не смог удержаться, чтобы не спросить:

— А чего так сразу в петлю?

— Всего доброго! — ограничился добрым напутствием гнусавый и бодрым шагом, будто и не нес ночной вахты, удалился за забор, его чудовищная псина семенила за ним. Я прошел следом, дверь за мной захлопнулась.

Охрана осталась дожидаться окончания смены, а я беспрепятственно пошел к центру общины, где насколько я помнил, должна была располагаться местная церковь.

Не могу сказать, сколько времени и сил я потратил на то, чтобы надежно захоронить тело несчастного, чья судьба переплелась с моей самым неожиданным образом. Несмотря на то что он ограбил меня и чуть не убил при этом, я его простил, зная, что на смертном одре не врут и его раскаяние искренне. Иначе и быть не может.

Я не мог оставить тело на растерзание диким зверям: даже мертвый, он заслуживал лучшей доли.

Вздохнув, я взялся за дело. Очистив небольшую площадку (много ли мертвецу нужно?), уложил на нее покойника. Прикрыл ему глаза и, сложив в почтении руки, прочел короткую молитву, более похожую на напутствие:

— Жизнь — это миг от восхода до заката. Смерть — прохладная тень. Я не знаю твоего имени, друг, но иди с миром и спокойным сердцем.

Я отсыпал ему немного табаку. Оружие и его личные вещи оставил при нем, взяв только свою сумку, и стал обкладывать тело обломками бетона, водружая надгробный курган. Приходилось часто прерывать работу из-за посторонних ночных шорохов. Я опасался, что тварь, убившая гнусавого и его компаньона, не одна в округе, и, помня, как молниеносно она напала, был чуток к любым, даже самым безобидным звукам. Чуть что-то достигало моего слуха, замирал с автоматом на изготовку, готовый превратить любого попавшего в зону поражения в кровавое решето. Но проходило определенное время и ничего не происходило, тогда я вновь принимался таскать камни и укладывать их над мертвецом.

Когда керн из камней и битого кирпича показался мне достаточно надежным, восточная сторона неба окрасилась багрянцем.

Скоро рассвет.

Со стороны ничто не выдавало, что здесь похоронен человек, я старался устроить все так, чтобы это больше походило на обвалившуюся стену. Следовало опасаться не только охочих до падали зверей, но и самых обычных мародеров: эти не погнушаются ничем и, не задумываясь, разграбят могилу.

Так, с этим я покончил, пора было подумать, что дальше.

Можно было бы продолжить путь, однако я сильно вымотался от непривычного для себя тяжелого физического труда. Ноги дрожали от напряжения: перетаскать пару тонн камней — дело нешуточное. Подхватив с земли сумку с документами, я с сомнением поглядел на нее (пломба сорвана), не испытывая при этом ни радости, ни удовлетворения, что она наконец-то опять оказалась при мне. Ради нее я готов был отдать жизнь, но она забрала две чужие. Стоило ли ее содержимое таких жертв? Это мне и предстояло выяснить. Только для начала нужно подыскать убежище, чтобы переждать до вечера, а заодно как следует обдумать, что предпринять дальше. И решил для себя, что лучшего места для этого, чем мое излюбленное убежище, мне не найти. Благо гнусавый и его почивший в чреве черной «кляксы» друг в своих неудачных ночных поисках двигались в нужном мне направлении, и пройти до знакомого двухэтажного дома нужно было всего пару километров.

Через час с небольшим подошел к знакомому подъезду. Как будто и не минуло полных двое суток, и я покинул это место всего несколько минут назад. Если бы не обилие происшествий, случившихся за это время, — сложившееся ощущение было бы полным.

Памятуя о том, как мой покой позапрошлым вечером был нарушен незваным визитером, я у входа в подъезд поставил на растяжку сигнальную ракету. Все-таки на мою жизнь гость не посягал, но и просыпаться в обществе чужака во второй раз не хотелось. Поэтому установил не гранату, а только свето-шумовую преграду. Такой сюрприз и меня оповестит, и чужака, если он опять заявится, отвадит.

Когда темнота вокруг потеряла плотность, превратившись в предрассветные сумерки, я открыл глаза и попытался размять затекшие конечности. Сделал это с трудом. Дождь все еще лил, но уже не так ожесточенно, как раньше. Улица внизу превратилась в шумящий пенистый поток, смывший все, в том числе следы ночного пиршества. Но вершина сооруженного мною керна виднелась над водой, и это значило, что гнусавый все еще находился в своей могиле и, возможно, при нем карта. Оставалось дождаться, когда спадет вода, наемники снимутся с места и проверить так ли это на самом деле.

Дождь, судя по окраске неба, продлится недолго. Да и наемники парни обстоятельные, деловые, попусту на одном месте не засиживаются. Если только здесь не проходит сфера их интересов. А интересы у этих парней разнообразные. Во всех общинах едва ли наберется несколько десятков людей, способных оплатить их услуги, и, если учесть их специализацию и то, что они явно процветают, становится совершенно ясно, кто является их основным заказчиком. Об этом и раньше поговаривали, даже среди егерей, только я не хотел верить, но после прочитанного письма убедился сам, насколько далеко может зайти руководство ГГО в достижении своих целей.

Я вздрогнул. Как же мне еще раньше не пришла эта мысль в голову. Черт!

Меня отправляют с важными документами, и не просто важными, а такими, что, попади они в посторонние руки, простыми волнениями дело явно не ограничится. К тому же в сумке была карта с неким маршрутом, и я уже нисколько не сомневался, с каким и что было конечной целью. А за такие сведения можно не только рядового егеря вычеркнуть из списка, но и вырезать все подразделение. Понятно, что меня сразу записали в дезертиры и воры и объявили вне закона. Понятно, что по моему следу пойдут не только егеря, у нас в правилах разыскивать пропавших, но и наемники, которые не будут задавать лишних вопросов. И если они что-то и узнают, то не будут открывать рта, который можно легко заткнуть парой монет сверх оговоренного гонорара.

Теперь мне стало ясно, почему гнусавый меня не выдал, когда имел на то возможность. Пожалел и не захотел себя ставить под удар. Потому-то он и сорвался с места в тот же день как встретился со мной. И наемники так же не случайно оказались на моем пути. Я вспомнил, как сняли мою растяжку и установили уже на меня.

Нет, дожидаться, когда бравые парни с волевыми подбородками и полным отсутствием совести сменят место дислокации, не стоит даже и помышлять. Нужно самому рвать отсюда когти и как можно быстрее.

Я выругался про себя нехорошими словами. Столько времени зря потерял! Идиот! За ночь, в ливень, я мог бы оставить эту волчью стаю далеко позади. А там ищи ветра в поле.

Так, не паникуй, не паникуй, егерь. Для начала короткая визуальная разведка.

Выглянул из укрытия.

Конкуренты уже проснулись: пару раз я заметил промелькнувшие фигуры в оконных проемах дома, находившегося по другую сторону улицы. Они нисколько не скрывались, и у меня немного отлегло от сердца. Может, наша встреча всего лишь случайное стечение обстоятельств? И у них тут обычный привал перед долгим переходом. В жизни всякое бывает. Так или иначе, я не стал докапываться до сути. Лишние мысли засоряют внимание.

Решив, что если сваливать, то сейчас, пока окончательно не рассвело, я осторожно выбрался из своей берлоги и медленно пополз в сторону небольшого переулка, начинавшегося за углом. В этот момент сквозь шум дождя раздался приглушенный хлопок и один из кирпичей над моей головой разлетелся вдребезги, осыпав фонтаном мелких осколков.

Снайпер!

Это первое, что пришло в голову. Со скоростью ящерицы, которую норовят поймать за хвост, сиганул под защиту толстой бетонной плиты. И тут же следующая пуля ударила в нее.

Такие дела.

К подобному обороту я вовсе не был готов. Ребята обвели меня вокруг пальца, устроив настоящее представление. Они нарочно крутились у меня на виду и, убедив в том, что это я за ними наблюдаю, а не наоборот, вынудили покинуть укрытие и открыться.

Поймали на живца!

Вот до чего доводят пространные рассуждения. Нужно было лежать смирно в своей норке, но кто знает, не устроили бы они тогда плотное прочесывание местности, потеряв терпение.

Нестройный ход моих мыслей прервал оклик:

— Эй, егерь! Долго прятаться будешь? Выходи к нам, не обидим!

От такой наглости я слегка офигел. Долго обдумывать ответ не стал и выкрикнул, что с языка сорвалось:

— Щас! Разбежался!

— Не дури, парень! Решим все миром! Мы просто поговорить хотим!

— И поэтому мне чуть башку не снесли! — выкрикнул я в ответ.

— Это чтобы ты понял, с кем имеешь дело! Визитная карточка!

Нет, ребятки совсем страх потеряли. Такого обращения я стерпеть не мог. Вести огонь из моего положения было не с руки. Поднял автомат над головой и вслепую дал два одиночных выстрела и через секунду еще один. Послышался звон битого стекла, и тихая невнятная матерщина, им, видимо, не хотелось ввязываться в перестрелку.

— Вот тебе моя визитная карточка, а своей можешь подтереться! — входя в раж, выкрикнул я.

— Не борзей, егерь! Не хочешь говорить — не надо! Лежи, где лежишь! Только уши прикрой, я сейчас из гранатомета с тобой поздороваюсь!

Я промолчал. А что тут скажешь? Положение, что называется, аховое. И если они впрямь из гранатомета шмальнут, я и ахнуть-то толком не успею. Разлетятся клочки по закоулочкам, и никто не окажет мне услуги вроде той, что я оказал «гнусавому».

— Последний раз предлагаю! Выходи! Ответишь на пару вопросов, и катись к чертовой матери! Обещаю!

— Тебе можно верить?!

— А у тебя есть выбор?! Выходи, егерь, перестань тянуть волыну! Понадобится, по кускам из твоей ямы вытащим и в ней же похороним!

Я опять промолчал.

— Слово даю! Поговорим, и можешь идти!

Поколебавшись некоторое время, все же решил выйти. Не начинать же войну, в конце концов? Все равно ее исход, как ни крути, предрешен. Досадливо сплюнув, я крикнул:

— Хорошо! Не стреляйте! Я выхожу!

Надо же было так подставиться! Похоже, это входит у меня в привычку.

Засунув рюкзак с припасами и пистолет в укромное место, под треснувшую плиту и присыпав их бетонной крошкой, подумал последний раз, не совершаю ли глупость. Но выбора, похоже, не было.

Была не была!

Я спустился на улицу, закинув на ходу автомат за спину, показывая тем самым, что не имею дурных намерений.

По щиколотку в воде перебрался на другую сторону, суетливо рыская глазами по сторонам, ожидая в любой момент какой-нибудь подлости со стороны своих новых знакомых. В свою бытность я сталкивался в одиночных рейдах с наемниками, и не могу вспомнить ничего приятного, греющего душу. Все до одного скоты, сволочи и воры. Сдержат ли они слово?

Влип ты, егерь!

Крепко влип!

Даже не подобрать подходящих слов, чтобы объяснить, насколько неприглядно твое положение. Может быть: хрясть! Как сломанная доска?

У меня, правда, что-то сломалось внутри, я это почувствовал.

После короткого перерыва дождь снова не на шутку зарядил.

Пусть себе льет. Не сахарный, не растаю. Зато можно свободно передвигаться в любое время суток: солнце надежно скрыто за плотной пеленой туч, да и жара с пылью не мешают. Лафа, да и только. Еще бы избавиться от слежки, но это пока не в моих силах и интересах. Нужно показать, что я не имею больше никакого желания возвращаться в центр Древнего города. Иначе избавиться от «хвоста» не получится.

Чтобы потянуть время и немного улучшить материальное положение, я двинулся на юго-восток, где на пересечении нескольких дорог расположилась небольшая, но достаточно зажиточная община торговцев. Единственное место, где можно найти практически все. Пришлого народу там всегда предостаточно, и я легко смогу обменять или выгодно продать излишек патронов, боеприпасы к «калашникову» ходовой товар — с руками оторвут.

Больше всего я опасался, что встречу там кого-нибудь из своего егерского клана, но, немного поразмыслив, решил — в такой дождь у них и без меня достаточно забот. Даже если и наткнусь на патруль, сомневаюсь, что они сразу же отрекутся от меня, и, арестовав, передадут властям ГГО, словно матерого преступника. Вникнув в суть происходящего, надеюсь, они все поймут и помогут. Нас многое связывает. За годы службы стали почти что братьями. Но на душе все равно лежал увесистый, словно булыжник, груз неопределенной вины.

Еще через какое-то время, раздираемый противоречиями, я устроил над собой самосуд, одновременно выступая в роли обвиняемого, прокурора, судьи и адвоката. Каждая сторона приводила свои доводы, стараясь посильнее ужалить оппонента. К счастью, после длительных дискуссий они смогли договориться и сошлись на том, что если я и виновен, то только в своей невнимательности и простодушии. Вердикт меня устроил, и от сердца отлегло.

С трудом передвигая ноги в промокших и отяжелевших ботинках, я забрался под крышу какого-то покосившегося навеса, чудом сохранившегося за годы запустения, чтобы немного перевести дух. Ничего, тому, кто висит на хвосте, еще сложнее: вести слежку в таких условиях — дело утомительное. К концу перехода язык у него будет на плече, а я смогу спокойно уладить дела, затерявшись в базарной суете.

Я сел на землю и снял ботинки. Прохудившийся навес был плохой защитой, к тому же полностью открыт с двух сторон, иногда резкими порывами ветра в лицо швыряло острые, как бритвы, брызги.

Решив немного перекусить, я порылся в рюкзаке и достал пакетик с сублимированным продуктом. Судя по надписи на этикетке — это было нечто из куриного мяса. Вещь в нашем мире очень редкая. По консистенции блюдо напоминало старую стоптанную стельку для сапога, на вкус — примерно то же самое. С трудом пережевывая куриную стельку, я неожиданно поймал себя на мысли: наемники, понятное дело, догадались, что имевшиеся у меня продукты и вещи не вписывались в перечень снаряжения обычного егеря. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, откуда я все это достал. Подобными деликатесами можно разжиться только в «заповедных зонах» города. Значит, я у них на длинном, но очень прочном поводке. Или они меня на него вскорости посадят, когда эта троица запросит подмогу, указав, что наткнулась на важный след. В таком случае, времени, чтобы скрыться и замести все следы, у меня в обрез. Хотя чего зря рассуждать, так или иначе, все сложится, как сложится. И, в конечном счете, только от меня самого зависит, насколько благополучным окажется для меня исход. Не наделаю больше глупостей, и появятся все шансы выбраться сухим из этого мутного водоема. За шиворот потекла струйка холодной воды, и я сообразил, что метафору подобрал не самую удачную.

Наскоро перекусив, покидал все обратно в рюкзак и, надев мокрые башмаки, вышел на улицу.

Несмотря на то что день был в самом разгаре, из-за туч и плотной пелены дождя вокруг царили настоящие сумерки. Окружающие дома, впитав в себя влагу, приобрели одинаковый темно-серый цвет и стали неотличимы один от другого, впрочем, и раньше пейзаж был не слишком разнообразен. Температура заметно понизилась, но все равно от земли поднимался тяжелый горячий пар, получилась настоящая баня, теперь можно несколько месяцев не мыться.

Дождь то затихал ненадолго, то ударял с удвоенной силой. Вода быстро прибывала. Поток несся мне навстречу, я боялся упасть. Тогда меня понесло бы, как щепку, и неизвестно, чем бы закончился этот заплыв.

Решив, что бороться с течением неразумно, я перебрался ближе к краю улицы, где воды было немного меньше, но зато дорогу преграждали кучи битого кирпича и бетона. Сломать ноги тут ничего не стоило, но все же я умудрился нащупать что-то вроде тропинки. Идти стало значительно легче, и я прибавил шагу в расчете выбраться на возвышенность до того, как улица превратится в настоящую горную реку.

Неожиданная преграда впереди заставила меня остановиться. Похоже, что почву размыло, асфальт провалился, и часть протекающей по улице воды с шумом устремлялась туда, создавая мириады брызг. Это походило на водопад. Настоящий я никогда не видел. Разве только на выцветших фотографиях в старом рекламном буклете туристического агентства, где масштаб и краски оценить было практически невозможно.

Этим зрелищем можно любоваться сколько угодно долго, но, к сожалению, у того, кто распоряжался моей судьбой, имелись другие планы на сей счет. Почва под ногами стала проседать, я стал поспешно отступать, насколько это возможно, по колени в воде. И в какой-то момент, шаткие кирпичи по которым пробирался вдоль водопада, неожиданно осыпались, я полетел вниз, в ту самую яму, показавшуюся мне в тот момент черной бездной, из которой уже ни за что не выберусь. Я камнем провалился в плотную пелену мутной теплой воды. Пытаясь вынырнуть обратно, забился, словно рыба на прибрежных камнях, но меня затягивало все глубже и глубже, и вот, задыхаясь, я понял, что несусь в темноте все дальше и дальше. Меня безбожно крутило и вертело, било о выступы и тащило по острым осколкам, от серьезных увечий спасало только добротное новое обмундирование. Я молил, чтобы на моем пути не попался какой-нибудь штырь или кусок арматуры, на котором я бы повис как кусок мяса на шампуре. Я выныривал в кромешной темноте и, судорожно глотнув воздуха, погружался обратно в бешеный поток. Странно, но, несмотря на смертельную опасность, я неожиданно и с долей упрямого злорадства представил своего преследователя: как он там? Наверное, напрягает свои тупые мозги, куда я исчез. Вскоре и это перестало волновать. Меня сильно ударило о выступ стены, и я потерял сознание.

Очнулся от собственного кашля, перешедшего в мучительный спазм. Чтобы не захлебнуться рвотными массами, с трудом перевернулся со спины на живот и в таком положении окончательно прочистил легкие, а заодно и желудок. Лилось и изо рта, и из носа.

Меня трясло.

От холода и пережитого стресса.

Голова кружилась, конечности казались чужими, потому что ими управлял кто-то другой. Мне стало жутко, я почувствовал себя на короткое время машиной. Словно мне залили не то масло в систему или я полностью лишился смазки и мои детали стали ужасно скрипеть, нагреваться и разрушать друг друга. Я понял, что пропадаю и воспользовался старой проверенной методой. На недолго отключил все контакты, на секунду умер, возносясь куда-то высоко…

Когда стало немного легче, я вернулся в ставшее вновь послушным тело и тут же привстал на четвереньки и осмотрелся.

Глубокий овраг, метров двадцать шириной, разбегался змеей в разные стороны. Я не сразу понял, что нахожусь в русле давно пересохшей реки. Сейчас, когда дождь немилосердно лил с небес, оно заметно наполнилось водой хлеставшей из большой бетонной трубы, находившейся у меня за спиной. Это был конечный пункт моего первого и, надеюсь, последнего путешествия по канализационной системе Древнего города. Я чувствовал себя хреново, но могло быть и хуже, попадись на пути преграда вроде отстойника или банальной металлической решетки. Тогда мое тело навсегда затерялось бы в сырых и мрачных катакомбах канализации, а когда бы вода сошла, вернувшиеся крысы не оставили бы от меня даже костей. К счастью, этого не произошло, и стоило вновь помянуть ангела-спасителя добрым словом. Несмотря на то что мне катастрофически не фартит в последнее время, все мои приключения сходят с рук, даже удивительно, насколько тонка грань между неудачей и везением.

Все, хватит трепаться, егерь!

Соберись!

Соберись же!

И тут я вспомнил о своих вещах.

Автомат все еще болтался на боку, а вот рюкзака с припасами не было. Я обшарил глазами окрестности и, к радости, обнаружил его метрах в двадцати по течению, прибитым к берегу. Жалко было расставаться со столь необходимыми вещами. Их отсутствие сильно затруднило бы дальнейшую жизнь. Пошатываясь, я дошел до рюкзака и как подкошенный рухнул возле него.

Силы покинули, последним усилием я обхватил рюкзак рукой, устроил на нем голову и, не обращая внимания на непрекращающийся дождь, уснул, будто вновь провалился в ту яму у водопада. На этот раз уже окончательно — на самое дно.

Когда проснулся, дождь закончился. Мое тело больше чем наполовину лежало в воде, пока я спал, уровень поднялся метра на полтора и, если бы я вырубился там, где очнулся впервые, то точно бы утонул. Опять эти бесконечные «бы». Как же мне надоело, что моя жизнь постоянно висит на тоненьком волоске и принадлежит нелепым случайностям. То, что грабители не убили, — случайность. Кто-то подкинул паек в павильон — случайность. Вышел на здание «комитета» — случайность. То, что не сдох там и нашел бомбоубежище, — случайность. Выжил при нападении чертова зомби — случайность. Не был разоблачен в общине — случайность. Не пристрелили наемники — случайность. Не утонул в говностоке — случайность.

Надоело! Честное слово. Вот надоело, и все тут!

Я проверил состояние вещей в рюкзаке. Все в порядке, кроме сухарей. Табак, спички и чай, слава богу, целы. Выкинув пакет с раскисшими хлебными крошками, занялся автоматом. Как мог, на коленях почистил его, песка внутри не было — и то хорошо.

Несмотря на то что вымок до нитки, в горле пересохло. Утолил жажду, и только тогда в голове прояснилось окончательно.

Все-таки случайность не случайность, но как говорится — нет худа без добра. Теперь не надо плутать по окрестностям, разыгрывая из себя беспечного бродягу, чтобы отделаться от «хвоста». Парень, что следил за мной, без сомнения, мысленно уже похоронил меня, вздохнув с облегчением: кому охота болтаться по затопленным улицам за каким-то придурком? Не сомневаюсь, что именно таковым он меня и считал, учитывая отношение наемников к егерям, рискующим жизнью за копейки. Теперь, избавившись от опеки, я мог вернуться за картой.

Накинув на плечи рюкзак и автомат, не спеша пошлепал по кромке воды. По обоим краям оврага возвышались ровно уложенные бетонные блоки с кое-где сохранившейся гранитной облицовкой. Что это, акведук или что-то другое?

Выбравшись из оврага по покореженным остаткам широкой лестницы, наверное, служившей раньше спуском к воде, я окончательно уверился, что овраг прежде был руслом реки. Наверху я огляделся, прикидывая, далеко ли меня унесло подземным потоком.

Судя по расстилающемуся вокруг виду, труба выплюнула мое бессознательное тело в районе какого-то лесопарка, или точнее — того, что от него осталось. Из земли, превратившейся от дождя в скользкую грязь, то тут, то там торчали ссохшиеся стволы непонятно как уцелевших на ветру и зное мертвых деревьев, в сумраке больше похожих на причудливых монстров, тянущихся из недр городских подземелий на свободу. Кое-где виднелись догнивающие остовы скамеек и полуразрушенные каменные беседки. Бьюсь об заклад — раньше это место было очень популярно среди горожан. Лес, речка — что еще нужно для отдыха в центре большого пыльного города? Смущало только то, что сток выходил в такое место, значит, это была не канализация, а какой-то дренаж или, скорее, саму реку упрятали под землю в бетонную трубу. Остатки парапета и гранитная плитка на нем убеждали в том, что в давние времена тут была набережная.

Я оглядывал окрестности и пытался представить, как здесь раньше прогуливались люди, наслаждаясь густой тенью в липовой аллее. Я вспомнил свою прогулку во сне с юной девушкой. В груди потянуло холодком. Будь тот сон реальностью, все мною увиденное вполне могло происходить именно в этом месте. Тогда тут был рай. Сейчас же все превратилось в пейзаж, сошедший с холста сумасшедшего художника.

Я шел дальше, проигрывая картинку из сна, как все это могло быть, и мне становилось только хуже. Как многого мы лишились, как мало у нас осталось. Просто необходимо вернуть карту, и, если все правда, вернуть нам всем надежду.

Опять пошел дождь — несильный. Так, моросило мелкой крошкой и будто повисало в воздухе — как дым.

На расстоянии примерно полукилометра, сквозь пелену водной пыли проступили очертания какого-то большого сооружения, похожего на башню. Раньше мне не доводилось бывать в этих местах. По крайней мере, глаз не мог зацепиться хоть за что-то, что вызывало бы какие-нибудь ассоциации.

За неимением других значимых ориентиров двинулся к темному силуэту, одним жирным мазком прочерченному на фоне серого неба. Ботинки увязали в грязи, под подошвами противно чавкало, словно кто-то неведомый, подкрадываясь сзади и давясь слюной, предвкушал, как закусит неожиданным путником.

Если честно, то здесь мне совершенно не нравилось, и я поспешил быстрее унести отсюда ноги. К тому же предполагал скорое наступление ночи. Ведь я не учел одной маленькой детали — сколько времени провалялся без сознания. Два часа, три, четыре или больше. После сумерек дождливого дня ночь наступает неожиданно. Не хотел бы, чтобы тьма застала меня именно здесь. Можно было бы свериться по часам, но я разбил их, пока меня мотало в трубе, это была еще одна утрата помимо сухарей. Жаль, отличные были часы, но пришлось оставить их на склоне оврага.

Чем ближе я подходил к башне, тем больше знакомого находил в ее силуэте: не единожды приходилось наблюдать ее с разных ракурсов, постоянно удивляясь, как она выстояла назло непогоде и времени. В переходах по запутанным московским улицам и незнакомым кварталам она часто служила ориентиром. Вот только никогда раньше не приходилось бывать настолько близко, чтобы, задрав голову и подставив лицо под капли дождя, смотреть на ее исполинское, раздавшееся внизу и сужающееся кверху тело, уходящее высоко в плотную завесу облаков.

Сомнений не оставалось, это была та самая, много раз мною виденная старая градирня. Почему мне ни разу не приходило в голову добраться до нее? Что за чушь я несу? Когда ты на службе, времени на личные желания нет. Как нет и желания заниматься чем-то личным, после изнурительного перехода.

Вскоре грязь под ногами сменилась местами вздыбленным, но все еще на удивление хорошо сохранившимся асфальтом. Широкая, удобная дорожка средь зеленого моря свежей травы — таким я представил вид этого места в прошлом. Непонятные картинки чего-то похожего всплыли в сознании и тут же растворились, оставив гадостный осадок в душе и привкус желчи во рту.

Дорога вскоре привела к большому зданию прямоугольной формы. Стенами ему когда-то служили большие стеклянные витрины, почти все давно осыпавшиеся под натиском времени. Ржавые остовы металлических рам свисали тут и там неряшливой рваной прической. Темнота, залитая внутрь, отпугивала. Я обошел их стороной и направился в сторону основания башни, темнеющего неподалеку.

Башня была настолько огромна, что, подойдя к ее подножию, с трудом мог различать его границы в туманном мареве, поднимающемся снизу. Как и в соседнем здании, сердцевина, скрытая за массивными опорами, была выполнена из стекла и стали. Вот только в отличие от него здесь все было в целости и сохранности. Одна из дверей приоткрыта.

Сняв автомат с предохранителя, я толкнул ее ногой и, оглядевшись, сделал шаг вперед.

Темнота и запустение — привычная картина.

Что я собирался найти в месте, где жизнь давно замерла?

Где не осталось ничего, что бы напоминало о том, что раньше это место принадлежало людям? Даже не верилось, что именно люди построили эту градирню для своих определенных целей, которые теперь кажутся такими же далекими и чужими, как мерцание скрытых сегодня за тучами звезд.

Я сомневался, остаться здесь или продолжить путь. По идее, нужно было бы уходить: в одном переходе базировались егеря. И встреча со своими товарищами могла стать для меня роковой. Я хоть и планировал увидеться с наставником, но позже, когда достану карту (если достану), чтобы было что предъявить, кроме голых слов. Монах человек разумный, сразу смекнет, что к чему. Он подскажет, что предпринять дальше.

А что дальше?

Мысли стали путаться. Слишком устал, слишком.

К черту егерское братство! К черту возможные осложнения! Все к черту! Всех к черту!

Мне нужен отдых. Прежде всего отдых, все остальное потом. Все потом.

Я достал из рюкзака фонарик, и пару раз нажал на рычаг, не особенно надеясь, что после продолжительного купания в дождевых водах он будет работать. Вопреки ожиданиям маленькая динамо-машина лениво заурчала, вырабатывая ток. Этот звук казался несовместимым с древней, монументальной тишиной градирни, и стало страшно, что мои подозрения насчет фонарика окажутся верными. И я окажусь с этой тишиной наедине. Странно, но в тот момент больше опасался именно тишины, а не чернильной пустоты, что разливалась дальше в коридорах.

Я судорожно жал на рукоятку, лампочка заморгала и вспыхнула. С облегчением выдохнул. Теперь меня заботило только одно направление мысли: найти подходящее укрытие, поужинать чем бог послал и завалиться спать. Тем более что день выдался слишком утомительным, бестолковым и скомканным.

Для этого годилась любая хорошо защищенная от постороннего проникновения комната или бывший хозяйственный закуток; что угодно, лишь бы я мог там разместиться и без особых проблем выспаться. Надеюсь, найду то, что нужно.

Подсвечивая дорогу тусклым лучом фонарика, я кое-как осмотрел помещение. Большой зал, частично перегороженный турникетом, с тускло поблескивающими в темноте поручнями из нержавеющей стали. Стеклянная кабинка охраны посередине. Искать здесь приют было бессмысленно.

Миновав пост, прошел дальше. Впереди простирался широкий коридор с многочисленными отворотами.

В одном из ответвлений (третьем или четвертом по счету) пряталась тяжелая металлическая дверь, к моему счастью, приоткрытая. Подойдя, я взялся за ручку и потянул на себя. Душераздирающий скрип ржавых петель прорезал тишину, заставив поежиться и пугливо осмотреться по сторонам.

Все спокойно, только жужжание моего фонарика.

Посветив в образовавшийся проем, я увидел только старый письменный стол и пару металлических стеллажей. Похоже на бывшую диспетчерскую или помещение КИП. Пыльный монитор, пульт с набором переключателей и посреди стены — доска с ровными рядами маленьких крючков под ключи. Больше половины отсутствовало. Вполне подходящее место, учитывая, что на внутренней стороне бронированной двери присутствовал мощный засов. Он приржавел, но после нескольких коротких ударов прикладом автомата сорвался с места.

С дверью вышла заминка. Весила она несколько тонн и, закрывшись до определенного положения, встала намертво. Я совсем было отчаялся и хотел бросить это бессмысленное занятие еще и потому, что приходилось толкать дверь в темноте, убрав фонарик в карман. Когда я достал его и подсветил, то чуть не рассмеялся. В щель между косяком и дверью была вставлена самая обычная монтировка.

Кто заклинил дверь?

Зачем?

Я убрал монтировку и убедился, что дверь теперь поддается без особых усилий.

Напоследок еще раз обшарил комнату лучом фонарика и, не заметив ничего подозрительного, повернулся, чтобы закрыть за собой дверь. В этот момент сквозь узкую щель в проеме что-то ярко блеснуло и тут же исчезло. Я насторожился, вскинул оружие. Что это могло быть? Луч света, отраженный от турникета или осколка стекла? Вполне вероятно. За мной кто-то идет? Кто? Все хвосты я надежно обрубил или, если быть более точным, утопил.

Простоял, не шевелясь, еще несколько минут, но ничего похожего больше не произошло. Нервы совсем никуда не годятся. Уже мерещиться начинает, так скоро собственной тени пугаться начну.

Паранойя.

Это от переутомления. Если только это все когда-нибудь закончится, возьму месячный отпуск, пронеслась мысль. И тут же вспомнил, что отпуск мне теперь не полагается, хотя бы потому, что я больше не состою на службе. Сначала это решили за меня, а после я сам, когда сжигал письма ГГО, дал себе зарок уйти из клана. Некая струнка натянулась в груди и лопнула. Сожалеть поздно.

Такая у тебя судьба, егерь, вернее, бывший егерь. И никуда от этого не денешься, что досталось, то и твое.

Я захлопнул дверь, вставил в паз засов и занялся приготовлением ужина. Впервые за долгое время ел за столом. Зажег конфорку вскипятить воды для чая. Тушенку решил приберечь, опять съел «стельку для сапога» с привкусом курицы или наоборот, никак не мог разобраться.

Прихлебывая чай и посасывая шоколад, смотрел на блики на противоположной стене от горящей таблетки сухого спирта. Напоминало ужин при свечах. Я никогда не ужинал с девушкой при свечах. У меня никогда не было девушки. Походы в бордель не в счет.

Я представил, как это могло быть, и опять увидел ту девушку из сна, с которой гулял по набережной.

Она сидит напротив. Слегка склонила голову и что-то мне говорит. Я слушаю вполуха, просто смотрю на нее. Она говорит не переставая. Суть рассказа навсегда потеряна для меня, какая-то веселая история. Вот она доходит, очевидно, до какого-то очень смешного места и начинает заразительно смеяться. Я смеюсь вместе с ней.

Я очнулся с кружкой в руке. Увиденное было настолько четко очерчено и так увлекло меня, что на минуту поверил, будто все это происходило в реальности.

Черт! Неужели я действительно галлюцинирую!

Скорее грежу наяву.

Спать. Спать. Спать.

Без долгих раздумий, отогнав остатки накатившей оторопи, сразу собрал на завтра вещи и забрался в одну из пустующих нижних ниш ближайшего ко мне стеллажа. Устроил рюкзак в голове, положил на грудь автомат и только закрыл глаза, как моментально провалился в тревожный сон.

Не зная ни времени суток, ни который примерно час, совершенно оглушенный увиденным, не соображая, что делаю, не видя цели, бестолково поводил автоматом из стороны в сторону.

Я чуть не психанул и не пустил наугад очередь. Все еще непросохшая после купания в ожившей на короткое время реке одежда набрала дополнительной влаги от вспотевшего тела.

Остаться в градирне была плохая идея, очень плохая, хуже некуда. Только большого выбора у меня не было. Ну, да как-нибудь наладится.

Что ты как маленький? Сон страшный приснился, и сразу скис. Давай соберись, ровным счетом ничего не произошло. Ты был прав, когда говорил, что все это от перенапряжения. Держи себя в руках. Не хватало еще начать скверных снов и темных углов бояться. Делая себе внушение, я постепенно приводил мысли в порядок и, уравновесив их ход, едва не рассмеялся, насколько бурной оказалась моя реакция на столь незначительное происшествие. Ну приснился сон, неприятный сон, но и только. Ерунда. Однако что-то все равно беспокоило.

Придя во вменяемое состояние, я опрокинулся обратно на свое импровизированное ложе. Минут пятнадцать просто лежал с закрытыми глазами, стараясь полностью избавиться, от остатков паршивого сновидения, выветрить их из памяти. Это было непросто, и, в первую очередь, потому, что у меня сложилось убежденное мнение в том, что я бывал здесь раньше.

Абсурд!

Прежде я даже близко не подходил к градирне, не говоря о том, чтобы исследовать ее внутреннее расположение. Но во сне я твердо знал куда идти, хотя и проделал всего лишь обратный путь к вестибюлю, но что скрывалось за тем или иным отворотом коридора во сне знал точно. Знал, что находится в этой комнате и что за работы здесь велись. А проснувшись, не увидел ничего, кроме темноты. И такая же густая, неразбавленная темнота разливалась в черепе. Я снова был в неведении.

Вот чего я испугался.

Все осталось на дне реки, я нырнул в нее и уже не смог вынырнуть. Так и остался лежать в толстом слое ила, погружаясь все глубже и глубже, постепенно превращаясь в тот же ил. В реликтовое отложение на дне своей памяти.

Неожиданно я вспомнил сожженные письма, и меня словно разрядом тока прошибло нехорошее предчувствие. Что там говорилось об интересующем чиновников объекте? Нет, не то чтобы я действительно экстраполировал ситуацию на себя, тем более, кроме того что не знал своих родителей, других пробелов в прошлом у меня не было. Или…

Ерунда.

Откуда такие мысли.

Только что-то настойчиво царапалось в мозгу и заявляло о себе вполголоса, и просто так отмахнуться от навязчивого, как психоз, образа не получалось. Наверное, это и был самый обычный психоз, однако уверенности не было. Уверенности вообще ни в чем не было, кроме одного. Я должен во что бы то ни стало найти карту и выяснить раз и навсегда, что означают эти вспыхивающие обрывки чужих мыслей, слов, воспоминаний, которых у меня не могло быть в принципе.

Открыв глаза, сел, достал из кармана фонарик и решительно вылез из ниши стеллажа. Заработал рычажком и, освещая комнату, подошел к двери. Выбил засов, выставил перед собой автомат и вышел в коридор. Оставалось надеяться, что утро еще не наступило, и когда повернул в сторону выхода, увидел за стеклами витрины непроглядную тьму ночи. Это вселило определенную уверенность в успехе моего сомнительного предприятия.

Хоть что-то хорошее!

В холле стоял негромкий шелест, не заглушаемый звуком работающей динамо-машинки фонарика. На улице по-прежнему шел дождь.

Луч света, отражаясь от стекла и никелированных поручней турникета играл бликами, разбрасывая зайчиков по стенам и полу. Я, не оглядываясь, пошел к выходу, посмотреть назад даже не пришло в голову. Нечто сохранилось в этом здании, и разгадывать его загадки не было ни времени, ни желания. Слишком многое обрушилось на мои плечи в последнее время, чтобы взваливать на них дополнительный груз без боязни надорваться. Сначала карта, после все остальное. Бог даст, в свое время доберусь и до градирни.

Подойдя к двери, задержался на полминуты, чтобы убрать фонарик (разгуливать по ночам со светом может себе позволить либо подготовленная группа хорошо вооруженных людей, либо самоубийца), и вышел под дождь.

Мы отошли от места, где встретились, и, укрывшись от непрекращающегося дождя в ближайшем подъезде, уселись на бетонной лестнице. Я без утайки поведал обо всех своих злоключениях и мыслях, посетивших за последние несколько дней. Монах слушал внимательно, не перебивая.

Когда я закончил, он произнес только одно слово:

— Мудрено.

— И это все? — изумленно и вместе с тем разочарованно спросил я.

— А что еще? — в свою очередь спросил он, тоже с оттенком удивления. — Ты же сам сказал, что ничего не понимаешь. Так?

— Так-то так, — согласился я. — Но…

— Подожди ты. — Монах не дал мне закончить и сам больше не проронил ни слова. Он словно ушел мыслями глубоко в себя. Его лицо окаменело, взгляд остановился. Я хорошо знал эту его манеру молчаливого сосредоточенного, я бы даже сказал угрюмого, мозгового штурма. Пока он до чего-нибудь не додумается, не стоит даже пытаться вывести его из этого состояния, более похожего на медитацию или каталепсию.

Я поднялся со ступеней лестницы размять затекшие после длительного сидения мышцы, а заодно, тоже поразмыслить кое над чем.

Во время своего рассказа, в самых интригующих его местах, я украдкой бросал взгляды на Монаха, и что-то мне подсказывало, что мои слова не являются для него такой уж большой новостью. Он не выглядел удивленным или подавленным, хотя новости мои были, что называется из ряда вон.

Нет, конечно. Монах то и дело покачивал головой, глубоко вздыхал, закусывал губу, с хрустом почесывал поросший всклокоченной бородой подбородок. Словом, вел себя так, как и полагается вести себя любому нормальному человеку, доведись ему услышать то, что я излагал. Все верно, тут не к чему придраться. Однако его глаза остановились задолго до того, как я закончил говорить, и складывалось впечатление, что концовку он вообще проспал. Маховик его мысли уже тогда бешено вращал шестеренки в черепе. И, видимо, он соображал, что со мной делать. Ордер на мой арест по-прежнему лежал у него в нагрудном кармане. Когда я протянул ему изрядно засаленную бумажку, он аккуратно свернул ее и бережно убрал, чем признаюсь, сильно подорвал мое доверие к себе.

А с другой стороны, почему он должен безоговорочно мне верить и уж тем более рисковать своей шкурой. Ради сомнительной перспективы найти мифический город? Сильно сомневаюсь.

Только все же Монах был для меня больше чем просто наставник, учитель и старший товарищ. Я испытывал к нему нечто вроде сыновней привязанности и думал, он питает ко мне схожее родственное чувство. В свое время у меня была возможность убедиться в этом.

Черт с ним.

Отец не выдаст, свинья не съест!

Так или иначе, не думаю, что Монах продаст. Если бы он имел такую цель, то взял бы меня тепленьким, я бы даже и пискнуть не успел, а уж после делал со мной, что ему вздумается.

Но все же, почему он так спокоен? Почему ни разу не перебил меня по ходу рассказа и не задал ни одного вопроса?

И вот еще что! Как он меня нашел?

Во всем, что хоть как-то было связано с этим человеком, я не верил ни в какие случайности или совпадения. Во всех его внешних проявлениях и внутренних жестах всегда был мотив. Всегда! Я не помню случая, чтобы Монах действовал наобум. Это старый прожженный лис.

Я ходил от стены к стене мимо раскуроченных почтовых ящиков и готов был предположить самое страшное: что Монах заодно с наемниками и руководством ГГО, не зря же он оставил ордер при себе, не так ведь просто…

— Перестань мельтешить! — прикрикнул Монах, оборвав мою мысль. — Голова уже кру́гом. Сядь.

Я послушно занял место на ступеньке рядом с ним. Посмотрел на него и понял, насколько глупо было подозревать.

— Покажи ее, — попросил он.

— Что показать? — Я сперва не понял, о чем идет речь, но очень быстро сообразил: — Карту?

— Карту, карту. Доставай давай или не доверяешь?

Я молча залез в рюкзак, нашел карту и протянул ее Монаху.

— Это правильно, что не доверяешь, — продолжил он, принимая у меня карту и внимательно ее рассматривая. — Ты, парень, в таком положении, что должен во всех сомневаться.

— И в тебе? — не удержавшись, задал вопрос.

— А чем я лучше других? И во мне тоже. И самое главное в себе, Лёша.

— Что?

— Ты содержание письмеца того хорошо помнишь? — спросил он, не отрываясь от карты.

— Почти наизусть. «Уважаемый Анатолий Иванович! Я полностью разделяю вашу обеспокоенность по поводу интересующего нас объекта…» — начал я во второй раз пересказывать письмо.

— Да не части́! Ты хоть понял, о чем и, главное, о ком идет речь?

— Послушай, Монах, у меня и без того голова битком набита всякой дрянью! И если еще ты будешь меня путать, то у меня мозги спекутся! Если знаешь что-то, говори прямо!

Монах сложил карту и, не глядя, протянул ее мне.

— Монах! Что за дела! Мне до изжоги надоело бегать из одного конца города в другой, не зная, что и зачем я ищу! Давай сядем и как следует все обсудим, а если нет, то давай попрощаемся! Я серьезно, Монах!

Он вздохнул, поднялся, положил руку мне на плечо, долго разглядывал меня и, отведя после этого глаза, вполне серьезно сказал:

— Ты прав. Поговорить нужно. И разговор будет обстоятельным, поэтому давай подыщем более подходящее для этого место.

Он спустился по лестнице, после короткого раздумья я последовал за ним. Все же я зря усомнился в нем, опасаться не стоило, хотя он многого недоговаривал. Теперь, это было уже не просто догадкой, а полной убежденностью.

И все же мне стало немного стыдно от своих неосторожных мыслей. Но как сказал сам Монах, я не могу доверять никому, и себе в том числе.

Монах сменил на крыше Андрея часа полтора назад. Я слышал протяжный богатырский храп этого жизнерадостного лысого бугая из соседней комнатки. Самому спать не хотелось, хотя Монах настоятельно советовал — на завтра назначили выход. Он даже не определил меня на пост, разделив ночь на двоих с Андреем. Да я и не смог бы, если честно.

На данный момент вообще ничего не мог!

Это не передать словами!

Я чувствовал себя будто выпотрошенная рыба, если она способна что-то чувствовать. Во всяком случае, просто тупо сидел и пытался, не то чтобы осмыслить свалившуюся на меня информацию, а хотя бы не сорваться в штопор и не снести себе из пистолета полчерепа.

После того как опознал на фотографии себя и ту девушку из моих снов, мысли уже представляли спутанный клубок истлевших шерстяных ниток, за какой бы кончик ни потянул — либо затягивался узел, либо нитка обрывалась.

Я честно пытался понять, как такое возможно. И не найдя ответа в области логики и не желая впадать в истерию мистицизма, отложил до времени фотокарточку и занялся изучением листов из папки, два из которых представляли собой невнятный отчет о проделанной работе некой поисковой группы и обрывок чьего-то допроса, испещренный пропусками в тексте. А третий не нес в себе никакой четкой информации, на нем был изображен уже знакомый мне по злополучной карте сделанный от руки чертеж.

Оба документа и график были копиями с оригиналов, это означало, что информацией владели и другие люди. Но этот вывод и без того напрашивался сам собою. Я отбросил незрелые рассуждения и увлеченно углубился в чтение.

Монах грубо растолкал меня. Слабо соображая, я подскочил на скрипучей раскладушке, пытаясь нащупать на полу автомат, а заодно понять, где нахожусь. Затем вспомнил, и вся тяжесть вчерашнего дня, со всеми его дикими откровениями и признаниями, обрушилась на меня с новой силой. Словно срезанная на корню трава, рухнул обратно на постель, выдавив при этом приглушенный вымученный стон убежденного грешника.

— Я предупреждал вчера — не переусердствуй, — сказал Монах. Я не нашел, что ему ответить.

Голова трещала от похмелья и копошащихся, не вмещающихся в ней мыслей. Что приносило большую муку, трудно сказать, так же как я не мог точно определить, что сильнее допекает: физическое или душевное недомогание. Все настолько переплелось, что даже разбираться в этом не хотелось.

— Вставай, егерь! — привычным командирским тоном приказал Монах. — Ровно один час, и ни минутой больше, на прием пищи, чистку оружия и сборы. Мы и без того задержались.

По вбитой за годы обучения привычке к беспрекословному подчинению старшему по званию я тут же вскочил на ноги. Вытянулся по струнке и с готовностью выкрикнул:

— Есть!

— Вольно, служивый, садись за стол, завтракать пора.

Он вышел из комнаты отдыха. Наспех приведя в порядок одежду и разгладив отекшее лицо я поспешил за ним. Все-таки военная дисциплина лучшее средство от беспокойных и потому ненужных мыслей. Сейчас предстояла серьезная мужская работа, и места для жалости к себе там не оставалось. Я невольно улыбнулся.

Монах всегда был грубоват и неповоротлив, когда дело доходило до проявления эмоций, но сухарем таки не был. Я уже упоминал, что между нами сложились почти родственные связи. А из того, что мне стало известно вчера, понятно почему. Он нашел меня, и я приходился ему кем-то вроде крестника. И поэтому обиделся его по-хозяйски грубоватому подходу, когда он с места в карьер, не дав мне очухаться, обозначил дальнейший пункт нашего, теперь совместного предприятия. Но теперь я понял, эта его бесчувственность была по большей части показной, чтобы дать мне понять, что жизнь не остановилась, и мне в ней найдется место и не в ряду безвольных зрителей, а среди действующих персонажей.

Должен признаться, это отличная терапия.

— Садись за стол, — сказал Монах. — Заправляйся как следует. Как говорится — чем бог послал.

Бог, как обычно, не сильно расщедрился. На столе стояла глубокая миска с вяленым барсучьим мясом. Половина большой маисовой лепешки и чай из зверобоя прошлогоднего сбора. Единственным приятным дополнением к утреннему меню были свежие ростки одуванчика, в изобилии вылезшие на открытых участках земли за время начавшегося дождя.

— А Андрюха перекусил уже? — спросил я, с трудом разжевывая жесткое, волокнистое мясо.

— Он три часа назад вышел, с собой взял.

— На крыше караулит?

— Да нет, прогуляться вышел, тут недалеко, должен подойти с минуты на минуту.

Я не стал выпытывать подробности вылазки Андрея, зная наперед, что если Монах не сказал сразу, будет молчать до тех пор, пока не сочтет нужным со мной поделиться. Вместо этого ограничился пространным, совершенно пустым вопросом, тоже не ожидая какого-то определенного ответа.

— Какие соображения?

Он пожал плечами.

— А какие могут быть соображения? Все по плану. Дорогу до «комитета» помнишь хорошо?

— Более или менее, — не очень уверенно ответил я.

— Ну-ка, давай вкратце на словах. — Он отхлебнул из кружки, поморщился и выжидающе уставился на меня.

— Значит, так: тремя кварталами севернее зоопарка, параллельно центральному проспекту есть ответвление трамвайных путей.

Монах понимающе качал головой, мысленно повторяя описываемый мной путь. Я продолжил:

— Километрах в трех севернее от того места в переулке меня подстерегли. Ну, когда…

— Я помню, помню, не отвлекайся.

— Потом строго на север. Там серьезная геомагнитная аномалия, я полтора дня крутился как на карусели.

— Дальше, дальше, — нетерпеливо требовал Монах.

— Все верно, — поддразнил я его, — дальше и дальше.

Он побагровел, раздул ноздри и сказал:

— Ты бы посерьезнее, что ли.

— Извини, просто не смог сдержаться. Дальше, если не попадем под раздачу, нужно пройти километров пять по направлению к центру. Откроется широкая улица, почти не тронутая разрушениями. Вверх по ней, ну, может, полтора-два километра, улица разойдется небольшой площадью, и мы на месте.

Монах молча жевал, я поспешил последовать его примеру, налегая на хлеб и чай: сказывалось обезвоживание после вчерашнего угрюмого застолья.

— В общем, не так уж это и важно, помнишь ты дорогу или нет, — подал голос Монах.

— Почему? — искренне удивился я.

— Нас проведут.

— У нас будет проводник? — еще больше округлив глаза, спросил я.

— И не один. Чего смотришь, малахольный? Тринадцать человек в камуфляже — хорошо вооруженные. Идут указанным тобой курсом. На нашем отрезке движение было в пять часов утра. Значит, они опережают нас на половину перехода, часа на три, три с половиной. Это нас вполне устраивает. Не нужно особо спешить и нет никакого риска натолкнуться на арьергард. Проводим их до места, а дальше будем действовать скрытно, быстро и жестко. Пленных не берем, живых не оставляем. К тому же нас должны поддержать.

— Кто?

— Там видно будет.

Все равно непонятно, зачем нужно тянуть время и уступать наемникам дорогу. Слова Монаха явно расходились с логикой. Ведь необязательно же было афишировать наше присутствие в здании «комитета». И изнутри действовать намного сподручнее, хотя… может, у Монаха и были свои резоны задержать выход и пропустить наемников — не знаю.

Так или иначе, он не убедил меня — не убедил.

Скорей всего дело заключалось в чем-то, во что он не спешил меня посвящать. Многого недоговаривал Монах и о многом умалчивал — дурачил, как младенца леденцом на палочке, то покажет сласть, то спрячет за спиной и состроит страшную рожу. Я безумно устал от недомолвок, но что мог поделать?

Я даже не успел как следует разозлиться на его скрытность, потому что за дверью послышался условный свист. Монах навел неизвестно откуда взявшийся у него в руках дробовик на дверь и только после того ответил уже знакомым тройным посвистом. Дверь отворилась, и на пороге возник Андрей.

Его левая щека была рассечена. Длинная узкая рана еще не подсохла и из нее сочилась кровь. Но в целом его вид, как и прежде, благоухал каким-то нереальным благополучием и просто заражал жизнерадостностью, хоть это было и непросто в наших условиях. В правой руке он держал пулемет с раскрытыми сошками, а на плече, вдобавок к его винторезу, висел короткоствольный пистолет-пулемет с вместительным патронным магазином.

Андрей широко улыбался, было видно, что он доволен собой. Прямо с порога он громогласно отрапортовал:

— Задание выполнено, командир. Группа охранения ликвидирована. Потерь среди личного состава нет.

— С лицом что? — спросил Монах, он тоже сиял и не пытался скрывать этого. Да и для меня уже не было секретом, куда, в какую сторону и за каким интересом прогуливался Андрей, и по факту его возвращения живым и здоровым, с богатыми трофеями, разделял общее радужное настроение.

— А, это? — Андрей потрогал пальцем рану. — Ерунда. Пока одного укладывал, второй, падла, с перепугу стеганул очередью по окну. И меня осколком вскользь задело. Больно, зараза. Но ему это мало помогло, все равно без пальца остался. Гляди, какая машинка.

Он потряс перед собой громоздким пулеметом, радуясь этому железному монстру, словно мальчишка новой игрушке, подаренной на день рождения. В сущности, он и был ребенком; большим улыбающимся ребенком, способным на убийство; ребенком, у которого никогда не было детства. Играющим в свои страшные игры, которые ему подкидывает жизнь. Ему не суждено повзрослеть, поскольку взрослость накрыла его с рождения — вмиг и с головой.

Андрей прогромыхал своими огромными сапожищами в комнату, в которой мы спали. Я невольно поежился его странным привычкам, и, проводив взглядом, спросил Монаха:

— Он что, у всех пальцы отрезает?

— Нет, только у тех, кто ему не нравится. А что касается наемников, то у него с ними свои счеты. Так что не бери в голову.

— А-а-а-а… — протянул я, нисколько не завидуя бравым парням, которым еще предстояло пополнить коллекцию Андрея своими пальцами.

Позавтракав, мы занялись экипировкой.

И тут открылась существенная проблема.

У Монаха, при всем богатстве выбора вооружения, ощущалась серьезная нехватка боеприпасов. Тут пришлись, как нельзя кстати, мои собственные запасы. Пять полных пулеметных магазинов емкостью сорок пять патронов. Один в автомате, четыре в гнездах разгрузки давали мне значительную фору в предстоящей кампании. У Монаха с Андреем было всего полторы сотни патронов для «калашникова» на двоих (немало конечно, но и не так чтобы много), поэтому я с легким сердцем отдал им свои заплечные припасы. Тем самым заметно облегчив свою ношу и утяжелив наши общие шансы на выживание. Кроме того, у Монаха было два десятка зарядов к дробовику, а у Андрея три обоймы к винторезу плюс крупнокалиберный никелированный револьвер с пятью выстрелами. Гранаты мы тоже разделили по-братски. Все выглядело так складно, будто заранее готовился к подобной акции и именно в таком составе. Даже удивительно, почему я не удивился подобному раскладу. Видимо, так заложено в программе.

Вспомнились слова субтильного главаря наемников о моей готовности к предстоящей войне. Знай он, насколько близок к истине и против кого будет направлена моя война, наверное, не отпустил бы меня так просто. Я невольно усмехнулся — еще и потому, что в ту нашу встречу обещал с ним как следует разобраться. Ну что же, шанс представился. Осталось в очередной раз проверить, на чьей стороне удача и насколько она благосклонна лично ко мне.

В первый момент мне показалось, что внезапно налетел мощный вихрь, поднял столб пыли и песка, и запорошил глаза, отчего мглистое, бедное светом и красками утро, поблекло еще больше. Я даже невольно проморгался, чтобы яснее рассмотреть, что же произошло. Но еще раньше понял это, когда обоняние ушибло резким запахом разгоряченного охотой зверя. И в тот же миг уши заложило оглушительным ревом, клыкастая разверстая пасть распахнулась в полуметре от моего лица.

Навести дуло автомата и выстрелить у меня не было времени, успел только скинуть оружие с плеча и ударить прикладом наотмашь. Дерево глухо сыграло по кости. Кошка мотнула мордой и вновь взревела. Волоски на коже по всему моему телу приподнялись, и за шиворот пролился вызывающий дрожь ледяной сквозняк. Все мои мышцы разом напряглись, и, когда я услышал дикий вскрик Андрея, инстинктивно метнулся в сторону:

— Пригнись, придурок!

Воздух вскипел в урагане автоматной очереди.

Я упал на локти, перекатился и тоже приготовился стрелять. Кошка взвизгнула и резко обернулась к Андрею. Монах подбежал ко мне и, подхватив под руку, помог подняться.

Стрельба пресеклась.

— Чего разлегся?! — зло бросил он и поспешил к Андрею. Тот почти вплотную прижался к стене ближайшего здания, кошка приближалась к нему, припадая на простреленную правую переднюю лапу и низко опустив голову. Она утробно рычала и капала слюной, ее хвост отбивал по бокам, а кончик нервно подрагивал.

Никто не решался открыть огонь.

Мы боялись зацепить Андрея. А он тянул с выстрелом, прекрасно понимая, что у него всего только один шанс предотвратить прыжок зверя, и хотел использовать его максимально эффективно.

Время словно остановилось.

Даже движение воздуха замерло в напряженном ожидании. Апофеоз духа стремительно скатывался к подножию. Я понимал, что сейчас произойдет необратимое — готовился к концу.

И финал не заставил себя ждать, все завершилось в считаные секунды.

Задние лапы хищника сработали как мощные амортизаторы, выбросив большое и вместе с тем изящное мускулистое тело высоко вверх. В открывшемся просвете я увидел лицо Андрея, мне показалось, что он улыбнулся, как тогда на привале, и сердце мое словно защемило между створок какой-то потайной дверцы, за которой хранилось никому не подвластное откровение души.

Сначала я не услышал выстрелов, а только увидел, как из затворной щели автомата одна за другой вылетают стреляные гильзы. Они падали на щебень и тонко позвякивали, заставляя отвлекаться именно на этот звук.

Треть секунды!

И все потонуло в мешанине звуков, обрушившихся на меня подобно многотонным панелям перекрытий источенного временем здания, сложившегося под тяжестью собственного веса. Оглушительный рев, отчаянная матерщина, выстрелы и мой собственный зубовный скрежет сквозь прерывистое дыхание!

Грузное тело хищника придавило Андрея к земле.

Стрельба прекратилась.

Я кинулся вперед.

Мне нужно было преодолеть всего семь или восемь шагов, но каждый шаг, несмотря на то что я летел резвее пули, стоил безумных усилий, будто продвигался по горло в воде.

Кошка терзала Андрея, полностью скрыв его под собой. Он дико кричал, я боялся опоздать.

Два шага — три!

Выхватил на ходу нож.

Правый ботинок поехал в грязи. Я упал и тут же поднялся.

Монах опередил меня, он успел присоединить к автомату штык-нож и уже замахнулся, когда я сделал четвертый шаг. Он ударил в бок хищника и одновременно выстрелил параллельно земле, чтобы не задеть Андрея. Кошка заскулила, но не отпустила свою добычу.

Еще рана и еще выстрел.

Пять. Шесть.

Укол. Выстрел. Укол. Выстрел.

Визг.

Седьмой шаг.

Прыжок.

Выстрел.

Я упал на отливающую золотом спину кошки и стал наносить удар за ударом, целясь под лопатку. Несколько раз нож натыкался на кость и, если бы не надежная гарда, я распорол бы себе ладонь. Шкура тяжело прокалывалась. Я слышал, как она лопалась и как хрустело мясо под лезвием ножа. Я вдыхал запах теплой крови и заходился насмерть в угаре убийства.

Сам стал зверем!

Вцепился зубами в теплую, с металлическим привкусом шкуру и резал-резал!

Резал!

Резал!

Резал!

Резал!

Резал!

Андрей не прекращал кричать…

И вдруг замолчал.

Я испугался, что это конец и стал бить ножом еще яростнее.

Удар, удар, удар, удар, еще удар!

Я бил не останавливаясь. И не успокоился до тех пор, пока Монах не столкнул меня ногой с обездвиженной, поверженной туши зверя.

Упав на землю лицом в грязь, очухался и, все равно встав на ноги, не удержался и напоследок вонзил нож между ребер уже дохлой кошки. Из глубокой раны вышел струей последний воздух из легких. В лицо вылетели брызги искрошенной в лоскуты мякоти.

— Остынь! Все! — крикнул Монах. Его лицо, шею и грудь заливала кровь. Он, так же как и я, тяжело дышал. — Помоги, — сказал он.

Только сейчас я понял, что если Андрей жив, то ему под неподъемным трупом хищника очень несладко. С третьей попытки мы смогли опрокинуть кошку, наполовину освободив его. Перехватив поперек туловища, с трудом, но все-таки вытащили из-под зверя.

Он был бледен и, казалось, мертв. Его правая рука выглядела жутко. Мышцы выше кисти выворочены наружу, измочалены клыками, обе плечевые кости торчали наружу, из раны короткими волнами выплескивалась кровь.

Монах сообразил первым — одним движением расстегнул и высвободил поясной ремень, вставил конец портупеи в пряжку, наложил петлю на плечо выше перелома и затянул ее до предела, продев язычки замка в прорубленные отверстия. Я отрешенно смотрел на происходящее.

— Хватит тупить, Лёха! Аптечку! — крикнул он. — Быстро!

Я запутался в лямках рюкзака, но наконец скинул его и совершенно потерявшись в содержимом, принялся хвататься за все подряд, пока ярко-оранжевая пластмассовая коробочка аптечки сама не подвернулась под руку.

Протянул ее Монаху.

Он умело поставил укол промидола из шприц-тюбика. Из собственной сумки он достал бинт, упаковку ваты и пузырек с желтой антисептической присыпкой и, мрачно зыркнув на меня, все с той же злобой крикнул:

— Ну что ты как тюфяк, в самом деле. Доставай шомпола для шины!

Шомпол из своего автомата достал без проблем. У Андрея после нападения кошки его слегка извело, и я переломал почти все ногти, пока не извлек его из подствольных гнезд.

— Ты скоро?! — опять крикнул Монах. Он колдовал над открытым переломом, пытаясь вставить кости на место. — Помоги!

Я приложил оба шомпола к плечу с тыльной стороны перелома, а Монах щедро обработал рану порошком, положил ватный тампон, моментально промокший кровью, и принялся плотно мотать бинт, накладывая тугую повязку (Андрей слабо постанывал в беспамятстве), одного рулона бинта не хватило, и он достал другой. В считаные минуты мы управились. Я понимал, что спасти кисть руки вряд ли удастся. Да и вообще жизнь Андрея теперь находилась в подвешенном состоянии. Его единственный шанс — это как можно быстрее попасть в бункер «комитета». Там, в бомбоубежище, в медицинском отсеке есть так теперь необходимые антибиотики и инструменты для операции. Скорей всего, без ампутации не обойтись.

Я вопрошающе посмотрел на Монаха. Он безнадежно покачал головой.

Дьявол!

— Нужно ускориться, в бомбоубежище можно будет его спасти, — сказал я, прекрасно понимая, насколько безумно звучали мои слова.

Проблема в том, что Андрей весил килограммов сто двадцать, и, если он не сможет идти сам, нам с Монахом его ни за что не дотащить. Кроме того, тринадцать человек наемников представляли почти непреодолимое препятствие в нашем нынешнем положении. Тринадцать прекрасно обученных и не менее прекрасно вооруженных человек против троих! Это с самого начала выглядело авантюрой. А теперь мы лишились, наверное, самого эффективного бойца. Что нам оставалось делать? Вернуться назад в оборудованный Монахом подвал, оставить там Андрея, а после найти кого-нибудь из братьев по клану и уже после продвигаться к «комитету»? На это уйдет несколько дней, за такой промежуток времени у Андрея разовьется заражение крови, и, если даже мы справимся со всеми затруднениями и успеем вернуться с мощным антибиотиком — Андрей мертвец. Это все равно, что бросить его прямо здесь на корм трупоедам.

Монах понимал это и без моих подсказок. Уверен, он успел в еще более короткое время просчитать ситуацию и гораздо доскональнее продумать мелочи, поэтому говорить что-то, кроме того что я уже сказал, не имело смысла. Он мысленно согласился со мной, кивнул головой и коротко сказал:

— Ты прав. Давай перенесем его отсюда.

Он взял его сумку, я автомат, после подхватили тяжелое безвольное тело под мышки и в несколько приемов перетащили под укрытие проступающих вдалеке из тумана развалин.

Близился вечер, а Монах так и не появился. Мое беспокойство перерастало в тревогу. Что могло произойти? По здравом суждении — все что угодно. Основной вопрос заключался в другом: что конкретно делать мне, если Монах не объявится в ближайшее время? Как быть с Андреем?

Выглядел он не лучшим образом. После обеда он некоторое время бодрился и предлагал идти за Монахом, утверждая, что справится с дюжиной наемников одной левой, а последнего тринадцатого поможет прибить мне, когда уложит своих. Словом, хорохорился вовсю и пытался хохмить, что выглядело слишком натянуто. Думаю, сказывалось действие наркотика и выброс адреналина, даже последствие болевого шока не сразу заставило его умолкнуть. Но постепенно его болтовня становилась все более отрывочной и бессвязной. И вскоре, видимо, сам не заметив как, он погрузился в тревожный поверхностный сон, в котором часто всхлипывал и постанывал, будто маленький мальчик после долгого плача. Тогда он инстинктивно подтягивал к животу изувеченную руку, открывал ненадолго ничего невидящие глаза и опять проваливался в беспокойное беспамятство.

Я подошел к нему и ослабил на двадцать секунд петлю ремня, восстанавливая кровоток, после чего затянул подручный жгут заново. Пристально всмотрелся в лицо Андрея, чувствуя острое чувство вины по отношению к этому большому, по ошибке оказавшемуся здесь ребенку. Хотя, если разобраться, в чем я был перед ним виноват? Он, как ни крути, взрослый человек, а никакой не ребенок. Опытный боец. Егерь, в конце концов. Ходить по краю, каждодневно рисковать своей жизнью, это его работа, которую он для себя выбрал, и никто его не принуждал брать в руки автомат и искать не самой легкой смерти на запутанных улицах старого, полуразрушенного города.

Все верно.

Все так.

Верно ли? Так ли?

Не знаю.

Правда, не знаю. Без обиняков.

Только я был виноват перед ним как-то иначе, авансом, что ли. Как бы ненароком провинился, словно не выучивший урок третьеклассник перед отцом-самодуром. А может, по-другому, не знаю. Но это в любом случае была та обособленная дурь, которая складывала две жизни вместе и надрывала их сначала вдоль, после еще раз складывала и рвала на этот раз до конца и поперек, с хрустом и навсегда.

Знаю одно, что если сейчас приму неверное решение — это его однозначно убьет. Двинемся ли мы вперед, повернем ли назад, достигнем ли мы изначальных целей, уцелею ли при этом я сам — не имеет значения. Если мое решение не будет оптимально выверенным, грамотно продуманным и взвешенным — Андрей с его тяжелой травмой не выкарабкается. И тогда это ляжет на мои плечи грузом неподъемной вины. И потому неподъемной, что я гляжу сейчас на этого здоровяка и полностью осознаю, что какое бы решение я ни принял, так или иначе это приведет его к плачевному финалу. Наверное, сам Андрей тоже прекрасно понимал сложившееся положение вещей и потому еще так рвался в бой, всем своим видом показывая абсолютное безразличие к смерти. И к чужой, и к своей собственной заодно. Такова была его поза, и она пугала, потому что была неестественна.

Я тяжело вздохнул и поглядел на затянутое тучами небо. Несколько раз принималось понемногу накрапывать, но тут же переставало. Видимо, небо иссушило свои запасы влаги за неполные трое суток непрерывного дождя. И теперь ему не хватало сил даже на то, чтобы немного всплакнуть над моей незавидной участью. Если ничего не изменится в ближайшие час-два, придется искать укрытие для нас с Андреем на ночь.

Эх! Где же, черт его подери, Монах?!

Я услышал тихий тройной посвист. Для меня он прозвучал подобно грому среди ясного неба и в то же время волшебной, побуждающей к жизни мелодией. Сначала испуганно встрепенулся и напрягся, прислушался, свист повторился.

— Монах, — одними губами прошептал я и только после этого догадался ответить на условный сигнал.

Монах тут же вышел из-за плиты, некоторое время постоял, издалека посматривая на спящего Андрея. Затем быстрым шагом подошел ко мне и, не говоря ни слова, уселся рядом, прислонился затылком к прохладному бетону и закрыл глаза. Было видно, что он сильно устал — осунулся и посерел. Его острый кадык так резко выпирал из-под пыльной, всклоченной бороды, что казалось, еще чуть-чуть, и он прорвет грязную кожу. Веки на глазах и кончики пальцев на цевье и прикладе автомата нервно подрагивали. Губы заветрелись, будто он отсутствовал не семь часов, а как минимум пару дней бродил по руинам города без воды и пищи.

Я отстегнул от пояса фляжку и протянул ему. Он никак не реагировал, тогда я толкнул его локтем. Монах открыл глаза, оскалил желтые зубы, то ли в усмешке, то ли желая вцепиться мне в горло. Понятно, что это только показалось, но все равно стало как-то неуютно. Он взял фляжку и стал шумно пить.

— Чего так долго? — спросил я.

— Жрать охота, — проигнорировал он мой вопрос.

— Суп из кошки будешь?

— Я буду суп хоть из старого ботинка.

— Только он холодный.

— Все равно.

Я поднялся с места, взял котелок и протянул его Монаху. Он зажал его между колен, ловко вытащил из рукава ложку и принялся жадно хлебать жижу, мясо он брал свободной рукой, отрывал зубами куски и со скрипом жевал.

Ждать, пока он наконец насытится и приступит к рассказу, было мучительно, но я предпочел придерживаться именно этой тактики, не понаслышке зная крутой нрав Монаха. За едой он был подобен здоровенному цепному псу, и не то что отвлекать его разговорами, но и смотреть в рот было себе дороже. Кусать бы, конечно, не стал, но запустить в голову ложкой мог запросто.

Смяв все подчистую, Монах облизал ложку и спрятал ее обратно в рукав, сыто отрыгнул, заметно потеплев при этом чертами. Он подмигнул мне и не замедлил вставить фитиля.

— А костерок-то зря запалил. Мало ли что? — сказал он, впрочем, вполне равнодушно.

— Как бы ты тогда супчику порубал?

— Это так, это верно. Был бы горяченький, цены бы ему не было, но четыре с плюсом ты заработал честно. Спасибо.

— Приходить нужно вовремя, — буркнул я, польщенный высокой оценкой своего скромного кулинарного труда.

— Ты прям как баба, еще немного и пилить начнешь. А может, я тебя начну пялить? Не приголубишь с дороги? А?

— Не лезь, — беззлобно обрубил я, несмотря на то что он переходил допустимые рамки.

— Как Андрюха?

— Сам не видишь? Спит, иногда просыпается и тут же опять засыпает. Тяжело будет дойти до «комитета».

— Как часто ослабляешь ремень?

— Раз в тридцать-сорок минут.

— Нормально.

— Да чего хорошего-то?

— Он парень крепкий. Дойдем куда надо, но тяжело будет.

Я не утерпел и высказал свои старые сомнения:

— Послушай, Монах, я вот чего понять не могу. Почему мы потеряли столько времени и пропустили их вперед? Не проще было бы встретить всю эту шайку в «комитете», там, в бомбоубежище целый арсенал, даже пушка авиационная есть. Я видел! Вместо этого придется брать штурмом здание. Какие у нас шансы? Они ведь тоже не сопляки, хоть Андрюха режет им пальцы, глупо идти втроем с криками ура и голым задом.

— Эй, эй, эй! — пресек на корню мои упаднические настроения Монах. — Именно потому, что нас всего трое и не с сопляками имеем дело, мы пропускаем их вперед. Во-первых, как бы мы держали оборону, даже имея все то замечательное оружие, что есть, по твоим словам, в бомбоубежище? Положить всех разом просто нереально. И тогда им достаточно отправить одного за подмогой, а остальным просто не давать нам выйти. Как ты сам понимаешь, выбраться из здания незамеченными гораздо сложнее, чем в него проникнуть. Во-вторых, у нас несколько важных преимуществ. Мы о них прекрасно знаем, они о нас нет. Мы будем для них как снег на голову, или вернее тень из-за угла, перережем по одному как свиней. И наконец, у нас как минимум неделя времени в запасе, пока не подтянутся свежие бойцы, обеспокоенные отсутствием вестей. Хвосты мы подчистили. Андрей убрал тех двоих, что выдвинулись к своей базе, и парочку, что поджидала твоего возможного возвращения на место, где ты похоронил одного из «заводских».

— Не знаю, не знаю, — задумчиво покусывая губу, протянул я. — Уж слишком кудряво получается. А откуда ты знаешь, что у нас есть неделя? Насколько я помню, мы никогда даже приблизительно не знали о месте расположения ни одной базы наемников.

— Оттуда же, откуда папочка с рапортом и отрывком допроса, и та фотография, которую ты все время рассматриваешь украдкой! — воскликнул он, теряя терпение. — И можешь думать, что тебе угодно, только старший пока что я, и мои приказы не рассматриваются ни в каком разрезе! Я сказал! — Он прихлопнул кулаком по колену, и зверски зыркнул на меня своими глазищами. Недвусмысленно давая понять, что его слово последнее.

Меня мало задели его претензии на единовластие, тем более что в этой части я, скорее, готов был с ним согласиться, поскольку не претендовал на пост главнокомандующего. Я всего лишь задал один-единственный вопрос, последнее время волновавший меня все больше и больше:

— Тебе сливает сведения человек из руководства ГГО?

Монах некоторое время молчал, раздумывая над моим вопросом, видимо понимая, что и так в запале сболтнул лишнего, но и отступать назад было бессмысленно, поэтому сделал мне неглубокий книксен подбородком и неохотно, с видимым усилием, выдавил из себя три слова, точно сплюнул сквозь зубы:

— Верно. Он самый.

— Кто он? — без особой надежды на ответ спросил я. Монах и так изменил своему принципу: не открывать масть до очередной сдачи — по совести он был бы отличным игроком в покер. Однако партия в этот раз складывалась куда как серьезная и играть приходилось не на интерес. Но больше слабины Монах не дал.

— Лёха, давай с тобой договоримся. Ты все узнаешь в свое время, не нужно пытаться откусить больше, чем можешь. К тому же, помимо того, что во-первых и во-вторых, есть кое-что и на третье. Подожди немного, — успокаивающе, как ему показалось, ответил он, но вместо этого лишь вновь возбудил мое любопытство.

Меня неожиданно осенила одна догадка, правильность которой решил проверить незамедлительно, не осознавая, что лучше оставить подозрения при себе.

— Тебя так долго не было, потому что ты с ним встречался?! — выплеснул я из себя на одном дыхании.

Монах настороженно посмотрел на меня и с железной ноткой в голосе отчетливо проговорил:

— А вот это, Алешенька, не твое собачье дело.

Все, разговор был закончен.

Ничего по сути не изменилось. Мною, как и прежде, помыкали и принуждали плясать под свою дудку, причем кто именно дул в эту дудку, так и осталось для меня загадкой. Я не стал спорить с Монахом. Незачем его злить раньше времени. Пусть себе держит меня за дурака, так и ему, и мне спокойнее будет.

— Ты все понял? — спросил он.

— Да понял-понял. Что с Андрюхой делать будем? — спросил я, переведя разговор с неудобной для него темы. Но узелок на память завязал.

Монах успокоился, стрельнул у меня табаку и, закурив, ответил:

— Минутку посидим и перетащим. Тут недалеко есть одно подходящее местечко — «Гранд-Отель». Переночуем и двинемся вперед. Если до утра не придет в себя — придется его бросить.

Мне оставалось промолчать и на это.

Я зажмурился.

Сознание закрутилось огненным вихрем: сначала перед глазами начали мелькать какие-то яркие-яркие картинки, похожие на широкие свежие мазки краски или на фосфены, только более насыщенные цветом и резко очерченные. В голове зазвучали обрывки ничего не значащих, но до боли знакомых фраз, сопровождаемые неприятным фоном из тысячи нудных колокольчиков, звенящих на разные лады, будто поблизости кто-то неумеючи играл на миниатюрном карильоне. Звук становился то тише, то громче, то поднимался до верхней нотной строки, то ударял в басы.

Открыл глаза.

Мир раскачивался передо мной, будто я смотрел на него с борта утлой лодки в трехбалльный шторм. Я инстинктивно расставил руки, чтобы ухватиться за весельные уключины и не вывалиться за борт в самую пучину, но внезапно все встало на свои места. Море успокоилось, и вместо шаткого дна лодки ощутил под ногами пол, на котором вполне твердо стоял. Вскоре исчезли и назойливые голоса, смолкли и колокольчики, уступив место тонкому, на уровне слышимости, писку. Я склонил голову и попытался вытрясти его, как воду из ушей. Но не проходящий навязчивый писк не самое страшное, что случилось со мной.

Кое-что похуже ожидало впереди.

Я не говорю о боли. Хотя больно очень было. Ее можно вытерпеть, и я вытерпел — почти. Только упал на колени, скинул с руки инъектор, и плотно стиснул виски ладонями, пытаясь не дать себе закричать.

Все тот же злой гений, который до того самозабвенно изводил меня нудной игрой на поганых колокольчиках, одним точным движением, прямо через кисти рук, вогнал в голову железный прут и стал медленно его вращать; сначала по часовой стрелке, потом против. Все тело от кончиков пальцев ног до макушки бросило в жар, точно вся кровь разом вскипела или через темечко залили под завязку ядреной перцовой настойки, после жар отпустил, и прямо под ребра протиснулись чьи-то ледяные руки и попытались разорвать грудную клетку изнутри. Затем вновь обдало кипятком, и в каждый нервный отросток вонзилось по оголенному проводу под высоким напряжением…

Опрокинулся на спину. После инъекции всегда случается эпилептический припадок. Я вспомнил это и вскипел пеной.

Успел только закусить пропитанный потом воротник куртки и почувствовать на языке солоноватый привкус крови или все того же пота и…

…отключился.

Ситуация выглядела почти безнадежной. Да какое там почти! Фигово обстояли наши дела. И думать нечего!

Тьфу!

Вот же гадство!

С противоположной стороны улицы, распластавшись на брюхе, я следил из-за кирпичной стены за входом в здание «комитета» и не мог найти ни малейшей лазейки. Фигура часового неустанно перемещалась от одной стены к другой под обширным навесом крыльца парадного входа, по которому я совсем недавно поднимался сам в поисках еды и оружия. Через час двадцать происходила смена караула, и следующий часовой принимал вахту и был не менее бдителен, чем предыдущий. Возможность лобовой атаки представлялась полным сумасшествием. Оставалось надеяться на то, что Монах и Андрей придут из разведки с более обнадеживающими новостями. На что я, признаться, не слишком рассчитывал.

Оба ушли с самого утра, почти сразу как мы достигли конечного пункта. Мы лишь наскоро перекусили, договорились о главном и распределили между собой задачи. Я остался следить за парадным входом, а они отправились узнать, есть ли возможность проникнуть в здание как-то еще.

Прошло уже черт его знает сколько времени, но ни тот, ни другой не объявились. Я не особенно волновался, поскольку все было тихо и никакой возни или повышенной активности у здания тоже не наблюдалось. Смена часовых происходила строго по графику, иногда только кто-нибудь из наемников выходил на крыльцо, обменивался с часовым парой слов, курил и снова скрывался за массивной стеклянной дверью. Но, как известно, ждать и догонять хуже некуда.

Я вздохнул, отер со лба пот: хотелось пить и, несмотря на адскую жару, курить. Перевернувшись на бок, отцепил от пояса фляжку, напился и вновь углубился в наблюдение. От статичности картины и размеренного, словно маятник часов, перемещения часового, клонило в сон. Я клевал носом, тут же просыпался и принимался поносить почем зря Монаха и Андрея. Это было проявлением чистейшей воды эгоизма. Навряд ли им сейчас лучше, чем мне, только и комфортнее от осознания данного факта ничуть не становилось. Как ни старался я проявить сострадание к своим братьям, себя было жальче.

Солнце свирепствовало. Я запекался словно саранча в лютый полдень на противне; излюбленное лакомство детворы и ценителей кислой браги, что подают в любом подвале на центральной улице общины. Редкие, не рассеянные пока ветром облака, иногда застили свет, и тогда становилось немного легче, но не настолько, чтобы забыть, как выглядят запеченные на солнце насекомые. Я выпил еще воды и плеснул немного за шиворот. На пару минут это освежило, а после стало только хуже, и пока влага полностью не испарилась, я чувствовал, как по спине между лопатками перекатывается ком разогретого до температуры кипения кукурузного масла.

Неожиданно на кирпич, на котором лежал ствол моего автомата, вылез из своей норки большой белый скорпион. Я лежал неподвижно, и он не обратил на меня ни малейшего внимания, видимо, принимая за неотъемлемую часть ландшафта. Скорпион покрутился на месте, раскрыл клешни и замер, нацелив жало в мой глаз, словно хотел ужалить. Но я знал — он не видит меня, и совершенно не опасался атаки. Скорпион присел на свои членистые лапки, практически коснувшись брюшком раскаленного кирпича, резко развернулся и засеменил прочь. Неуловимым движением я выбросил правую руку вдогонку и ухватил его большим и указательным пальцами за ядовитую железу на кончике хвоста. Скорпион засучил лапками в воздухе и пытался ухватить клешнями за пальцы. Я оторвал жало и стал поедать его живьем, начиная с хвоста. Не скажу, что скорпион это какое-то ни с чем несравнимое лакомство. Тут важна привычка, и если она выработана, то отказать себе в сомнительном удовольствии съесть нечто копошащееся под ногами бывает очень трудно. Иначе, как объяснить, зачем я съел это несчастное, глупое и смертельно опасное насекомое, ведь недостатка в пище не испытывал, да и вообще не был голоден, просто сработал рефлекс — увидел, поймал, съел. Не то чтобы меня как-то особенно волновала судьба съеденного скорпиона, скорее я задумался над своей собственной долей. В сущности, я такое же звено в пищевой цепочке, и вчерашнее нападение пумы лишнее тому доказательство. Всегда найдется тот, кто захочет тебя проглотить, зверь ли, человек — не важно. Слабенький вывод. Но я и не претендую на лавры мыслителя. Хотя может быть, просто не умею правильно выразить то, что чувствую. Только что-то убийственно тоскливое и чудовищно бессмысленное разом придавило меня к земле, и как будто даже расхотелось жить. То, что раньше составляло мою неотъемлемую часть, вдруг перестало мне принадлежать: не то чтобы пропало совсем, а именно перешло кому-то другому или повисло в воздухе в виде бесформенного бесплотного облака. И даже если бы я знал, где и что именно искать, никак бы не вернул этого назад, потому что потеря была необратимой, и я навсегда останусь калекой — нельзя нажать на реверс или заново выбросить кости из чашки на стол, чтобы переиграть кон.

Это долго объяснять, в тот момент все мои переживания слились в одну точку, что вспыхнула отлетевшей от костра искрой и мгновенно погасла на фоне ночного неба. Я даже зажмурился, чтобы прогнать наваждение и убедиться в том, что не сплю. И точно, опять клюнул носом!

И лишь хитиновая скорлупка панциря скорпиона и две высосанные клешни, валяющиеся возле автомата, говорили о том, насколько плотно переплелись сон и реальность и что ни в чем нельзя ручаться с полной уверенностью. Порою очень трудно не сойти с ума, иногда это даже сложнее, чем уверять себя, что ты полностью нормален.

Тихо-тихо, парень, — осадил я себя и с силой растер глаза. Этак ты хрен его знает до чего можешь додуматься!

Ну-ка, смирно, егерь! Держать равнение по груди четвертого стоящего в строю! Замереть как труп на последнем причастии! Глаза в одну точку! Не дышать, сукин сын! Не думать! Вот так!

Внутренняя муштра пошла на пользу, и я позволил себе расслабиться.

— Вольно! — отдал я себе очередной мысленный приказ. — И чтоб никаких посторонних мыслей на посту! Не то будешь доски в сортире две недели от дерьма отскребать! Ясно?

— Так точно! — отрапортовал я.

Иногда полезно выпороть себя, да так, чтобы лоскуты со шкуры сошли и в глазах прояснилось. В моем случае, сделал это очень вовремя. Поскольку только я успокоился и вновь принялся беспристрастно наблюдать за монотонными шагами часового, уже нисколько не раздражаясь бессмысленности его упражнений, как на границе слуха уловил едва распознаваемое шелестение, будто с небольшого склона посыпался песок позади меня. Я оторвался от мушки прицела, оставил автомат в тщательно замаскированной бойнице, осторожно, затаив дыхание перекатился на спину, достал пистолет и приготовил его к бою. Опять раздалось тихое пчелиное жужжание, и рукоятка слегка потеплела, теперь я в этом уже не сомневался; это было очень приятное ощущение — силы и бесконечной уверенности в себе.

Притаился в полной готовности отразить нападение.

Пока тихо.

Но…

Опять посыпался песок, на этот раз явственнее. Угол обстрела был невелик, и если учесть зону поражения, которую охватывал пистолет, то мне хватило бы двух, максимум — трех выстрелов, чтобы превратить возможного нарушителя в пепел. Осыпался камень и тихо и мелодично ударился о железо. Раздалась приглушенная брань. Я облегченно выдохнул и опустил пистолет на живот, узнав голос.

— Монах, — тихо позвал я.

В ответ, тишина.

— Монах.

Ничего.

— Монах, — не выдержав, я повысил голос, рискуя выдать себя.

Он высунул из-за обломка бетона свою, прикрытую войлочной панамой сталевара, с выбивающимися из-под ее полей свалявшимися седыми патлами голову и, свирепо зыркнув на меня воспаленными глазами, приглушенным басом выругался:

— Какого хера разорался, мудак!

— Я не мудак, — обиделся я.

— Да знаю, что сроду так. Чего кричишь, спрашиваю? Иди уж сразу всем расскажи, вот тут мы, кушайте нас с перловкой! Приятного, мол, аппетита!

Он подполз ко мне и, устроившись у кирпичного бруствера, уже миролюбиво спросил:

— Андрюхи не было?

— Нет.

— Должен бы уже нарисоваться. Мы расстались с ним в ста метрах от восточного крыла, часа четыре назад. Там глухо — не пройти. Я отправил его посмотреть подступы у пристройки, там выходят наружу короба вентиляционных шахт бомбоубежища. Думаю, с вентиляцией может получиться. Работы часа на два все проверить — должен уже подтянуться. Кстати, что за дрянь ты ему вколол? Он и раньше не был слабаком, а тут в одиночку опрокинул обломок плиты весом килограммов в двести!

— Иммуномодулятор.

— Что за хрень?

— Все верно, эта такая хрень, объяснять которую, нет ни времени, ни смысла, — отмахнулся я от его вопроса.

— А если коротко? — не унимался он.

— Если коротко, то это такая штука, которая подстегнула его обменные процессы. Он стал сильнее, быстрее и выносливее.

— И умнее?

— Этого у него не отнять.

— Да уж, пень редкий. А надолго?

— Часов на семьдесят-сто. Это очень индивидуально, точнее сказать не могу.

— Понятно, а то, что у него рожа покраснела и пальцы трясутся, это как, нормально?

— Обычная аллергическая реакция, если сразу не помер, значит, ничего страшного уже не будет, — сказал я и неуверенно добавил: — Наверное.

— Что значит, наверное?

— То и значит, что наверное! Что ты от меня хочешь? Две недели назад я пребывал в полной неуверенности, кто я такой, откуда взялся, где вырос и к чему предназначен. По капле я узнаю, что я кто-то другой. Ты, кстати, врал мне всю дорогу! Сука! Выслеживал меня, охотился. И нечего отводить свою харю, когда я с тобой говорю! Хочешь знать, что будет с Андреем? Я тебе отвечу! Не знаю!

Я схватил его за грудки и принялся мелко, но сильно трясти, так что его челюсть щелкала как колотушка ночного сторожа, он вцепился в меня и отвечал тем же. Я продолжал злобно шипеть:

— Знаю точно одно — инъекция была его единственным спасением. Ты сам все видел. Себе я тоже поставил укол, и на мне это никак не сказалось. Я чуть не заснул, пока ждал тебя, так что выносливее точно не стал и рожа у меня не красная и пальцы не трясутся. Не знаю, не знаю ничего! Хочу разобраться, так же как и ты. Уж поверь! И я разберусь с твоей помощью или нет. И к слову, ни о каком городе я не знаю ни хрена. Может, и нет его вовсе! Вот нет, и все тут! Может такое быть? Да сколько угодно! Поэтому оставь свои расспросы на более подходящее время!

Я отпустил Монаха и откинулся на спину. Хотелось убивать.

— Успокойся, Лёха.

— Да нормально все.

— Скажешь тоже.

— Жрать охота, — сказал я. Скорпион растравил аппетит.

— А вот это уже по-нашему! — обрадовался Монах и принялся потрошить мой рюкзак.

Монах передвигался словно ящерица, порывисто и в то же время очень точно. Он будто сросся в единое целое с землей и перетекал по ней — совершенно бесшумно, обходя все препятствия, не делая ни одного лишнего движения. Я полз следом, выступая в роли ведомого и старался выдерживать выбранный темп. Признаюсь, мне стоило больших трудов не отстать от него. Подошвы его ботинок мелькали перед глазами, и я сосредоточился исключительно на них. Мой рот был полон пыли, пот заливал глаза, и вообще все надоело до изжоги. Хотелось остановиться и напиться воды, но Монах был неутомим. Он даже ни разу не оглянулся, чтобы удостовериться, поспеваю я за ним или нет. Поэтому, когда он вдруг остановился я, инстинктивно прополз некоторое расстояние вперед, и только когда каблук его башмака оказался вплотную к моему носу, затаился сам. Монах выглянул из-за плеча и подал мне знак присоединиться к нему. Я обогнул его стороной и лег рядом.

Мы находились на небольшом пригорке. Метрах в пятидесяти, в низинке, сохранились остатки, надо полагать, некогда густой кустарниковой посадки, представлявшей сейчас редкие, переплетенные между собой, прижатые к земле ветви, кое-где прихваченные зеленью после недавно прошедшего дождя. По краям низины раскинулись, словно окаймляя ее, желтые полянки расцветших в безудержной тяге к жизни одуванчиков. Дальше поднимался совершенно голый склон искусственной насыпи. На ее вершине, на равных промежутках, располагались похожие на противотанковые надолбы бетонные короба, увенчанные конусообразными крышками.

Я понял, что мы на месте.

Само здание «комитета», вернее его левое крыло, теперь находилось под острым углом по отношению к нам. Если где-то в секторе возможного обзора и находился наблюдатель, мы все равно находились в мертвой зоне и не были видны ни из одного окна, однако рисковать не стоило. К тому же, если Андрей, как утверждал Монах, пробрался внутрь здания через выход вентиляционной шахты, нас могли поджидать прямо тут, на подходе. Поэтому мы лежали тихо и переговаривались шепотом.

— Вон там, — сказал Монах, указывая на один из коробов со свернутой на сторону крышкой, — я нашел вещи и оружие Андрея. Спрятал все вот тут, — он снова указал направление, — внизу, у самого холма, землей прикидал и заложил ветками. Отсюда вижу, ничего не тронуто. Так что, думаю, в здании все тихо. Хотя, может быть, это приманка, и они ждут, когда кто-нибудь придет забрать барахло. Не уверен, но всякое возможно. Меньше чем через час стемнеет, тогда все и проверим. Будем надеяться на лучшее.

— Ничего другого не остается, — сказал я.

— А ничего другого и не надо, — отозвался Монах.

— Это верно.

— Постарайся отдохнуть чуток, я послежу, неизвестно, когда в следующий раз получится вздремнуть. Давай, парень, я тебя толкну, когда нужно будет.

Я не стал спорить, бросил взгляд на заходящее багровое солнце, уронил голову на сгиб локтя и сразу же уснул.

Мне как-будто бы что-то приснилось.

Не уверен, но вроде бы я лежал на холодном столе, точнее я ощущал холод спиной и, поскольку поверхность была идеально ровной, то решил что это стол. Мои глаза закрыты, и я не мог их открыть — почему-то не мог. И главное, я не хотел, нет, не то слово, пожалуй, мне было совершенно безразлично держать их закрытыми или нет. Я бы и лежал так, пока не услышал команду. Она была четкой, очень понятной и именно такой, как ожидал.

— Очнись! — услышал я и тут же открыл глаза.

И как это уже бывало раньше, не сразу сообразил, проснулся я или до сих пор сплю. Я проморгался, вокруг по-прежнему темно и пусто, будто так и лежал с закрытыми глазами, погруженный в своеобразную летаргию.

— Алексей!

— А!

Монах толкнул меня в плечо и цыкнул:

— Тихо ты! Очухивайся.

— Да в порядке я! Нормально все. Не сплю.

— Нормально, а чего орешь как резаный, ну-ка, посмотри на меня.

Я послушно поглядел ему в глаза. Он слегка похлопал меня по щеке и, убедившись, что я полностью проснулся, скомандовал:

— Шуруй за мной. И чтобы как мышка. Понял? Как мышка!

— Да понял я. Ты вперед, я следом.

— Как мышка!

— Шевелись уже.

Монах не стал больше препираться, бросил напоследок испепеляющий взгляд и стал спускаться на локтях вниз по склону. Я, как и обещал, последовал за ним. Как мышка, ну насколько это возможно.

Пробираться по иссохшим веткам и не шуметь было дьявольски сложной задачей. Не представляю, как мы, не наделав шума, преодолели эти злосчастные пятьдесят или чуть больше метров. Но зато совершенно точно могу сказать, чего они стоили лично мне: ссадины от сухого, колючего конца ветки под глазом, порванного кармана, неимоверного количества сожженных нервных клеток и искусанного языка, который я грыз зубами, покуда посылал бесчисленные бестолковые, неизвестно кому адресованные проклятия. Что до Монаха, то он совершенно целехонький дожидался меня у подножия холма, и, как мне показалось, издевательски щурил глаза.

— Лучше молчи, — сказал я.

— Хреново я тебя учил.

— Монах! — потирая изувеченный глаз, шепотом воскликнул я.

— В пяти метрах вправо вещи Андрея, проверь. Давай живее!

Без пререканий я отправился проверить схрон. Отошел на указанное расстояние и долго копался у себя под ногами, пока не услышал очередной притравленный возглас:

— Правее, еще правее.

И точно, нащупал под слоем веток и почвы сумку и два ствола. Не стал ворошить дальше, только подал голос, что все на месте.

— В порядке.

— Давай обратно.

Я приблизился к Монаху. Он показал взглядом — вверх. Кивнул в ответ, снял с плеча автомат, спустил предохранитель и вопреки всяким инструкциям плавно отжал затвор и сопроводил его рукой, равномерно давя на него сгибом большого пальца, чтобы патрон не дай бог не переклинило. Перекинув ремень через шею, сделал петлю. Натянул ее локтем и, крепко сжимая рукоятку, подсунув палец под спусковой крючок, стал карабкаться вверх.

На вершине встал на колено и стал целиться в угол здания, ожидая подвоха, несмотря на то что это была полнейшая глупость. Монах появился через пару секунд, хлопнул меня по левой кисти, сжимающей цевье, и показал двумя пальцами на ближайший надолб. Я опустил ствол автомата и, скрючившись, пробежал пятнадцать метров — Монах прикрывал меня. Все было в точности, как на учебном полигоне, с той только разницей что тут присутствовала доля здравого зерна. Мы не ждали атаки, но были к ней готовы. Прижавшись к коробу вентиляции, перевели дыхание, и Монах снова подал сигнал идти вперед мне.

В свете луны заметил, какая колоссальная сила была приложена для того чтобы сорвать головки дюбелей, скрепляющих металлические стойки крышки короба с бетонного основания. Ужаснулся и прыгнул в полутораметровую амбразуру.

Сначала меня волокло по грубому камню, а после с легкостью понесло по скользкому оцинкованному железу.

Я летел, выставив перед собой оружие. Все наши с Монахом ухищрения пропали втуне, поскольку я наделал столько шума, сколько не могло натворить и сброшенное в лестничный проем с девятого этажа ведро, доверху наполненное камнями. Меня дважды крепко ударило об углы, трижды поддало под зад и раз сто долбануло головой о стенки несущегося на меня с неимоверной скоростью тоннеля. Прежде чем я упал с трехметровой высоты на уже поваленный на бок металлический шкаф, что сильно смягчило удар, я успел понять, что все кончено. Потому-что вновь оказался слепым, несмотря на то что пялился во все глаза.

Больно ударился локтем и коленями, приклад автомата поддал под печень, так что я с круглыми, наливающимися слезами глазами перекатился на пол и шумно разевал рот. Словно нерадивый жених, вывихнувший себе челюсть в попытке откусить как можно больший кусок свадебного пирога. Пытался вслепую защитить огневой сектор, а заодно и уберечь Монаха, ровно до тех пор, пока он сам не свалился на меня. Фонарик, прикрепленный под стволом его автомата, еще больше усиливал темноту.

Его лицо в свете луча дало странную окраску, половина ударилась в пурпур, другая ушла в мелованную бумагу. Он шумно со свистом вдыхал носом воздух, и мне пришлось перекрыть ему кислород ладонью. Монах забрыкался и, когда ослаб, я уложил его на одну из скамеек. Быстро придя в себя, он тут же вскинул автомат и сам встал на ноги.

— Что дальше, командир? — спросил я.

Ответить он не успел. Издали, словно надвигающиеся фары грузовика стали загораться лампы на потолке бомбоубежища. У каждой пары ламп, по всей видимости, имелся свой стартер, и они вспыхивали с мощным механическим щелчком, таким громким, что наше появление в бомбоубежище представлялось всего лишь робким стуком в незнакомую дверь.

Мы были обнаружены, без сомнений!

Сослепу щурясь в ярком свете, мы прижались спиной друг к другу, и принялись медленно кружить, понимая, что влипли на этот раз по полной.

Провальсировав два полных круга мы остановились.

— Ты видишь? — спросил Монах.

— Что?

— Тут все перевернуто вверх ногами.

Я оглянулся и, точно, увидел.

Из-под ближайшей скамейки торчали чьи-то неестественным образом вывернутые ноги и лужа яркой акварельной краски мочила добротные светло-коричневые ботинки, те самые, что видел совсем недавно на одном крайне неприятном типе. Неподалеку лежала крупнокалиберная штурмовая винтовка с расщепленным прикладом.

Войдя в просторное складское помещение, мы перегруппировались. Два бойца это слишком мало, каждому пришлось взять на себя обширный сектор. Я по-прежнему шел впереди, ближе к правым стеллажам, Монах двигался в пяти метрах сзади и слева. Таким образом, мы хоть как-то могли отслеживать ситуацию, но, конечно, против неожиданного нападения были практически беспомощны. Если кто-нибудь целенаправленно ждал нашего появления, укрывшись за рядами ящиков, ему ничего не стоило пристрелить нас. Достаточно одной прицельной очереди чтобы положить обоих. От понимания ситуации по позвоночнику циркулировал сверху вниз и обратно, слегка задерживаясь у затылка, неприятный прохладный сквознячок. Нервы натянулись до предела и готовы были лопнуть в любой момент. Не верилось, что в бомбоубежище я уже был, поскольку совершенно по-новому переживал каждый свой шаг.

В прошлый раз, когда я проходил здесь, это место не внушало ничего, кроме надежды на жизнь. Тогда я был разбит физически и раздавлен морально. Возможность набить желудок и утолить жажду означала гораздо больше, чем просто восстановить угасшие силы, это был подаренный свыше (как мне тогда казалось) шанс продолжить поиски и найти ответы на мучившие меня вопросы. На деле все вышло не совсем так или даже совсем не так, но я говорю о том, что тогда чувствовал, а не о том, что вышло на деле. Обстоятельства изменились кардинально. Взять хотя бы эти жуткие кровавые следы на бетонном полу, указывавшие нам направление; радовало лишь то обстоятельство, что они становились все бледнее и бледнее, и, значит, кровь по преимуществу не принадлежала Андрею. В первое мое посещение не было никакой (почти) угрозы, теперь я ждал выстрела, да и что там говорить, сам настроился убивать.

Словно в подтверждение моих мыслей впереди раздался едва слышный звук, будто прошелестел крысиный хвост по шершавой поверхности пола. Я напрягся и подал Монаху знак приготовиться, понял, что он остановился (приглушенно звякнул карабин на ремне его автомата). Сам прошел немного вперед и тоже замер, напряженно вслушиваясь, не повторится ли звук, ведь запросто могло и померещиться на фоне нервного перенапряжения.

Только успокоился и собрался продолжить движение, снова услышал негромкий, приглушенный стук в нескольких метрах впереди, тут же что-то мягко посыпалось, и уже совершенно отчетливо послышался не то скрежет, не то хруст — постепенно приближающийся и не предвещающий ничего хорошего.

Сдав назад, встал вплотную к Монаху. Мельком взглянул на него; он припал на колено и отслеживал дульным компенсатором пространство по отношению к производимому шуму. Я развернулся вполоборота, ожидая развития ситуации. Шум не становился громче, но как бы концентрировался, становился объемнее: сомнений не было, совсем скоро мы узнаем, что это такое…

Тягостное ожидание растянулось на целую вечность, еще несколько ударов сердца, всего два, два последних сокращения беспокойной мышцы, и…

Чтоб тебя!

Из-за стеллажа выкатилась банка консервированной говядины. Она медленно и равномерно, как бы вальяжно, не набирая скорости и, не сбавляя ее, пересекла две сплошные кровавые полосы, теперь едва обозначенные, потерявшие густоту и насыщенность красок, подкатилась к моему ботинку. Подняв носок ботинка, остановил банку, придавив ее подошвой к бетону, и вопрошающе посмотрел на Монаха. Тем самым давая понять, что сам ничего не понимает, он закатил глаза, поднялся и, нарушив прежний порядок следования, первым сделал шаг.

Осторожно ступая, мы подошли к проему между стеллажами, откуда выкатилась банка тушенки, и увидели беспорядочное нагромождение коробок и ящиков, словно нарочно, как попало сваленных в кучу. Все выглядело так, будто с полок по непонятной причине просыпались до того стоящие много лет в неприкосновенности припасы. Это не могло не возбудить подозрений, тем более что очень скоро они подтвердились в полной мере. Минут пять-шесть мы стояли неподвижно, я как набитый дурак целился в середину кучи. Монах, как дурак более опытный, поглядывал по сторонам, прикрывая наши с ним ягодицы. Ягодицы почесывались, а томительность положения все больше располагала к необдуманным поступкам.

Внезапно одна из верхних коробок слегка покачнулась. От неожиданности я вздрогнул и едва удержался от выстрела. Сомнения, если они и были, пропали. Под коробками, разумеется, кто-то прятался, и, поскольку пол под ногами не испачкан кровью, это точно был не Андрей. Монах наклонил корпус, чтобы снова проявить инициативу, я остановил его и отстранил назад. Он без возражений уступил мне право первенства.

В узком проходе двоим не развернуться, полагаться можно только на себя.

Судорожно сглотнув и закусив губу, подошел к неряшливой пирамиде и резким движением автомата скинул стволом одну из коробок на пол.

На меня в упор смотрели широко распахнутые наполненные смертельной тоской глаза. Оценка положения и реакция на возможное действие заняли долю секунды. Я успел перехватить на вдохе, готовый вырваться наружу из растянутого рта, крик. Ударил коленом в челюсть, и человек обмяк, обрушилась и пирамида. Теперь по полу катилось десятка два банок и не только тушенки: еще ананасы в собственном соку и запаянное в жестяные кругляши сухое молоко. Как ни хотелось избежать лишнего шума, ничего не получилось. Жаль, что раньше ананасы не попали в поле моего зрения, обожаю их, пробовал пару раз. Несмотря на напряженность ситуации, облизнулся.

— Монах! — позвал я.

— Да чего теперь, — небрежно сказал он. Подошел ко мне, погрузил руку в груду коробок, подцепил что-то податливое, как желе, и потянул на себя. Наружу показался молодой паренек в камуфляже и полном вооружении. Ему от силы исполнилось лет пятнадцать. В первый раз мне довелось увидеть столь юного наемника, только вот его затылок и весь левый висок были совершенно белы, словно замазаны известью, как у глубокого старика. Он был без сознания.

— И что с ним делать? — спросил Монах.

— Парень сильно напуган, понятно, что он от кого-то здесь прячется. Навалил на себя коробок, ну и в штаны заодно, и затихорился. Ты посмотри на него. Он поседел на полголовы, будто лунь. Как ты думаешь, это все Андрюхина работа?

— Я спрашиваю, что с ним делать будем?

— Выспится, сменим ему подгузник и сиську дадим, — язвительно отозвался я.

— Алексей, я тебе не…

— Ну так перестань спрашивать ерунду, мы уже, вроде бы все обсудили. Допросим и…. Ну ты меня понял.

— Он совсем пацан, — хмуро буркнул Монах.

— Что тут скажешь, не повезло парню. Подержи, — попросил я и передал Монаху короткоствольный автомат и пистолет наемника. Снял с его же ремня нож и подсумок с запасными магазинами. Положил на пол рядом с собой; больше у него ничего не было. Отцепил свою фляжку и спрыснул его лицо водой, он наморщил лоб, я приподнял ему голову и влил в рот несколько глотков. Паренек закашлялся, открыл глаза и, бешено вращая головой, оглядывал нас с Монахом, пытаясь понять, чего мы от него хотим. Рефлекторно провел по груди и животу рукой и быстро сообразил, что безоружен. Затем сел на пол и медленно попятился прочь, зарываясь обратно под кучу коробок, что-то нечленораздельно бормоча.

Я расчехлил нож и прижал кончик лезвия к губам, призывая горе-воина к тишине. Он замер и по-прежнему смотрел на меня испуганными глазами, выглядывая в моих зрачках свою судьбу. И, не умея как следует прочесть написанного, доверился моему спокойному внешнему виду.

И совершенно напрасно.

На секунду мне стало искренне жаль его, но только на секунду. В ряды наемников нет призыва, все, кто надевает форму и берет в руки оружие, делают это по собственному почину. Разумеется, можно сделать скидку на трудность жизни в общине, не идущую ни в какое сравнение с разудалой стезей солдата удачи, дающей возможность легко и быстро заработать неплохие деньги. К тому же страх, который внушают наемники в сердца обывателей, пьянит больше, чем самые сумасшедшие деньги, а от этого немногие способны отказаться в нашем мире, где все замешено на силе. Поэтому и еще по ряду причин, моя жалость к пареньку продержалась не дольше одной секунды. Промелькнуло и тут же пропало желание быть человеком, как отблеск сгоревшего высоко в небе метеора.

Я поманил его к себе пальцем. Парень отрицательно помотал головой и еще сильнее вжался в груду коробок. Уговаривать идиота не имело смысла, поэтому ухватил его за ботинок и резко потянул. Ожидал бурной реакции: брыканий, криков и всего, что в таких случаях бывает, однако ничего этого не произошло. Парень настолько перетрухал, что просто съехал на спину и замер, как притворившийся дохлятиной бурундук, и я без проблем выволок его наружу, словно это был вовсе и не человек, а набитый подмокшими опилками мешок. Затем грубо схватил парня за грудки, встряхнул как следует и приложил затылком о металлическую стойку стеллажа. Двумя оплеухами принудил сидеть ровно, так как он все время норовил завалиться набок. Осталась сущая ерунда — заставить его говорить, поэтому я сразу заинтересовал юнца вполне нетривиальным вопросом, чтобы исключить малейшие сомнения в своих намерениях, тем самым одним махом расставив все точки над «i».

— Жить хочешь? — спросил я.

Он кивнул головой, похоже, наш пострел напрочь лишился навыков владения человеческой речью, пришлось вмазать ему по сопатке. Он вскинул подбородок и пустил кровавую слюну из уголка рта.

— Спрошу еще раз. Жить хочешь?

— Хочу… очень… да. — Он часто-часто, как-то по козлиному, затряс головой. Если бы не окружающая обстановка и не то, что собирался сделать дальше, я бы, наверное, рассмеялся. Правда. Вот только смешно мне не было. Нисколечко.

— Говори, что случилось, — как можно тверже сказал я, с трудом удерживая на нем взгляд.

— Я… я… — начал заикаться он.

— Говори внятно, — не выдержал уже Монах, прикрикнув. Оно и понятно, мы слишком много времени тратили на этого сопляка, и если он так и будет мямлить, придется прирезать его быстрее, чем я предполагал. Пора завязывать с этим представлением и переходить к следующей фазе нашего предприятия.

— Старший приказал нам спуститься в бомбоубежище, — зачастил парень, — посмотреть, что и как, нет ли кого постороннего, и прицепить чего пожрать и воды принести тоже. Мы…

— Когда вы спустились в подвал? Сколько вы отсутствуете? — спросил Монах. Ход его мыслей был ясен. Если прошло слишком много времени, скоро в бомбоубежище наведается усиленная группа, а это ничего хорошего нам не сулило.

— Еще и часа не прошло… Честное слово…. Не убивайте меня… не убивайте, не надо! Пожалуйста!

— Что случилось дальше? — Я пресек вопросом начинающуюся истерику.

— Сначала все было в порядке. Мы дошли до… до этого склада. Я остался здесь приготовить припасы, а Малек и Саня пошли дальше… ну проверить, что там…

— Сколько вас всего было?

Монах после своего вопроса настороженно обернулся и выглянул в проход.

— Так трое, трое нас и было. Я, Саня, значит, и Малек.

— Дальше, — потребовал я.

— Они пошли, значит, а я… я остался. — Заметив, как играю желваками, он перестал запинаться. Выправил речь и поспешил перейти к сути своего рассказа.

— Минут двадцать их не было, я набирал продукты в рюкзак. Вон он там, под коробками, — он замахал в сторону рукой. Кинул быстрый взгляд в указанном направлении, точно, увидел между коробок с каким-то концентратом брезентовые лямки рюкзака. Между тем паренек продолжил, то повышая голос, то переходя на еле различимый шепот.

— Потом я услышал, как дико заорал Малек. Саня крикнул: «Назад! назад!» — точно так он и крикнул. Потом прозвучало несколько выстрелов. По-моему, была очередь. Да. Одна короткая очередь. Кто-то завыл. После снова заорал Малек и что-то сильно загремело, как будто что-то железное упало на пол, и после все, все стихло.

— А ты что в это время делал?

Он заалел и потупился взором.

— Все ясно, — презрительно сказал Монах, — он попросту струхнул.

— Ну да, да! — воскликнул наемник.

— Тише! — Я снова выставил вперед нож.

— Понимаете, я ведь в первый раз на выходе. Я просто растерялся, растерялся! Понимаете.

— И от растерянности спрятался под ворохом барахла, пока твоих дружков на куски резали? — Монах словно отвешивал увесистые пощечины, от каждого его слова паренек глубже и глубже втягивал голову в плечи, все больше походя на черепаху.

— Слушай, — обратился ко мне Монах, — а ведь он знает, что это не мы тут кровавые арии исполняли. Так?! — Он ухватил и без того запуганного пацана за ухо и принялся его выворачивать и дергать их стороны в сторону. — Так?! — Снова спросил он.

Паренек шипел сквозь зубы и подпрыгивал на заду, как заводной клоун.

— Говори, — упорствовал Монах.

— Я…

— Живо!

— Сквозь щель я видел человека…

Я поехал ногой в скользком сгустке, споткнулся, полетел вперед головой, выставив в сторону левую руку. Правую вместе с автоматом поджал под себя и проскреб рукояткой затвора по полу, высекая искру. Признаться, перепугался страшно, да и разбился будь здоров. Правое колено и грудную клетку саднило и грело как от перечной припарки.

Когда направленный на меня луч света подствольного фонарика Монаха выхватил из темноты пол и стены коридора, первое, что я увидел, это отражение собственных обезумевших глаз на глянцевой поверхности лужи остывающей крови.

— Ты как? — спросил Монах.

Я не ответил. Махнул рукой, давая понять, чтобы он выдвигался вперед. И только когда он обошел меня и побежал дальше, поднялся, скривив от боли лицо. Метров около ста я трусил, неловко ступая на ушибленную ногу, дальше пошло немного лучше. Спустя еще какое-то время боль отпустила, я поравнялся с Монахом и бежал след в след, практически наступая ему на пятки.

Мы миновали коридор. Вновь последовали ряды высоких, теряющихся в сгущающейся у потолка тьме вершины шкафов и бесконечно длинных, параллельных линий скамеек. Они ни разу не пересекались, ни с чьей жизнью, только разве что в мою внесли долю определенной сумятицы.

Долгое время ничего не было слышно, кроме гулких отзвуков наших торопливых шагов в полупустом пространстве бомбоубежища. Они резонировали с шуршанием струи колышущейся у виска, и это в какой-то степени успокаивало. Будто баюкала добрая мачеха, как родная мать:

— Спи, усни. Спи, усни. Тук-тук, тук-тук-тук. Спи, усни. Спи, усни. Тук-тук, тук-тук-тук. Спи, усни. Спи, усни. Тук…

Но тут снова раздались выстрелы! Как в ватное одеяло, но уже яснее и настойчивее, нежели прежде. Будто испуганный новобранец, сбиваясь с ритма, отбивал на прохудившемся барабане побудку.

— Быстрее! — крикнул я Монаху.

Мы ускорились.

Стрельба становилась все отчетливее.

Луч фонаря выхватил приближающийся с каждым шагом распахнутый створ высокой, обшитой дюймовыми пластинами брони, двери.

Мне хотелось обогнать Монаха; казалось, что он плелся как черепаха; экзальтированная, рвущаяся на волю, неподдающаяся контролю субстанция выжигала нервные окончания, доводя внутренний порыв до самого высокого градуса. Но Монах освещал дорогу, и только это обстоятельство сдерживало меня от необдуманного рывка вперед.

Миновав тяжелую запорную дверь бомбоубежища, мы кинулись вверх по лестнице. Стрельба не умолкала ни на секунду: не знаю, что там произошло, но мнилось, что все демоны всех возможных бездн разом обрушились на находящихся в вестибюле людей, а те полосовали автоматными очередями пространство, выбивая пулями на стенах охранительные пиктограммы.

Последний поворот!

Мы как вихрь миновали его.

Оставалось метров двадцать. Длинные, смертельные трели не только зазвучали в самой середине черепа, но и ослепили отблесками вспышек.

Мы выбежали на открытое пространство. Фонарь выхватил две прижавшиеся к полу у разнесенных вдребезги стеклянных дверей фигуры, ведущие ответный огонь по продольной площадке, венчающей два противоположных лестничных подъема. Из-за перил отвечали с трех или четырех стволов, я сразу не разобрался. Едва мы обозначили свое присутствие светом, по нас открыли огонь обе противоборствующие стороны.

— Убери свет! Выруби его на хер!

Пули щелкали по стенам. Во рту появился привкус мела. Мы кинулись в разные стороны, укрываясь от убийственного шквала, я спрятался за угол, Монах нырнул вбок от бьющих по нас с двух углов автоматчиков, и только после этого он выключил свой поганый фонарик!

Я взял на прицел ближайшую вспышку и, матерясь на чем свет стоит, открыл по ней огонь.

Двумя первыми очередями подсек автоматчика. Сквозь шум стрельбы я услышал, как он всхлипнул и упал на пол. Второй наемник стрелял из-за колонны. Достать его никак не получалось. Монах в бой не вступал. Меня волновало — не зацепило ли его, и в этот момент он открыл огонь по лестнице.

Магазин опустел, я спрятался за угол и перезарядился. Передернув затвор, вновь вклинился в перестрелку, и почти сразу пришлось укрыться: тот наемник, что бил из-за колонны, положил возле моей головы с десяток пуль. По ребру что-то скользнуло, не больно, но с каждой секундой возрастало ощущение жжения, будто к боку приложили туго скрученную суровую нитку и с силой теранули ею по коже. Я присел, чувство жжения усилилось, куртка намокла. Но по тому, как дышалось легко и без рези, понял, что рана поверхностная. Из нижнего положения без особого успеха расстрелял второй магазин, перезарядился.

У Монаха дела обстояли не лучше. Огонь на площадке то затихал, переходя на отдельные, словно рваные всплески, то вновь превращался в неудержимый убийственный поток. Он разражался длинными очередями, заканчивая каждую одним или несколькими одиночными выстрелами, словно расставляя знаки препинания в своей ответной речи.

Такими темпами очень скоро мы обсохнем, а там бери нас голыми руками. Закинув автомат, я вытащил пистолет, и первые два выстрела произвел наугад в сторону колоны.

Я снова поразился мощи оружия и его абсолютно неэффективной на первый взгляд работе: не было ни всполохов огня, ни звуков выстрелов. Просто нажал два раза на спуск, и тут же с противоположной стороны раздался оглушительный грохот, и посыпался камень. Огонь за колонной стих, я высунулся из-за угла и выстрелил еще. Опять загрохотало и посыпалось. Я услышал, как крикнул Монах:

— Лёха, граната!

Я выстрелил несколько раз по лестнице и спрятался. Затрещало разлетевшееся в щепки дерево, рухнуло что-то тяжелое, и через секунду полыхнуло огнем, уши заложило, обдало жаром. Второй взрыв последовал почти сразу за первым, он был много мощнее, пол покачнулся под ногами от поднявшейся пыли. Стало нечем дышать. С трудом сдерживая рвавшийся наружу кашель, прижал к лицу рукав куртки и пытался продышаться сквозь ткань.

Повисла долгая пауза. Казалось, она длилась целую вечность, если бы я был сообразительнее, то придумал бы себе новую жизнь, но пришлось очнуться в той реальности, к которой я привык.

— Лёха! Алексей! — Голос Монаха, сопровождаемый откликами эха, прозвучал как удар хлыста, и только тогда я сообразил, какая кругом звенящая тишина. Все смолкло. Если кто из наемников на лестнице и остался цел после двух взрывов, признаков жизни не подавал.

— Алексей! — снова позвал Монах. — Алексей! Ты цел?!

— Почти, — сдавленным шепотом отозвался я. — Только бок ободрало.

— Сильно?

— Ерунда, жить буду. Сам как?

— Порядок.

Мы переговаривались в темноте, не рискуя приблизиться друг к другу. После горячки скоротечного ожесточенного боя наши голоса срывались. Я реально ощущал туго натянутую в воздухе и проходящую сквозь меня тонкую струну, начинающую вибрировать и звучать в неуловимом для слуха диапазоне, от малейшего напряжения мышц, от одного только слова, даже думать было нельзя, чтобы не вызвать ее дрожания. Из опасения, что она лопнет и я, и Монах, что мы оба разом перестанем существовать, и все, что нас окружает, потеряет всякую для нас привлекательность. И от этого становилось как-то по-особенному жутко. В чем именно заключалась эта особенность — толком не мог для себя определить, но твердое убеждение в том, что, как только я это пойму, освобожусь от переживаний. Напряжение разом спадет и смогу наконец надышаться. Это заставляло цепляться за мысль, как за последнюю соломинку. И когда я почти разгадал выпавшую нехитрую головоломку, меня с головой затопило новыми переживаниями.

Причем буквально.

Свет вспыхнул так неожиданно, что я невольно чертыхнулся. В глаза словно ткнули растопыренными пальцами. Прошла пара минут, прежде чем проморгался и стал ясно различать цвета и предметы, насколько это было возможно сквозь пороховой дым и взвешенную в воздухе каменную пыль.

Выглянув из укрытия, поразился масштабам произведенных в холле разрушений, он поистине потрясал. Левая лестница полностью обрушена и представляла собой груду разнородного хлама на полу, своеобразный конгломерат из раскрошенного бетона перекрученной арматуры и обломков перил.

Слишком много разрушений от двух гранат, я с уважением посмотрел на пистолет в своей руке и убрал его в гнездо разгрузки.

У входа вид был не лучше.

Двери и оконные рамы вынесены на улицу. От двух ближних колонн фактически ничего не осталось, только лежащие на полу искореженные, перекрученные между собой армирующие металлические стержни. Две другие колонны походили на яблочные огрызки, к ним по мраморной облицовке пола протянулась взрытая метровая борозда, будто пропаханная гигантским плугом. Трупов видно не было.

Я рискнул и вышел на открытое пространство. Монах потянулся за мной. Он затравленно озирался, выискивая подходящую цель, безустанно водя дулом автомата из стороны в сторону. Он был похож на перебравшего хмельного мельника, с головы до ног обсыпанного мукой, взъерошенного и совершенного дикого. Я мельком глянул на себя и убедился, что мало отличаюсь от него, только в районе левого подреберья куртка выкрашена какой-то дрянью: на камуфляже кровь похожа на грязь, она сливается с ним. Я сделал это наблюдение только что и ничуть ему не обрадовался, так как в глубине души подозревал это очень и очень давно.

— У тебя кровь, — первое что сказал Монах, когда мы переглянулись.

Я посмотрел на свой бок, потрогал окровавленную куртку. От прикосновения рану защипало и, тем не менее, отмахнулся и сказал:

— Забудь.

— Надо перевязать.

— Сначала объясни, чего это они перестрелку между собой начали?

Монах подошел ко мне и несильно хлопнул по шее.

— Второй раз за день говорю тебе: плохо я тебя учил. Они с двух точек лупили по одной цели.

— У тебя что, на все есть ответ?

— Почти, — ответил он.

— Тогда скажи, почему меня тошнит?

Я ждал следующей ключевой фразы, которая сразу бы меня взбодрила, но Монах лишь пожал плечами.

— Он там лежит, — сказал Монах. — Пойдем, проверим.

Пол покачнулся, я рухнул на подставленные руки корейца — сознание не потерял, только что-то помутилось перед глазами, словно кто-то выпустил мне в лицо клуб папиросного дыма. Мои ноги ослабли, я пытался перебирать ими, когда он волок меня через всю комнату мимо грандиозного подиума, густо усаженного различными переключателями, в дальний угол, где и стояло кресло.

Кожаная обивка хрустнула под весом моего тела.

Я пытался сфокусировать взгляд на чем-то одном, но картинка плясала будто блуждающий огонек в темном подвале, перескакивая с одного объекта на другой. Изображения с двух десятков мониторов слились в одно тусклое пятно. Стены ходили ходуном и, кажется, временами заваливались набок. Ко мне то вплотную приближалось лицо Сергея, то ехидная улыбка Кима растягивалась от одного угла комнаты до другого. Я не сразу сообразил, кто из них ко мне обращается и что именно говорит.

Две увесистые пощечины откинули голову на спинку кресла.

И будто разом полегчало.

Мгла стала рассеиваться.

Понадобилось всего несколько секунд, чтобы окружающий мир вынырнул из зыбкой тошнотворной трясины и пришел в норму, хотя бы в узких пределах четырех стен. Что творилось за их пределами в данный момент, меня интересовало меньше всего.

Монах так и лежал в дверном проеме с простреленной головой в луже собственной крови. Сергей и Ким стояли напротив и переговаривались, нисколько не опасаясь, слышу я их или нет.

— Послушай, перестань дергаться. Свою работу мы сделали, и неплохо. Вспомни себя полгода назад. Дай парню прийти в чувство, и он все закончит, — делал внушение Сергей.

— Не разговаривай со мной как со слабоумным. Я прекрасно знаю, как обстоят дела, и если бы от этого поганца не зависело наше возращение, клянусь, я пристрелил бы его еще тогда.

— Ким, ты совсем озверел, командуя своей сворой.

— Да, дьявол! Озверел, — ответил кореец и замахнулся, чтобы ударить меня еще раз. Я перехватил его руку, заломил кисть, отчего он зашипел сквозь зубы от боли, и оттолкнул от себя.

— Хватит уже, номер третий! — громко и уверенно сказал я.

Гримаса ненависти сползла с лица Кима, постепенно сменяясь выражением радостного удивления.

— Дайте кто-нибудь сигарету и уберите мертвеца с прохода.

Сергей улыбнулся и полез во внутренний карман.

— Пристрастился? Дома придется отвыкать, — сказал он и протянул мне сигарету.

— Эй, а кто назначил тебя старшим? — возмущенно откликнулся Ким.

— Ты, когда сказал, что от меня зависит наше возращение.

— А паренек тоже чему-то научился, — засмеялся Сергей и добавил, обращаясь к Киму:

— Делай, что он говорит, убери труп.

Кореец недовольно вздернул плечами, подошел к тому, что совсем недавно было живым человеком, взял Монаха за ноги и выволок его из комнаты в коридор. Мы с Сергеем проследили взглядом, как скрылись за косяком безвольно запрокинутые над головой руки покойника, из рукава наполовину вывалилась алюминиевая ложка и проскребла по полу.

— Жаль Монаха немного, но надеюсь, ты понимаешь, использовать его дальше не имело смысла. Он не был дураком в полном смысле этого слова, наивным, доверчивым — да, но дураком — нет. У него неизбежно возникли бы вопросы, появились сомнения. Так что выбор был невелик. Согласен?

Укрываться пришлось на предпоследнем этаже многоярусной парковки. Это хоть как-то уберегло и от солнца, и поднимающихся от земли испарений. Первый полноценный полдень после затяжного ливня превратил руины города в одну грандиозную пароварку. Все заволокло горячим, словно вскипяченным туманом, он обволакивал так плотно и проникал так глубоко в каждую пору кожи, что, казалось, ты сам его источаешь и растворяешься сам в себе.

Мы остановились в комнатушке, бывшей в прежнее время кладовкой или чем-то похожим. Кругом навалено мусора и хозяйственного хлама. У стены стояли две стопки пластмассовых ведер и несколько швабр. Но было достаточно просторно для обычной подсобки.

Ким свернулся в углу, как собака, калачом и почти сразу раздался его тонкий с посвистом храп. Я какое-то время лениво переговаривался с Сергеем, пока подыскивал, где пристроиться.

— Никак не привыкну к этому климату, — сказал я.

— К этому нельзя привыкнуть. Быстрее сдохнешь. Недолго осталось, — отозвался он.

— Чтобы сдохнуть?

— Постучи по дереву. Укладывайся где-нибудь, бери пример с нашего вояки. Дрыхнет без задних ног.

— Интересно, как это у него получается?

— Чистая совесть и никаких секретов.

Я невольно усмехнулся. Покрутился на месте, отошел к стене и нечаянно задел носком ботинка пирамиду из составленных одно в одно ведер. Они с шумом опрокинулись и покатились по полу. Ким проснулся, приподнял голову и неприязненно бросил в мою сторону:

— Пристрелю, зараза!

— Заткнись! — огрызнулся я и с силой пнул подвернувшееся под ногу ведро. Ким предпочел не ввязываться в склоку, принял свою собачью позу и через секунду опять храпел.

— Алексей, правда, давай спать, — устало сказал Сергей.

— Хорошо, хорошо, — согласился я, лег прямо посреди комнаты, подложив под голову рюкзак.

Сергей закрыл дверь, и комната погрузилась в полную темноту, только тусклая полоска света пробивалась снизу. Я слышал, как он ворочался и кряхтел, пытаясь удобнее устроиться на отдых. Он затих. Прошло несколько минут, и мне в голову пришла неожиданная мысль.

— Сергей, — позвал я. — Сергей!

Он не отозвался.

— Сергей!

Ничего.

— Сергей! — Я повысил голос.

Раздался какой-то свистящий звук, и почти сразу в голову прилетело проклятое ведро, завертелось рядом на полу и успокоилось. Кто его бросил, не понял, и не стал выяснять. Тем более что озарившая меня мысль угасла как-то сама собой, и я уже не помнил, что именно хотел выяснить у Сергея.

— Все понятно, — проворчал я в темноту и почесал ушиб.

Обнял ведро, покрепче прижал его к груди. Уснул почти мгновенно, только промелькнула плохо оформленная незаконченная мысль, а может, и обрывок сна застрял в памяти…

Меня нисколько не задели тревожные предчувствия новоиспеченного корейца. Он слишком вжился в роль отчаянного головореза и готов был видеть опасность где угодно. Конечно, распятый на доске почета труп да еще с приветственным плакатом в руках не совсем привычное зрелище даже для этих диковатых мест, но, если разобраться, каждому из нас доводилось видеть вещи и похлеще. Лично я уже ничему не удивляюсь. А что до Кима, то, по-моему, он обычный паникер, хотя вру, необычный: он не бросится с диким криком наутек, размахивая над головой руками, он придумает что-нибудь поинтереснее, и от этой выдумки всем станет тошно. И вот уже от этой мысли меня слегка передернуло. Я бросил взгляд на Кима, он выглядел совершенно обычно, и это меня успокоило. Пора уже забыть об этом мертвяке, к тому же он остался далеко позади.

Мы прошли почти половину пути, когда туман рассеялся и поднялся ветер. К утру температура упала градусов до двадцати.

И начался кошмар.

Неожиданно, как всегда бывает в таких случаях, просветлевшее к рассвету небо вновь потемнело, и налетела пылевая буря, самая сильная, что мне довелось пережить за все время нахождения на поверхности.