День был так себе — влажный, ветреный, настоящий день поздней осени с мчащимися по серому небу облаками, облетевшими деревьями и ранними тоскливыми сумерками.

Телефон взорвался резким, «леденящим кровь в жилах» визгом, и я, привычно ахнув от неожиданности, протянула руку к трубке, пробормотав:

— Не забыть убрать звук… «Королевская охота» слушает! — громко, внятно, с «понтом», как говорит подруга детства Галка.

— Добрый вечер, «Королевская охота»! — услышала я приятный мужской голос. — Я могу попросить к телефону Екатерину Васильевну Берест?

— Екатерина Васильевна Берест слушает! — Галка в таких случаях обычно говорит: «У телефона!»

— Вас беспокоит следователь Заречного райотдела Леонид Максимович Кузнецов. Дело к вам, Екатерина Васильевна, есть важное. Не откажете в помощи?

— Дело ко мне лично или к «Королевской охоте»?

— К вам обеим. — Мужчина хмыкнул, словно обрадовался удачной фразе. — Нам нужно поговорить, Екатерина Васильевна. Не хотелось бы вызывать вас повесткой, официально… Вы располагаете временем для дружеской беседы, скажем, сегодня?

«Просьба следователя — закон!», как любит повторять один из «королевских охотников». Или… приказ?

— Даже не знаю… — заколебалась я, мысленно укоряя себя за неуверенные нотки, прозвучавшие в голосе. — Я сегодня допоздна, дел полно…

— Насколько допоздна?

— До семи-восьми, думаю.

— Детское время! — пренебрежительно сказал Леонид Максимович. — Если вы не против, я буду вас ждать часикам к восьми. Успеете с делами?

— Думаю… успею.

— Ну, вот и славненько! Тогда до встречи. Тринадцатый кабинет. Вы не суеверны?

— Только насчет черных кошек.

Он хмыкнул и спросил:

— Адрес наш знаете?

— Знаю. — Спохватившись, я спросила: — А в чем, собственно, дело?

— А вот когда увидимся, тогда и узнаете, а то скажи вам сейчас, так и не придете, пожалуй. Жду, Екатерина Васильевна. До встречи!

Шутник, однако! «Если вы не против»… Как же, будешь тут против!

«Стоп! — приказала я себе. — Успокойся. Ничего страшного не произошло. Наш сотрудник ни в чем не виноват, он защищал клиента, на которого «наехал» пьяный амбал, ну, и слегка прижал наглеца — сломал ему руку. Есть свидетели. Вроде договорились, кончили миром. Неужели снова начинают копать? И почему другой следователь? Леонид Максимович Кузнецов? Не помню такого… Неужели что-то новенькое всплыло?»

Я уже пожалела, что придется ждать до восьми. Может, позвонить и сказать, что приду пораньше? Нет, все правильно! Пусть не думает, что стоило позвонить следователю, как все тут сразу до смерти перепугались!

Я постучала в дверь с числом «чертова дюжина» на латунной табличке.

— Войдите! — разрешил знакомый голос.

Вздохнув и не ожидая ничего хорошего, я нажала на дверную ручку.

— Какие люди! — радостно приветствовал меня поднявшийся со своего места мужчина, протягивая руку для пожатия. — Прошу вас! — Он жестом указал на стул рядом со столом. — Какая точность!

Я опустилась на стул, и мы некоторое время рассматривали друг друга. Не без удовольствия, надо сказать. Леонид Максимович был видным мужчиной в диапазоне от сорока до пятидесяти. Типичные приметы следователя из криминального романа были налицо: усталые проницательные глаза, печальная усмешка человека, знающего о жизни нечто такое, что вам и не снилось; остывший чай с лимоном в тонком стакане; непременная кипа бумажных папок, черный, видавший виды телефон на столе и пепельница, полная окурков, — классика.

А Леонид Максимович, в свою очередь, смотрел на посетительницу, сидящую перед ним на краю стула, и думал о том, что времена действительно переменились, раз такая славная молодая женщина выбрала себе настолько необычное занятие.

— А скажите мне, пожалуйста, Екатерина Васильевна, — начал он, — почему ваше…

— …предприятие называется «Королевская охота»? — подхватила я, и мы рассмеялись.

— Умение читать чужие мысли — непременное качество всякого уважающего себя детектива, это мне ясно. И все-таки: почему «Королевская охота»?

— Да нипочему, просто для красоты. Знаете, хочется чего-нибудь возвышенного, незаурядного. Всякие там «Щиты и мечи», «Надежные охраны», «Следопыты», «Барсы» и «Тигры» не будоражат воображение. Тем более «Арго», «Вагриусы» и «Ренолты». То ли дело — «Королевская охота»! Дух рыцарства, кавалькада одетых в разноцветные наряды всадников, звук победных труб в честь героя, загнавшего зверя, и вообще…

Поймав любопытный взгляд хозяина кабинета, я вспыхнула, проглотила конец фразы и замолчала. Разговорилась не вовремя!

«Нервничаешь, никак? Возьми себя в руки, закрой рот и слушай!» — приказал внутренний голос по имени Каспар, существо въедливое и занудное в отличие от почти тезки — милого привидения из мультяшек. «Встреча со следователем — не повод для болтовни!»

— Название довольно дамское, я бы сказал, — заметил Леонид Максимович. — Сами придумали?

Я кивнула:

— Сама.

— Удивительно. И как бизнес? От клиентов отбоя нет?

— Репутация у нас солидная, и круг заказчиков… тоже.

— Как вам пришло в голову заняться детективной практикой, Екатерина Васильевна? У вас юридическое образование?

— Нет, я учительница английского языка. И я вовсе не занимаюсь детективной практикой. «Королевская охота» — не детективное бюро. Я не знаю, откуда у вас эта информация. Мы предоставляем личную охрану, телохранителей.

— Я объясню, откуда… попозже. Между прочим, я всегда думал, что те, кого нужно защищать, имеют постоянную охрану, и наемная им ни к чему.

— Ошибаетесь. Можно иметь личную охрану и тем не менее прибегать к наемной.

— Это когда же, например? — заинтересовался он.

— Когда вам предстоит сверхважная встреча, и вы боитесь утечки информации через вашу личную охрану или просто не хотите лишних свидетелей. Мы готовы прийти на помощь и предложить самых лучших людей, которых можно нанять за деньги. Наши люди владеют приемами борьбы, умеют пользоваться огнестрельным оружием и способны держать язык за зубами. Кроме того, детали предстоящей работы — где, когда и с кем в группе они работают — им сообщают буквально за час до операции. И никаких имен, заказчик абсолютно анонимен. Заказы принимаются по телефону за несколько дней, причем называется только дата, время и количество «охотников». Деньги за услуги переводятся на наш счет в банке. О месте сообщается по телефону за два часа до встречи.

— И это все придумали вы сами? Учительница английского языка?

— Это придумал прежний владелец бюро, Андрей Николаевич Скобелев, всю свою жизнь проработавший в милиции. — И, предупреждая возможный вопрос, добавила: — Его уже нет, умер от сердечного приступа. Два года назад…

— И вы купили бизнес у его вдовы?

— Нет, мне он достался по наследству. Андрей Николаевич был мой дядя, брат мамы.

— А как же ваше заведение называлось при жизни дяди?

— «Щит и меч», разумеется! — Я с трудом сдержала улыбку.

— Понятно. Очень интересно, Екатерина Васильевна, хотя вы и рассказали о деятельности предприятия лишь схематично. Воображаю, насколько интересны детали. Надеюсь, когда-нибудь мы обсудим их поподробнее…

— Леонид Максимович, а вам знакомо понятие «коммерческая тайна»? Так что детали, если придется, будем обсуждать в присутствии моего адвоката.

Он хмыкнул.

— Устал я от адвокатов, Екатерина Васильевна. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. О ваших знакомых, например.

— О моих знакомых? — удивилась я. — О ком именно?

— Ну, например, о Елене Владимировне Ситниковой.

— О Елене Владимировне Ситниковой? — удивилась я. — У меня нет такой знакомой!

— А вы не спешите, подумайте, я вас не тороплю. Вы могли знать ее в школе или в институте, возможно, еще раньше. Правда, под другим именем. Ее девичья фамилия Горностай.

— Ситникова или Горностай… — Я задумалась. — Нет! Первый раз слышу. Честное слово! — вырвалось у меня.

Каспар кашлянул: «Не зарывайся, больше хладнокровия!»

— Не торопитесь, Екатерина Васильевна. Знаете, недавно мне позвонил некий персонаж по имени Петр Клык. А я, представьте, абсолютно не помню никакого Петра Клыка. Да разве ж человека с таким именем забудешь? А оказывается, случился такой в моей жизни лет двадцать назад. Проходил свидетелем по одному нашумевшему делу. Тогда думал, век его не забуду, так он меня достал своим ослиным упрямством, детским враньем, способностью забывать собственные показания. Но встретились, знаете ли, как старинные приятели, посидели у меня дома, поговорили «за жизнь». Так что не торопитесь, подумайте. Возможно, она обратилась к вам за помощью…

Воцарилось молчание. Я задумалась, перебирая в памяти разные периоды своей жизни.

— Нет, — сказала наконец, — не знаю я никакой Ситниковой-Горностай. Не случилось такой в моей жизни. И за помощью она ко мне не обращалась.

— Жаль, — вздохнул Леонид Максимович. — Ну, что ж, бывает! Отрицательный результат — тоже результат. И тем не менее… тем не менее. Вас не затруднит взглянуть на эти фотографии, Екатерина Васильевна? Возможно, вы узнаете кого-нибудь.

Он достал несколько фотографий из лежащей перед ним папки и разложил на столе. Я придвинулась поближе. Это были фотографии молодых женщин, очень разных — длинноволосых, с короткими стрижками, блондинок и темноволосых…

В изображениях человеческих лиц есть своеобразная магия. Будь то картина или фотография. Мысль не моя, кто сказал — не помню, наверное, художник, фантазер или философ. Они — застывший слепок мгновения, которое больше никогда не повторится. И с каждой секундой они уходят все дальше и дальше от оригинала, пока связь между ними не порвется окончательно. И тогда они начинает жить собственной жизнью. Лица на фотографиях, лежавших передо мной — улыбающиеся, серьезные, безразличные, — были одинаковы лишь в одном — в своей неузнаваемости. Все они были мне незнакомы. Впрочем… постойте! Я взяла одну из фотографий, присмотрелась…

— Я не уверена, но мне кажется, я ее знаю. Ее зовут Диана.

— Ваша знакомая?

— Нет! Это была случайная встреча. Я виделась с ней совсем недавно, три недели назад. Правда, здесь она выглядит по-другому… если это она. Я… не уверена.

— А в чем разница?

— Здесь она какая-то сонная, я имею в виду, спокойная, а та была… — Я запнулась, подыскивая слова. — Экзальтированная, истеричная, какая-то дерганая…

— А можно поподробнее о вашей встрече?

— Можно. Она позвонила в шесть двадцать вечера, спросила «главного детектива». Это было, кажется, двадцатого октября… или двадцать второго. Я отметила в календаре. Она хотела поговорить об «очень важном деле». Я попыталась объяснить ей, что мы не детективное агентство и вряд ли сможем помочь, но она перебила меня и стала говорить, что ей нужно поговорить с надежным человеком и все ему рассказать, что речь идет о жизни и смерти, а потом заплакала. И все это бессвязно, как в бреду, заикаясь, глотая слова. Я просто не знала, что делать… спросила, где она находится. «Тут, рядом с вами, — отвечала она, — через дорогу, в скверике». И добавила, причем с таким надрывом: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, спасите живую душу!»

Знаете, я даже испугалась. Ладно, думаю, пусть выговорится. Пригласила ее к себе, она наотрез отказалась прийти — за ней якобы следят. И снова горячечный бред и слезы. Я подумала: может, вызвать полицию или «Скорую», но потом любопытно стало, да и жалко… мало ли, что там случилось, — и я вышла к ней. Она ожидала меня на скамейке в парке рядом с нами. Молодая, дорого одетая, но… какая-то странная и старомодная — в шляпке с вуалью! И она все время промакивала заплаканные глаза кружевным носовым платочком. Просовывала руку в перчатке под вуаль и… Понимаете, это было как-то необычно и неестественно… Я еще подумала, что она могла бы приподнять вуаль. Уже потом мне пришло в голову, что она, видимо, не хотела, чтобы я ее рассмотрела. Правда, я пыталась, но было темно, и скамейка далеко от фонаря… Я не поручусь, что это она. Очень похожа, но, сами понимаете… — Я пожала плечами. — И еще! От нее просто разило духами! И это тоже было странно: женщина в таком состоянии не думает о духах…

— Она назвала себя?

— Она сказала, что ее зовут Диана.

— Диана… а фамилия?

— Она не назвала фамилии. Только имя — Диана.

— Чего же она хотела?

— Понятия не имею! — Я пожала плечами. — Я ничего не поняла. Она рыдала, хватала меня за руки, говорила о грозящей опасности, о том, что ей нельзя оставаться одной, что ее все время должен сопровождать телохранитель.

— Телохранитель — это по вашей части, не так ли?

— Так. Но… что-то все-таки было не так. Все преувеличенно, с надрывом, как в бреду, и ничего по существу. И потом — эта вуаль, сильный запах духов… Я даже подумала, что она пьяна, но от нее не пахло алкоголем… Может, наркотики?!

— И что же было дальше?

— Ничего. Минут через пятнадцать она, словно по команде, перестала плакать, спрятала носовой платочек в сумочку и протянула мне руку… причем перчатку не сняла. Сказала, что рада была познакомиться и что еще позвонит. Знаете, как будто ее выключили. Даже улыбнулась. И ушла. Я потом уже подумала, что ей нужен был не детектив, а психиатр. Больше она мне не звонила. Пока. Наверное, все в порядке.

— То есть неизвестная женщина попросила у вас помощи, сообщила, что ее преследуют, что ей угрожают, и вы, несмотря на то что ваша профессиональная сфера — охрана, а не детективные услуги, согласились увидеться с ней. Зачем?

Я задумалась. Вопрос следователя прозвучал довольно жестко. Другими словами: поиграть в детектива захотелось? От скуки? Поиски приключений?

— Не знаю. Человек звал на помощь… Еще… любопытство, наверное… — промямлила я. — И жалко стало, не смогла отказать. А как бы вы поступили на моем месте? — пошла я в наступление. — Она рыдала и умоляла поговорить с ней! А в чем, собственно, дело? Она что, ограбила кого-нибудь? Убила?

— На вашем месте… Вы правы, Екатерина Васильевна, возможно, я встретился бы с ней. Но я детектив в отличие от вас. Так чего же она от вас все-таки хотела?

— Не знаю! Она рыдала… а потом ушла. А что случилось?

— А случилось то, что женщина эта умерла.

— Как умерла? — ахнула я. — Но… почему? Она… ее… что?

— Предполагается самоубийство, Екатерина Васильевна. Во всяком случае, ее смерть выглядит как самоубийство. Вы же понимаете — мы прорабатываем все версии.

— Но как же… Как это случилось? — заикаясь, повторила я.

— Отравление стрихнином.

— Стрихнином?

— Это такой яд, алкалоид, извлекается из растения чилибуха, которое произрастает в Азии и… других странах. Слышали? В небольших дозах стрихнин используется в медицине как стимулятор, в больших… это яд. Кстати, из этого же растения выделялется другой сильный яд — кураре.

— Который у индейцев на стрелах?

— Он самый.

— А как вы узнали обо мне?

— Мы нашли номер вашего телефона в ее сумочке.

— Просто не верится! — вырвалось у меня. — Никогда бы не подумала, что она способна на… такое.

— Но вы же сами сказали, что с психикой у нее было не все в порядке. Кстати, ваше яркое описание — ключ к ее характеру и, возможно, к самоубийству. — Он испытующе смотрел на меня.

Я задумалась. Что-то было не так… Психика… действительно… Я словно слышала ее голос — истеричный, эмоциональный, с хрипотцой, которая еще тогда показалась мне неестественной…

— Понимаете, если бы она не ушла так деловито после слез, истерики… С ней была истерика, она рыдала, хватала меня за руки, а потом вдруг оборвала себя, попрощалась и ушла. Как-то странно…

— От людей с расстроенной психикой можно ожидать всего, чего угодно, Екатерина Васильевна.

— Наверное. А когда это случилось?

— Двадцать восьмого октября.

— Через неделю после нашего разговора… А как… кто ее обнаружил? Родные?

— Нет, соседка. Утром двадцать восьмого октября ее муж, Ситников Александр Павлович, улетал в командировку в Германию. В аэропорту они были вместе, она его провожала. Около двух она вернулась домой, ее видели соседи, и больше, видимо, не выходила. Муж позвонил ей на другой день, двадцать девятого, из Франкфурта, но не застал. Вернее, она уже была мертва к тому времени, так как умерла около полуночи двадцать восьмого. Он позвонил домой еще несколько раз, а потом набрал соседке и попросил сходить к Елене. Та, не достучавшись, позвонила участковому. Дверь взломали и обнаружили ее в постели мертвой. Никаких следов присутствия чужого человека, никаких окурков, остатков ужина на двоих, чашек с ядом, а также следов взлома или отмычки. Все чисто. Стакан сока на тумбочке у кровати — тоже чистый, отпечатки пальцев ее собственные. Так что очень может быть, что самоубийство.

Мы помолчали. Я была подавлена. Сцена в парке приобрела трагический смысл. Ей нужна была помощь, а я… Бедная женщина!

— А… — начала было я, но, взглянув на Леонида Максимовича, так ничего и не сказала.

— Спрашивайте, — разрешил тот, — вам можно, ведь мы почти коллеги. Кроме того, я верю в женскую интуицию. И логику.

— Я просто подумала… что яд должен был где-то храниться…

— В одной из ее сумочек был найден обрывок листка из блокнота со следами стрихнина. Блокнот ее собственный, мы даже нашли место, откуда этот листок был вырван. Еще вопросы?

— А где она взяла яд?

— Пока не знаем.

— А что говорит муж?

— Муж не говорит ничего такого, что могло бы объяснить эту смерть. Молодая, красивая, хорошо обеспеченная женщина тридцати двух лет. Никаких тайных хворей, никаких явных врагов или неприятностей на работе, уже хотя бы потому, что она не работала. Типичная мужняя жена, вся жизнь на виду.

— Может, депрессия? Муж должен знать…

— Он не упоминал ни о чем подобном. Равно как и другие — соседи, друзья и знакомые. Правда, полтора года назад она пережила потрясение, вызванное гибелью сестры, с которой была очень близка. Но, согласитесь, кончать самоубийством из-за этого спустя столько времени… вряд ли. Я еще понял бы, если бы сразу… Да нет, впрочем, и сразу — тоже сомнительно. Не кончают самоубийством, потеряв сестру или брата, даже самых любимых. Вы согласны?

— Согласна. А что случилось с ее сестрой?

— Ее сбила машина. В мае прошлого года, недалеко от дома, где она жила, на улице Гоголя. Были очевидцы, они-то и вызвали «Скорую» и полицию. Она скончалась, не приходя в сознание, по дороге в больницу. Машину, сбившую ее, не нашли. Такие вот дела, Екатерина Васильевна. Что-то я заболтался, — спохватился вдруг Леонид Максимович, — все тайны следствия выдал. Что значит — красивая женщина, так и хочется произвести впечатление. — Он взглянул на часы: — Ого, половина десятого! Давно пора отпускать вас домой, Екатерина Васильевна, но вы же знаете, какие мы все здесь бюрократы. Вот вам бумага, ручка, располагайтесь удобнее, а я еще пару дел просмотрю.

Минут через сорок, провожая меня к двери, он говорил:

— Не пропадайте, Екатерина Васильевна, звоните, телефон мой у вас есть. Просто так звоните, узнать как мы тут живы-здоровы. Приятно было познакомиться. Жаль, времени мало, а то мы бы с вами еще и о женской логике поговорили.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула холодный и сырой ночной воздух. Домой, скорее домой! Крепкого чаю и в постель — вот и все, что сейчас нужно. Мне посчастливилось поймать такси, и через двадцать минут я поднималась на крыльцо собственного дома, нашаривая в сумочке ключ от двери.

За полгода до смерти дядя Андрей спросил, что мне больше нравится — его городская квартира или дача.

— Конечно, дача, — не задумываясь, ответила я.

— Значит, тебе оставлю, — постановил старик. — А квартиру — Кольке!

Колька был моим двоюродным братом и единственным племянником Андрея Николаевича. Как чувствовал старик…

Дачу он строил своими руками, долго, не торопясь, с наслаждением — подгоняя каждую доску. Сам сложил печку. Когда-то большой, дачный поселок усох до трех-четырех десятков домиков, которые все грозились снести, чтобы освободить место для новостроек, да, видимо, потеряли из виду, окружив многоэтажками. Дом был невелик — две комнаты, кухня и веранда. И кусочек земли, где умещались три яблони, молодой орех и персик, который красиво цвел весной, но плодов не давал. Были еще розы.

За два года я так и не привыкла к своей собственности. Дом был для меня неиссякаемым источником радости. Слова «иду домой», «дома», «мой дом» приобрели совершенно новый смысл. Даже звучали по-другому!

Я достала из холодильника пакет с молоком, из шкафа — хлеб и любимое абрикосовое варенье и присела к столу, уставившись в пространство. Мысли мои были путаными и бессвязными и сводились к вопросу: «Что же делать?» Допив молоко, я послонялась по дому, включила и выключила телевизор, взяла книгу, начатую накануне, и сразу же отложила. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Скрипел, мотаясь на ветру, жестяной фонарь с полумертвой лампочкой, место которому было в краеведческом музее, в отделе «Родной город на рубеже веков»; гнулись тонкие стволы деревьев; крупные капли дождя тяжело плюхались на подоконник. Пустая улица напоминала гротескные театральные декорации…

— Хочешь ввязаться? — возник ниоткуда Каспар.

Я пожала плечами.

— Тебе ее жалко?

— Жалко. Бедная женщина…

— Но не только поэтому? — нудно выпытывал он.

— Не только.

— Чувствуешь себя виноватой?

— А что я могла сделать?

— Ты не ответила!

— Тебе не надоело? Прокурор выискался! Да, я чувствую себя виноватой. Признаю себя виновной. Доволен?

— В чем же?

— Ну… я могла попытаться узнать о ней побольше, расспросить, успокоить, пообещать помощь. Обнять, погладить по головке, наконец!

— Она была в шляпе!

— Образно выражаясь. Отстань, а? Взять за руку, отвести домой… И тогда, может, она осталась бы жива. Иногда достаточно любой мелочи, чтобы человек передумал, — участия, доброго слова…

— Ты действительно веришь, что могла бы помешать ей… умереть?

— Не знаю… Верю? Нет! В том-то и дело, что я не верю, что ей действительно нужна была помощь! Что-то было не так. Все было не так! Рыдания, слезы, отчаянные всхлипывания, кружевной платочек, все как полагается, но словно понарошку, не в жизни, а в кино. Всего с избытком, как в пьесе дилетанта!

— Пытаешься оправдаться? Судя по тому, что она мертва, причина просить о помощи у нее все-таки была.

— Но… в том-то и дело, что она ни о чем не просила!

— Человек звонит, умоляет о встрече, плачет, и… ничего?

— Представь себе! Ничего, ровным счетом. Поднимается и чуть ли не с улыбкой уходит. Обещает перезвонить. Да ты и сам все слышал.

— Но тогда в чем же твоя вина? — развел руками Каспар.

— Ни в чем, наверное.

— Может, просто любопытство? Простое нормальное человеческое любопытство? Желание сунуть нос и разнюхать: что же там случилось на самом деле? Самоубийство или… нет? Может, убийство?

— Нормальное человеческое любопытство! Может, хватит? Я устала и хочу спать. — Я зевнула.

— А может… — продолжал зудеть Каспар.

— Отстань!

— Сейчас! Дослушай, пожалуйста. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Тебе же до смерти хочется … ох, извини, не к ночи будь помянуто! Тебе же очень хочется продемонстрировать замечательную женскую интуицию, о которой говорил следователь. Найти то, чего они не заметили, не поняли и не истолковали как надо. Вставить им фитиль! Ну, признайся! Хочется?

— И в мыслях не было ничего подобного! Не выдумывай!

— Так бы и говорила! — хмыкнул Каспар. — Спокойной ночи, госпожа сыщица!

Утренний мир был чисто вымыт ночным ливнем и высушен легким теплым ветерком. Тучи, освободившись ночью от лишней влаги, превратились в ослепительно-белые облака, парусниками мчащиеся по синему небу. Потоки воды с небес сорвали последние желтые листья с деревьев, теперь их обнаженные ветви выглядели вполне по-весеннему. Если притвориться, что не замечаешь пестрого шуршащего ковра под ногами.

Восемь утра. Радиостанция «Народный маяк» в лице неизменного ведущего Севы Миркина жизнерадостно пожелала своим слушателям доброго утра и, напомнив о прямом эфире, пригласила звонить. Моя любимая передача, между прочим, — вокс попули, так сказать, кладезь глубокой народной мудрости и такой же глупости. Спрашивайте — отвечаем. Слушатели не заставили себя упрашивать. Раздалась первая мелодичная трель… Первая ласточка!

— Нам звонит Светлана Николаевна, — бодро объявил Сева Миркин. — Алло, Светлана Николаевна, говорите, вы уже в эфире.

— Здравствуйте, уважаемая передача! Я давно собиралась позвонить вам… — произнес женский голос и наступила тишина.

— Смелее, Светлана Николаевна, — подбодрил Сева. — Мы вас внимательно слушаем.

— Да, я сейчас… я вот что хочу сказать… — заспешила женщина. — Вот тут вчера один выступатель говорил, что… если… это… — И снова тишина.

— Светлана Николаевна! — позвал Сева. — Где вы? Ау! — Пауза. — Передумала. Ой! У нас следующий звонок! Говорите, вы в эфире!

Я не стала слушать следующего выступателя и отключилась, в очередной раз дав себе слово записывать народные радиоперлы. Сейчас мне было не до того — я обдумывала одну интересную идею. Щелкнула кнопкой кофейника, достала из буфета сахар, намазала хлеб маслом, положила перед собой городской телефонный справочник и уселась завтракать. Жевала хлеб, пила кофе и листала справочник.

Ситниковых в городе было трое. Леонид Максимович назвал Ситникова Александром Павловичем. Вот он, Ситников А. П. Звоним? Единственный А. П., других все равно нет. Эй! Ты где?

Но Каспар молчал, притворяясь глухонемым с девизом: «В дурацких затеях не участвуем!» Чтобы потом сказать: «Ага, я же говорил!»

Длинные гудки… какие-то глухие, хриплые, как из преисподней. Мне вдруг пришло в голову, что я не продумала тактику допроса. С чего начать? Как перейти от простого к сложному и усыпить бдительность? Немедленно положить трубку и прорепетировать хотя бы первую фразу! Поздно! На том конце уже откликнулись.

— Да! — Коротко, напористо, нетерпеливо. Хрип-лый мужской голос. Похоже, не проснулся еще.

— Доброе утро, — начала я.

— Ну! — потребовал голос.

Что «ну», спрашивается?

— Меня зовут Екатерина Васильевна Берест… Мне нужно с вами поговорить, — пролепетала я. Да что это со мной? Хамский тон этого типа вогнал меня в ступор.

— Кто вы такая?

Я вдруг с ужасом подумала, что это может оказаться совсем другой человек, но отступать было некуда…

— Понимаете, так получилось… я виделась с вашей женой три недели назад и…

— Что вам нужно? — перебил он.

Манеры, однако!

— Нам нужно встретиться, я все расскажу при встрече… — Я с отвращением прислушивалась к своему торопливому, какому-то чужому голосу и умоляющим, тоже чужим, интонациям.

— Вы из полиции?

— Нет! Я все объясню вам при встрече.

Наступило молчание.

— Лады, — сказал он наконец. — Сегодня в семь. Адрес знаете? Записывайте…

…Знакомая комната со стеклянной стеной. Стена раздвинута — день на удивление теплый. За стеной небесная голубизна, солнечный свет и белые облачка вдали. Парусом вздымается тонкая прозрачная ткань. Я подхожу ближе, мне хочется подставить лицо солнцу, но вместо солнечного тепла оттуда вдруг потянуло ледяным холодком… Небо уже не голубое, а лиловое, оно темнеет на глазах и вдруг начинает закручиваться спиралью, превращаясь в гигантскую морскую раковину или гигантскую космическую воронку. Раковина-воронка, медленно вращаясь вокруг своей оси, заваливается набок, и в отверстии, пульсируя, появляется нечто черно-глянцевое, неспокойное, живое и опасное…

Я налегаю на балконную дверь, пытаясь закрыть ее… Прозрачная ткань облепляет лицо, забивается в рот… я начинаю задыхаться… Тут я вдруг осознаю, что я не одна. Рядом со мной еще кто-то. Белая женщина или птица… громадные крылья, со свистом рассекая воздух, бьются в стекло с той стороны. Дверь захлопывается. Раковина, медленно кружась, удаляется и исчезает. Мы смотрим друг на друга через стекло. Она — там. Я — здесь. Ее губы что-то шепчут… На полу балкона дымится черная лужа, я вижу невесомую колеблющуюся струйку… Моя рука и ее крыло соприкасаются — к моему ужасу, рука свободно проходит не только сквозь стекло, но и сквозь крыло птицы. Я пытаюсь рассмотреть ее лицо, но лица нет! На его месте бесформенные, жуткие лоскуты плоти, обнажившие кости черепа… Полупрозрачные руки-крылья тянутся ко мне…

…Я проснулась от собственного вопля. Меня трясло. Я дышала тяжело, с какими-то всхлипами. Холодные мурашки бегали по спине.

Я включила ночник. Села в кровати, обхватив себя руками, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, испытывая невыразимое облегчение от того, что это был лишь сон… В комнату попадал неяркий свет с улицы. Привычная обстановка подействовала успокаивающе. Я перевела дух.

Замерзнув, я сползла с кровати, стащила с себя влажную ночную рубашку и побрела в ванную.

Газовая колонка загудела ровно и мощно, чуть присвистывая. Как всегда, ночью напор газа был сильнее, чем днем. Я замерла перед зеркалом. Перепуганная физиономия, перепуганные глаза. Не красавица… Плоский живот — предмет зависти Галки. Талия… вполне. Пара лишних кэгэ… ладно, не будем о грустном. Главное, чтобы человек был хороший. Ну, сидела я на диете, было, не ужинала, не завтракала, пила до посинения травяные чаи и специальный кофе… и что? И ничего. Я даже подумала, что сломались весы. Правда, появилась интересная бледность… Мама соблазняла жареной картошкой с мясом, маринованными огурчиками, кофе со сливками… И все-таки добилась своего! Я вернулась. Никогда не забуду, как мы обе наворачивали картошку с мясом и запивали ее пивом!

Глаза ничего, серые… друг сердечный Юрий Алексеевич говорит «моря ясности». Славянский нос, большой рот. Каштановые волосы, к сожалению, прямые и негустые.

«Эй! Это я! Меня зовут Екатерина Берест, — сказала я отражению в зеркале. — Не могу сказать, что я себе безумно нравлюсь, но, в общем, ничего…» Юношеское отчаяние по поводу отсутствия осиной талии, вьющихся белокурых волос, крошечной ножки и небесно-синих глаз сейчас казалось просто смешным. Как говорят опытные французы — неважно, что у тебя есть, важно, как ты этим пользуешься.

— Тебе уже тридцать один, — сказала я себе. — Пора замуж, детей, а ты дурью маешься. Вот уже и кошмары снятся.

— Смотри, Катерина, — говорит моя бабуля Мария Александровна, — пробросаешься. — Это про спорт-смена Владика, который звал замуж. Я только хихикала. И дохихикалась до тридцати с хвостиком. Есть еще, правда, друг сердечный Юрий Алексеевич… Но это отдельная песня.

Я стояла под струями воды, такими горячими, что дух захватывало, пока не согрелась…

Противный базарный голос будильника выхватил меня из сна. День за окном определился какой-то серенький. Голова после бессонной ночи трещала. Полцарства за кофе!

— Сегодня мы с вами поговорим об азартных играх, в частности, о проблеме казино, — бодро возвестил мой утренний радиодруг Сева Миркин. — Хорошо это или плохо? Итак, ваше отношение к казино! С нами Зина. Слушаем вас, Зина!

— Мой мужик из казино не вылазит, — поделилась Зина озабоченным голосом, — какие деньги ни есть, все туда.

— Выигрывает?

— Если бы! Не выигрывает и никогда не выигрывал. Нет, вру, раз было, мелочь какую-то. Прямо крыша едет! Я ему всю плешь проела, а он: «Вот как выиграю, все купим! И стиралку, и холодильник, и шубу!» Он продул уже пять стиралок! Лучше б пил! И не слушает, зараза, что говорят! Не слушает! — Женщина говорила громко и возбужденно.

— А вы хотите, чтоб он вас слушал? — обрадовался ведущий, — буквально из воздуха наклевывалась новая тема толковища: «Кто в доме хозяин?»

— Да не хочу я, чтоб он меня слушал! — с досадой отвечает женщина, уже остывая. — Что он, ребенок, что-ли? Я хочу, чтоб он пон я л! Понимаете? Он же хозяин, на нем семья, а он, как шкодливый кот, в казино шастает! Скоро по миру пойдем.

— Ну, вот, есть мнение, что казино — явление отрицательное, — бодро подбил бабки Сева. — А что думаете вы, уважаемые слушатели?

Слушатель по имени Вадим считал, что казино — увлекательная игра. Играют же люди в шахматы, шашки или лото. Чем казино хуже? Или взять спорт! Вот и казино тоже вроде спорта, расслабляет…

— Закрыть надо эту заразу! — завопил новый слушатель. — Только людей разлагает! Старых — ладно, не жалко, а детей? Ничего святого! Деньги зарабатывать головой и руками надо, а не в казино!

— А разве туда детей пускают? И вообще при чем тут дети?

— Дети ни при чем. Сегодня мы обсуждаем развлечения для взрослых.

— А давайте в следующий раз обсудим подпольные дома терпимости, — ехидно предложил еще один, — тоже развлечение и тоже для взрослых!

— У нас маленькая рекламная пауза! — поспешно объявил Сева.

Я допила кофе и выключила радио. Тоска. Да и ночной кошмар не дает покоя. Женщиа без лица… Меня передергивает.

За окном — туман, промозглость и сумеречность. Мир накрыт мокрой подушкой. Солнце наверху едва угадывается… как тусклая серебрянная монетка на дне колодца.

Погода как из романов о комиссаре Мегрэ.

«Комиссар Мегрэ, в тяжелом длинном пальто, впитавшем всю влагу парижского беспросветно-дождливого осеннего дня, входит в кабачок «Четыре мушкетера», что на Рю де Плесси-Мусси-Кусси, и заказывает кружку анисовой водки. Достает из кармана громадный клетчатый носовой платок, разворачивает и оглушительно сморкается…»

И так далее.

Знакомый дом. Утренняя серость так и не рассеялась. Верхние этажи тонут в тумане. Я прошла мимо пустой скамейки, на которой старый актер развлекал меня стихами. Вечность назад. Вчера.

Набирала код. Поднялась на последний этаж. Остановилась перед знакомой дверью. Достаю из сумочки ключ. Я и техника — вещи несовместные. В моих руках ничего не хочет работать — от мобильных телефонов до ключей. Тем более чужих. Открыла! Вошла. Знакомый слабый аромат сушеных трав, тепло и особая тишина пустой квартиры, усиленная осознанием того, что это чужой дом…

В комнате было сумрачно и печально. За стеклянной стеной — пелена тумана, в центре — сгусток блеклого болезненного солнца. С высоты птичьего полета угадывался змеиный извив реки, но ни деревень на противоположном берегу, ни леса было не видно. Мир тонул в миражной белесости. Декорации из ночного кошмара. Но действующее лицо лишь одно — я. Женщины-птицы нет. Постояв у окна и физически ощутив сырость и неуют осеннего дня, я скомандовала себе: вперед!

С чего же начать? С чего начинают сыщики в романах? Перво-наперво — осматриваются орлиным взором. Можно прищуриться — подталкивает воображение. Можно почесаться. Затем подходят к письменному столу, выдвигают ящики, просматривают бумаги, пробегают пальцами внутри ящиков в поисках тайника и, как правило, находят. Только нужно представить себе, что именно ты хочешь найти.

— Ну-с, и что же мы ищем? — вылез Каспар.

— Не знаю.

— У тебя, как у всякого уважающего себя детектива, должна быть гипотеза или рабочая версия.

— Рабочая версия есть. Даже две. Первая. Елена покончила жизнь самоубийством. Проводила мужа, прошлась по магазинам, вернулась домой, нагруженная покупками, сварила кофе, поужинала, вымыла посуду, приняла яд, который держала завернутым в листок из блокнота, запила апельсиновым соком, легла в кровать и умерла.

И не оставила ни строчки, ни полстрочки, которые пишут обычно… решившись. В состоянии истерики, страха, безнадежности, пытаясь объяснить или оправдаться. Или оградить своих близких от подозрений в убийстве.

Что же это? Жестокость? Желание отомстить? Кому? Нетрудно догадаться! Может, она узнала о том, что у Ситникова есть любовница… Тогда тем более оправдан прощальный упрек. Что-нибудь вроде: «Я не могу вынести твоей измены!!» Или: «Будь проклят!!»

Не то. Мелодрама, дешевка. Кто сейчас кончает самоубийством из ревности? Да и что она могла узнать? Допустим, увидела их вместе, ну и что? Подошла бы, Ситников представил бы их друг дружке… такой не растеряется в критической ситуации! Милая и простодушная, сказал о ней старый актер. Лапочка, сказал Добродеев. Обмануть такую милую и простодушную — пара пустяков. Это моя коллега, соврал бы Ситников, и всего делов-то. Что же заставило ее… что случилось?

Была депрессия после смерти сестры, но потом она пришла в себя, повеселела и даже стала заговаривать о работе.

Версия два. Убийство. А мотив? В каком-то из романов Агаты Кристи детектив Эркюль Пуаро рассуждает о мотивах преступления. Деньги, страх, месть, ненависть, несчастная любовь… Выбор велик.

Если Елену убили… Если! То каков мотив?

Деньги? Нет, нет и нет! Месть? За что? Ненависть? Несчастная любовь? Страх? Возможно, кто-то боялся ее до такой степени, что… А вот это интересно, что-то в этом есть. Домоседка, не имеющая подруг, не работающая, не очень умная — кому она перешла дорогу? Ее боялись. И она боялась! Она боялась за свою жизнь. Она знала… Она пришла ко мне за несколько дней до смерти, потому что боялась. Кого? Чего? Почему она не поговорила с мужем? Не доверяла?

Я совершенно забыла о времени и взрогнула, когда где-то в глубине квартиры стали бить часы. Тоскливое эхо заметалось в гулком пустом пространстве. Я по-ежилась. Не привыкла я бывать в чужих квартирах в отсутствие хозяев. Все здесь казалось мне враждебным…

Я решительно поднялась. Ряд дверей вдоль коридора. Я открыла первую — большой письменный стол, плоский монитор компьютера, по стенам — стеллажи с книгами. Кабинет хозяина. Солидная мебель для понимающих людей с деньгами. Кожаное кресло, кожаный диван, смятые простыни. Значит ли это, что хозяин спит в кабинете? Почему же он спит в кабинете? Непонятно. Простор для фантазии. Хотя какая там фантазия. Мужчина спит в кабинете лишь в одном случае — когда ему одному лучше, чем в супружеской постели. Даже сейчас, когда супруги уже нет… Информация к размышлению.

Маленькая уютная комната со скошенным потолком. Здесь царит полумрак. Белые стены кажутся голубоватыми. Тяжелые темно-желтые портьеры задернуты. Я тяну за витой шнур, и ткань тяжело уползает в стороны. Становится светлее. Похоже, никто с тех пор сюда не заходил… везде пыль… В центре просторной комнаты — узкая кровать неполированного дерева, тяжелое тканое покрывало, густо-желтое, в тон портьерам. Пушистый коврик, черная с белым шкурка козленка. Спальня хозяйки. У супругов, оказывается, были разные спальни. Возможно, Ситников храпит. Шкаф во всю стену напротив окна, десятка два изящных латунных ручек. Комод на изогнутых высоких ножках, антик; на центральном выпуклом ящике наивная пасторальная сцена: беззаботный пастушок со свирелью и его юная подружка в кринолинах.

Маленький туалетный столик с зеркалом-триптихом. На нем коробочки, шкатулочки, букетик засушенных цветов в малахитовом кувшинчике, разноцветные стеклянные зверушки — красный носорог, зеленая лягушка, синий страус, черно-белая панда, лиловый бизон.

Две фотографии, в серебряной и деревянной рамках. На одной — Елена и Ситников на фоне зимнего леса или сада: видны деревья и кусты, пригнувшиеся под тяжестью снега. Елена — в легкой светлой шубке, черные волосы красиво рассыпаны по плечам. Ситников — в распахнутом коротком пальто, клетчатый шарф небрежно выбивается из-под воротника. Они держатся за руки, смеются и смотрят прямо в объектив. Спуск нажат, птичка вылетела и мгновение остановилось. Изображение слегка кривое, по диагонали, что вряд ли отвечало замыслу автора. Но не это было главным, а то, что, глядя на эту фотографию, хотелось улыбнуться. Они были такими счастливыми…

На другой фотографии — Елена, сидящая на деревянных перилах веранды загородного дома или дачи. Виден край стола, банка с полевыми цветами — ромашки, розовые гвоздики, ветка цветущей калины. Елена опирается плечом о деревянную балку — загорелая, в открытом сарафанчике на бретельках, волосы собраны в конский хвост. Юная, прелестная и счастливая.

Я поставила фотографию на место.

«Кресло из дворца» с гобеленовой обивкой в углу. На нем две куклы — золотоволосая красавица в голубом парчовом платье и толстый младенец тяжелого пористого каучука, ярко-розовый, в распашонке и ползунках. Сбоку притулился сиротой вытертый порыжевший плюшевый медвежонок, видимо, еще из детства.

Китайский черный лакированный шкафчик со стилизованным вертикальным рисунком — бледно-красные пионы, птички, бабочки и тускло-золотые иероглифы. На шкафчике — тяжелый альбом с металлической застежкой. Я открываю альбом, переворачиваю страницы. Везде Елена: в легком платье, смеется в объектив; Елена, пальмы и море; Елена на лошади, на лице застыла неуверенная улыбка. Видимо, побаивается; Елена с пожилой парой в кафе; Елена в знакомой шубке, румянец во всю щеку, лицо радостное.

Всюду Елена. Бедная Елена…

Я вытащила одну из фотографий, ту, где она серьезна и почти официальна, и — спрятала в сумочку. А вот это интересно! На фотографии две девушки: одна Елена, а другая — незнакомая, видимо, сестра Алина — уж очень они похожи. Я рассмотрела Алину. Выглядит старше и значительнее Елены, строгий неулыбчивый рот, твердый взгляд. Эту фотографию я тоже убрала в сумочку. На всякий случай.

Небольшая картина — яркое голубое море, небо, лодка под парусом с двумя человеческими фигурками, выполнена в нарочитом стиле лубка. Белый ковер на полу. Все вещи изящные и дорогие. Ни блестящей инкрустации, ни нахальной позолоты, ни ярко раскрашенных ваз с искусственными цветами. От белого цвета, который преобладает в комнате, веет чистотой и монашеской кельей. У женщины, которая здесь жила, был хороший вкус. Осиротевшие вещи, пережившие хозяйку…

На тумбочке у кровати я заметила маленькую плоскую коробочку, через прозрачную крышку виден блестящий диск. Я нажала на клавишу и, замерев, стала слушать. Раздались теплые звуки фортепьяно, знакомые аккорды, сердце замерло в сладком предчувствии, и, как всегда, неожиданно, как чудо, возникает ниоткуда сильный чувственный женский голос, экстатически взывающий к Божьей Матери — шубертовская «Аве Мария»! С пластикового футляра смотрела большая чернокожая женщина, красивая нездешней красотой, с гривой вьющихся жестких иссиня-черных волос…

… Я сидела в кресле, потеснив кукол и медвежонка, закрыв глаза. Не хотелось ни двигаться, ни думать, ни спускаться обратно на землю. Гармония, красота и… убийство!

Я продолжала сидеть в «дворцовом кресле», размышляя и подводя итоги. И препиралась с внутренним голосом.

— Не подлежит сомнению, что Елена боялась кого-то. Согласен? — спросила я. — Значит, убийство?

— Как и всякая версия, имеет право на существование, — важно ответил Каспар. — Аргументируй.

— Я не верю, что Ситников мог…

— Вера — не аргумент! Еще.

— Допустим, у него есть любовница…

— Ну и что? У всех есть. Самцы так самоутверждаются. Не повод для убийства.

— Елена узнала и решила уйти из жизни…

— Ты в это веришь? — хмыкнул Каспар.

— Нет.

— Молодец. Почему?

— Милая глупенькая девочка… Даже если бы какой-нибудь благожелатель сообщил ей, что у Ситникова есть пассия, она бы не поверила. Потому что сама не способна на измену. Или спросила бы у него. А он бы сказал ей…

— Он бы сказал то, что они обычно говорят: ну, что ты, дурочка! Я же люблю только тебя! Не выдумляй !

— Остается страх. Тот, кто ее боялся, добрался до нее. Как? Не знаю и вряд ли узнаю. Охотник добрался до дичи. Она представляла опасность для кого-то. Она знала об этом и понимала, что этот кто-то представляет угрозу. Потому и пришла ко мне. Но… ничего не сказала. Только плакала. Почему? Ответов может быть… три. Я ей не понравилась — раз . Она не захотела мне довериться или передумала — два … — Я замолчала.

— А три? — спросил Каспар.

— Не собиралась она ни о чем просить!

— Что значит — не собиралась? А зачем тогда приходила?

— Не знаю. Нехватка информации. Пробел. Лакуна. Думать об этом бесполезно, все равно ни до чего мы не додумаемся. И никогда ничего не узнаем. Может быть. Но раз я здесь, я хотя бы попытаюсь…

Итак, призовем на помощь рефлексию и перевоплотимся. Я — Елена, маленькая домашняя хозяйка, милая, ласковая, меня все любят. Жизнь меня балует. И вдруг умирает самый близкий мне человек, причем не от смертельной болезни с предсказуемым концом, а трагически погибает. Я не хочу жить. Я тоже хочу умереть. Но… идет время, а время, как известно, лучший лекарь. Я выхожу из депрессии, жизнь продолжается. А потом случается что-то, что приводит меня к гибели.

«Что же могло случиться?» — раздумывала я. Встреча? Письмо? Старый друг? Телефонный звонок? Ведь и друзей-то не было. Разве что — друг Добродеев… А что? Ладно, с ним тоже разберемся. А может, неожиданная находка в столе мужа? Анонимное письмо с информацией о… его сомнительной деятельности? Нет, ерунда получается. Ну, получила я это письмо, и что? Пошла к мужу. Потребовала объяснений. Убивать меня не имеет смысла, ведь анонимщику тоже известно все, до него добраться бы…

Как бы там ни было, у меня появилось нечто, назовем его «предмет икс », опасный для убийцы, и он об этом узнал… Как? Возможно, я ему угрожала. Шантаж? Дурацкая затея. Не всем дано быть шантажистами. А где я держу этот «предмет икс »? В камере хранения, как всякий приличный преступник? Вряд ли. Камера хранения — типично мужской тайник. Для крупных предметов. Не думаю, что мой «предмет икс » — чемодан или сундук. Возможно, это книга, письмо, записка, квитанция. Что-нибудь маленькое и незаметное. Куда бы я это спрятала? Правда, был обыск и ничего не нашли. А искали, между прочим, профессионалы. Но их логика отличается от моей. Куда бы спрятала это я?

Воспользуемся «серыми клетками», Екатерина, и включи «женскую логику» — сказала я себе.

В каком-то женском журнале мне попалась статья профессора-психиатра с армянской фамилией о человеческой логике. Вскользь профессор упомянул о феномене, именуемом «женской логикой». «Принято считать, что женщины не обладают логическим мышлением, — заявил профессор. — Это далеко не так. Женщины обладают логикой. Но… это их собственная логика, отличная от мужской».

Статья мне очень понравилась. Мужская логика — это человеческая логика, а женская логика — это логика, присущая женщинам. Еще раз к вопросу о равенстве полов и шовинистической мужской логике!

— У меня в руке «предмет икс », — бормотала я. — Куда я его спрячу? Он здесь, я ни за что с ним не расстанусь, я должна быть уверена, что с ним все в порядке, я хочу держать его на глазах. Итак… куда?

Это что-то знакомое, обычное, не бросающееся в глаза… скажем, фотография. Так куда же? В карманчик, пришитый изнутри платья — так бабуля Мария Александровна, мамина мама, прячет деньги от возможных грабителей; а еще за подкладку костюма или пальто…

Я, испытывая неловкость человека, подглядывающего в замочную скважину, открыла дверцу шкафа и отступила. Шкаф был забит одеждой! Платья, блузки, жакеты всех цветов радуги. Шелк, шифон, кашемир… Целое состояние! Ситников действительно ни в чем не отказывал жене.

Я прощупала все подкладки, швы, обшлага, воротники, потратив на это около часа. Ничего!

Потайной ящичек в бюро? Есть! Но… пусто! Ни открыток, ни писем, ни единого клочка бумажки — может, изъяли? Записной книжки, и той нет. Жаль.

Поехали дальше. Кровать! Под матрасом пусто. Обивка. Единственный предмет мебели, имеющий обивку, — кресло. Сработано на совесть — прочно, аккуратно. Не похоже, что обивку трогали. Не отрывать же. Да и потом, нет чувства «горячо». Кресло ни при чем. Пусть живет.

Обувь. Бабуля использует под тайник также и свой старый сапог — хранит там позолоченную брошку и пару серебряных ложек. Я выдвинула нижний ящик шкафа, где были аккуратно уложены несколько десятков пар обуви на все случаи жизни. Нарядной, разноцветной, усыпанной блестками и стеклышками, отделанной бантиками…

Я опустилась в кресло, потеснив кукол и медвежонка. Золотоволосая красавица в парчовом платье падает на пол. Я нагнулась, чтобы поднять ее, и вижу на белом ковре маленький блестящий прямоугольник, выпавший, видимо, из кармашка на ее платье. Поднимаю прямоугольник — это кусочек фотографической пленки, негатив. Бинго!

Я осторожно подняла его за уголок и попыталась рассмотреть на свет. Увы! Ничего не было видно. Какие-то люди… Я сидела и думала. Мой взгляд сколь-зил по комнате. Красивые безделушки. Фарфоровая танцовщица на узком пьедестале… Пастельные краски, искаженные вытянутые пропорции — тонкая фигурка в лиловом платье, острые носочки, большие желтые цветки на обеих бальных туфельках. В руках гирлянда из все тех же желтых цветов. Лукавое лисье личико, нежная улыбка, опущенные глаза. Чудо, как хороша!

Танцовщица молчала, загадочно улыбаясь, смотрела на меня. Желтая роза в волосах… всякий раз другая, другой костюм, другой грим, другой парик, суть та же — актерка, игра, притворство, измена… неверный свет огней…

…Память — громадный блошиный рынок. Она, как Плюшкин, хранит все. Обрывки воспоминаний из детства — кусочки рассыпавшейся мозаики, чьи-то лица, божья коровка на листе лопуха, строчка из книги, голоса, запахи, разбитая коленка, травяной вкус семян-калачиков и зеленых яблок, прикосновение сухой и жесткой бабушкиной ладони, сильных рук мамы, холодной воды из-под крана, мой возмущенный вопль: «Зачем ты меня так сильно умываешь?», школа, тугие косички, тяжелый неуклюжий портфель, драка с мальчиком по кличке Мура-Лошадь, первая любовь…Ничего не пропадает, все распихано по полкам, до времени затянуто паутиной. Покрыто пылью. Ждет своего часа. И помнишь, что, кажется, было, а где искать — неизвестно.

А то вдруг вспыхнет искра и откроется картинка, как стоп-кадр, — и так отчетливо, так явно высветится деталь, незамеченная в свое время, отпечатавшаяся бессознательно, что невольно задумаешься — зачем так сложен человек?

«Спасите меня, спасите!» Я словно услышала хрип-ловатый голос, как если бы женщина плакала или… Я осторожно положила добычу на туалетный столик и шарю в сумке, нащупывая мобильный телефон.

— Александр Павлович! — крикнула я, услышав сухое «я вас слушаю», обрадовавшись, что удалось прорваться, несмотря на важную встречу, на которую ссылалась секретарша. — Александр Павлович, а ваша жена курила?

— Нет. — Ни здраствуйте, ни до свидания. Не удивился, не переспросил. Молчит, ждет, дышит.

— А вы не помните, как звали подружку, которую вы как-то застали у жены, актрису? — Я сбавила тон.

— Не помню, — цедит он сквозь зубы.

— Спасибо. Извините, пожалуйста.

Он не ответил, и я услышала короткие сигналы отбоя. Положил трубку! Подумаешь, совещание у него! Для него же стараюсь. Ну и не надо!

Как работает мысль человеческая? Толчками, взрывами, вспышками, которые называют интуицией, догадкой, озарением… да мало ли как! Поскрипывая, крутятся большие и маленькие колесики в мыслительном механизме. Вдруг сцепились зубцами, высеклась искра, вспыхнул свет. И все встало на свои места.

Это же было ясно с самого начала! Они все описывали мне одну женщину, а ко мне приходила другая. Фотография? А что фотография? Я видела ее в темноте, на ней был и парик, грим, очки с затененными стеклами, высокий воротник. И голос… С хрипотцой, очень сексуальный. И как будто бы запашок табака. Некая стервозинка в манере держаться. Наигранность. Фальшь. Ясно как божий день! Это была не Елена. Это была другая женщина, которая назвалась Дианой.

В сумочке Елены нашли номер моего телефона, сработала заданность восприятия и выстроилась цепочка: звонок незнакомки, встреча в парке, смерть Елены и мой номер телефона. Кроме того, у них было что-то общее, возраст, судя по фотографии Елены, они похожи — грим довершил картину… не знаю! Елена и Диана! Две совершенно разные женщины!

Спрашивается, зачем она приходила? Смысла в этом не было, во всяком случае, для меня. Таинственная незнакомка позвонила мне, зачем-то вызвала в парк, рыдала, заламывала руки и так ничего толком и не сказала. Потом поднялась, деловито промокнула глаза и ушла.

Похоже, подруга Елены, актриса, о которой говорил Ситников… Чьего имени он не удосужился узнать, ему было все равно, с кем дружит его жена… 

Я опоздала почти на час. Петруша, подменявший меня, открыл было рот для выражения недовольства, но передумал. Всмотрелся в меня и спросил:

— Ты чего это сияешь? Неужели от мужика идешь?

— Типун тебе на язык! — искренне пожелала я. — Можно подумать, так и счастья большего нет!

— А если не от мужика, то и опаздывать нечего, — резонно заметил Петруша.

Спокойный, немногословный Петруша был в свое время любимым дядиным учеником. Он прекрасно стрелял, водил машину, мог починить абсолютно все — от компьютера до дверного замка. С бумагами ему было сложней, но тем не менее два заказа сегодня он принял и документы оформил.

— Извини, так получилось, — повинилась я.

— Смотри мне!

Неторопливо одевшись, Петруша попрощался и ушел.

«Наконец-то!» — сказала я себе и вытащила из сумочки конверт с находкой. Нечистая совесть содрогнулась при мысли о следователе Леониде Максимовиче Кузнецове, но я подавила сомнения в зародыше. Надо бы позвонить, кто ж спорит! Но ведь отнимут же! В лучшем случае — скажут спасибо. А в худшем… Тут меня осеняет, что забирать негатив я, видимо, не имела права. Ведь существует определенная процедура — оформляется протокол, фотографируется место находки, да еще и понятые нужны. Все об этом знают из криминальных романов, из сериалов, из устного народного творчества, наконец! Но разве до всего этого, когда как гончая идешь по следу? Да… Придется отложить звонок до лучших времен. А еще Ситников! Ему надо бы сказать… черт! Ладно, додумаем потом.

Я вытряхнула из конверта кусочек пленки, осторожно ухватила за кончик купленным только что в киоске пинцетом для филателистов и попыталась рассмотреть на свет. Какие-то люди на улице, видны автомобиль, ворота? Или арка? Я положил негатив обратно в конверт…

Мастер фотоателье «Лариса», маленький лысый скучающий человечек, пообещал, что снимки я получу через два часа. Как удачно, что я заметила эту «Ларису» по дороге на работу, и вообще, тьфу, не сглазить бы, все как-то складывается…

Два последующих часа я не находила себе места. Я не сомневалась, что фотография — ответ на все вопросы, иначе бы ее не стали так хитроумно и одновременно наивно прятать. Я постояла у окна, выглянула на улицу. Там тем временем посветлело, туман испарился, и в воздухе замелькали легкие снежинки.

Я вернулась к столу, вытащила из сумочки зеркальце, присмотрелась. Глаза сияют, губы приоткрыты, яркий румянец — хороша! Недаром Петюша решил, что я влюблена. А это вовсе не любовь, а проснувшийся охотничий инстинкт. Давай гони зверя! Еще одно усилие — и ты узнаешь правду!

Около трех звякнул колокольчик. Я оторвалась от бумаг, за которые с трудом себя усадила. Вошел крупный подросток в бесформенной одежде.

— Мне госпожу Берест, — сказал он прокуренным басом.

— Это я!

— Просили передать. — Пацан протянул мне плоский конверт из плотной бумаги.

— Спасибо! — Я почти выдернула конверт из его руки. Секунду спустя я уже рассматривала большую фотографию. Общительный подросток с любопытством заглядывал мне через плечо.

— Ваши родственники? Славные ребята! — прокомментировал он.

— Что? — Я посмотрела на мальчика, недоумевая, откуда он взялся. Я успела забыть о нем. Он улыбнулся и пожал плечами. Я достала деньги из сумочки…

— Премного вам благодарны! — Мальчик шутовски отдал честь и исчез.

Я вернулась к фотографии. «Что это? Чья-то шутка?» С цветной фотографии на меня таращилось семейство толстяков-людоедов: необъятные папа и мама и трое детишек-людоедиков — старшенький, лет двенадцати-тринадцати, и девочки-близнецы лет трех-четырех, с сияющими глазами и улыбками до ушей. Все в ярких майках, в руках мороженое. На отцовской груди надпись «Batman forever», мама радует глаз портретом «Майти Мауса», а на детках красуются футболки с черепашками-ниндзя. Группа снята на фоне арки, увитой цветочными гирляндами, сооруженной в честь «Двенадцатого Городского Фестиваля Молодежной Песни, 10 мая …».

И что дальше? Кто эти люди? При чем тут они? Я было подумала, что старый фотограф ошибся, и это какая-то посторонняя фотография, но нет, арку я помнила, арка была на негативе. Я задумалась. Показать фотографию Ситникову и спросить, кто это? Может быть, родственники? Если это родственники, зачем было прятать негатив? И придется объяснять, откуда взялся снимок, чего не хотелось бы. Так что фотографию пока не покажем, но вот кое о чем спросим. Я потянулась за телефоном.

— Александр Павлович, извините, это опять я. Мне нужно вас спросить о…

— Я занят! — рявкнул Ситников. — Будьте добры, не звоните мне сюда. Мне бы не хотелось отдавать распоряжение секретарше. Звоните домой. После десяти. Ну, в чем дело?

Я даже не обиделась, но пообещала себе, что припомню ему это при случае.

— Извините. Александр Павлович, а когда… умерла сестра Елены Алина? Я имею в виду число, какого числа?

На другом конце провода молчали.

— Александр Павлович…

— Зачем вам? — отозвался он наконец. — Что вы затеяли?

— Мне нужно, пожалуйста!

— Десятого мая…

Я пробормотала: «Спасибо», — и повесила трубку. Десятого мая… Двенадцатый фестиваль! В прошлом году. Мне уже казалось, я знала… я догадывалась! Что еще могло заинтересовать Елену и вернуть ее к жизни, если не что-то, связанное с сестрой?

На фотографии дата смерти Алины — десятое мая. Семейство симпатичных троглодитов к Алине отношения, видимо, не имеет. А что имеет? Что-то другое. Например, автомобиль. Присутствие его разрушает алиби убийцы. Предполагаемого убийцы. Он утверждает, что не был в городе, а машина свидетельствует, что был. Или, если не машина, то человек. Засветился кто-то, кого там не должно быть. По той же причине. В каком-то криминальном романе использовался подобный сюжет. А откуда у Елены вообще этот негатив? Получила по почте от анонимного лица? Вряд ли. Не думаю, что анонимное лицо прислало бы негатив. Снято профессионально, не цифровой мыльницей. Может, уличный фотограф? Помню я эту арку, она была около центрального парка. Там еще стоял стенд с фотографиями и, кажется, будка фотографа. Но это летом… А сейчас зима. А какая, собственно, разница? Зимой тоже найдутся желающие, тем более скоро Новый год, в парке елка, Деды Морозы, Снегурочки…

…Просто удивительно, как за пару часов переменилась погода. Поднялся ветер, туман рассеялся окончательно, показалось солнце. Ослепительно сверкая, проносились редкие снежинки. Первый по-настоящему зимний день!

К счастью, несмотря на «несезон», будка фотографа была открыта и стенды расставлены. Тут же стояли небольшая елка, увитая ритмично вспыхивающей гирляндой электрических лампочек, и две вырезанные из фанеры фигуры, громадная — Деда Мороза, и поменьше — Снегурочки. Сам хозяин в тулупе, валенках, с ватной, очень украшавшей его багровую физиономию бородой и в красном колпаке приплясывал и вопил простуженым басом: «А ну, кому на память, с Дедушкой Морозом и Снегурочкой! На-л-летай, ребята! У елочки! Около избушки!» Время от времени он уходил в будку греться. В один из таких моментов появилась я, приоткрыв дверь будки. В лицо мне пахнуло теплом, запахами еды и сигаретного дыма. Дед Мороз грелся не один. В гостях у него был такой же тип с ватной бородой и в красном колпаке, видимо, из соседнего киоска, продающего елки. Деды-близнецы держали в руках полные граненые стаканы. Почти пустая бутылка водки стояла на столе, там же — остатки нехитрой трапезы. Оба как по команде уставились на меня.

— Добрый день! — сказала я.

— Добрый! — хором ответили Деды Морозы. — Вам фотографироваться? Я мигом! — засуетился тот, что был покрупнее. Он было поставил стакан на стол, но передумал, решительным движением опрокинул содержимое в себя, издав при этом что-то вроде «хэк-к». — Холодрыга, аж до костей пробирает!

— Мне не фотографироваться, — сказала я, — у меня к вам дело.

— Какое дело? — насторожился фотограф.

— Посмотрите, пожалуйста, вам эта фотография знакома? — Я вытащила из конверта знакомое семейство. — Это ваша работа?

Дед Мороз взял фотографию, поднес к лицу, внимательно рассмотрел и спросил:

— А чего с ними опять не так?

— А что с ними было не так?

— Ничего не было. Их еще Степа делал. А заказ не забрали. Фотография классная получилась. Ну, Степа ее и повесил на стенд — не пропадать же добру! Чтоб народ привлекать, значит. А девушка, черненькая такая, проходила мимо, увидела, еще тепло было, захотела купить, знакомые, говорит, сюрприз сделаю. И негатив попросила. Ну, еле нашел, отдал. Мы вообще храним только год, а тут больше вышло. Повезло!

— И что?

— Ничего. — Он пожал плечами. — Она заплатила, забрала карточки, негатив и ушла. А вы кто? Из полиции? Случилось чего? — Он смотрел на меня во все глаза, опираясь на стену будки для удержания равновесия.

— А больше никто этой фотографией не интересовался?

— Нет вроде. Да что с ней такое, с этой фотографией?

— А когда выдается заказ, клиент расписывается на квитанции… — Я пыталась нащупать что-то…

— Где как. У нас все в ажуре! Вы из налоговой?

— А можно увидеть?

— Что — увидеть? — Он начал терять терпение.

— Квитанцию о выдаче заказа. — Я чувствовала себя по-дурацки. Фотограф смотрел укоризненно. — Пожалуйста! — Я открыла сумочку и достала кошелек.

— Да там и смотреть-то нечего, — смирился Дед Мороз.

С трудом развернувшись в крошечной будке, он открыл металлический шкаф и принялся копаться там, бубня:

— Сейчас… сейчас… ага, есть, кажется… ну, вот, пожалуйста, квитанция, выдано Ситниковой Е. В., тут еще и адрес, надо же, а я и не видел, что она тут написала.

Я протянула ему фотографию Елены. Он взял ее обеими руками, поднес к лицу. Через долгую минуту сказал важно:

— Она! — И добавил: — Девушка, а может, с нами, это… с морозу? У нас и свеженькая есть, а, девушка? — Он умирал от любопытства.

Через его плечо выглядывал второй Дед Мороз с такой же умильной улыбкой на физиономии. Борода его перекосилась, колпак съехал на правый глаз — казалось, он подмигивает. Поддерживая приглашение товарища, он приветливо помахал здоровенным кулаком.

— Спасибо большое! В другой раз.

— Жаль, — разочарованно протянул Дед Мороз-фотограф, — а может, тогда снимок на память?

— Я еще приду, — утешила я Дедов Морозов. — До свидания.

— До свидания! — ответили они хором.

Некоторое время они смотрели мне вслед, а потом скрылись в будке.

«И что мы имеем на сегодня?» — как говаривал дядя Андрей Николаевич. Я, не торопясь, возвращалась в «Королевскую охоту», прижимая к себе сумочку с добычей. Охотница!

Снегопад усилился, превратившись в небольшую метель. Мне пришло в голову, что в языках северных народов много названий и эпитетов для обозначения снега и снежной погоды. Например: пурга, метель, поземка, буран, вьюга, снежная буря, снегопад. У эскимосов, говорят, таких слов около двухсот…

Я неторопливо брела домой, раздумывая о Елене, Диане, фотографии с датой смерти Алины…

Некоторое время впереди меня молча тащились два бесполых существа — одинаковые хвостики волос, перетянутые аптечными резинками, торчащие из-под одинаковых синих вязаных шапочек, бесформенные длинные куртки и широченные боцманские штаны.

— Отфакуйся! — вдруг отчетливо произнесло одно из существ, ускоряя шаг.

Заимствованный англицизм, получивший статус в великом и могучем, а заодно приставку и суффикс. Взаимопроникновение культур. Культурный обмен. Дешевые блокбастеры, лежалые сникерсы, обнаженная натура в витрине каждого киоска. Нищие, беженцы, детская проституция, наркотики, бандитизм, рэкет. Богатые и бедные. Так и живем…

— Вернемся к нашим баранам! — сказала я себе. Уселась за свой рабочий стол, выложила из сумки трофеи. Итак, что же мы имеем на сегодня?

«Мы имеем покражу периодических органов печати » — вспомнилась мне любимая цитата друга сердечного Юрия Алексеевича из сатириков-классиков.

Мы имеем фотографию с датой «десятое мая»… Мы узнали, откуда она взялась. Мы знаем, как она попала к Елене. Елена заметила фотографию случайно, проходя мимо стенда, и узнала на ней… кого? Или что? Пока неизвестно. Она покупает эту фотографию с целью выяснить нечто, связанное со смертью сестры. Добросовестно пишет на квитанции не только свое имя, но и адрес. Кто хочет, может запросто найти. Как я сегодня. А может, она сделала это намеренно? Зачем? Что же она задумала, эта наивная глупенькая девочка?

А что случилось потом? Потом она, видимо, попыталась выяснить что-то, связанное с фотографией. Каким образом? Разные есть способы… Можно, например, встретиться с человеком и спросить в лоб: «Вы не могли бы мне объяснить, каким образом на этой фотографии…» Пока неизвестно, кого и о чем нужно спрашивать. Чтобы решиться на личную встречу, нужна известная смелость. Не похоже, что Елена пошла бы на таран. Можно рассказать о своих подозрениях мужу. По неизвестной причине Елена этого не сделала. Хотя почему неизвестной? Причина лежит на поверхности: ежу понятно, что она ему не доверяла. Еще можно послать фотографию по почте…

Кому послать? Как она вообще узнала, кому именно нужно послать фотографию? Нет ответа. Узнала… как-то. А это значит, что был тот, кого она подозревала в убийстве сестры, и, допустим, послала ему фотографию. Гипотетически. И написала, что… Я задумалась. А что бы написала я сама? Вы убийца? Я все знаю? Теперь вы за все ответите? А с другой стороны, можно ничего не писать, кому надо — поймет без лишних слов, увидев дату. Поймет и… что? Что он сделает? А сделать тут можно только одно — попытаться узнать, кто отправитель . А потом решать, что с ним делать. Как найти отправителя, мы уже знаем. На фотографии штамп фотоателье. Идем туда и спрашиваем…

А наивная и простодушная Елена, расставив сети на убийцу и вызвав огонь на себя, обращается за помощью к детективу! Снова гипотетически. А что? Пожалуй, в таком сюжете есть логика — неважно, женская или человеческая. Вот только обратилась к детективу не Елена, а другая женщина. Диана. По ее просьбе? Или самостоятельно? Пока неизвестно. Придется найти ее и спросить. Театров у нас не так уж много.

— Заодно и спектакль посмотришь, — ворчливо заметил Каспар. — Сколько лет ты не была в театре? Пять? Десять?

— В прошлом году была! На «Пигмалионе», в Молодежном. Так что не надо! И вообще не до тебя. Отстань!

— Да ладно! И до чего же ты, интересно, додумалась? Можно детали?

— Все дело в Алине! В «Черной пантере» Алине и тех, кто ее окружал…

— Что-то в этом есть… — одобрил Каспар, подумав. 

Взволнованная событиями дня, я долго ворочалась в постели, вспоминала дом Ситникова, стеклянную стену, вид на город с высоты птичьего полета, то, как я нашла в кармашке кукольного платья улику … вернее, не то чтобы нашла, а случайно наткнулась. Потом мысли мои стали путаться, и я, словно в теплую воду, стала погружаться в первый сон и вдруг увидела фарфоровую балерину из спальни Елены. Она подмигнула мне, сделала пируэт — взметнулась короткая юбочка с колокольчиками. Колокольчики зазвенели и звенели все громче, пока я не очнулась. Резкий звонок в дверь вверг меня в состояние паники! Часы показывали половину второго. Он нашел меня! Тот тип, который… убийца! Но как? Может, приснилось? Я замерла, прислушиваясь. Звонок заверещал снова. Я вскрикнула. Две резких, нетерпеливых трели и одна длинная.

Я перевела дух, вскочила с кровати и помчалась в прихожую. Черт бы тебя подрал с твоим идиотским чувством юмора! Ну, погоди! Я взглянула мельком в зеркало и чертыхнулась еще раз. Не спрашивая кто, распахнула дверь и уперла руки в боки, готовая к бою. Я отметила, что не почувствовала ни волнения, ни радости, ни трепета, а только легкий привычный укол в сердце, когда увидела высокую, чуть сутуловатую фигуру друга сердечного Юрия Алексеевича Югжеева. В снегу, с жидкими кудрями по плечам и красным носом.

— Не прогонишь? — спросил Юрий Алексеевич тонким неприятным голосом. — Неужели спала? А я шел мимо, дай, думаю, зайду. Добрый вечер, Катюша!

Шел мимо? В два ночи? Я испытала мгновенный приступ раздражения от звука родного голоса, и закричала:

— Ты знаешь, который теперь час? — Мой голос мне тоже не понравился — какой-то визгливый и базарный.

— Юпитер, ты сердишься, — значит, ты не прав, — сказал Юрий, разглядывая меня. Я вспомнила, что стою босиком, в одной ночной сорочке, без макияжа, и посторонилась, давая ему пройти.

Гость меж тем снял длинный, до пят, плащ на меховой подкладке, размотал толстый белый вязаный шарф, аккуратно повесил то и другое на вешалку, заглянул в зеркало, расправил локоны и проследовал в гостиную. Я пошла следом, чувствуя себя по-дурацки. Он, как всегда, был хозяином положения, а я чувствовала себя на вторых ролях. Был бы на его месте любой нормальный человек, мы бы поскандалили. Тот же Ситников, например. В данный момент мне не хватало хорошой драки, но Юрий Алексеевич был не тем персонажем. Он никогда не опускался до разборок, и я проигрывала, едва начав. Каспар хихикнул.

— Заткнись! — прошипела я.

— А почему ты не трепещешь, ведь пришел мужчина твоей мечты? — Каспар проигнорировал просьбу заткнуться. — Неужели он больше тебя не волнует?

Хороший вопрос. Черт его знает, волнует или не волнует! Я прислушалась к своим ощущениям, скользнула взглядом по высокой фигуре бывшего любимого человека. Если честно, не совсем бывшего. Но за семь лет… да-да, бесконечных семь лет! — острота прекрасных отношений выветрилась, и я смогла дышать и существовать параллельно с Юрием Алексеевичем и не делать из этого трагедии. И думать о нем без трепета, не сходить с ума, когда он исчезал с моего горизонта, и не испытывать бурной радости, когда он вдруг выскакивал снова, как черт из табакерки. Моя подруга детства Галка считала, что он меня зазомбировал.

— Семь лет он дурит тебе голову! — кричала Галка. — Этот воображала, выпендрежник, нудный хлыст! Сколько можно!

— Может, хлыщ? — вяло отбивалась я.

— Какая, на фиг, разница!!

Где-то она была права насчет воображалы и выпендрежника. Он был высокомерен. Он презирал толпу. Он был выше. Своих мироощущений Юрий Алексеевич не скрывал и не менял, а потому был всегда недоволен. Он приходил и уходил из моей жизни, не здороваясь и не прощаясь. Просто исчезал на полгода, а потом появлялся снова, звонил, говорил: «Катюша, привет, как жизнь? Пересечемся?» — и приглашал в кино, театр или просто погулять. А я стеснялась спросить, где он пропадал. Он как-то сказал мне, что я не похожа на других. Сказал в своей обычной высокомерной и ленивой манере, своим обычным невыразительным голосом.

Я оторопела. Я была до того не избалована его комплиментами, что расценила эти слова чуть ли не как признание в любви. Почему «Юрий Алексеевич», спросите вы, а не Юрий, Юрик, Юрасик или еще как-нибудь? Да так как-то… само собой получилось. Уж очень он был солидным и взрослым, не в пример остальным…

— Ты не похожа на других, в тебе есть аристократизм духа, — сказал он однажды, и его слова прозвучали музыкой в моих ушах. Аристократизм духа! Такое не каждый день услышишь. Ну и как тут спросить: «Где ты был?» Аристократки духа не задают подобных вопросов. Я из кожи вон лезла, пытаясь соответствовать. Он мне нравился. Да что там нравился! Я влюбилась в него без памяти. При виде него у меня появлялась слабость в коленках, и я начинала заикаться…

— Как жизнь, Катюша? — спрашивал меж тем Юрий Алексеевич, усаживаясь, вернее, укладываясь на диван и подсовывая под себя подушки — комфорт превыше всего. — Выглядишь бледно, работы много?

«Скотина! — подумала я почти с восхищением. — Совсем не меняется!»

Мы не виделись с весны, и я отвыкла от его не умеющей улыбаться физиономии, голоса, занудных замечаний насчет моих манер, одежды и внешнего вида в целом. Он вел себя как любимый человек, которому все можно, и как старший друг, которому тоже все можно, и как наставник малолетнего имбецила. А я была маленькой, ничтожной, послушной девочкой, тем самым имбецилом, который нуждался в наставлениях, внимал, раскрыв клюв, восхищался и не помышлял о бунте. От меня ожидали восхищения, одного восхищения и ничего, кроме восхищения. Трепеща, я выслушивала рассуждения о женщинах — аристократках духа, плебеях, населяющих мир и окружающих его, Юрия Алексеевича, везде — на улице, в метро (если машина в ремонте!), на работе. Об искусстве, которое превыше всего и помогает выжить. О поэзии и музыке, помогающих забыть о несовершенстве мира. Голос его менялся, когда Юрий читал шекспировские сонеты. Он становился теплым и задушевным. Я таяла.

выкликал он нараспев.

Мне всегда казалось, что это про меня. Он был не похож на других, он был такой необыкновенный, такой начитанный, такой эрудированный и играл на фортепьянах. Он был незаурядным. У него были красивые руки. Он прекрасно одевался. У него были длинные волосы. Он был достоин восхищения.

Штучная работа — шедевр, непригодный к употреблению. И судьбе было угодно столкнуть нас лбами.

Но однажды меня словно толкнули, и я проснулась. Во всех словах я вдруг стала слышать один мотив и один и тот же незатейливый стишок: «Я, мне, мое, я, я, я!», «Я и Шекспир!», «Я и Шопен!», «Я и вы все, плебс!»

Безоблачное небо наших отношений стало заволакивать легкими серыми тучками скуки и раздражения. Однажды некий английский автор сравнил своего героя-эгоиста с прыгающим дикарем, играющим на единственной струне примитивного первобытного инструмента и выкрикивающим бесконечную песню: «Я самый-самый! Я не такой, как другие!», «Я аристократ!», «Я солнце!» Я немедленно узнала в нем друга любезного Юрия Алексеевича. Образ был настолько карикатурным, что запомнился именно в силу контраста с холеным Юрием Югжеевым. Смех — мощное оружие, разящее наповал. Тиран, над которым смеются, теряет власть. Но и смеющиеся также претерпевают изменения, приобретая жесткость, цинизм и опыт. Меньше всего от женщины ждут смеха…

Вот и выбирайте: смеяться ли, не смеяться или смеяться внутренним неслышным смехом. Чтобы всем было спокойнее.

Он сидел на моем диване, двухметровый высокомерный самец, породистый, значительный, некрасивый. Какая красота, упаси боже? Красивый мужчина выглядит пошлым. Крупный нос с горбинкой, крупный чувственный рот, глубокие залысины на лбу. Холодные серые глаза, квадратная челюсть. Лицо, как лошадиная морда. Мужественное лицо. Жидкие пряди бесцветных вьющихся волос на широком вороте свитера придавали ему богемный вид. Хорошей формы руки с длинными крепкими пальцами хирурга и пианиста. Прекрасно одет. Одежда всегда была его слабостью. «Свеж и благоухающ мазями», — любил он цитировать какой-то древнегреческий источник. Имея в виду, разумеется, самого себя.

Я часто задавала себе вопрос: почему у мужчины, так богато одаренного природой, такой мерзкий характер? Имеет ли он понятие о том, что на свете существуют такие вещи, как великодушие, сострадание, доброта? Чего ему не хватает? Если бы он обладал внешностью под стать норову, то был бы желчным, плюгавым мужичонкой, и женщины обходили бы его десятой дорогой. А так летят, наверное, как бабочки на свет. А свет-то ядовитый!

Почему меня так тянуло к нему? Должно быть, ему удалось то, что было не под силу моим сверстникам — он пробудил мою чувственность, задев воображение. Он был не такой, как все, кого я знала. А кого я, собственно, знала? Взрослых мужчин в моей жизни не было. Дядя Андрей Николаевич не в счет, я никогда не воспринимала его как мужчину. Мне не приходило в голову, что он может, например, влюбиться, бегать на свидания, страдать от неразделенной любви. Однокурсники после нелепого и неудачного замужества воспринимались как братья и казались детьми.

Нелепое и неудачное замужество, напугавшее меня на всю оставшуюся жизнь… Самым ужасным было то, что мне вдруг стало казаться, что я не такая, как другие девочки, что я хуже, что я ущербна, что мне чего-то не хватает, и в том, что замужество получилось неудачным, виновата я одна.

Но тут случилось то самое «вдруг», которое так любит подбрасывать шутница-судьба. В моей жизни появился Юрий Алексеевич Югжеев. Сцена была обставлена по законам романтического жанра. Я готовилась к экзамену по английской литературе, просиживая целыми днями в городской библиотеке, обложившись толстыми томами критических реалистов и словарями. Это было… О господи, как же давно это было! Сто лет тому назад.

Прекрасный незнакомец уселся рядом; шуршал страницами, скрипел пером; был по уши погружен в работу. На меня не смотрел. Но шестое или седьмое чувство подало сигнал, что мною заинтересовались. Женщины интуитивно угадывают подобные вещи, иногда даже до того, как это произойдет на самом деле.

А потом он сказал:

— Извините, девушка, вы не могли бы мне помочь? Я застрял на этой строке.

Он пододвинул ко мне томик стихов Блейка, открытый, разумеется, на знаменитом «Тигре». Банально и просто. Действует безотказно в силу простоты. Плюс Блейк. Такие замечательно возвышенные интересы. Голос его был нетороплив и высокомерен. Он смотрел мне в глаза серьезно, без улыбки, не как заурядный приставала. Я смутилась и покраснела.

— Вот здесь мне не совсем понятно, — продолжал молодой человек, — в каждой строфе первая строчка рифмуется со второй, а третья с четвертой, но вот в самой первой строфе третья и четвертая почему-то не рифмуются [6].

Мы вдвоем склонились над книгой, и я ощутила приятный запах его парфюма. Запинаясь, я объяснила, как следует прочитать, чтобы получилось в рифму.

— Спасибо, — сказал молодой человек, — вы мне очень помогли!

Отодвинувшись от меня, он принялся резво черкать карандашом на листке из блокнота, все время заглядывая в книгу, держа палец на нужной строчке. Минут через пять он подтолкнул ко мне плоды своих усилий. На листке было написано: «Тигр ». Авторский перевод».

— Вы переводчик? — спросила я, вспыхнув.

— Вроде того, — серьезно ответил молодой человек.

Я, чувствуя, как горят уши, скосила глаза на четыре строчки, изображенные вкривь и вкось.

На рассвете мне приснился крошечный мальчик («Диво», — говорит бабуля), который потерялся и горько плакал. Я взяла его за ручку, и мы пошли в голубую даль, время от времени оглядываясь в надежде обнаружить следы исчезнувших родителей. Но все было тихо. Мальчика никто не искал. Потом он попросился на ручки. Я подняла его, прижала к груди, почувствовала тяжесть и теплоту маленького тельца. Мальчик перестал плакать и замурлыкал. У меня мелькнула мысль взять его себе…

Тут мой сон истончился, стал прозрачным, мальчик исчез, а мурлыканье стало громче. Я открыла глаза и увидела усатую морду кота Купера, он же Марсик, Марсюлик или просто Сюлик для своих, который непринужденно расположился рядом с моей подушкой. Кот вернулся с кошачьих посиделок через открытую форточку, перекусил в кухне и лег отдыхать. Я обычно просыпаюсь от стука форточки и тяжелых прыжков Купера на подоконник, потом на стол и на пол, но, видимо, события этой ночи так меня измотали, что я впала в кому.

Купера-Марсика крошечным трехнедельным котенком принесла в подарок частная ученица Ирочка.

— У нашей Мурзы пятеро котят, — объяснила она, — этот — самый… — Она замялась, — самый… хорошенький!

Котенок был светло-серый, поперечно-полосатый, с толстым животом и тонким мышиным хвостиком. Он смешно заковылял по столу, обнюхивая все, что попадалось ему по пути. Взобравшись на библиографическую редкость, учебник разговорного английского Купера и Рубальского, купленный в «Букинисте», он застыл, полуприсев на задние лапы. Кончик его хвоста слегка подрагивал от напряжения. Мы молча наблюдали, как под ним появилась и стала растекаться небольшая лужица. Закончив, котенок постоял еще немного, словно прислушиваясь к чему-то, потом, осторожно поднимая лапки, отступил в сторону и стал загребать воображаемый песок. Делал он это сосредоточенно и долго. Невозможно было удержаться от смеха, глядя на его вдохновенно-серьезную физиономию. Потом он попытался влезть на кипу тетрадок, сорвался и, упав на спину, замер с поднятыми кверху лапами. Прошла минута, другая. Котенок не шевелился. «Может, он в обмороке?» — предположила Ирочка. Котенок, не меняя позы, повернул голову на звук голоса и уставился на нас блеклыми сизо-голубыми глазами. И снова замер.

— Ты уверена, что это котенок? — спросила я.

У малыша, лежащего на спине и внимательно нас рассматривающего, было маленькое треугольное личико, вполне осмысленное, непропорционально большие задумчивые глаза и круглые уши с загнутыми кончиками.

— Конечно, котенок! — сказала убежденно Ирочка. — Это же нашей Мурзы ребенок!

— А остальные такие же?

— Нет! Те обыкновенные.

Некоторое время мы молча наблюдали за котенком, который, в свою очередь, не меняя позы, наблюдал за нами. Потом я унесла его на диван, сунула под кран испоганенный учебник, и урок возобновился. Котенок уснул в вертикальном положении, забившись между подушкой и спинкой дивана. Издали казалось, что он стоит на задних лапах.

Моя мама, Татьяна Николаевна, не любит кошек. Она выразила неудовольствие, запротестовала — мы тогда еще жили вместе, — но стоило ей увидеть, как котенок сорвался с дивана, шлепнулся на спину и застыл, подняв лапки, она сдалась. Только и сказала: «Надеюсь, он не ушиб позвоночник?» Врач в ней всегда брал верх. Котенок тут же выдал свой коронный номер. «Коронку», — как говорил один из моих учеников. Он повернул голову в ее сторону и уставился на нее круглыми глазами-блюдцами. Триумф был полный. Мама сама выбрала ему имя — Марсик. А вечером позвонила Ирочка и спросила: «Как там наш Купер-и-Рубальский. Привык уже?»

Марсик Купер-и-Рубальский был необыкновенным котом. Он не мяукал, часто падал, срываясь с занавесок, портьер и одежды, висящей на вешалке в прихожей. Упав, надолго застывал. Но самой удивительной его особенностью было то, что, когда его звали, он поворачивал голову и внимательно смотрел в глаза позвавшему. А если сидел спиной, то запрокидывал голову назад. При этом часто терял равновесие, валился набок и застывал.

— Он же видит меня вверх ногами! — удивлялась мама. — Почему он не повернет голову, как все нормальные существа? И почему он все время падает? Может, у него что-то с вестибулярным аппаратом?

Почему, почему? Никто не знал почему. А почему у него кончики ушей загибались наперед? Я иногда пыталась разогнуть их, и мне казалось, что они поддаются. Но потом кончики Куперовых ушей снова приобретали привычную форму. «Как вялые листики!» — говорила Ирочка.

Мяукать Купер так и не научился, зато научился разговаривать. И рос, рос, пока не превратился в большущего темно-серого красавца кота. С детской привычкой спать на спине с поднятыми кверху лапами.

Увидев, что я проснулась, Купер заглянул мне в глаза, прищурился и издал нежный вопросительный звук: «Мр-р-рм?» — что на его языке значило: «Ты не сердишься? Я тебя, кажется, разбудил?»

— Конечно, сержусь! Конечно, разбудил! — Я схватила кота за холку, он тут же цапнул меня зубами. Игра такая. Высвободился из-под моей руки, потянулся, поочередно вытягивая в сторону лапы, и повторил: — Мр-р-р-м?

— А не рано есть? — Я взглянула на будильник и простонала: — О господи, еще семи нет!

— Мр-р-рр! — не согласился кот. — Вовсе не рано! Есть никогда не рано. И не поздно.

— У вас с Юрием Алексеевичем ни стыда ни совести! — Я отбросила одеяло и нашарила на полу тапочки.

Купер, сидевший на коврике у кровати, вскочил и помчался вперед, задрав хвост. В кухне он, оглушительно мурлыкая, стал тереться головой о дверцу холодильника.

— Ах ты, глупый! Это я, твоя хозяйка, даю тебе молочко и колбаску, а вовсе не этот ящик!

Но Купер мне не поверил. Он возбужденно топтался на месте, повторял сиплое «м-р-рао» и ждал, когда откроется вожделенная дверца. Получив котлету, он унес ее в угол, где стояла его мисочка, сложил ушки и принялся за еду. Только лопатки шевелились.

— Купер, ты мое сокровище! — Я погладила его полосатую спинку. — Самый умный на свете кот, даром что не ходил в школу. С холодильником, правда, ты не прав, ну, да с кем не бывает. Зато ты у нас умница, красавец, хитрец и гулена! Соскучился небось по нашей мамочке? — бормотала я, радуясь живой душе, которой я была нужна. «Наша мамочка» — Татьяна Николаевна — уже три месяца гостила у подруги в Крыму.

— Я тоже соскучилась. Ничего, она скоро вернется. В последнем письме она пишет, что ей очень нас с тобой не хватает, слышишь? Причем не столько меня, сколько тебя — спрашивает, что ешь-пьешь, гуляешь ли по ночам… Меня она не спрашивает, гуляю ли я по ночам и что ем!

Я налила Куперу молока и вернулась в постель в надежде уснуть. Напрасный труд. Как говорит подруга детства Галка — кто не наелся, тот не налижется. В том смысле, что спать надо ночью.

Мысли мои вернулись к фотографии, детали которой я уже знала наизусть.

«Что же такое в этой фотографии?» — раздумывала я. Семья толстяков? Вряд ли. Моя женская интуиция при взгляде на них молчит, а если и говорит, то совсем не то.

Вспомнив о женской интуиции, я вспомнила также о следователе Леониде Максимовиче и почувствовала угрызения совести.

Каспар кашлянул.

— Еще чуть-чуть поиграю и пойду сдаваться! Честное слово! — пообещала я ему. — Может, это машина? Синяя иномарка? Номер виден неотчетливо, но если увеличить изображение… — Я пошлепала ладонью по тумбочке, но мобильника там не оказалось.

Я вскочила с постели и, как была босиком, бросилась в гостиную, затем в кухню. Телефона не было и там. Купер, мирно умывавшийся, сидя на ковре, с испуганным «мр-р-р!» взлетел на книжный шкаф. Я застыла посреди спальни, раздумывая. В четыре утра позвонил друг любезный Юрий… мы поговорили, потом… Я заглянула под подушку, встряхнула одеяло.

— Где телефон? — спросила я у кота. Он фыркнул в ответ.

Телефон нашелся под кроватью. Услышав знакомое хрипловатое «алле» через «е», я закричала:

— Галюсь, привет!

— И вам здрасте! — послышалось в ответ. — Неужели Катюха? Ну, мать, ты даешь! Ты б еще в пять утра позвонила рассказать, что солнце встало. И чего тебе неймется? Влюбилась?

— Уже восемь. Кто рано встает, тому Бог дает!

— Ага, дает. Уже дал. Ну?

— Деловая ты стала, как я посмотрю!

— Катюха, чучело ты мое ненаглядное, ни за что не поверю, что ты звонишь ни свет ни заря просто так! Ну?

— Баранки гну!

Задушевный бесконечный треп ни о чем и обо всем, полузабытый школьный сленг, всякие смешные словечки, тайны, известные только нам двоим, хохот по малейшему поводу и без, и полное доверие, когда веришь другу больше, чем себе, — вот что связывало нас, двух девочек из одного двора, ныне солидных взрослых женщин.

Галка, некрасивый, веснушчатый, драчливый подросток, вошла, вернее, ворвалась в мою жизнь, когда однажды вечером позвонила в дверь нашей квартиры, в слезах и соплях, и, рыдая, бросилась на шею моей маме, чем немало ее изумила. Они долго говорили в спальне за закрытой дверью, а я, сгорая от любопытства и ужаса, не шелохнувшись, просидела все это время в гостиной на диване.

Мы никогда не дружили, да вообще едва знали друг дружку. Нам бы и в голову не пришло дружить. Сказывались и разница в возрасте, и характер, и социальное положение. Моя мама заведовала городской больницей, а Галкин отец работал мастером в доках. Галкина мама была домохозяйкой и портнихой и обшивала всю улицу. Она была старательная рукодельница, но никудышный дизайнер, а потому ее изделия — платья, жакеты и блузки — поражали как тщательностью отделки, так и убогостью. Клиентурой ее были в основном пенсионерки и сельские женщины, переселившиеся в город. Тетя Настя, так ее звали, была странной женщиной, спящей красавицей, в силу полного отсутствия в нашей реальности и пребывания неизвестно где, в каком-то другом измерении. Мысленно, разумеется. Руки ее постоянно что-то производили — готовили, шили, вязали, убирали — то есть делали то, что не требовало интеллектуальных усилий, а лицо поражало незнакомого человека абсолютно потусторонним выражением, рассеянной мягкой улыбкой и неузнающим взглядом. Нет, нет, не подумайте, что у нее были проблемы с психикой, вовсе нет, она была вполне нормальной женщиной. Ее отношения с окружающей реальностью были примерно как жизнь человека, которого трудно застать дома. Трудно, но не невозможно. Над ее рассеянностью подсмеивались, рассказывали анекдоты, вроде того, как кто-то однажды видел ее в проливной дождь с нераскрытым зонтиком над головой.

Отец Галки был тоже необычной личностью, но совсем в другом роде. Скандальный вздорный тип, всюду сующий свой нос — честь и совесть двора! Он делал занудные замечания всем, кто попадался ему на глаза: нянькам с младенцами, детям, бегающим где неположено, владельцам автомобилей. Без устали учил и воспитывал в силу своего довольно убогого представления о морали, общественном порядке и правилах поведения. Особенно доставалось «п о дросткам и м о лодежи», у которых все было плохо: и одежда, и манеры, и речи. А неутомимые подростки, дикари-охотники уже в силу своего возраста, всегда готовые загнать зверя, сцепиться с врагом-взрослым, ввязаться в драку ради драки, обходили его «десятой дорогой» (еще одно из любимых бабулиных выражений!), не желая связываться. Возможно, из-за Галки, которая была душой дворового общества, той самой девчонкой, с которой хорошим девочкам не разрешают водиться.

Этому типу посчастливилось найти ту единственную, которая, связав с ним жизнь, не считала себя обездоленной. Его полуграмотные, дремучие лекции на тему падения нравов она выслушивала молча, занимаясь своим делом — шитьем или вязанием, иногда кивая головой в знак согласия. Вернее, она просто не слышала мужа, думая неизвестно о чем. А кивала она вовсе не потому, что была согласна с ним, а бог ее знает, почему, может, петли считала. Большего от нее и не требовалось.

Галка, в свою очередь, также пропускала мимо ушей наставления отца. Да и виделись они нечасто — графики их жизнедеятельности не совпадали. «Честь и совесть» работал по сменам, а у Галки всегда находился повод сбежать в случае нужды, ссылаясь на дополнительные занятия. К чести Николая Гавриловича, образование было для него чем-то вроде священной коровы, и слова «дополнительные занятия» действовали безотказно, не вызывая никаких комментариев, а только умиленное «Учись, детка!». Как всякого идеалиста, абсолютно не знающего человеческой натуры, обмануть его было парой пустяков.

И надо же было такому случиться именно с Галкой!

— Папа меня убьет! — рыдала она, умоляя маму «устроить ее на аборт».

Сначала были долгие уговоры не спешить и подумать, что ничего страшного не произошло, что сейчас не средние века, что операция эта опасна не только для здоровья, но и из-за возможного бесплодия в будущем. «Ты же любишь детей?» — спрашивала мама. Обалдевшая от слез Галка, которая уже и сама не знала чего хочет, неуверенно кивала, что любит.

Затем мама спустилась на второй этаж в Галкину квартиру на переговоры. Известие вывело тетю Настю из транса и, кажется, обрадовало. Она сказала, что ребенка они, конечно, оставят, и она сию минуту начинает вязать ему приданое. На вопрос о возможной реакции мужа она сказала: «Ну, что вы, какой скандал? Коля обожает Галочку, он будет рад!» Самым удивительным было то, что она не ошиблась. Николай Гаврилович, конечно, пошумел для вида, но быстро успокоился и вошел в роль будущего деда, заставляя Галку есть побольше фруктов, так как мальчику нужны витамины. Он был уверен, что у него будет внук и наследник, мужчина, которого он будет учить житейским премудростям, брать с собой на рыбалку и обсуждать всякие мужские дела.

В положенное время Галка родила мальчика Павлика. Крестной его стала моя мама — кто ж еще? Я помню, как Галка впервые вышла с Павликом во двор. Мальчик спал в коляске, а Галка, важная, похорошевшая, подробно рассказывала, как прошли роды, сколько Павлик весил, сколько набрал сейчас, как он ест, спит и какой он умный — уже узнает деда! Как увидит — сразу в рев!

Мы подружились — такие разные, с таким разным житейским опытом. Галка — драчливая и разбитная, и я — несмелая и «домашняя». Старая затрепанная поговорка о сходящихся противоположностях опять подтвердила свою истинность. Но с другой стороны, с кем же еще Галке было дружить? С девочками ей всегда было неинтересно, «бабские» разговоры ее не привлекали, в силу того, что женственностью, которую девочки осознают уже лет с десяти, она не обладала. Парадоксально, что эта история приключилась именно с ней, а не с девочкой, полностью осознавшей свою женскую притягательность для мальчиков. Но что случилось, то случилось. А после родов интерес ко всем друзьям-мальчишкам испарился, и она осталась одна. А тут я!

Это была не дружба, а наваждение. Мы не могли и дня прожить друг без дружки и жили практически на два дома — то у Галки, когда Николай Гаврилович был на работе, то у меня, когда он был дома.

У Галки — замечательный неунывающий характер. В отличие от меня. Она твердо стоит на земле, никогда не жалуется, ничего ни от кого не ожидает и рассчитывает только на себя. Родив Павлика, она перешла в вечернюю школу, затем выскочила замуж, развелась, окончила радиотехнический техникум, так как имела склонность к точным наукам, снова вышла замуж за мальчика на семь лет моложе с ангельской внешностью по имени Вениамин. Родила близнецов — Лисочку и Славика.

Когда я поступила в институт, на иняз, мы почти перестали видеться. Но однажды, в критическую для себя минуту, я разыскала Галку через тетю Настю и примчалась припасть к ее широкой груди.

После рождения близнецов родители Вениамина, спавшие и видевшие, что они не сегодня завтра разбегутся, смирились и купили молодоженам трехкомнатную квартиру на выселках, в пригороде. И они только что переселились. Беспорядок там был страшный — всюду узлы, коробки, старые газеты. Беспорядок и бедность. Галка, толстая, растрепанная, в замызганном халате, обрадовалась мне. Некрасивое ее лицо даже похорошело от переполнявших чувств.

— Катюха! Не ожидала! Я думала, ты меня совсем забыла. Загордилась. Конечно, я понимаю…

В комнате не было ни стола, ни стульев. Мы уселись прямо на постель — старый матрас, стоящий на кирпичах. Галка принесла чашки с чаем. «Вообще-то можно в кухне, — сказала она, — но там еще хуже!» Удивительно, но она совсем не стеснялась бедлама, царящего в квартире. Лисочка и Славик, ласково-бесцеремонные, хорошенькие, в Вениамина, чумазые, как цыганята, набросились на меня и мигом распотрошили принесенную коробку конфет. Тут же прыгал черный веселый щенок с широкой дельфиньей мордой. Компания подобралась радостная, шумная и нахальная.

Появился Павлик, очень серьезный, и вежливо поздоровался. Сказал, что ему нужно в школу, у них дополнительные занятия.

— Знаем мы эти дополнительные занятия! — засмеялась Галка.

— Ну, мама! — сказал с укоризной Павлик, покосившись на меня, вежливо попрощался и ушел.

— Видала? — спросила Галка. — Самый приличный из всей семьи, не то что эти злыдни! — Она кивнула на злыдней, примеряющих мои пальто и шляпу. Мой пушистый шарф красовался на шее у собаки. — Хотя и зануда, и в кого он только такой? — добавила она, рассеянно созерцая шалящих детей, чем напомнила мне свою мать. — А ты как? — спохватилась Галка. — Выглядишь шикарно, пахнешь — с ума сойти! Французские?

— Французские, отец Эрика подарил.

— Везет же некоторым, а мой свекор меня и знать не хочет, не говоря уже о свекрухе. Хотя грех жаловаться, помогают и внуков любят, балованные, правда, говорят. Вот, квартирку купили.

Я почувствовала неловкость. За свои дурацкие проблемы, за шикарный белый плащ, за французские духи. Я была здесь чужая. Я сидела на старом матрасе, не зная, что сказать и как, не обидев Галку, подняться и уйти. Мы уже давно не дети, у нас разные судьбы, и понять друг друга нам будет трудно.

Паузу прервала Галка. Она хлопнула меня по спине и сказала:

— Ну, чего ты, Катюха, расслабься! Будь как дома.

И от того, как она сказала это, небрежно-дружелюбно, чуть насмешливо, все понимая, я вдруг разрыдалась. Я громко всхлипывала, захлебывалась и подвывала, с облегчением вцепившись в потрепанный Галкин халат, приникнув к ее спасительному плечу. А она, обняв меня и тихонько покачивая, как малого ребенка, приговаривала:

— Ну-ну, давай-давай самовыражайся, изливайся, поплачь, сразу легче станет! Красавица ты моя глупая…

Оробевшая троица, бросив мои вещи, подошла ближе, полная любопытства и сочувствия. Первым не выдержал щенок с дельфиньей мордой. У него было маленькое сердце и большая собачья душа. Он задрал морду кверху и завыл в унисон с моими рыданиями. Затем вступили близнецы, завопив, будто их резали. Я, оторвавшись от Галки, с удивлением смотрела на ревущую компанию, потом перевела взгляд на подругу, и мы словно по команде захохотали. Мы хохотали, забыв обо всем на свете, как когда-то в далеком детстве, переводя дыхание и начиная снова, до слез, до икоты, до полного изнеможения.

— Ну, вот, а ты говоришь! — с трудом выговорила Галка, вытирая слезы.

— Что говорю? Я ничего!

И мы покатились снова. Близнецы вторили нам радостными воплями, щенок лаял и носился по комнате.

— Давай выкладывай! — потребовала Галка, когда, отсмеявшись, опустошенные, как будто пьяные, мы сидели, бессмысленно глядя друг на друга.

— Я не знаю, что мне делать, — начала я.

— Любовная лодка разбилась о быт?

— Он пьет!

— Сейчас все пьют, — хладнокровно заметила Галка.

— Но… я так не могу!

…Я никак не могла привыкнуть, что у меня есть муж, что я замужняя женщина. Брак мой был на редкость неудачным, о чем я, по неопытности, не имела ни малейшего понятия и наивно ожидала, что все как-нибудь само собой образуется. Эрик был единственным сыном крупного хозяйственного работника, избалованным, не знающим ни в чем отказа, ленивым и невежественным. С дурными привычками к тому же, вроде пристрастия к картам и спиртному. В моей семье был культ труда и образования, а также довольно жесткие моральные устои. Эрика пристроили на иняз, где он и учился, если можно назвать учебой прогулы, проваленные зачеты и вечную академическую задолженность. Меня, как серьезную студентку и ответственного человека, попросили подтянуть лентяя. Эрик был красивым парнем с обаятельной улыбкой и приятными манерами, добродушный, безвольный и безразличный ко всему, кроме нескольких приятелей, преферанса и, как ни странно, стихов. Он сочинял стихи запоем, постоянно, чуть ли не говорил в рифму. Его комната была завалена листками с рифмованными строчками. Когда на Эрика находил сочинительский стих, простите за каламбур, он хватал первый попавшийся клочок бумаги — старый конверт, газету, салфетку — и творил. Его мама, Светлана Даниловна, поощряя увлечение сына, разложила повсюду чистые блокноты, не забыв даже про туалет. Наверное, стихами он меня и покорил. Его мама одобряла наши отношения. Я нравилась ей. Я была так не похожа на подруг Эрика.

Нас поженили раньше, чем я сообразила, что происходит. Для меня красивое свадебное платье, ритуал в ЗАГСе, гости и крики «Горько!» были игрой, а о том, что такое семейная жизнь, я, выросшая без отца и не имевшая взрослых подруг, понятия не имела.

Нам сняли квартиру. Платили родители Эрика, разу-меется. Мама не одобряла мой брак, считая, что нужно сначала окончить институт и получить диплом, а уж потом… Но и не мешала.

К моему изумлению, Эрик не хотел вставать по утрам, чтобы идти в институт. Каждое утро я подолгу его будила, уворачиваясь от летящих подушек и воспринимая это как все ту же игру. Мне, наделенной повышенным чувством ответственности, не приходило в голову бросить Эрика и уйти одной.

Озадачило меня и появление молодого мужа в нетрезвом виде. Я, дуреха этакая, решила было, что он прикалывается — шатается, цепляется за стены, делает вид, что вот-вот свалится, смешно коверкает слова. Но когда он действительно упал и ударился об угол стола, разбив в кровь лицо, и выругался матом, я испугалась. Потом его стошнило прямо на пол. Эти сцены стали повторяться чаще и чаще. Я не знала, как ему помочь, и чувствовала себя виноватой. Эрик, проспавшись, просил прощения, каялся, целовал руки. А мне было страшно — я стала его бояться. Я была полна тоски и безысходности, я чувствовала себя пойманным животным. Любовь прошла без следа. Можно было, конечно, поделиться с мамой, но я стеснялась. Мама ведь предупреждала… И тогда я отправилась к Галке.

— Сейчас все пьют, — хладнокровно сказала Галка, выслушав мои сбивчивые жалобы. — Ну и что?

— Я его, наверное, не люблю больше…

— А раньше любила?

— Любила, кажется.

— Он что, бьет тебя?

— Бьет? Ну что ты, нет, конечно!

— Любовь, Катюха, штука нелепая и странная, — задумчиво сказала Галка. — Возьми моего Веника… Да я иногда готова прибить его! А потом оклемаюсь, успокоюсь, посмеюсь… Одно я знаю твердо: он самый родной и любимый.

— У меня не проходит, я ненавижу его, ненавижу и боюсь! — Я испуганно замолчала. Но слово вылетело, и словно шлюзы раскрылись. — Я не могу его видеть, мне противен его запах, голос, я никогда не забуду, как я убирала за ним, когда его стошнило. Я не могу больше! Не могу! — Я заикалась и всхлипывала, припадая к Галкиной груди, и она сказала:

— Так разводись к чертовой матери, зачем так мучиться! Детей у вас нет.

— Как это — разводись? — Я перестала плакать, заглянула ей в лицо.

— Обыкновенно. Бери шмотки и к мамочке.

— Мама еще ничего не знает.

— Так скажи ей!

— Даже не знаю…

— А мой Веник загулял, — буднично, как о чем-то, не стоящем внимания, сказала Галка.

— Как загулял?

— Элементарно. Встретил одноклассницу, старую любовь, и совсем с ума сошел. Приходит поздно. Дневник пишет. Я заглянула, а там стихи про любовь.

Опять стихи. Всюду стихи…

— И что теперь?

— А ничего. Пусть идет. Держать не буду.

— Как же ты с тремя?

— С четырьмя! — Галка похлопала себя по животу. — Не пропадем.

Я возвращалась домой, полная надежд на скорые перемены к лучшему. Во-первых, все пьют, а во-вторых, можно и развестись. Сейчас все разводятся. Главное, не падать духом! Как Галка.

Перемены произошли раньше, чем я планировала. В один прекрасный день, или, вернее, вечер, к нам на огонек зашла мама. Момент был выбран явно неудачно. Эрик лежал поперек кровати одетый, молодецки храпя, а я сидела перед ним на краю стула. Мама почему-то не удивилась, только спросила:

— У вас что, гости были?

Я помотала головой.

— А почему твой муж пьян?

Я пожала плечами.

— Он что, пьет? — Как врач, мама привыкла задавать прямые вопросы и желала получать на них прямые ответы.

— Не знаю. — Я не знала, куда девать глаза от стыда.

К чести мамы, она не сказала: «Я же говорила!» Мама была выше подобных бабских привычек. Сильные не бьют лежачих.

— И что ты думаешь делать?

— Не знаю… — Я заплакала.

— Собирайся!

Это был приказ.

Поспешно, чувствуя себя предательницей и испытывая в то же время облегчение, я собрала пожитки, и мы ушли. Позже я сообразила, что без Галки тут не обошлось.

Такова была история моего замужества. Мы развелись без шума и пыли. Эрик просил прощения за свои дурные привычки, целовал мне руки, говорил, что понимает, что «с такой животной скотиной», как он, Эрик, ни одна нормальная женщина не уживется. Приготовившись к долгим выяснениям отношений, я была даже разочарована легкостью, с какой мой муж согласился на развод. Как будто обрадовался.

— Вот видишь, — сказала Галка, — а ты боялась!

Светлана Даниловна всплакнула, когда я зашла попрощаться, и усадила пить чай со своим знаменитым ореховым тортом. Все повторяла:

— Ну, как же вы так, детки? Может, не надо было спешить?

Мама, как всегда, была деловита:

— Ничего, Катюша, ни о чем не жалей. Я с самого начала не верила в ваш брак. Учись, получай диплом. Главное — быть независимой и твердо стоять на ногах. Все у тебя еще будет.

«Быть независимой и твердо стоять на ногах!» — жизненное кредо моей мамы. В ее шкале ценностей главное — работа и долг. И меня, своего ребенка, она воспитала в таком же духе.

А Эрик продолжал пить и сочинять стихи. Несколько раз его произведения печатала городская газета. А совсем недавно в подземном переходе мне на глаза попалась тоненькая книжечка лирики некоего Э. Неудачника. Я купила ее. Много лет назад Эрик говорил, что если он когда-нибудь «выйдет в люди», то возьмет себе псевдоним Неудачник. Видимо, он вышел в люди. Я узнала его стихи. Я помнила их со времени нашего короткого супружества. Где-то среди моих студенческих конспектов хранится тетрадь со стихами Эрика, переписанными моим старательным детским почерком.

Уже дома я прочитала в предисловии, что «этот, несомненно, талантливый и необычный поэт неоправданно рано ушел из жизни… Ему не было еще и тридцати».

Бедный Эрик! Мир праху твоему…

— Галь, а Павлик дома?

— Ты имеешь в виду, ночевал ли мой сын дома? Понятия не имею. А что?

— Остальные детишки, надеюсь, ночуют дома? — не удержалась я.

— А как насчет меня? Тебя не интересует, где ночую я? — произнесла Галка томным голосом записной кокетки, и мы расхохотались.

— Ты уже совершеннолетняя. Про тебя неинтересно.

— А мне про тебя интересно. И, если ты мне скажешь, что не ночуешь дома хоть раз в неделю, ты меня очень обрадуешь.

— Увы.

— Смотри, Катюха, досидишься! Ну, а Павлик при чем?

— Дело есть!

— А конкретнее?

— Мне нужно что-то вроде слайдоскопа, посмотреть одну пленку. Есть?

— Где-то был. Приходи, поищем. А дети, к твоему сведению, сейчас DVD смотрят. Слайдоскоп — позавчерашний день. Приходи.

— Сейчас мне нужно на работу хоть на часок, а то меня точно выгонят за прогулы.

— Хоть на часок? Как это? У тебя, никак, личная жизнь прорезалась? А в лавке кто?

— Не прорезалась. Просто… ну, одним словом, другие дела появились. А в лавке по полдня сидит пенсионер Гавриленко.

— Катюха, что происходит? Какой пенсионер?

— Гавриленко, дядин сослуживец.

— Почему?

— По кочану! Я приду в час.

— Давай! Смотри, не ешь ничего, я тебя кормить буду!

Около часа дня я позвонила в знакомую дверь.

— Катюха! — закричала Галка, распахивая дверь и бросаясь мне на шею. — А я уже волноваться начала — вдруг не придешь!

Была она толстой и жизнерадостной, как всегда. Но от моего взгляда не ускользнула седина на висках, морщинки вокруг глаз и в уголках рта, которых, кажется, не было в прошлый раз. Ради моего прихода Галка принарядилась в синие легинсы и длинный белый свитер, на ногах ее были золотые турецкие туфли с загнутыми носами, а в ушах, о чудо, сверкали золотые сережки.

— Павлик ко дню рождения подарил, полгода деньги собирал! — с гордостью сказала Галка, заметив мой взгляд.

— Галка, ты прямо как Шехерезада! — восхитилась я.

— А то! Ради милого дружка можно и халат снять. Ну, дай хоть посмотреть на тебя! — Она оторвала меня от своей мощной груди и отступила на шаг. — Цветешь! Похорошела, глазки сияют! Неспроста, ой, неспроста! Пойдем в кухню, сейчас ты мне все расскажешь.

В квартире одуряюще пахло жареной рыбой. Оглушительно орал телевизор.

— Ты не одна?

— Одна. Это Шкодик, щенок. Ритка на улице подобрала. Он любит фильмы, где стреляют. Надеюсь, ты голодная?

— Голодная. А что у тебя? Рыба?

— Что дам, то и будешь. И жареная картошка. С пивом!

— Пиво? От него толстеют, не буду!

— Будешь. Классное пойло. Одно название чего стоит! От такого не толстеют. Посмотри на меня! Я что, толстая, по-твоему?

— Ты? Как моделька!

— Правда? Не свистишь?

— Я? Я тебя когда-нибудь обманывала?

Так болтая, смеясь и радуясь, мы шли по длинному, извилистому, полному разного хлама коридору в кухню.

— Осторожнее, — предупреждала Галка, не выпуская моей руки, — здесь Риткин велосипед, а здесь сундук. Смотри под ноги!

— А темно почему?

— Лампочка перегорела, все никак новую не куплю.

— Давно?

— Не очень. Недели три.

Большая кухня напоминала декорации к сюрреалистической пьесе. Беспорядок, царящий там, был не просто беспорядком, а уже как бы произведение искусства. Стены, ради экономии пространства, были увешаны кастрюлями и сковородами, а также пучками сушеных цветов, трав, гирляндами окаменелых скрюченных грибов, лука и чеснока. На нитке, прикрепленной к светильнику, покачивался черный пластмассовый паук с мохнатыми лапами.

— Главное, все под рукой! — Галка уловила мой восхищенный взгляд. — Красота! Садись, Катюха!

Она пихнула ногой к столу одну за другой две табуретки, освободила место для трапезы, и я уселась. Галка достала из холодильника несколько зеленых жестянок пива.

— Будешь? Смотри, какое! «Хе-хей-ни-кен», — прочитала она с трудом. — Павлик купил у себя на фирме, по дешевке.

— Буду! На какой фирме?

— Он же работает, уже полгода. Я же говорила.

— Не помню. Он что, уже окончил свой политех?

— Нет еще, он работает и учится, ты же его знаешь. Кстати, у него начальник вдовец, отличный мужик. Ну, это мы еще обсудим.

Галка ножом спихнула со сковородки в тарелки изрядные порции жареной картошки, пододвинула эмалированную миску с жареной рыбой, ловко откупорила банки с пивом, разлила по стаканам и сказала: — Ну, вздрогнем! За встречу! — Мы выпили.

— Сто лет не ела жареной рыбы! Божественно!

— Конечно, ты ж кофием одним жива. Ты посмотри, на что ты стала похожа! Кожа да кости!

Я пьянею от яблочного сока, чему в свое время немало завидовал дядя Андрей Николаевич, которого забирало только после пятой рюмки, причем далеко не сока. От пива с неприличным названием кухня стала медленно вращаться вокруг гигантского паука с дружески подмигивающими красными глазами, стало уютно и покойно, и захотелось спать.

— Ну, рассказывай! — приказала Галка.

— Что рассказывать?

— Все как на духу! Сначала про пенсионера Гавриленко. Потом — посмотрим.

— Ты меня напоила, чтоб все узнать! — Я погрозила ей пальцем.

— Точно. Поэтому — чистосердечно признавайся. Возможно, это облегчит твою участь.

— Мне уже ничего не поможет! Я не оправдала надежд Леонида Максимовича. У меня с женской логикой… э-э-э… проблемы…

— Сказал кто?

— Он. То есть я. Я сама знаю.

— А кто такой Леонид Максимович?

— Следователь районной прокуратуры.

— Следователь? — изумилась Галка. — Ну-ка, давай колись! Я тебя внимательно слушаю.

— Ага… сейчас. Слушай. В некотором царстве-государстве жил-был один бедный аудитор…

— Чего? Какой… кто?

— Не перебивай!

Я начала со звонка Дианы. Потом рассказала о следователе Леониде Максимовиче Кузнецове, о смерти Елены Ситниковой, о ее муже Ситникове, ее друге Добродееве, о старом актере, о найденном в тайнике негативе и, наконец, о трагически погибшей Алине! Галка слушала, открыв рот. И я поняла, как не хватало мне заинтересованного слушателя, которому можно вот так все выложить, насладиться его изумлением и, отвечая на вопросы, тем самым и для себя расставить все по полочкам. Это вам не зануда Каспар, который все время критикует и насмехается, и не Марсик-Купер, который всегда со всем соглашается и никогда не задает вопросов.

— Я уверена, что разгадка в этой фотографии, иначе бы она не прятала негатив, — закончила я свой рассказ.

— Покажи фотографию! — потребовала Галка.

Она долго рассматривала семью толстяков, отдельных людей на улице и автомобили на дороге.

— Толстяки ни при чем! — наконец сказала Галка. — А вот машина явно подозрительная.

— Почему?

— Смотри, где она припаркована!

— Где? — Я всмотрелась в фотографию.

— Видишь знак «Остановка запрещена»? А ему по барабану.

— Ну и что? Кто шляпу украл, тот и бабушку убил?

— При чем здесь бабушка? Этот тип чувствует себя хозяином жизни — у него есть деньги, законы ему не писаны, паркуется где попало, такой может запросто убить.

— Вообще-то эта машина мне тоже кажется подозрительной. Поэтому я и пришла.

— Ты думала, что это моя машина? — хмыкнула Галка.

— Нет, я думала, что у тебя есть слайдоскоп. Ну, увеличить изображение на стене и рассмотреть номер.

— Резонно, Катюха. Есть, конечно, вот только где? Дай подумать. Я его лет двадцать не видела. Но был же… Сейчас!

Она поднялась с табуретки и легко унеслась из кухни. Я услышала шум отодвигаемой мебели, звуки падения каких-то предметов и, наконец, Галкин придушенный крик: «Катюха, помоги!» Сначала я увидела Галкины ноги в турецких туфлях, потом хлипкую табуретку, на которой она балансировала, пытаясь стащить что-то тяжелое с антресолей. Наконец она передала мне тяжелый ящик, покрытый слоем пыли. Вслед ему посыпалось множество мелких предметов вроде старых школьных тетрадок, пластиковых игрушек, а также высохшие стручки красного перца на веревочке.

— Смотри-ка, — пробормотала Галка, поймав перец на лету, — вот он где, а я обыскалась!

Мы водрузили аппарат на стол, воткнули вилку в розетку и вставили негатив в кассету. Галка нажала красную кнопку. Внимание, момент истины!

Вместо ожидаемой картины на стене появилось мутное разноцветное пятно. Мы растерянно переглянулись. Галка покрутила колесико настройки. Пятно потемнело. Потом посветлело. Но знакомое семейство все не появлялось.

— Знаю! — сказала Галка. — Мы его вставили не той стороной. Сейчас поменяю.

В результате — все то же пятно.

— Может, прибор барахлит?

Тут мы явственно почувствовали запах паленой пластмассы. Я, вскрикнув, выдернула шнур слайдоскопа из розетки и выхватила из кассеты драгоценный, слегка покоробленный кусочек пленки.

— Ничего не понимаю! — всплеснула руками Галка. — Я же помню, Павлуша когда-то смотрел слайды!

Мы сидели молча, разочарованные и озадаченные.

— Послушай, а ведь это слайдоскоп, а не диапроектор! — сказала вдруг Галка — Вот дурынды! Нам же диапроектор нужен!

— А у тебя есть? — с надеждой спросила я.

— У нас в Греции все есть!

Диапроектор, большое, допотопное сооружение, был найден все там же, на антресолях.

— Это еще мой папа когда-то своими руками сделал! — похвасталась Галка, сдувая с него пыль.

Молча, сосредоточенно мы вставили пленку, и Галка, сказав: «С богом!», включила агрегат. Увидев увеличенное во всю стену, четкое изображение ставшего почти родным толстого семейства, мы с радостным визгом бросились друг дружке в объятия.

— Резкость какова, а? — восхищалась Галка. — Смотри, номер как на ладони! Бери карандаш и пиши, диктую! — Она подождала, пока я, порывшись в сумочке, достала ручку. — Записала? Повтори!

Я послушно повторила.

— Считай, убийца у нас в кармане.

— Еще неизвестно. А как мы его найдем?

— Что-нибудь придумаем! У тебя в ГАИ знакомые есть?

— Вообще-то есть, но…

— Что?

— А как я ему объясню, зачем мне это нужно?

— Ну, человека ищешь, мало ли… Стоп, у меня идея! Как это я сразу не подумала!

— Какая идея?

— Пока секрет! Адрес и биографические данные преступника беру на себя.

— Слушай, а если это вовсе не машина?

— Как это — не машина? А что?

— Это может быть что угодно! Любой человек на улице, и, может, даже выглядывающий в окно.

— Ну, вот, всегда ты все испортишь, Катюха! Не надо быть таким пессимистом. Сейчас разберемся. Так, пошли по новой. Смотри. Кто у нас тут есть? Толстяков оставляем на десерт. Голову даю на отсечение, они ни при чем. Нормальные люди. Подозреваемым номер один назначаем автомобиль. Согласна? — Галка раскраснелась, глаза ее горели, ей было очень интересно. — Вполне вероятно, что это тот самый, который сбил Алину.

— Ну… ладно, допустим, — сказала я с сомнением.

— Идем дальше. Я вижу здесь более или менее отчетливо троих — старика в панаме, подростка с собакой, бабушку с детской коляской. Кого выбираем вторым номером?

— Никого.

— Согласна! Вот еще двое, вид сзади. По-моему, бесперспективно. Если это один из них, мы его никогда не найдем. Спина у всех одинаковая. Кто за то, чтоб оставить их в покое и искать дальше? Голосуем!

— Согласна.

— Так, теперь ищем преступное лицо в окне. Тут всего один дом, справа, а слева — парк.

В течение нескольких минут мы, затаив дыхание, не просто рассматривали знакомую картинку, а изучали каждую малейшую деталь.

— Убей, не вижу ничего подозрительного, а ты?

— Я тоже.

— Катюха, поверь моему жизненному опыту, это — иномарка. Я уверена! Ну, почти… Давай начнем действовать, а там посмотрим. Главное — ввязаться.

— А как мы его все-таки вычислим?

— Преступника я беру на себя. Давай еще пивка, а? За успех!

Мы чокнулись и выпили.

— Шикарное пиво! — сказала Галка, утираясь рукой. — Рыбку бери, вот этот кусочек, смотри какой хорошенький!

— А как ты его найдешь? Я не согласна! А вдруг он тебя раньше вычислит? Это же опасно. Если это он, конечно…

— Что я, совсем? — Галка всплеснула руками. — Да я к нему близко не подойду. Ты же меня знаешь!

— Потому и боюсь!

— Не бойся! Брать преступника будем вместе.

Мы взяли еще по кусочку хрустящей рыбы.

— Остыла совсем, надо бы подогреть, — сказала Галка, просто так, ни к кому не обращаясь.

— Так еще лучше, — ответила я.

Она достала из холодильника еще две банки пива, и праздник продолжался. Наконец я взглянула на часы и схватилась за голову:

— Ой, мне нужно бежать!

— К Гавриленке? — спросила Галка, и мы захохотали.

Давно у меня не было так легко на душе.

— Катюх, ты мне позвони вечером, слышишь? — говорила Галка, помогая мне одеться. — Или нет, я сама! Как только узнаю, сразу отзвонюсь!

— Ага, жду!

Окружающий мир слегка покачивался, многочисленные предметы в Галкиной прихожей уже не казались старым хламом, а выглядели вполне симпатично и таинственно, как на чердаке у доброй волшебницы.

— Галка, ты добрая волшебница!

— Знаю! Только не добрая, а злая. Запросто могу превратить тебя в… мышь.

— Не хочу в мышь! Хочу в принцессу!

Мы расцеловались на прощание. Я направилась к лифту, а Галка, стоя в дверях, в любимой позе — руки в боки, смотрела мне вслед. Золотые турецкие шлепанцы сияли в полумраке коридора…

Галка позвонила в одиннадцать вечера и возбужденно закричала:

— Катюха, это не иномарка!

— Почему?

— Иномарки больше нет! В июле прошлого года она попала в аварию. Разбилась вдребезги. Хозяин, какой-то тип с грузинской фамилией, погиб. Так что, если это он — Елена бы знала. По нашей версии, она была знакома с убийцей. Или подозревала.

— Откуда тебе это известно?

— Это не телефонный разговор, — сказала Галка важно.

— А источник надежный?

— Надежнее не бывает! — Галка, некоторое время боровшаяся с желанием выложить все про надежный источник, наконец решилась: — Преподаватель Павлуши из политеха, Василий Петрович. Гениальный мужик! Единственный в своем роде. Окончил три института, знает десять иностранных языков, был три раза женат — все успел. И пятеро детей. Лучший программист в городе.

— Ну, раз пять, тогда, конечно, — съехидничала я.

— Да, лучший. Всем пишет программы. И прилично за это огребает, между прочим!

— Кому, например?

— ГАИ, например. Напишет программу и отдаст, а оригинал когда уничтожит, а когда и забудет. Это мне Павлуша рассказал.

— И он тебе вот так запросто и выдал программу ГАИ?

— А что? ГАИ — не разведка. Подумаешь, государственная тайна! Зато теперь мы наверняка знаем, что это не иномарка. Так что следующий этап поиска — твоя актриса Диана. Катюш, у него мастерская, не поверишь! Четыре или пять компьютеров, полно книг, компактов, детали всякие. Он сказал, что запросто может меня научить работать на компьютере. Дал две книги для «чайников».

— И ты будешь учиться?

— А что? Я знаешь какая способная. Павлик весь в меня. Только денег на компьютер пока нет. Катюха, у него есть один, голос различает! Представляешь? — Галка никак не могла успокоиться. — И разговаривает! Ты не поверишь!

— Как разговаривает?

— Очень просто. Ты печатаешь на экране, а он читает! Я сначала тоже не поверила, а Василий Петрович говорит, напечатай что-нибудь. Я и напечатала. А компьютер прочитал.

— А что ты напечатала?

— «Привет, Галочка!» и «Веник, пошел на фиг!» — Галка захлебывается от восторга.

— И он прочитал?

— Прочитал! Таким низким голосом, как у робота! С акцентом, правда! По слогам: «При-вет Га-лоч-ка Ве-ник и-ди на фиг»! Вот этого я никак не пойму!

— Почему «на фиг»?

— Нет, вообще. Компьютер вроде японский, ему клиент привез. Как же он может читать по-русски?

— А ты печатала на русском?

— Ну! Василий Петрович вставил фонты с кириллицей, — Галка старательно произносит незнакомое слово, — и теперь можно! И на английском, представляешь? На любом языке!

Она еще долго рассказывала про математического и компьютерного гения Василия Петровича, его гениальных детей, жен и студентов.

Потом мы обсудили план действий и решили начать с сестры Елены, Алины, погибшей в автомобильной катастрофе полтора года назад. Я застонала, подумав, что мне придется снова звонить Ситникову…

— Ты чего? — испугалась Галка.

— Да так, вспомнила… одного типа.

— Пристает?

— Пристает? — Я расхохоталась. — Это я к нему пристаю!

— Темнишь, Катюха! Ох, чует мое сердце…

— Не выдумляй! Этот тип — последний человек на земле… — Я запнулась. — Это Ситников. Не хочу о нем. Давай лучше о Павлуше и Ритке… 

Дирекция компании «Продимпортснаб» (просто и непритязательно!), где трудилась Алина до самой своей нелепой смерти в мае прошлоо года, находилась в трехэтажном доме по проспекту Мира, 23.

Я пришла за десять минут до назначенной встречи. Секретарша, серьезная, не первой молодости дама, настоящая секретарша, а не персонаж из анекдота, предложила мне сесть. И улыбнулась. Профессионально, безлико, но все равно приятно. А я задумалась, пытаясь представить себе начальника Алины, крутого бизнесмена Игоря Петровича Огородникова, и повторяя про себя первую фразу.

— Игорь Петрович ждет вас, — прервала мои раздумья секретарша, открывая дверь в кабинет начальника.

Мужчина, поднявшийся навстречу, понравился мне сразу. Лет за пятьдесят, среднего роста, с энергичным лицом человека, умеющего командовать и принимать решения, с патрицианскими мешочками под глазами, говорившими об умении брать от жизни все, что нравится, а не только то, что она готова дать. Оценивающий, «мужской», взгляд, в котором читалось приятное удивление, и обаятельная улыбка в придачу.

Я протянула руку. Его ответное пожатие было крепким, рука теплой.

— Рад, очень рад, ваш визит — приятная неожиданность, — сказал он, с сожалением выпуская мою руку. — Екатерина Васильевна (запомнил!), давайте без церемоний, по-домашнему. Вот сюда, здесь удобнее. — Он указал на низкий кофейный столик и два кресла. Нажал клавишу на селекторе: — Лидия Антоновна, будьте добры, сделайте нам кофе. — Спохватившись, вопросительно взглянул на меня: — Или чай?

— Кофе, пожалуйста.

Игорь Петрович с удовольствием меня рассматривал. Глаза заблестели, в голосе появились вибрирующие виолончельные интонации. («Охмуряет!» — сказала бы опытная Галка). Но странное дело, я не испытывала ни малейшей неловкости — этот человек располагал к себе. Не то что этот тип… Ситников.

— Коньячку к кофе, чуть-чуть, а? — предложил он, когда секретарша принесла чашки с кофе, сливки, сухарики и сахар.

«Интересно, он всех так принимает? Или только женщин? — подумала я. — С какой стати?»

А Игорь Петрович между тем, как хлебосольный хозяин, наливал коньяк из черной пузатой бутылки в крошечные серебряные рюмочки-конусы, пододвигал поближе вазочку с сухариками.

— Ну, за встречу! — скомандовал он, слегка коснулся своей рюмкой моей. — Ну, как коньячок? Правда, хорош?

— Замечательный, — соврала я для пользы дела. Вина нравились мне гораздо больше.

— Ну вот, а теперь — кофе, и сухарик возьмите, — продолжал гостеприимный хозяин.

Я испытующе поглядывала на директора Алины и, как опытный сыщик, пыталась определить его психотип. Воистину, для великих людей не существует мелочей. Приветлив, коммуникабелен, щедр. Несомненно, любит гостей и застолья. Умеет командовать. Лидерство его принимается безоговорочно, его уважают за умение разобраться в ситуации, принять нужное решение, без лишних слов и обидных разборок. Его выговоры провинившимся, даже самые резкие, не унижают. Незлопамятен, отходчив, даже добродушен, но добродушие его — добродушие тигра. Славный зверь, а погладить страшно.

— Итак, Екатерина Васильевна, чем могу быть полезен? — Игорь Петрович смотрел на меня, улыбаясь. — Как я понял из нашего телефонного разговора, вы представляете частное детективное бюро. Никогда не видел живого детектива.

— Спасибо большое, Игорь Петрович, что нашли время. Могу себе представить, как вы заняты.

— Ну разве можно отказать хорошенькой женщине?

— По телефону можно.

Он рассмеялся.

— Ну уж нет, кто же откажется от такой встречи! Вы меня заинтриговали. Второй день думаю, зачем я понадобился частному детективу. Перебрал всю свою биографию…

Я не стала объяснять, что я не детектив. В криминальных романах меня всегда поражает легкость, с которой сыщики врут, блефуют, провоцируют, играют с подозреваемым как кот с мышью. Мне, правда, соврать пока еще трудно, но промолчала я сейчас вполне непринужденно.

— Я хочу поговорить с вами о вашей бывшей сотруднице Алине Горностай. — Алина не взяла фамилию мужа, оставила девичью. Это признание я вырвала у Ситникова, который, по-моему, начал меня избегать.

— Об Алине? — удивился он, разглядывая меня. — Алина, — повторил он еще раз, словно пробуя имя на вкус. — Да, была такая… А могу я спросить, чем вызван ваш интерес?

— Дело в том, что сестра Алины покончила с собой, не оставив ни письма, ни записки. Разумных объяснений этому нет. После смерти сестры она была в депрессии. Пока это единственная причина, которую рассматривает следствие. Я не могу открыть вам всего (интересы следствия, видите ли… ах ты, лгунья!), но возникла необходимость вернуться к событиям, связанным со смертью Алины.

— Если я правильно вас понял, вы — частный детектив. Какое отношение вы имеете к официальному расследованию?

— К нам обратился за помощью муж Елены, Александр Павлович Ситников.

Каспар охнул от подобного нахальства.

— Ситникова знаю. Толковый парень. Я не знал, что его жена… умерла. И он хочет разобраться сам… с вашей помощью?

— Да. Поэтому я здесь. Я хочу знать, что за человек была Алина. Елена очень переживала гибель сестры, возможно, это явилось причиной… Не знаю. А, кроме того, не исключена возможность, что эти две смерти взаимосвязаны…

— Ладно, — перебил Игорь Петрович, — не умеете вы врать убедительно, Екатерина Васильевна. Не знаю, зачем вам все это нужно, ведь велось следствие… ну, да ладно. Буду с вами честен и откровенен. Хотя о мертвых, как вы сами знаете… Да, Алина Владимировна работала у меня около полугода, насколько я помню. До своей нелепой гибели. Взял я ее к нам юрисконсультом по просьбе старинного приятеля и держал на работе именно по этой причине. Иначе уволил бы сразу после испытательного срока, через три недели, так как чувствовал, что мы с ней не сработаемся. А может, и надо было. Почему, спросите вы. — Он сделал паузу. — Дело в том, что Алина была невероятно трудным в общении человеком. Где была Алина — там были конфликты. До прихода к нам она сменила пять или шесть мест работы. Ее беда была в том, что она была идеалисткой. Не в бытовом, расхожем смысле слова, знаете, когда мы говорим о какой-нибудь дамочке, что она «ну, такая идеалистка, такая идеалистка, совсем жизни не знает, все ее обманывают, а она в облаках витает», — пропищал он, явно копируя кого-то смешно и, наверно, очень похоже. — Она была идеалисткой самой опасной разновидности — активной, воинствующей: она все знает сама, истина доступна только ей, все должны поступать так, как она считает нужным. Если окружающий мир сопротивляется — вперед на баррикады! Война! Убежденность в собственной правоте плюс умение подвести юридическую базу делали ее практически неуязвимой. Понятия целесообразности исключались начисто. Она лезла в драку из-за любой мелочи, которую возводила в ранг принципа.

Вы же понимаете, Екатерина Васильевна, что современный цивилизованный человек знает цену ра-зумному компромиссу. Или должен знать, иначе не выжить. Существует также понятие дипломатии. Нужно не лупить друг друга палкой по голове, как дикари, а спокойно обсудить проблему, прийти к консенсусу, как делают нормальные люди во всем мире. Мы ведь торгуем… — Он усмехнулся. — Вот уж не думал, что придется на старости лет менять профессию, я ведь историк по образованию, лекции читал студентам, книги писал… — Ностальгические нотки прозвучали в его голосе. — Все осталось там, в другой жизни. В наше время было принято презирать торгашей. Но ничего не поделаешь — времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Да, так вот, мы торгуем, а в торговле, как вам известно, не обманешь — не продашь. Грубо, скажете вы? Согласен, грубо. Грубо, но верно. Товар всякий бывает — то подпорченный, то по срокам хранения не проходит, да мало ли… Санэпидемстанция тоже жить хочет, там хорошо знакомы с понятием ра-зумного компромисса. Ведь не яд же продаем, право.

Игорь Петрович увлекся — хорошо поставленный голос, продуманные паузы, выдержанные интонации говорили о том, что он был незаурядным оратором. Может, ему казалось, что он снова на лекции по истории, как в старые добрые времена, а аудитория — молодые юноши и девушки — внимательно слушает, готовая поймать на слове, задать каверзный вопрос, вцепиться в горло. Я представила себе, как он их… провоцирует, а потом с удовольствием отбивается, поддразнивает и подтрунивает. Играет, как старый, умудренный жизнью пес играет со щенками. То лапой ударит, то куснет, то зарычит понарошку. В институте, я уверена, он слыл за либерала и вольнодумца. А студенты готовы были за ним в огонь и воду. Да, славные были времена…

— Алина устроила мне Варфоломеевскую ночь уже через месяц после начала работы — из-за партии сухого молока из Германии, — продолжал Игорь Петрович, — шестнадцать тонн, не шутка. Купили по случаю, по смешной цене, прямо с таможни, где оно пролежало под арестом несколько месяцев. На момент ареста — что-то там было не в порядке с бумагами — оно было уже просрочено чуть ли не на год. Ну, мы могли бы сбыть его малыми партиями где-нибудь на окраине города, перефасовав в другую упаковку, указав другие сроки реализации. Вы, наверно, осуждаете меня, — Игорь Петрович с улыбкой взглянул на меня, — думаете, вот до чего доходит капитал в погоне за прибылью, как когда-то писали классики. Но, во-первых, что такое срок реализации? Понятие довольно условное. Если, допустим, он истекает тридцать первого декабря, то это вовсе не значит, что первого января продукт не годен к употреблению. Годен! Тем более весь свой товар мы пропускаем через качественный контроль, чем черт не шутит! Заключение по нашему молоку было положительным — к реализации пригодно. И не знали бы мы горя, не вмешайся Алина. «Закон есть закон» — dura lex, sed lex, — она на страже закона, она не допустит, и пошло-поехало! Короче говоря, устроила скандал — ах, народу продаются испорченные продукты! Ах, эти жулики-бизнесмены! И статью в газету тиснула! Могу показать, если интересно. Борец за правду, не побоялась выступить против собственного директора-жулика! — Игорь Петрович потянулся за бутылкой: — По чуть-чуть! — Плеснул мне и себе. — За Алину! Хоть упряма была, глупа, но личность. Личность! Чокаться нельзя.

Мы выпили.

— Ну, думаю, продавать это молоко я не буду, себе дороже. Звоню своей старинной знакомой, заведующей сиротским приютом, знаете, замечательная женщина, подвижница, еще одна идеалистка, но с другим знаком, объясняю ситуацию, честь честью, так, мол, и так, могу подарить вашим подопечным сухое молоко, слегка просроченное. Она чуть не плачет от радости, но долг превыше всего. Я пришлю к вам знакомого санврача, пусть проверит качество продукта, говорит. — Он достает сигарету: — Вы позволите? — Щелкает зажигалкой — трепетный огонь освещает резкие морщины и седые виски, — и продолжает: — Так эта ненормальная, извините бога ради, узнала об этом от своего дружка, был здесь у нас такой, ничтожество и сволочь порядочная, позвонила моей приятельнице, обвинила ее чуть ли не в убийстве детей, садизме, пригрозила судом, позором, одним словом, перепугала до смерти. Та бросилась ко мне, я ее успокоил как мог. Тут же собрал коллектив, говорю, так мол и так, слухи всякие нелепые ходят насчет партии сухого молока из Германии. Хочу сообщить вам, что молоко это по причине непригодности к реализации мы продаем областной пушной ферме, норок кормить. И выдал им чуть ли не часовую лекцию о разведении этого ценного пушного зверька — о рационе, который включает сорок три ингредиента, о витаминах, без которых им не выжить, о том, как они размножаются, и т. д. У меня там друг директором, тоже из бывшей красной профессуры. Так он ни о чем, кроме норок, говорить не может. Ну, и я понахватался. Под конец спрашиваю: «Будут возражения? Бумаги — в красной, «приказной» папке, на обычном месте. Желающие могут ознакомиться». Вот так, «демократия в действии» называется». — Он рассмеялся.

— Так и скормили все молоко норкам?

— Разумеется. Я же публично объявил.

Он достал новую сигарету, посмотрел на меня — я кивнула, — закурил. Он взглянул мне в глаза… так по-мужски, что я невольно вспыхнула и улыбнулась в ответ, хотя история с молоком была… как бы это помягче — сомнительной! Магазины забиты импортной просроченной дрянью… Но было в Игоре Петровиче столько обаяния, а кроме того, бывший профессор… Неужели все они — жулики и рвачи?

— Ладно, признаюсь. Я им подарил… — не продал, а подарил! — полтонны, а они на радостях заверили, что якобы не полтонны, а все шестнадцать. — Игорь Петрович открывал свои секреты непринужденно и легко, словно посмеивался над собой.

— А молоко продали? — против желания, в моем голосе прозвучало осуждение.

— А как же, продали, конечно. Вернее, загнали. Главное, сорвать куш, знаете ли, а там хоть трава не расти. Вот такие они нехорошие, Екатерина Васильевна, эти современные бизнесмены! — Насладившись моим замешательством, он сказал: — Нет, не продали. Подарили тому же детскому дому. Еще кое-что добавили. Тихо, по-партизански. Не лишать же детей питания из-за вздорной бабы! Еще не родилась та женщина, Екатерина Васильевна, которая заставит меня свернуть с дороги! А кроме того, существует такая вещь, как доброе имя, и то, что это не пустой звук, особенно понимаешь в моем возрасте. — Он замолчал. Помешал ложечкой остывший кофе. Снова улыбнулся, взглянув на меня.

— А что было потом?

— Потом не было ничего. Алина осталась у меня, но я решил уволить ее при первом удобном случае. Видите, я с вами абсолютно откровенен. Знаете, — Игорь Петрович доверительно нагнулся ко мне, — жизнь сегодня кует преступников. На каждом, кто не лежит на печи, а занят делом, висит криминал: уклонение от уплаты налогов, двойная бухгалтерия, зарплата в конвертах. Не получается пока в белых перчатках. Ни в коммерции, ни в политике. Нигде, к сожалению.

— И конфликтов больше не было?

— Конфликтов больше не было. Алину незаметно оттерли от дела. У меня до нее был юрист, прекрасный специалист, умница, к сожалению, ушел на более перспективное место, так он, по старой памяти, не отказывался помочь. Так что, милая моя Екатерина Васильевна, оснований желать ее смерти у меня, как сами видите…

— И в мыслях не было… — пробормотала я.

— Ну, не было так не было. Мне нравится ваше лицо, на редкость выразительное в наше неискреннее время. По нему можно читать как в открытой книге.

Я вспыхнула. Ну, не наказание? И бабуля тоже говорит:

— Катюха, да что ж такая простая у нас уродилась? Ты рот-то закрой да подумай сперва, а потом говори.

— А как она погибла?

— Ее сбила машина. Деталей не знаю.

«Не верю!» — подумала я. «Погибает конфликтный юрисконсульт, который мешает жить, а директор предприятия не интересуется деталями? Да его должны были по допросам затаскать… Не верю!»

— Тут у нас работали люди из прокуратуры. — Он словно подслушал мои мысли. — Копали, искали, газету припомнили с разоблачительной статьей. Удивлялись очень, почему я ее не уволил…

— А почему вы ее не уволили?

— Почему? — Он задумался. — Да черт его знает почему! С одной стороны, дура она, конечно, была, а с другой — вроде жалость какую-то чувствовал, знаете, как к юродивому или ребенку, и, пожалуй, уважение. Да, да, уважение. Ведь не щадила живота своего. И даже любопытно было, что еще выкинет. Принципы, идеи… Сейчас таких, как она, все меньше. Да что там меньше… Совсем не осталось. Вымерли как тип, как мамонты, к сожалению. Как ни крути, а люди эти — совесть общества, бесстрашны, прямодушны. Для себя им ничего не нужно, все для человечества стараются. Дай им волю, пожар всемирной революции раздуют, не дай бог, а без них тоже чего-то не хватает. Нельзя без них. Вот так, Екатерина Васильевна. Еще вопросы будут?

Я восприняла его слова как приглашение освободить помещение.

— Спасибо, Игорь Петрович. — Я поднялась, протянула ему руку. — Вы мне очень помогли. Если что-нибудь вспомните — позвоните, телефон мой у вас есть.

— С удовольствием! — Игорь Петрович тоже встал. — Позвоню, но тогда давайте о чем-нибудь другом поговорим, ладно?

Он сжал мою ладонь чуть сильнее, как бы с намеком, заглянул в глаза, улыбнулся. Черт! Ну и улыбка! Это же… с ума сойти, что за улыбка! Я почувствовала, что снова краснею, как деревенская барышня.

— А кстати, что случилось с ее сестрой? — вдруг спросил он. — Вы сказали — самоубийство?

— Пока неизвестно. А вы ее знали?

— Не довелось. Сашу Ситникова знаю хорошо. Надо будет позвонить, выразить соболезнование. Да… жена умерла, почему — никто не знает, и муж, разумеется, главный подозреваемый? Ладно, не отвечайте. У вас на редкость выразительное лицо. Впрочем, я, кажется, уже говорил. Я перестал читать детективы еще в школе, а сейчас — и все остальное, но, как я себе представляю, сыщик должен быть этаким мрачным типом с непроницаемой физиономией, большими ногами и хроническим насморком по причине постоянного сидения в кустах с биноклем. А тут вы… такая непохожая на сыщика. И на женщину-следователя вы тоже не похожи — знавал я одну такую. А может, это все камуфляж — искренность, неумение солгать? Даже то, что вы постоянно краснеете… (Я побагровела!) А на самом деле вы о-го-го! — Игорь Петрович ласково и насмешливо смотрел на меня выпуклыми, темными, скрывающимися за тонированными стеклами очков, глазами. — Не обижайтесь, ради бога, Екатерина Васильевна! Вы напомнили мне моих студентов.

«Студентка… причем далеко не отличница», — подумала я.

— Игорь Петрович, я могу поговорить с вашими сотрудниками?

— Люди у меня, как правило, в рабочее время заняты. — В голосе его появилась жесткость. — Можете задать свои вопросы моему секретарю, Лидии Антоновне. Она информирована, как никто другой.

«И предана шефу», — подумала я.

Игорь Петрович проводил меня до порога, открыл дверь и сказал, обращаясь к секретарше:

— Лидия Антоновна, если у вас нет ничего срочного, поговорите, пожалуйста, с нашей гостьей. До свидания, Екатерина Васильевна, рад был познакомиться. Звоните, поможем чем сможем.

Лидия Антоновна смотрела на меня, выжидающе улыбаясь. Это была приятная дама лет пятидесяти с небольшим, с короткими черными, с сильной проседью волосами и серыми глазами на слегка увядшем, нежно-фарфоровом лице. Плюс бледно-розовая губная помада. Белая шелковая блузка и узкая черная юбка. Высокие каблуки. Нитка жемчуга. Ничего лишнего, все очень элегантно.

— Садитесь, пожалуйста. Я вас слушаю.

— Лидия Антоновна, — начала я, — меня интересует одна ваша сотрудница, бывшая сотрудница.

— Да? — В глазах секретарши мелькнуло настороженное любопытство. — Кто же?

— Алина Владимировна Горностай. Помните такую?

— Алину? — Лидия Антоновна не пыталась скрыть удивления. — Помню, конечно, помню! Как не помнить? Такая трагическая, нелепая гибель. Молодая, красивая…

— Пожалуйста, расскажите мне о ней. Какая она была?

— Какая? — Она вздохнула. — Знаете, она была из тех славянок, в ком не перебродила до конца кровь какой-нибудь цыганской или татарской прабабки — темпераментная, стремительная, смуглая… О таких говорят — во всякой одежде красива, во всякой работе ловка!

Лидия Антоновна была романтиком. Не такой уж редкий случай среди женщин, проживших жизнь в одиночестве. Некоторые, правда, становятся человеконенавистницами. Она же была доброжелательна и сентиментальна. Увидев рекламу нового фильма о любви, она тут же звонила приятельнице, и они отправлялись в кинотеатр сопереживать злоключениям очередной золушки. После кино, наплакавшись всласть, они шли в любимое кафе есть мороженое и говорили, говорили, говорили… Сначала о фильме, потом переходили на знакомых, сослуживцев, одним словом, обо всем на свете. Она была славной женщиной и жизнь вела простую и спокойную. Когда-то, совсем молоденькой девушкой, она вышла замуж. Муж был геологом и погиб в тайге. Она и узнать-то его толком не успела.

Лидия Антоновна была самодостаточна, создав собственный уютный мирок, наполненный сентиментальными романами, фильмами о любви, серо-голубыми африканскими фиалками, звонками приятельницам и рецептами печений. Раз или два случались в ее жизни женихи, уже после смерти мужа, и она всерьез задумывалась о замужестве, но дальше раздумий дело не шло. На вопрос «иметь или не иметь», как в той старой песенке, она отвела однозначно: «Не иметь!» Ни тети, ни семьи, ни собаки! Если бы ей пришлось определить свою жизненную философию, ей бы хватило трех слов: «Жизнь — это радость!» Она не считала себя обделенной, и все в жизни ее радовало. Радовал дождь, лес, закатное солнце, утренний кофе, шоколадные конфеты, кружевное белье. Что может быть лучше, чем интересный фильм по телевизору, а ты сидишь на тахте с ногами, а рядом — коробочка с шоколадом?

Судьба была благосклонна к ней, никогда не предложив жестокого выбора между добром и злом, честностью и бесчестием или предательством. Ей везло с начальниками. Ее уважали и ценили за трудолюбие, спокойный нрав и надежность.

— Знаете что… — Лидия Антоновна улыбнулась, — если у вас есть время, мы могли бы пообедать вместе, у меня перерыв через… — она взглянула на изящные часики на запястье, — семнадцать минут. Тут рядом есть совершенно очаровательное кафе, мы часто там обедаем. Хотите?

— Хочу, конечно, хочу! — обрадовалась я. — Спасибо вам.

— Не за что. Можете пока посидеть здесь, — предложила Лидия Антоновна.

— Я, пожалуй, подожду вас на улице, день прекрасный. Я не прощаюсь.

…Через тридцать минут мы сидели в маленьком кафе со смешным названием «Семеро с ложкой», убранном в народном стиле — расписные блюда на стенах и самовары на полках.

— Рекомендую вареники с капустой и грибами, — сказала Лидия Антоновна, — лучших вареников я в своей жизни не ела.

Вареники были поджарены до золотисто-коричневой корочки и восхитительно пахли. К ним подали две мисочки — со сметаной и яблочным пюре. Я почувствовала, что проголодалась.

— Спасибо вам, Лидия Антоновна, вы замечательно придумали. А то я бы наверняка забыла пообедать.

— А вот это напрасно, — огорчилась Лидия Антоновна, — лучше пропустить ужин, но не обед. И необходимо погулять после обеда, хоть немного.

— Лидия Антоновна, а вы знали Алину раньше, до того, как она пришла к вам на фирму? — Я взяла быка за рога.

— Не знала, но мы с ней очень подружились. Алина была незаурядной женщиной — красивой, умной, с сильным характером, который почему-то принято считать мужским, хотя где они, эти мужчины с мужским характером? Товарища в беде ни за что бы не бросила! — Лидия Антоновна вздохнула. — Как несправедливо устроена жизнь! Ей бы жить да жить, а вот, поди ж ты, нет ее больше. Просто не верится. — Она замолчала, печально покивала. — Знаете, она бывала у меня дома, я угощала ее кофе и миндальным печеньем, она его очень любила… Она рассказывала мне о своей жизни. Она очень хотела детей, но… она не была счастлива в семейной жизни, может, потому и детей не было. А может, наоборот, была несчастлива, потому что их не было. Она никогда не жаловалась, гордость не позволяла, но ведь одна женщина всегда поймет другую, правда? Я видела ее мужа всего один раз, но и этого было вполне достаточно. Она как-то привела его к нам на вечер, на Новый год, кажется. Внешне ничего, представительный, но какой-то вялый, замороженный, весь вечер просидел молча, только зыркал исподлобья. Мы все решили, что он ей не пара. Она была намного интереснее, образованнее. И я думаю, она его не любила. — Голос Лидии Антоновны понижается до шепота. — Может, и детей не было, потому что не любила. Она даже его фамилию не взяла, оставила свою. А потом этот дурацкий конфликт из-за сухого молока… Она очень переживала. Наш Игорь Петрович — прекрасный человек, но иногда бывает крут. Мы все думали, что он ее уволит. И Савика, Савелия Константиновича, нашего бухгалтера, вместе с ней.

— А при чем здесь ваш бухгалтер? — Я насторожилась — «сделала стойку», как дядюшкин курцхар при виде соседских кур, за неимением уток.

— Ну, как же, — глаза Лидии Антоновны сияли мягким растроганным блеском, — у них же любовь была… как в кино. Алина мне сама рассказала. Но я и так все знала. Все знали. Да они ничего и не скрывали. То есть, конечно, Алиночка не скрывала, говорила: «Любовь — это святое, это самое большое чудо на свете, горе тем, кто разлучит влюбленных…» Савик, правда, стеснялся. Ну, да он всегда глазки прятал… Ничего особенного, такой незаметный человечек, совсем не герой, но вот поди ж ты, рассмотрела она в нем что-то. Говорила мне: «Он такой нежный, добрый, доверчивый, как ребенок». — Голос Лидии Антоновны приобретает мечтательные интонации. — Почему именно он, а не более подходящий ей сильный и мужественный человек? Любовь слепа, да и слава богу, а то род человеческий повывелся бы. Встречались они где-то там, подальше от людских глаз, бродили, смотрели на звезды.

«Ах, он знает названия звезд!», «Ах, он пишет стихи!». А кто их не пишет сейчас? Правда, я никогда бы не подумала, что Савик сочиняет стихи. «Ах, он такой беззащитный!». И, разумеется, готова была за Савика в огонь и в воду, — голос Лидии Антоновны журчит как ручеек, и, к своему ужасу, я чувствую, что меня начинает клонить в сон. Не надо было налегать на вареники!

— «Ах, его дома не понимают!», «Жена его простая женщина, она ему не пара!». Видела я его жену. Действительно, простовата, но, по-моему, ему в самый раз — здоровая, ядреная тетка из предместья, необразованная, хваткая, лавочный бизнес у нее, торгует всякой мелочовкой. А Савелий Константинович по природе своей человек мягкий, несмелый. Он за ней как за каменной стеной. Правда, как-то раз он пришел с большим синяком под глазом, и все еще смеялись, что его жена поколотила. О том, что у них с Алиной роман, знали все. Их постоянно видели вместе, причем Алина нисколько не стеснялась, а наоборот, как будто даже гордилась, всегда веселая была, смеялась. Бывало, что-то ему рассказывает, а он, как зайчик, от страха ушки прижимает, по сторонам не смотрит, боится. И все гадали, чем дело кончится: уведет она его у жены или нет? Знаете, я иногда думаю, что Алина придумала эту любовь не только для себя, но и для него тоже, сам бы он не посмел. — Лидия Антоновна, улыбаясь, смотрит на меня. — И я ее очень понимала — ей так хотелось любить и быть любимой. Я как-то очень деликатно намекнула, что Савик ей не пара, но она твердо сказала, что ее жизнь — это ее жизнь, и она проживет ее без советов всяких доброжелателей… И перестала ходить ко мне. — В голосе Лидии Антоновны слышится обида. — Знаете, эти отношения не могли кончиться добром. Так и случилось. В один прекрасный день жена Савика закатила ей скандал прямо у нас в вестибюле, в самом конце рабочего дня, на глазах у всех сотрудников. Все высыпали в коридор, а той того только и надо. Орала, что Алина — падшая женщина, слова она, конечно, другие употребляла, разрушает семью, оставляет детей сиротами. У них взрослые сын и дочь, торгуют по ларькам. Возбудилась, визжит, кровь из носа пошла… Одним словом, убивают ее, караул, спасите, люди добрые! Савик в это время где-то прятался, а Алина стояла, как Орлеанская дева, бледная, с презрительным выражением лица, и только повторяла как автомат: «Я вам не сделала ничего плохого, уходите!» — Ужас! Сцена как из греческой трагедии — две женщины, одна — фурия, другая — холодна как лед, и насмерть перепуганный мужчина — яблоко раздора! И любопытная публика, хихиканье — не каждый ведь день такое увидишь. Потом бедный Савелий Константинович собрался с силами, вышел откуда-то и к жене: «Машенька, Машенька, я прошу тебя, не надо, люди ведь, пошли домой, дома поговорим!» А Машенька как рявкнет: «Молчи, подонок! Я людей не боюсь! Пусть все знают, с кем ты связался!» Ну, разумеется, все это другими словами. И снова крик, визг, чуть ли не врукопашную рвется! Я Алину увела почти силой. Она была как в столбняке, белая, губы трясутся, сказать ничего не может, зубы стучат о край стакана… Пришла в себя и говорит: «А все равно, любовь победит! Мы будем вместе!»

А я подумала, что теперь Савик к Алине на пушечный выстрел не подойдет, зайчонок наш, и крест будет нести она одна. — Лидия Антоновна замолчала и задумалась. — Сильной женщине трудно найти достойного мужчину, вот она и она придумывает себе любовь. И с мужем у нее, видимо, так было, и с этим тоже. А где ж сильного-то взять? Алиночка достойнейшим человеком была, красивая, честная душа, но, если откровенно, с ней трудно было… — Лидия Антоновна достала из сумочки носовой платочек, промокнула глаза. — Безумно жаль ее, ни муж, ни Савик не были ее героями…

— А потом что было?

— Да ничего! Савик исчез. Алина, если и страдала, то виду не подавала. Ходила с высоко поднятой головой. Глаз не прятала. Игорь Петрович отправил ее в командировку на несколько недель. Он хоть и сухарь, но мне кажется, сочувствовал ей и даже симпатизировал. Ну, уехала она, а тут конец зимы, солнце, весна, новая жизнь… Вернулась она на работу в начале апреля, красивая, нарядная, в белом пальто — она белое любила, веселая, смеется… Ну, думаю, — Лидия Антоновна глубоко вздыхает, прикладывает ладошки к щекам, — пронесло.

— А Савик?

— Он после того случая на работе больше не появился. Его мадам принесла заявление об уходе. И все. А через шесть недель Алиночки не стало. Десятого мая. И знаете, мне кажется, она чувствовала что-то. У нас первого был вечер — мы тут все праздники отмечаем, и церковные, и старые, советские — и ее попросили спеть. У нее был замечательный голос, сильный, глубокий, жаль, что она никогда не училась… Она спела романс «Не уходи, побудь со мною». Спела с таким чувством, с такой тоской, что женщины наши даже прослезились. — Лидия Антоновна, не стесняясь, плачет, вытирая глаза скомканным мокрым носовым платочком. — Ну, а потом, одиннадцатого мая, нам звонят на работу и сообщают, что вечером десятого ее сбила машина, где-то около дома… Было следствие, припомнили историю с сухим молоком, ходили к нам примерно с месяц, спрашивали, искали, да тем дело и кончилось. Машину, что ее сбила, так и не нашли. Я до сих пор успокоиться не могу! — Лидия Антоновна всхлипывает. — Она была необыкновенная! Таких, как она, больше нет! Хотя ее многие не любили и считали, что она у нас все равно не задержится. Но я думаю, что… — Она колеблется мгновение, а потом, словно решившись, говорит: — Не все так просто! Наш Игорь Петрович, умнейший человек, он великолепно разбирается в людях, он же ее не уволил после той сухомолочной истории, оставил… Что-то, видно, было в ней, что импонировало ему. И меня это не удивляет, в ней была порода. И кто знает, если бы не эта нелепая смерть… — Фантазия романтической немолодой дамы расправляет крылья и готовится взлететь. Но тут она смотрит на часы и восклицает: — Ох, засиделись мы с вами, Катюша! Мне пора.

Я не удержалась и спросила:

— А вы давно знаете Игоря Петровича?

— Лет тридцать, не меньше, — улыбнулась Лидия Антоновна. — Я у него на кафедре проработала всю свою жизнь. Вот он и позвал меня к себе.

— Почему дома? — удивилась Екатерина. — Кафедра-то ваша существует.

— Катюша… Вы не против, что я вас так называю? У вас прекрасное имя, говорят, Екатерина — это не имя, а характер. Катюша, сколько мне лет, по-вашему?

Я внимательно посмотрела на Лидию Антоновну и осторожно предположила:

— Судя по тому, что вы проработали тридцать лет в институте, то, наверно, лет пятьдесят?

Лидия Антоновна просияла:

— Шестьдесят семь. Давно на пенсии. Если бы не Игорь Петрович — сидела бы дома. А так, работаю, на людях, и заработок неплохой.

— Не может быть! Ни за что бы не подумала…

— Я и сама не верю. Мне кажется, я совсем не изменилась, детство, мамочку, школу — все прекрасно помню.

— Лидия Антоновна, а у вас случайно нет телефона Савелия Константиновича?

— Должен быть где-то. В архиве остались его бумаги, я думаю. Позвоните мне завтра утром, хорошо?

— Спасибо большое, непременно позвоню. Вы мне очень помогли, Лидия Антоновна. Я ваш должник.

— Ну что вы, Катюша… какие пустяки, если вам это действительно поможет… — В голосе и на лице Лидии Антоновны — сомнение, так как она не представляет, как и чему это может помочь. — А что, по делу Алины снова ведется следствие?

— Понимаете, в деле появились новые обстоятельства. Пока трудно сказать что-нибудь определенное…

— Врет и не краснеет! — заметил Каспар, не то похвалил, не то осудил.

«Ну, ты, мать, даешь! — сказала бы Галка. И где врать-то научилась?»

— Как интересно! — воскликнула Лидия Антоновна. — Вы непременно должны навестить меня, я угощу вас своим замечательным миндальным печеньем. Алиночка очень его любила. — Она вздохнула. — Это я вас должна благодарить, Катюша, мне было приятно вспомнить о ней… 

На другой день утром я перезвонила любезной Лидии Антоновне и получила адрес Алины, а также номер телефона бухгалтера Савелия Константиновича Бодюка с напутствием держать ее в курсе происходящего.

— Ну-с, с чего начнем? Вернее, с кого? — спросила я себя. — С мужей или любовников? Тянем жребий!

Я взяла из книжного шкафа первую попавшуюся книгу. Ею оказалась «Одвуконь» [7] Романа Гуля [8]. Открыла наугад, ткнула пальцем посередине страницы и прочитала: «Раскланяться на улице легко с кем угодно. Но с глазу на глаз разговаривать не с каждым одинаково просто и не с каждым одинаково приятно ».

Красиво сказал, не в бровь, а в глаз! Необходимо помнить, прибегая к этому детскому способу гадания, что главное не то, что выпадет, а то, как ты это истолкуешь. И с кем же из них мне приятнее будет разговаривать? Ни с кем! Ну, наверное, с мужем Алины. Потому что скандальная жена Савелия Константиновича меня просто пугает. Значит, начнем именно с нее. Чтобы не выходить из формы.

Я набрала номер домашнего телефона четы Бодюков. Трубку сразу же взяли, словно ждали звонка. «Алло?!» — сказал-спросил мужской голос. Я не успела ответить, как раздался щелчок и вмешался женский голос, возникший из ниоткуда, тягучий, низкий и густой:

— У телефо-о-на? — И без паузы: — Савелий, я взяла!

— Хорошо, Машенька! — ответил мужчина после чего раздался еще один щелчок.

«Неплохо бы поговорить с ним наедине», — подумала я.

— У телефо-о-на? — повторила Машенька.

— Добрый день, Мария Филипповна, — произнесла я официально и холодно, «с понтом» — чтобы с ходу припугнуть скандалистку и показать ей, кто есть кто. По принципу, выигрывает тот, кто нападает первым. — Меня зовут Екатерина Васильевна Берест. Я — следователь (нет, ну какова нахалка?). В ходе расследования, которое я веду, возникла настоятельная необходимость поговорить с вами.

— Какое расследование? При чем тут мы? Как вы сказали, вас зовут? — Не похоже, что ее можно напугать.

— Расследование частного характера.

— Это какое? Что значит «частного характера»?

— Это значит, что я работаю на заинтересованное лицо частным образом. Представляю его интересы, так сказать.

— Это навроде адвоката?

— Да.

— А мы при чем?

— Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Каких вопросов?

— Мы не могли бы увидеться и обсудить эти вопросы при личной встрече?

— Даже не знаю, что вам сказать. Нам сегодня должны товар подвезти… А вы не из полиции?

— Наше бюро сотрудничает с районной прокуратурой… в экстренных случаях.

— Растешь в моих глазах! — снова не то похвалил, не то осудил Каспар.

— Ну, разве что часиков в двенадцать, когда у нас перерыв на обед… — вслух стала рассуждать мадам Бодюк. — Но учтите, я не могу вам ничего обещать, и если мы не успеем принять товар… — Голос приобрел агрессивную тональность.

— Мария Филипповна, я надеюсь, нам удастся поговорить именно сегодня, — с нажимом сказала я. — Завтра производственное совещание в следственном отделе, будут обсуждаться результаты следствия. Мне не хотелось бы вызывать вас повесткой.

«Что я несу?»

— А как ваша фамилия, вы сказали? — Наступила пауза. Видимо, она записывала фамилию «следователя».

— Где мы сможем увидеться?

— Лучше у нас дома, приходите сюда.

— Пожалуйста, уточните ваш адрес, — строго сказала я. — Так, так, — повторяла я после каждого слова, как будто сверяла то, что диктовала Мария Филипповна, с записями в своем оперативном блокноте. — В двенадцать ноль-ноль я к вам подъеду.

Мария Филипповна была совершенно не такой, какой я себе ее представляла. Она вовсе не была толстой уродливой стервой, во всяком случае, на вид. Большая женщина с несколько грубоватыми чертами красивого, сильно накрашенного лица, густыми, завитыми в длинные локоны, темно-рыжими волосами и красивой «волной» на лбу. В деловом костюме мужского покроя цвета спелой малины, с золотыми пуговицами. С пышной грудью в открытом вырезе блузки и с массивным золотым колье на шее. С крупными красивыми руками в кольцах и браслетах. Духи, тяжелые и пряные, довершали образ коммерсантки в достойном интерьере большой гостиной, вылизанной до блеска. С портьерами, раз и навсегда заложенными в симметричные каменные складки, равно как и гипюром на окнах, парчовой скатертью на столе и красивым вышитым покрывалом на спинке дивана. С уймой раставленных всюду мелких фарфоровых фигурок — слоников, птичек, собачек, флакончиков, вазочек с букетиками засушенных цветов и семейными фотографиями. С непременным орлом с распростертыми крыльями — сувениром с солнечного Кавказа; с искусственными растениями в богатых горшках. С картинами на стенах — девушками с кувшинами, трогательными детьми с собаками, собаками отдельно от детей, и наоборот, ландшафтами с родными березами, покосившимися срубами и экзотическими натюрмортами. Музей, однако!

— Правда, красиво? Это все Савик, мой муж, рисовал. — Мария Филипповна, сверкнув кольцами, жестом королевы обвела рукой комнату. — Он очень талантливый, ему даже один художник говорил: «Тебе бы, Сава, учиться, большой бы человек вышел!» Но тогда не было возможностей, молодые были, денег не было, потом детей надо было поднимать, а теперь уже вроде как и поздно. — Она вздохнула. Говорила она медленно, тщательно выговаривая и растягивая слова — видимо, в ее понимании, понимании женщины из предместья, именно так и должен говорить интеллигентный человек.

— Очень красиво, — согласилась я.

— Все наши знакомые всегда просят его нарисовать чего-нибудь с открытки, ну, там, цветы, или с фотографии. Он бы с радостью, да времени совсем нет, верите, жизнь сейчас тяжелая, да и дети все время чего-то требуют, то одно им надо, то другое. У нас их двое. — Она снова вздохнула и выжидающе посмотрела на меня — мол, приличия с моей стороны соблюдены, давай теперь ты, твоя очередь. — Савик! — вдруг крикнула она, услышав, как хлопнула входная дверь. — Иди к нам! — И, обращаясь ко мне, пояснила: — Это мой муж, Савелий Константинович.

Я с любопытством посмотрела на входящего Савика — небольшого, миловидного, лысеющего человечка в сером клетчатом пиджаке и коричневых брюках.

— Знакомься, — обратилась к мужу Мария Филипповна, — следователь Екатерина Васильевна Берест.

Савелий Константинович покраснел, тихо сказал: «Очень приятно», — и пожал мне руку. Я почувствовала прикосновение его маленькой вялой холодной ладони.

— Машенька, — повернулся он к жене, — там недостача, не сходится с накладной…

— Потом! — оборвала его Мария Филипповна, и он послушно замер.

— Мария Филипповна, — начала я, украдкой взглянув на Савика, — меня интересует все, что вы и Савелий Константинович можете рассказать об одном человеке…

— О каком человеке? — насторожилась Мария Филипповна.

— Об Алине Владимировне Горностай. Она работала с вашим мужем в «Продимпортснабе».

— О ком? — В голосе Марии Филипповны послышалось изумление и что-то еще… что-то еще… испуг? — Зачем вам про нее? — Она перевела взгляд на побагровевшего мужа.

— Возникла необходимость поговорить с теми, кто знал Алину Владимировну. В интересах следствия.

— Какого следствия?

— Снова открыто следствие, и я прошу вас… помочь. — Слова «прошу» и «помочь» несколько успокоили Марию Филипповну, и она сказала:

— Что ж тут скажешь! Я на нее зла не держу, даже вроде жалко, такая молодая была… хотя она мне очень много горя принесла! — Женщина замолчала, достала из кармана костюма вышитый носовой платочек и осторожно промокнула сухие глаза. Потом, повернувшись к мужу, скомандовала: — Сава, оставь нас! Подожди в кухне или, нет, сделай нам лучше… чай, кофе? — Она вопросительно посмотрела на меня.

— Чай, пожалуйста. — Я попыталась встретиться с Савиком глазами. Увы! Савелий Константинович, не глядя на нас, поспешно вышел.

— Вы с ней были хорошо знакомы?

— Пришлось! — горько произнесла Мария Филипповна. — У Савика с ней… ну, одним словом, роман был. — Она понизила голос до шепота, щеки ее побагровели, настойчивый взгляд уперся мне в лицо.

— А до этого… вы ее знали?

— Не знала и не подозревала даже, что такая существует! Но потом добрые люди раскрыли глаза. Я его не оправдываю, но он ведь мужчина. С них другой спрос. А женщина должна себя блюсти! Особенно — замужняя!

— И как же вы познакомились?

— Ну, как… Подстерегла после работы, увидела, как они вышли вместе, и пошла за ними.

— Они вас видели?

— Им не до меня было! — Она хмыкнула. — Ну, увидела ее на лицо , а в другой раз подстерегла одну, без Савика! — Мария Филипповна рассказывала обстоятельно, со вкусом, видимо, уже не в первый раз. — И к ней: поговорить, говорю, надо! Она мне: «А кто вы такая?» Жена вашего друга, говорю, Савелия Константиновича!

Хоть бы покраснела! Так нет же! «Я вас слушаю!», отвечает. Представляете? Она меня слушает! Нет, говорю, уважаемая, это я вас слушаю. Она мне: «И что же вас интересует?» А то, говорю, по какому такому праву вы с моим мужем гуляете? — Мария Филипповна тяжело задышала, на щеках ее выступили багровые пятна. — Я вас по-хорошему предупреждаю… — В голосе ее зазвенели слезы, она так вошла в роль, что говорила уже не только за себя — патетически, с праведным гневом, — а высокомерно скривив губы, скупо цедила слова за соперницу: — Я вас по-хорошему преду-преждаю! Я на вас управу найду! Своего мужа я вам не отдам, слышите? А она: «Ваш, говорит, муж взрослый человек. Решать ему!» Так, говорю, короче, преду-преждаю в первый и последний раз! Еще раз с ним увижу или люди скажут — имейте в виду. А она мне: «Ничего не могу вам обещать!» Можете себе такое представить? Законной жене! Я ж по-людски хотела… а она мне такое! И пошла от меня. Так спокойно, как будто ничего, а меня всю так и колотит! Так и колотит! Ну, думаю, нет, ты меня еще плохо знаешь!

— И что?

— Ну, посоветовали мне тут одну… подруга моя, у нее с мужем такое же горе было, — Мария Филипповна чуть смущенно опустила глаза, — ну, эту… ворожку!

— Ворожею? И… что?

— Ну, что… Сходила. Та сразу мне: «Сглаз на твоем муже! Женщина, близкая ему, может, работают вместе, или как, порчу навела, дурной глаз у нее. Но я, говорит, с него эту порчу сниму».

— И что?

— Ну, что… пошептала. Я Савикову карточку носила. Дала трав разных. Я варила и ему в чай подливала.

— Помогло?

— Сначала вроде как нет, а потом помогло. Уже в самом конце. Только жаловался, что спать все время хочется.

— И больше вы с Алиной не встречались?

— Ну, как… — Мария Филипповна замялась. — Вообще-то встречались, — сказала она после паузы, — еще один раз.

— При каких обстоятельствах?

— Я к ним на работу пришла. Еще раз поговорить. Мое право! — Она вызывающе посмотрела на меня. — И что вы думаете? Она меня так оскорбила, так оскорбила, прямо на людях, законную жену, ни стыда ни совести! Ну, я не выдержала и сказала ей все, что про нее думала. И тут у меня сердечный припадок, «Скорую» вызывали… Савик побелел весь, трясется, испугался. Машенька, кричит, Машенька! Прости меня! А я чувствую, что умираю, сердце в груди останавливается… Больше я ее не видела.

— А Савелий Константинович?

— Тоже! — твердо сказала Машенька. — Он меня как привез домой еле живую, так и честное слово мне дал, что между ними все кончено. А тут еще и дым пошел из ризеток!

— Откуда дым пошел? — не поняла я.

— Из ризеток. Электрических. От ее дурного глаза. Я вся прямо задрожала от такого колдовства… Савик тогда тоже очень испугался. Я ему: «Вяжи узлы скорей!»

— Узлы?

— Ну! Узлы от сглаза. Надо взять веревку и… узлы. — Мария Филипповна смотрела на меня серьезно, на лбу ее блестели бисеринки пота.

— Помогает? — не удержалась я.

— Вы же знаете, что с ней случилось? Это ее бог покарал! За все мои страдания, за все мое горе. Знаете, я женщина добрая, мне всегда всех жалко. Света, моя сестра, мне все время говорит: «Ты, Маша, чересчур жалостливая. В наше время так нельзя». Но эту тварь мне не жалко! А не бери чужого! — В голосе ее звучала едва сдерживаемая ярость. — Не бери! Не кради! Так тебе и надо!

Я выскочила из подъезда и с облегчением глотнула морозный воздух. Уф! Ну и персонаж! Зашла в крошечное кафе, попросила чая. Долго пила принесенный напиток, приходя в себя. Думала о бедной Алине, которую угораздило перейти дорогу этой ведьме. А также о бедном Савелии Константиновиче, Савике, которого угораздило связаться с ними обеими! 

Улица Космонавтов, дом 54 Б, квартира 5. Я достаю обрывок газеты, на котором записала новый адрес В. В. Галкина. Секретарша Лидия Антоновна указала другой, в центре. Но, как оказалось, Владимир Всеволодович обменял эту квартиру на меньшую, на улице Космонавтов.

— Уже полгода назад, — сообщила старушка, сидевшая на скамейке у подъезда, — обменялся с доплатой. Ему теперь меньше надо, после смерти жены-то. У его жену в прошлом году машиной убило, Алиной звали. — Старушка перекрестилась. — Володимир Всеволодыч сильно переживали, мучалися, а потом и вовсе съехали. Хороший человек, а несчастный! — Она махнула рукой.

Нового адреса Галкина она не знала. Конечно, никуда Галкин не денется, найдется в конце концов, но жалко времени. Да, неудачно получилось.

— Подождите, я знаю, у кого ихний адрес есть! — встрепенулась вдруг старушка. — У Арсеньевны. Володимир Всеволодыч ей всегда таблетки от давления прописывал. Она и в поликлинику никогда не ходила. А тут он уезжает. Дак она чуть не плакать. А он тогда и говорит, вы, мол, сына ко мне присылайте, когда надо, а я вам по знакомству любую справку дам и лекарство пропишу. Очень добрый человек. Вот у их его адрес и должон быть. — Она, кряхтя, встала и, подойдя к окну справа от подъезда, затарабанила сжатым кулачком по стеклу: — Арсеньевна, покажись!

Арсеньевна не замедлила показаться в окне вместе с внуком, крохотным мальчиком, которого усадила на подоконник. Мальчик тут же вывернулся из бабкиных рук, встал на колени, потом, помогая себе руками, на четвереньки и, наконец, поднялся во весь рост. И, стоя на подоконнике между горшков с цветами, радостно застучал пластмассовым медведем по стеклу.

«Чего тебе?» — похоже спросила Арсеньевна, пытаясь укротить шустрого воспитанника. «Тут девушка к тебе!» — заголосила первая старушка, указывая на меня рукой. Арсеньевна, приложив одну ладошку к глазам, а другую к уху, пыталась расслышать подругу и рассмотреть незнакомку. Мальчик, оставшись без бабкиной поддержки, чуть не свалился с подоконника. Арсеньевна, подхватив его, скрылась в глубине комнаты. Екатерина и старушка переглянулись: «Счас выйдет!»

Они не ошиблись. Арсеньевна, сгорая от любопытства, появилась из подъезда. Минут через десять, после воспоминаний о Володимире Всеволодыче и бедной Алине, сожалений по поводу его горя и отъезда, наказов передать ему привет и вопросов: «А кто ж вы ему будете?» и «А вы из родных или как?», я распрощалась с разговорчивыми старушками и ушла, унося с собой бесценный новый адрес Владимира Галкина.

До улицы Космонавтов ходил шестой троллейбус — информация от бабушек, — добралась я туда легко, но дальше начались чудеса. Дома под номером 54 «Б» не было. 52-й и 56-й были на месте, а 54-й, равно как и 54-й «Б» — как корова языком слизала. Не было. 54-й «А» не было тоже. Что за напасть! Я нарезала круги по дворам, рассудив, что дом, возможно, там, но, кроме куч мусора и полуразвалившихся сараев, ничего не увидела. Тем не менее я обследовала и сараи. А вдруг!

Я растерянно оглядывалась, стоя посреди тротуара. Район был довольно неприглядный: грязный спальник с облезшими блочными домами, фонарями без лампочек и выщербленнымм обледеневшими тротуарами. Вечные черемушки, выстроенные лет сорок назад. Ожидалось, что его благоустроят — разобьют парки, детские площадки, построят кафе и магазины, но грянула перестройка, не до того стало, и теперь он стоял, как состарившийся подросток-переросток, в одежде, которая была ему мала, с поцарапанными коленками и печальными глазами. Пусто было здесь, нечисто и, наверное, небезопасно с наступлением темноты. Да и днем… Часы показывали всего четыре, а здесь уже наступил вечер.

Что же делать? Спросить решительно не у кого. Улица пуста. Я поежилась и невольно оглянулась. Обстановочка, однако! Спасение пришло в виде очередной старушки — маленькой, сутулой, почти горбатой, с черной тряпичной хозяйственной сумкой, в валенках с кожаными заплатками на пятках и ярко-красных варежках.

— Бабушка! — Я бросилась к ней, скользя и оступаясь. — Я заблудилась!

Старушка остановилась, на лице — неподдельный интерес. Весь мир в спешке мчится то ли вперед, то ли назад, то ли куда-то в сторону, всем катастрофически не хватает времени. Написать письмо, поразмышлять, неторопливо, со вкусом, обсудить возникшую проблему, даже посплетничать всласть — и то некогда. И единственная душа, всегда готовая выслушать, принять участие, дать совет (даже если его не просят!) и прийти на помощь, тем самым доказав свою нужность, это — вот такая бабушка-старушка, сидящая на лавочке перед домом или безропотно стоящая в бесконечной очереди за молоком и хлебом, местный летописец, знаток нравов и просто ангел-хранитель.

— Да вот же он, 54-й-то, кирпичный! — Она потыкала красной рукавичкой в неясно угадывающееся кирпичное строение на противоположной стороне улицы. — Он тут один такой, все остальные блочные.

— Но там же нечетные номера! Он должен быть на этой стороне!

— Он и был на этой, лет сорок назад. Я тогда еще совсем молодая была. Тут был яблоневый сад Первомайского колхоза. И тут кирпичный дом для молодых специалистов построили, а недавно, лет двадцать назад, старую дорогу выровняли и шоссейную поверх сделали. А дом этот остался на той стороне. — Она, страшно довольная, смотрела на Екатерину. — У нас здесь все про то знают. А вы к кому?

— А где же тогда 54-й «Б»?

— Да там же! С одной стороны дома номер 54-й, а с другой — 54-й «Б». Вот же он! Вон там!

— Понятно. — Я уже не удивлялась. С трудом удержалась, чтобы не спросить: «А где же тогда 54-й «А»?» Но вовремя одернула себя, чтобы не запутаться еще больше. — Спасибо вам большое!

В подъезде было темно и, как мне показалось, холоднее, чем снаружи. Широкие, стертые до глубоких выемок, деревянные ступени с трудом угадывались во мраке. Пахло кошками и пылью. На лестничной площадке было светлее — через замызганное окно проникал слабый свет с улицы. Неужели здесь живут? Я невольно вспомнила дом Елены Ситниковой…

Добравшись до лестничной площадки, где было еще темнее, я наклонилась к двери, пытаясь рассмотреть номер. Дверь перед моим носом внезапно распахнулась, и я проворно отскочила. Мне посчастливилось не рухнуть в лестничный проем. Передо мной встал громадный черный силуэт мужчины, зловеще освещенный падающим сзади светом. Он был неподвижен. Молчал. Мне стало не по себе.

— Простите, — пробормотала я, — мне нужна пятая квартира, Владимир Всеволодович Галкин.

Фигура в двери посторонилась и, откашлявшись, сипло проговорила: «Это я. Проходите, пожалуйста». Развернулась и пошла в глубь квартиры. Поколебавшись, я последовала за хозяином. Это была старинная коммунальная нора с дверями по обе стороны длинного коридора.

«Хоть кто-нибудь должен быть дома — подумала я, — в случае чего… можно позвать на помощь».

Я изумленно озиралась, в подобные джунгли я попала впервые. А ведь были люди, которые здесь жили! Я так увлеклась разглядыванием куч хлама, что пропустила момент, когда Галкин остановился перед одной из дверей, и едва не налетела на него, на миг ощутив запах немытого тела. Где-то глубоко внутри меня замигал красной лампочкой инстинкт самохранения. Трусоватый Каспар вскрикнул: «Не ходи!» Но было уже поздно. Момент был упущен. Галкин отворил дверь и посторонился, пропуская меня.

Я вошла и остановилась, пораженная. Картина, представшая моим глазам, превзошла самые худшие опасения. Большая комната была пуста в самом прямом смысле этого слова, отчего казалась еще больше. Стол посередине, голая лампочка на длинном шнуре над столом, два стула, топчан с неубранной постелью, одежда, висящая на стене и прикрытая простыней, покосившийся шкаф с посудой, окно, занавешенное прикнопленной к раме газетой и кипа старых журналов на подоконнике — и все! Ничего больше.

И это дом врача? Это дом мужа Алины? Не может быть! Чувства мои, должно быть, так ясно отразились на лице, что хозяин, пристыженный и смущенный, не посмел нарушить молчания и стоял, понурившись, не глядя на меня.

— У меня не убрано, я не ждал гостей, — произнес он наконец и покраснел, почувствовав, как жалко прозвучали его слова.

— Вы — Владимир Всеволодович Галкин? — на всякий случай спросила я.

— Хотите проверить паспорт? Я, между прочим, вас сюда не звал! — Похоже, хозяин пришел в себя. В его голосе прозвучал вызов.

Значит, действительно он. Давно не стриженный, с отдутловатым темным лицом тяжело больного человека, в старом тренировочном костюме с пузырями на локтях и коленях. Галкин подошел к столу, уселся на один из стульев и, указывая рукой на другой, сказал: «Прошу!» Я села.

— Чем могу служить? — Он по-прежнему не смотрел на меня. Не в силах унять дрожь в руках, он убрал их под стол, вцепившись в колени так, что побелели косточки.

— Меня зовут Екатерина Васильевна Берест. Я представляю детективное бюро. По заказу клиента мы ведем расследование, — вранье «для пользы дела» приобрело статус полуправды и вылетало без запинки.

— Какое расследование?

— Расследование смерти Елены Ситниковой.

— Смерти Елены Ситниковой?! — вскрикнул Галкин потрясенно. — Еленочка умерла? Не может быть! Она же была у меня совсем недавно… постойте, когда же это было? Недавно… вы не поверите, она одна не оставила меня! Несмотря ни на что… она любила меня! Умерла?

Он с трудом подбирал слова, издавая ртом неприятный скрипящий звук. И вдруг заплакал, тяжело и страшно всхлипывая, закрыв лицо руками.

Ругая себя за неосторожность, я с состраданием смотрела на плачущего мужчину, не зная, что сказать. Наконец Галкин перестал плакать, пробормотал:

— И она, значит, тоже… Как это случилось?

— По-видимому, самоубийство, — осторожно сказала я.

— Еленочка? Самоубийство? Нет! Только не она! Это он убил ее! — Галкин ударил кулаком по столу. — И ее тоже! Это все он, он!

Человек, сидящий напротив, говорил словно в лихорадке, громко, брызжа слюной, нечетко артикулируя отдельные слова, мгновенно переступив грань между апатией и возбуждением. Что с ним? Пьян? Болен?

— Он и Алину убил!

— Владимир Всеволодович, — мягко, как к ребенку, обратилась я к нему, — о ком вы?

— О Сашке Ситникове, о ком же еще?

— Ситников убил Алину?

— И Елену! И ее тоже! Что вы на меня уставились? Не верите? Думаете, неправда?

— Но было же следствие!

Что же делать? Я с трудом продиралась сквозь смысл речей Галкина. Он явно ненормальный!

— Откупился! Этим все можно! У них все есть! Деньги, женщины! Ненавижу! — Он с ненавистью смотрел на меня. — Им все можно! Ну, что вы так на меня смотрите? — вдруг закричал он. — Я вам не нравлюсь? Я никому не нравлюсь! Ей я тоже не нравился! Слышите, я не нравился собственной жене! А почему? — Он придвинул свой стул к моему и схватил меня за руку. — Я вам скажу почему! Ей нравился совсем другой человек! Сашка Ситников! С детсада, с колыбели… Я был до смерти рад, когда она вышла за меня… Но, боже мой, какой же это был холод! Брр! Бросила кусок, как нищему! Не любила и не скрывала… Хоть бы соврала, что любит… Так нет же, нет! Она выше притворства и лжи! Принципиальная! «Я тебя не люблю, но уважаю!» Сколько жен не любят мужей, и ничего, живут, детей рожают…

Одичав от безделья и одиночества, Галкин спешил выговориться, рассказать посланному судьбой собеседнику и еще раз напомнить самому себе, как его оскорбили и унизили, еще раз потеребить свои старые незаживающие обиды.

— А зачем тогда замуж шла? Как в омут бросилась от того и меня за собой потянула. Как страшно, Господи, как страшно! Шестнадцать лет… в вечной мерзлоте! Я знаю, что вы скажете… Почему не ушел, почему терпел… Любил, надеялся на чудо, думал, оценит преданность!

Он стал бить себя кулаком в грудь, закашлялся и, к моему ужасу, снова зарыдал — громко, утробно, с надрывом. Тело его сотрясалось, как в конвульсиях. Испытывая брезгливость и жалость одновременно, я, схватив со стола немытый стакан, метнулась в коридор, набрала воды из-под крана и бегом вернулась к Галкину.

Он пил, громко глотая, икая, сотрясаясь всем телом. Потом прислонился к столу и закрыл глаза. Подождав немного, я позвала: «Владимир Всеволодович!» — и тронула его за плечо. Галкин не подавал признаков жизни. Я пыталась нашарить в сумочке мобильный телефон, но его не было — забыла дома! В смятении я снова выскочила в коридор и забарабанила в соседнюю дверь. После непродолжительной тишины послышались шаркающие шаги. Я чуть не застонала от облегчения.

— Там вашему соседу плохо, из пятой, Володе Галкину, — заторопилась я, рассматривая странную сморщенную личность, приоткрывшую дверь, — нужен телефон!

— Не надо никакого телефона! — отрезала личность. — На него находит! Пьющий он, поняла?

— А что же делать?

— Уложить спать. Проспится — и как новенький! — Дверь с треском захлопнулась.

Я вернулась в комнату, уселась на стул рядом с Галкиным. Он даже не шевельнулся. Я смотрела на него и видела Эрика. Только Эрик был молодой и красивый, а Галкин — старый и страшный. Хотя почему старый? Ему и сорока еще нет! Я чувствовала себя обессиленной. В глазах защипало, и очертания предметов в комнате стали расплываться…

С трудом дотащив до постели и уложив так и не пришедшего в себя Галкина, я покинула его дом. Я шла по темной улице, не испытывая страха. Мне было все равно. Мысленно я все еще была с Володей Галкиным. «Что же делать? Как он мог довести себя до такого состояния?» — снова и снова повторяла я, не в силах избавиться от видения плачущего мужчины. Достаточно безрадостное зрелище — плачущая женщина, но когда плачет мужчина — это страшно!

Неужели ничего нельзя сделать и нет спасения? А Эрик? Неужели не было спасения и для него? А если бы я тогда не ушла… кто знает… Но с Эриком все было иначе, он был избалован, ни в чем не знал отказа, он был центром вселенной, а Володя из простой семьи… Лидия Антоновна, помнится, рассказывала. Что ж он такой слабый? Бедная Алина! Муж — ничтожество, любовник — слизняк! А где ж ее герой? А ее герой женат на сестричке Елене. И значит, нет надежды…

Я сразу ему поверила. Мне даже стало казаться, что в глубине души я догадывалась. Интуитивно. Вокруг столько одиноких, готовых согреть и полюбить, да некого! Галка со своим приходящим Веником… Как-то на мое предложение гнать его поганой метлой, что я бы на ее месте… ух! никогда, Галка сказала: «А я девушка простая! Покричу и прощу. Все лучше, чем совсем одной!»

Мысли мои снова вернулись к Володе, потом к Эрику, потом к Ситникову… Вот ведь как судьба повернула! Ситников… Неожиданная мысль пришла мне в голову. Почему бы и нет?

Подойдя к дому Ситникова, я застыла, раздумывая. Возможно, он уже дома. Конечно, неудобно без звонка, но раз уж я здесь… Да и телефона у меня нет. А, к черту условности, мне уже нечего терять! Все равно он меня терпеть не может. А тут человек погибает. Тем более завтра мне может не хватить решимости.

Я перебежала через пустой и темный двор. Застыла на крыльце, вспоминая код. Бодро потыкала пальцем в кнопки пульта. Лифт медленно дополз до десятого этажа и, дернувшись несколько раз, к моему ужасу, замер. Через несколько долгих секунд он тронулся снова и теперь уже без остановки добрался до семнадцатого. Я позвонила в ситниковскую дверь. В ответ — тишина. Еще раз нажала на кнопку звонка. С тем же результатом. Уже уходя, по исконной человеческой привычке не смиряться и не верить глазам своим, подергала ручку двери. Дверь приотворилась. В прихожей горел свет. Ни звука не доносилось изнутри.

С бьющимся сердцем я переступила порог. Прихожая, гостиная…

В гостиной — полумрак. Горит торшер в углу. Сначала мне показалось, что в комнате пусто. Миг спустя, оторопев, я увидела мужчину на диване, лежащего в неловкой позе — лицом вниз. Левая рука его касалась пола. Я прислонилась к косяку, в коленях — противная слабость. Убили!

Тут я заметила недопитый стакан с коричневой жидкостью и перевела дух. Пьян! И этот тоже! Сильный пол, извините за выражение! «Зла не хватает», как говорит Галка.

Я опустилась в кресло и принялась рассматривать спящего Ситникова. Он шевельнулся и всхрапнул. Я вздрогнула и подумала, что он этак проспит до утра. Не ночевать же тут! Я потрясла его за плечо. Ситников немедленно перевернулся на спину, открыл глаза и несколько мгновений бессмысленно всматривался в меня. Сел, с силой провел ладонями по лицу, прогоняя сон. Потом помотал рукой под моим носом и спросил:

— Это вы? Живьем или во сне?

— Здравствуйте, Александр Павлович. Это я, живьем.

— Как вы сюда попали? — Ситников окончательно проснулся, смотрел хмуро, не выказывая ни удивления, ни радости.

— Дверь была открыта. Вы забыли запереть ее. А вообще у меня есть ваш ключ.

— Ага… И что?

Пока я раздумывала, что бы такое сказать, умное и язвительное, он вдруг сказал:

— У меня сегодня праздник. Выпьете со мной?

— Праздник? — пролепетала я. — А…

— Вышла книга моего друга, на которую он убил лет пять своей недлинной жизни. Будете?

Я кивнула, чтобы не злить его.

— А о чем книга?

— О Нью-Йоркской публичной библиотеке, история, редкие книги… всякое такое.

Он поднял с пола книгу и протянул мне. На обложке — величественное здание в классическом стиле: колонны, широкая мраморная лестница, львы по бокам. Громадное полотнище-объявление, свисающее с горизонтального флагштока, на манер знамен в рыцарских замках, о выставке восточных рукописей. На ступеньках сидят и лежат пестро одетые молодые люди с книгами, конспектами, бутербродами, бумажными стаканчиками с кофе и мороженым.

«History of culture: New York Public Library» [9]. Автор — Майкл Гриффит. Я раскрываю книгу, читаю посвящение: «Моим друзьям — Ли Чену из Нью-Йорка и Саше из Восточной Европы, которые меня понимали». На титуле — портрет автора. Улыбающийся парень лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами, в белой рубашке с распахнутым воротом. Майкл Гриффит.

— Он американец? — спросила я.

— Да. — Он протянул мне свой стакан со светло-коричневой жидкостью. — За Майкла! — Сам выпил из горлышка. Я пригубила.

— Я жил в Нью-Йорке почти полтора года, изучал финансы в Барухе [10], — сказал Ситников. — Практически не вылезал из библиотеки. А Майкл работал там в справочном зале. Это вроде нашего читального. Классный был парень.

— Был?

— Был. Уже нет. Умер в декабре прошлого года.

— Такой молодой… и умер? Почему?

— Точно не знаю, но подозреваю, что от СПИДа. Он был гей. Да нет, со мной все в порядке в этом смысле, — ответил он, заметив мой взгляд. Я вспыхнула.

— Он мучился от болей в спине и сидел на сильных болеутоляющих. Удивительный человек был, совсем не похожий на американца в расхожем о них представлении. Начитанный, ироничный, очень деликатный. Он научил меня… терпимости. Я же их породу за людей не считал, скажи мне, что я буду пить с геем… подох бы раньше! Никогда не забуду… часто вспоминаю… К ним в читальный зал чуть не каждый день ходила бродяжка не бродяжка, неопределенного возраста, в зачуханной одежде, босиком. В Нью-Йорке таких тьма. И никто ее не гнал, вот что удивительно! И не выказывал неудовольствия, не пожимал плечами за ее спиной, не крутил пальцем. Сидела, листала журналы, что-то бормотала. Ну, я однажды и вылез со своими совковыми суждениями — нечего, мол, ей тут делать, рядом с приличными людьми, ей место в психушке. А Майкл мне ответил, что права у нее такие же, как и у остальных, так как они живут, слава богу, в свободной стране. И добавил, что, может быть, библиотека — единственное доступное ей интеллектуальное удовольствие. И все это так мягко, без малейшего упрека или назидания. «Знаешь, Саша, — сказал он мне, — она счастлива здесь!» И я вспомнил чеховского «Черного монаха» и попытался пересказать Майклу на своем убогом английском. О душевнобольном человеке, который стал несчастным, когда излечился от своего безумия. Майкл страшно заинтересовался, записал название… — Ситников помолчал немного и вдруг сказал, уставясь мне в глаза: — Почему они все умирают? Что я, проклятый? Какого черта?

Я промолчала — что ж тут скажешь…

— Давайте за… них! — сказал он.

— Давайте, — вздохнула я.

Он снова приложился к горлышку.

— Александр Павлович! — решилась я. — Я хочу попросить вас…

Ситников посмотрел вопросительно и вполне доброжелательно, и я выложила ему все о Володе Галкине, о том, какой он несчастный, больной и что ему нужно помочь. Увлекшись, я не заметила неприятного выражения, появившегося на лице Ситникова, и вздрогнула, когда он, вскочив с дивана, заорал:

— Ваш Галкин — ничтожество! Слизняк! Я и пальцем не шевельну, чтоб ему помочь! Помогайте сами, вы ведь богатая женщина! А ваш Галкин никогда не отказывался принять деньги у женщин! Так что с этим проблем не будет. Вперед! Но без меня.

Он еще что-то орал, с ненавистью наступая на меня, и это было так страшно, что я рванула к выходу.

Ситников поймал меня за локоть уже у самой двери. Я только пискнула… 

Я добралась домой около полуночи. Ситников был пьян, а потому: «Извините, мадам, но придется на такси!» С издевкой в голосе. До чего же неприятный все-таки тип! Скотина.

Я переступила порог, и теплое, наполненное особой, «пустой» тишиной нутро дома мягко вобрало меня. Тусклый уличный фонарь освещал гостиную неверным светом. Купер, лежавший на диванной подушке, потягиваясь, поднялся навстречу. В темноте он казался черным и громадным, как пантера.

— Ты дома, бродяжка! — обрадовалась я. Сейчас я была рада любой живой душе.

— Мр-р-р, — ответил умный кот, — неизвестно еще, кто бродяжка. Смотри, расскажу маме.

— Я больше не буду, — пообещала я. — Есть хочешь?

Услышав знакомое слово, Купер тотчас спрыгнул на пол и помчался на кухню.

Накормив кота, я включила горелку и застыла, задумавшись, с кастрюлей в вытянутой руке — вчера от нечего делать потушила перцы. Есть мне не хотелось, но не пропадать же добру. Мысли мои были сумбурны и бессвязны: «Господи, как я устала! Что же теперь делать? Надо позвонить Галке… как она там? Бедный Володя Галкин! Погибает же… А Ситников каков! Орал, топал ногами, бегал по комнате… потом сказал, что хрен с ним, даст он денег. Пусть подавится! Хотя и считает, что нечего метать бисер, и этому слизняку уже ничем не поможешь. Лишь бы Володя не отказался от лечения. Он же ненавидит Ситникова. Они оба друг друга ненавидят. А ведь дружили когда-то… Делить им уже нечего. Бедная Алина! Все они какие-то несчастные… Галке разве позвонить… Нет, лучше завтра, прямо с утра, не забыть, а сейчас спать… спать…»

Через час я поняла, что уснуть мне не удастся. Слишком устала. Слишком возбуждена… И мысли всякие… И чувство, что вот-вот что-то произойдет, что кольцо сжимается, как говорилось в каком-то романе… Хотя что может произойти? Единственный опасный предмет в моих руках — фотография, но о ней никто, кроме Галки, не знает. Смысла в этой фотографии немного, неизвестно, зачем Елена ее прятала, кому показывала и кого пыталась уличить… или шантажировать. А чувство тревоги просто от усталости. А тут еще этот дурацкий фонарь под окном скрипит — так и кажется, будто кто-то ходит и скрипит протезом. А Бодюки! Та еще парочка! Бедный Савик! Мадам Бодючка просто злодейка… на все способна! Такой замочить — запросто. Вот именно — запросто! Естественна в своей аморальности, как животное… Бедная Алина! Хотя тоже ягода… та еще… Но хотя бы с открытым забралом… Ну, хватит!

— Отвлекись, иди, ешь свои перцы, — съехидничал Каспар. — Раз приготовила… с какого-то перепугу.

— Сам иди!

Я поднялась, включила крошечный ночник в виде подмигивающего гнома и задумалась.

И вдруг — телефонный звонок, непристойный в своей очевидности и абсолютно неуместный. Я вскрикнула. Стояла уже глубокая ночь…

Тут можно было бы поговорить о страхе, порождаемом ночными телефонными звонками, но… стоит ли? Все мы знаем, что это такое и что при этом чувствуешь.

Я схватила трубку. Сна как не бывало.

— Я тебя не разбудил? — В трубке ленивый голос бывшего любимого человека, ныне жениха, Юрия Алексеевича.

— Ты?! Что случилось?

— Ничего не случилось. Вот, решил позвонить. Соскучился. То есть, конечно, случилось.

— Решил позвонить… в два ночи? Ты в своем уме?

— Старею, наверное. Бессонница замучила. Дай, думаю, позвоню старому другу, а старый друг недоволен. Никто, оказывается, никому не нужен. Позабыт, позаброшен.

— Ври больше! Какая бессонница? Ты же теперь у нас ночная бабочка — работаешь ночью, спишь днем.

— Как ты меня… приложила. Ночная бабочка! Сказала бы уж — мотылек. Нет в тебе женской мягкости, Катюша!

— Иди к черту!

— Ладно, как-нибудь… схожу. Между прочим, я звоню по делу.

— В два ночи?

— Именно. Я звоню из палаты номер шесть. То есть номер четыре.

— Из больницы? Ты что, вернулся к своим пациентам?

— Я теперь сам пациент, Катюша. Меня чуть не убили. То есть убили, но не полностью… не до конца.

— Кто тебя чуть не убил? Что ты несешь?

— Мне не до смеха. Видела б ты меня… Весь в бинтах, распластан, увешан гирями…

— Ты… правда? — Я, кажется, начинаю верить, что это не очередной его дурацкий прикол. — Что случилось?

— В меня стреляли.

«Кому ты нужен!» — едва не вырвалось у меня, но я вовремя прикусила язык.

— Что… в тебя?

— Стреляли в меня, говорю.

Я вспомнила улицу Космонавтов, где живет Володя Галкин, и поежилась. Пробормотала:

— Ночью на улицах опасно…

— Меня подстрелили не на улице, а совсем наоборот.

— А где?

— На рабочем месте, у станка. Производственная травма.

Я рассмеялась.

— Это в заведении-то для избранных! Им не понравилась твоя манера исполнения?

— Какая ты все-таки язва, Катерина! Ох! — вдруг вскрикивает Юрий Алексеевич и объясняет: — Неудачно повернулся.

— Ты… серьезно? — Похоже, не шутит.

— Очень, поскольку речь идет о моей конечности, а не о чужой.

— Тебя ранили в руку?

— К счастью, в левую.

— У вас там… стреляют?

— Ну, бывает. Как и везде. Разборки между конкурентами, то, се…

— Доказывающие, что их законы работают.

— Злопамятность — один из семи смертных грехов, Катюша. Я давно замечал, что в твоем характере присутствует нечто ядовитое. Запомни, женщина, ты должна быть тем, чем тебя хочет видеть мужчина — спокойной, ласковой, заранее на все согласной милой подругой.

— А чем должен быть мужчина?

— Самим собой. Личностью. Героем.

— Эгоистом то есть. А если он ничтожество?

— Надеюсь, это не обо мне?

— Не о тебе, успокойся. Странный вопрос. — Я хихикнула. Несмотря на высокомерие и занудство, вполне суетен. Переживает за впечатление, которое производит.

— Действительно, странный. Это я не подумав. Так вот, если он ничтожество, не подходи к нему близко.

— А как же узнать заранее?

— Приходи ко мне в палату номер шесть. Тьфу ты! Четыре! Я научу тебя разбираться в людях.

— А где тебя искать?

— Это такая маленькая скромная частная больничка. Запиши адрес. Пушкина, восемнадцать, дом с колоннами в саду, чугунная ограда и охрана. Не ошибешься.

— Когда?

— Приходи завтра в четыре. То есть уже сегодня. После всех причитающихся мне процедур. Ежели выживу, буду ждать с нетерпением.

— Жди. Ложись, спокойной ночи.

— А я лежу. Звоню тебе с одра по личному телефону. Кстати, что такое «одр»? Кровать?

— Наверное. Говорят же — у смертного…

— Типун тебе на язык! — перебивает меня Юрий. — Не к ночи будь помянуто! Целую твой круглый носик. До скорого.

Птичка на часах в кухне чирикнула три раза. Извертевшись, перевернув несколько раз подушку и окончательно потеряв надежду уснуть, я лежала с открытыми глазами и размышляла. Когда-то, много лет назад, когда я была совсем маленькой, соседка спросила маму, почему ее трехлетний сынишка переворачивает во сне подушку. Несколько раз за ночь. Я привыкла, что соседи всегда задают маме всякие медицинские вопросы, и всегда переживала — а вдруг на какой-нибудь особенно заковыристый вопрос мама не сумеет ответить?! Так почему же этот мальчик переворачивает во сне подушку? С чем это связано? С какой-нибудь тайной хворью? «Мальчик здоров, — сказала мама. — Ему просто жарко, а с другой стороны подушка прохладнее. Укрывайте его полегче». Той же ночью я перевернула подушку и убедилась, что с нижней стороны она действительно холоднее. С тех пор это стало моей привычкой. Попробуйте сами — это помогает уснуть. Но сейчас эта маленькая хитрость не сработала.

Мама… Я непроизвольно вздохнула. Уже третий месяц мама гостит у подруги Гельвины Яновны в Крыму. В августе умер муж тети Гели, и она пригласила маму к себе. Она одинока, детей у нее нет. Судя по письмам, мама домой не спешит. Погода в Белогорске прекрасная, тепло, отдельные смельчаки еще купаются в море. Они с Гельвиной все время на воздухе, загорели. Вернее, загорела мама, а Гельвина и так смуглая. Ходят в кино на старые фильмы. Вечером играют в карты с другими пенсионерами. Пьют чай. Каждая гостья приносит к чаю что-нибудь вкусненькое, приготовленное собственноручно. «Я сделала свои фирменные пончики с капустой, все были в восторге!» — написала мама в последнем письме.

Вспомнив мамины пончики, я почувствовала голод. Встала и пошлепала босиком на кухню. Поколебалась, вспомнив о перцах, и достала из холодильника молоко, а из буфета — черный хлеб и «чистый, как слеза», по выражению старого пасечника, мед из луговых цветов. Подумав, поставила пакет с молоком обратно в холодильник. Сейчас бы горяченького! Чаю!

Горелка фыркнула пламенем — напор газа ночью сильнее — и загудела ровно. Давно пора купить новый электрический чайник. Старый сгорел. Я, ворона, забыла налить воду. Хорошо хоть спохватилась до пожара.

Я намазала на хлеб мед, облизала пальцы. Насыпала в кружку заварку. Чайник по-разбойничьи засвистел. Черный хлеб, мед и крепкий чай среди ночи — ммм, вкуснятина!

Жуя хлеб, я думала о Володе Галкине. Как он мог дойти до жизни такой? Опуститься… А мало ли таких? У нас в институте был преподаватель, красавец, похожий на аргентинского актера Уго дель Карриля, которого споили заочники. Преподавателя то есть. Я встретила его недавно — седой, страшный, пьяный, — едва на ногах держится. Но тот хоть за пятнадцать лет, а тут всего за год или полтора. Не верю, что при жизни Алины Володя был таким же. Возможно, пил. Как все. Да и то, жизнь у него была — не позавидуешь. До сих пор не может опомниться. Он покатился по наклонной после ее смерти. Алина его не любила и, как честный человек, не скрывала этого. Так прямо и говорила — не люблю, мол. А потом у нее случилась настоящая любовь — Савик. Почему же они не развелись? Не успели? А до Савика? На что Галкин надеялся? Или любил так безумно? А почему очень честная и прямая женщина вышла замуж за нелюбимого?

Не знаю, не понимаю… Чем больше живу, тем меньше понимаю в жизни. Галка говорит, что я все усложняю. То ли дело в детстве! Белое — черное. Хорошо — плохо. Мир — ясен и понятен. Почему в мире взрослых столько полутонов? Столько проблем? Нет чтобы ходить строем!

— И дохнуть со скуки! — не выдержал Каспар.

Мир никогда не был черно-белым, он полон красок. Мир — это калейдоскоп! С той разницей, что калейдоском — это симметрия, а живой мир — это… это ярмарка! Живая, шумная, с драками, скандалами, любовью и обманом, дружбой и предательством, жадностью и бескорыстием, музыкой, танцами, плачем и печалью. На все вкусы.

Дядя Андрей Николаевич любил повторять вычитанную где-то фразу: «Жизнь — это комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует». Для Володи Галкина жизнь была трагедией.

— Жалко его? — спросил Каспар.

— Жалко. Но… нельзя же так! Нельзя же быть таким бесхребетным!

— Любовь — страшная сила, Катюха, — вздохнул Каспар. — Тебе не понять. У бедного Галкина главное в жизни — любовь. А его не любят и предают. Вот он и сломался.

— Почему это мне не понять? Очень даже понимаю. Хотя нет, все-таки не понимаю. Есть работа, друзья… Ну, не получилось с любовью, проиграл — уйди, начни новую жизнь. Жизнь с тем, кто тебя не любит, унизительна. А где самоуважение? А здоровый эгоизм?

— Унизительна, кто бы спорил! А ты себя, Катюха, уважаешь? Кто твоя большая любовь? Юрий Алексеевич? Зачем ты с ним столько лет? А теперь еще и замуж собралась. Вот и Алина, как в омут головой, бросилась в замужество с нелюбимым, спасалась от своей большой любви к другому человеку.

— К кому?

— А как, по-твоему?

— К Ситникову? К этому… этому… грубияну и пьянице?

— К нему, и ты это прекрасно знаешь. Жесткая, воинственная Алина и грубиян Ситников… Ты же не можешь не чувствовать связь между всеми этими людьми.

— Не знаю, что я чувствую. Знаю только, что они все меня достали! Один пьет, другой вкалывает днем и ночью и тоже пьет, сестры погибают неестественной смертью, все какие-то неприкаянные, вывернутые, несчастные, в тупике. К твоему сведению, от Юрия Алексеевича я тоже устала. И от себя тоже. И вообще отстань!

— Вот только не надо грубить, — процедил сквозь зубы Каспар. — Надоело играть в детектива? Ну, тогда переключись. Начни собирать марки. Или вышивать крестиком. Не всем, правда, дано. Володя Галкин не смог.

— Да ладно тебе… извини. Не надоело. Наоборот. Чувствую, что тайна, как темный ночной зверек, прячется в норке, а тонкий дрожащий хвостик торчит наружу, и стоит только дернуть…

— А может, это твое призвание?

— Дергать за хвост?

— Охота! Гон! Ты сейчас как дядюшкин курцхар, взявший след.

— Следа-то нет!

— Есть! Ты же знаешь, что есть!

Пушкина, восемнадцать… Здесь, кажется. Бывший купеческий дом с колоннами, ажурным чугунным литьем ограды и охраной. Я поднялась на крыльцо, с усилием потянула на себя массивную дверь и вошла в вестибюль с мозаичным полом в античном стиле — туники, арфы, колесницы. Навстречу мне поднялся швейцар в генеральской форме и любезно предложил снять пальто. В приемной меня приветствовала миловидная блондинка, сидевшая за длинным полированным столом. Белый телефон и цилиндрическая темно-синяя ваза с густо-коричневыми хризантемами придавали помещению атмосферу изысканности.

— Вас ожидают, комната четыре, второй этаж, налево, — любезно сообщила блондинка.

— Удивительно, она даже не спросила, кто я, — раздумывала я, поднимаясь по широкой лестнице. — И белый халат тут не нужен. И какая удивительная тишина. И пахнет приятно. И ковры. И деревья в китайских вазах…

— Ни фига себе! — сказала бы Галка и непременно вспомнила бы, как лежала с воспалением легких в коридоре городской больницы.

Я постучала в дверь с цифрой четыре на синей эмалированной табличке и вошла, не дожидаясь ответа. У Юрия была посетительница. Мне показалось, что Юрий Алексеевич и женщина отпрянули друг от друга. Я смутилась. Наступила неловкая пауза.

— Это, должно быть, подруга детства Екатерина! — Женщина шагнула ко мне, протягивая руку. — Вероника!

— Екатерина, — сказала я, отвечая на пожатие теплой маленькой руки. — Скорее юности.

— Наслышаны, как же. — Вероника, улыбаясь, взглянула на Юрия.

— Вероника Юлиановна — мой босс, — сказал Юрий.

— Какое смешное слово — «босс»! — расхохоталась Вероника. Мне показалось, посыпались хрустальные бусины. — А по-нашенски?

Ей никто не ответил. Я стояла столбом, раскрыв рот. Вероника была хороша! Теплые карие глаза, нежная кожа, высокие скулы, прекрасного рисунка рот. Копна платиновых волос, небрежно собранных в «ракушку» на затылке. Несколько тончайших полупрозрачных прядок выбились из прически и светлым нимбом окружали голову. Крошечные золотые шарики-серьги в ушах, нитка жемчуга в низко расстегнутом вороте кремовой блузки. Дорогой серый «офисный» костюм и замшевые туфли на высоких каблуках в тон костюму. Интересно, сколько ей? Тридцать? Сорок?

— Может, мадам? — промямлила я.

— Ну, «мадам» как-то сомнительно звучит… — протянула Вероника Юлиановна, и мы расхохотались. — Уж и не знаю, что лучше. А как… вам? — обратилась она к Юрию.

Легкая заминка, или мне показалось? Детективные упражнения не проходят бесследно.

— Очень благородно. Вам подходит. — Его порозовевшие было скулы приобрели свой обычный блеклый оттенок.

— Он всегда был таким ядовитым? — Вероника, улыбаясь, смотрела на меня. — Вы знаете его дольше, чем я…

— Сейчас ядовитость усугубляется опасным для жизни ранением, — сострила я.

Вероника рассмеялась, а Юрий приподял левую бровь, что служило у него признаком неудовольствия. Был он в темно-синем халате, надетом на правую руку, левая же, забинтованая, была продета в белый шарф, связанный на шее. Бледный, томный, элегантный. Насупленный и недовольный. Как всегда, впрочем.

— Знаете, Екатерина Васильевна, это моя вина, — покаялась Вероника. — Придется охрану менять, не уследили — один из гостей пронес оружие, перебрал и стал палить в люстру, но, к счастью, промазал. Люстра — антик, просто бесценная! Как он потом объяснил, ему показалось, что там была спрятана видеокамера. Представляете?

— Зато в меня не промазал, — заметил Юрий. — Я не антик, меня не жалко.

— Да уж… — вздохнула Вероника. — Единственная жертва перед вами. Вот уж кто действительно ни при чем! И играл он не так уж плохо в тот вечер. Где же справедливость? — Она комично подняла брови, и я не могла не рассмеяться.

— Какой трогательный дуэт, — съехидничал Юрий. — Где техника безопасности, позвольте у вас спросить?

— Мы исправимся. Я уже заказала табличку «Не стреляйте в пианиста» и бронежилет.

Мы снова засмеялись, и даже Юрий кисло улыбнулся.

— Екатерина Васильевна, к сожалению, мне нужно бежать! Рада была познакомиться. Я уверена, мы еще увидимся.

Милая улыбка, крепкое рукопожатие, небрежное «Поправляйтесь, Юрий Алексеевич!», и Вероника стремительно направляется к двери.

— Какие у вас духи? — вырвалось вдруг у меня. О женщины!

Вероника обернулась.

— Какой-то японский дизайнер. Вечно забываю имя. Непременно посмотрю и позвоню вам!

Она исчезает в ореоле своих светящихся волос, оставив после себя легкое облако тонких духов — произведения японского парфюмера.

— Думаешь, она забыла имя этого японца? — спросил Юрий с непонятной интонацией. — Она ничего никогда не забывает.

— А зачем тогда? — изумилась я.

— Не хотела тебя смущать. Это она из книжек Карнеги нахваталась. Как быть любимой и обожаемой.

— Не помню, чтоб он говорил про духи, — слукавила я.

— Не в прямом смысле, разумеется. — В голосе Юрия слышится раздражение. — Хочешь понравится — не подавляй, будь проще и доступнее, охотно смейся дурацким шуткам, шути сам… и так далее.

— Ей трудно быть проще.

— Тем не менее ей это блестяще удается. Она всем нравится, и у нее самые разнообразные и многочисленные знакомства.

«Неужели ревнует? Интересно, помнит ли он, что сделал мне предложение?» — подумала я.

— Я принесла тебе бананы и яблоки. — Я начинаю выкладывать из сумки пакеты.

— Спасибо, куда мне столько. Садись, я тебя тоже буду угощать. — Он достает из тумбочки роскошную коробку, благоухающую японскими духами, раскрывает и говорит разочарованно: — Печенье! А я думал, шоколад. — Шоколад был маленькой слабостью Юрия Алексеевича. Он поднимает трубку телефона и говорит: — Пожалуйста, пришлите сервировать чай.

Сервировать чай! Опупеть!

— Какая замечательная женщина! Она действительно твой босс? Или жена босса?

К моему удивлению, Юрий отвечает не сразу.

— Вероника не замужем. Она сама босс.

— Такая хрупкая женщина? — поражаюсь я. — И она справляется?

— Ее хрупкость — хрупкость железа! — афористически изрекает Юрий. — Ты вообще-то тоже не гладиатор. У нее не один ресторан, а несколько, причем среди них один для детей — очень популярный, между прочим, — несколько «фастфудов» и три дискоклуба.

— И это все одна?

— Ну, не совсем, вернее, совсем не одна. Это — семейный бизнес. Родители, сестры, их мужья, кузены… и так далее.

— Целый клан. А кто главный?

— Вероника, разумеется. Крестная мама. Гений нарпита.

— Удивительно, как время изменило людей! В торговлю пошли те, кто раньше не имел к этому ни малейшего отношения. Твоя Вероника…

— Ошибаешься! — перебивает меня Юрий. — Она из старинной торговой семьи, окончила торговый техникум, а посему, равно как и ее многочисленные родственники, принадлежит к торговой гильдии. В хватке ей не откажешь, несмотря на хрупкость.

— Она не похожа на торгашку.

— О, когда пошла карта, она провела колоссальную работу над собой! И знаешь, с чего она начала эту работу? — В голосе Юрия — насмешка и, кажется, восхищение. — Она наняла учителя языка.

— Языка? Какого языка?

— Родного. Кто-то там еще занимался с ней дикцией, манерами… Она сама себя сделала.

Тут в дверь постучали и вошла улыбающаяся горничная — коротенькая юбочка, фартучек, кружевная наколка в волосах. Впереди себя она катила стеклянный столик на колесиках. Ловко расставив чашки, опустила в них пакетики с чаем, положила в вазочку печенье и сказала: «Пожалуйте к столу!»

— Какое обслуживание! — не удержалась я.

— За все платит страховая компания. Можешь не сомневаться, у Вероники самая дорогая страховка.

— Вижу. Ну а ты-то как?

— Уже лучше. Знаешь, сначала даже испугался, боялся за локтевой сустав. Но массаж — великое дело! Играть, правда, не смогу, думаю, около месяца, но это и неплохо. Мечтаю отдохнуть, поваляться, почитать. Знаешь, я, наверно, махну в Европу. Где потеплее, куда-нибудь на Средиземное море. Давно хотел побывать на Мальте. Приобщиться к рыцарскому духу, так сказать.

— Тоже по страховке? — Против желания, в моем голосе прозвучали неприятные нотки.

— Завидуешь? — оживился Юрий Алексеевич.

— Завидую, — призналась я.

— Вот когда тебя чуть не убьют, тогда и поймешь, что жить нужно немедленно, не откладывая на завтра. Я на Мальту давно уже собирался, и история Мальтийского ордена меня давно интересует. Но, знаешь, инерция… неподъемность… все, думал, успею. А теперь решил — все! Еду!

«А я?» — хотела спросить я, но не решилась.

Болтая ни о чем, мы провели вместе около часа, съели все печенье и выпили по две чашки чая.

— Удивительно, — заметил Юрий Алексеевич, — такая большая коробка, а печенья — с гулькин нос.

Уже прощаясь, я вспомнила, о чем хотела спросить Юрия.

— Ты случайно не знаешь Володю Галкина? — Я поправила его красивую шелковую косынку.

— Ты с ним знакома? — не скрыл своего удивления Юрий. — Откуда?

— Так, случайно пересеклись. Что он за человек? Давно пьет?

— Сколько вопросов сразу! Какой интерес к маленькому, ничтожному Галкину! Давно ли он пьет? — В неприятно тонком голосе Юрия звучала издевка.

«Пищит, как Буратино», — подумала я.

— Я думаю, он давно уже не пьет, — продолжал Юрий. — Перешел на более сильные возбудители. Твой Володя Галкин — законченный наркоман. Он еще жив?

Мне захотелось закричать: «Замолчи!» — затопать ногами, толкнуть его, залепить по физиономии. Несмотря на тысячу раз данное себе слово не воспринимать Юрия Алексеевича всерьез, я слишком близко к сердцу приняла его слова о Володе Галкине.

Мой любимый человек, в свою очередь, надулся, так как не любил упоминаний о моих знакомых мужчинах, даже таких ничтожных, как Галкин. Как все законченные эгоисты, он требовал безоговорочного внимания исключительно к своей особе, и даже мнимая тень соперника надолго портила ему настроение.

Мы холодно попрощались.

«А о своем предложении он даже не вспомнил! И теперь непонятно — невеста я или нет!», — подумала я уже на лестнице.

— А ты вернись и спроси! — предложил Каспар.

— Сам вернись! — буркнула я и поймала внимательный взгляд генерала в ливрее. 

Мы встретились в одиннадцать у кинотеатра «Планета», откуда решили начать свой вояж по театрам («Гастроль!» — сказала Галка) в поисках актрисы Дианы. Кинотеатр был выбран для старта из-за его близости сразу к трем театрам: ТЮЗу, театру-студии молодого актера и Русской драме.

— Мы ее выловим! — оптимистично заявила Галка. — У нас всего пять театров. Правда, она может быть из самодеятельности…

— Ну, какая сейчас самодеятельность!

— Не скажи! Знаешь, сколько открылось всяких частных студий! Чувствуешь в себе актерский зуд — иди, оторвись за деньги в частной лавочке. А кроме того, она, может, стриптизит где-нибудь в баре… тоже актриса, оригинального жанра. Тогда мы ее точно не разыщем. Посмотрим. Не боись, Катюха, прорвемся!

И мы радостно отправились в путь, снова чувствуя себя детьми, играющими в свои детские игры, пока взрослые на работе.

— А помнишь… — произнесла Галка магические слова, с которых обычно начиналось наше путешествие в прошлое. — А помнишь Стаса из десятой?

— Беленький такой, задохлик, в очках?

— Задохлик! Теперь он миллионер! Банкир! Жена с ребенком в Ницце живут. Я хочу к нему Павлушу пристроить.

— Ты же говорила, он подрабатывает где-то.

— Это несерьезно. А вот у Стаса — то, что надо! Пока, может, на пару дней в неделю, а потом, когда закончит бурсу, насовсем.

— А ты с ним уже говорила?

— Со Стасом? Нет еще. Успею, мне он не откажет. Лишь бы продержался, ты же знаешь, как они вылетают из бизнеса — то рейдеры, то банкроство, а то вообще закажут. Знаешь, как сейчас трудно с работой? Берут только своих. Связи нужны. А то — за границу бы уехать… Но не с нашим счастьем. — Она вздохнула.

— Смотри! — Пытаясь отвлечь Галку от мрачных мыслей, я подтолкнула ее локтем. — Кафе «Антоний и Клеопатра». За окном-витриной — куклы, мужчина и женщина. Она — в тиаре, длинном бирюзовом платье и сандалиях, он — в тоге и лавровом венке. Она полулежит на золотых подушках, он сидит на троне. Черный раб держит над ними опахало.

Галка ахает и прилипает носом к стеклу. Красота неописуемая!

— Я приглашаю тебя на завтрак, — говорю я. — Сегодня я тебя кормлю. И не говори, что ты уже завтракала.

— Ты что, Катюха! Не буду! Приглашение принято. Хотя, конечно, завтракала. Знаешь, когда я в последний раз была в кафе? Лет десять назад… или все двадцать!

Мы вошли в крошечное кафе, где пахло ванилью и хорошим кофе, нарядное, как коробка от конфет: на окнах — оранжево-коричневые шторы, на стенах — расхожая египетская чеканка и папирусы с Клеопатрой, Осирисом, сфинксами и пирамидами. А также медные сосуды, блюда, подносы. «Сюда бы еще парочку мумий и верблюда, — подумала я, — для достоверности».

— Красота-то, красота! Мама родная! — Галка, открыв рот, глазела по сторонам.

Мы уселись за столик у окна — желтая скатерть и веточка азалии в черной керамической вазе с длинным горлышком. К нам подлетела хорошенькая барышня в коротенькой бирюзовой тунике, в расстегнутом вороте блестел золотой крестик.

— У нас есть кофе, пирожные, бутерброды, салаты, сухое вино! — бойко прощебетала она и положила перед нами глянцевую карточку меню: — Выбирайте!

Галка посмотрела на цены и снова ахнула:

— Катюха, ты посмотри, какие у них цены! Совсем озверели!

— Неважно, Галюсь! Мы с тобой на пороге важных открытий. И сейчас не только кофе закажем, а и… что тут еще? — Я заглянула в меню. — Бутерброды с копченой семгой, фирменный салат «Клеопатра» и по бокалу… красненького!

— Катюха, может только кофе и пирожные, а? Это ж никаких денег не хватит!

— Значит, от «Клеопатры» ты отказываешься? И от красной икры? Как хочешь!

— Да нет… — Галка разрывается между желанием попробовать «Клеопатру» и привычкой многодетной матери экономить каждую копейку. — Ладно, уговорила! — сдается она наконец. — Давай «Клеопатру» и… чего тут у них еще?

Нас в этот день радовало все. Все было прекрасным и удивительным. И солнце, и легкий морозец, и это кафе-китч с избытком позолоты, а главное, то, что мы были вместе, были беззаботны, отложили в сторону долги и обязанности и сейчас ударимся в загул. Праздник!

— Хорошо-то как! — вскричала Галка, когда официантка прикатила столик с нашим заказом. — Сейчас шиканем!

Щеки ее горели с мороза, глаза сияли от предвкушения вкусной еды, волосы растрепались.

«Красавица! — подумала я. — Стойкий оловянный солдатик. Как же мало нужно, чтобы сделать ее счастливой!»

— Вкуснотища, с ума сойти! — простонала Галка, откусывая от бутерброда с красной икрой. — Только маленький очень!

— Хочешь еще?

Она взглянула виновато:

— А тебе это как… в смысле денег?

— Выдержу.

— Тогда хочу!

Мы просидели в кафе больше часа. Я заряжалась Галкиной энергией, и мне уже казалось, что актрису найти не проблема, а когда мы ее найдем, все станет на свои места, как кусочки рассыпавшейся мозаики. Что за картину явит собой сложенная мозаика, я пока не представляла, да и не задумывалась над этим. Там посмотрим. Главное, ввязаться, как говорят умные люди. В данный момент мы ищем актрису… то есть не сейчас, а начнем после завтрака. Мысль о том, что мы можем не найти Диану, которая не давала мне спать, растаяла, как кусок льда в лучах Галкиной самоуверенности.

— А теперь за работу! — скомандовала Галка после второй чашки кофе.

И мы вышли в солнечный морозный день. Хохоча и перебивая друг друга, мы вспоминали детство и болтали о разной ерунде.

— А помнишь, вот здесь, на этом самом месте, пьяный мужик упал, тоже зима была, и не мог встать! Помнишь? Стоял на четвереньках и, только руки от земли оторвет, как тут же падает обратно! Помнишь? И так — раз десять!

Галка тыкала пальцем в место на тротуаре, где много лет назад барахтался на льду несчастный пьяница, пытаясь подняться… Мы хохотали тогда как ненормальные. Прохожие оглядывались и тоже улыбались.

— А помнишь, как мамаша Владика, Клара Евсеевна, сказала, что туалет — это лицо хозяйки дома, а Колька Безуглый сострил, что унитаз — это тоже лицо хозяйки дома!

Так, непринужденно беседуя и предаваясь воспоминаниям из беззаботного детства, мы добрались до ближайшего объекта своих поисков — Театра юного зрителя. ТЮЗ размещался в старинном двухэтажном особняке с позеленевшими от времени кариатидами. Слепо взирая мимо нас, с мучительными гримасами на серых гипсовых лицах, они удерживали на плечах облупленный балкон с намертво закрытой трехстворчатой дверью. Написанное от руки объявление сообщало, что театр закрыт на ремонт до марта следующего года, а спектакли даются в Доме химика, на улице Нахимовцев, 15. Не ближний свет! Мы переглянулись.

— Что там дальше по списку? — спросила Галка. — Театр-студия? Давай туда, а к юннатам вернемся потом.

Театр-студия молодого актера был открыт и наполнен детьми младшего школьного возраста, собравшимися на новогоднее шоу.

— Катюха, ты хоть помнишь, что скоро Новый год? Время бежит — оглянуться не успеваешь. Мне еще своих на утренник вести, — вздохнула Галка.

Билетерша, интеллигентного вида пожилая дама, попросила нас подождать, «пока не пройдут детишки». Минут двадцать мы с интересом наблюдали за подрастающим поколением, которое визжало, дралось и швырялось рюкзачками. Галка только головой качала. Поток молодняка наконец иссяк, и мы снова подошли к билетерше. Я стала объяснять, что мы ищем актрису, молодую женщину лет тридцати, темноволосую и кареглазую, но имени ее не знаем, а поэтому, если можно, хотели бы посмотреть фотографии актеров в фойе. Объяснение, вполне достойное во время обсуждения с Галкой и предварительной репетиции, сейчас выглядело неубедительно.

— У нас действительно есть фотографии, но экспозиция не обновлялась лет десять. Так что если вашей актрисе около тридцати, то вряд ли ее фото там есть, — не удивилась пожилая дама. — Но вы, конечно, можете взглянуть. На спектакль без билетов оставаться нельзя, — добавила она на всякий случай, окинув нас внимательным взглядом. Заверив ее, что нам только на пару минут, мы проскользнули внутрь.

Миновав громадную елку, мерцающую лапшевидным дождиком («Смотри, как они рано! До Нового года почти три недели!» — заметила Галка), мы пошли по длинному коридору, рассматривая большие фотографии актеров на стенах. Выразительные лица, сверкающие взоры, избыточный грим, богатые театральные наряды.

— Может, ее давно уже здесь нет! — сказала Галка и вдруг остановилась: — Вот она!

— Откуда ты знаешь? — изумилась я.

— Нутром чувствую! Ты только посмотри на нее! Интриганка, стерва… видишь, как прищурилась? И улыбка хищная. Такой подлянку кинуть — одно удовольствие. Или даже убить.

Некоторое время мы рассматривали накрашенное лицо «интриганки».

— Мачеха из «Золушки»! Ей по роли полагается быть стервой. А в жизни, может, милейшая женщина и мать семейства. Это не она, Галюсь. Этой сороковник, не меньше, а сейчас уже все пятьдесят. Да и не похожа. Нашей Дианы здесь нет.

Поблагодарив любезную билетершу, мы вышли из театра. Мы чувствовали себя обескураженными, так как в глубине души надеялись на немедленную удачу, заветное «вдруг».

— Знаешь, Галюсь, — сказала я, — я думаю, нужно отдать Диану следователю. Я не представляю, как ее искать. Даже если мы обойдем все театры, это не значит, что мы ее найдем. Даже если мы придем в ее театр, это не значит, что мы ее встретим. Мы не можем полагаться на удачу… А у него возможностей больше, он может личные дела затребовать, просмотреть фотографии…

— Так что, Русскую драму отставляем?

— Даже не знаю…

— Но это же совсем рядом! — не смирилась Галка. — Пошли! Хоть воздухом свежим подышим, а то я совсем на улице не бываю. Вдруг повезет? Хотя бы еще один! Ну?

И мы пошли. Театр Русской драмы — массивное здание розового гранита в индустриальном стиле, пошло украшенное пышными гирляндами из роз и винограда, снопами пшеницы и молотами, приветствует нас громадными щитами с фотографиями из нового спектакля.

— «Священные чудовища», — читает Галка. — Жан Кокто. Ты видела? Это о чем?

— Не видела, только читала рецензию. О нем много пишут, и хвалят, и ругают.

Мы рассматриваем фотографии.

— Смотри, — говорит Галка, — Новикова! Совсем не меняется!

Я смотрю на культовую актрису — по-девичьи хрупкая фигурка, ямочки на щеках, нежный рот… С ума сойти! Сколько же ей сейчас лет? Первый раз я увидела ее в английской пьесе в роли молоденькой девчушки. Я была тогда на первом курсе. Уже тогда ей было за сорок… Я запомнила ее очаровательный жест: она коротеньким очаровательным «п-ф-ф» сдувала челку, и челка взлетала фонтанчиком. Мы ходили всей группой — четырнадцать девочек и один мальчик, Зорик, Зореслав Вахранеев, знаток восточных диет. Мама его руководила самым крутым городским ателье, и Зорик с удовольствием и знанием дела обсуждал фасоны платьев, модели из «Бурды» и косметику. «Зорик сказал!» — было приговором в последней инстанции. «Зорик сказал, что итальянская мода давно вышла на передовые позиции, а французская уступает ей во всем!»; «Зорик сказал, что брюки, даже белые, все равно стройнят!»; «Зорик принес новую диету из американского журнала!» Зорик то, Зорик се!

Зорик с достоинством руководил нашим маленьким девичьим коллективом все пять лет учебы в институте. Потом, к разочарованию своих подопечных, женился на девочке с параллельного курса. Сейчас они за границей и вряд ли вернутся.

И вот — снова неувядаемая Новикова! Сколько же лет ей сейчас? Любимый женский вопрос. Какая разница!

— Катюша, давай пойдем! — У Галки загорелись глаза. — А говорили, она эмигрировала. Пошли, а?

— А билеты? — засомневалась я. — Премьера все-таки!

— Идем, спросим.

Везение было на нашей стороне. Билеты ждали нас в кассе.

— Повезло, — сказала кассирша — Их вернули буквально минуту назад, прекрасные места.

— Неудивительно! — пробормотала Галка, услышав цену. — Я бы их тоже вернула за такие деньги.

— А что мы будем делать целых четыре часа до начала? — спросила я.

— Мне Ритку встречать надо! — спохватилась Галка. — Пошли вместе? И пообедаем у меня, а?

— Пообедаем? — вскричала я. — После «Клеопатры»? Нет, я, пожалуй, заскочу на работу. Там уже решили, что я их бросила.

И мы разбежались до вечера.

Театр начинается не с вешалки, как принято считать, а со своего особого запаха, еще в вестибюле, — запаха старых декораций, ткани, лаков, старой мебели, мастики для пола. И только после этого наступает черед вешалки. Зрителей было много. Это были в основном люди среднего возраста, просто одетые. Иногда мелькала обнаженная спина и сверкали украшения. Плавное, неторопливое течение толпы, приглушенные речи, при виде знакомых — легкий деликатный возглас. В руках программки и маленькие изящные бинокли. Чувство праздника охватило меня, и я подумала, что сто лет не была в театре… Почему? Компакт-диски, десятки программ на ТВ, Интернет… новое время, новые песни. «А театру три тысячи лет! Или все пять!» — вдруг пришло мне в голову.

Тяжелый, с золотой бахромой занавес, громадная хрустальная люстра, золотые лавровые венки и колосья на балконах, даже запах старой мебели и театральной пыли настраивали на ожидание чуда. Наши места были в третьем ряду, посередине. Мы уселись на мягкие, обтянутые бордовым сукном скрипучие кресла и, радостно возбужденные торжественной атмосферой — негромкими голосами, шелестом программок, звуками настраиваемых инструментов из оркестровой ямы, — переглянулись. Галка вдруг ткнулась лицом мне в плечо и всхлипнула.

— Перестань, — прошептала я, — а то и я сейчас разревусь! С сегодняшнего дня мы не пропустим ни одного спектакля. Поняла?

Галка только вздохнула.

Мягко и неторопливо уплыл вверх занавес. Померк свет люстры. На сцене — гримерная Великой Актрисы. Мужеподобная камеристка Великой Актрисы, толстая и неповоротливая, убирает в шкаф одежду. Стремительно входит Великая Актриса. На ней длинное развевающееся платье. Зал приветствует ее аплодисментами. Несколько человек в первом ряду поднимаются. За ними начинают вставать остальные. Великая Актриса прижимает руки к груди и кланяется. Улыбаясь, ждет тишины.

И начинается действие.

Великая Актриса закидывает свои прекрасные руки за голову и мелодично восклицает:

— Как я устала! Боже мой, как я устала! Домой! Домой! Я была отвратительна сегодня! Просто отвратительна! Молчи! Я знаю! — Жестом она останавливает толстуху, пытающуюся что-то сказать.

— Но, мадам, — говорит камеристка басом, — вас там девушка дожидается.

— Какая девушка? Ты же знаешь, я никого не хочу видеть после спектакля! — Великая Актриса, сверкнув кольцами, прикрывает узкой ладонью глаза. — Пусть приходит завтра! Завтра!

— Я ей говорила, мадам. Но она не уходит. — Камеристка сопит. — Она плачет.

— Плачет? Девушка плачет? Почему же она плачет?

— Не знаю, мадам! — с надрывом отвечает толстуха. — Она не говорит, а только плачет.

— Ну, так позови ее! Пусть войдет!

Великая Актриса грациозно опускается на банкетку, поправляет складки своего красивого платья и замирает, закрыв глаза. Она устала. Но ей не чужды человечность и доброта, а потому пусть войдет плачущая девушка!

Плачущая девушка красивым пируэтом перелетает через пространство сцены и опускается у ног Великой Актрисы, простирая к ней руки. — О мадам! — восклицает девушка рыдающим голосом. — О мадам! Я преклоняюсь перед вашим великодушием! Вы — чудо! Вы — совершенство! Спасибо, спасибо, что вы есть!

У нее миловидное маленькое личико, тонкая фигурка и змеиная грация. Сильный, чуть хрипловатый голос, которым она мастерски владеет, то вскрикивает, то шепчет…

Я потом не могла вспомнить… говорят, бывают предчувствия… до того, как … Я не могла вспомнить, испытала ли я толчок или укол в сердце, был ли знак в виде чихнувшего соседа слева или зазвеневшей хрустальной подвески на люстре у меня над головой… за секунду до появления плачущей девушки!

Я сжала Галкину руку.

— Галка, это она! Наша Диана.

— Которая?

Я фыркнула.

— Молодая!

— Эта? Девушка?

— Ну!

— Ты… уверена?

На нас зашикали.

— Уверена! — прошипела я. — Тише!

Дальнейшее происходило, словно в тумане. Мы не спускали глаз с Дианы. Когда та покидала сцену, мы начинали волноваться — нам казалось, что она исчезла навсегда и уже никогда не вернется.

— Она? — поминутно спрашивала Галка. — Точно?

— Она!

— Ты уверена?

— Да!

Мы были так возбуждены, решая, «она» или «не она», что выход главного героя, породистого седого красавца, вызвавший оживление поклонниц в зале, был оставлен нами без внимания. Нам хотелось немедленно бежать за кулисы, найти Диану, схватить ее за руку, чтобы не сбежала, и… вывернуть наизнанку! 

Я проснулась с неясным чувством радости. Не открывая глаз, положила руку на Купера, прикорнувшего рядом. Лежала, улыбаясь, теребя Куперов загривок. Вспомнила вчерашний день. Мы все-таки нашли ее! Диану. Зовут ее Зинаида Метлицкая. Поговорить после спектакля нам не удалось, Зинаиду увез в «Мерседесе» не то муж, не то поклонник. А мы, разинув рты, наблюдали, как он усадил в машину это чудо в норковой шубке с охапкой белых орхидей и осторожно захлопнул дверцу.

— Ни хрена себе! — вырвалось у Галки. — Ты знаешь, почем они? Откуда у людей столько денег?

Вопрос был риторическим, а потому ответа не требовал.

Зинаида Метлицкая! Красиво. Ей подходит. Как бы даже со стервозинкой. Сегодня вечером мы возьмем ее тепленькой. Вчера промахнулись, не успели, не подготовились. А сегодня… Ну, Диана, погоди! Объяснишь как миленькая, зачем тебе понадобился детектив, почему назвалась чужим именем и почему исчезла.

И настанет момент истины!

Окно слабо светилось в темноте. Лампочка в доисторическом уличном фонаре перегорела, и на улице было темно. Фонарь не скрипел, раскачиваясь на ветру — значит, в природе было тихо. Спать больше не хотелось, но и вставать… тоже не хотелось. Однажды я дала себе слово провести весь день в постели. Спать, читать, слушать музыку и смотреть кино. После смерти дяди я только однажды устроила себе отпуск на неделю. На хозяйстве в «Охоте» оставался все тот же надежный пенсионер Гавриленко.

Вот закончим… дело, подумала я, и можно смотаться куда-нибудь… Тут я вдруг вспомнила, что друг сердечный Юрий Алексеевич собирается на Мальту… Неужели один? Или не один? А с кем? Ответ лежал на поверхности, и я почувствовала, как червячок ревности сладко шевельнулся в груди. Он шевельнулся и замер, а я попыталась представить себе их, бредущих по солнечному южному городу, рука в руке… Прекрасная Вероника с волосами цвета половы и Юрий… А что? Не может такого быть, скажете?

— Неужели тебе по барабану? — спросил Каспар с любопыством.

— Честно?

— Ну!

— Не знаю…

Но даже это не испортило мне настроения. Общение с Галкой было праздником, и «Священные чудовища» были праздником. Кроме того, дел непочатый край. Утром мы с Галкой заскочим в театр, возьмем адрес Метлицкой. Или в адресное бюро… Потом можно повторить «Клеопатру»… Я вспомнила, как наш гид-египтянин произносил «Килипатра», и рассмеялась. Посмотрим. И вообще скоро Новый год! Любимый с детства Новый год… Запах хвои, елка на площади, Дед Мороз и Снегурочка, мохнатые пони, музыка, хороводы, парок от горячего кофе…

За окном постепенно светлело. Девять. Гавриленко открывает «Охоту»… Уже открыл. Он приходит на полчаса раньше. И вот-вот позвонит с докладом. Порядок этот установил сам Гавриленко и следовал ему неукоснительно. А я — прогульщица и лентяйка!

Я протянула руку к мобильнику, приготовившись схватить его при первом же сигнале. Но телефон молчал. Странно… Девять пятнадцать. Звонка все еще нет. Позвонить самой? Может, Гавриленко заболел? Ну вот, а так хорошо все начиналось… Я положила ладонь на телефон, и он, словно только того и дожидался, ожил.

— Катюша, это Гавриленко, — услышала я голос своего заместителя. — Доброе утро!

— Здравствуйте, Николай Николаевич! А я уже волнуюсь, думала, что-нибудь случилось. Я по вашим звонкам часы проверяю.

— На ввереном мне участке работы полный порядок! — бодро отрапортовал Гавриленко. — У нас тут маленькое ЧП.

— Какое ЧП? — встревожилась я.

— Тут женщина пакет принесла. Сказала, лично в руки передать Екатерине Васильевне, то есть тебе!

— Какая женщина? Как ее зовут?

— Не знаю, как зовут. Она не сказала. Обыкновенная женщина, из простых, немолодая уже. Хотела тебя видеть, иначе не отдавала. Но потом все-таки отдала. Я сказал, что ты будешь только через час. И если она хочет, то может подождать. Ну, она посидела минут десять, потом сказала, что ей идти надо, и ушла. Просила пакет не забыть передать Екатерине Васильевне.

— Николай Николаевич, а Женя уже пришел?

— Евгений звонил, сказал, что прибудет в девять тридцать.

— Николай Николаевич, пусть он мне пакет этот привезет! Я буду дома. А пакет большой?

— Будет сделано. Не очень большой. Вроде книжки.

— Николай Николаевич, а вы не могли бы его открыть и посмотреть, что там?

— Можно! — Я услышала шуршание бумаги и, после паузы, голос Гавриленко: — Письмо тебе и еще что-то, завернутое в бумагу.

— А от кого письмо? Посмотрите на подпись!

— Так… «Уважаемая Екатерина Васильевна!» И подпись… на другой стороне. Сейчас… не могу разобрать… вроде «О» заглавная… нет, «Р», потом «И», не пойму дальше что, маленькое такое имя… и через черточку «Зинаида».

— Может, Диана?! — осеняет меня.

— Похоже, — соглашается старик, — может, и Диана.

— Спасибо вам, Николай Николаевич! Так я жду. Не забудьте, ладно?

— Не беспокойся, сделаем. Ты, Екатерина Васильевна, если надо чего, оставайся дома и занимайся своими делами, а я побуду здесь сколько необходимо.

«Королевские охотники», их жены и подружки переживали за мою личную неустроенность и неоднократно пытались знакомить меня с молодыми людьми. И теперь, когда я, призвав пенсионера Гавриленко, исчезла с горизонта, несомненно, пошли слухи, что у меня кто-то появился. Отсюда и готовность Гавриленко поработать столько времени, сколько потребуется мне на устройство личных дел. Если бы они только знали, чем занимается их начальница!

Немедленно звонить Галке!

— Алле! — нетерпеливый Галкин голос с интонацией «кого еще там несет?».

— Галюсь, это я. Доброе утро!

— Катюха? Ты чего так рано? Что-нибудь случилось?

— Случилось. Угадай!

— Не знаю! Хорошее или плохое?

— Я тоже не знаю. Наверное, хорошее. Нам пакет от известного тебе лица.

— От кого это?

— От Дианы!

— От Дианы? — Я словно вижу, как Галкины глаза лезут на лоб. — А откуда она… А что в пакете?

— Пока не знаю. Гавриленко зачитал мне только подпись в конце письма. Сейчас Женя привезет его сюда.

— Катюха, я сию минуту собираюсь и еду к тебе! Только Ритку выпихну в школу и покормлю Шкодика. Ты уже завтракала?

— Нет, я еще лежу.

— Ну и лежи себе! Не ешь ничего. Я привезу с собой. Привет!

Галка брякнула трубку. По ее тону можно было догадаться, как она возбуждена. Ей, оказывается, тоже нравятся детективные игры. Вносят азарт и разно-образие в рутину жизни. Неудивительно: я хоть работаю, а Галка после закрытия радиозавода сидит дома. Вяжет, шьет, вышивает коврики. Научилась шить шубки и шапки из кролика и нутрии. Детей поднимает. И Венику подкидывает время от времени — это у нее называется «на такси и девочку».

— Даже лучше, что он приходящий, — как-то сказала Галка, — а то его, бугая, не прокормишь!

Веник не бугай, а наоборот, худенький и субтильный, это она от досады.

Пакет и Галка прибыли одновременно. Услышав звонок, я вылетела в прихожую.

— Привет, Катюха! — закричала Галка, потрясая большим желтым конвертом.

— Доброе утро, — поклонился Женя, здоровенный амбал ростом под потолок, появляясь вслед за Галкой. — Распишитесь в получении.

— Давай я! — вылезла Галка.

— Не надо! — Я рассмеялась. — Он шутит. Женечка, ты уже завтракал? Может, кофе?

— Не откажусь! — обрадовался Женя.

Он уселся на диван, украдкой оглянулся в поисках следов мужского присутствия. Мы с Галкой отправились готовить кофе.

— Не рассусоливай! Только кофе! — прошипела Галка, сгорая от нетерпения. — Попьет — и до свидания! Поняла?

А гость, похоже, и не собирался уходить. Он предложил для расширения бизнеса включить в реестр предлагаемых услуг также и установку японской охранной электроники.

— У меня есть знакомые ребята в СП по сборке всей этой фигни. Если купить оптом штук сто или двести, то можно наварить хорошие бабки! — с воодушевлением строил планы обычно немногословный Женя. Похоже, эта мысль давно не давала ему покоя. И теперь, в неофициальной обстановке, он излагал ее с удовольствием и в деталях. Галка измаялась. Я с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться, делая вид, что не замечаю ее выразительные взгляды. Наконец Женечка поднялся, поблагодарил за кофе и распрощался.

— Убивать таких мало, — проворчала Галка ему вслед. — Кофе ему! Давай!

Мы уселись на диван, положили между собой вышитую диванную подушку. Я открыла конверт и вытряхнула оттуда сложенный вчетверо листок бумаги и шесть фотографий. Галка немедленно их схватила. Фотографии изображали все то же знакомое семейство.

— Опять они? Я сейчас упаду в обморок! — простонала Галка. — Я не могу их больше видеть! А это что?

— Письмо!

— Читай! — скомандовала Галка.

— «Уважаемая Екатерина Васильевна! — начала я. — Я очень, очень виновата перед вами! Мне нужно было немедленно по возвращении связаться с вами… но, если бы вы только знали, какой шок я испытала, узнав о смерти Лялечки! Я забыла обо всем на свете! Я гостила у друзей в Италии и вернулась около недели назад. Звонила ей несколько раз, утром и вечером, но домашний телефон молчал. А мобильник был все время выключен. Мужу Лялечки я позвонить не могла, так как даже не знаю толком, где он работает и как его искать. Позавчера я пошла к ней домой, и соседи рассказали мне о том, что случилось. Какая нелепая, трагическая смерть! Бедная Лялечка!

В начале октября, перед моим отъездом в Италию, она пришла ко мне с этим самым конвертом и попросила сохранить его. Сказала, что там что-то связанное с убийством Алины. Лялечка была уверена, что ее сестру убили. Если честно, я в это не особенно верю. Хотя между нами, девочками, я думаю, нашлось бы немало желающих. Господи, прости мне! Слышали бы вы, как она командовала Лялечкой!

Это стало навязчивой идеей Лялечки, и она так часто об этом говорила, что я стала опасаться за ее психику. Именно тогда она и сказала мне, что знает, как найти убийцу. И еще что-то… И показала вырезку из газеты с рекламой вашей «Королевской охоты». Знаете, я не особенно вслушивалась..

Я очень любила Лялечку за добрую и чистую душу, но она, как бы это сказать… была какая-то невзрослая, как ребенок. И фантазии ее были детскими. Так, во всяком случае, я тогда думала. И вот этого я себе никогда в жизни не прощу! Ведь я могла расспросить ее подробнее и, возможно, отговорить от задуманного. Но я готовилась к отъезду, знаете, как это бывает — то пуговица оторвалась на любимом костюме, то купальник куда-то завалился, то, оказывается, поползла последняя пара колготок. И все это в самую последнюю минуту! Ну, я и пришивала, мерила, крутилась перед зеркалом, а Лялечка рассказывала. Я ругаю себя последними словами за то, что не выслушала, не расспросила, не удержала, не запретила, наконец! Я бе-зумно, безумно, виновата! Я ничего не пожалела бы, чтобы вернуть тот осенний день, когда мы виделись с Лялечкой, как оказалось, в последний раз…

Знаете, я часто вспоминаю, как мы познакомились с ней, прямо на улице. Почти четыре года назад — ужас, как быстро летит время! У меня лопнул пакет, яблоки и лимоны раскатились по тротуару! Молодая женщина бросилась мне на помощь — мы вдвоем минут десять ползали под ногами у прохожих, подбирая все это добро. Это и была Лялечка. Так мы познакомились, а потом и подружились. Она представила меня двум самым близким ей людям — сестре Алине, которой я не понравилась, и мужу, который, по-моему, не обратил на меня ни малейшего внимания. Ничего особенного — бесцветный хмурый тип, но зато с деньгами.

С Лялечкой было легко дружить — она не завидовала, не интриговала и самым искренним образом привязалась ко мне. И доброта, доброта какая-то несовременная была в ней… Она помогала мужу сестры… что-то там с ним произошло после смерти Алины, он болел, кажется, потерял работу. В наше время мужья, которые так переживают смерть жены, большая редкость.

Знаете, Екатерина Васильевна, пишу «была», «было», и все во мне протестует, я не верю, не верю, что Лялечки больше нет!

А сейчас самое трудное признание! Я не особенно вникала в то, что говорила Лялечка, но название детективного бюро, куда она хотела обратиться за помощью, меня заинтриговало! «Королевская охота»! Шикарное название! Такое… театральное!

Тут я слегка покраснела и покосилась на Галку. Она ответила мне простодушным взглядом.

— Знаете, я — актриса, игра для меня — жизнь, а не работа, — продолжала я с выражением. — С моим живым актерским воображением, сегодня я — женщина-вамп или Медея, завтра — скромная Золушка, послезавтра — принцесса, пастушка… кто угодно! Причем не только в театре, а и в жизни тоже!

Ваша «Королевская охота» не шла у меня из головы. Она буквально заворожила меня, как блестящая побрякушка сороку-воровку. Мне виделась роскошная сцена — прекрасная, рыдающая, преследуемая дама и детектив, сильный, грубоватый парень, который клянется ее защищать! Обязательно некрасивый. Эти красавчики типа Ди Каприо уже достали!

Меня несколько обескуражило, что по телефону мне ответила женщина, то есть вы, Екатерина Васильевна. Но я мгновенно сообразила, что так, возможно, даже интереснее. Я никогда в жизни не видела женщины-детектива. Остальное вы знаете.

Извините меня, ради бога, за мистификацию. Я просто не смогла удержаться. Вы мне очень понравились, честное слово! На другой день я перезвонила Лялечке и все ей рассказала. И она собиралась позвонить вам сама. Но… не успела.

Я все время думала, что же теперь делать? Конечно, я непременно позвонила бы… Но… вообразите, что я испытала, когда увидела вас вчера в театре! И стыд и облегчение. Я даже помахала вам, но вы, кажется, не заметили. Я так и знала, что вы меня разыщете. В вас чувствуется профессиональная хватка. Мы должны познакомиться поближе, и когда-нибудь я непременно сыграю женщину-детектива.

Я безумно хочу с вами встретиться, но, к сожалению, вынуждена уехать. Моя мама очень больна, и врачи опасаются, что этот Новый год может стать последним в ее жизни. Я рассказала вам все, что знаю. В конверте — фотографии незнакомых мне людей. Какое отношение они имеют к убийству Алины, я не имею ни малейшего понятия, равно как и то, что Лялечка собиралась с ними делать. К сожалению.

Жизнь разделилась на две половины: до писем — после писем. Я, по образному выражению Галки, превратилась в «первобытного человека, которого со всех сторон подстерегают опасности». С обостренным слухом, прищуренным глазом и ощетинившимся загривком. Вчерашнее решение «расшевелить злодея» сегодня, по прошествии времени, казалось просто дурацким. Да и холодок пробегал вдоль позвоночника — а вдруг? Тем более Галка под занавес перепугалась и сказала:

— Ты, Катюха, лучше сиди дома. А я каждый день буду приходить и кормить тебя. А хочешь, я ночевать останусь?

В три она, захватив письма, побежала встречать детей из школы и вывести Шкодика, простонав на прощание: «Если бы только знала, как они меня достали!» — и пообещав позвонить вечером.

Я чувствовала себя неуютно и одиноко. Я убеждала себя, что ничего не произойдет, во всяком случае, в ближайшие три дня, но ничего не помогало. Хоть бы Купер поскорее возвращался! Но стоит плюсовая температура, и ему кажется, что пришла весна, а значит, дома его скоро не жди.

Я включила радио. По пятницам — «Клуб знакомств». Тот же вездесущий Сева Миркин. Звонят одинокие мужчины и женщины в надежде вытащить у судьбы выигрышный билетик — а вдруг повезет? Вдруг повезет, начнется новая красивая жизнь и прощай, одиночество! Они рассказывают о себе, кто-то честно, кто-то привирает, и оставляют свои телефоны с просьбой позвонить. Часто звонят доброхоты от имени стеснительных друзей.

— Я жизнерадостная, добрая, люблю принимать гостей и путешествовать, ищу друга без вредных привычек для приятного времяпровождения и в дальнейшем, возможно, для более серьезных отношений, — женщина старательно читает записанный заранее текст. Голос звонкий и чуть дрожит — чувствуется, волнуется.

— А сколько вам лет, если не секрет? — начинает свою игру ведущий.

— Какой секрет! Никакой не секрет! — оторвавшись от бумажки, женщина оживилась. — Мне пятьдесят шесть. Я уже три года как вдовею. Дети хотели меня познакомить с одним мужчиной, хороший, говорят, человек, с их работы, меня дети очень любят и переживают, да я стесняюсь. Я хорошо готовлю, и пироги пеку…

— Пироги — это замечательно! А как вас зовут?

— Алевтиной. Алевтина Мироновна. Я уже на пенсии. Живу в Посадовке, у меня свой дом и хозяйство. И сад есть. И яблони, еще муж покойный привез из…

— Алевтина Мироновна, — перебил ведущий, — а какого мужчину вы ищете?

— Ну, какого! Обыкновенного, чтоб непьющий. И порядочный. Пусть вдовый. Мне, самое главное, чтоб приличный человек, чтоб на люди показаться не стыдно, и чтоб не одна, а то вроде не старая еще, а пойти одной некуда.

Чтоб не одна… Я вздыхаю. Наливаю себе кофе, слушаю дальше.

Звонили в основном женщины, все «веселые по характеру» и «хорошие хозяйки», и просили позвонить «порядочного, без вредных привычек», «любящего детей», «заботливого и внимательного», «увлекающегося астрономией, туризмом, купанием в проруби», от всей души надеясь, что это и будет тот единственный, им предназначенный. Прямой эфир, необработанный нивелирующей рукой редактора, смешил и трогал.

«Мой друг — очень стеснительный. Сам ни за что не позвонит. А я хочу ему помочь. Хорошая, добрая, без вредных привычек, отзовись!»

А потом позвонил мужчина и заявил, что клуб знакомств «полное фуфло и лажа», устарел морально, бабы капризные — он звонил нескольким, ни одна не согласилась, ждут принца, дуры, что с них взять! «Ищу мужчину, — пропищал он пронзительным голосом, — которому отдам всю доброту души и сердца! Жизнь омерзительна, детей и внуков ненавижу, все осточертело!» И тут же весело запикали короткие гудки. Отбой. Сева пришел в себя, откашлялся и заметил, что не понимает, почему такому славному парню не везет с женским полом.

Другой искал «добрую и отзывчивую женщину, которая разделит с ним все его невзгоды». Я невольно рассмеялась — очень заманчиво!

А потом позвонил крокодил, а потом позвонили зайчатки…

Женщины были интересны, оптимистичны и кокетливы, а мужчины — какие-то унылые и нудные, как сигналы SOS, они не вызывали ни малейшего желания познакомиться поближе, наоборот, от них хотелось держаться подальше. Я вспомнила Володю Галкина…

Рекламные паузы тоже были хороши. Частная стоматологическая клиника обещала восстановить зубы «утраченные, как грезы», а дипломированная сиделка — «уход по высшему разряду».

Потом через форточку вернулся Купер. Голодный, как волк. Наелся до отвала, опрокинулся на спину и уснул мертвым сном. Я от нечего делать подергала его за все лапы по очереди и за уши. Купер даже не шевельнулся.

В полдень принесли почту. Я наблюдала, как почтальонша Люда засовывала газету и письмо, нет, кажется, два, в почтовый ящик на калитке. Екнуло сердце: «А вдруг…» Хотя что — «вдруг», было непонятно. Для ответов на «детективные» письма было еще рано…

С нетерпением дождавшись, когда Люда уйдет — не хотелось ни с кем общаться, — я побежала за письмами. Одно было от мамы, я сунула его в карман. Другое — длинный голубой конверт, надписанный толсто и размашисто черными чернилами или тушью, с наклоном влево и непривычным написанием знакомых букв, был от… Noriko Morikava! От кого? Кто такая… Норико Морикава? Обратный адрес: Japan, Tokyo-to, Otsuka 1–2—2. В правом верхнем углу — зеленая марка, изображающая лицо азиатской национальности в военном френче и очках.

Открыв рот, я уставилась на конверт; изучила с обратной стороны; даже понюхала. Все правильно, на конверте мое имя, и адрес тоже мой.

Дома я осторожно разрезала конверт и вытащила сложенный листок тонкой шелковистой бумаги серого цвета. Внизу листка помещался изящный рисунок акварелью — бледно-лиловая бабочка и два сложных иероглифа. Не письмо, а произведение искусства!

— Закон парных случаев, — мелькнуло в голове. — Письмо от Зинаиды-Дианы и это, от… — я взглянула на конверт, — Норико Морикавы из Токио. Японка! У меня отродясь не было знакомой японки! Кто же она такая, эта Морикава?

Письмо было на английском.

«Dear Madame Catherine Berest !» — начиналось оно…

Красиво, черт подери!

Далее мы приводим письмо в переводе на русский.

«Прошу покорнейше прощения за мою смелость, за то, что отнимаю у вас драгоценное время и беспокою своими просьбами. Американская леди Рода Коэн, посетив нашу библиотеку по приглашению неправительственной организации «Женщина в развивающемся мире» в октябре сего года, рассказала нам о замечательных женщинах из разных стран мира, с которыми она познакомилась в своих поездках. В том числе о вас — женщине — полицейском детективе…»

Рода Коэн? Какая еще Рода? Американская леди Рода Коэн… Я пожала плечами. Права женщин?! Какие еще… Ох! Вспомнила! Четыре года назад она читала у нас лекцию о правах женщин по приглашению «Союза солдатских матерей». И мы познакомились и обменялись адресами… С ума сойти! Я попала в список замечательных женщин мира, и Рода Коэн, пламенный борец за права женщин, рассказывает обо мне в своей лекции! Галка упадет!

Я снова взялась за письмо.

«Тогда я подумала, что это — судьба. И что вы — тот человек, который сможет нам помочь. И теперь я собираюсь рассказать вам историю моего папы. Леди Рода Коэн разрешила мне написать вам и сообщила ваш адрес. К сожалению, она не знает ваш е-mail, и мне пришлось послать письмо по почте. Я верю, что оно дойдет, хотя и не так быстро.

Моему папе, Ичиро Морикава, в январе исполняется девяносто лет. У него слабое здоровье, особенно после смерти мамы, которая умерла два года назад. В 1944 году мой папа попал в плен, как солдат армии Японии, которая воевала против вашей страны. Ему был 21 год. Он трудился в вашем городе пять лет. Строил жилые дома, вокзал, фабрику и даже театр.

В 1949 году он вернулся домой в Японию. И вот сейчас, оставшись один, он очень тоскует и хочет уйти навсегда в буддийский монастырь. Мой папа состоит в Ассоциации ветеранов Второй мировой вой-ны, которые были в плену в вашей стране. Они собираются один раз в год и вспоминают вашу страну, читают ваши газеты, в переводе, конечно, и смотрят ваши кинофильмы. Перед тем как уйти в монастырь, папа мечтает приехать в вашу страну, в которой провел пять лет молодым человеком, и еще раз увидеть ваш город. Они жили в бараках на берегу реки. Реку он тоже очень хочет увидеть. И, если удастся, увидеть еще одного человека, женщину, с которой он дружил. И после этого он уйдет в монастырь, так как его активный жизненный путь будет закончен, и он будет готовиться к другой жизни.

Я очень хочу исполнить желание моего папы, возможно, последнее. Год назад я написала в Общество ветеранов войны в ваш город, но мое письмо, видимо, потерялось, и мне никто не ответил.

Мне 27 лет. Я работаю в токийской библиотеке-депозитарии ООН, программистом в System Development Group [11]. Сейчас мы заняты очень интересным и важным проектом — усовершенствуем первую компьютерную программу для слепых.

У нас с папой есть деньги, и виза тоже не проблема, но нам нужно немного помочь, когда мы приедем. И поэтому я пишу вам и покорнейше прошу вашей помощи. Я хочу нанять вас опекать нас с папой, когда мы приедем, и поискать папину знакомую женщину. Знакомство с вами — большая удача и честь для нас.

Извините меня за беспокойство. Заранее благодарю вас за все, что вы для нас сделаете. С нетерпением ожидаю вашего ответа и встречи с вами.

Искренне ваши, Ичиро и Норико Морикава».

Там была еще фотография — некрасивая улыбающаяся девушка с широкоскулым лицом, коротко стриженная, в очках, в линялой майке и джинсах с дырой на правом колене, на скамейке под цветущим белым кустом. Рядом — похожий на засушенного кузнечика старик: тонкая шея, торчащая из ворота синего с белым кимоно, детский пух на голове и сложенные на коленях ручки. Отрешенное выражение лица, щелочки глаз задумчиво смотрят в объектив. Ладонь девушки лежит на плече отца.

Я еще раз перечитала письмо. Невероятно! Я никогда не слышала о том, что в нашем городе работали пленные японцы. Немцы, кажется, были. Бабуля рассказывала. Но японцы? И старый японец, который в конце жизни хочет еще раз увидеть наш город. Зачем? Что ему вспоминается? Враждебная страна, чужой язык, непонятные люди? Женщина? Может, и любовь была? Любовь между пленным японцем и местной женщиной? Верится с трудом. Но, как бы там ни было, он просит привезти его сюда. Как будто хочет поставить точку в конце жизни. Раздать долги. Подобрать последний брошенный камень.

Удивительное все-таки существо — человек! Иррациональное в чувствах и непредсказуемое в поступках…

Весь день я находилась под впечатлением письма из Японии. И когда вечером приехала Галка, я прочитала письмо ей. И Галка заплакала. Потом мы долго рассуждали, что же именно тянет старого японца в наш город.

— Молодость! Он же был совсем мальчик, когда попал в плен! — всхлипывала Галка. — Двадцать один год! Почти как мой Павлуша… Не дай бог! Знаешь, Катюш, я очень их уважаю.

— Кого?

— Японцев! У них такие крутые компьютеры и вообще все. Представляешь, военнопленный, языка не знает, ничего не понимает, худенький, маленький… они все маленькие, и вкалывает на стройке!

… Потом мы пили чай. И Галка вдруг сказала:

— Знаешь, Катюха, мне дали книгу, на два дня всего, одной американки, Памелы как-то там, не помню точно. Название офигенное «Итак, ты затащил меня в свою постель, и что же дальше? ». Представляешь?

— Любовный роман?

— Нет, вроде учебника по сексу. Ну, как вести себя с мужчиной в постели, как принимать любовника, что говорить, что надеть, как сказать ему, чего ты хочешь. Сексуальный ликбез, как раз для тебя. Дам почитать. Знаешь, эти вещи нужно знать.

— Почему это для меня?

Галка смутилась.

— Не для тебя, а вообще. Для всех.

— Ну, и как его надо принимать? — саркастически спросила я.

— С фантазией! Например, в открытом коротком платье, можно при свечах. И все время следует его трогать.

— Как это — трогать? — Я фыркнула.

— Обыкновенно, рукой. Погладить по щеке, погладить по голове, можно пихнуть под столом коленом. Представляешь, мой Веник приходит, а я треплю его по щеке! Или коленом под столом!

Я представила себе тоненького и хрупкого Веника, которого пинает коленом толстая, большая Галка, и засмеялась.

— У меня рука тяжелая. Я как потреплю, мало не будет, — сказала Галка, и мы захохотали.

— Ну, а потом еще нужны всякие дезодоранты с запахом его любимого табака или коньяка!

— А такие разве есть?

— Есть, есть, всякие есть. Любой каприз за ваши бабки. Можно мужские одеколоны, чтобы он чувствовал себя раскованнее. И постель подушить, обязательно. Чтобы чувствовать себя как на цветущем лугу. Ну, и разные другие советы. Очень познавательная книга. Дать?

Я пожала плечами.

— Тебе, Катюха, давно замуж пора! — Галка оседлала любимого конька.

— Чтобы идти замуж, надо любить. А твоя книга совсем о другом.

— Любовь любовью, а знать правила поведения в постели тоже не помешает.

Я захохотала.

— Ты, Катюха, какая-то дикая! — обиделась Галка. — Ты смотри, что делается! Сексуальная свобода и полная раскованность. Памела в своей книге говорит, что партнеры в постели абсолютно равноправны. Сексуальное равноправие. А ты всегда была и есть… — Галка замолчала и махнула рукой.

— Ну? Какая?

— Идейная, вот какая! Вот именно, идейная!

— Идейная? В постели? Ты уверена? — Теперь обиделась я.

— Ты всегда все усложняешь, из всего делаешь проблему… я уверена, даже в постели. Надо быть проще.

— Это как?

— Да не знаю я, как! Как угодно! Ну, душ вместе принять, что ли! Ты с Юрием Алексеевичем принимала вместе душ?

Я снова захохотала и подумала, что Галка права. Раскованности и простоты мне действительно не хватает. Да и сексуальная трусость присутствует… Что есть, то есть! Но разве только мне? Мне часто приходит в голову, что примитивные женщины в отличие от высокоорганизованных и нервных интеллектуалок с развитым воображением видят в мужчине не профессора, талантливого музыканта или известного журналиста, перед которым нужно робеть, а только самца. И ведут себя с ними соответственно. И мужчинам легче именно с такими женщинами. Поэтому они идут к проституткам.

Я вспомнила свою студенческую подружку, которая никак не могла выйти замуж. Однажды ее познакомили с доцентом местного политеха, вдовцом средних лет, и он пригласил ее к себе. Ну, там, шампанское, конфеты… Потом он предложил ей остаться на ночь, но она отказалась.

— Я в принципе ничего не теряла, — объяснила она мне позже, — но нельзя же так сразу!

Больше он ее не звал, оставив в недоумении:

— Так что, в следующий раз остаться? А если попадется порядочный?

«Не уступай и жди порядочного», — хотела сказать я, но промолчала. Такой совет могла бы дать и моя бабуля Мария Александровна. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Меняются взгляды, вкусы, мораль. Сексуальная революция, раскованность, доступность, кроличье траханье под каждым кустом… Все так, но… Всегда есть «но»! Не все приемлют. Одни расковываются, другие ждут большой любви; для одних — физиология, для других — все-таки любовь.

— Ты что, обиделась? — испугалась Галка.

— Конечно, обиделась. И скучная, и правильная, и… как ты меня еще обозвала? Идейная? Идейная в постели! Дальше ехать некуда!

— Катюш, я ж по-доброму, не обижайся. И замуж тебе пора. Знаешь, у Павлуши хозяин был, вдовец, шикарный мужик, я хотела вас познакомить…

— И что?

— На днях взорвался. Конкуренты бомбу под «мерс» подложили. — В Галкином голосе не слышно сожаления. — И Павлуша теперь безработный. Слушай! — вдруг оживилась Галка. — А ты с Ситниковым в каких отношениях?

— Душ вместе принимаем! — хихикнула я.

— Я серьезно!

— Ни в каких.

— Может, Павлушу к нему пристроить? — Галка с надеждой посмотрела на меня. — Ты же знаешь, какой он у меня умный!

Я вспомнила свой последний визит к Ситникову и поежилась. Галка с надеждой глядела на меня, и я неуверенно сказала:

— Я попробую.

Мы еще долго пили чай и сплетничали о знакомых: кто женился, кто вышел замуж, родил, развелся, уехал насовсем. Наконец Галка засобиралась домой.

— Ты никому не открывай, — в который уже раз повторила она, — и, если что, сразу звони! Я прилечу!

…Ночь прошла спокойно. Я, несмотря на тревожные мысли, уснула мгновенно. Утром все вчерашние страхи показались мне просто смешными. Я отправилась на работу, отпустила до завтра старика Гавриленко. С удовольствием пообщалась с клиентами по телефону. Жизнь вернулась в накатанную колею. Как ни странно, за весь день я ни разу, ну, почти ни разу, не вспомнила о Ситникове, сестрах, Володе Галкине. Они отодвинулись куда-то очень далеко. Вечером после работы я заставила себя пройтись пешком. Шагала около часа, с удовольствием вдыхая морозный воздух. Потом смотрела по телевизору конкурс красавиц, кормила Купера. Долго разговаривала с Галкой по телефону. Галка допытывалась, все ли нормально, и подробно расспрашивала, как прошел день.

Ночью меня разбудил телефонный звонок. Часы показывали без четверти два. Я испытала мгновенный ужас и состояние «вставших дыбом волос». Телефон разрывался, а я не могла заставить себя снять трубку. Затаив дыхание, ожидала неизвестно чего. Потом, втянув в себя воздух, схватила трубку, прижала к уху. Там молчали. Я тоже молчала. Я слышала чье-то дыхание, почти неслышное, как если бы человек по ту сторону провода зачем-то затаился и старался не дышать. Потом я услышала недовольный голос Юрия Алексеевича:

— И долго ты собираешься молчать?

— Юрочка! — с облегчением закричала я. — Это ты?

— Ты ожидала услышать кого-нибудь другого? — с любопытством спросил Юрий Алексеевич.

— Нет! Боюсь ночных звонков. Мало ли кто звонит!

— Кто?

— Никто! — Я почувствовала раздражение. — Ночью — ты один. Остальные, как правило, днем.

— Я тебя что, разбудил? Ты сердишься? Юпитер, ты сердишься, значит, не прав!

— А как, по-твоему? Конечно, разбудил! Я же не… — я запнулась, — не летучая мышь!

— Я знаю, что ты не летучая мышь.

— Тогда какого черта звонишь? — Образчик женской логики, однако!

— Соскучился. А ты меня — бац! По физиономии. Летучая мышь какая-то… Ты совсем не похожа на летучую мышь.

— Отцепись от меня со своей мышью! Ты что, издеваешься? — завопила я.

— Упаси бог! Говорю же — соскучился, а ты кричишь. Как будто не рада.

— Я тебя убью когда-нибудь!

— Катюша, у тебя, никак, темперамент прорезался? Рад, рад.

— Я тебя ненавижу! Не смей звонить мне после одиннадцати!

— Ты бы хоть спросила, как я себя чувствую.

— Я знаю, что ты не умер.

— Похоже, тебя это совсем не радует.

— Безумно радует. Я думала, ты уже давно на Мальте.

— Как человек воспитанный, я бы никогда не уехал, не простившись. Манеры прежде всего.

— Ты звонишь, чтобы попрощаться?

— Нет. Но теперь я не уверен, что позвоню.

— Ну и не звони!

— И не позвоню. А хочешь, я приду сейчас?

— Куда?

— К тебе!

— Не боишься? А то опять нарвешься на бандитскую пулю.

Так мы болтали еще примерно час. В свое время я долго не могла привыкнуть к несколько эксцентричному чувству юмора Юрия Алексеевича и его манере трепаться ни о чем. На неподготовленного человека это производило странное впечатление, как, впрочем, и сам Юрий Алексеевич. Наконец он заявил, что не чувствет себя достаточно окрепшим, чтобы торчать у телефона всю ночь, о чем я и сама бы могла догадаться! Пригласил меня на завтрак в палату номер четыре и откланялся. 

Утро было морозное и чистое. Нежно розовеющее на востоке небо обещало солнечный день. Я с удовольствием сварила кофе в кофеварке, купленной в лавочке на площади Святого Петра в Риме. По форме она напоминает патрон и состоит из трех частей: колбочки для воды, корзинки для кофе и собственно кофейника. Сначала нужно залить в колбочку воду, затем вставить корзиночку с кофе и прикрутить кофейник. Все кукольного размера, на одну крошечную чашечку. Это не столько варка кофе, сколько ритуал. Кофейная церемония.

Потом я позвонила Галке и доложила, что я в порядке. После чего отправилась на работу. Мне не хватало пенсионера Гавриленко, мне не хватало Петюши, телефонных звонков, клиентов и заснеженного парка за окном. Нелепые письма, детективные игры, неприкаянный одинокий Володя Галкин и грубиян Ситников — все поблекло и отодвинулись.

«Я больше не хочу играть в детектива!» — сказала я себе.

Жизнь на работе была прекрасна и удивительна. Кто-то очень неглупый сказал, что опасность обостряет восприятие окружающей действительности. Звонили и приходили люди. Заглядывали соскучившиеся «охотники» и травили привычные байки. Я старательно шутила, громко смеялась и изо всех сил пыталась заглушить в себе… страх. Да, да, страх! Мне было страшно. И страх этот усиливался с каждой минутой. Предчувствие?

После обеда позвонила Галка. Просто так, узнать, как дела. Мы поболтали о том о сем, потом Галка сказала:

— А хочешь сюрприз?

Я поежилась:

— Не очень.

— Не боись! — подбодрила Галка. — Ну, хочешь?

— Давай. — В голосе моем не было энтузиазма.

— Бери ручку, пиши! — торжествующе приказала Галка.

— Что писать?

— Ручку взяла?

— Взяла.

— Пиши. Проспект Мира, дом шестьдесят, квартира пятьдесят шесть. Записала?

— Записала. Что дальше?

— А почему ты не спросишь, чей это адрес?

— Чей?

— Да актрисы Дианы твоей, Зинаиды Метлицкой!

— Откуда он у тебя?

— Узнала в справочном. Я вдруг подумала: а что, если она не уехала? А просто не хочет нас видеть? Ей же соврать — раз плюнуть. Надо бы навестить на всякий случай. Давай вечерком.

— Но мы же не планировали…

— Подумаешь, делов! Давай запланируем. Ты до какого часа на работе?

— До пяти.

— Ну, значит, в пять и пойдем. Встретимся около выставки, у центрального входа, слева. Идет?

— Ладно, — согласилась я неуверенно. Мне было не по себе.

— Не опаздывай!

В отличие от Галки, часто действующей спонтанно, под впечатлением момента, я долго и нудно обдумывала свои поступки и вечно сомневалась в собственной правоте. Что не мешало мне тем не менее пролетать мимо цели как фанера над Парижем, по выражению Галки. Галка права, Зинаида Метлицкая могла соврать. Значит, нужно захватить ее врасплох и… есть ряд вопросов. Например, почему Елена была уверена, что Алину убили. А отношения Елены с Володей Галкиным? Тоже интересно. А знала ли она о романе Алины и Савика? В письме Зинаиды толку мало. Значит, нужно с ней встретиться. Просто прийти — и все! Без звонка. Свалиться как снег на голову.

В половине пятого позвонила Галка и озабоченно сообщила, что у Ритки тридцать восемь, горит вся, и поход к Зинаиде придется отложить на завтра.

В пять я сдала «Охоту» под охрану, спрятала ключи в сумочку и в нерешительности постояла на улице. Как витязь на распутье. Направо — родной дом с перспективой провести длинный вечер наедине с дурацкими мыслями. Налево — к Зинаиде. Без Галки? Она обидится. Я повернула к дому. Пройдя пару кварталов, остановилась. Постояла. После чего развернулась и пошла к Зинаиде Метлицкой.

Покрутившись около дома и дождавшись молодого человека, который резво защелкал кнопками домофона, я проскользнула за ним вслед.

Третий этаж, пятьдесят шестая квартира. Я протянула руку к звонку и вдруг заметила, что дверь в квартиру приоткрыта. Я замерла и прислушалась. Вдоль хребта словно сквознячком потянуло. Оглянувшись, я осторожно переступила порог и вошла.

Каждая квартира обладает собственной аурой, звуками, шорохами и запахами. Эта квартира, казалось, затаилась. В прихожей было темно, тихо и чуть пахло лавандой. Из-под одной из дверей пробивался свет. Я постучала. Тишина. Слышно было, как где-то капает вода. Равномерный механический звук. Кап-кап-кап…

— Здесь есть кто-нибудь? Извините, пожалуйста, мне нужна Зинаида Метлицкая! — громко проговорила я.

В ответ — по-прежнему тишина. Где-то далеко в подъезде хлопнула дверь, послышались шаги, голоса, смех. Я вздрогнула. Звуки извне, усиленные гулким лестничным эхом, создавали неприятный контраст с тишиной в квартире. Я стояла в пустой прихожей и, затаив дыхание, прислушивалась, пытаясь уловить малейший звук, говорящий о присутствии человека, испытывая желание немедленно убраться, сбежать по лестнице сломя голову, не дожидаясь лифта. Мне казалось, что тишина звенит — тонко, пронзительно, на одной ноте…

Словно черт толкал меня в спину, я сделала шаг, другой, нащупала неверными пальцами круглую стеклянную ручку двери и повернула ее. Дверь мягко подалась. Я по инерции сделала еще шаг и тут же зажмурилась и отшатнулась! Мне показалась, что я попала на сцену театра, под ослепительный свет софитов. Плоская белая комната, лишеная объема, залитая беспощадным светом, напоминала декорации к сюрреалистической пьесе. Под потолком сияла, чуть покачиваясь и ослепительно сверкая хрустальными подвесками, большая люстра. Горели светильники на стенах, торшер в углу, лампа на журнальном столике.

Белая мебель. Пол, белый из-за рассыпанных листов бумаги. Одуряющий аромат белых лилий в высокой вазе на полу. И в центре мизансцены — неподвижная большая кукла — женщина, лежащая на тахте. Белый полупрозрачный пеньюар закрывает ее всю до маленьких ступней. Руки сложены на груди. Легкомысленная соломенная шляпка, украшенная розовым бантом, закрывает лицо. Симметрию нарушает лежащая на полу красная атласная туфелька на высоком каблуке — то ли случайно упала, то ли замысел художника.

Я стояла на пороге комнаты, завороженная потусторонним зрелищем, и чувствовала, как накатывает мутная тошнотворная волна ужаса. В комнате было жарко от горящих ламп. Как автомат, на негнущихся ногах я подошла к лежащей женщине и осторожно приподняла край шляпки в безумной надежде, что это игра, притворство, репетиция новой пьесы… что угодно, только не кошмарная действительность, и лежащая сейчас рассмеется мне в лицо…

И тут же я вскрикнула и отдернула руку, увидев мертвые глаза, уставившиеся в потолок, и черную полосу на шее. Шляпка с розовым бантом упала обратно и закрыла страшное лицо…

Я попятилась. Вдруг… легким сквознячком потянуло… словно неприкаянная душа встрепенулась, жалуясь и прощаясь… Взметнулись белые листки на полу… Белый гипюр на окне, издав сухой скребущий звук, вспучился громадным пузырем и, вопреки законам тяготения, застыл на долгий миг в воздухе, а затем начал медленно оседать…

Слабый металлический щелчок закрывшейся двери донесся из прихожей… Улетела…

Я зажимаю рот руками, удерживая рвущийся вопль ужаса, и бросаюсь вон из комнаты. В коридоре я открываю дверь, одну, другую… Едва успеваю вбежать в ванную, как меня начинает выворачивать наизнанку. Тело сотрясается, словно в конвульсиях, из глаз катятся слезы, резкая боль в горле мешает дышать… Потом я долго умываюсь холодной водой, не замечая, что вода затекает в рукава и за ворот свитера. Стаскиваю с вешалки полотенце и, усевшись на край ванны, прижимаю его к горлу. Я не помню, как долго просидела так, уставившись в шахматный черно-белый пол, без единой мысли в голове.

Нужный номер мне удается набрать лишь с третьей попытки. Пальцы дрожат мелкой противной дрожью.

— Мне Леонида Максимовича! — почти кричу я. — Немедленно! Немедленно! Пожалуйста!

В комнату я не вернулась, а, открыв входную дверь, просидела на полу в прихожей до тех пор, пока не услышала трель дверного звонка. Сказала громко: «Вой-дите! Открыто!» Почувствовала, как меня трясут за плечо и знакомый голос спрашивает: «Екатерина Васильевна, вы можете встать? Вот так, умница. Давайте на кухню, там посвободнее. Садитесь, голубушка. Вы меня слышите?» — Это был Леонид Максимович.

— Слышу, — отвечаю я. — Там… в комнате… на диване… — Я сглатываю.

— Да, да… там сейчас наши люди. Как вы себя чувствуете? Может, валерьяночки? Или укольчик? С нами врач, а? Позовите Лисицу! — приказал он кому-то.

— Спасибо, не надо.

— Ну не надо так не надо! — бодро говорит Леонид Максимович. — А чайку не могли бы нам приготовить, с утра маковой росинки во рту не было, или кофе?

— Да… сейчас… — Я поднимаюсь и тут же хватаюсь за стол, чтобы не упасть.

— Ну и чудненько, — Леонид Максимович делает вид, что ничего не заметил. — Не скучайте тут без меня. — Он выходит из кухни.

Квартира наполняется звуками шагов, голосов, вспышками фотоаппарата.

Леонид Максимович появляется снова в сопровождении молодого человека, которого представляет:

— Капитан Астахов, мой помощник. Можно — Коля. — В руках у молодого человека маленькая черная коробочка — диктофон.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна. — Коля, улыбаясь, смотрит на меня. — Мы можем поговорить? Как вы себя чувствуете?

— Можем. Нормально.

— Екатерина Васильевна, как вы сюда попали? Кто вам открыл? Значит, дверь была не заперта? Вы звали, но никто не ответил? И в квартире никого не было? И вы ничего не слышали?

— Да… Нет… Не было. Кажется, не было… — Я мучительно стараюсь вспомнить. — Потом она улетела… когда щелкнул замок…

Мужчины переглядываются.

— Кто улетел? — осторожно спрашивает Леонид Максимович.

— Душа… — шепчу я. Некоторое время мы молчим.

— Вы слышали, как щелкнул замок в прихожей? — спрашивает наконец капитан.

— Да.

— А что-нибудь еще, какой-нибудь звук, движение, постарайтесь вспомнить… Звук, движение, голос?

— Да… Я помню… помню… сейчас вспомню… еще что-то… — Я тру ладонью лоб, в голове по-прежнему ни однй мысли. — Не знаю…

— Вспомните, Екатерина Васильевна, как вы вошли в комнату… Вы к чему-нибудь прикасались?

— Нет!

— Вы сразу ее увидели?

— Нет… не сразу! Там было так… странно… неестественно… сильно пахли цветы… запах… сильный тошнотворный запах и жарко… — Я замолкаю, мучительно пытаясь вспомнить… что-то. — И этот яркий свет… как в театре… и листки бумаги на полу…

— Вы к ней прикасались?

— Нет, только приподняла шляпку… Я думала, может, она…

— Что?

— Не знаю…

— Играет?

— Да, да! Все было как в театре.

— И вы приподняли шляпку?

— Да!

— И увидели Зинаиду Метлицкую?

— Да! Нет! Почему… нет! Это не Зинаида Метлицкая!

— А кто?

— Не знаю. Я никогда в жизни ее не видела…

Мужчины снова переглядываются. Потом Леонид Максимович говорит:

— Екатерина Васильевна, Коля отвезет вас домой, хорошо? Примите снотворное и ложитесь. Вам нужно хорошенько отдохнуть. А я позвоню вам завтра, мы встретимся и поговорим, лады? Позвоните подружке, пусть придет, побудет с вами.

Я киваю. Я хочу домой. Я хочу лечь на диван, укрыться с головой пледом и забыться…

По дороге Коля Астахов развлекает меня рассказами о своей собаке, буле по имени Клара. Я едва слышу его. Я отпираю дверь, приглашаю Колю зайти. Он заходит, усаживается на диван, просит, если можно, кофе, так как ему еще предстоит работать. Потом долго ходит по комнате, рассматривает книги в книжном шкафу, компакт-диски, DVD. Выглядывает в окно. Мимоходом заглядывает в спальню, заметив, что снаружи домик кажется совсем маленьким, а внутри — ничего, просторный. Просит разрешения воспользоваться туалетом. Выпивает две чашки кофе и, наконец, откланивается. Я слышу, как щелкает зажигалка — он еще несколько минут стоит на крыльце. Потом — шум мотора, и он уезжает. Все! Финита!

Я не помню, как долго я просидела на диване. Тяжело спрыгнул со шкафа Купер. Он забрался туда, увидев чужого человека. Я вздрогнула. Купер подошел, потерся о мои ноги и сказал «м-р-р-р!»— попросил еды. Я поднялась. В кухне, действуя как автомат, открыла холодильник, достала молоко, поставила на огонь чайник. Посмотрела в темное окно и опустилась на табуретку — колени мои подогнулись, комок встал в горле. Тут же вскочив, я бросилась к выключателю. Стало темно, и я увидела за окном заснеженные деревья и пустую улицу. Больше ничего. Никто не заглядывал в окно, снег в садике был нетронут…

Я вспомнила о письмах воображаемым убийцам. Тонкая ниточка протянулась в моем сознании между этими письмами и женщиной в квартире Зинаиды Метлицкой. Алина, Елена, незнакомая женщина! Кто следующий? Зинаида? Я?

Я бросилась в прихожую, дернула за ручку двери. Дверь была заперта. Я прислонилась спиной к стене, почувствовав ее холод. Меня трясло. Я вдруг припомнила прочитанные в детстве истории из журнала «Вокруг света» о том, что представители некоторых африканских племен, приговоренные шаманом к смерти, ложатся и умирают, как будто их выключили. От силы внушения. Я почувствовала себя дикарем, приговоренным шаманом к смерти.

Память, словно дьявол ее подталкивал, тут же вытащила из своих глубин название романа известного немецкого писателя «Каждый умирает в одиночку!» — любимое присловье Юрия Алексеевича. А потом молоточком забилась мысль: «Третий день, уже третий день!» Они получили письма! Вчера… Избавиться от этой мысли было невозможно. Мозг не реагировал на приказ «стоп!».

Пытаясь отвлечь себя от мрачных мыслей, я перечитала письма мамы и японки Норико. Вяло раскрыла и тут же закрыла книгу американки Памелы Как-Ее-Там. Мне было не до сексуального ликбеза.

Я металась по дому, включала и тотчас выключала телевизор и компьютер, снова готовила чай, хватала на руки сонного Купера, задергивала шторы. Наконец, снова выключив свет, надолго прилипла к окну, рассматривая пустую ночную улицу. Я испытывала уже не страх, а ужас. Я схватила телефон, собираясь позвонить Галке, и с трудом заставила себя отказаться от этой идеи.

Около часа ночи я улеглась. Затаилась в постели, чутко прислушиваясь к шорохам и потрескиваям дома. Сердце судорожно и неровно колотилось в горле…

… Я бежала по длинной, узкой, слабо освещенной гофрированной кишке. Ее тонкие стенки, словно живые, сотрясались мелкой дрожью. По стенам сочилась влага с резким техническим запахом — не то ацетон, не то бензин, со слабым свистом раскачивались в воздухе белесые корни и сыпались с потолка тонкие струйки песка. Я знала, что нужно спешить, я бежала, задыхаясь, нагнув голову, чтобы не зацепить корни, жадно хватая пересохшим горлом горячий воздух.

…Бежать было трудно. Я боялась упасть, почему-то зная, что если упаду, то все будет кончено. Ныла гортань, стучало в висках, саднили исцарапанные ладони… Потом вдруг серые вибрирущие стены стали расплываться, свет впереди померк. Колени мои подогнулись, и я мягко сползла по гофрированной стене на пол. Прижалась к нему щекой и почувствовала, как нечто невесомое и влажное скользнуло по лицу, словно чья-то рука смахнула невидимую паутинку.

Потом в меркнущее сознание проник низкий воющий звук сирены, живые нити-корни стали опускаться на лицо и плечи, заскользили, оплетая все туже и туже. Каждый вдох причинял боль. Гибкий белесый корень приник к руке, я почувствовала резкую, как от ожога, боль и с трудом разлепила налитые свинцом веки…

Сирена звучала пронзительно, не то вой, не то лай… боль… сирена… сирена… боль… Опираясь на руки, я попыталась подняться. Кошмар закончился, исчез узкий туннель. Я сидела на собственной постели, держась рукой за спинку, с трудом удерживаясь, чтобы не повалиться от отвратительного чувства дурноты. Отчаянно мяукал Купер… и еще… едва уловимый свист… словно воздух вырывается из лопнувшего шарика… Что-то знакомое… знакомое… свист… это же… я знаю! Я должна вспомнить! Это… газ! Газ!!

«Встань!» — беззвучно кричу я себе. «Встань, встань! Иди!»

Задерживая дыхание и цепляясь за мебель, я добираюсь до окна. Изо всей силы дергаю шпингалет, но он не поддается, держится намертво! И тогда, чувствуя, что пол снова начинает уходить из-под ног, я хватаю бронзовую настольную лампу и с силой бью ею по окну. Грохот, звон разбитого стекла! Еще раз! Еще! Стекло разлетается вдребезги, лампа вылетает на улицу и падает на тротуар. Я слышу, как тонко звякнула разбитая лампочка… заключительным аккордом. И наступила тишина. Прижавшись лбом к оконной раме, я глотаю сладкий ледяной воздух. Я не помню, сколько простояла так… Мне казалось, я вревратилась в сосульку, а на полу намело небольшой сугроб…

Легкий свист доносится из кухни… Закрыв лицо подушкой, держась за стены, я бреду на кухню. На плите — ярко-красный чайник. Газ со свистом вырывается из горелки. Огня нет. Дрожащими пальцами я заворачиваю кран. Распахиваю окна, раскрываю входную дверь. По дому мечутся сквозняки, сметая на пол какие-то бумажки, шевеля гардины и листья гибискуса.

В ванной я сую руки под горячую струю и смотрю на себя в зеркало. Бледная, с черными провалами глаз, белыми сухими губами… Привидение!

Кровь на руках и плечах, разорванная ночная сорочка… Что это? Откуда кровь? Порезалась о стекло? Я рассматриваю свои окровавленные руки…

Купер трется о мои колени и громко мурлычет. Я перевожу взгляд с царапин на Купера… Неужели?..

— Купер, ты… меня спас! Котинька мой родной!

Я наклоняюсь и беру его на руки. Он оказывается неожиданно тяжелым, и я роняю его. Он падает на четыре лапы и сипло мяукает…

Я достаю из аптечки йод, пластырь. Подумав, становлюсь под душ, совершенно забыв, что входная дверь распахнута настежь. Страха как не было. Я вскрикиваю от боли, когда горячая вода попадает на царапины. И окончательно прихожу в себя.

Через час, согревшись, залепив пластырем царапины и выпив три чашки кофе, я вспоминаю о выброшенной лампе. Накинув куртку, выхожу на улицу.

Ночь стоит нехолодная и светлая. С легким шуршанием летит на землю снег, заполняя мир пляшущими ликующими снежинками. Тихо и торжественно, как в храме. Чувство безотчетной радости вдруг охватывает меня. Я стою на пустой улице, не чувствуя холода, прижимая к груди остов разбитой лампы, и, задрав голову к низкому небу, к космосу, повторяю, обращаясь, неизвестно к кому: — Спасибо, спасибо, спасибо…

Снег усиливается. Настоящий снегопад! Мягкие тяжелые снежинки щекочут мне лицо. Я смеюсь и ловлю их губами… эти крошечные осколки вселенского холода… 

На другой день я проснулась в прекрасном настроении. Инстинкт самосохранения, спасая психику, заблокировал память, затуманил воображение, переориентировал поток неуправляемых мыслей, превратив их в тоненький и слабый ручеек. Я бездумно лежала, глядя в потолок. Мне было хорошо. Я знала, что вчера была у Зинаиды, видела там мервую женщину, но инфернальные детали увиденного исчезли. Я вспомнила, что ночью чуть не умерла — видимо, забыла на плите чайник, вода сбежала и погасила огонь. А газ продолжал идти. Ночью, к счастью, я проснулась и почувствовала запах газа…

Я высунула из-под одеяла руку, увидела пластырь и рассмеялась. Вспомнила, как в детстве бабуля смазывала мои царапины зеленкой, а я, подставляя исцарапанные коленки и локти, говорила: «А вот еще! И здесь! И здесь!» — и мы обе хохотали до слез. «Катюша, уймись!» — кричала бабуля.

Как здесь холодно, однако! Я перевела взгляд на разбитое окно, в котором торчала подушка, и рассмеялась. Ну и вид! Нужно будет позвонить брату Кольке, попросить приехать и вставить стекло. А где сугроб? Ночью здесь был сугроб! Прямо под окном! Нет сугроба, растаял, только лужа осталась. То, что сугроб растаял, было так смешно, что я снова рассмеялась. Из кухни слышен грохот — падает что-то стеклянное и разбивается.

— Купер! — кричу я. — Я проснулась! Доброе утро!

— М-р-р, и тебе доброе утро! — Купер появляется на пороге. — Давай скорее завтракать!

Он вспрыгивает на кровать, трется головой о мое плечо. Хвост его, как на шарнирах, дергается из стороны в сторону.

— Давай!

Приступ голода, как удар под дых, мне делается дурно. Я треплю Купера, приговаривая:

— Ах ты, цап-царапкин! Это ты меня спас? Умница! Медаль тебе за спасение… утопающих, нет, угорающих… — Я снова смеюсь…

Потом мы долго завтракаем на кухне. Я делаю себе третий бутерброд и наливаю третью чашку кофе. Потом звоню на работу и говорю, что не приду сегодня, никак не объясняя почему. Не приду и все.

В одиннадцать позвонил Леонид Максимович и спросил, не можем ли мы увидеться, желательно прямо сейчас. Конечно! Мне нисколько не трудно.

— Приду! — обещаю я.

Через несколько минут Леонид Максимович звонит снова. Я беру трубку и, смеясь, говорю:

— Вы что, передумали и не хотите меня видеть? Но я все равно приду!

Леонид Максимович молчит. Несколько раз повторив «Алло!» и не дождавшись ответа, я вешаю трубку. Кто-то ошибся номером. Бывает. А может, передумал. Эта мысль кажется мне такой смешной, что я смеюсь.

Мне не хочется выходить из дома. Остаться бы в постели, почитать, послушать музыку… Но ничего не поделаешь. От приглашения следователя не отказываются.

Я звоню брату Кольке и, не вдаваясь в подробности, прошу прийти и вставить стекло. По его просьбе измеряю окно, для чего вытаскиваю из дыры подушку. Ежусь от холодного воздуха. Выглядываю на улицу. Мороз и солнце! Как там у классика: «Мороз и солнце, день чудесный!»

Я долго с удовольствием одеваюсь, выбрав черную кашемировую юбку и тонкий серый свитер. Внимательно рассматриваю себя в зеркале… Достаю румяна — чуть-чуть на скулы, подбородок… губную помаду поярче. Тени сегодня, пожалуй, не нужны. Просто замечательно! Светлая норковая шубка — тоже любимая, и шелковая косынка с желтыми тюльпанами… немного, правда, не по сезону, но уж очень хочется!

И, не торопясь, иду к Леониду Максимовичу. Славный человек этот Леонид Максимович! И улыбка у него хорошая.

— Здравствуйте, Леонид Максимович! — радостно приветствую я следователя.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна! — отвечает Леонид Максимович и как будто присматривается ко мне. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно! А вы?

— Хорошо, спасибо. Присаживайтесь, Екатерина Васильевна. Рад, что вы живы-здоровы. Вы не против, если мы немного побеседуем о вчерашних событиях? Я бы и рад забыть о них, но, к сожалению, не могу. Есть пара вопросов, которые необходимо прояснить.

— Конечно, Леонид Максимович! — Я смеюсь. — Я понимаю.

— Екатерина Васильевна, как вы нашли Зинаиду Метлицкую?

Я знала, что рано или поздно он об этом спросит. Признаться, что я веду параллельное, так сказать, следствие, притворяясь частным детективом? Даже не смешно. Я представила себе, как рассказываю об озарениях во время обыска спальни Елены Ситниковой, о том, как предположила, что со мной говорила не Елена, а другая женщина? Что муж Елены упомянул о подруге жены, актрисе? И что мы с Галкой ее искали? И про фотографию? И про письма? А может, просто сказать, не вдаваясь в подробности, что мы с Галкой наткнулись на Зинаиду случайно, и вопрос будет исчерпан. А письма — это вообще мое личное дело. Хочу — отправляю, хочу — не отправляю. Сказано — сделано!

— Случайно! — Я бросаюсь, как в омут головой. — Я и моя подруга детства Галина проходили мимо театра и решили посмотреть спектакль. К счастью, нам удалось купить билеты. Вот… А потом я увидела Диану. Только на самом деле она Зинаида. В первом акте, в самом начале. То есть я, конечно, еще не знала, что это Зинаида.

Опасный момент был преодолен, и теперь можно остановиться подробнее на деталях: хриплый голос актрисы, преувеличенно-драматические жесты, патетические интонации и все такое. И как это все натолкнуло меня на мысль, что это Диана! Леонид Максимович слушал, не перебивая и не уточняя. Пока я не выдохлась.

— Понятно. А с подругой вашей вы где встретились?

— С подругой? — удивилась я. — Около кафе. То есть сначала на улице. Потом зашли перекусить в кафе. А потом проходили мимо театра…

Человек, не умеющий и не привыкший врать, страшно стесняется, когда ему приходится это делать. Если бы я прорепетировала свой рассказ заранее, у меня получилось бы гораздо убедительнее. А так мне казалось, что Леонид Максимович видит меня насквозь и понимает, что я привираю. Да что там привираю… скажем прямо: вру!

— И вы увидели ее имя в программке?

— Нет, мы же не знали, как ее зовут. — Мне стало стыдно, что меня пытались поймать таким примитивным способом. — Когда я увидела ее на сцене, то заглянула в программку и узнала, что роль Девушки в тот вечер исполняла Зинаида Метлицкая.

— А вы не попытались с ней встретиться?

— Попытались, но она уже ушла. Вернее, уехала. С букетом цветов.

— То есть она вас не видела?

— Нет… кажется. — Я вспомнила письмо Метлицкой, и от души понадеялась, что не покраснела.

— А звонить ей вы не пытались?

— У нас не было ее телефона.

— А на другой день вы не пытались узнать ее адрес или номер телефона?

— Нет!

— Почему? Ведь вы же хотели увидеться с ней после спектакля? Что же помешало вам сделать это на следующий день?

— Ну… я же позвонила вам.

— Понятно. Значит, не пытались. А с кем вы обсуждали историю смерти Елены Ситниковой?

— Ни с кем. Только с Галкой. То есть с Галиной Николаевной.

— С которой вы были в театре?

— Да.

— А как вы попали в квартиру Зинаиды? Откуда у вас ее адрес?

— Это уже потом… Галина Николаевна узнала в адресном бюро… случайно проходила. И позвонила.

— Зачем? Вы же не собирались с ней увидеться?

— Не собирались… — Мой голос упал до шепота. — А потом… мы подумали… что, может, она… если она меня увидит, то сразу…

— Признается?

— Да!

— Застать ее врасплох решили?

— Да! Пришла, а там… — Я замолкаю. Потом спрашиваю: — А кто была та женщина?

— Некая Лариса Крылова, подруга Зинаиды. Тоже актриса. Жила у Зинаиды, стерегла квартиру.

— А где Зинаида?

— У мамы в Зареченске. Около двух недель назад вернулась из Италии, сыграла в двух или трех спектаклях, а на следующий день после вашего культпохода в театр попросила отпуск по семейным обстоятельствам, показала телеграмму от больной матери и была такова. Похоже на бегство, вы не находите? Почему? Вот если бы она вас увидела…

Он испытующе смотрит на меня. Я похожа на терзаемого в аду грешника. Давно мне не было так стыдно!

— Постойте! Я не понимаю… — пробормотала я, — получается, Зинаида что-то знала и сбежала… но если собирались убить Зинаиду, то почему убили Ларису? А может, хотели убить именно Ларису, и Зинаида здесь вообще ни при чем? Ведь если пришли к Зинаиде, а ее не было дома, то Лариса так им и сказала… возможно, даже дверь не открыла — сейчас люди всего боятся…

— Екатерина Васильевна, а давайте смоделируем ситуацию, — предложил вдруг Леонид Максимович.

— Давайте. А как?

— А вот так: представьте себе, что вы Лариса.

— А это обязательно?

— Боитесь?

— Ну, вообще-то… нет.

— Ну и ладушки. Итак, вы — Лариса. Вы одна дома. Раздается звонок в дверь. Что вы делаете?

— Спрашиваю, кто там.

— А вам отвечают, что принесли передачу для Зинаиды Метлицкой. Вы смотрите в глазок и видите… что? Ну, скажем, громадный букет белых лилий. Что вы сделаете? Что сделает любая женщина, а тем более — актриса?

— Я открою дверь.

— Вот видите!

— Но тот, кто войдет, увидит, что я не Зинаида, отдаст цветы, повернется и уйдет!

— Да, если он знает Зинаиду в лицо. А если нет?

— А если нет, то я скажу ему, что я не Зинаида…

— Если успеете.

— Вы хотите сказать…

— Ларису удавили ленточкой от букета прямо в прихожей. А букет бросили на пол. Там нашли пыльцу и лепесток цветка…

— А потом ее перенесли в комнату?

— Перетащили. У нее ссадины на кистях рук и локтях, в тех местах, где они касались пола. И частички от соломенной циновки на одежде…

— И потом он проделал с ней все это? Уложил на диван, расправил одежду, сложил руки… — Я с содроганием вспомнила подробности увиденной картины. — И поставил в вазу лилии…

— Видимо, так.

— Зачем?

— Не знаю. Может, у него такое извращенное чувство юмора — она ведь актриса. Вот он и устроил представление. Может, режиссер-неудачник самоутверждался… Много «может»…

— Он психопат! И про лилии не забыл, и туфелька на полу… и разбросанные бумаги… Зачем?

— Бумаги, возможно, случайность. Убийца искал что-то. Бумаги на полу — это содержимое письменного стола Зинаиды — счета, письма, программки спектаклей, документы… Искал, но не нашел.

— Откуда вы знаете?

— Мне кажется, вы его спугнули. Когда вы пришли, он был еще там.

— Он был там?! — Я уставилась на него, открыв рот. — Откуда вы знаете?

— Я ни за что не поверю, что убийца ушел, оставив дверь открытой. Ведь в его интересах, чтобы труп нашли как можно позже. А когда туда пришли вы, дверь была открыта.

— И что, по-вашему, это значит?

— Только то, что он открыл эту дверь для вас.

— Зачем?

— Не знаю, Екатерина Васильевна.

— А как он узнал, что это я?

— Этого я тоже не знаю. Может, увидел через окно.

— И понял, что я иду к Зинаиде? Значит, он меня знает? — На меня нашла ледяная волна ужаса.

— Возможно. А ушел он, когда вы были в комнате. Вы слышали щелчок, помните, вы рассказывали?

— Да.

— И когда вы вошли, вы оставили дверь открытой, помните?

— Да.

— А потом, когда ожидали нас, вы сказали, что отперли дверь, чтобы мы сразу вошли, помните? Значит, дверь была заперта. Екатерина Васильевна, не хочу вас пугать, но мне все это очень не нравится. И если вам известно нечто, связанное со смертью сестер, то я бы хотел это услышать. Сейчас же! — Леонид Максимович выжидательно посмотрела на меня.

Я удрученно молчала… От чистосердечного признания меня удержал телефонный звонок.

— Да! — сказал Леонид Максимович нетерпеливо. И повторил свое «да» с разной интонацией еще несколько раз. Напоследок бросил: «Хорошо!», положил трубку и посмотрел на меня. — Мне придется уйти, Екатерина Васильевна. Сюда придет мой коллега, известный вам капитан Астахов, и вы изложите на бумаге все, что вам известно. — Он посмотрел мне в глаза: — Советую написать все. Даже то, что вы еще не успели мне рассказать. Не полагайтесь на интуицию и не руководствуйтесь эмоциями. Мне нужны не избранные факты, а все, слышите? Абсолютно все. Договорились? Да, еще. Сообщите, пожалуйста, данные вашей подруги Галины…

— Николаевны. Сообщу.

Он протянул мне руку. Я, покраснев, протянула в ответ свою. Трудно пожимать человеку руку и одновременно обманывать его!

…Я неторопливо брела по улице. Погода была прекрасная, мягкая, безветренная. Легкий ночной мороз снова уступил место оттепели, с крыш оглушительно капало, над головой было ярко-голубое, почти весеннее небо. Асфальт дымился. Радуга вспыхивала в брызгах талой воды, веером вылетавших из-под колес машин. Редкие снежинки вспыхивали на солнце и таяли, не успев долететь до земли. Неловкость, вызванная собственной ложью, испарилась без следа. Жизнь была удивительно хороша!

Я остановилась полюбоваться на воробьев, купающихся в луже, и подумала, что давно не гуляла по городу. Вот так, не спеша, глазея по сторонам, рассматривая людей и витрины. Как хорошо, что есть безотказный пенсионер Гавриленко, на которого всегда можно положиться! А что, если сбежать в Крым? Прямо сейчас? Там, наверное, уже весна в разгаре, все цветет. Долго ехать поездом, сидя у окна, под перестук колес, вдыхая запах крепкого чая и тот особенный, железнодорожный, знакомый с самого детства, волнующий запах путешествий. Хотя нет, вряд ли весна. Декабрь все-таки…

Каждого из нас время от времени, весной чаще, чем в другое время года, захлестывает тяга к перемене мест. Просыпается древний ген предков-кочевников. И — вперед! Я вспомнила, что Юрий Алексеевич собирается на Мальту. Ну, и прекрасно! Крым ничуть не хуже. А интересно, какая погода на Мальте? Вечная весна? И тюльпаны цветут даже в декабре? И будет Юрий Алексеевич гулять по солнечным улицам Ла Валетты в белом костюме, в шляпе и с тросточкой… без меня.

От нашего последнего свидания у меня на душе остался неприятный осадок и недоумение… Разве так ведут себя с невестой? Он сделал мне предложение, но… разве так делают предложение? А может, это была его очередная дурацкая шутка, после которой можно спокойно укатить на Мальту? Ему ничего не стоит в очередной раз исчезнуть на полгода, а потом появиться как ни в чем не бывало…

Как часто за всю историю нашего затянувшегося знакомства я давала себе слово прекратить наши отношения, ненужные и недужные, просто оскорбительные! Но каждый раз в глубине души я надеялась и ждала, что он придет и скажет наконец то самое главное, что хоть раз в жизни полагается услышать каждой женщине. А сейчас я вдруг почувствовала, как что-то во мне изменилось. Я вдруг поняла, что Юрий не может ни задеть меня, ни обидеть. Он мне безразличен. А его телефонные звонки не вызывают ничего, кроме неприятия и скуки. Мне заранее известно, что он скажет. Его сарказм, высокомерие, вывернутое чувство юмора… это все уже было, было, было! Это все уже неинтересно. Я вдруг вспомнила, как однажды видела греющуюся на солнце черепаху, сидевшую на большом полузатопленном листе озерной кувшинки. А потом черепаха скользнула в воду, а лист мгновенно распрямился и вынырнул из воды.

— Я — зеленый лист, с которого сползла черепаха! — прошептала я.

Рядом со мной затормозил красивый серый автомобиль, оконное стекло скользнуло вниз, и знакомый бас прогудел:

— Сколько лет, сколько зим! Екатерина Васильевна, вы? Судьба! Прыгайте скорее!

Всеобщий друг Добродеев, перегнувшись через пассажирское сиденье, распахнул дверцу. Не раздумывая, я впорхнула в машину. Добродеев смотрел на меня, улыбаясь, как добрый дядюшка.

— Старик Добродеев уже оборвал вам телефон! — радостно сообщил он. — То, говорят, нет, то не пришла, то будет позже. Позвонил Сашке Ситникову, спросил номер мобильного, врет, что не знает. Ох уж этот Сашка! Вы не поддавайтесь на его чары. С ним ухо востро держать надо. Ну-с, и где же вы пропадаете, прекрасная охотница? А ведь обещали интервью! Знаете, я решил, что буду называть вас Амазонка! Екатерина-Амазонка! По-моему, класс!

Я с удовольствием вслушивалась в легкие шутливо-укоризненные интонации теплого баса. Какой славный человек этот Добродеев!

— У меня отпуск, Алексей Генрихович. Брожу по городу и радуюсь весне. Просто не верится, что скоро Новый год. И думаю, что лучше — отправиться в Крым или на лыжах в лес? А как вы?

— Я — никак. В застое. Выражаясь политическим сленгом — в стагнации.

Тут я заметила, что, несмотря на бодрый тон, выглядит Добродеев неважно. Побледнел, осунулся, под глазами мешки. Правда, выбрит до глянца.

— Что-нибудь случилось?

— И вы готовы немедленно прийти на помощь? Нет уж, Екатерина Васильевна, пока без детективов обойдемся. Все в порядке. Просто хандра. Знаете, как это бывает… Впрочем, откуда вам это знать — вы так неприлично молоды. Так вот, просыпаешься однажды утром и думаешь, что тебе уже… натикало изрядно, и ничего нет впереди. И ты не состоялся, детей не родил, книгу не написал, дерева, и того не посадил! Случайный взгляд в зеркало на собственную морду лица, не внушающую больше ни малейших иллюзий, добивает. Работа осточертела. Друга близкого, чтоб припасть к его груди и долго и сладко рыдать, распив перед этим бутылочку хорошего коньяка, тоже нет. Женщина? Женщины нет, а есть женщины, извините за дешевый каламбур. — Он хмыкнул. — Екатерина Васильевна! Голубушка! Не слушайте вы меня, старого зануду!

Я расхохоталась. Все сегодня казалось мне замечательным. Даже нытье Добродеева.

— А знаете, какое самое лучшее лекарство от депрессии?

— Знаю! У вас, прекрасного пола, одно лекарство на уме — любовь!

— Любовь тоже неплохо. Но сложно. Нужно отправиться путешествовать. На природу, в лес!

— В пампасы и прерии! Вы серьезно? — Он смотрел на меня со странным выражением — как будто от моего ответа зависело что-то очень важное для него.

— Конечно, серьезно. Вот прямо отсюда — и в вечность!

— Знаете, Екатерина Васильевна, телепатия все-таки существует! Ведь я собирался в одно замечательное место, которое вполне можно использовать в медицинских целях. Как лекарство от ностальгии. Ну, не сию минуту, разумеется, а в принципе. Но одному туда ехать как-то не улыбается. Хотите, махнем вдвоем? Раз уж Бог послал мне вас, как кусочек сыра старой вороне, а?

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас? — передразнил он. — Так я и знал! Природа, лес, ахи, охи, а как до дела, помочь депрессивному другу, так сразу в кусты! Именно сейчас! Сию минуту! Ну?

— А куда?

— А сюрприз! Старик Добродеев знает такие места… Вам и не снилось!

— Даже не знаю… — нерешительно протянула я, зная наперед, что уже согласна. Мне вдруг страшно захотелось походить, проваливаясь в снег, по зимнему лесу, потрясти еловые лапы… Предчувствие радости охватило меня со страшной силой!

— Зато я знаю! — строго сказал Добродеев. — Старших слушаться надо. Вперед!

Машина плавно вильнула, набирая скорость — мелькнули городские окраины, какие-то складские строения, — и вырвалась на пустое загородное шоссе. Потянулись рощи, перелески и поля, покрытые снегом. Здесь была настоящая зима.

— Ой, смотрите, заяц! — вдруг закричала я. Справа от дороги, в снегу, сидел одинокий рыже-серый зай-чик. — А разве они не белые зимой?

— Не думаю. Никогда не видел белого зайца, — с сомнением отозвался Добродеев, — а перевидел я их изрядно. У меня друг в Западной Украине, в Карпатах. Вот где охота! И на оленей, и на зайцев, и на кабанов.

— И не жалко убивать?

— Людей убивают, и то жалеть некому.

Они помолчали.

Я сказала:

— Никогда не смогла бы убить.

— Человека?

— О господи, нет! Животное! О человеке и речи нет.

— Некоторых людей стоило бы. У меня есть друг, так он говорит, что собаку убить не смог бы, а человека, пожалуй, смог.

— Надеюсь, он шутит!

— Но иногда это решение проблемы.

— Не думаю! Сразу появится другая.

— Это как?

— Ну… допускаю, что загнанный в угол человек может пойти на убийство. Ему кажется, что это выход. И что дальше?

— И что же дальше? — поддразнивая, спросил Добродеев.

— Да он жить с этим не сможет! Спать не будет! Душу рвать раскаянием будет! Знаете, я читала, что убийцы приходят с повинной через десять, двадцать лет. Даже тридцать. А можете представить себе, как он жил все эти годы?

— Эх, Екатерина Васильевна, наивная вы душа! Мучения, раскаяния. Да посмотрите, что делается вокруг! Газеты читаете? Криминальные хроники?

— Читаю, и тем не менее… — Я прервала себя на полуслове, подумав: «Идиотка! У человека тоска, а я его развлекаю историями о раскаявшихся убийцах». — А у меня первый день отпуска! — похвасталась, с маху меняя тему разговора.

— А охотится кто? — просил Добродеев.

— Охотится?

— «Королевскую охоту» на кого бросили?

— На заместителя. Это мой первый отпуск за два года.

— А как же бедный богатый миллионер Ситников и его проблемы?

— Не знаю. Не видела его целую вечность.

— Но вы же работаете на него? Разве нет?

— Не уверена.

— Вы такая таинственная сегодня… Я и сам его целую вечность не видел. Звоню иногда, но этот капиталист вечно в полете, занят, время — деньги… «Извини, Алеша, дружище, сейчас не могу! Бегу! Лечу! Ты же знаешь, мне хронически не хватает бабла на шампанское, женщин и карты!» — передразнил он воображаемого Ситникова. А раньше дружили. Деньги портят человека, Екатерина Васильевна. То есть большие. Знаете, он очень переменился… — Добродеев задумался. — Как недавно все было и как давно! Знаете, мы все были уверены, что они с Алиной поженятся. А потом, как гром среди ясного неба — она выходит замуж за Володю Галкина! Ну, для Ситникова это, может, и к лучшему, а вот Володьке не повезло. Алина была создана для подвига, а не для семейной жизни. Мне иногда казалось, что она заблудилась во времени. Ей бы родиться пару тысячелетий назад, какими-нибудь гуннами предводительствовать. В Средние века ее, несомненно, сожгли бы на костре. А у нас, в нашем времени, ей было тесно. Жаль ее, такая нелепая случайность…

— Что — «нелепая случайность»?

— Ее смерть.

— Разве ее смерть — случайность?

— А вам что-то известно о ее смерти?

— Ничего не известно. Но когда умирает насильственной смертью старшая сестра, а спустя полтора года другая, молодая, цветущая женщина… согласитесь, что-то здесь нечисто.

— Ситников — как царь Мидас! К чему не прикоснется, то либо превращается в золото, либо умирает. — В голосе Добродеева прозвучали неприятные нотки.

Мы замолчали. Я смотрела в окно на заснеженные поля. В машине было тепло и уютно, и меня стало клонить в сон.

— А знаете, я все-таки хочу написать о вас, — сказал вдруг Добродеев, — да и реклама вам не помешает. Тема — пальчики оближешь! Красавица-детектив! От мужиков отбоя не будет.

— Очень надо! — брякнула я.

Он рассмеялся и сказал:

— Внимание! Мы почти у цели.

Машина свернула на слабо наезженную проселочную дорогу.

— Похоже, здесь давно не ездили, — заметила я. — Вы уверены, что нам сюда?

— Уверен, уверен! Старик Добродеев знает, что делает! — В голосе его прозвучали знакомые хвастливые нотки.

Через пару километров мы свернули еще раз, прямо в лес. Если здесь и была дорога, то теперь ее скрыл снег. Жесткие еловые лапы со скрежетом проехались по бокам автомобиля. Я инстинктивно пригнулась. Машина, натужно ревя мотором, как танк, медленно продвигалась вперед, пока, налетев на какое-то препятствие, не остановилась.

— Все! — сказал Добродеев. — Приехали! Настоящая Сибирь, а, Екатерина Васильевна? — Он был неспокоен и внимательно всматривался в сугробы впереди. — Черт, не завязнуть бы! Толкать будете?

— Буду. А что это за машина?

— «Ауди». Машина сверхнадежная, но не для таких снегов, разумеется.

— А нам еще далеко?

— Нет, мы уже на месте. — Добродеев открыл дверцу машины со своей стороны и приказал: — Слушайте! — На лице его появилось преувеличенное выражение благоговейного восторга.

Тишина — ощутимая, оглушительная, мягкая, как пуховая перина, накрыла нас и поглотила. Мы находились в самом сердце дремучего леса, в окружении раслапистых темно-зеленых елей.

— Пошли! — Добродеев, перегнувшись через спинку сиденья, достал дубленку и, кряхтя, полез из машины. Я открыла дверцу со своей стороны и выпала наружу, угодив в засыпанную снегом ямку. Вскрикнула от неожиданности. Мне ответило лесное эхо.

Добродеев, не оборачиваясь, как трактор, уверенно зашагал в глубь леса. Я пошла следом, уклоняясь от тяжелых заснеженных еловых лап. Тишина, казалось, звенела. И вдруг я услышала звук… легкий, ускользающий, радостный… что-то знакомое… Как… щебет птицы!

Воздух был чист и сладок, пахло снегом. Идти было трудно, но я старалась не отставать. Раз или два я упала, поскользнувшись, с трудом поднялась, помогая себе руками. Наткнувшись на покрытую снегом корягу, я оступилась и, удерживая равновесие, ухватилась за еловую ветку. В ту же минуту на меня обрушилась снежная лавина. Взвизгнув от неожиданности, задохнувшись, я с размаху уселась в сугроб. И засмеялась, почувствовав, как холодные струйки тающего снега побежали за ворот свитера…

И тут я вдруг поняла, что это был за звук! Плеск воды! Где-то совсем рядом был ручей или небольшая речка. Безудержная радость, жажда жизни и действия затопили меня, и я закричала:

— Я живу! Я буду жить вечно!

— Давайте сюда, Екатерина Васильевна! — закричал Добродеев.

Он поджидал меня у громадного валуна, покрытого снегом. Не иначе принесенного ледником. Я добралась до камня и замерла, пораженная. Передо мной расстилалось покрытое снегом чистое пространство, почти идеальной круглой формы. Несколько серых валунов, неподвижные черные сосны, остатки засохшей болотной травы, едва слышно шелестящей. И журчащий звук падающей воды…

Добродеев на четвереньках, громко сопя, вскарабкался на камень и протянул мне руку. И, когда я уже стояла рядом, сказал:

— А теперь смотрите!

Пустое пространство впереди оказалось замерзшим лесным озером. Из-под камня, на котором мы стояли, бил ключ — серебристая струя с шумом падала в зияющую, словно вход в преисподнюю, черную полынью у нас под ногами. Из полыньи тянуло холодом. Вода, пугающая и притягивающая, полная первобытной неуправляемой магии, казалось, дымилась — белесый пар стоял в воздухе.

Красно-золотистый шар солнца опустился на зубчатую крепостную стену леса, замер на долгое мгновение, зацепившись за острую еловую верхушку… а затем, словно его толкнули, скользнул за стену и исчез. И тотчас стали мягко наплывать ранние сумерки…

Мы стояли на камне, все еще держась за руки, забыв обо всем на свете, подавленные картиной, представшей перед нашими глазами с уходом солнца. Картиной, полной такой пронзительной неизбывной печали, одиночества и безнадежности, что хотелось зарыдать в тоске. От моего недавнего радостного настроения не осталось и следа. Добродеев хотел что-то сказать, кашлянул, да так ничего и не сказал…

Я взглянула на него, но тут же отвернулась, словно подсмотрела чужую тайну. Лицо его было страшно! Невидящие глаза уставились в черную воду…

«Что это с ним?»

— Что вы сказали? — вдруг встрепенулся он.

— Потрясающее! Такими я представляю себе северные озера где-нибудь в Карелии.

— Я был в Карелии! — сказал он хрипло. — Еще студентом. Правда, летом, а не зимой. До сих пор помню гигантских комаров, тучи гнуса, дым от костра, которым пропахло все, и костер, который не хотел разжигаться именно в мое дежурство. Нет, эта романтика не для меня! Баста!

Он решительно спрыгнул на землю и протянул мне руки. Обнял, прижал к себе и сразу отпустил. Меня поразило целомудрие, с которым он проделал это. Не попытался воспользоваться случаем, не полез с поцелуями…

Всю дорогу до машины он не выпускал моей руки. И было непонятно: то ли он печется обо мне, то ли держится за мою руку, как за спасительный якорь…

Мы молчали почти всю обратную дорогу. И только перед самым въездом в город Добродеев сказал:

— Простите меня, Екатерина Васильевна. Я вас напугал. Я никогда не думал, что там так… неприветливо. Летом, поверьте, там просто замечательно.

— Ну что вы! Место необыкновенное. Заставляет задуматься о смысле жизни.

Добродеев, не отрывая глаз от дороги, взял мою руку и поднес к губам. И снова меня поразило, с какой деликатностью он это проделал.

— Вы тоже заметили? Чувствуешь себя таким ничтожеством…

— Я вовсе не это имела ввиду! — Я рассмеялась.

Добродеев включил радио, и до самого моего дома мы слушали вальсы Штрауса.

— Могу предложить легкий ужин, — сказала я, движимая чувством благодарности. Мне казалось, он откажется. Но Добродеев согласился.

Он молча сидел на диване, листая какую-то книгу, пока я возилась в кухне. Когда я снова появилась в гостиной, меня сопровождал Купер. Увидев незнакомого человека, он некоторое время рассматривал его издали, потом подошел ближе, издал вопросительное «М-р-р?».

— Что? — спросил Добродеев. — Что ты сказал?

— М-р-р? — повторил Купер.

— Он просится на руки, — перевела я с кошачьего на человеческий.

— На руки? — удивился Добродеев. — Но мы же незнакомы!

— Вы ему нравитесь, и он вас жалеет.

— Жалеет? Меня? — Добродеев задумался.

Купер меж тем вспрыгнул на диван и осторожно перебрался на его колени. Озадаченный Добродеев слегка погладил его, и Купер запел песнь любви и жалости. На лице Добродеева появилось странное выражение. Мне показалось, он сейчас заплачет…

Мы долго сидели за столом. Ели нехитрый ужин, пили чай и разговаривали. Добродеев приободрился и стал похож на того Добродеева, которого я встретила у Ситникова. Почти. Как немолодой, слегка полинявший павлин похож на полную сил молодую птицу. Порода одна, а кураж — другой.

Истории, одна другой занимательнее и причудливее, сменяли друг друга. Внимать ему было одно удовольствие. Добродеев был прирожденным рассказчиком. Театр потерял в его лице великого актера. Правда, сюжеты его рассказов не выдерживали критики в девяти случаях из десяти, но кто, видя его вдохновенное лицо, его сияющие восторгом, правдивые глаза (казалось, он сам слышит свои истории впервые!) и внимая его теплому и мягкому басу, мастерски понижаемому и повышаемому от едва слышного пиано до громового форте, взялся бы утверждать, что скучный реализм предпочтительнее бурного взлета добродеевской фантазии? Нет таких!

— Знаете, Екатерина Васильевна, — начал он очередную байку, — куда только не заносила Добродеева пестрая журналистская судьба, с кем только не сталкивала — книгу можно писать. Добродеев такое может порассказать! Вы, конечно, слышали о Версаче? Не о Джанни, которого убили, а о его племяннике — Ипполито? Об одном из его племянников. У него их трое. Двое — дети старшей сестры Донателлы, и еще один — брата Андрео. Ипполито самый старший. Он, по сути, и является главным руководителем всей их индустрии, этаким серым кардиналом. Джанни, тот больше представительствовал, а заправляет делами Ипполито. Все знают Джанни, а кто из широкой публики знает Ипполито? Никто. А между тем Ипполито — это мозг и сердце бизнеса, дизайнер, художник, умница. Мотается по всему миру. Говорит на всех языках. Утром показ в Лос-Анджелесе, вечером — в Токио. Сегодня — в Берлине, завтра — в Мельбурне. Так вот, Екатерина Васильевна, звонит он мне как-то прошлой зимой, говорит, выручай, друг Добродеев! Мы случайно познакомились с ним на кинофестивале в Каннах семь лет тому назад. Мой главный советник и помощник, мэтр Рено, говорит он, попал а автомобильную катастрофу, неизвестно, выживет ли, а у меня послезавтра финальный просмотр моделей перед международным шоу в Гонолулу. А финальные просмотры, к вашему сведению, важнее самих показов. Что показ! Тут уже ничего не изменишь. А на просмотре можно еще что-то исправить — это, так сказать, последний шанс. Приезжай, умоляет, спасай репутацию Дома Версаче! С твоим вкусом, опытом, знанием жизни… По-французски, разумеется. У Добродеева, надо вам заметить, французский абсолютно без акцента, а словарный запас, как любит повторять мой коллега-журналист из «Пари Матч» Анри Мишель, больше, чем у француза с академическим образованием.

Позор французам с академическим образованием! Я отвела взгляд, чтобы не рассмеяться.

— Ну, что тут поделаешь? Сам погибай, а друга выручай! Бросил все к чертовой матери, рассорился вдрызг с главным редактором и махнул к Ипполито в Рим. Там их основной офис. Ипполито чуть с ума не сошел от радости. «Альоша»… Он меня Альошей называет. «Альоша, я твой должник! На всю жизнь!» И чуть не плачет!

Добродеев взволнован, он сам чуть не плачет. Он только что пережил заново одну из восхитительнейших историй, подаренных ему жизнью. Или собственной буйной фантазией.

— Ну, а девушки как были рады, не передать! — продолжает он. — Они все меня знают. И что вы думаете? Пришлось пробыть с ними все три дня, просмотреть пятьдесят четыре модели, написать свои замечания. На французском, к сожалению. Я было хотел на итальянском, чувствую, подзабыл без практики, но Ипполито попросил по-французски. Ну, по-французски так по-французски. Ноу проублем!

Двадцать шесть моделей по моему настоянию срочно переделали. Еще в двенадцати заменили аксессуары. Девять моделей сняли с просмотра вообще. Ну, а теперь, говорю, Ипполито, все! Добродеев за тебя спокоен! Иди и побеждай!

Добродеев откидывается на спинку стула. Прикрывает глаза рукой. Он утомился. Блестит испариной вдохновенное чело. Виват, маэстро! Уважаемая публика, аплодисменты, пожалуйста!

Не успела я, полусонная, изобразить восторг по поводу приключения с беспомощным Ипполито Версаче, как последовала другая история, не менее интересная, но уже основанная на местном материале.

— Вот так и живешь, — вздохнул Добродеев, — вся жизнь в дороге. Но не всегда Париж или Рим… О нет, Катюша, далеко не всегда. В январе, например, был по заданию редакции на Камчатке. Природа фантастическая! Сопки, вулканы! Зверья полно. А гейзеры! Куриные яйца за минуту вкрутую варятся. Там вот, там произошел презабавнейший случай — бык, упавший с неба, обыкновенный живой бык, упавший с неба, пробил палубу рыболовецкого сейнера и потопил его! Представляете? — Добродеев, как опытный рассказчик, делает долгую паузу и лукаво смотрит на меня.

Мне даже не нужно делать вид, что я проснулась. Я действительно проснулась и уставилась на журналиста во все глаза. Добродеев довольно хмыкнул.

— Быка-производителя перевозили вертолетом из одного хозяйства в другое, в подвешенном состоянии, а трос, надо же было такому казусу случиться, оборвался прямо над сейнером!

Добродеев сияет, видя мое изумление. А я, в свою очередь, чувствую, что еще одна подобная история, и мой бедный мозг откажется от всяких попыток определить, где кончается реальность и начинается щедрый добродеевский вымысел.

Было около полуночи, когда Добродеев, заметив наконец, что я беспардонно зеваю прямо ему в лицо, бросил взгляд на часы и засобирался домой.

Я еще нашла в себе силы позвонить Галке и сказать, что с ней хочет поговорит следователь Кузнецов Леонид Максимович… и предупредила, чтобы она не ляпнула про письмо Метлицкой и фотографии, которые мы отправили потенциальным убийцам.

Я уснула мгновенно. Мне снилось лесное озеро, сверкающее в лучах полуденного солнца, стремительные росчерки крошечных самолетиков-стрекоз над его поверхностью, заросли желтых кувшинок и роскошная зелень молодого июньского лета… И, достойно увенчивая эту безмятежную картину, высоко в небе орлом парил громадный крылатый бык-производитель… 

Утро следующего дня было неприветливым и сумрачным, под стать настроению. Я проснулась вялой. Вставать не хотелось, завтракать не хотелось, ничего не хотелось. Жить тоже не хотелось. А хотелось оказаться за тысячи километров отсюда, где-нибудь, где тепло и солнечно, где нет проблем, где не нужно постоянно задавать себе вопрос: «Кто из них?» или: «Кто следующий?» На Мальте, например. Куда меня не позвали…

Была «великолепная пятерка», один из членов которой, возможно, был убийцей. Я, как водящий с завязанными глазами, ухватила кого-то за руку, и теперь его нужно было узнать. В том, что это был один из пяти, сомневаться не приходилось. Как бы я ни убеждала себя, что эпизод с газом — случайность и я сама виновата, в глубине души я была уверена, что меня хотели убить. Последний раз я включила газ, когда готовила кофе для капитана Коли Астахова. Было около десяти вечера. Когда он ушел, я отнесла чашки в кухню да так и оставила — не было ни сил, ни желания их мыть. Если бы я забыла выключить газ, мы бы почувствовали запах. Но, допустим, мы увлеклись и ничего не чувствовали. Тогда получается, что газ утекал с десяти вечера до трех утра. Почти пять часов! Ночью напор много сильнее, за пять часов дом превратился бы в пороховую бочку. И Купер не смог бы меня добудиться. А кстати, почему Купер не пострадал? Где-то я читала, что пропан, как тяжелый газ, скапливается внизу и постепенно поднимается кверху. Если Купер сидел на шкафу, а именно там он и сидел во время визита капитана, отказавшись знакомиться, это объясняет почему. А когда он почувствовал запах газа… Снова не получается! Газ не мог вытекать пять часов до того, как Купер учуял его. Значит… что? Не нужно быть семи пядей во лбу — кто-то пришел ночью и открыл газ. Точка.

Мысли мои ворочались вяло. Страха оттого, что меня хотели убить и, возможно, предпримут еще попытку или попытки, я не чувствовала. Я вообще ничего не чувствовала. Мелькнула мысль, что если меня убьют, то я не узнаю, кто убийца и зачем он убил их всех. Убийца уверен, что я представляю для него опасность и меня нужно убрать. Он притаился в темноте, как дикий зверь, и следит за каждым моим шагом. Выжидает… И невдомек ему, что я не представляю ни малейшей опасности, так как мне ровным счетом ничего не известно.

Я сделала вид, что известно, спровоцировала убийцу своими дурацкими письмами. В итоге погиб человек… Стоп! Не стыкуется. Почему убили Ларису? Ее убили, приняв за Метлицкую. А зачем хотели убить Метлицкую? И при чем здесь я? Да, мы были в театре, но поговорить с Метлицкой нам не удалось. Нас не видели вместе. Допустим, они вышли на меня через фотографа, точно так, как я вышла на Елену, а как они вышли на Метлицкую? Как узнали о ней? Или она сказала в своем письме не все? Возможно, она что-то знает о смерти Елены Ситниковой и действительно удрала, потому что испугалась?

А я… ввязалась в игру, не зная ее правил и считая их глупее себя. Что же теперь делать? Идти к Леониду Максимовичу?

Но… ведь должна быть какая-то логика… закономерность…

Начнем сначала. Есть пятеро, получившие письма. Один из них убийца. Я вздрогнула, вспомнив Ларису. Маньяк! Убиты сестры, убита Лариса, чуть не убита я, Екатерина Берест, которая ввязалась по недоумию неизвестно куда. Галкин назвал Ситникова убийцей. Конечно, он его ненавидит, но… что-то тут есть… все разворачивается вокруг Ситникова. Вот и Добродеев тоже… как он назвал его? Царем Мидасом, больше всего на свете любящим золото. Убита сестра жены, его бывшая, а может, и небывшая, любовь. Убита его жена. Убита несчастная Лариса, которая вообще ни при чем. И Метлицкую убили бы, если бы она не сбежала. Я чудом осталась жива… Случайность? Может, да, а может, нет. А что, если…

Я опрокидываю на стол вазочку с карамельками в нарядных фантиках. Четыре конфетки, четыре жертвы: Алина, Елена, Лариса и… я, потенциальная жертва.

И еще пять. «Вишенка» в ярко-красной бумажке — мадам Бодюк, оскорбленная жена любовника Алины.

«Шоколадный ликер» — Игорь Петрович, бывший директор Алины, личность сильная, умная, жесткая. И обаятельная.

Зеленая «Мятная» — Алексей Генрихович Добродеев, трепло, романтик, бонвиван, у которого все везде схвачено.

Золотая «Коньячная» — Ситников. Бизнесмен, которому не хочется переходить дорогу, а также стоять поперек горла. Сожрет. Перекусит пополам. Любит деньги, по словам Добродеева. Кроме того, пьет. Кажется…

И наконец, темно-красная «Лакричная» — Владимир Галкин. Животное с перебитым хребтом. Однолюб. Конченый человек…

А теперь думаем, кто из них тянет на роль убийцы. Будем действовать методом исключения. Исключим всех по очереди, кроме одного, и тогда… убийца у нас в руках!

Я так увлеклась, что не услышала, как открылась входная дверь, не услышала шагов в прихожей и громко вскрикнула, когда услышала чужой хриплый голос:

— Извините, я звонил, но у вас что-то со звонком. А дверь была не заперта. Вы что, никогда не запираетесь? Лихо!

Оторопев, я молча смотрела на Ситникова, стоящего у порога. «Вот и ответ!» — мелькнула мысль.

— Я вас напугал? — Он все еще стоял в дверях. Распахнутое пальто, знакомый по фотографии клетчатый шарф, в руке — перчатки и ключи от машины. — Что с вами? Это я, живьем, а не иллюзия! Эй! — Он помахал рукой.

— Как вы вошли? — с трудом выговорила я.

— Дверь была не заперта, я же сказал. Неужели испугались? — Он радостно хмыкнул. — Я думал, вы храбрее. А что это вы тут делаете? — Он взглянул на стол.

— Это… ничего! — Меня словно жаром обдало. — А вы… что-нибудь случилось?

— Пока нет. Был рядом, дай, думаю, зайду, проведаю. Вы что-то давненько не звонили. Войти-то можно?

Я кивнула.

— Но вы как будто в этом не уверены?

— Не уверена.

— Ну и ладно, — сказал Ситников, не обидевшись. — А раздеться можно?

Я молча кивнула.

Ситников снял пальто и шарф, бросил на стул. Уселся на диван, закинул ногу на ногу и положил руку на загривок Купера. Тот даже не шевельнулся.

— Дверь почему не запираете? Не боитесь? Или район безопасный?

— Брала почту и, наверное, забыла.

— Понятно. А как жизнь? Работа? И вообще?

— Александр Павлович, у вас ко мне дело? — перешла я в наступление.

— Ну… пожалуй.

— Я вас слушаю.

— Екатерина Васильевна, — начал Ситников и замолчал. — Екатерина Васильевна, — сказал он снова, — я боюсь, что известный вам Галкин…

— Вы нашли ему врача?

— Нет. С врачом я еще не говорил. Не успел. — Он вздохнул. — Даже не знаю, как сказать… Дело в том, что Володя умер.

— Как умер?! — вскрикнула я. — Почему? Я ведь… — Я осеклась, беспомощно глядя на Ситникова.

— Как будто бы передозировка наркотиков. Подозревают самоубийство. Он, оказывается, не алкоголик был, а наркоман, причем законченный. Потому его из онкологии убрали, незадолго до смерти… Алины. Какое-то время он работал на «Скорой», а потом его и оттуда… Последний год он вообще нигде не числился.

Я почувствовала, как защипало в глазах. Бедный Галкин! Жил с переломанным хребтом и умер, как бездомная собака, в одиночестве, ничтожестве и бедности. А ведь попадись ему женщина вроде Елены, мягкая и добрая, жил бы с ней, не тужил, детей нарожал бы…

Сильные личности подходят в спутники не всем. В жизни часто достаточно просто иметь рядом человека. Бедный, бедный Галкин! Не в силах сдерживаться, я закрыла лицо в ладонями и заплакала.

Ситников сидел молча. Потом осторожно положил руку мне на плечо и притянул к себе. Я почувствовала жесткую ткань его пиджака, запах его кожи и лосьона. И сильный и размеренный стук его сердца — бум-бум-бум! Он погладил меня по голове, отвел ладони и, достав из кармана носовой платок, стал вытирать мокрое от слез лицо, повторяя: «Ну, будет, не надо, успокойтесь. Ему там лучше, поверьте. Этот мир не для слабых, а он всегда был слабаком, ваш Галкин… Он уже дома… есть люди, которым жизнь в тягость, у человека должно быть право умереть… и это право нужно уважать. Слышали о докторе Кеворкяне? Американский врач, отстаивает право на добровольную смерть… — Видя, что его слова вызывают у меня новые потоки слез, Ситников произнес с досадой: — Да успокойтесь же вы наконец! Смотрите, на кого похожи… чистая уродина!»

Я перестала всхлипывать.

— Что? Как вы сказали?

— Я сказал, что слезы вас не украшают. Хотя допускаю, что есть женщины… Но вы к их числу не относитесь.

— Как вы меня назвали?

— Как назвал? Не помню! А вам что послышалось? — Он ухмыльнулся.

Наши глаза встретились. В его взгляде читалась откровенная насмешка. Он даже не попытался притвориться огорченным! Горячая волна возмущения забилась у меня в горле, и тонкая острая игла воткнулась в сердце. Я резко отодвинулась и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Вы сказали, что я уродина!

— Уродина? Ну, что вы! Вам показалось! Вы совсем не уродина, а наоборот, очень даже… привлекательны.

— Но я же слышала! Я не идиотка! — Я почти кричала, отмечая тем не менее иррациональность происходящего и ослепляющую ярость, которую вызывал во мне этот человек… его нахальная ухмыляющаяся рожа! Я приказала себе остановиться, но было поздно. — Вы сказали, что я уродина! — выкрикнула я.

— Ну, если вам так хочется, извольте! — Ситников, в свою очередь, повысил голос и поднял руки, словно сдаваясь. — Да, сказал! И могу повторить еще раз — уродина! — И тут он вдруг дернул меня за волосы!

Страх, мутный и липкий, медленно пополз по спине. Кульминацией этой странной сцены стал пронзительный звук сирены, от которого мы оба вздрогнули.

— Моя машина! — Ситников вскочил и бросился вон из комнаты.

Я стала приходить в себя. Первой моей мыслью было запереть дверь и не пустить его обратно, но я упустила момент — он уже поднимался на крыльцо. Почему этот человек все время говорит мне гадости? Он пришел ко мне… его никто не звал…

«А откуда у него мой адрес?» — вдруг пришло мне в голову. Я схватила мобильник, бормоча:

— Только бы она была дома! Только бы дома!

Видимо, моя молитва была услышана — я услышала Галкин голос.

— Галюсь, это я! — прошептала я.

— Катюша, что случилось! — В голосе Галки был испуг. — С тобой все в порядке? Почему ты шепчешь?

— Ничего не случилось! Позвони мне через пять минут! Я не могу говорить!

— Ты где?

— Дома! Я не могу говорить! Поняла? Через пять минут!

— Катюша, что происходит? — Галка, похоже, не на шутку перепугалась. — Ты не одна?

Я слышу шаги в прихожей и поспешно сую мобильник под подушку.

— Очень чувствительное устройство, — сказал Ситников как ни в чем не бывало. — Достаточно проехать близко другому автомобилю, как оно срабатывает.

— Хотите чаю? — вдруг произнесла я. Вопрос вполне дурацкий, принимая во внимание предыдущую сцену.

— Чай — это хорошо, — не сразу ответил Ситников, рассматривая меня. У него было озадаченное лицо.

— Или кофе?

— Или кофе. Все равно.

«Да звони же ты наконец!» — мысленно обратилась я к Галке. Мобильник взорвался мощными аккордами. Я выхватила его из-под подушки, успев перехватить удивленный взгляд Ситникова.

— Да! — сказала я и, прикрыв микрофон, непринужденно обратилась к Ситникову: — Александр Павлович, будьте добры, поставьте чайник, я сейчас! — снова в трубку: — Да, я вас слушаю! Кто это? — в ответ на Галкины вопли «Что случилось?».

Привстав с дивана, я подглядела, как Ситников, помедлив, вышел в коридор и безошибочно толкнул кухонную дверь. Купер бежал за ним следом.

— Алле! Алле! — надрывалась Галка. — Катюха, что случилось?

— Все в порядке! — прошипела я, ловя звуки из кухни — звяканье чашек, звук льющейся из-под крана воды. — Я перезвоню!

Вернулся Ситников, уселся на диван. Воцарилось молчание.

— Как зовут этого доктора? — вдруг вспомнила я.

— Джек Кеворкян.

— Он считает, что у человека есть право на смерть?

— Да. — Ситников по-прежнему был озадачен. Посмотрел испытующе, тут же отвел взгляд. Его оживление испарилось, похоже, я испугала его своей непредсказуемостью.

— А право на убийство? — лезла я напролом.

— На какое убийство? — Брови его взлетели.

— На любое!

— О чем вы?

— А вы не знаете?

— Не знаю! — рявкнул Ситников. — Что вы несете?

— Давайте тогда о чем-нибудь другом. Ну, например, кто ваш любимый писатель?

— Писатель?! — Он посмотрел на меня с опаской.

— Или нет, давайте лучше о… детективах, — неслась я дальше. — Вы любите читать детективы? Какие вам больше нравятся — с кровью или без?

— Как-то не думал об этом, — процедил Ситников. Мне показалось, он отодвинулся от меня.

— А цветы? Какие цветы вам нравятся? Белые лилии, например? Как вы относитесь к белым лилиям?

— Хватит! — Ситников вскочил. — Вы совсем свихнулись из-за ваших дурацких игр! Я запрещаю вам совать нос в мои дела! Не подходите близко… ко мне! К моему дому! Обратитесь к врачу!

— К Кеворкяну?

— Идиотка!

Он выбежал из гостиной, я услышала, как хлопнула остервенело входная дверь, и увидела, как он несется вниз по ступенькам крыльца. Клетчатый шарф, как знамя побежденного, волочился по снегу.

— Право на смерть, — пробормотала я. — Удобно… все, кто умерли, тоже имели право на смерть… а на жизнь?

Из глубокой задумчивости меня вывел смеющийся голос, пропевший:

— Екатерина Васильевна, вы что, роль репетируете?

Я вскрикнула. На пороге очаровательным видением стояла Вероника Юлиановна, начальница друга сердечного Юрия Алексеевича. В легкой шубке, накинутой на плечи, белом пуховом свитере и светлых брюках, благоухающая, улыбающаяся, в ореоле платиновых волос…

Я почувствовала себя глупо.

— Просто задумалась. Заходите, Вероника.

— А почему у вас дверь не заперта? И звонок, похоже, не работает?

— Почту брала и, наверное, забыла запереть. А звонок… не знаю. Работал…

— Ну, тогда здравствуйте! — Вероника шагнула в комнату. — А у вас тут очень мило! Домик кажется совсем маленьким снаружи, а внутри очень даже… просторно. О, да тут и чай готов! Только не говорите, что вы меня ждали! — Она смеется, сыплются знакомые хрустальные бусинки…

— Он уже остыл, — говорю я, кляня себя за неумение найти легкий беззаботный тон. Мои слова прозвучали так печально, что Вероника снова расхохоталась:

— Да бог с ним, с чаем! Я пошутила.

Я тоже улыбнулась и вздохнула.

— Я была в вашем районе, навестила бывшую сотрудницу. Завезла кое-какие продукты и рассказала последние сплетни.

Я рассматривала ее оживленное лицо — до чего хороша! И если Юрий… то я его понимаю. Я смотрела на гостью и упорно молчала. Да скажи же что-нибудь, чучело, одернула я себя. Нельзя же так нахально пялиться!

— Можно присесть? — спросила Вероника, улыбаясь, и я опомнилась.

— Да, да, конечно! Можно на диван. Кофе? Чай?

— С удовольствием! — рассмеялась Вероника. — Кофе, если можно.

Мы вместе уносим в кухню чашки с остывшим чаем. Вероника двигается легкой танцующей походкой.

«А может, не сорок, — думаю я. — Не может быть, чтобы сорок! Она же совсем… девочка!»

Я была благодарна Веронике за то, что она ни о чем не спросила.

— Екатерина Васильевна, а я ведь к вам с деловым предложением, — сказала Вероника, когда мы уже расположились за столом. — Думаю, мы с вами могли бы заключить договор о сотрудничестве. Мне нужны ваши «королевские охотники». Правда, у меня контракт с другой фирмой, но после того, что случилось, я собираюсь отказаться от их услуг. — Она смотрит на меня выжидательно.

Неожиданный поворот! Я, как опытный бизнесмен, не торопилась соглашаться.

— Я навела о вас справки, — продолжала Вероника. — Знаете, какая я крутая! Ни за что не куплю кота в мешке. — Она засмеялась. — У вашего предприятия хорошая репутация. А кроме того, мне страшно нравится название. Сами придумали? Впрочем, что это я! Конечно, сама. Правда?

— Сама. — Я чувствую, как ко мне перешли ее легкость и жизнерадостность.

— Ох, совсем забыла! — восклицает Вероника. — У меня же подарок для вас! — Она достала из сумочки узкую белую с серебром пирамидку. — Это те духи, которые вам понравились. Помните? Вечно забываю название. «Иссеи Мияке»!

«Врет она все!» — вспомнила я слова Юрия Алексеевича.

— Ну что вы… не нужно!

— Это не взятка, а от чистого сердца! — сказала Вероника.

— Спасибо! — Я взяла изящную коробочку.

— У вас славный домик, — заметила Вероника. — Вы здесь одна живете? Я всегда мечтала иметь свой дом…

— Разве у вас нет дома?

— У меня? Был когда-то… уже нет. Дому нужен мужчина. А я — хрупкая, слабая женщина. У меня квартира на проспекте Революции. Вы непременно должны у меня побывать. — Она взяла чашку с кофе и тут поставила ее обратно на стол. — Горячий! Вы курите?

— Нет. Но вы курите, пожалуйста.

— Люблю кофе с сигаретой. — Вероника достала из сумочки пачку сигарет. — Помогает расслабиться… Знаю, знаю, вредно, цвет лица, запах… Все время собираюсь бросить, думаю, ну все, эта — последняя… но совсем нет силы воли! — Она скорчила забавную гримаску. — И я успокаиваю себя тем, что…

Звук распахивающейся входной двери прервал ее на полуслове. Раздался топот, и в комнату ввалилась Галка — взмыленная, багровая, в расстегнутой оранжевой куртке.

— Катюха! — закричала она, не обратив внимания на гостью. — Что случилось?

— Ничего, Галюсь, успокойся. Знакомься, это Вероника Юлиановна.

— Можно просто Вероника, — заметила та, с доброжелательным любопытством разглядывая Галку.

— Галина! — Галка напоминала остановленную на скаку лошадь.

— Я смотрю, вы популярная личность, — обратилась ко мне Вероника.

— Вероника Юлиановна — владелица нескольких ресторанов, — объяснила я Галке. — А кстати, «Антоний и Клеопатра» случайно не ваш?

— Нет, к сожалению. Принадлежит конкурирующей фирме. Пока. Название удачное, мне очень нравится. Но моя «Вертихвостка» ничуть не хуже. Да и цены у меня намного ниже.

— А вам программист не нужен? — с надеждой спросила Галка.

— Хороший?

— Супер!

— Этот товар всегда в цене. А кто он?

— Мой сын Павлик. Работал у Крайского, теперь без работы. Вы же знали Крайского?

— Знала. Печальная история! Пусть ваш Павлик заглянет. Сколько, говорите, он проработал у Крайского?

— Почти год. Он вам понравится, вот увидите! Он у меня хороший мальчик! — Галка не верила своему счастью.

— Крайский — серьезная рекомендация. — Вероника c улыбкой смотрела на Галку. — Давайте послезавтра, в двенадцать. Возьмите мою карточку, там адрес и телефоны. — Она протянула Галке свою визиту.

— Спасибо! — Галка спрятала визитку в сумку.

— Это вам спасибо. Если мы понравимся друг другу, наше соглашение будет взаимовыгодным.

— Катюха, ты чего звонила? — вспомнила Галка. — Я бежала как ненормальная!

Я пожала плечами, посмотрела на нее со значением и промолчала.

— А по телику конкурс мисок! — Галка с ходу переключилась. — Шикарные девки, давайте хоть одним глазком, а?

Я включила телевизор. На экране — девушки в купальных костюмах, длинноногие, как жеребята, с избыточным макияжем на хорошеньких бессмысленных личиках. Конкурс «Мисс города».

— А в зале одни мужики, — заметила Галка. — Пялятся… ни стыда ни совести. Козлиная порода! И в жюри.

— А толку? — рассудительно сказала Вероника. — Хорошенькая мордочка вместо мозгов, вот и торгуют, пока могут, а что потом?

— Пойдут замуж за миллионера или модельками во Францию или в Америку.

— Несерьезно это все. Мне, например, нравится работать самой, делать деньги, крутить бизнес. А деньги — это власть. Это свобода. Кто-то очень неглупый сказал, что свобода начинается после первого миллиона, и я полностью с ним согласна. И выбирать мне нравится самой, а не ждать, пока меня выберут. Я предпочитаю торговать мозгами, а не мордашкой. — Вероника разрубила воздух рукой с зажатой в ней сигаретой и нечаянно стряхнула пепел в мою чашку. Ахнула: — Да что это со мной сегодня? У старушки, которую я навещала, смахнула со стола солонку. К счастью, успела подхватить. У вас вот… тоже. Как слон в посудной лавке!

Вероника была так мало похожа на слона в посудной лавке, что мы рассмеялись. Она взяла со стола мою чашку и собиралась отправиться в кухню, но Галка решительно воспротивилась. Взяла чашку из ее рук и сама унесла.

— Постоянно одергиваю себя, — сказала Вероника с досадой, — но не могу отвыкнуть от купеческих широких жестов, особенно когда увлекаюсь. Размахиваю руками, как ветряная мельница. Сказывается отсутствие хорошего воспитания в детстве.

Мы поговорили о воспитании детей. Галка, как единственная, кто был в теме, поделилась недоумением по поводу того, что своих четверых она воспитывает одинаково, а результаты разные. Павлуша — скромный, трудяга, умница, серьги ей подарил, полгода деньги собирал. Близнята Лисочка и Славик — лентяи и хулиганье, а Ритка — та вообще отпетая, неизвестно в кого — цепкая, сообразительная, как мартышка, жадина и учится через пень-колоду. Постоянно врет. А недавно придумала играть на деньги и обжулила два параллельных класса.

— На разборки в школу ходит Павлуша, я училок как огня боюсь! — призналась Галка.

— Пришлите ее ко мне, когда подрастет, — сказала, смеясь, Вероника. — Нам в торговле такие кадры позарез нужны.

Она посидела около часа, болтая ни о чем, и наконец поднялась. Сказала с сожалением:

— Как с вами, девочки, ни хорошо, а идти надо!

— Домой? — спросила Галка.

— Ну, что вы! Мой рабочий день продолжается до десяти, а то и до полуночи.

— А начинается?

— А начинается в шесть тридцать. Знаете, кто рано встает, тому Бог дает. Екатерина Васильевна, я вам позвоню завтра, если позволите. Галина Николаевна, вашего мальчика я жду послезавтра в двенадцать. Мои адрес и телефон у вас есть.

Чмокнув меня и Галку в щечку, Вероника ушла. Шубку она так и не надела, несла до машины в руках. Села на заднее сиденье, сказала что-то шоферу и укатила.

— Шикарная баба, — мечтательно протянула Галка. — Красивая и с мозгами. Вроде моей Ритки. Шофера продержала в машине… Хозяйка! Откуда ты ее знаешь?

— От верблюда!

И тут я выложила ей все. О раненом Юрии Алексеевиче, о том, как проведала его в больнице для богатых и встретила там Веронику. О том, что Юрий сделал мне предложение. Галка терпеть не могла Юрия Алексеевича. Он платил ей тем же.

— Понты и выпендреж! — поставила диагноз Галка, увидев его впервые. — Слова в простоте не скажет, козел.

Юрий был так мало похож на козла, что я расхохоталась.

— Эта твоя подруга детства? — высокомерно удивился Юрий Алексеевич. — Проста! О чем с ней можно говорить?

— И ты пойдешь? За этого хлыста? — закричала Галка. — С ума сошла?

— Может, хлыща?

— Какая разница! — Она махнула рукой. — Он тебе не пара!

— Почему?

— По кочану! С него радости как с козла молока! Кислая рожа, вечно недоволен, обидки дурацкие. Не мужик!

— А по-твоему, мужик — это когда матерится и морду бьет?

— Да пусть уж лучше матерится, чем зудит. Помнишь, как ты опрокинула на него чай? Сколько он зудел? Год? Три? Пять? Ума не приложу, как ты его выдерживаешь! Семь лет он парит тебе… мозги! Да если бы не он, ты давно встретила бы стоящего мужика да детей нарожала!

— А твой Веник лучше? — ехидно спросила я.

— Не подарок. Но у меня семья, понимаешь? У меня дети! А у тебя? Да от его нудной рожи молоко киснет!

Галка оседлала любимого конька. Как всякая нормальная женщина, она была свахой в душе. Она любила меня, но считала недоразвитой по жизни и с удовольствием брала на себя роль наставника.

— Где эти стоящие? — закричала я, обороняясь. — Ты думаешь, от желающих отбоя нет? Покажи пальцем!

— Так ты же дома сиднем сидишь! — завопила Галка. — Нет чтоб мордой торгануть! Посмотри на Веронику! А у тебя одна дорога, как у каторжника, — на работу и с работы.

— Какая морда! После смерти дяди все посыпалось! Да я долги последние сейчас только погасила. Куда идти? На дискотеку?

— Клубы по интересам, клубы знакомств, Интернет! Алька ходила, говорит, были шикарные мужчины. И программа шикарная. Стихи, музыка, танцы… Хочешь, пойдем вместе?

Я захохотала:

— Давай! Прямо сейчас и двинем!

— Дикая ты, Катюха. Ну и сиди со своим кривлякой. Да и не женится он на тебе никогда, помяни мое слово.

— Почему это? — Ей удалось зацепить меня за живое.

— А почему до сих пор не женился? Чувства проверял? Запомни, Катюха: мужики или сразу женятся, или не женятся вообще. Вот еще одна моя соседка, Светка, тоже встречалась с одним лет пять, голову ей морочил. Уж она его ублажала — не передать. Оказалось, женат.

— Юрий не женат.

— Ты уверена? Может, он и не разводился вовсе, а ты поверила! Знаю я одного такого, бабам лапшу вешает — ах, одинок, не понимают его, все бабы суки, только ты одна!

И пошло-поехало! Житейские истории знакомых и родственников, знакомых знакомых и родственников знакомых — любовь, слезы, обман и ревность. Я еще раз поставила чайник. В девять Галка позвонила домой, дала указания команде, как жить дальше, так как она остается ночевать у тети Кати. Рев восторга команды и радостный лай Шкодика из телефонной трубки услышала даже я.

— Видала? — сказала Галка обиженно. — Я им уже жить мешаю!

— Слушай, Катюх… а ты уверена, что между Юрием и Вероникой… эт-та… ничего нет? — спросила Галка полчаса спустя, когда мы сидели с ногами на диване и допивали бутылку «Амаретто».

Я пожала плечами. Вспомнила, как они отпрянули друг от друга, когда я вошла. И промолчала. Я не знала, что сказать.

— Вероника — баба не промах. И красотка. Если она положила глаз на твоего Юрия — пиши пропало!

— Зачем он ей? Она же старше. Ей, наверное, сорок.

— Ой, напугала! — захохотала Галка. — Кого это сейчас волнует! Выглядит она на миллион, один прикид чего стоит. С такими бабками и уродина засверкает. Сорок пять! Не меньше.

Я вспомнила, как Ситников обозвал меня уродиной. Мысли мои вернулись к нашему разговору, к Володе Галкину, и я вдруг расплакалась.

— Катюха, ты чего? — испугалась Галка. — Обиделась? Ты что, и правда любишь этого…

— Володя Галкин умер.

— Как — умер! — Галка мигом протрезвела. — Убили?!

— Нет, сам.

— Сам? Откуда ты знаешь?

— Он был наркоманом…

— Откуда он брал наркоту? Если его выперли с работы, откуда у него деньги?

— Елена давала. И еще…

Я замялась. Кузнецов беседовал с Галкой о том, как мы искали Метлицкую, но он ничего не сказал ей об убитой женщине в квартире актрисы.

— Что?

— Ты только не пугайся, Галюсь…

— Да говори же! — закричала Галка. — Что?

— Я была у Метлицкой.

— Без меня?

— Без тебя. Я подумала, что она может уехать и нельзя терять ни минуты… если еще не уехала. И пошла к ней.

— И что? Ты ее видела?

— Нет. Метлицкая действительно уехала. А перед отъездом она попросила пожить в квартире свою знакомую. И… — Я замолчала.

Галка молча ждала.

— И ее убили.

— Как — убили?! — ахнула Галка, хватаясь за сердце. — Что значит — убили? Вместо Метлицкой?

Я кивнула. И рассказала ей все. Как пришла, увидела женщину на диване, приподняла шляпку и увидела…

Галка только ахала. Она даже не спросила, почему я ничего не сказала ей раньше…

Рассказать ей о том, что меня тоже хотели убить, было бы просто бесчеловечно. И я промолчала. Я боя-лась! Боялась ее расспросов, испуга, мне нужно было обдумать все самой. Брат Колька днем вставил стекло, я убрала осколки и спрятала в кладовку лампу с разбитым абажуром.

…Около двух часов ночи мы наконец угомонилась. И в квартире наступила тишина.

На другой день я окончательно вернулась в «Королевскую охоту». Прятаться я, разумеется, не собиралась, равно как и сидеть под домашним арестом. Я была спокойна, деловита, доброжелательна, но… это была не я. Это была другая Екатерина Берест. Екатерина, лишенная иллюзий. Екатерина, утратившая веру в человека и человечество, добрые отношения и возможность переделать несовершенный мир. Хватит с меня детективно-дефективных занятий! У меня, слава богу, есть работа, дающая возможность честно заработать на кусок хлеба. Честно! И независимость. А чтобы не скучать, можно взять учеников. Есть еще Норико Морикава из Японии и ее старый папа. А ведь я им даже не ответила!

Все! Хватит. Я не хочу больше ни о чем слышать. О Ситникове… тоже!

Несколько раз звонила Галка, приглашала в гости и напрашивалась сама. Но я отвечала, что очень занята — конец года, отчеты, финансы, статистика. То, се…

Позвонила прекрасная Вероника и сказала, что ввиду абсолютно безумной занятости нашу встречу придется отложить.

Позвонила жена «королевского охотника» Петруши, Настенька, и пригласила встречать Новый год у них — будут интересные люди, один парень из Штатов, работает по контракту, приехал буквально на пару недель… жениться!

Мчаться в полузнакомую компанию, делать вид, что тебе безумно интересно, хохотать над глупыми шутками и кокетничать с этим типом из Америки? Нет уж, увольте!

Уехать бы… Но работы было так много, бумажной и оперативной, что пришлось звонить палочке-выручалочке, пенсионеру Гавриленко. К неудовольствию его жены, с ее планами новогодних работ по дому.

А Новый год меж тем приближался. В витринах магазинов сверкали новогодние елки; громадное дерево в золотой мишуре высилось на центральной площади. Пестрые афиши приглашали на новогодние шоу, костюмированные балы и встречи Нового года в парке, в домах культуры, театрах и ресторанах; обещали катания на санях, лыжные походы, викторины, беспроигрышные лотереи, радостные неожиданности и сюрпризы. На улицах было не протолкнуться. Народ шагал с сумками и елками наперевес, шумели уличные базары, дымились лотки с горячим кофе и пирожками. Прядали ушами маленькие лошадки-пони, катающие детишек. Гремела музыка. Всех охватил особый радостный настрой, ожидание добрых перемен и чуда. Густой аромат хвои, кофе и мандаринов стоял в воздухе…

Никто не преследовал меня, никто не пытался убить, никто не звонил по ночам и не дышал в трубку. Постепенно я пришла в себя и перестала вставлять нитку между входной дверью и косяком, чтобы определить, не было ли в моем доме непрошеных гостей, пока я на работе; заглядывать под кровать, в шкафы и кладовки и выстраивать пирамиду из тазов и кастрюль перед той же входной дверью по ночам, чтобы громыхнуло… в случае чего. И почту из почтового ящика я уже брала без опасения обнаружить там письмо убийцы. История убийств… не забылась, нет, но отодвинулась, и мне уже казались просто глупыми мои недавние страхи. Наверное, убийца понял, что я не представляю для него ни малейшей опасности…

Никто из моих новых знакомых ни разу не позвонил мне: ни следователь Леонид Максимович, ни его подчиненный, Коля Астахов… А ведь могли бы сообщить, как идет следствие и арестован ли убийца! Ведь они не могут не понимать, что… что пока он на свободе, существует угроза… для меня. Позвонить, как коллеге…

И друг любезный Юрий Алексеевич исчез, как утренний туман. А ведь он сделал мне предложение! Неужели это была его очередная дурацкая шутка? Так далеко он еще не заходил. Неужели он до сих пор на Мальте? Набирается благородного рыцарского духа, гуляет по Ла Валетте в белых брюках, с тросточкой. Пьет вино в уличных кафешках… Возможно, не один, вот и Галка сказала, что Вероника — красотка, и если она положила на него глаз, то… Да ладно! Не очень-то и хотелось!

Даже грубиян Ситников, обозвавший меня уродиной… Я вспоминаю, как он притянул меня к себе, как вытирал слезы своим носовым платком…

Даже Леша Добродеев, который сыпал комплиментами, целовал руки и обещал написать про меня статью! И называл амазонкой!

Никто! Никому я не была нужна, впору заплакать…

В таком настроении я пребывала в канун Нового года…

…И наступило наконец тридцать первое декабря. В «Королевской охоте», по традиции, новогодний утренник. Пришли охотники с женами и детьми. Наряженные, красивые. Поздравления, поцелуи, пожелания — радостей, успехов, денег, счастья, удачи! Шампанское рекой! Мое любимое «Asti Spumante» — хмельное и сладкое. Посмеялись, пошумели и разбежались по домам. Звали меня. Я соврала, что меня уже пригласили… друзья. Сдала контору под охрану и побрела домой через шумную ликующую толпу. Падал снег, в витринах сияли елки…

Дома меня встретил соскучившийся Купер. Мы перекусили, и я включила телевизор. От нечего делать. В семь зазвонил телефон.

— Екатерина Васильевна, добрый вечер! — услышала я бодрый голос Кузнецова. — Вы что, под домашним арестом? Звонил несколько раз на работу, говорят, вышла. Конспираторы!

— Леонид Максимович! — испугалась я. — Что случилось?

— Не пугайтесь, Екатерина Васильевна! Все в порядке, Новый год на носу. Преступники, например, меня совсем не боятся, распоясались! Ничего не случилось. Совершенно случайно оказался в вашем районе — дай, думаю, позвоню. Если пригласят — так и быть, зайду, поздравлю с наступающим.

Он пришел через пятнадцать минут. Весь в снегу, продрогший, с красным носом, похожий на Деда Мороза. С портфелем и длинным свертком, в котором оказалась прозрачная коробка с орхидеей.

— Спасибо. — Я взяла у него коробку. — Вы что, в засаде сидели? — Вопрос мой прозвучал неприветливо. Я все еще обижалась.

Он собирался ответить, но вдруг лицо его сморщилось, он стал хватать ртом воздух, издавая отрывистое «Ах… ах» и вдруг оглушительно чихнул, раз, другой, третий…

— Не подходите ко мне, Екатерина Васильевна! — простонал он между чихами. — Не нравится мне, как я чихаю. Не иначе новый вирус из космоса занесло!

Он снял пальто, повесил на вешалку, забросил наверх шарф и шапку. Вытащил носовой платок, вытер лицо. Подошел к зеркалу. Пригладил волосы. Взглянул на меня. Я без теплоты наблюдала за его маневрами, безошибочно угадав в них желание помириться.

— Ну-с, а вы, Екатерина Васильевна, готовы к встрече Нового года? — светским тоном продолжал Леонид Максимович, усаживаясь на диван. Усевшись, потянул за ухо спящего Купера, сказав при этом: — Ах ты, зверь!

— Готова! — кратко ответила я. — Чай? Кофе?

— Чай! Большую чашку и очень крепкий. С коньяком и лимоном.

— Есть, гражданин начальник!

— Почему «гражданин?»

— Я же под домашним арестом.

— Ну, какие пустяки! Я пошутил, а вы и поверили. Вы — наш самый ценный секретный агент с женской логикой и интуицией, который очень помог следствию. В американской полиции, например, привлекают ясновидящих, а до женской логики пока не додумались.

— А разве следствие уже закончено?

— Ну, что вы! Там работы непочатый край. — Он посмотрел на меня и спросил прямо: — Обижаетесь?

— Обижаюсь, — также прямо ответила я.

— Но хоть понимаете, что я был прав?

— Понимаю, но…

— Всегда есть «но», которое портит нам жизнь. Как ложка дегтя в бочке меда. Я же за вас боялся, Екатерина Васильевна! Вы не представляете себе, насколько близко подошли к краю. Ну как, я прощен? А то ведь мог и подальше упечь для пользы дела. Мир?

Я кивнула. Мы помолчали. Леонид Максимович помешивал ложечкой чай.

— Знаете, Екатерина Васильевна, — начал он, — вы как ребенок, который нашел золотую монету и променял ее на оловянного солдатика.

— Какого солдатика?

— Образно выражаясь. Имея в виду, что вы не знали ее ценности.

— Что-то я не вижу никакой монеты!

— Ну вот, вы не только не осознали ее ценнности, но и вовсе не заметили.

— Загадками говорите, Леонид Максимович. А вы собираетесь арестовать Ситникова?

— Александра Павловича? А что, стоит?

— Не знаю. Я подумала… не знаю! Я хочу сказать, что убийство Алины и Елены взаимосвязаны, и он… — Я запнулась.

— А вы сами верите, что он убийца? — Он с любопытством смотрел на меня.

Я задумалась. Убийца? Не знаю. Грубиян? Да! Невоспитанный тип? Да! Пьяница? Возможно…

— Не знаю, — сказала я наконец. — Я знаю только то, что отправила пять писем людям, которые попали в мое поле зрения, и после этого меня пытались убить. А раньше убили сестер Алину и Елену и подругу Метлицкой… по ошибке. Ситников связан со всеми…

— А ведь он знал Метлицкую в лицо. По-моему, мы это уже обсуждали!

— Когда Лариса ему открыла, он даже не понял, что это не Метлицкая… а потом уже было поздно.

— Да-а… — протянул Кузнецов. — Всякое бывает. А вы верите, что Ситников после убийства мог проделать все то, что проделал убийца?

— Не верю, — не могла не признать я.

— И я не верю. Не тот психотип. Значит, вы полагате, что один из пяти адресатов убийца. И вы вот так запросто отправили письма первым попавшимся подозреваемым, с позволения сказать, и сразу вышли на убийцу? А он страшно перепугался, вычислил вас и попытался устранить, включив газ? И вы ставите на Ситникова, потому что он знает, где у вас кухня. За что вы его так не любите, Екатерина Васильевна? А хотите, я скажу, где у вас кухня? Вторая дверь налево по коридору. Ну что, угадал?

— Не угадали!

— Ну и ладно, я пошутил. Ваша логика безупречна… для, как бы это сказать образнее, для безвоздушного пространства. Безвоздушного и ограниченного. Есть пятеро предполагаемых убийц, есть три жертвы и одна несостоявшаяся, то есть вы. И все. А ведь вокруг полно народа — друзья, знакомые, сослуживцы. Их не пять, а много больше. Знаете, есть такая замечательная теория — теория накопления информации.

— Никогда не слышала.

— Тогда слушайте. Допустим, вас заинтересовало нечто… Возьмем бытовой пример, чтобы было понятнее. Вы решили купить автомобиль. Скажем, «Фольксваген» последней модели, знаете, жучок такой смешной, одинаковый спереди и сзади. Фантазия у вас такая. Вдруг увидели в журнале и заторчали, как выражается моя младшенькая. До этого вы его никогда не видели. И стоило вам заинтересоваться, как тут же начала поступать и накапливаться информация: то на улице увидели, то по телевизору, то в Интернете наткнулись. Не замечали? В народе еще говорят: на ловца и зверь бежит.

— Не замечала, — ответила я. — Но… постойте, если я раньше не интересовались этой машиной, то информация о ней проскакивала мимо. Элементарно.

— Браво, Екатерина Васильевна. Так оно и есть.

— А кто автор теории?

— Боюсь, что ваш покорный слуга.

— Чувство юмора на мне оттачиваете?

— Просто хочу вам напомнить, что мы живем, тесно общаясь друг с другом. И тот факт, что мы годами не видим нашего соседа по лестничной клетке, не значит, что мы ничего о нем не знаем. Согласны? Мы слышим его через стенку. Мы слышим о нем от других соседей. И находимся более или менее в курсе его дел. Мы знаем, что он выпивает, что у него трое детей и крикливая жена… Я вас не утомил еще своими занудными рассуждениями?

Я мотнула головой.

— Нет.

— И вот, вообразите себе, Екатерина Васильевна, что существует некто, назовем его «икс», который занят противозаконными деяниями. У него есть помощник-соучастник. Алина случайно узнает, чем занимается этот, нет, не «икс», о нем она даже не подозревает, а его помощник. Где-то они пересеклись. Тут тоже интересный момент… Где? И она угрожает вывести его на чистую воду. Алина была воином, отваги ей было не занимать. Она платит за это жизнью. Затем Елена, зная характер сестры, предполагает, что ту убили. И решает действовать. Трудно сказать, на что она рассчитывала, отправляя эти письма. И тут возникает вопрос — вышла ли она на убийцу? Кстати, вы уверены, что она их отправила?

— Ее же убили! Значит, вышла. А как еще убийца узнал бы, что она о нем знает?

— Может, вышла, а может, нет. Далеко не факт!

— Почему?

— Сколько было фотографий? Шесть? Сколько, по-вашему, она отправила предполагаемым убийцам? Пять? Десять? А эти шесть не понадобились по причине… Они, скажем, оказались лишними? Так?

Я неуверенно кивнула.

— Елена была домохозяйкой, как мы знаем. Милая, невзрослая женщина. Кто был ее кругом, Екатерина Васильевна? Муж. Актриса Метлицкая. Владимир Галкин. Журналист Добродеев. Кто еще? Ну, еще пара человек. Зачем же она сделала так много фотографий? А вам не пришло в голову спросить у фотографа, сколько их было изначально?

Я пожала плечами и почувствовала, как начали гореть уши. Лопухнулась, как говорит Галка. Детективщица!

— А если бы пришло, то вы бы узнали, что их изначально и было шесть. Значит, она ничего никому не посылала.

— Но она ведь прятала этот негатив!

— Не уверен. Вы сказали, что он был в кармашке у куклы. Я думаю, это был не хитроумный тайник, а просто… место, куда Елена положила негатив. Если вы спросите меня, зачем она сделала эти фотографии, я отвечу вам — не знаю. Возможно, действительно собиралась отправить их, определила шесть… как бы их назвать? Подозреваемых! По числу фотографий, так? И не отправила почему-то. Не решилась? Трудно сказать. Возможно, и не собиралась. Внимание ее привлекла дата смерти сестры и… минутное настроение, порыв, импульс… не знаю! Да и кому было посылать? Мужу? Вы верите, что прагматик Ситников мог убить свою первую любовь Алину через пятнадцать лет? Зачем? Месть? Сидел и ждал, пока подвернется случай? Он занят делом, Екатерина Васильевна. Я слышал, он меняет поле деятельности, ударился в торговлю, пробивается на европейский и американский рынки. Ему не до убийств.

Возможно, она отослала фотографию Добродееву? А у него какой мотив убивать Алину? Они вместе учились, он действительно говорил о ней как о беспощадной, непрощающей… Эмоции, эмоции. Ну, знала она о его школьных шалостях — разбитом окне или «схимиченных», как говорит моя внучка, реактивах из кабинета химии, разоблачила на классном собрании, получил он втык, ну и что? Да и не общались они в последние годы. Не тянет на мотив, Екатерина Васильевна!

Возможно, убийство было выгодно ее мужу, Галкину? Алину сбила машина, а у него машины никогда не было. А потом… вы же его видели, Екатерина Васильевна, — как по-вашему, способен он на убийство? «Слабый, вялый, молчаливый»… — так его характеризуют бывшие коллеги. Он дружил с Еленой. Она помогала ему деньгами, жалела. Он был последним человеком, которого она заподозрила бы в убийстве. Я даже думаю, что, с ее точки зрения, они были родственными душами — оба потеряли Алину, и оба горевали. Она не стала бы отправлять ему фотографию.

Это те, о ком мы знаем, те, кто попал в наше поле зрения. А сколько возможных участников вам попросту неизвестны, Екатерина Васильевна?! Случайных людей — соседей, продавцов гастронома, у которых она покупала продукты и с кем могла перекинуться парой слов, и других, о которых мы даже не подозреваем. Была, наконец, близкая подруга Зинаида Метлицкая, которой Елена сказала, что Алину убили, и она знает, как найти убийцу. И отдала фотографии… зачем-то. А негатив оставила себе — положила в кармашек кукольного платья. Не спрятала, Екатерина Васильева, а просто положила, я думаю. Понимаете, наши поступки определяются нашим психотипом. Елена так и осталась маленькой девочкой, и я бы не удивился, узнав, что она все еще играла в куклы. Возможно, жесткая Алина подавляла ее? Как подавляла своего мужа Галкина? Не знаю, об этом теперь мы можем только догадываться. Елена тяжело переживала гибель сестры, ей было больно и она выкрикивала свою боль. К сожалению, подруга не обратила на ее слова никакого внимания. А вот убийца обратил. Слова ее дошли до убийцы, и ее убивают. Между прочим, это установленный факт. Таблетка стрихнина была помещена в коробочку со снотворным — выглядят они одинаково. Листок, в котором якобы хранился яд, был сфабрикованной уликой. А некоторое время спустя убивают также приятельницу Метлицкой, Ларису. Убивают случайно — метили в Зинаиду, а попали в нее. Вполне возможно, Елена упомянула кому-нибудь, что хранит документы, изобличающие убийцу, у подруги-актрисы… И Метлицкую, как свидетеля, вероятно, попытались бы убить еще раньше, да она вовремя уехала в Италию, а теперь и вовсе сбежала к маме. Чутья ей не занимать. Чутья и воображения. Разбросанные бумаги в квартире Метлицкой говорят о том, что убийца что-то искал — не иначе документы, о которых могла упомянуть Елена. Как по-вашему, это годится в качестве версии?

Я кивнула.

— Идем дальше. Как по-вашему, кому Елена могла рассказать о своей подруге актрисе Метлицкой? Да любому! А может, Зинаида Метлицкая сама сказала кому-то: «У меня есть важные документы, их принесла Елена…» — и тем самым подписала себе смертный приговор? Кому она могла это сказать, Екатерина Васильевна?

— Понятия не имею, — пробормотала я, не глядя на Кузнецова. Голова у меня шла кругом. Моя затея с письмами представала все в более дурацком виде. Еще и Галку втянула, мать семейства…

— А вместе с тем в ее письме есть весьма интересное местечко… Ну-ка, вспоминайте! — Не дождавшись ответа, он сказал: — Ладно, мы к этому еще вернемся. То есть я хочу сказать, что, кроме известных нам лиц, могли быть и другие, те, кто знал, что Елена опасна. Согласны? Согласны. Вижу по глазам.

Теперь переходим к вам, Екатерина Васильевна. Вы простодушно явились на этот… гм… карнавал смерти , как любят писать в детективных романах, и вошли в круг пляшущих масок. Без маски, без оружия, не подозревая, с кем имеете дело, и заявили во всеуслышание: «Я расследую убийство!» Очень опрометчиво, я бы сказал! Зинаида Метлицкая оказалась сообразительнее. Удрала, чем и спасла себе жизнь. Вы отправили письма и стали ждать ответного хода предполагаемого убийцы. Закинули удочку… Вы рыбу, часом, не ловите? Знаете, у компьютерщиков есть присловье: нажми клавишу и посмотри, что будет. Клавишу-то вы нажали, но беда в том, что вы даже не поняли, что на вас покушаются.

— Я же рассказала вам про газ!

— Я не про газ.

— А про что?

— Я думаю, история с газом не что иное, как несчастный случай. После визита к Метлицкой вы были в состоянии шока и вполне могли оставить газ включенным. Тем более замок на вашей двери в целости и сохранности. Как, по-вашему, убийца смог проникнуть в дом? У кого еще есть ключи? Допускаю, что у Галины Николаевны. Возможно, у друга. Бойфренда, как сейчас говорят.

— Только у Галины. Так вы считаете, что убийцы вообще не было?

— Убийца был, Екатерина Васильевна. Но к газу он отношения не имеет.

— Как это… Кто?

— Сейчас разберемся. Допустим, существует нечто, изобличающее убийцу, скажем, некая информация или некая улика. Не бывает идеальных убийств, Екатерина Васильевна. Всегда остается след. Над каждым работает армия криминалистов и оперативных работников. Они просеивают через сито всех, попавших в поле зрения, опрашивают свидетелей и знакомых. И в этом им очень помогает статус работника полиции, который дает право задавать вопросы. В отличие от вас. — Он снова остановился, давая мне возможность ответить. Я промолчала. — Ну, это так, лирическое отступление. Значит, мы установили, что было нечто, попавшее в руки Елены, и это сделало ее опасной для убийцы. Согласны?

— Ну… да. Согласна.

— И убийца решает ее устранить. А потом оказывается, что это нечто попало также в руки Метлицкой, и история повторяется. Убийце не приходит в голову, что о нем никто ничего не знает, что все это детские игры. И улики, изобличающей его, попросту не существует. О нем никто ничего не знает. Он перестраховался. Игры с убийцей, Екатерина Васильевна, очень опасны. Даже детские. Метлицкую пытаются устранить, но жертвой по ошибке становится ее приятельница Лариса. А потом доходит очередь и до вас. — Он помолчал и сказал: — Екатерина Васильевна, я даю вам последний шанс вычислить убийцу. У вас на руках все козыри. Вы его знаете. Согласны? — Он с любопытством посмотрел на меня.

— Но… я понятия о нем не имею! — воскликнула я. — Вы слишком высокого мнения о моих дедуктивных способностях!

— Имеете. Вы его знаете. Даю вам десять минут. Начните с самого начала, не упустите ни малейшей детали. Они иногда говорят больше, чем самые очевидные вещи. Идет? — Он внимательно рассматривал меня. — Соглашайтесь, Екатерина Васильевна! И побольше воображения! Я верю в ваши дедуктивные способности. И еще одно: все убийства взаимосвязаны! Подчеркиваю это еще раз.

«Воображения? Куда уж больше! Взаимосвязаны? Конечно, взаимосвязаны!»

— Я попробую, — пробормотала я, сомневаясь.

— Спросите себя, почему произошло то, что произошло, оглянитесь вокруг в поисках причины. Я чуть-чуть подтолкну вас: первое — ищите поблизости. Вспомните, как умерла Елена. Второе — вы знаете убийцу, как я уже сказал. И третье — вспомните всех, с кем общались. И не забудьте о письме Метлицкой.

Я закрыла глаза. Мысленно вернулась к началу истории. Убита молодая женщина, Алина. Сбита машиной… Почему? Кому она мешала?

Я знаю пятерых людей, у которых была причина желать ей смерти. Любовь, ненависть… Мадам Бодючка, оскорбленная жена! Могла? Запросто! Она могла убить Алину, но к убийству Елены не имеет ни малейшего отношения. Елену отравили — это сделал тот, кто бывал в доме Ситниковых. Кто-то из тех, кто мне известен… кто был достаточно хладнокровен, чтобы убить также подругу Метлицкой и организовать… зрелище. Меня передернуло.

Добродеев? Он мог сбить Алину машиной, он мог снять слепок ключа и подложить яд Елене. Но убить Ларису и потом проделать все это… Нет! Для этого нужны крепкие нервы, а Добродеев слишком эмоционален. Я вспомнила радостную физиономию журналиста, его бесконечный треп, хвастовство и вранье. Не тот характер. Не верю. Нет, нет и нет!

Алину убили потому, что она представляла опасность для убийцы. Откуда убийца знал, что она представляет для него опасность? Она сказала ему об этом? Пригрозила? Скорее всего. И, как всегда, бросилась в драку с открытым забралом. Что же ей было известно? И откуда? Что-то, связанное с ее работой? Торговые махинации, просроченные продукты? Ладно, допустим, это тянет на мотив… гипотетически. Значит, начальник Алины, Игорь Петрович? Я вспоминаю прищуренные глаза Игоря Петровича, его обаятельную улыбку. Она стояла у него поперек дороги, она узнала нечто , и он ее… А заодно Елену и Ларису? Даже не смешно.

Муж? Володя Галкин? Безнадежно влюбленный в Алину, согласившийся на жалкую роль шута при королеве? Стоп! А ведь в этом что-то есть! А что, если Галкин, сброшенный со счетов ввиду его ничтожества… Галкин! Допустим… гипотетически… что же такое он мог сделать? О чем узнала Алина… Торговал человеческими органами? Убил пациента? Подпольные аборты? Глупости! Кроме того, он ведь не гинеколог. Сейчас… сейчас… Ничтожество, пьяница, алкоголик… опустившийся неудачник… Наркоман !!

Неужели наркотики? Сначала он крал их в онкологии, где работал, о чем мне с удовольствием сообщил друг сердечный Юрий Алексеевич, а потом? Где он брал их потом? Его выгнали оттуда за год до гибели Алины, и ему нужно было где-то их брать… Горячо! Алина могла узнать о том, что он наркоман! Она угрожала, что поднимет шум, выведет на чистую воду поставщиков… Галкин сообщил об этом своему дилеру, тот — шефу, главарю, или как его там… наркобарону! Отсюда его истерика — он корчился от чувства вины! Он знал или догадывался, кто убил Алину, и прекрасно осознавал собственную роль в ее гибели. А когда умерла Елена, Галкин понял, что она стала жертвой того же убийцы, и покончил с собой! Кажется, горячо!

— Леонид Максимович, а Галкин не оставил письма или записки?

— Оставил. Разве я не говорил?

— Нет. А что там?

— Письмо у меня на работе. Но я могу процитировать одну фразу, которую запомнил наизусть: «Я ненавижу этого старого Лицедея («Лицедея» — с большой буквы) и тех, кто стоит за ним!»

— Мог бы написать прямо! И кто он, этот «Лицедей»?

— Он не назвал ни одного имени. — Кузнецов с удовольствием наблюдал за мной.

Жаль, жаль! Значит, действительно виноват. Но как слабый и безвольный человек обвиняет во всем кого-то… вечного соперника Ситникова, неизвестного Лицедея, причем не называя его! Я покраснела — я тоже обвиняла во всем Ситникова! Обвиняет, ненавидит… Ну и назвал бы! Вывел бы на чистую воду! Но сказать прямо — значит признаться. Признаться, что из-за него погибли Алина и Елена, два самых близких ему человека. Не решился, не посмел. Права Галка… Ничтожество!

Идем дальше. Лицедей… Зинаида — тоже лицедейка… Повсюду одни лицедеи! Жизнь — театр! Леонид Максимович сказал, что в письме Зинаиды Метлицкой ключ… Она пишет о Елене и о себе, о том, что уехала в Италию… Я пытаюсь вспомнить, что было в письме. В самом начале она пишет, как узнала о смерти Елены… соседи сказали . Кто именно? Кто угодно. А может… это старый актер?! Который приютил меня в тот вечер, когда я пришла к Ситникову? Они же одного цеха, коллеги и, вполне вероятно, знакомы.

Бинго! Он сидел на лавочке… как всегда, она присела рядом, сказала, что только что вернулась из Италии, привезла подружке Еленочке подарки, страшно соскучилась, а он сообщил, что Елена умерла. Потрясенная Метлицкая бормочет, как же так, почему, что случилось… мы ведь совсем недавно… она была у меня, говорила что-то о смерти сестры, говорила, что это убийство! И есть доказательства… бумаги у меня оставила… Метлицкая ахает: боялась, что и ее тоже… убьют!

Я вспоминаю нашу встречу в парке, я представляю себе ее встречу со старым актером. Я словно вижу эту картину! Экзальтированная Метлицкая в ужасе хватает за руки старого актера, выспрашивает подробности, повторяет снова и снова про документы, которые принесла Елена, кричит, что сейчас же, сию минуту придет домой, достанет и отнесет… куда надо! Но вместо этого просто сбегает из города…

Значит ли это, что старый актер на лавочке и Лицедей из прощальной записки Галкина — один и тот же человек? Или случайное совпадение? Нет! Не верю! Не бывает таких совпадений. Значит, можно предположить, что Лицедей и дилер — одно и то же лицо…

Я чувствую азарт гончей, идущей по следу зверя! Похоже, кусочки мозаики складываются в картинку… Елена, которая с ним дружила, могла сказать, что знает, что сестру убили. Ему, Метлицкой, возможно, мужу… Ей было больно, и она пыталась выкричать свою боль, как сказал Леонид Максимович. Она придумала убийство сестры, потому что никаких доказательств преступления у нее не было. Можно только догадываться, что она имела в виду. Лицедей сообщил об этом шефу, и участь Елены была решена. Лицедей, который бывал у нее дома, подложил таблетку стрихнина в коробочку со снотворным. Как он тогда о ней говорил, выспрашивал меня… настырно… Мне уже кажется, что было в старом актере что-то такое… скользкое! А потом он вдруг сдулся, как шарик, из которого выпустили воздух. Сбить машиной он бы не смог, а отравить… Значит, убийц двое!

А потом появилась Метлицкая… И он сообщает шефу о пакете документов, оставленном Еленой. И актрису тоже пытаются убить и найти пакет, но жертвой становится Лариса. Я вспоминаю бумажки, усеявшие пол…

Он же рассказал шефу и обо мне. Старый, немощный, одинокий старик, актер, сыгравший свою последнюю роль, такую страшную…

Бедная Лариса, такая нелепая случайность… Кто? Лицедей? Вряд ли. Стар, немощен… Наркобарон? Пожалуй. Леонид Максимович сказал, я его знаю. Я знаю наркобарона?! Даже не смешно. Не знаю я никакого наркобарона!

Он еще сказал, что ее убили в прихожей, а потом перетащили в комнату… Убийца положил цветы, белые лилии, на пол и потащил зачем-то тело жертвы в гостиную… На коврике остались белые лепестки…

Почему он ее перетащил, а не перенес? Я задумываюсь. Что-то брезжит… какая-то мысль рвется из подсознания…

«Да по одной-единственной причине! — вдруг осеняет меня. — Убийце было не под силу поднять жертву! Он слаб, наш убийца! Он перетащил ее в комнату и… Зачем? Зачем он проделал с ней… все это? Какой смысл? Столько усилий… ради чего?»

Леонид Максимович сказал, что убийца оставил дверь открытой… потому что увидел меня через окно или поднимающейся по лестнице. Он понял, куда я иду. Он мог захлопнуть дверь, но почему-то не сделал этого. Хотел, чтобы я увидела сцену… хотел насладиться моим ужасом, впитать его, испытать гордость художника? Маньяк? Психически неполноценный? Я поежилась. Он все еще находился в квартире Метлицкой, когда я пришла, он подглядывал, он видел меня! Мое лицо…

Кто? Я его знаю, сказал Леонид Максимович. Мы знаем друг друга. Мы знакомы. Причем недавно! Убийца познакомился со мной после того, как услышал обо мне от старого актера. Он предположил, что я рано или поздно встречусь с Метлицкой… узнаю о ней от Ситникова. Убийце не пришло в голову, что Ситников не обратил на нее внимания, а имени попросту не запомнил… Убийца разобрался с Метлицкой, затем должна была наступить моя очередь. А зрелище было приготовлено для меня! Убийца знал, что я приду к Метлицкой… возможно, он не ожидал меня так скоро… И я не обманула его надежд! Влезла в ловушку, как глупая мышь…

А почему он не убил меня в квартире Метлицкой? Не успел? Нет, тут что-то другое! Он оставил меня подыхать от ужаса! Ему нужен был зритель!

Белая от света комната, женщина на диване, белые лилии в высокой вазе, пол, усеянный белыми листками бумаги… Я обхватываю себя руками, меня трясет! Одуряющий тошнотворный запах лилий… Я снова в той страшной жаркой комнате, где невозможно дышать от густого сладкого амбре… я снова подхожу к женщине на диване… снимаю неверной рукой шляпку, закрывающую лицо… в безумной надежде, что это все игра, что женщина жива и сейчас рассмеется…

Меня передергивает! Запах лилий… и еще что-то…

Еще что-то! Сейчас, сейчас… что-то было… неуловимое, вьется змейкой… Я закрываю глаза, вызывая в памяти страшную картинку.

Звук скребущей по полу жесткой гардины… Свет и запах! Запах! Ну да, запах, густой отвратительный запах лилий! Нет! Там пахло еще чем-то… Неужели? Не может быть… ах! Я закрываю лицо руками. Последний кусочек мозаики встал на место, и сложилась картинка.

Я чувствую, как кружится голова и перехватывает дыхание. Картинка получается страшной… Внезапно словно пелена спадает с моих глаз, и мне становится понятен и ее внезапный интерес к моей особе, и неожиданный визит, и предложения дружбы и сотрудничества…

— Знаю! — вырвалось у меня.

— Знаете? — Леонид Максимович полон любопытства. — Ну-ка, ну-ка… Вы уверены? У вас еще две минуты.

— Знаю!

— Откуда, позвольте спросить?

— «Иссеи Мияке»!

— Что? — не понял Леонид Максимович.

— Это духи японского дизайнера Иссеи Мияке! В гостиной пахло ее духами! И в ванной! Она там пряталась! — выпалила я. — Теперь я понимаю! Я просто не могла вспомнить сразу! Она подарила мне духи, когда пришла… Я ее не звала! И стряхнула пепел сигареты в мой кофе… В кофе… с ядом ?! И если бы не Галка, я бы этот кофе выпила! — Я растерянно посмотрела на Леонида Максимовича. — Не могу поверить… Прекрасная Вероника!

— Браво, Екатерина Васильевна! Вы уложились в восемь минут. С половиной. Да, с подругой вам повезло. И все-таки непонятно… Как это вы сообразили?

— Вы, похоже, разочарованы?

— Я восхищен! Это было так стремительно, так по-женски… Я бы даже сказал, что это было озарение.

— Понимаете, это как паутина и паук!

— Паук?

— Ну да! Паутина и паук в центре! Он убивает все, что ему угрожает. Самое главное, что он один!

— Один?

— Да! Не много убийц, а один. Жертвы ему угрожали, и он их убил. Тут главное понять, в чем была угроза, понимаете? И как они все связаны! И я подумала, что Володя Галкин был наркоманом, и его предсмертная записка, где он обвиняет… Лицедея. И я сначала подумала, что Лицедей главный, а он только паучья лапа …

Леонид Максимович шевельнулся, но промолчал.

— А потом я вдруг вспомнила лилии, запах там стоял одуряющий, и вдруг как вспышка — духи! Я их узнала! Понимаете, это было как… как будто меня толкнули, и я проснулась! А дальше все уже просто. Это наркотики?

— Да-а, Екатерина Васильевна, не ожидал такой… прыти от вас! В хорошем смысле слова. Логика у вас… снимаю шляпу. И образность! Паучья лапа … Ни за что бы не додумался! Красиво. Вы правы, это действительно наркотики.

— Но зачем? У нее же и так все есть! Она же богатая! Зачем ей эта… грязь? Знаете, она мне так понравилась… И Галке! Зачем?

Леонид Максимович, прищурясь, смотрел на меня и не спешил отвечать. Потом сказал:

— Это философский вопрос, Екатерина Васильевна, тут много чего замешано. И жадность, и азарт охотника и игрока, и страсть коллекционера… нулей на банковских счетах. И случай играет немаловажную роль — подвернулась сделка, получила предложение, от которого не смогла отказаться, и… психотип важен — авантюрная жилка, ощущение собственного превосходства над толпой, отсутствие «химеры» совести и даже воспитание. Много чего. Жажда власти… А сопутствующие грязь, жестокость, подлость, убийство уже не воспринимаются как преступления, а лишь как преграда, которую нужно преодолеть.

— Наверное, деньги в первую очередь. Она говорила, что свобода начинается после первого миллиона.

— Свобода… Опять философия. Сложный это вопрос, Екатерина Васильевна. Никто точно не знает, что такое свобода. От чего? От кого? От самого человека? От государства? От другого человека? От страстей?

— Значит, вы считаете, что свобода не зависит от денег?

— Как вам сказать… деньги, конечно, хорошо. Но… Знаете, в Библии сказано: не сотвори себе кумира. В широком смысле — ни человек, ни деньги, ни власть не должны быть твоими кумирами! Ты обладаешь деньгами, а не они тобой. Тогда ты свободен. И еще одно: все имеет цену, Екатерина Васильевна. Власть, деньги, положение — все имеет цену, и человек зачастую платит страхом, одиночеством, ненавистью к тем, кто устроился повыше, завистью… Не все могут платить эту цену.

— Вы считаете, что лучше без денег и без власти?

— Я этого не сказал, не все так прямолинейно. Все должно быть в меру.

— Мера, как и свобода, — понятия субъективные, для каждого они свои.

— Верно, для вас они — одни, для прекрасной Вероники — другие. Для определения меры существуют совесть, нравственность, закон, наконец… Те же десять заповедей.

— Вы верите, что они что-то определяют? Если обламывается жирный кусок?

— Верю, Еатерина Васильевна. Нормальных людей больше, чем преступников, честное слово! Оглянитесь вокруг и скажите, что согласны. Ну? Ваши друзья, родные, коллеги…

Я рассмеялась.

— Согласна, конечно. Просто… от красивых людей не ожидаешь ни жестокости, ни подлости.

— Совершенно с вами согласен. Кто сказал, что красота — это страшная сила?

— Одна старая актриса. А как вы узнали про Веронику?

— Мы зашли с другой стороны, Екатерина Васильевна. Нас заинтересовало письмо Метлицкой, ее фраза о том, что она узнала о смерти Елены от соседей. Это была ниточка. Не буду утомлять вас деталями. Мы предположили, что речь шла о ее коллеге Ненахове, он же возможный Лицедей, и поговорили с ним. Они несколько лет работали в одном театре. Он не стал отпираться и все рассказал. А кроме того, ваш друг Добродеев явился с повинной. Нам было легче, чем вам.

— Добродеев? — изумилась я. — С повинной? Он что, тоже с ней?

— Увы. С ней. Правда, о наркотиках он ничего не знал.

— Но почему?

— Причина стара как мир. Шантаж! Еще одна страшная сила, Екатерина Васильевна! Ненахов снялся когда-то в порнофильме, причем с мальчиками, что совсем ужасно по нашим моральным меркам. А Веронике попала в руки одна из копий — и соучастник готов. Он был вхож в богему, где и вербовал клиентов.

И с Добродеевым тоже складно получилось. Вы же знаете его — болтлив, самовлюблен, из породы тех, кто ради красного словца продаст и мать, и отца, как говорят в народе. А тут такая замечательная женщина, как Вероника! Слушает, восхищается, ахает. А потом предъявляет кассету с записью его болтовни. Только это уже не болтовня, а коллекция компрометирующих материалов в изложении всеобщего друга Добродеева. Пригрозила, что отправит копии всем героям его рассказов. Представляете? И попросила об услуге — разобраться с вами, чем перепугала его до смерти. Он не спал всю ночь и сообразил, что убийства Алины и Елены взаимосвязаны. И он оказался перед трагическим выбором — вы или Вероника! Я шучу, Екатерина Васильевна. Не думаю, что он мог причинить вам вред. Не та порода, не тот психотип. Он Вероники как огня боялся и совсем уж было решил удрать из города, как вдруг вы! Ну… и последующая прогулка на лесное озеро, которая стала, по его словам, «началом осмысления и постижения смысла жизни». Когда вы вместе стояли на валуне, а внизу была полынья, он вдруг понял, как легко перейти черту… И ему стало страшно.

— Она арестована?

— Нет. У нее взята подписка о невыезде. Наркотики и убийства нужно доказать, Екатерина Васильевна. Убийство Алины доказать практически невозможно. Важный свидетель Галкин умер. Убийство Елены трудно связать с Вероникой. Мало ли какой повод был у Лицедея убить ее. От его свидетельств против Вероники хороший адвокат не оставит камня на камне. Тем более принимая во внимание его моральный облик.

— А признание Добродеева?

— А что — Добродеев? О наркотиках он не имел ни малейшего понятия, как вы уже знаете. Почему Вероника попросила устранить вас, он тоже не знает. Может, ревность взыграла, у вас ведь есть, кажется, общий знакомый… некто Югжеев Юрий Алексеевич? — Он посмотрел на меня с усмешкой, и я вспыхнула. — Вероника, в свою очередь, заявила, что Добродеев ее оговорил, так как она якобы не уступила его домогательствам. А свидетелей найти практически невозможно — кто ж вам признается, что грешит наркотиками?! Она очень переживала, что срывается поездка на курорт, куда-то на юг Европы.

«Неужели на Мальту?» — подумала я. Похоже, Галка не промахнулась!

— Вы хотите сказать, что ничего нельзя сделать? Вас целая армия, и вы так беспомощны?

— Работаем, Екатерина Васильевна.

— Ну, ладно, Алина — это давно было, с Еленой — не все ясно, но убийство Ларисы? Там уже столько следов осталось! Неужели вы позволите ей выйти сухой из воды?

— Екатерина Васильевна, голубушка, не расстраивайтесь вы так! Я тут несколько сгустил краски, чтоб вы прочувствовали, как нам трудно живется, а вы сразу поверили. Хотя, конечно, наша служба — не мед. И не любительство, между прочим.

— Леонид Максимович, а у нее с психикой все в порядке?

— Я все ждал, когда вы спросите о ее психике. Она нормальная, на учете не состоит. Кстати, ее муж трагически погиб шесть лет назад.

— Как?

— Задохнулся в гараже. Они тогда жили в своем доме. Гараж металлический, герметичный, дверь случайно захлопнулась, и никого не оказалось поблизости. Дело даже не открывали, решили, что несчастный случай.

— А она где была в это время?

— Представьте себе, дома. Не отправилась ночевать к подруге или к изголовью больной мамы. Сказала, что даже не знала, что муж вернулся. И что самое интересное: в гараже было установлено передающее устройство, на случай угона, а в гостиной — приемник, по которому слышно все, что там происходит.

— И вы думаете, что она слышала, как он там…

— Вполне допускаю. Правда, она утверждала, что устройство это целую вечность не включали. Они были партнерами по бизнесу, Екатерина Васильевна, и, как показали те, кто у них работал, взаимных претензий накопилось изрядно — супруги были на грани разрыва. И Вероника решила проблему по-своему… Чем-то напоминает сцену в квартире Метлицкой, не правда ли? Что-то чувствуется потустороннее и извращенное. Ох, заболтался я с вами! — спохватился вдруг Кузнецов, взглянув на часы. — Скоро Новый год, а я вам голову морочу. Еще вопросы будут?

— Будут. Вернее, будет.

— Ладно, давайте. Но только один.

— Леонид Максимович, неужели женская логика так уж отличается от мужской?

— Кто вам сказал подобную глупость?

— Да вы же сами!

— Нет, голубушка, Екатерина Васильевна, я даже не упоминал о мужской логике. Я говорил о женской логике и логике вообще.

— То есть мужская логика и логика вообще — это одно и то же? А вы можете привести хотя бы один пример женской логики?

— Наблюдая свою жену, двух дочек, коллег по работе — сколько угодно. Ваше решение послать письма, например. Ни один мужчина до этого не додумался бы. Очень нестандартное решение, я бы даже сказал, творческое, с огоньком. Вы уверены, что не хотите к нам на работу? Подумайте! После ваших опасных приключений обычная жизнь покажется вам пресной.

— Не покажется. У меня новый клиент, из Японии.

— Откуда? Из Японии? Вас и там уже знают? Ну-ка, ну-ка… если не секрет.

— Японская девушка Норико Морикава и ее престарелый папа собираются приехать в наш город и нанимают меня…

— Телохранителем?

— Вроде того. Сопровождающим. Хотите прочитаю вам их письмо?

— Конечно, хочу!

Я прочитала письмо, и мы подробно его обсудили. После чего Леонид Максимович решительно поднялся с дивана и со словами:

— Гоните меня в шею, и причем немедленно! — направился в прихожую.

— Вы сейчас домой? — спросила я, когда мы стояли в прихожей.

— Какое там! Назад, в засаду. В девять ноль-ноль будем брать особо опасного преступника, Екатерина Васильевна.

— Вам в постель надо!

— Точно. Когда разойдутся гости. Люблю встречать Новый год дома. Чтобы не возвращаться под утро, а утром, не спеша, позавтракать, в халате и тапочках. Оливье, селедка под шубой, холодец… Есть все-таки непреходящие ценности в нашей бренной жизни, Екатерина Васильевна. А вы? В гости?

— Не решила пока. Галина зовет…

Уже одевшись, Леонид Максимович помедлил, достал пачку писем из портфеля, протянул мне:

— Чуть не забыл! Это вам.

— Что это? Это… же мои письма! — изумилась я. — Но… как они к вам попали?

— Как, по-вашему?

— Галка?

— Галина Николаевна позвонила мне после нашей исторической встречи втроем и сказала, что ей необходимо срочно со мной посоветоваться. Пришла и принесла письма. Призналась, что не решилась бросить их в почтовый ящик. Рука не поднялась. Побоялась. А теперь, сказала, даже рада, так как это, несомненно, облегчит вашу участь — раз письма не были отправлены, то и состава преступления нет. И суд вас оправдает… в случае чего.

— Но как же так… Она мне ничего не сказала… — Я не могла опомниться, стояла, растерянно перебирая конверты, подписанные аккуратным Галкиным почерком.

— Рано или поздно она призналась бы, Екатерина Васильевна. Ведь за вас же боялась. Ее можно понять. Я лично ее понял.

— Значит, мои письма ни при чем?

— Получается, так. Но, повторяю, мысль была интересной. Я занесу этот случай в анналы своей следственной практики.

— Как образец женской логики?

— Как потрясающе интересный эксперимент. До свидания, Екатерина Васильевна! Если я сию минуту не уйду, то останусь встречать Новый год с вами. Всего вам доброго в Новом году, оставайтесь с Богом, как говаривал мой дед.

Он замотал горло шарфом, открыл дверь и шагнул в холодную, ветреную темноту. А я вернулась в комнату. Уселась на диван, положила перед собой письма потенциальным убийцам и задумалась.

В половине десятого позвонила Галка. Звала к себе. Кроме детей, будет еще Аля, соседка, та самая, что записалась в Клуб знакомств, и девочка, подружка Павлуши. Может, заглянет на огонек папа Веник. Если вспомнит. И все. Только свои.

Я слегка позавидовала Галке — и без гостей полон дом. А тут один Купер, да и то, скорее всего, уйдет на ночь в свою кошачью компанию. И я подумала, что, может, права Галка, когда говорит, что работа никогда не заменит ни семьи, ни детей… И все эти эмансипированные бабы просто врут — а что им еще остается? Последнее время голос у Галки был виноватый, и теперь я знала почему. Я сказала, что приду. Мысль о встрече Нового года в одиночестве была невыносима. Галка обрадовалась и тут же попросила захватить майонез. Забыла купить.

А я все ждала… В десять я сказала, обращаясь к потолку:

— Даю тебе десять минут. Если ты не позвонишь через десять минут, я уйду встречать Новый год к своей подруге детства Галине.

Если вы думаете, что я обращалась к другу сердечному Юрию Алексеевичу, то вы глубоко ошибаетесь. Да и где он теперь, друг сердечный? Вышагивает небось по солнечным улицам Ла Валетты в белых брюках…

Телефон прозвенел через шесть минут. Помедлив, я взяла трубку.

— Добрый вечер, Екатерина Васильевна! — услышала я знакомый голос.

— И вам добрый вечер. — Надеюсь, голос у меня не дрогнул.

— Вот звоню, хочу поздравить с Новым годом…

— Спасибо. И вас с Новым годом.

— Желаю вам счастья в личной жизни и больших творческих успехов!

— И вам того же.

— Молодец! — сказал Каспар. — Сухо, сдержанно, с достоинством. Так держать!

— А вы… идете куда-нибудь? Или к себе гостей ждете?

— Иду. Еще минута, и вы бы меня не застали.

— А куда вы идете?

«Не ваше дело!» — хочется мне сказать, но я вместо этого говорю:

— К подруге.

Наступает пауза.

— Послушайте! — вдруг решилась я. — Зачем вы дернули меня за волосы?

— Я не вас дернул, а себя… — Как ни странно звучит эта фраза, мне кажется, я понимаю, что он хотел сказать. — Я тоже хочу спросить, — говорит он. — Почему ваша контора…

— Нипочему! — перебиваю я. — Название понравилось. Да, придумала сама.

— Понятно… — тянет он и после небольшой заминки продолжает: — Екатерина Васильевна, а что, если нам…

— Да! — выпаливаю я.

— Тогда я сейчас приеду? — обрадовался Ситников.

— Да!

— Буду через пять минут!

— А Галка! — спохватываюсь я. — Я же иду в гости к Галке!

— Возьмите меня с собой!

— Я подумаю.

— Кладите трубку! — командует он. — Вы — первая! Или давайте вместе: три-четыре!

Я бегу в спальню, распахиваю дверцу шкафа. Торопясь, перебираю платья. Вот! То, что нужно! Черное, длинное, усыпанное мелкой алмазной пылью, с бессовестным разрезом на бедре. Из бутичка в «Мегацентре». «Очень сексуальное», — вспоминаю я Галкины слова. Ни разу еще не надеванное. Наверное, пора его наконец надеть! Я подхожу к зеркалу, прикладываю платье к себе. Из зеркала на меня смотрит незнакомка с сияющими глазами. Склонив голову набок, я с любопытством ее разглядываю…

Из стихов Н. Гумилева.

У. Шекспир. Сонет 66. Перевод С. Маршака.

Omnia mea mecum porto (лат .) — Все свое ношу с собой.

Aut bene, Aut nihil (лат .) — часть фразы: «О мертых ничего, кроме хорошего».

У. Шекспир. Сонет 130. Перевод С. Маршака.

Tiger, tiger, burning bright

In the forest of the night,

What immortal hand and eye

Could frame thy fearful symmetry?

Одвуконь — при двух конях или на одном коне с одним запасным конем.

Роман Гуль (1896–1986) — русский писатель, эмигрант, журналист, публицист, критик.

History of culture: New York Public Library (англ .) — История культуры: НьюЙоркская Публичная библиотека.

Барухколледж в НьюЙорке.

System Development Group — группа, отвечающая за интегрированную библиотечную компьютерную систему.