Чтобы состоять в гармоничных отношениях с французом, надо научиться виртуозно делать две вещи — пить аперитив и вести бюджет за месяц. Я не даю себе поблажек: каждый день в пять вечера делаю кир из алиготе и черносмородинного ликера, а каждого тридцатого числа сажусь напротив компьютера с ворохом чеков и методично заполняю ячейки экселевской таблицы циферками. Если эти два способа времяпрепровождения совмещаются, то к последнему чеку я наполняюсь ощущением такого всемогущества, что даже верю, будто мы можем взять ипотечный кредит.

Сам же Гийом часто манкирует обычаями. Но ему простительно, ведь он настоящий француз, «с носом». Этот эталон французскости дала миру моя покойная бабушка. Расспрашивая про Гийома на заре нашего с ним романа, она всегда с удовольствием уточняла: «А он настоящий француз, с носом?» — «С носом, с носом», — кивала я. И бабушка успокаивалась: значит, не негр, не араб, не китаец, которые в последнее время тоже считаются «французами».

Несмотря на выразительный нос, из-за которого я пережила несколько неприятных минут в юности, мне только предстоит нелегкий путь адаптации к реалиям новой родины. И со страстью неофита я берусь за самые французские занятия. Например, на прошлой неделе пожарила каштаны. По собственной инициативе, никто меня за руку не тянул. В домашних условиях, без специальной деревянной сковороды с решетчатым дном, потратив полдня на надрезание их твердых коричневых попок крестиком. До этого я их сама собрала, а после этого сама же съела, запивая нормандским сидром. Интересно, уже можно просить о гражданстве?

Учусь носить шарф, которого чуралась всю жизнь, несмотря на московские зимы и мамины крики в окно: «Закрой горло немедленно!» Ведь все молодые француженки ходят замотанными в шарфы, будто у них все время воспалены гланды. Часто они не надевают колготок под юбку, но непременно сложно драпируют шею. В «Избранном» на компьютере у меня сайт с дюжиной способов завязывать красивые узлы.

Но сложнее всего дается прерываться на полноценный обед. Тут приходится прибегать прямо-таки к йоговским техникам — дышать пятой чакрой, раздувая пустой живот, вставать в сложносочиненную асану, при которой держать равновесие так трудно, что лучше гнать от себя любую мысль, которая может случайно попасть в мозжечок. Сначала я просто пробовала садиться в позу лотоса и сжимать большие и безымянные пальцы обеих рук, чтобы нормализовать ток энергии прана. Но свободными оставались именно те шесть пальцев, которыми печатают. И через двадцать минут я обнаруживала себя остервенело стучащей по клавиатуре, как будто ко мне неотвратимо подступает дедлайн, — ни о каком равномерном течении праны не могло быть и речи.

Однако я продолжала работать над собой, избавляясь от дурной привычки запихивать в себя обед без отрыва от производства. Ведь французы познаются за столом. Прием пищи для них превращен в череду прелестных маленьких ритуалов: вино с сиропом для разжигания аппетита; мозаика разноцветных закусок, от фиолетово-черного тапенада до воздушно розового мусса из семги, — для пробуждения рецепторов; только потом основное блюдо для утоления голода; амюз-буш, чтобы перебить вкус первого перед тем, как приняться за второе; чашечка кофе с миниатюрной шоколадкой в качестве эффектного финала.

Теперь мне уже удается степенно пожарить рис с курицей и даже съесть полтарелки между приступами трудоголизма. Полтарелки — это видимый прогресс. Но для того, чтобы прерваться на первое, второе и третье в середине трудового дня, потребуются, вероятно, годы эзотерических практик.

Чин-чин!

Мы чокнулись бокалами с кьянти и рассмеялись от переполнявшего нас ощущения счастья. Пусть эти благородно седеющие синьоры думают что хотят, даже то, что мы вместе. Каждый из них мечтает сейчас сидеть за нашим столиком.

Алеся поскребла ногтем шероховатую поверхность своей маски — серо-голубой, украшенной пышными розовыми перьями у левого виска:

— Думаешь, удастся довезти ее до Москвы?

Я пожала плечами:

— По-моему, она родилась в Венеции и должна умереть здесь же.

Алеся подхватила маску за глазницу и повертела на указательном пальце:

— Велика вероятность, что родилась она все-таки в Китае, в безвестной южной провинции, в невентилируемом подвале, среди сотен изможденных семидесятичасовой рабочей неделей китайцев.

— Ты портишь мне всю сказку!

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, и по-моему… — она сделала полукруг почета правой рукой, — нам неплохо это удается!

Я посмотрела на дымящийся в чашке капучино, на колышущиеся у причала гондолы, на желтое февральское небо над колокольней Сан-Джорджо-Маджоре и подумала, как она права, эта разумная Алеся. Нам уже все далось, удалось и отдалось. А ведь нам всего по двадцать два.

«Пора пересмотреть свою жизненную позицию…» — размышляла я, навигируя по сайтам бронирования отелей. Карнавал и Венеция остались в недалеком прошлом, в железном цилиндре еще не вынутой из фотоаппарата пленки, в неразобранном чемодане, раскорячившемся посреди спальни, — и я оказалась лицом к лицу с тем, о чем пыталась забыть последние три дня. Цены на отели в бельгийской столице были рассчитаны на парламентариев Евросоюза, которые регулярно собираются там на ассамблею; по крайней мере, так казалось мне, студентке, живущей на скромный заработок редактора маленькой газеты. Шестьдесят евро за ночь в одноместном номере — это ужас и кошмар при зарплате в шестьсот, особенно если учесть, что мне нужно прожить там неделю. Если бы я приехала, скажем, с подругой, то тот же номер обошелся бы каждой из нас в тридцать евро — как раз в ту сумму, которую я теоретически могла бы изъять из бюджета. Но никто из моих подруг не купил дешевых несдаваемых билетов по акции «Королевских авиалиний». А если и купил, то точно не в Бельгию: только мне могла прийти в голову идея тратить отпускные дни в этой сумрачной, ничем не примечательной стране.

Похоже, пришла пора серьезно задуматься о финансовой стороне моей беззаботной жизни. Быть журналистом мне нравилось: тебя везде хотят, везде ждут, везде по-королевски принимают. Я, конечно, подозревала, что то, чем я занимаюсь, — это немного не настоящая журналистика и где-то рядом существует мир, где моих коллег гонят поганой метлой из двери, а они пролезают в окно. Но стоит ли расстраиваться из-за того, что не принадлежишь к когорте тех журналистов, которые гордо именуются «слугами народа» и которых сам народ в массе своей недолюбливает? Мне нравилось летать по Европе за счет заинтересованных в моем пере офисов по туризму или итальянских компаний, имеющих виды на российский рынок. Нравилось есть деликатесы и пить дорогие вина на пресс-ужинах. Нравилось блистать нарядами на презентациях. Иными словами, мне нравилось жить не по средствам. И вот впервые я столкнулась с тем, что, оказывается, организовать простейшее путешествие мне не под силу и, что самое обидное, не по кошельку.

Внизу экрана мигало оранжевым сообщение, которое я не могла открыть уже часа полтора, обескураженная гостиничными тарифами.

GM: Привет! Как дела? Так ты все-таки едешь в Бельгию?

Спрашивал один шапочный интернет-знакомый — из тех, которые своей тоскливой вежливостью никак не дают желанного повода отправить их в игнор.

Я подумала, что он не отличается оригинальностью.

Примерно за полгода до этого…

— Даша, вы бывали в Сен-Тропе? — раздался в трубке голос главного редактора журнала о путешествиях, для которого несколько раз я переписывала чьи-то неформатные тексты.

— Пока нет, — ответила я, интонационно выражая готовность отправиться туда хоть завтра с редакционным заданием.

— Хмм… жаль, я так на вас рассчитывал. А сможете сделать текст так, как будто вы там бывали, причем недавно?

К подобным просьбам быстро привыкаешь. И так же быстро перестаешь всерьез воспринимать лекторов факультета журналистики, которые говорят, что главное в работе хорошего репортажника — это ноги и глаза. Главное — хвост! То есть богатое воображение и умение выуживать информацию из Интернета.

— Спрашиваете, шеф! Комар носа не подточит!

— Время есть до понедельника. Да, знаю, немного, но ситуация непредвиденная — заказанный текст оказался полным… Ну, вы понимаете.

Я понимаю. Так, спасая номер, я уже мысленно побывала в Доминикане, Мексике, Малайзии и на Багамских островах — к сожалению, именно в тех местах, где мечтала побывать своим физическим, а не воображаемым телом. Но бюджет, сроки сдачи и другие редакционные формальности учат журналистов смирять свои амбиции.

План А: сказаться больной и отпустить его наслаждаться отпуском в одиночестве.

План Б: надеть кольцо на безымянный палец правой руки и с энтузиазмом сообщить, что я недавно вышла замуж.

План В: сказать, что мой главный интерес в Бельгии — музеи гобеленов.

Сидя в жестком кресле самолета «Королевских авиалиний», я листала купленный в аэропорту справочник «Лё Пти Фюте» с видом человека, который старается составить эргономичный маршрут, связавший бы Атомиум, Парк Европы, Музей Рене Магритта и Писающего мальчика. На самом деле мозг судорожно генерировал маневры на случай, если попутчик мне совсем не понравится. Да, гобелены — это хорошо, это должно стать сильным аргументом против моего общества…

Чем ближе подлетал самолет к пункту назначения, тем влажнее становились ладони. Когда капитан объявил о начинающейся посадке, я залпом выпила пластиковый стаканчик красного вина и вжалась в кресло в жалких попытках медитации. Тук-тук, тук-тук, тук-тук — колотилось в заложенных ушах.

«Привет, так вот ты какой!»

«Привет! Вино на борту было неплохим».

«Привет, ты любишь Магритта так же, как люблю его я?»

Фантазия никак не могла разродиться оригинальной приветственной фразой.

Едва я вышла в «рукав», соединяющий самолет с аэропортом, в сумке заиграл мобильный.

— Ты долетела? — спросил красивый мужской голос.

Только тут я поняла, что до сих пор мы даже ни разу не слышали друг друга.

— Да, уже иду к паспортному контролю.

— Отлично, я жду на выходе. Чем бы все это ни кончилось, голос заверните, пожалуйста, отдельно.

Кусая от нетерпения ногти, я прошла паспортный контроль. Переминаясь с ноги на ногу, дождалась чемодана. Шумно выдохнула и шагнула к автоматически открывающимся дверям. Обвела испуганным взглядом толпу встречающих. Кто-то справа махнул рукой. Я обернулась… Господи, как много времени потеряно на придумывание дипломатичных отказов! Все эти часы надо было потратить на разработку всевозможных завоевательных стратегий! В толпе встречающих стоял Мой Принц, и, по всей очевидности, он ждал именно меня. Я шагала к нему с глупой улыбкой и абсолютной, пугающей, восхитительной пустотой в голове.

«Неужели ни одного прыща?» — думала я, таращась на него все с той же приклеенной улыбкой, пока мы спускались в лифте на платформу, откуда стартовал экспресс-поезд к центру города. Он тоже явно что-то искал в моем лице. Но я, в отличие от него, не могла похвастаться ни такой непогрешимо матовой кожей, ни такими идеально лежащими волосами. Ни четко очерченным подбородком, ни кинематографическим профилем. Ни даже приятным румянцем на скулах. От сознания своих несовершенств я полыхала огнем от ушей до мизинцев на ногах.

Перебрасываясь короткими фразами на английском, мы сели в поезд и через невыносимых полчаса краснений, бледнений и заиканий прибыли на Северный вокзал, рядом с которым, судя по Гугл-Карты, располагалась наша гостиница. Француз нравился мне все больше, особенно после того, как предложил обменять свой маленький мужской нессесерчик на колесиках на мой двадцатикилограммовый баул, набитый одеждой и обувью на все случаи жизни. Мелочь, в общем-то, но для нас, неэмансипированных женщин, она многое значит. Надеюсь, Маартена эмансипация тоже не слишком испортила, но, в конце концов, все поддается коррекции. Он же не виноват, что родился в Европе.

Отель не обманул ожиданий только в одном: он действительно находился в пяти минутах ходьбы от вокзала. Я отдала Гийому паспорт и присела на диван, предоставив ему дирижировать ситуацией. Судя по его напряженной спине и часто повторяемому «Но-но-но», я вовремя самоустранилась: процесс регистрации проходил с осложнениями. За десять минут перепалки на французском между Гийомом и хозяином отеля мои предположения становились все мрачнее и мрачнее.

Мы будем ночевать на вокзале?

Банк аннулировал кредитку Гийома?

Русский загранпаспорт недействителен в Бельгии?

Гийом находится в международном розыске?

Я нахожусь в международном розыске?!

Гийом подошел ко мне, рассерженный и раскрасневшийся:

— Черте-что! Я даже не знаю, что делать… — «Ну точно, аннулировали кредитку и загранпаспорт недействителен», — пронеслось у меня в голове. — Они отдали наш номер час назад.

— Как такое возможно? Ты же его оплатил! — воскликнула я, отгоняя от себя образы бомжей, ошивающихся у вокзала. — То есть мы будем спать на улице?

— Да, оплатил. Но ресепшионист подумал, что раз мы… ну, в общем, что мы… если мы парень и девушка, то… короче, он подумал, что его коллега ошибся, забронировав для нас номер с двумя одноместными кроватями. И отдал его пожилой паре.

В моем воображении бомжи сменились совсем другими образами.

— То есть комнаты у них все-таки есть? — осторожно уточнила я.

— Да, но только с двуспальными кроватями.

На его лице была написана такая искренняя досада, что мне стало не по себе. Казалось, стоит мне шевельнуться в направлении входной двери, как он вылетит туда, увлекая за собой оба наших чемодана. Но с другой стороны, раз он еще не на пути к вокзалу, значит, ждет решения от меня. А у меня за плечами в общей сложности семь с половиной часов пути, считая дорогу до Шереметьево и пересадку в Копенгагене. И мне совершенно не улыбалась перспектива провести остаток этого влажного мартовского вечера, чавкая по лужам в замшевых сапожках в неизвестном направлении. Ведь тогда еще не было айфонов с функцией ориентировки на местности.

— Ну что ж, придется брать то, что есть. Не на улице же ночевать, — сказала я, смотря на него глазами олененка Бэмби. Разве олененок Бэмби может навевать непристойные мысли? Только мысли об опеке и заботе.

Гийом согласно кивнул:

— Но я попрошу его, как только комната освободится, сразу же переселить нас.

— Конечно! — горячо поддержала я эту инициативу. Даже чересчур горячо.

В сопровождении хозяина мы поднялись по крутой лестнице на третий этаж, волоча за собой чемоданы — в штате отеля носильщик явно не числился. «Вот это настоящая жизнь, Дашенька. Хорошо, что тебе не надо к ней привыкать», — вела я мысленный диалог сама с собой, втягивая на очередную ступеньку относительно легкий Гийомов чемоданчик. В моей жизни журналиста-путешественника нас везли из аэропорта на микроавтобусе с кондиционером, по дороге заботливый отельный менеджер раздавал нам бутылки с минералкой, в лобби гостиницы нас, как правило, ждал поднос с бокалами шампанского, и, пока мы пили за знакомство, ресепшионист уже приносил ключи от наших комнат. Надо ли говорить, что чемодан сама я передвигала не дальше, чем от багажной ленты до двери такси.

Хозяин отпер дверь с номером 303 и шагнул внутрь.

Мы остались за порогом, потому что больше туда войти никто не мог.

— Там ванная. — Хозяин уперся локтем в стену слева. — Там окно, рядом шкаф. — Широкий жест направо. — А вот кровать. — Он дал дружеский шлепок подушке. — Чувствуйте себя как дома!

И бочком вышел. Мы переглянулись и втянули чемоданы в узкое пространство между кроватью и гипсокартонной стенкой. Перед нами было окно, а за ним — глухая серая стена какого-то индустриального здания. Хотя если уж совсем честно, перед нами была кровать, а уже за ней — окно. Но этот предмет интерьера мы молчаливо договорились не замечать.

Это было очень стеснительно. Мы изо всех сил старались не смотреть в сторону лежбища, но ввиду того, что оно занимало три четверти пространства комнаты, получалось у нас плохо. Я аккуратно раскладывала свои блузки на левой стороне кровати, боясь задеть ими невидимую демаркационную линию, которая делила спальное место на мою и его половины. Гийом долго ковырялся в своем чемоданчике, а потом спросил, может ли он первым принять душ после дороги.

Кровь прилила к моим щекам. Куда же мне деваться в этой десятиметровой клетушке, когда он выйдет из ванной с вафельным полотенцем вместо набедренной повязки?!

— Конечно иди. Я пока как раз закончу со шкафом, — подбодрила я его. И вся обратилась в слух.

Щелкнула щеколда на двери. Хлопнуло об стену полотенце. Тонко затрещал трикотажный пуловер, стягиваемый через плечи. Звякнула пряжка ремня на джинсах. Вжикнула расстегиваемая молния. Джинсы упали на кафельный пол. Наступила пауза, наполненная еле слышным шуршанием. Я знала, ЧТО он сейчас снимает. И не могла об этом не думать. Воображение увлекло меня так далеко, что звук воды, обрушившейся на эмаль душевого поддона, показался почти оплеухой. Я вынырнула из эротических фантазий и судорожно принялась расправлять платье на плечиках, как будто кто-то мог меня уличить в непристойности.

Он вышел из ванной в халате и носках. Это было огромным облегчением. Я поспешила занять неостывший душевой поддон, чтобы дать ему время переодеться. И только тут заметила толчок. О ужас, что же делать целую неделю?! Ведь тонкие гипсокартонные стены способствуют рождению не только эротических фантазий, но и других, еще более натуралистичных образов.

Под горячим душем самые неразрешимые проблемы кажутся решаемыми. В конце концов, тысячи студентов, чтобы снять квартиру, ищут соквартирантов через социальные сети и специальные сайты. В лучшем случае они пару раз встречаются в кафе, прежде чем начать вести совместное хозяйство. Мы, правда, до сих пор не виделись ни разу… Но и делить жилплощадь нам не так уж долго — всего семь дней. А потом я увижусь с Маартеном, и начнется совсем другая жизнь…

Я закуталась в длинный, мешковатый халат и вышла из ванной. Гийом развешивал рубашки. Лихо перемахнув через его часть кровати, я уселась на своей в позе лотоса. Путь к чемодану был перекрыт, поэтому ничего не оставалось, как рассматривать его спину. Очень статную спину, ограниченную сверху широченными плечами, а снизу — узкими бедрами. Все как мы любим.

— Да, ты не могла бы сразу отдать мне половину того, что я заплатил за гостиницу? — попросил вдруг Гийом, не отрываясь от развешивания рубашек. — Двести двадцать евро.

Клямц! Пок-пок-пок-пок-пок! Внутри меня как будто лопнул пузырек с ядом, и его содержимое стало быстро растекаться по венам и артериям. Яд имел противолюбовное действие. Все достоинства Гийома — чувственный голос, широкие плечи, густые темные волосы, орлиный нос — стали скукоживаться на глазах. Он все так же стоял напротив, расправляя рубашку на плечиках, халат красиво обнимал его торс, я даже чувствовала сложносоставной запах его волос, кожи и геля для душа, но при этом он вдруг удалился от меня на непреодолимое расстояние. По десятибалльной шкале разочарований это тянуло на девять: как будто все приятные ожидания, что копились во мне эти несколько дней и достигли той критической массы, чтобы перерасти во влюбленность, вдруг обратились в пыль, а у меня даже не было сил поднять руку, чтобы удержать несколько пылинок.

— Ах да, конечно, я и сама собиралась, — пролепетала я и для убедительности стукнула себя по лбу. — Вот, держи!

И я протянула ему три зеленые сотенные купюры. Гийом озадаченно посмотрел на них:

— У тебя там еще много таких?! — Увидев напряженное выражение на моем лице, он строго добавил: — Иметь при себе наличность опасно, все пользуются карточками.

— Не волнуйся, у меня осталось совсем немного, — сострила я.

— Слушай, ну у меня, в любом случае, нет сдачи. Давай ты мне дашь двести, а на двадцать угостишь завтра меня ужином?

— О’кей.

Я никак не могла классифицировать происходящее. Он. Просит. Угостить. Его. Ужином. То есть в переводе с мужского на человеческий — я ему совсем не нравлюсь и никаких планов на совместное, пусть и короткое, будущее он не строит. Хотя, с другой стороны, говорят, что у европейцев все по-другому: женщины сами платят за себя и обижаются, если им подают пальто. В любом случае он приехал сюда с уговором о совместной аренде гостиничного номера, у него, как и у меня, могла быть установка на чисто коммерческие отношения, и денег он, скорее всего, взял соответственно. А может — и даже вероятнее всего, — я вовсе не в его вкусе и он не планирует перевести наши отношения в область гендерно-обременительных.

Я с болью в сердце отдавала ему двести евро. И дело тут было совсем не в деньгах. Просто эта сцена никак не могла бы появиться на первых страницах любовного романа.

Гийом, конечно, не понял причин резкой перемены моего настроения: остаток вечера я не могла выдавить из себя лишнего слова. «Да», «Нет», «Можно?», «Спасибо!» — на большее меня не хватало. Мой мозг был занят. Он всеми силами старался найти объяснение такому необычному поведению мужчины, которое не нанесло бы ущерба моей самооценке. Но оно никак не находилось. В моменты эмоциональных потрясений сильно хочется есть. Было уже поздно, и я порадовалась — насколько уместно было это слово в контексте моих переживаний — предусмотрительности Гийома, настоявшего на том, чтобы купить в привокзальном кафе два сэндвича. Сэндвичи представляли собой половинки багета, надрезанные и начиненные ломтями сыра, ветчины и листьями салата. Я пилила зубами жесткую хлебную корку и шумно втягивала ртом соус, забыв обо всех правилах соблазнения. Зачем они теперь? В конце концов, я не рубль, чтобы всем нравиться. Точнее, я рубль, но в Еврозоне. Нам всего-то надо провести вместе семь дней, даже уже шесть с половиной, а потом приедет Маартен — и все, бывшее до него, я просто забуду…

На периферии сознания возник голос Гийома:

— Я привез кое-что, чтобы отметить знакомство.

Я тряхнула головой, чтобы отогнать от себя все мысли, и повернулась к нему. Казалось, мы давно не виделись, хотя все это время он был рядом, в той же десятиметровой комнате. Он стоял с бутылкой вина в одной руке и двумя хрустальными бокалами — в другой.

— Бокалы? — вытаращилась я.

— Я рассчитывал, что такую реакцию вызовет «Шато Верно» тысяча девятьсот девяносто восьмого года, но если тебе больше нравятся бокалы…

— Откуда ты их взял? Привез с собой?!

— Ну да, было понятно, что в двухзвездочной гостинице экономят на хрустале.

— Ты провез хрустальные бокалы через пол-Европы, чтобы выпить за знакомство? — не унималась я.

— Что в этом такого?.. Нельзя же пить вино из пластиковых стаканчиков.

— Ничего такого. Просто это… мило… — Я впервые за вечер улыбнулась. — И неожиданно. И романтично.

Гийом опустил голову, пряча застенчивую улыбку, и принялся ввинчивать штопор в горлышко «Шато Верно».

— Штопор я тоже привез, — на всякий случай добавил он. Вдруг эти русские балдеют от привозных штопоров, кто их знает?

После пары торопливо опустошенных бокалов объяснение странностям в его поведении нашлось само собой: конечно, он не рассчитывал встретить такую неземную красавицу, как я, и не подумал взять с собой деньги на ухаживания. Нельзя винить его за то, что в жизни я краше, чем на фото. Это называется «ха-риз-ма».

Воодушевленная домыслами, я снова привела в действие весь арсенал флирта. Практика показывала, что даже бедный студент, когда он влюблен, найдет возможность пригласить даму сердца в ресторан. Добиться, чтобы он заплатил за меня в кафе, — вот что станет мета-целью завтрашнего дня. Нет, я не меркантильна, в кошельке была достаточная сумма на пропитание, но теперь это дело принципа. Возможно, он не рассчитывал на большие траты, но уж на повседневную мелочь, вроде пива и мороженого, у него должно хватить. Эта мысль прорастала в моем сознании, пока физическое тело с ажиотажем рассуждало об астрологии — оказалось, мы с ним одного знака, Рыбы. Гийом полулежал на своей половине кровати и не без интереса слушал. Хотя никто не может с уверенностью сказать, что тогда происходило в его сознании.

Вскоре после полуночи мы почистили зубы и легли спать — каждый строго на своей половине.

— У меня, например, никогда не ладилось со Стрельцами, — проговорила я, глядя в потолок.

— У меня один из лучших друзей — Стрелец, — ответил он. — Но он, правду сказать, со странностями.

— Какими, например?

— Ну, все говорят, он не от мира сего. Витает в высших сферах.

— Правда? — Я повернулась на бок. — А я всегда считала, что они, наоборот, слишком повернуты на материальной стороне жизни — мечтают о высокой зарплате, вынашивают всякие бизнес-проекты.

— Вынашивать-то он вынашивает! — усмехнулся Гийом. — Может, я тоже в глубине души Стрелец?

— У тебя есть бизнес-проекты или ты мечтаешь о высокой зарплате?

— Я не мечтаю о зарплате. Зарплата — для бедняков, которые работают на дядю. Но у меня есть проекты, — ответил он загадочно и посмотрел мне в глаза.

— Вообще-то они везунчики, эти Стрельцы. В казино все время выигрывают. Жизнь им часто подбрасывает счастливый билет. У нас, Рыб… с этим… сложне…

Я не договорила, потому что Гийом, медленно приближавшийся ко мне во время последней фразы, вдруг оказался совсем рядом и… поцеловал меня. Без шуток, это было очень неожиданно. Несколько секунд я боялась пошевелить губами в ответ, соображая, чем мне это грозит. Но, в конце концов, это решало многие проблемы. Можно больше не мучиться мыслью, нравлюсь я ему или нет, и не делить микроскопическую комнату на две части. Об остальных преимуществах надо будет подумать после поцелуя, тем более что он такой приятный…

Утром нас разбудил телефонный звонок.

— Алло, — просипел в трубку Гийом, и я сквозь сон снова подумала, что за один только голос ему можно простить массу недостатков. Он зажал трубку рукой и обратился ко мне на английском: — У них утром освободилась комната с двумя постелями, мы можем переехать. Ты… хочешь?

Я повернулась и посмотрела на него, растрепанного и румяного ото сна:

— А ты?

Он помедлил с ответом.

— Я уже тут освоился.

Я кивнула и с довольной улыбкой зарылась под одеяло.

Час спустя мы вышли на улицу Брюсселя уже в новом качестве — формально встречающихся. В этом новом качестве Гийом даже решился взять мою руку. Он держал ее так осторожно, что между ладонями оставалась щелка. Когда моя рука мне понадобилась, было холодно и неуютно забирать ее из его ладони. Но я не поторопилась вложить ее обратно — как-то неудобно было делать историю из одного поцелуя, пусть и довольно продолжительного.

Этот день, проведенный в поисках Писающего мальчика, принес мне два открытия: да, я ему нравлюсь, и нет, он не собирается за меня платить в кафе. Когда официант приносил счет, Гийом сначала выжидал, потом, видя, что я ничего не предпринимаю, придвигал счет к себе, высчитывал свою долю и передавал его мне. Я низко склоняла голову над листком бумаги, изображая работу внутреннего калькулятора, в действительности же пряча дергающееся левое веко.

Ночью, лежа около спокойно посапывающего Гийома, я смотрела в потолок и чувствовала в желудке признаки начинающейся язвы. Надо было срочно что-то придумать. Если так пойдет дальше, в конце отпуска меня госпитализируют: нарастающее негодование просто сомнет внутренние органы. Ему что, жалко заплатить четыре евро за мой бокал пива или семь — за помидорный салат? Возможно, он сейчас в стесненных обстоятельствах — набрал шесть кредитов, формирует будущую пенсию и выплачивает медицинскую страховку с учетом всех возможных рисков. Возможно также, что у европейских мужчин период ухаживания начинается только после пробного секса, а не до, как у отечественных. А этого элемента в нашей истории пока не было: разморенный выпитым за ужином пивом, он уснул раньше, чем я вышла из душа.

Кому-то покажется странным, что ближайшая перспектива серьезных отношений с Маартеном не отвращала меня от мыслей о сексе с другим мужчиной. Да чего далеко ходить — мне и самой это казалось странным. Всегда, когда Гийом отходил от меня на расстояние больше двадцати метров. Когда он удалялся по направлению к билетной кассе или барной стойке, посмотреть название улицы или расписание поездов, на фоне его спины проступало лицо Маартена с печальной понимающей улыбкой. И я думала, что целомудренно доживу до его приезда. Когда же Гийом возвращался с пинтой пива или билетами, с названием улицы или временем отправления в Гент, постельная сцена с ним снова виделась мне самым логичным развитием отношений. Химия!

У меня было много времени подумать о раздвоении личности следующим утром, пока поезд бодро бежал вдоль полей Фландрии, а Гийом по обыкновению молчал. Я заглянула в себя так глубоко, как могла: угрызений совести не было. Так, вероятно, чувствуют себя мужчины накануне свадьбы: они могут месяцы жить с избранницей сердца и не помышлять об измене, но когда до смены статуса остаются считаные дни, в них просыпается какой-то животный инстинкт урвать свой кусочек свободы, которая в обычные дни была им и даром не нужна. Цивилизация даже узаконила это странное мужское желание в обычае мальчишника. Все, что происходит в эту неделю, мой «мальчишник». Гийом — последний черновик перед тем, как я со всей ответственностью примусь за чистовик отношений с Маартеном.

А поскольку черновик специально придуман для ошибок и их исправления, мои недостатки, как чертики из табакерок, повыскакивали в присутствии Гийома. Они чувствовали, что этот глоток свободы последний, вот-вот я закручу гайки и стану всем довольной пай-девочкой.

Перестану все на свете анализировать.

Откажусь от привычки говорить командным тоном.

Проведу сортировку приоритетов и переставлю работу на дальние позиции.

Научусь готовить.

Стану пунктуальной.

Пока же я — сгусток самых непривлекательных женских качеств в симпатичной упаковке. И самое неприятное — в присутствии Гийома мне за себя почти не стыдно. Ведь я такая плохая, потому что он не на высоте. А значит, можно с чистой совестью командовать, лениться и опаздывать.

Опаздывали мы везде и всегда. Если планировали выехать после завтрака, то непременно получалось в час обеда. Если составляли программу посещения, не выполняли и половины. Если собирались лечь пораньше, все равно засиживались в джаз-клубе до полуночи. Такова уж особенность пары Рыб. И хотя порой я ужасно злилась, что все идет наперекосяк составленному плану, приятно было, что никто не подгоняет меня и не обвиняет в медлительности. Разве отпуск придуман не для того, чтобы прижать плавники и плыть по течению?

Целыми днями мы слонялись по жилым кварталам, подолгу обедали в кафе, если там было уютно, заходили греться в сувенирные лавки, постоянно отклонялись от намеченного маршрута в пользу какой-нибудь живописной улочки. Мы так и не увидели Атомиума, да и Писающего мальчика нашли в предпоследний день. Мы держались за руки и часто останавливались посреди тротуара, чтобы поцеловаться. Это выглядело странно: Гийом вдруг притормаживал, разворачивался на девяносто градусов, притягивал меня к себе и прижимал свои губы к моим. Мне, признаться, не помешали бы какие-то вступительные слова или предупредительные жесты. Но я послушно прикрывала глаза и отвечала на поцелуй, чтобы не отвратить его хотя бы от этого проявления эмоций.

Потому что порой мне всерьез казалось, что Гийом аутист. Вроде бы его действия говорили о том, что мое общество ему приятно, но вслух он в этом не признавался. Для меня, человека слова, это было невыносимо. В моем универсуме события, мысли, чувства становятся реальными только в момент произнесения; на территории невербальных знаков, сигналов тела, красноречивых взглядов и прочей интуитивной хиромантии я чувствую себя слепым котенком. Мне необходимо было проговаривать все, что происходит между нами, понять, что такое для него эти каникулярные отношения, и самой найти им подходящий маркер. Все это было странно, незапланированно, и Гийом даже не пытался помочь мне разобраться в себе.

С трудом удавалось вытягивать из него информацию о каких бы то ни было чувствах. Все, что удалось узнать, используя ассортимент можжевеловых ликеров в комбинации с крепленым пивом, — это то, что он некрасиво расстался с бывшей девушкой. Она была испанка. Узнав об этом, я вздохнула с облегчением: конкурировать с испанкой, да еще совсем недавно разбившей его сердце, в вопросах любви и страсти практически безнадежно. Хорошо, что у меня на Гийома нет серьезных видов. С бывшей девушкой они сошлись во время стажировки в Голландии. Через год она уехала продолжать стажироваться в Швейцарию, через полгода нашла там работу, а еще через пару месяцев — и нового кавалера.

— Любовь на расстоянии — это сложно, — грустно резюмировал Гийом.

— Да уж, — не могла не согласиться я.

Все-таки я правильно сделала, что приехала. Пора уже исключить фактор расстояния из формулы наших с Маартеном отношений.

День святого Патрика застал нас на пути в Антверпен. В поезде я сидела как на иголках, томимая сладким предвкушением знакомства с будущим местом жительства. Ведь Маартен живет именно в Антверпене. Я вышла из здания вокзала с заготовленной улыбкой умиления, готовая принять и полюбить этот город, каким бы он ни оказался… И наверно, не было в календаре дня, который рассказал бы об Антверпене больше. Бары грозили перелиться пивом через край и растечься пенным содержимым по брусчатым улочкам. Я мотала головой из стороны в сторону в глупой надежде заметить знакомый силуэт, хотя Маартен, я знала, был сейчас за несколько десятков километров отсюда. Возможно, мне встретится его мать или сестра — я никогда не видела даже их фотографий, но при этом была уверена, что узнаю их в толпе, статных блондинок с высокими скулами и характерным изломом бровей. Маартен как-то проронил, что окна его квартиры выходят на церковь, где похоронен Рубенс. Мне непременно хотелось ее найти. Но в нашем путеводителе про эту церковь не упоминалось, да и вообще Антверпену там было отведено мало места.

Гийом знал, что Рубенс — это художник, улица его имени есть недалеко от его дома в Париже, но словосочетание «рубенсовские формы» не сообщало ему решительно ничего. Так же как имена Ван Дейка, Ван Эйка и пары «малых голландцев», припомненных по случаю. Стало ясно, что искусство не самая увлекательная для него материя. Перспектива тратить время на поиски безымянной церкви, где покоятся останки какого-то много лет назад почившего художника, живописавшего толстых теток, казалась ему, мягко говоря, малопривлекательной. Мне, закончившей художественную школу, было сложно с этим смириться. Еще сложнее, чем с его молчаливостью, которую до сих пор можно было принимать за интеллектуальность мизантропического толка.

Но если уж начистоту, весна медлила с приходом в Антверпен, и с каждым часом горячего — или горячительного — хотелось сильнее, чем утоления культурного голода. Поиски могилы Рубенса кончились, когда наши шатания прервала компания датских пенсионеров в гигантских зеленых шляпах, отличающих тех, кто празднует День святого Патрика, от тех, для кого 17 марта просто еще один весенний день. От пенсионеров воодушевляюще пахло алкоголем, а на лицах было написано желание продолжить банкет. Сев им на хвост, мы вышли на Гроенплаац, которая, в отличие от главных площадей других городов, окружена не унылыми муниципальными учреждениями, а пивными. Паб «Келтик Айрлэнд», сотрясавшийся от хардкоровых басов, засасывал в себя народ, как ураганная воронка. Он легко затянул и нас — Рыбы вообще склонны поддаваться чужому влиянию, особенно дурному.

Пока Гийом сосредоточенно изучал меню — несколько страниц, густо исписанных названиями пива, — я грустно грызла фисташки, не в силах пережить, что он равнодушен к живописи. И к истории. И к кинематографу. Да что там, к культуре вообще! С отрешенным выражением лица я кидала имена, словно в черную дыру:

— Де Лакруа?

— Нет.

— София Коппола?

— Неа.

— Роман Гари?

Отрицательное мотание головой.

— Ремарк?

— М-м-м… что-то знакомое…

— Ну конечно, — оживилась я. — Эрих Мария Ремарк, знаменитейший немецкий писатель!

— Угу. А что он написал знаменитого?

— Ну как же! «На западном фронте без перемен», «Три товарища» — лучший роман о мужской дружбе!

На лице Гийома застыло выражение мучительного вспоминания.

— Не помню. И вообще сомнительно, что человек с именем Мария может что-то знать о мужской дружбе, — наконец изрек он.

Я поникла головой. Нет, это будет коротким курортным романом — и ничем больше! Возможно, и до романа-то «это» не дорастет, а останется в архиве воспоминаний под грифом «странный молчаливый парень, который привез бокалы».

В этот момент над нами выросли три красотки в сетчатых чулках и латексном белье — анимационная команда не давала гостям заскучать. Гийом начал было впадать в забытье от энергичных движений подтянутыми ягодицами гоу-гоу-гёрл перед самым носом, но крепкие голландские ребята обступали нас все плотнее, вытесняя все живое вон мощными татуированными плечами. Пришлось залпом выпить пинту и тихонько ретироваться — маскулинное возбуждение вокруг нарастало слишком стремительно.

Мы расплатились, каждый за себя, и поспешили на станцию — если сесть на поезд в 22.15, то можно успеть на второе отделение концерта в нашем любимом джаз-клубе недалеко от Гран-Плас. В любви к джазу мы были солидарны.

При упоминании о Бельгии, этой падчерице Франции, на обветренных лицах профессиональных путешественников появляется выражение тоски — зеленой, как коктейль «Грин-Гиннесс», смешанный из темного пива и ядреного мятного ликера. Заказать недельный тур в эту страну человек может лишь в двух случаях (не считая весьма специфического моего): если он пишет диссертацию по брабантской готике или если он попался на нейролингвистические уловки менеджера турагентства. Тоску, одолевающую неискушенного туриста на третий день пребывания в Бельгии, как водится, заливают алкоголем. А поскольку в непримечательном бельгийском пабе запросто можно обнаружить более сотни сортов пива и для каждого — специальный стакан с собственным названием, Бельгия — лучшая страна для оправданного алкоголизма. — Что, если нам смотаться на денек в Голландию? — предложил Гийом как-то утром, когда мы, пролистав «Лё Пти Фюте», две трети адресов которого заметно устарели, грустно посмотрели друг на друга.

— А можно так вот запросто — на денек? — удивилась я его не скованному границами и визами воображению.

Он сдвинул брови:

— Ну да, какие могут быть сложности? Сели в поезд — и через два часа в Амстердаме.

Вот оно, первое раскрепощенное поколение, выросшее в Евросоюзе. Когда отечественная дипломатия добьется таких успехов?..

— Давай, конечно! — Я подпрыгнула на кровати от возбуждения. Во-первых, я никогда не бывала в Голландии, а во-вторых, это на несколько километров приблизит меня к Маартену.

Мы покидали в рюкзак кошельки и солнечные очки и через два с половиной часа высадились в городе, где люди живут в лодках, где в окнах нет штор и велосипедов в разы больше, чем машин. Проигнорировав музеи мадам Тюссо, Ван Гога, Рембрандта, секса и даже марихуаны, мы слонялись по улицам, которые то сужались, провоцируя образование человеческих тромбов, то расширялись до проспектов, заполненных счастливыми велосипедистами. К обеду мы обросли пакетами с сувенирами — ароматическими палочками, экзотическими курительными приспособлениями, галлюциногенными жвачками и мелкими предметами гардероба растаманской расцветки. Этого хватило бы на несколько месяцев жизни в параллельной реальности. И уж поскольку мы были здесь, то не грех было на часок-другой заглянуть в эту самую параллельную реальность, к которой мы так основательно подготовились.

Сгущались сумерки, и мы спустились в подвальчик, мало чем отличающийся от обычной брюссельской пивной, — кофе-шоп. Разве только столики были низкими, будто журнальными, вместо стульев — кресла-шезлонги, да меню выглядели замусоленными до неприличия. Из-за пятен половина букв расплылась, а те, что остались, не вносили ясности: штудии родственного голландскому фламандского никак мне не помогали. Я передоверила выбор Гийому, ведь он целый год учился в Голландии по программе «Эрасмус». Увидев, с каким выражением трогательного узнавания он читал меню, можно было не сомневаться: в тот год аудитории он посещал нечасто.

Мы раскурили на двоих какую-то длинную коричневую сигарету, не возымевшую обещанного мозгодробительного действия, и, чтобы завершить программу моральной деградации, отправились в квартал красных фонарей.

В обители греха Гийом вел себя странно: держался от меня на расстоянии, терялся в толпе, прятал лицо, если ему подмигивали девушки в витринах. Когда я спросила, что не так, он доверительно шепнул, что за нами кто-то следит. Я рассмеялась, но на его лице не было ни тени веселья: глаза испуганно бегали по головам прохожих, брови ходили ходуном, а рот неприятно выгибался, как бывает в приступе сильных эмоций. Нам пришлось спешно покинуть квартал, несмотря на пантомимические уговоры негритянки за стеклом, приглашавшей нас зайти вдвоем.

С трудом удалось убедить Гийома подняться в вагон поезда, отбывающего в Брюссель: он был уверен, что поезд начинен взрывчаткой. Однако, едва коснувшись сиденья, моментально забыл о том, что наша жизнь висит на волоске, и заснул мертвецким сном как-то совершенно без предупреждения. Трудность была в том, что билеты были у него, но где именно — я не представляла. Деликатные попытки разбудить Гийома результата не дали, и я с широченной улыбкой, предназначенной суровой даме-контролеру, принялась ощупывать его карманы. Сначала робко, потом настойчиво, а когда дама взялась за рацию, чтобы вызвать подкрепление, и вовсе бесцеремонно. Я ворочала его обмякшее тело, расстегивала все попадавшиеся на пути молнии и пуговицы, залезала холодными ладонями под рубашку и за пазуху. Съел он их, что ли? Между тем в вагон пришли еще двое дюжих молодцев в синей форме, и мне стало совсем не по себе. Гийом полулежал у меня на коленях, потому что единственное оставшееся непроверенным место на его теле были задние карманы джинсов. Я не понимала, о чем говорили трое контролеров, но по интонациям чувствовала, что их терпение подходит к концу.

— Вот они, вот они, — радостно воскликнула я, нащупав сложенные бумажки в заднем кармане.

Едва я потянула за них, Гийом вдруг проснулся. Да не просто проснулся, а больно схватил меня за руку и стал повторять:

— Брось нож, брось нож, брось нож! Полиция!

— Из Амстердама едут, — усмехнулся самый высокий контролер. — Что за траву ты курил, парень?

Гийом озирался по сторонам пустыми глазами и стальной хваткой сжимал мое запястье.

— Отпусти, — принялась я выдергивать руку. — Я просто искала билеты!

— Мадемуазель, может, нам и правда стоит вызвать полицию? — спросил второй контролер.

— Нет, спасибо, я справлюсь.

Гийом наконец отпустил мою руку и обмяк в кресле. Контролеры ушли. Я, насупившись, уставилась в темное окно.

— Прости. Мне сквозь сон показалось, что меня собираются обворовать.

— Да что с тобой не так?! — взорвалась я. — То за нами следят, то поезд взрывают, то тебя обворовывают. Откуда такая мнительность?! Может, ты еще думаешь, что меня подослало КГБ?

Наши соседи по вагону тихонько вышли.

— Ну, так далеко, положим, моя мысль не простиралась, но…

— Но?

— Честно говоря, первые дни я был настороже — боялся, что ты можешь меня ограбить ночью или, того хуже, убить.

Я стала хватать ртом воздух от переполнявшего меня возмущения. Он подозревал меня в готовности совершить все смертные грехи, но при этом не брезговал долгими поцелуями перед отходом ко сну! Может быть, все авансы, которые он мне раздавал все эти дни, были всего лишь попыткой заручиться моей симпатией и тем самым нейтрализовать мои коварные замыслы?

— Ты… Ты… Ты больной, вот что! Надо было тебя и убить, и ограбить.

Он рассмеялся и обнял меня за плечи:

— Но мысль, что ты агент КГБ, меня очень возбуждает.

В номере отеля, где мы оказались через час, эта мысль его по-прежнему возбуждала. И еще как! Очевидно, он лелеял фантазию по мотивам фильма «Никита»[6] все то время пути, что не спал, потому что, едва переступив порог комнаты, принялся страстно целовать меня в шею и срывать с меня одежду в поисках спрятанного на теле табельного оружия. Я увлеченно включилась в ролевую игру, предвкушая бессонную ночь, полную плотских восторгов… В тот самый момент, когда прелюдия должна была перейти в честный половой акт, ритм ласк вдруг подозрительно замедлился. И тональность многообещающих постанываний стала угасать… достигла нижнего регистра звуков… и перешла в храп. Совершенно ничего не обещающий храп. Тяжелое французское тело лежало на мне и храпело. Можно было придумать как минимум четыре объяснения, как я, молодая и красивая, оказалась в такой ситуации: тяжелый день, долгая дорога, хронический отпускной недосып, сочетание легких наркотиков с легким алкоголем… Но думалось почему-то только о том, что предыдущие сексуальные партнеры щадили мою самооценку. Кряхтя, я сбросила спящее тело на его половину кровати. Похоже, за этот отпуск я заработаю не только язву, но и массу комплексов. И единственным утешением моему уничтоженному эго будет мелкая месть: я расскажу всем подругам, что любовные возможности французов в классической литературе сильно преувеличены. Придумывая едкие характеристики для их слабого либидо, я заснула ближе к рассвету.

С утра Гийом всегда был настроен на основательное знакомство с Бельгией. К обеду его энтузиазм немного утихал, а после обеда он едва заставлял себя передвигаться. Поэтому подъем был бесчеловечно назначен на шесть утра — поезд на Турне отбывал без пятнадцати восемь. Расчет был таким, что мы успеем осмотреть хотя бы кафедральный собор до того, как Гийома накроет волна послеобеденной лени. А уж в музей гобеленов я, так и быть, пойду одна.

Но мы не сели на первый поезд. Не сели и на второй. Мы были заняты. И пусть шесть утра не самое подходящее время для постельных сцен, медлить дольше было нельзя: практика показала, что к вечеру мы слишком устаем, и если не перенести секс на утренние часы, то велика вероятность обходиться поцелуями до отъезда. И что еще страшнее, оставшиеся десятилетия я рискую прожить с подозрением, что мужчины спят со мной только потому, что я интересный собеседник.

Мы уписывали устриц во фритерии брюссельского пригорода Андерлект, когда мой телефон заерзал на столе от входящего вызова. Я едва успела зажать его в руке: экран взрывался сердечками и фейерверками, а внизу пульсировало «Маартен Уэнс».

— Привет, дорогая! Я вернулся!

— Привет, — радостно воскликнула я.

— Прости, что так глупо получилось с этой командировкой, я постараюсь загладить вину.

— Ничего, мне было чем заняться. — Я подмигнула Гийому, который выжидающе смотрел на меня.

— Где ты сейчас? Может, я подъеду?

— Э-э-э… я ем устриц. То есть уже почти доела. То есть уже почти сплю. Давай все-таки завтра.

— Ну-у, если хочешь, давай завтра. Но я бы с удовольствием приехал и на ночь глядя. — Тон его голоса многообещающе потеплел.

— Не сомневаюсь. Но у меня уже ночь. Давай все-таки завтра. Только у меня в пять вечера самолет.

— О’кей. Приеду в Брюссель рано утром.

— Давай в одиннадцать на Гран-Плас? — предложила я, подсчитав, что мне понадобится примерно час, чтобы привести себя в порядок после отъезда Гийома — сделать компресс из спитого чая на заплаканные глаза, помыть и уложить волосы, выбрать наряд, накраситься, привнеся в легкий утренний макияж драматические оттенки соблазнения.

— Отлично, до встречи, — отрапортовал Маартен. — И… я очень рад, что мы увидимся.

Я положила телефон на клетчатую скатерть, медля поднимать глаза. Пальцы мелкими движениями пристраивали пластиковый корпус между двумя красными клетками на скатерти. Щеки горели, на висках от возбуждения бились венки. Я чувствовала, как вопросительный взгляд скользит по моим волосам. Я посмотрела на Гийома с выражением фальшивого энтузиазма:

— Это один мой приятель, помнишь, с которым я хотела повидаться в Бельгии. Он приедет завтра днем, представляешь, как удачно! Так я не буду слишком сильно тосковать из-за твоего отъезда.

— Да, я вижу, ты не будешь слишком сильно тосковать.

Я улыбнулась и торопливо накрыла его ладонь своей. И хотя в этом жесте было больше притворства, чем искреннего сожаления, мысль о том, что завтра он уедет и на этом все закончится, впервые пришла мне в голову. До сих пор я думала только о том, что остается все меньше дней до встречи с Маартеном.

В тот вечер Гийом был молчаливее обычного. Никаких романтических обещаний, которыми обычно обмениваются напоследок герои курортного романа. Мы вернулись в Брюссель на автобусе, прошлись немного по влажным от дождя улицам для пущей меланхолии, поднялись в нашу комнатушку. Гийом принялся собирать вещи, и с каждой уложенной рубашкой ком в моем горле становился все острее и горче. Ничего, так всегда бывает, надо просто пережить слезовыжимательный момент расставания, понятно ведь, что у нас нет и не может быть никакого будущего: он не знает, кто такой Ремарк…

— Можешь сделать мне одолжение? — спросил он вдруг.

Я с готовностью кивнула.

— Я так и не успел подписать открытки друзьям и знакомым. Сделаю это сейчас. Бросишь их завтра в почтовый ящик?

— Конечно!

Он высыпал на кровать два десятка почтовых карточек с классическими видами Брюсселя. Мы покупали их вместе в сувенирном ларьке, куда зашли однажды погреться. Вот заснеженная Гран-Плас, ощерившаяся фасадами пламенной готики. Вот сверкающие на солнце шары Атомиума, который мы так и не увидели. Вот Писающий мальчик, снятый в три четверти и снизу — самый популярный ракурс. Я тогда еще подумала, как это глупо — и как это мило — рассылать безвкусные открытки типа «Привет из Брюсселя» по двадцати адресам. Они сделаны из другого теста, эти европейцы.

Гийом сосредоточенно подписывал карточки, одну за другой. Я незаметно заглядывала через плечо, надеясь распознать сочетание букв, похожее на Daria, желательно в сочетании со словами amour или хотя бы belle[7]. Ничего подобного. «Папа, мама, у меня все о’кей, привет из Брюсселя». Дата и подпись. Сухарь!

Завтра он уедет, и все закончится. Больше мы не сорвемся в Амстердам от нечего делать. Больше не побежим через полстраны в бар на выступление джаз-квинтета. Больше не будет спазмов под ложечкой при виде ресторанного счета. «Не влюблена ли я?» — спрашивала я сама себя, заглядывая в тайники девичьей души. «Нет», — находила неизменный ответ.

Утром я проводила его до выхода из отеля. Мы поцеловались на прощание, пообещали друг другу держать связь. Я посмотрела, как он пересекает площадь, увлекая за собой маленький черный чемоданчик, будто собаку на поводке, и уныло побрела в отель. Хорошо, что я предусмотрительно оставила себе пару часов на то, чтобы дать слабинку. Слабинка могла и затянуться. Увидев мое выражение лица, хозяин отеля — он же ресепшионист, он же официант за завтраком — спросил, не подать ли чего-нибудь покрепче к утреннему кофе. Я покачала головой, а он отечески похлопал меня по плечу. Держу пари, в тот момент он сам себя расхваливал за то, что не поселил нас в номер с раздельными кроватями.

Первое, что я заметила, — твидовый пиджак в мелкую коричневую клеточку с кожаными нашивками на локтях. Второе — наметившийся второй подбородок. Но в остальном нельзя было отрицать, что мужчина, пересекающий Гранд-плас решительными шагами, — Маартен Уэнс, которого мое воображение законсервировало загорелым и подтянутым, в узких плавках, в его идеальные двадцать шесть. Я даже не успела разнервничаться или задаться вопросом, в какое место его правильней поцеловать — в губы или все-таки в щеку, — он сгреб меня в охапку и закружил. Замелькали перед глазами стрельчатые фасады домов гильдий, торговцы горячими вафлями, японские туристы, наводившие на нас дула-объективы, дети в разноцветных дождевиках…

— Привет! — выдохнул он, поставив меня.

— Привет! — ответила я, не в силах совладать с расплывающейся по лицу улыбкой.

Все-таки он потрясающе красивый мужчина. И он непритворно рад меня видеть.

— В моих мечтах ты должна бы броситься мне на шею и страстно поцеловать, мы же все-таки пять лет не виделись, — упрекнул он.

«Мы же все-таки пять лет не виделись, откуда я знаю, хочешь ли ты меня еще целовать?» — пронеслось у меня в голове, но вслух я сказала:

— Северная сдержанность.

— Я думал, ты будешь в декольте и юбке, — заметил он, оглядев меня с головы до ног.

— Ты разочарован?

— Немножко.

Как я могла, идиотка, одеваясь, думать о такой прозе жизни, как предстоящий пятичасовой перелет с пересадками! Куда, словно по волшебству, испарился страх выглядеть рядом с ним замарашкой? Почему я не надела десятисантиметровые каблуки, вытягивающие ноги в стрелу, — я, которая ради этой встречи вытерпела выстригание кошачьей мордочки в области бикини!

Вопросы-вопросы…

Мы шли неизвестно куда, болтая ни о чем, поминутно останавливаясь, чтобы поцеловаться. Мне хотелось узнать все-все, чем были наполнены эти пять лет, до единой детали. Неудачные романы? Судьбоносные сделки? Грустные одинокие путешествия? Я подбрасывала вопросы, как кочегар — поленья в топку, но огонь его красноречия все не разгорался. Его жизнь за эти пять лет исчерпывалась формулой: «Как всегда, горы работы и критически мало хорошего секса — ты же меня знаешь». Плюс голливудская улыбка.

Я бы не смогла так же емко описать свою жизнь в одной фразе. «Горы работы, несколько увлечений, но в основном мечты о тебе»? Или: «Университет, редакция, курсы итальянского, поездки по Европе — и медитация над твоей фотографией»? Или: «Я пять лет мечтала о совместной жизни с тобой, а теперь вот не уверена, потому что неделю назад встретила одного хорошего парня»? Неет, если бы он спросил меня, что я делала эти пять лет, я бы не ограничилась конспективным планом. Я бы пространно, как Гомер, рассказала, как поступила в лучший университет страны и как училась за двоих, боясь, что недостойна заветного места на бюджетном отделении. И про то, как неожиданно и некрасиво развелись родители. Про то, как устроилась на работу в русско-итальянскую газету с зачаточным итальянским и за несколько месяцев дослужилась до передовиц. Про то, как начала рисовать иллюстрации. Про то, как встретила большую любовь. Про то, как выросла из нее. У меня было много историй для будущего спутника жизни, но они никак не могли быть ответом на дежурный вопрос «Как поживаешь?».

Мы присели в баре, сделали заказ, с трудом прервав череду поцелуев. Целовался он восхитительно, но это было совсем не то, что мне сейчас нужно. Отведенные часы стремительно таяли, и мне важно было понять, с чем я уеду. И с каждой минутой все сильнее казалось, что единственным трофеем этой встречи будут исколотые его двухдневной щетиной губы.

— В каком отеле ты остановилась? — спросил он охрипшим от возбуждения голосом.

— Около Северного вокзала, — ответила я, подставляя шею под его поцелуи. — Но… я уже съехала.

— Как? Почему? — замер он.

— Комнату надо было освободить до двенадцати.

— Ах да, конечно. — Он снова заскользил губами по моему лицу, касаясь висков, бровей, ресниц, кончика носа. — Хорошо, что тут вокруг полно других гостиниц.

Я отстранилась:

— Маартен, я не пойду в гостиницу. Я не за тем хотела с тобой увидеться.

Он заглянул мне в глаза, как будто рассчитывал понять, шучу я или нет, и кивнул:

— Да-да, понимаю. Просто… извини, немножко перестал себя контролировать.

Я молчала. Какая глупая ситуация! Вот она, женская логика в действии, думает он сейчас. Заставила меня тащиться сюда из другого города, чтобы… Чтобы что? Я сама не могла себе ответить на этот вопрос. Мне нужно было, чтобы он сказал. Рассказал. Объяснил. Пообещал.

А пары часов для этого, конечно, было мало.

Мы расстались на полчаса раньше, чем могли бы. И на пять лет позже, чем надо было бы.

Самолет выруливал по влажной от недавнего дождя взлетной полосе. Обмякшее тело обнимала дрема, и в голове, почуяв ослабление контроля, носились, сталкиваясь и перескакивая друг через друга, обрывки воспоминаний. Вот Гийом вытирает мне усы из розовой пивной пены… Вот мы примеряем майки с провокационными надписями в антверпенском магазинчике… Вот Гийом спросонья отвечает кому-то по телефону… Вот Маартен обнимает меня посреди Гран-Плас… Вот мы страстно целуемся в нише кофейни, не обращая внимания на пялящихся официантов… С Гийомом? Или с Маартеном?

— Уважаемые пассажиры, обратите, пожалуйста, внимание на демонстрацию спасательного снаряжения, — протрубил над головой металлизированный голос.

Мыслеобразы разбежались по своим углам. В голове сразу прояснилось. Все-таки хорошо, что у меня не сложились «настоящие отношения» с иностранцем. Это, должно быть, нервно и накладно. Пришлось бы разориться на билетах и потерять полжизни в ожидании виз. Помня, сколько стресса доставила организация этих бельгийских каникул, повторять опыт совсем не хотелось. История с Маартеном научила меня очевидной вещи: курортные романы не должны длиться дольше отпуска. Самое время применить эту свежеобретенную мудрость к истории с Гийомом. В Москве меня ждут любимая работа, друзья, семья и пара интересных знакомых противоположного пола — в общем, все, чтобы чувствовать себя счастливой.

«Здравствуй, моя любовь! Как дела? Здорово, что мы встретились, пусть и так ненадолго. Спасибо тебе за этот лучик радости в моей скучной жизни. Надеюсь, ты долетела без проблем. Много поцелуев».

Все начиналось непритязательно, но вот три месяца спустя я сижу на экспресс-курсах по французскому, чтобы через две недели ехать знакомиться с его родителями. Потому что Гийом упрям как осел и отказывается замечать очевидные вещи. На фразу «We’re made of different pastry» («Мы сделаны из разного теста») он отвечает: «Ты даже не знаешь, из чего состоит тесто. У тебя дома нет скалки». Когда я набираюсь сил сказать ему, что все кончено, он сначала долго молчит, а потом начинает всхлипывать в трубку. Это выше моих сил. Это уже четыре раза оказалось выше моих сил.

Во всем виноват языковой барьер, уверяю я себя. Не исключено, что, освоив французский, я открою в Гийоме тонкого интеллектуала с редким чувством юмора. Или, на худой конец, смогу объяснить ему, почему нам не стоит быть вместе. Проблема коммуникации вполне объяснима, если учесть, что мы общаемся на уродливом глобише.

За окнами здания на Моховой стоит теплый июльский вечер, напоенный ароматами клумб Александровского сада и звонким девичьим смехом. Я бездарно прожигаю его, рассматривая распечатку песенных текстов, в которых понимаю только знаки препинания. В группе со мной еще шесть человек, которые так же, как и я, впервые увидели французский текст в довольно зрелом возрасте. За последние пять дней мы все смирились с тем, что выглядим идиотами, поэтому без стеснения распеваем песни Джо Дассена, стараясь попадать хотя бы в гласные. «О-о-о… а-э-и-э-ээ! О-о-о… а-э-и-э-ээ!» — так выглядит припев знаменитых «Елисейских Полей» в нашем исполнении.

Ну, рьян-дурьян, как поет Пиаф, то есть нашему дураку все нипочем. Восемнадцать наспех проглоченных уроков — и я готова отстаивать честь далекой северной страны перед буржуа из Прованса. Я могу, держа за спиной учебник, объясниться с полисменом, который поймал меня на превышении скорости, могу рассказать доктору, что у меня ларингит, и даже провести небольшую экскурсию по центру Парижа. Я очень горда собой. Жаль — нет, действительно жаль! — что я не вожу машину, не страдаю ларингитом и весь отпуск проведу в Экс-ан-Провансе, где чета Мийе проживает повышенную военную пенсию в двухэтажном особнячке.

Мийе-старший, спасатель в отставке, встретил нас на выходе из аэропорта Ниццы… и бегло заговорил со мной о чем-то. Из того, что я не поняла ни единого слова, могу заключить, что его спич не касался дорожных штрафов, заболеваний горла и топографии французской столицы. Странно, но и мама Мийе, дожидавшаяся нас в машине, не хотела обсуждать эти животрепещущие темы. Я с ужасом думала о светской беседе, которую придется поддерживать за обедом — долгим, как обещали сумки овощей и мяса, закупленных на придорожном рынке.

Моя матушка, глубоко изучившая этнокультурный вопрос перед поездкой, поручила мне ответственную миссию — узнать, правда ли французы едят цветы кабачка. Что лягушки по вкусу вылитая курятина, уже общеизвестно. Народ требует новых гастрономических мифов. Поэтому для чистоты эксперимента я обещала себе есть все, что предложат. Но куриные сердечки в говяжьих потрошках, которые папа Мийе приготовил в качестве основного блюда приветственной трапезы, — это слишком. Я бормотала что-то про вегетарианство, надеясь, что это слово звучит одинаково на всех языках. Увы, в лексикон этой семьи оно явно не входило.

Обед длился три часа. Не по случаю моего приезда — это среднестатистический обед. К каждому блюду из гаража извлекалась новая бутылочка чего-нибудь: то шампанского, то ягодной наливки, то лимонной настойки, то сухого винца, то сладкого ликера. И с каждой новой бутылочкой поток моего сбивчивого красноречия становился мощнее. С лиц родителей не сходило напряженное выражение: они коллегиально старались связать мои шепелявые существительные и инфинитивы в синтаксическую конструкцию. Закончилась трапеза тремя шариками сливочного мороженого, щедро политыми «водой жизни» — крепким эльзасским самогоном («Его гнал мой покойный отец, дедушка Гийома. Осталось всего две бутылки», — приговаривала матушка Мийе), и вдохновенной речью в защиту российской нефтегазовой политики на Украине. Моей речью.

На второй день стало понятно, что программу визитов придется сильно сократить, ведь, если в сутках всего двадцать четыре часа и каждый прием пищи растягивается на три часа, на знакомство с Южной Францией остается всего немного. Но один город мы просто обязаны посетить, несмотря на то что родители — душевнейшие люди и запас местного алкоголя у них в гараже практически неиссякаем. Так что утром третьего дня мы запаслись питьевой водой и бензином и отправились в Сен-Тропе — город, где в некотором смысле начались наши отношения. Со светом в Сен-Тропе творятся странные вещи. Он не разлит по окружающим предметам, как во всех других географических точках, а густ и сконцентрирован — его практически можно пощупать. Оранжевой насыпью он лежит в начале переулка, теплой буханкой таится в углу внутреннего дворика, золотой струйкой стекает с крыш в разломы узких улиц. Неслучайно здесь любят снимать кино о красивой жизни. Съемочные группы могут экономить и на осветителе, и на гримере — в этом свете все недостатки кожи и фигуры становятся достоинствами. На Пляс-де-Лис мужчины — действительно, все как один в ослепительно-белых льняных костюмах — играют в петанк. Тяжелые металлические шары глухо бьются друг о друга и, взрывая песок, отбрасывают «соперников» на периферию игрового поля. А костюмы игроков между тем остаются ослепительно-белыми, как в рекламе «Тайда». На таких оптических обманах выстроен миф о Сен-Тропе, где у людей не бывает плохих дней, заусенцев, прыщей, морщин и пятен — ни на рубашке, ни на репутации.

Наш малогабаритный «ситроен» пристраивается между холеным «ламборгини» и белоснежной «маздой»; его фары, колеса, крылья и даже ручки дверей сразу приобретают какой-то извиняющийся вид. В Сен-Тропе никто не задается вопросом, откуда у людей деньги. Они просто есть: они рассыпаны по земле, они висят в воздухе, они — данность. На палубах яхт, выстроившихся вдоль причала, полуденный зной разбавляют ледяным шампанским. Хозяев не видно, но догадаться об их статусе можно по униформе и осанке стюарда, который оберегает вход в роскошный кампус со стороны набережной. Конечно, опасность проникновения надуманна: простые смертные снуют вдоль причала, завистливо лязгая затворами фотоаппаратов. Несколько сантиметров воды между пирсом и бортом — это демаркационная линия между теми, кто прикован к суше, и теми, кто перешел на другую ступень эволюции: обзавелся яхтой. Мы пока еще по ту ее сторону, где не качает, но Гийом утверждает, что это ненадолго.

Вместо голубей в этом городе — павлины, которые развелись здесь в пятидесятых годах прошлого века, когда в деревеньке Сен-Тропе стали приобретать дома экзальтированные американские миллионеры. Одичавшие птицы бродят в парке, окружающем Цитадель, в поисках зернышек и насекомых. Павлины абсолютно непритязательны в еде и из любопытства едят все, что видят, — как и мне надлежало бы вести себя в Провансе. Мы извели на них половину запаса сэндвичей: если поторговаться, за большой кусок они распускают хвосты.

По возвращении меня переполняли впечатления, но поделиться ими было не только нечем (словарный запас до впечатлений не дотягивал), но и не с кем. Восторгов бы не разделили. Жители Южной Франции не любят Сен-Тропе — за павлинов, за «ламборгини», но главным образом за то, что он задает непосильные цены на недвижимость всему региону. Поэтому я ела салат из горошка с морковкой и придумывала предлог, чтобы сбежать из-за стола. Похоже, в этих краях приему пищи придавали совсем иное значение, чем у меня на родине.

Старший Мийе — личность неординарная. Крепкий, коренастый, похожий на мавра, он производит настораживающее первое впечатление. Он очень быстро говорит, по-солдатски шутит и громко смеется. Где бы он ни появлялся, его тут же окружает толпа подростков: сидя на заслуженной пенсии, Мийе-старший ведет секцию юных спасателей. Его стараниями Гийом сдал на сертификат подводного плавания PADI, прошел курс по прыжкам с парашютом, научился ставить палатку за двадцать секунд и готовить деликатесный ужин из консервов. К тому же папа моего французского друга — натура увлекающаяся: в то лето его живым умом владела идея покупки надувного дома, который в спущенном состоянии помещается в карман походного рюкзака, а расправленный воздушным потоком превращается в трехкомнатное (!) строение с крыльцом, встроенной кроватью и наличниками.

Хобби Мийе-старшего — пешие прогулки. До Испании. Если в пути его застигает дождь, он садится на поезд, едет домой, чтобы переждать ненастье, а потом возвращается в пункт Икс с новыми силами и запасами провианта. Так, швом «назад иголкой», он уже пару раз добирался до Страны Басков.

О чем же мы, два заядлых путешественника и любителя пеших прогулок, могли говорить, как не о погоде? О-о, эту тему мы проходили! Сейчас-то я поражу его чистым французским прононсом, за который меня так хвалили на курсах.

— Кель бо там, — говорит он, имея в виду, что стоит хорошая погода.

— Уии, мэ трэ ша, — бойко отвечаю я: да, мол, только очень жарко, — и мысленно хвалю себя за то, что в кои-то веки не перепутала французское «мэ» и итальянское «ма».

— Трэ ша? — округляет глаза Мийе-старший. — Кель ша?

— Ну, ша-а, — повторяю я, обмахиваясь для наглядности.

— Сэтт ша? — показывает он на спящую белую кошку.

— Но! — в отчаянии мотаю я головой. — Ша-а-а! — оттягиваю ворот майки и высовываю язык.

— А тю аллержи о ша?! — На его лице появляется беспокойство.

— О господи, да нет же! Ша, хот, жарко!

— Ей жарко, — переводит вовремя появившийся Гийом.

— Да, именно, — подпрыгиваю, видя на лице папы Мийе просветление. — Я же и говорю, трэ ша!

— Шо! Трэ шо-о-о! А ты ему талдычишь «очень-очень кошка».

Ах, эта московская привычка акать и вообще невнимательно относиться к окончаниям! Все последующие утра теперь начинались с лукавых расспросов, не донимали ли меня ночью кошки.

Хотя мы молча друг другу симпатизировали, с Мийепапой взаимопонимания добиться было нелегко. Он родом из Лангедока, а там говорят со скоростью строчащего пулемета, умалчивая о существовании половины согласных в слове. Зато я прекрасно понимала его богатую жестикуляцию. Однажды утром он, столкнувшись со мной на кухне, сделал щиплющий жест в воздухе и сказал что-то про морковку.

— Нет, спасибо, — ответила я, — мы недавно позавтракали.

Он замотал головой, пряча улыбку.

— Тэ швё, — щипал он себя за коротко стриженный ежик, — сон комм ля карот.

Иными словами, волосы у меня цвета моркови. Какое после этого взаимопонимание… Хна с кефиром? Больше никогда!

Без особых на то оснований я всегда была уверена, что выйду замуж за богатого человека. Поэтому, когда я отперла ключом, только что полученным у домоправительницы мадам Лопез, дверь квартиры Гийома, я сразу поняла, что отношения наши ненадолго. Точнее, что они уже затянулись.

Проход загораживала хлипкая этажерка, нагруженная банками с крупой и коробками с порошковым картофельным пюре. Сразу налево была кухня… площадью два квадратных метра, из них полтора занимали стиральная машина, раковина и покосившиеся фанерные стеллажи с провиантом на случай войны — макаронами, мукой, консервами. На полу — горка мусорных пакетов и батарея пустых бутылок. Здесь не попеть песен под гитару, не почаевничать с подругой. Холодильник занимал почетное место в гостиной: белым бочком он прижимался к маленькому телевизору, балансирующему на кривоногой табуретке. В нише встроенного шкафа, из которого для экономии пространства вынули двери и полки, переплелись розетками десятки проводов, разбегающихся от удлинителя в разные углы квартиры. Большую часть гостиной занимала раскладная сушка для белья. А за ней, в углу комнаты, стояла совершенно независимо от стены чугунная батарея.

Я втащила чемодан в комнату Гийома («дальнюю», как было сказано в легенде, которую он прислал мне перед отъездом — она начиналась в зале прилета аэропорта Шарль-де-Голль и заканчивалась фразой: «Вот и диван. Располагайся (в мини-баре напротив есть бутылка вина), включай телевизор и жди меня — я приду ровно в семь»). Как и наш номер в брюссельском отеле, это была комната-кровать, точнее, комната клик-клак. Стены были завешены полотнищами агрессивных расцветок. На кровати возлежала электрогитара.

Пользуясь отсутствием хозяев, я бестактно заглянула в смежную комнату. Ее занимал Готье, школьный друг Гийома, с которым они несколько лет назад вместе перебрались в Париж. Там не было ни электрогитары, ни черных плакатов с лозунгами вроде «Это моя территория», зато на бездействующем мраморном камине стояли фотографии маленьких племянников. Похоже, я плохо прицелилась: вот же, буквально за стенкой, живет сентиментальный человек, созданный для гармоничных отношений. Впрочем, за три тысячи километров такая маленькая осечка простительна… но тем более обидно. Тем более — потому что комната эта на полтора квадратных метра больше соседней.

Когда я открыла дверь в ванную, стало очевидно, что ошибка в выборе куда масштабнее: я промахнулась не просто с человеком, а с целой страной. В Европе восемнадцатого века французы были известны своей… кхм… нечистоплотностью. Даже сейчас, поговаривают, во французских школах лояльно относятся к вошкам и целыми классами болеют папилломавирусом. А чего удивляться, когда в ванной нет ванны. И сама ванная размером со стенной шкаф. Чтобы протиснуться к душевому поддону, нужно обогнуть раковину, прижавшись телом к холодному кафелю стены, и перешагнуть через унитаз. Причем стоит заранее подумать, с какой ноги начинать движение, потому что в узкой щелке между вторым и третьим сантехническим объектом места остается только для пируэта левой ногой, но никак не правой.

Отношения с Гийомом в разных коммуникативных формах длились уже восемь месяцев, и все это время словно против моей воли. Это он звонил, это он писал эсэмэски, он составлял планы совместных поездок, он заканчивал разговоры фразой «Я люблю тебя», на что я продолжала смущенно отвечать: «Спасибо». Надо было как-то определяться, потому что знакомые мужского пола нервничали и требовали конкретики. Либо я вольная птица и перед встречей со мной надо по-прежнему брызгаться одеколоном с феромонами, либо на мне висит табличка «Занято. Руками не трогать» и теперь ко мне можно обращаться за советами в пользу других красивых девушек. Поэтому я решила в ущерб купаниям (Кемер, бархатный сезон, низкие цены) провести октябрьский отпуск в Париже. Надо использовать возможность бесплатно пожить там, пока она еще есть. Тем более что этот город отчаянно нуждался в хорошем втором впечатлении. Первый раз я увидела его три года назад в феврале, а февраль у меня всегда протекает с осложнениями. Сквозь призму паршивого настроения Париж показался грязным, несимпатичным и ужасно холодным — на всех фотографиях я получилась без шеи, она была втянута в плечи от озноба.

Ничто так не сближает — и так не углубляет наметившиеся трещины в отношениях, — как совместный отпуск.

Наш первый общий Новый год решено было встретить в безвизовом для обоих Египте. У меня были аргументы, чтобы стоять за Египет насмерть. Во-первых, новый роман уже лишил меня весеннего, летнего и осеннего отдыха на море, и от недостатка йода я чувствовала повышенную утомляемость и нервозность. Нервозность особенно ярко проявлялась тогда, когда я начинала думать о визовой волоките в предпраздничные дни. Кроме того, зарплата редактора не была рассчитана на такое затратное предприятие, как роман с иностранцем, и потому позволяла мечтать только о чартерных направлениях.

Египет казался идеальным вариантом. Дядя и тетя Гийома, заядлые путешественники, как раз недавно вернулись из круиза по Нилу и потчевали родственников рассказами о песчаных городах и аллигаторах. Телефонный провод подпрыгивал и закручивался от едва сдерживаемого энтузиазма, с которым Гийом пересказывал их путешествие в наших ежевечерних беседах.

Мне же не хотелось ни пустынь, ни декораций к «Звездным войнам», ни аллигаторов, ни вообще каких-либо сильных впечатлений или длительных перемещений. С тех пор как я начала сотрудничать с солидным научно-познавательным журналом без отрыва от основной работы, командировки случались у меня каждые три недели. За последние три месяца я пробовала молекулярную кухню в Австрии, участвовала в крестном ходе на юге Испании, попадалась в руки шведской дорожной полиции и приценивалась к современному искусству в Германии. Лежать овощем напротив гладкого моря, есть морских гадов со шведского стола и гарантированно заниматься сексом по вечерам — вот все, о чем мечтал мой обезвоженный организм. Первый опыт в Шарм-эль-Шейхе говорил, что Египет — как раз то, что нужно. Там отели стоят оазисами в пустыне, бежать с территории некуда, да и не за чем, ведь на гостиничных землях есть все, что может пожелать душа отпускника, от интернет-кафе до магазина национального платья. День там состоит из настольных игр, бесплатного вина со льдом и ленивого сноркелинга в двух шагах от берега. Единственные достопримечательности тех краев — диковинные кораллы и рыбы, каких показывают по каналу «Дискавери», — сами подбираются к туристам и даже больно тычут их в пятки, чтобы привлечь внимание.

План действий казался нехлопотным: забронировать билеты из Москвы и Парижа и номер на двоих в отеле, встретиться в аэропорту Хургады (где мы будем страстно целоваться под неодобрительными взглядами арабов), ровно загореть за пару дней под нежарким декабрьским солнцем, а потом, в специально купленном под цвет прибоя и заката платье, пить шампанское на пляже из бокалов, облепленных песком, встречая Новый год.

Гийому, презирающему организованный отдых, все это не очень нравилось с самого начала, но ему пришлось уступить моей лени. Я уверила его, что сама хочу свести «организованный отдых» к минимуму: пусть только кто-то за меня подумает о перелете, трансфере, проживании и приготовлении пищи — и тогда я, возможно, снова почувствую себя королевной.

Тада-да-дах! Тада-да-да-да-да-дааааахххх! — рухнули в контейнер выброшенные бутылки. Значит, уже восемь тридцать.

Я выползла из-под одеяла, приняла душ, заварила чай, перекрестившись, затопила буржуйку, разложила на столике план номера. Полгода назад моя начальница уехала в Италию, где во время последнего отпуска встретила милого, неряшливого художника, и я неожиданно оказалась на позиции главного редактора нашей маленькой, но гордой газетки. Кроме того, что теперь моя зарплата наконец приблизилась к нижнему порогу дохода среднего класса, это означало еще и то, что теперь я отчитываюсь только перед самой собой. Ну, формально — еще перед итальянским издателем, но он обыкновенно так занят и так безоговорочно мне доверяет, что ежемесячные отчеты сводятся к рассказыванию анекдотов у кулера.

Босс знал меня со студенческих пор и видел: я никогда не давала себе спуску. Париж, весна, романтика — ничто не могло встать между мной и работой. Восемь часов в день были необсуждаемой нормой, а в напряженные периоды вполне могли быть без доплаты пролонгированы до десяти. Поэтому он без страха отпускал меня в частые командировки для научно-познавательного журнала, требуя только быть на связи с дизайнерами.

За эти месяцы я освоила множество технологических новшеств. Я могла провести мозговой штурм в формате телеконференции, дистанционно отредактировать макеты, подключить новые шрифты и отсортировать фотографии на сервере редакции — в общем, сдать весь номер по скайпу. Январский был почти готов — до Нового года осталось вычитать пару материалов. Наконец-то появится возможность погрузиться в ту «парижскую жизнь», о которой меня все расспрашивают в Москве. Я решила, что правильно будет начать ее с посещения настоящего парижского спа. Тому было две причины — медицинская и научно-познавательная. Во-первых, мои позвонки спаяло хронической главно-редакторской усталостью. Во-вторых, в вопросах эстетики тела русский и французский подходы сильно различаются.

У французов, как я успела заметить, красота — понятие «начинающееся», тогда как у русских — «кончающееся». Наша девушка если красива, то прямо с пубертатного периода, когда вопросы внешнего вида только начинают занимать ее несозревший мозг. Тогда она вооружается всеми женскими приемами украшательства: косметикой, каблуками, средствами для укладки и бижутерией — и использует их обильно, без мыслей о последствиях. В двадцать лет она делает электроэпиляцию, татуаж бровей и губ, отбеливание зубов и акриловые ногти. Потому что русская девушка знает: красота — конечна. В сорок пять ей уже нечего будет украшать: кожа испортится от хлорированной воды и злоупотребления макияжем, фигура обрюзгнет от пренебрежения спортом и низкокачественной пищи, волосы поредеют из-за агрессивных окрашиваний средствами с аммиаком и ежедневных завивок, на ногах проступит варикоз от ношения детей и сумок, а грудь обвиснет от необъяснимо долгого, по западным меркам, грудного вскармливания. Поэтому, конечно, наши девушки гораздо красивее их девушек.

Все кардинально меняется, если сравнивать наших тетушек и бабушек с их тетушками и бабушками. Молодые француженки действительно малопримечательные создания в шарфах и балетках, чего никак не скажешь о французских женщинах после тридцати пяти и тем паче о пенсионерках. Если в России любовные истории, где партнер существенно младше партнерши, вызывают удивление, то во Франции это единственная возможность для мужчин любить глазами.

Воинственная женственность просыпается во француженках тогда, когда устроены дела с работой и страховкой. Тогда она задумывается о покупке квартиры — и расцветает всеми оттенками румян и губной помады, чтобы привлечь партнера по ипотечному кредиту. Оценив эффект, она уже не возвращается к шарфам и балеткам, а несет свой особенный стиль через годы, оттачивая детали: узел платка, линию нанесения румян, высоту каблука. Она вдруг открывает для себя палитру ярких, насыщенных цветов и не без удивления узнает, что ей к лицу брусничный и коралловый. В тридцать она записывается в бассейн, в сорок она начинает пользоваться кремами с подтягивающим эффектом, в пятьдесят задумывается над тем, чтобы вернуть четкость контуру губ и бровей с помощью татуажа, в шестьдесят прибегает к корректирующему белью, а в семьдесят, когда артрит сводит на нет еженедельные усилия маникюрши, она надевает на крючковатые пальцы фамильные драгоценности.

Старушки — главные клиентки парижских парикмахерских. Там их стригут, красят и укладывают, как светских львиц, ради ежемесячного покера с подругами или визита родственников в дом престарелых. Дамы после пятидесяти посещают спа ради питательных масок для зоны декольте. Женщины после сорока тренируются в спортзале.

После тридцати барышни в обязательном порядке бегают. Девушки же ходят в бары и на дискотеки, полагая, что не стоит тратить время и деньги на то, что им и так дано от природы. Поэтому ресепшионистка очень удивилась, увидев на пороге меня.

— Тут спа-салон, — на всякий случай уточнила она.

— Я знаю, это на двери написано, — ответила я.

Угадав во мне иностранку по акценту, девушка рекламно улыбнулась, сделала приглашающий жест в сторону кресла и протянула мне красивую книжечку с перечнем услуг.

— У нас есть даже на английском, — сказала она, гордая предусмотрительностью своего заведения.

Я пристроилась на единственном кресле между фикусом и кулером. Видно, очередей тут не бывает, несмотря на наличие прейскуранта на разных языках. Я растерянно пролистала книжицу два раза. Понятно же, что я пришла сюда не за балийским массажем — я месяц назад ездила на Бали по работе и не хотела рисковать впечатлением. Хотелось чего-то аутентично французского, например скраба толчеными виноградными косточками или маски для волос с запахом камамбера. А меню этого заведения исчерпывалось семью довольно стандартными позициями.

— Мне, пожалуйста, массаж горячими камнями, — смирилась я.

— Конечно, — просияла ресепшионистка. — Пройдите за мной.

Тут самое время порассуждать о том, в чем же прелесть спа — этих трех букв, из-за которых косметические процедуры вдруг начинают стоить несусветных денег? На мой неискушенный взгляд, в том, что твои желания угадывают прежде, чем они успели возникнуть. Снимаешь платье — прямо под рукой оказывается удобная вешалка с функцией паровой глажки; идешь по кафелю — он одинаковой температуры с телом; окунаешься в купальню — ступени на лесенке повторяют изгиб стопы; не хочешь мочить волосы под душем — в нише с шампунем лежит одноразовая шапочка, а уж свежие полотенца разложены во всех местах, где могут внезапно понадобиться.

Когда ресепшионистка завела меня в зал с тремя массажными столами, я подумала, что все другие кабинеты заняты и меня определили в комнату для семейного расслабления. Когда она указала на табуретку в углу и предложила оставить на ней одежду, я подумала, что, возможно, все другие кабинеты, включая раздевалки, закрыты на ремонт и семейный сьют вынужден принимать всех посетителей, потому в нем нет привычных удобств. Сомнения исчезли, когда я стянула носки и поставила ступни на пол — он был холодный.

В конце процедуры многофункциональная девушка (она вела запись по телефону, она же массажировала, она собирала клиентские отклики и она же принимала оплату — похоже, она была единственным работником этого салона) принесла пиалу с чаем и анкету. Мне предлагалось оценить ее работу по пятибалльной шкале и ответить на вопрос, посоветую ли я это заведение подруге. Девушка устроилась напротив меня с безмятежной улыбкой, готовая принимать комплименты и благодарности. Я медлила. Я вспоминала ее холодные, вялые руки на своей спине, гнетущую тишину кабинета, полупрозрачную шторку, которой мой интимный микрокосм был отгорожен от соседних массажных столов… Неужели буржуйские предрассудки позволят мне испортить ей вечер?

Девушка бросала подбадривающие взгляды и косилась на анкету.

Я повертела ручку между пальцев.

— Понимаете, я приехала из такой страны, где под спа понимают нечто другое, — начала я дипломатично.

— Откуда вы? — оживилась массажистка.

— Из России.

— А-а… — понимающе протянула она.

— Там индустрия красоты поставлена на широкую ногу, — поспешила прервать я ее опасения. — На ОЧЕНЬ широкую, понимаете?

Она кивнула. Теперь она представляла себе обертывание из черной икры и массажное масло на основе нефти.

— Поэтому если мы говорим о русских подругах, то, буду с вами откровенна, не посоветовала бы.

Девушка изо всех сил старалась сохранять нейтральное выражение лица, но в тот день она раз и навсегда возненавидела русских.

— Что же до французских подруг, то, наверно, посоветовала бы. Только у меня их пока нет.

«Неудивительно, при таком-то снобизме», — подумала я за массажистку.

— Какие именно подруги имеются в виду? — спросила я, занеся ручку над листком.

— Наверно, французские, — нерешительно ответила девушка, вычисляя в уме размер квартальной премии, которой она рискует. — Другие к нам нечасто ходят.

Я улыбнулась и поставила галочку напротив «да». Вряд ли мой честный ответ помог бы улучшить качество сервиса. Чтобы исправить все замеченные недочеты, мало было книги жалоб и предложений — надо было взять этот салон в свои руки и все переделать по-своему. Такое желание возникало у меня в большинстве французских заведений. Коммерсантам я бы подсказала нанять двух продавцов на разные смены, чтобы не закрывать магазин в воскресенье и понедельник. В банках расставила бы кресла в зале ожидания и посадила не одного, а нескольких операционистов для работы с населением. Интернет-сайты обязала бы иметь бесплатные номера справочной службы и в разы сократить срок доставки на дом. Снизила бы стоимость лицензии на такси — это бы повысило конкуренцию, снизило тарифы и научило водителей учтивости. В Париже фронт работ для кризис-менеджера огромен!

А Гийом между тем все чаще заговаривал о переезде. Я использовала уже все шуточные отговорки, а он продолжал закручивать гайки. Подруги завидовали мне, а я злилась: ну почему именно сейчас, когда карьера набирает обороты, когда открываются блестящие перспективы, когда можно начинать думать про инвестиции капитала?.. Все в жизни происходит очень не вовремя.

«Сколько их уже? Пятнадцать тысяч или двадцать? Еще немного подкопить, и можно бесплатно слетать в Париж. Вот как раз после этой поездки, наверно, и наберется недостающее».

Я стояла перед стойкой регистрации в очереди на посадку и вертела в руке карточку «Скайтим» — программы лояльности для часто летающих пассажиров. Очередь продвинулась вперед, и я мыском ноги подтолкнула спортивную сумку: в ней лежали кеды на белой (!) подошве (чтобы не пачкать палубу), несколько смен белья, запас таблеток от укачивания, огородные перчатки (чтобы не сжечь ладони о шкоты) и ветровка. Коллега сказала, очень хорошая ветровка, надежная — в прошлом году прошла испытание норвежской рыбалкой. На регату в Хорватию меня собирали всей редакцией: над моей неприспособленностью к походным условиям смеяться неловко, как над бородатым анекдотом.

Я подсчитывала в уме мили до Загреба и обратно и уже несколько секунд не могла сложить в столбик три и девять. Не могла, потому что в поле моего рассеянного взгляда попал мужчина… такой очень особенный мужчина, ни на кого не похожий и одновременно ужасно знакомый. Я смотрела на него, и в организме происходила бурная химическая реакция. Как будто мне вкололи какой-то запрещенный препарат. Сердце заколотилось, веки широко открылись, легкие расправились, словно от воздушной струи, в носу защекотало.

Я буквально приклеилась к нему взглядом, словно пластырем к коже — больно отодрать. Так и не отдирала все восемь дней, что нас качали волны Адриатики.

Если учесть гормональный взрыв у мужчин после сорока, то в плане замужества у женщины есть два пути. Избравшие первый выходят замуж за ровесников, с энтузиазмом строят общий быт и наживают совместное состояние… чтобы после сорока остаться в лучшем случае с его половиной, в худшем — без гроша в кармане, но почти всегда с разбитым сердцем и полным отсутствием перспектив наладить личную жизнь. Потому что кризис среднего возраста, бес в ребро, попытки переосмыслить все и начать жизнь сначала. А есть другие, посткризисные женщины. Они в свои рассветные двадцать пять выходят замуж за сорокалетних, состоявшихся, разведенных, то есть уже миновавших гормональный кризис, мужчин. Им обеспечены красивая жизнь на всем готовом, обожающий муж, подарки и кругосветные путешествия. В случае развода они остаются в худшем случае с бесценным опытом, укомплектованной шкатулкой драгоценностей и двойной фамилией (а это уже интрига в биографии), в лучшем — с половиной чужого состояния. Это тот редкий случай, когда быть на вторых ролях выгоднее, чем на первых. Когда я впервые увидела Бориса в очереди на посадку, в голове раздался щелчок. Он дал отсчет новому этапу в моей жизни. С красавчиками покончено: я не могла отвести глаз от этого грузноватого, лысеющего, прихрамывающего мужчины, который казался мне воплощением всех мужских достоинств. Главное из них — он был старше меня на какой-то точно не определимый, но значительный период жизни! К тому же он носил очки, а очки сводят меня с ума.

С Борисом — тогда Борисом Геннадьевичем — мы ездили в командировку. Мы честно продержались все восемь дней, что нас связывали рабочие отношения, хотя от случайных прикосновений проскакивали электрические разряды, а пересекающиеся взгляды рождали в воздухе шаровые молнии. А спустя несколько дней по возвращении московская реальность (не без моей помощи) столкнула нас лбами, и где-то между четвертым бокалом вина и утренней яичницей мы перешли на «ты». Быстро выяснилось, что мы читаем одни и те же книги, любим одни и те же песни, смотрим черно-белые голливудские фильмы, да и вообще во всех смыслах говорим на одном языке.

Хотя никакой конкретики, кроме пары страстных ночей, у меня не было, мысленно я уже жила этими новыми отношениями: коже и волосам возвращался лоск самолюбования, с лица не сползала довольная улыбка, в голосе прорезались веселые звонкие ноты, а движениям вернулась козья прыткость. Я нашла то, что искала. «То» совсем не походило на образ из фантазий, но все эзотерические книги, которые стройными рядами охраняли мой сон на прикроватной тумбочке, сходились во мнении, что мы — идеальная пара. Без их советов и заверений я бы, может, и сомневалась в успехе предприятия, но они просто не оставляли этим отношениям шанса не сложиться.

Сначала я пыталась сохранять ясность рассудка. Даже думала дать отпор и пресечь все в зародыше, если он вдруг вздумает проявить чрезмерную активность. Ведь, рассуждая трезво, зачем мне вечно занятый на работе человек с залысинами и травмой колена, тремя детьми от разных женщин и нерегулярной от руководящей должности эрекцией? В такой формулировке — совершенно незачем. Но если поставить вопрос по-другому: зачем мне заботливый, обеспеченный, сноровистый в быту, практично мыслящий мужчина в самом расцвете лет и в волнующем статусе «давно разведен», на внешний вид которого живо отзываются мои потаенные рецепторы, — то ответ был так же однозначен: «Затем!»

Но его активность при всем желании нельзя было назвать чрезмерной. Ничего, уверяли эзотерические книги, долгое раскачивание перед решающим шагом — астральная характеристика его знака, скованность в проявлении эмоций явствует из его натальной карты, а Луна, остановившаяся во втором доме на момент его рождения, сделала его робким и сомневающимся. «Просто подождите: ему все равно не укрыться от ваших чар, потому что этот союз благословлен самой природой», — заканчивалось описание нашего зодиакального союза в самой авторитетной из моих прикроватных книжек-советниц.

Поэтому я, отринув предрассудки, уже продумала нашу будущую историю на годы вперед, до мелочей, до диалогов, до поз. Сама с собой обсудила проблемы, которые могут вырасти перед нами в будущем, взвесила их на весах с ощущением переполняющего меня счастья и бойко решила все до одной.

Между тем в ящике стола лежала распечатка купленного месяц назад билета в Прованс — я должна была лететь туда сразу после конференции в Милане, чтобы провести отпуск у родителей Гийома. Естественно, вместе с Гийомом. Дата вылета приближалась, и предназначение этого билета на глазах менялось. Вместо пропуска в безмятежный Прованс он превращался в допуск к экзамену. Пора заканчивать эту неприлично затянувшуюся историю. И похоже, этот билет надо использовать для интеллигентного прощания. Так подсказывало мне сердце, переполнявшееся предчувствием новых отношений.

Самолет бюджетной авиакомпании снижался над Ниццей, и под гул турбин (который слышен только у самолетов бюджетных авиакомпаний) последние предложения прощальной речи собирались в бомбу, которая должна была взорваться патетическими слезами и взаимными упреками… Только я все не могла решить, когда и где именно ее заложить. Если по-честному, то надо было подпалить фитиль, едва сойдя с трапа. Но тогда что же нам делать до конца провансальских каникул на развороченной взрывом территории? В конце концов, это некрасиво — портить человеку долгожданный отпуск. Мне и так трудно давалось примеривать на себя роль исчадия ада. Может, отложив объяснение до последнего дня, я хоть немного уменьшу ту боль, которую собираюсь причинить Гийому…

И я решила ждать Знака. Это самый действенный метод в ситуациях, когда не можешь на что-то решиться. Мною его эффективность многократно проверена, ведь я страдаю зодиакальной неспособностью сжигать мосты. Тактика выжидания хороша по целому ряду причин. Во-первых, поданный знак как бы снимает с тебя ответственность за происходящее: решение было принято в высших инстанциях, а ты лишь исполнитель, орудие в руках Верховного Разума. Во-вторых — на этот вывод мне потребовались два десятилетия, — многие проблемы решаются сами собой, стоит чуть потянуть время. Иными словами, минусов у Стратегии Ожидания Знака почти нет, если не считать, что она плохо подходит нетерпеливым и действенным натурам. То есть таким, как я.

Остатками здравого смысла я понимала, что моя новая любовь может быть полностью выдуманной. Что я в очередной раз могла отдать свое сердце кому-то, кто его даже не просил. Что прекрасный замок, выстроенный в моих мечтах, может покоиться на двух-трех предложениях, сказанных в ночном бреду или просто неверно истолкованных. И хорошо бы, прежде чем ампутировать старые отношения, получить хоть какую-то отмашку от реальной действительности, что все происходит так, как мне кажется.

И я стала ждать. Реальная действительность, рассудила я, наиболее внятно могла проявить себя с помощью телефонного звонка или эсэмэски. Главное — в нужный момент оказаться на линии. Истории ведь известно множество любовных историй, не сложившихся из-за череды длинных гудков или роковой фразы «абонент находится вне зоны действия сети».

Иногда мне казалось, что телефон прирос к моей руке. Я с трудом расставалась с ним на пару минут, чтобы окунуться в теплое море на пляже Ниццы; я следила за ним краем глаза во время самых романтических ужинов; я крепко сжимала его в ладони, когда мы толкались по средневековому базарчику в Лез-Арк, — не дай бог, украдут! Знака все не было. А между тем шла уже вторая — и последняя — неделя отпуска.

После туалета самолет — лучшее место для размышлений. Там, далеко под облаками, люди ходят, едят, разговаривают и даже не подозревают, что ты паришь над ними, и это сообщает мыслям возвышенность, где-то даже философскую отвлеченность. Я думала, Гийом станет последним в череде красавчиков, которые нравятся всем неразборчивым девочкам. Я переверну эту страницу и начну новую, взрослую жизнь со взрослым мужчиной. Оказалось, наоборот: Борис стал последним в череде тех, с кем у меня все сходилось по гороскопам, но никак не клеилось в жизни. Приходится признаться себе в том, что новая, серьезная жизнь происходит здесь и сейчас, с человеком, подходящим под образ мужчины мечты только экстерьером, — Гийомом. Она так происходит уже три года, а для меня это все — «несерьезно», «для красоты», «временная мера», «запасной аэродром». Если даже с идеальным по эзотерическим меркам вариантом идеальных отношений не сложилось, то странно ждать от этой стратегии поиска партнера чего-то стоящего. Точка. Отныне я «в отношениях».

Слоны в золотых попонах, блестящие сари, массаж пяток, Шива со множеством рук… Таиланд для меня — заколдованное место. Там бывали все, даже упертые домоседы, получившие первый загранпаспорт в пенсионном возрасте ради одного-единственного отпуска за кордоном, а я, профессиональный путешественник, туда никак не попадаю. То сдача номера, то взятие заложников в аэропорту, то цунами, то экономический кризис — мало ли у судьбы возможностей не пустить туда того, кого по каким-то причинам она не хочет туда пускать!

Но на этот раз я была твердо намерена переиграть судьбу. Редакция уже подтвердила мое участие в пресс-туре, запланировала материал в следующий номер, я даже видела «Таиланд — Князева» на распечатке флэт-плана в кабинете главного редактора… Значит, отступать некуда. Если только завтра у наших дипломатических ведомств не случится острый конфликт, послезавтра я наконец покорю эту восточную страну и отмечу ее на виртуальной карте на сайте WAYN[16].

Это без преувеличений пресс-тур моей мечты: тысячелетние храмы, слоновье поло, килограммы карри и пляж, освященный ступнями Ди Каприо. Из насыщенной программы пляж мне сейчас особенно нужен: работа измотала так, что за последние недели я пару раз заснула на клавиатуре в разгар рабочего дня. Наверно, это оттого, что я ринулась на скопившиеся за время отсутствия дела с утроенным усердием, ведь между отпуском и командировкой на работу оставалось всего три недели.

Лето — прекрасное время для первых месяцев беременности. Можно наслаждаться радостями жизни, которые дарит короткая в наших широтах теплая пора: кататься на велосипеде, купаться в реке, загорать на газоне городского парка в легком сарафане. И главное, можно за считаные минуты удовлетворить самый вычурный гастрономический каприз — наесться до отвала хоть клубники, хоть сырой земли. Даже обидно, что мне ничего этакого не хотелось. Только спать, причем именно с полпятого до пяти вечера. В эти тридцать минут клавиатура казалась мне мягчайшей подушкой, и не было никаких сил сопротивляться соблазну: я продолжала во сне думать про дорогие отели на другом полушарии, где никогда не бывала и в ближайшие годы теперь уже вряд ли побываю.

Но перед тем как стать совсем матерью, мне оставалось еще кое-что сделать в профессии. А именно съездить в давно запланированную командировку на Сейшельские острова. Да-да, и туда тоже можно ездить по делам, за счет работодателя. Да еще с отцом будущего ребенка, у которого по счастливому стечению обстоятельств на Сейшелах живет школьный друг. Это путешествие обещало быть идеальным гибридом двух наших модусов-релаксанди[17]: в программе были и роскошный островной отель, оторванный от реальности на многие километры океанической глади, и квартира в городе, откуда придется ездить на пляж общественным транспортом и самим ходить на рынок за продуктами.

Бижу, который в официальных бумагах (в том числе в приглашении, которое я должна показать пограничным офицерам) фигурирует под вычурным именем Фредерик, завидуют все его французские друзья. И не только потому, что он похож одновременно на Джеймса Дина и Джуда Лоу. После окончания института Бижу выбрал направлением дальнейшей научной деятельности фауну тропических морей. Теперь, когда он говорит «иду на работу», то подразумевает «отправляюсь на дайвинг в живописные места архипелага, а потом мы с друзьями-биологами развалимся на песочке, будем пить манговый сок и рассказывать друг другу об увиденных рыбах». С деньгами на исследования ему помогают Национальная партия Сейшел и французская дипмиссия. Бижу дружит с послом, живет в трехкомнатной холостяцкой квартире на Цветущей горе с видом на Ботанический сад и в свободное от каталогизации экзотических рыб время смотрит романтические комедии. Я изучала его трогательную фильмотеку, пока Гийом пытался добыть горячую воду. Мы приземлились в Виктории, столице Сейшельских островов, час назад, проделав путь длиной в девять и одиннадцать часов соответственно, и душ — предел наших мечтаний. Но прежде чем подставить спины под благословенные струи, мы устроили потоп в комнате хозяина, чуть не взорвали бойлер, помыли полы в коридоре и, голодные, раздраконили одинокую упаковку просроченных йогуртов в холодильнике. Трубы барахлили. Надо же, и на Сейшелах такое тоже случается.

Путешествовать с Гийомом — подарок для журналиста. Он всегда попадает в истории, из которых потом получаются отличные репортажи. Перепутать время вылета с номером гейта, поссориться с арабом ночью в арабском квартале, сесть на жвачку в дорогом ресторане или спровоцировать аварию на островке, где всего автопарка пятнадцать электрокаров, для него обычное дело. А для меня — драгоценная фактура для комедии положений. Редакция должна доплачивать ему за story-making[18], а меня обеспечивать страховкой для путешествий в горячие точки. В первый же день пребывания на Сейшелах Гийому пришла идея закопать ключи в песок под полотенцем — на случай, если сумку украдут, пока мы будем плавать; так мы, по крайней мере, сможем вернуться в квартиру. Разумно. Если бы он не забыл их выкопать, когда мы снялись с належенного места, чтобы переместиться в тень. Теперь он просеивал шесть квадратных метров пляжа под насмешливыми взглядами загорающих. С каждой минутой ситуация становилось все безвыходнее: у нас с собой всего несколько десятков рупий на мороженое, запасных ключей нет, Бижу вернется с «работы» только через три дня, а без хозяина нам квартиру, конечно, никто не откроет, как бы честно мы ни выглядели. Солнце уже касалось краем моря, и я прикидывала, как мы заночуем в каморке долговязого негра, охраняющего вход во французское посольство…

— Вот они! — Гийом победно выудил из сопки связку ключей.

Пляж взорвался аплодисментами. Я знала, что Гийом не даст нам пропасть. Он просто любит щекотать окружающим нервы и еще не привык к мысли, что с беременными женщинами это проделывать опасно. От пережитого стресса мне остро захотелось есть, причем что-то такое, что совмещало бы в себе запах йода, сладость банана и при этом было бы хрустящим.

Гийом озадаченно почесал затылок — обычно проблемы создавал он. На наше счастье, в тени пляжных пальм раскинулся гастрономический рынок. За символические деньги там можно было полакомиться склизким манговым салатом, самусой с рыбой в карри, кокосовым суфле и кальмарами в кляре. Беззубый мулат, говорящий на всех языках мира, рубил мачете гигантские оранжевые кокосы. Перед этой картиной мы не могли устоять. Невкусное кокосовое молоко, может, и не стоит пятнадцати рупий, но зато вид с этим плодом в руке получается по-настоящему каталожный. Мы распили кокос на двоих и наконец, после многочисленных неудачных попыток совместного отдыха, почувствовали себя настоящими туристами — глупыми, беззаботными и слишком белыми.

Бижу вернулся после недели дайвинга в научных целях, и его душа отчаянно требовала отдыха. Дикого и безоглядного.

— Поныряем в Акульей лагуне? — с горящими глазами предлагал он.

— Да! — горячо соглашался Гийом.

— Погоняем на джипах по джунглям на Северном берегу? — продолжал Бижу подбрасывать поленья в печку.

— Да!! — Гийом подпрыгивал на стуле.

— А потом сделаем круг на дельтаплане!

— Да!!!

Тут они оба озадаченно посмотрели на мой живот. Он был едва заметен под сари, но уже умел призвать к порядку.

— Знаешь, барбекю на пляже — это тоже весело, — собрав остатки энтузиазма, сказал Бижу.

— Да, — замявшись, согласился Гийом. — Но это будет самое дикое барбекю в мире!

Из всех стереотипов, которые преследуют русских за границей, мне больше всего нравится тот, что мы сорим нефтедолларами. С экономической точки зрения он, может, и не слишком выгоден (даже на турецких базарах торг упирается в «Да брось, у вас, русских, не убудет!»), но все же приятнее, чем уверенность иностранцев в том, что мы извели осетра на черную икру или что русские девушки доступны во многом потому, что всем напиткам предпочитают водку. Наверно, спасибо за этот драгоценный вклад в образ русского туриста нужно сказать горнолыжникам, завладевшим Куршевелем, и лично Роману Аркадьевичу, думала я, пока не пригласила маму посмотреть, как мы живем в Париже.

Перед приездом мама наменяла достаточно валюты на десять дней безбедной жизни. Поскольку сумму она меняла большую, и купюры ей выдали «большие» — например, банкноту номиналом пятьсот евро. В первый же вечер мы отправились в супермаркет «Монопри» затовариться для торжественного ужина, который мама собиралась приготовить по случаю собственного приезда. Потрясенная ассортиментом помытых-почищенных-порезанных салатных смесей с прилагающейся заправкой, готовых суповых наборов и мясных полуфабрикатов, она бродила с тележкой по рядам продуктового отдела и приговаривала:

— А когда ж готовить-то тут, раз все уже готово?..

— Так вот, мам, и не надо готовить! — радостно подхватила я. — Представляешь, как здорово: вскрыл вакуумную упаковку, высыпал в миску, добавил соус из порционного пакетика — и «Цезарь» готов! Вскрыл, высыпал, поставил в микроволновку — и вуаля, тушеные овощи. Вскрыл, выложил на сковородку, зажег конфорку — вот тебе и венский шницель. Ужин за двадцать минут!

— Нет, не по мне все эти наборы «Сделай сам»… Мне бы вот курицу, простую, целую, в коже, — пояснила мама, мечтательно растопырив пальцы, — да сухарей белых, я вам такой ужин сделаю, сразу домой захочется!

Увы, «курица простая, целая, в коже» больше не водится на полках европейских супермаркетов; там теперь живут ее облагороженные производные — нежнейшие филе, розовые ножки, остренькие крылышки до того аппетитного вида, что хочется съесть их сырыми.

Мы все-таки наполнили тележку заморскими разносолами и пристроились в очередь к кассе. Неулыбчивая девушка пробила наш заказ, состоящий большей частью из сыра и вина, и на экране высветилась сумма 53,58. Вот тут-то и настал час блеснуть нашими нефтедолларами или, точнее, газоевро. Мама, недолго думая, протянула кассирше пятисотенную купюру… По очереди прокатился испуганный: «Ох!» Кассирша непроизвольно открыла рот и отдернула протянутую было руку. Соседние очереди обернулись на нас, а вторая кассирша надела очки и подалась вперед, чтобы получше нас рассмотреть.

Тут нужно сказать, что в цивилизованной Европе наличные деньги, как и «курицы простые, целые, в коже», почти перевелись, уступив в эволюционной борьбе банковским карточкам. Кэш теперь нужен только затем, чтобы оставить чаевые или подать нищему у Лувра (хотя недалек тот час, когда нищие обзаведутся машинками для считывания кредиток). Во всех остальных случаях — в супермаркете, ресторане, кино или прачечной — в ход идет разноцветный пластик. Рядовые граждане не держат в своих кошельках купюры достоинством больше пятидесяти евро, а шанс подержать в руках купюру в пятьсот евро выпадает редкому банковскому служащему.

Иными словами, эффект был примерно такой, как если бы на кассе отечественного магазина мама попыталась рассчитаться дореволюционными банкнотами размером с альбомный лист.

— Но-но-но! — Кассирша опомнилась и загородилась от протянутой купюры крестом из поднятых рук. Выражение ее лица было неумолимо, в нем даже проскальзывало некое оскорбленное благородство, как, наверно, бывает у честных чиновников, когда им предлагают взятку.

Я оттеснила удивленную маму от кассы и быстро сунула кассирше шестьдесят евро комбинацией 20+20+10+10. Это ничуть не смягчило ее сердце: она громко клацала кассовым ящичком, выдавая сдачу, бубнила себе под нос какие-то французские грубости (которые, правда, звучали стихами) и, пока мы, пристыженные, волокли пакеты к выходу, громко пересказывала инцидент охраннику через весь торговый зал.

По дороге домой я объяснила маме ситуацию с наличными. Она была потрясена и оставшиеся до отъезда дни часто ни с того ни с сего восклицала: «Дикий народ!» Иногда ей достаточно было произнести эту присказку под нос, а иногда нужно было подтверждение — тогда она дергала меня за рукав и заглядывала в глаза со словами: «Ну дикий же народ ведь?» — «Да, мама, дикий, — покорно соглашалась я. — Ты бы еще видела, как Гийоша замораживает хлеб».

Через пару дней мы арендовали машину: маме непременно хотелось использовать истекающие через неделю водительские права, чтобы пошоферить на гладких, как зеркало, европейских шоссе. Путь наш лежал в долину Луары, знаменитую россыпью замков. Мамиными стараниями дорога выдалась долгая и неспокойная, и мы решили отложить осмотр достопримечательностей на следующий день, а ночь провести в тихой деревенской гостинице.

Утром, не желая терять драгоценные минуты, мы погрузились в машину, приняв соломоново решение позавтракать в пути. И за вторым же поворотом наткнулись на очаровательную булочную-кондитерскую в окружении свободных парковочных мест, одно из которых мы немедленно заняли. За одни только эти булочные во Францию можно влюбиться раз и навсегда! Мы разинув рты встали напротив витрины с эклерами, тарталетками, кексами, маффинами, кишами и безе. Немое восхищение сменилось оживленной дискуссией, потому что корзинки с малиной были неотразимы, как, впрочем, и торт с мирабелью, а место в желудке ограничено. Даже обычно решительная и равнодушная к сладостям мама не могла выбрать между миндально-творожным тортом и слоеным паем с начинкой из лимонного конфитюра. Во внезапно повисшей паузе мы услышали, как сзади кто-то громко сглотнул: за нами выстроилась очередь капающих слюной местных жителей, которые тоже хотели побаловаться сдобой солнечным субботним утром. Селяне были необычайно, по-пейзански терпеливы, если учесть аппетитный вид натюрморта за стеклом. Нам стало стыдно, и мы быстро определились. Продавщица собрала сладости в картонную коробку и протянула чек на 9,75 евро. И тут мама, которая шумно настаивала на том, чтобы накормить нас завтраком, порылась в кошельке и — о нет, конечно, не специально, а по недосмотру, ведь десять евро красного цвета, — стала вытягивать из купюр пурпурно-фиолетовые пятьсот евро. Мы с Гийомом заметили это почти одновременно и на разных языках зашептали: «Нет-нет, не надо, только не ее!» Но было уже поздно.

С лица продавщицы сползла дежурная улыбка, по очереди прокатился вздох, седая как лунь старушка прижала к груди багет и одними губами произнесла: «Mon Dieu!»[19], а мужчина, стоявший в конце выходящей на улицу очереди, довольно бесцеремонно присвистнул.

— Ой, простите, это не то. — Мама стала запихивать злополучную купюру в недра бумажника, сминая непокорные края с перфорацией. — Подождите-подождите… вот это вам! — И она радостно протянула продавщице десять евро.

Та, немного отступив от прилавка, взяла деньги и не глядя дала сдачу. Вряд ли она поняла, что произнесла мама, но она поняла главное: мы — русские. Мы платим в булочной купюрой, номинал которой равен трети ее месячного жалованья. Надо ли говорить, что отъезд нашего невзрачного арендованного «фольксвагена» провожали такими же взглядами, какими когда-то — старт «Востока» с Гагариным на борту.

Мама думала, что деревенские дорожки с их неожиданными поворотами, медлительными старушками и детьми, выпрыгивающими на проезжую часть из ниоткуда, самое сложное испытание для городского водителя. Поэтому она с облегчением вздохнула, когда вырулила на платную автостраду шириной в шесть полос, надежно отгороженную от всех возможных детей и старушек полутораметровым стальным забором. Мама пристроилась в крайнем правом ряду и поехала с приличной для благоразумной дамы с двадцатилетним, пусть и заочным, стажем вождения скоростью шестьдесят километров в час.

— Алена, мы чего-то ждем? — поинтересовался Гийом на втором километре этой автопрогулки.

Мама непонимающе глянула на него в зеркало заднего вида.

— В смысле, почему мы ползем, как улитки, по шоссе, где минимальная скорость — сто километров в час? — объяснил Гийом.

— Мы не ползем — мы не лихачим, — отбрила его мама.

— Но дело в том, что скоростные шоссе для того и построены, чтобы по ним ездить быстро, — мягко продолжал он.

— Юноша, я двадцать лет за рулем.

— Но, видимо, за это время вам не попадались скоростные дороги, — парировал он.

— Правый ряд существует для того, кто не торопится.

— Только не на автотрассах. Здесь «не торопиться» строго запрещено.

— Ты хочешь, чтобы я разогналась до сотни? С беременной дочерью на заднем сиденье? — зловеще уточнила мама, положив ладонь на рычаг передач.

Гийом мгновение раздумывал, действительно ли он такое чудовище или это ему внушили, и утвердительно кивнул. Мама скрипнула зубами, послала мне взгляд, означающий «Я тебе говорила, чтобы ты держалась от него подальше!», и начала бочком перестраиваться в левый ряд.

— Осторожно, грузовик! — заорал Гийом, и мама едва успела дернуть руль вправо, как мимо нас с грохотом пролетел металлический кузов на колесах размером с двухэтажный особняк.

— А-а-а, что ты орешь! — заорала мама, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели.

— Мы могли умереть!

— Мы точно умрем, если ты будешь кричать мне под руку! Ты что, не знаешь, что нельзя нервировать водителя?! — орала мама в лобовое стекло.

— Вы что, не знаете, что нельзя перестраиваться из ряда в ряд на черепашьей скорости!

— Все, останавливаемся, и ты садишься за руль, раз такой умный!

И мама решительно нажала на тормоза.

— Только не это! — воскликнул Гийом в ужасе. — Приблизительное время жизни остановившегося на обочине — две с половиной минуты.

— Господи, какой же ты паникер! Нам не потребуется двух минут, чтобы поменяться местами.

— Я сказал — приблизительное. Нет-нет, останавливаться нельзя, это первое, чему учат на курсах вождения после того, что пешеход всегда прав.

— Бред какой-то. А если кто-то захочет пописать? Вот Даша, например. Доча, ты не хочешь писать?

Я испуганно помотала головой.

— Пока не хочет, а ну как захочет! У беременных это часто бывает.

— На этот случай придуманы станции придорожного обслуживания. Вот как раз одна такая в трехстах метрах. Так что если кто-то хочет писать, — Гийом повысил голос, — или поменяться местами, то это самое время и место.

Мы чудом добрались до Парижа живыми. Во избежание неурядиц мы решили разоружить маму — отобрали у нее истекшие права и опасную купюру в пятьсот евро, пообещав ее разменять. Мне пришлось приютить ее во внутреннем кармане джинсов, потому что Гийом боялся носить ее в кошельке и требовал избавиться от нее как можно скорее. Подходящий случай представился, когда надо было покупать билеты на поезд в Прованс — это был первый и единственный раз, когда мы радовались, что железнодорожные билеты во Франции дорогие и за них не грех расплатиться крупной купюрой. Выпив бургундского для храбрости, мы обратились в информационный офис на Аустерлицком вокзале, занимающийся выпиской билетов на сложносочиненные маршруты, которые нельзя выбить в автоматическом терминале.

— Три билета до Экса, пожалуйста, — сказал Гийом улыбающемуся юноше за информационной стойкой.

Юноша перестал улыбаться и укоризненно продекламировал:

— Мсье, билеты можно купить через автоматический терминал, мы здесь лишь для того, чтобы давать информацию по маршрутам и разрешать нестандартные ситуации.

— У нас как раз такая ситуация, — понизив голос, сообщил Гийом и положил перед ним пятьсот евро.

— Оба-на! — С юноши в момент слетело все чиновничье высокомерие, а уши от удивления непроизвольно отъехали к затылку. — Она что, настоящая?!

— Ага.

— Черт, я такую в жизни не видел, не то что в руках не держал! Откуда она у вас?

— Она, — Гийом скосил глаза в мою сторону, — из России.

— А-а-а… — протянул парень, смерив меня взглядом. — Тогда понятно. Что… — он сглотнул, — что вы с ЭТИМ хотите сделать?

— Разменять. — Гийом смотрел ему в глаза, как дон Карлеоне, отдающий вассалу приказ взорвать неугодную пиццерию.

— Ага, конечно, разменять… Мать моя женщина! А можно я ребятам покажу? Обещаю, трогать никому не дам!

Гийом милостиво кивнул. Парень подхватил купюру за края двумя пальцами и на вытянутых руках, как выстиранную простынку, понес в кулуары. Через полминуты любопытные коллеги стали высовывать головы в дверной проем и рыскать глазами по нетерпеливой очереди. Гийом отступил на полшага и предательски показывал на меня пальцем.

Парень, сияя идиотской улыбкой, вынес купюру обратно:

— Спасибо! Теперь меня будут звать «Чувак, державший в руках пятьсот евро»! — Тут улыбка сползла с его лица, и там вновь появилось непроницаемое чиновничье безразличие. — Но разменять ее мы не можем. У нас нет ультрафиолетового аппарата, чтобы проверить ее подлинность.

— Значит, вы сами не верите, что держали в руках пятьсот евро? — попытался Гийом воздействовать на его эго.

— Я — верю. Но проверить не могу. Но если вас утешит, я всегда буду помнить о ней как о настоящей! — пылко заверил он. — Привет России!

Очередь почтительно расступилась, пропуская нас к выходу.

Маме я выдала пять сотенных банкнот из личных запасов, а неразменные пятьсот евро попросила ее положить мне в Москве на карточку. В районном филиале банка при виде этой купюры в руках скромного вида женщины, экипированной яйценоской и пакетом с овощами, никто не охнул и не пал ниц. Думаю, многие соотечественники удивились бы, узнав, что дензнаков достоинством в тысячу и более евро просто не существует в природе. Хотя их бы стоило напечатать специально для расчетов на территории РФ.

От жилищных условий Гийома обладательница банкноты в пятьсот евро, естественно, пришла в ужас. Равно как и от того, что будущий отец ее внучки может закрыть дверь на замок, который не открывается ее ключом, перепутать место встречи, купить маринованные огурцы вместо свежих и не знать адреса дежурной аптеки. Гуляя по залам Лувра, попивая кофе на террасе кафе, втискиваясь с сумками в лифт, по размерам похожий на стенной шкаф, загружая чемоданы в такси, она вставляла фразы, из которых только глухой не сделал бы вывод: мама благодарит бога за то, что я не собираюсь связывать жизнь с этим Пьером Ришаром.

«Давай купим эти помидорчики! Ну и что, что дорогие? Когда это ты стала экономить на еде? Да он тебя просто в черном теле держит!»

«Все-таки Сезанн гениально прочувствовал синий цвет. Надо с малолетства приучать ребенка к прекрасному, слышишь? Может, тогда наши гены победят».

«А Гийом знает, кто такой Антуан Ватто? Ах да, он же даже не знает, кто такой Александр Дюма…»

«Конечно, беременная девушка и ее престарелая мать должны на себе таскать чемоданы! Работает, говоришь? Все работают! По случаю нашего отъезда можно было бы взять выходной».

Апофеозом было, конечно: «Да я вообще притащилась в этот Париж только потому, что боялась оставлять тебя с ним одну в таком положении!»

Гийом отвечал маме взаимностью, хотя переносил антипатию молча. По его редким политкорректным замечаниям я понимала, что: а) он удивлен, как мама вообще получила водительские права; б) он теперь знает, в кого я такая скандальная; в) мамина привычка рано вставать и все успевать его достала.

Холодная война длилась уже целую неделю, но ее единственной жертвой была я, стоявшая на языковом барьере между враждующими сторонами.

Все должно было быть совсем не так. Я, свежая и выспавшаяся, должна была бы ходить босиком по деревянному настилу террасы, с огромным животом наперевес, в сарафане, который делал бы меня необъятной. Правое полушарие, раскрепощенное наконец женскими гормонами, подбрасывало бы пальцам мириады волшебных образов, которые те едва успевали бы запечатлевать на клавишах ноутбука. Выпадая на минутку из творческого экстаза, я естественным образом, как Ци Бо[21] в воду, погружалась бы в медитативное созерцание сиреневых лугов под мягким светом провансальского солнца…

Вместо этого я сижу на московской кухне со стопроцентно включенным левым полушарием и маленьким, несмотря на седьмой месяц беременности, животом, который боялся вырасти и помешать моей активной жизни. Рыжая пустыня, полный колористический контраст лавандовому полю, является заставкой на рабочем столе компьютера. За окном декабрьская ночь — вот ей уж точно нет места в том мире, где правят правополушарные образы и все дышит лавандой.

Моя готовящаяся к рождению дочка не по возрасту деликатна: она безропотно заснула, когда поняла, что маме не до почесываний пупка и не до тренировок диафрагмы. У мамы серьезное и неприятное дело, которое не терпело отлагательств.

Ожидание ребенка было испорчено делом Ирины Беленькой, активно освещавшимся в новостях. Женщина, у которой бывший муж-француз выкрал дочь, наняла мускулистых парней, чтобы выкрасть ее обратно и попутно надавать обидчику по физиономии. Избитый мужчина обратился в полицию, и Ирину поймали, когда она вместе с дочкой окольными путями подбиралась к границе Венгрии с Украиной. Ее держали в тюрьме за попытку похищения собственного ребенка, и лучшие адвокаты, высланные отчизной ей на помощь, не смогли умилостивить французский суд: он подтвердил право опеки за отцом-французом, оставив Ирине редкие встречи с дочерью в присутствии агента социальных служб.

Каждый, кто узнавал, что я беременна, считал своим долгом пересказать мне основные вехи конфликта франко-русской пары и предупредить, чтобы я держала ухо востро. Я стала завсегдатаем нескольких сайтов виртуальных адвокатов и посещала юрконсультацию с той же регулярностью, что и консультацию женскую. Они удачно располагались на соседних улицах.

Вот и сейчас я беседовала на форуме с одним «толковым юристом», который пошагово расписывал мне алгоритм спасения ребенка от цепких лап французского государства. Сначала записать как безотцовщину… Дать свою фамилию… Потом, возможно, оформить отцовство, но фамилию не менять… Замуж лучше не надо, только если рассчитываете подать на алименты. Хотя и это не спасет, потому что сила любого закона рассеивается даже на относительно небольшом расстоянии от центра исполнительной власти, а международная граница для него и вовсе непреодолима.

Буквы в мониторе расплывались. Где, когда, почему моя красивая история вышла из-под контроля? Почему я уже давно не чувствую себя счастливой? Почему я плачу перед сном и даже ночью просыпаюсь оттого, что подушка мокрая? Почему, вместо того чтобы изучать ассортимент «Детского мира», я изучаю Уголовный кодекс?

С каждым месяцем желание уйти от Гийома нарастало, пропорционально росло и чувство вины перед еще не родившейся, но уже горячо любимой дочкой, которую я заведомо лишаю отцовского внимания. К счастью или к несчастью, но я не из тех женщин, что кладут личное счастье на жертвенник крепкой семьи. Вариант жить под наркозом до совершеннолетия детей не рассматривался.

Стараясь проморгать слезы, я записывала пункты плана спасения дочери от французов в органайзер.

Дррррзззыннь! — неожиданно громко прозвонил телефона под боком. Я вздрогнула и выронила ручку.

— Привет, как дела? — раздался в трубке голос Гийома.

Давно известно, какое разное у русских и иностранцев понимание приветствия. На английское How are you? вовсе не надо подробно рассказывать, как вы себя чувствуете и как провели день; даже если в тот день вас переехала машина, вы лишились состояния и потеряли любимую кошку, правильный ответ Fine! Так же и на французское Ça va?, которое дословно переводится как «Это идет?», подмывает сказать: «Нет, ни фига не идет!» — и объяснить, что именно стопорит движение. А если собеседника раздражает уже первая фраза, трудно надеяться на диалог. Но именно сейчас он был мне нужен. Поэтому я вытерла глаза и быстро перечитала советы «толкового юриста».

— Все в порядке, — бодро ответила я. — Изучаю всякие административные вопросы.

— В смысле?

— В смысле оформления свидетельства о рождении. Ты не против, если для простоты мы пока запишем дочку под моей фамилией? А то на границе будут возникать лишние вопросы, чьего это вы ребенка вывозите… и все такое. Ты же в ближайший год все равно не сможешь один с ней путешествовать. Ну, то есть без моей груди, — хихикнула я в довершение, чтобы усыпить его бдительность.

— Мне без разницы, какая у нее будет фамилия, это ведь всего лишь формальность. Главное, что у нее будут мама и папа. Правда, когда она будет жить во Франции, мало кто сможет правильно произнести ее русскую фамилию. Она у тебя, знаешь ли, не из простых.

Я почувствовала, как он улыбнулся на том конце провода. Мне же было совсем не до улыбок. В этой безобидной шутке я слышала угрозу. С какой-то стати она вдруг будет жить во Франции? Чем ему не нравится моя фамилия? Если его не волнует, как люди будут справляться с этой фамилией, обращаясь ко мне, значит ли это, что моего присутствия во Франции не предполагается?

— Ну, когда она будет жить во Франции, тогда возьмет твою, это же не проблема, — сказала я, сделав нечеловеческое усилие голосовыми связками, чтобы это прозвучало безмятежно. — Установить отцовство можно даже после совершеннолетия.

— Да? А… ну хорошо. Только разве поменять фамилию и установить отцовство — это одна и та же процедура?

— Технически нет, но… Я хотела тебе предложить, пока мы в таких стесненных финансовых обстоятельствах, оформить ребенка как… — я сглотнула: это был непростой момент, — безотцовщину. Так я буду получать пособия матери-одиночки, а у дочки будут всякие льготы при обращении к врачу, постановке на очередь в детский сад, поездках в санаторий и так далее. И потом, знаешь, ведь на все — буквально на все, от разрешения на операцию до выезда ребенка на каникулы с бабушкой, — требуется разрешение от обоих родителей. Это значит, что каждый раз тебе придется идти к нотариусу, писать официальную бумагу, делать ее перевод и посылать это все экспресс-почтой. Представляешь, какие расходы! А если это срочно?!

Аргументы я подбирала долго и кропотливо. Теперь, выложенные перед противником в стратегически правильной последовательности — по принципу возрастания издержек, — они смотрелись неотразимо.

— То есть я ей буду никто…

— Нет, ты ей будешь любимый папа, но сейчас лучшее, что ты можешь для нее сделать — это не появляться в официальных бумагах. Серьезно, так ты очень упростишь нам всем жизнь. И потом, сам же говоришь: бумажки — это мусор, главное — отношения.

— Не знаю, мне это как-то не нравится, — колебался Гийом.

— Я понимаю, милый, что это не как у всех, но наша ситуация сама по себе необычная, к ней не подходят стандартные решения. Я только стараюсь найти варианты, при которых у нас обоих было бы меньше проблем, — заверила я его самым честным голосом.

— Да, наверно. Мне нужно поискать информацию на эту тему… — Конечно поищи! — с готовностью согласилась я. — Я хочу, чтобы это было и твое решение.

Опасаться было нечего: фраза «мне нужно поискать информацию на эту тему» в раскодированном виде значила, что вопрос перемещен под гриф «слишком хлопотно, чтобы думать об этом во время работы; слишком неприятно, чтобы думать об этом после работы и тем более в выходные». В этой компании уже не первый месяц находились также вопросы целесообразности прививок в первый год жизни ребенка, лист покупок для детской комнаты, пути оформления многократной визы в Россию и составление завещания.

— Я вот что хотел сказать, — начал Гийом после долгой паузы. — Вряд ли получится приехать на Новый год. Мне не дают отпуск в начале января, а лететь на выходные за пятьсот евро дороговато. К тому же ради трех дней затевать всю эту мороку с визой…

Хм-м… он тоже знает правила Демосфеновой полемики. Уступил в одном — отвоюй свои позиции в другом, пока противник расслаблен победой. Но на меня эта манипуляция действовала плохо.

— Ты бросаешь меня одну на праздник? — спросила я дрогнувшим голосом.

— Почему одну? У тебя же полгорода друзей. Пойди к кому-нибудь на вечеринку.

— С животом?! — закипела я.

Друзья договорились снимать на новогоднюю ночь коттедж за городом и целый день в формате скайп-конференции обсуждали, сколько и какого алкоголя закупать. Беременные были чужими на этом празднике жизни. Поэтому в моих мечтах Гийом готовил нам ужин из трех блюд, адаптировав к ассортименту Лосиноостровского рынка хиты французской гастрономической классики: салат с горячим козьим сыром, утку под клюквенным соусом и безе в английском креме. До этого — опять же в мечтах — он сам ходил на рынок за покупками, а после — мыл посуду. А в процессе, возможно, делал бы мне расслабляющий массаж спины.

— Живот на одну ночь можешь оставить дома! — примирительно рассмеялся Гийом, не чуя беды.

— Знаешь что… Нет, знаешь что?! Пошел ты знаешь куда со своими кондовыми шутками!!! Тебе бы этот живот поносить пару дней, сразу бы чувство юмора отшибло!

Моя внутренняя фурия разогревала связки, предвкушая свой моно-спектакль.

— Оу! Оу! Спокойно там, на проводе! Думаешь, мне приятно праздновать Новый год без тебя? — воскликнул Гийом.

— Да уж думаю, тебе куда приятнее, чем мне: ты можешь пить, танцевать на столе без риска преждевременных родов и даже есть каперсы, не боясь изжоги!

Я бросила трубку и выдернула провод из розетки: Гийом имел обыкновение перезванивать по пять раз, даже если нас рассоединили прямо перед фразой «Целую, до завтра!».

Весь декабрь, пока родственники советовались, кому что подарить, друзья выбирали костюмы для праздничной ночи, а коллеги вспоминали компрометирующие сценки с прошлого корпоратива, мое настроение было на нуле. Одна на Новый год — это грустный, но подходящий финал нашей сказки. Она долгие годы думает его бросить, а в итоге он бросает ее, причем с изощренной жестокостью — прямо в праздничную ночь. Она сидит сгорбившись за накрытым на двоих столом, словно Старуха над разбитым корытом, а сверху экрана начинают медленно и печально падать снежинки, пока вся мизансцена не скрывается за белой ватой…

Гийом продолжал звонить каждый вечер, но я либо еще была на работе, либо уже ложилась спать, умирая от усталости. Наши разговоры сократились до невыразительных пятиминуток: он рассказывал, как по мне скучает, я отвечала, что тоже; он говорил, что устал, я вздыхала, что он не знает, что такое настоящая усталость, — и, чувствуя назревающую ссору, мы быстро прощались.

В Москве между тем ударили тридцатиградусные морозы, тротуары покрылись глазурью многослойного льда, и пришлось перелезть из элегантных полусапожек в ботинки-крокодилы, названные так за невнятный цвет и странный фасон подошвы, расширяющейся к мыску. Если я и просыпалась с желанием изменить мир к лучшему, то, надевая их, понимала, что ничего не получится: менять мир надо начинать с себя, а значит, придется первым делом отправить в мусорку эту жуткую обувь. Но я этого сделать не могу — боюсь упасть на живот. Я сама себя презирала за малодушие.

Реклама с паровозиком кока-колы все чаще крутилась по центральным каналам — праздник подступил совсем близко. Утром тридцать первого декабря я сидела дома в халате, грызла ногти и смотрела «Чародеев», когда в домофон позвонили.

— Кто там? — настороженно спросила я.

— К… к… к… кх…

— Кто-кто? Я вам щас похулиганю! — прикрикнула я и собиралась повесить трубку домофона, но тут прихожую огласил вопль:

— C-O-O-O-O-L-D-D-D-D!!![22]

— Гийом? Это ты?! Что ты здесь делаешь?!

— Cooooold! Open the dooooooor![23]

Я спохватилась и нажала кнопку.

С максимальной скоростью, на которую были способны его обмороженные члены, Гийом втащил чемодан на второй этаж, захлопнул входную дверь, будто за ним кто-то гнался, и замер посреди прихожей. На него больно было смотреть. Между шарфом и нелепой шапкой с помпоном торчал огромный красный нос, ярко-салатная лыжная куртка совершенно не подходила к дутым темно-фиолетовым штанам, на ногах были высокие горные ботинки на шнуровке, а массивные перчатки на синтепоне казались клешнями. С минуту мы молча смотрели друг на друга.

— Ты что, с миру по нитке этот прикид собирал? — спросила я наконец.

— У-у-а-о-у-у-и-а! — промычал он и принялся клацать клешней у лица, пытаясь освободить рот от шарфа. — Тьфу! А что мне оставалось делать, когда я вчера посмотрел прогноз погоды! Минус тридцать два ночью, да вы с ума тут посходили!

— Как тебя в страну-то пустили в таком виде? — размышляла я вслух, обходя вокруг него.

— Лучше спроси, как меня выпускали из моей страны. «Вы в Москву? А прогноз погоды видели? Еще не поздно передумать».

— Ты герой!

Длины моих рук едва хватило, чтобы обнять его во всем дутом облачении.

— У меня совершенно пустой холодильник, — добавила я, уткнувшись в его шарф там, где предположительно должны были располагаться губы. — Я же тебя не ждала.

— А если бы я не приехал, умерла бы от голода?

— Ну-у… у меня было предчувствие, что меня спасет прекрасный принц.

Отмокнув в горячей ванне, прекрасный принц принялся готовить новогодний стол из подножного корма. Я вспомнила, почему хотела быть именно с ним в новогоднюю ночь: он умеет сделать праздник из ничего. Пока я меняла халат на эластичное платье, обтягивающее восьмимесячный живот, и приводила в порядок обкусанные ногти, на свежеприготовленный салатик была водружена розочка из помидора, салфетки на фарфоровых тарелках были художественно свернуты, а шампанское поставлено в миску со льдом.

Все было ровно как в мечтах, если бы в семь вечера к нам не завалились друзья, у которых от холодов сдох карбюратор. По драматическому стечению обстоятельств именно они должны были везти на себе в коттедж весь запас алкогольных напитков, который теперь пришлось разместить в нашей кладовке. Поняв, что ужин теперь надо будет делить как минимум на шестерых, Гийом оставил меня приглядывать за кокетливо топорщащейся на сковородке рыбой, а сам, поглубже натянув шапку, пошел «с мужиками за закусками».

В пол-одиннадцатого мы с двумя подругами сидели у телевизора и, тоскливо переглядываясь, смотрели музыкальный телеспектакль. Сразу было ясно, что так просто добыть мамонта сегодня вечером нашим мужчинам не удастся — все стоящие мамонты были убиты и освежеваны за несколько недель до торжества. Но мы бы обошлись закусками попроще. В девять вечера мы были согласны на курицу-гриль и компот из ананасов на десерт, в полдесятого — на картофельное пюре с сосисками, а в десять не погнушались бы фисташками и сушеными кальмарами.

— Может, стоит пойти их поискать? — предложила Инна. — Минус тридцать два — это не шутки.

Мы втроем посмотрели друг на друга, затем в окно — и снова отвернулись к телевизору.

— Они же не дети малые, доберутся как-нибудь, — пробурчала Настя.

Я молчала, потому что чувствовала свою косвенную вину. Ведь, скорее всего, ребята застряли из-за Гийома: наверняка он заставил их делать тур по супермаркетам района в поисках какого-нибудь диковинного соуса к рыбе. А они не могли оставить его одного в чужом городе и верно следовали за ним вплоть до того, что получили третью степень обморожения ступней.

В полдвенадцатого в прихожую ввалились трое красноносых, крепко пахнущих алкоголем мужчин. Они гоготали, шумно хлопали друг друга по дутым курткам и изъяснялись на каком-то непонятном языке. От них шел пар.

— У мйе-нья ошшен большая к-к-картира не-да-ле-ко отсююююда! — счастливо выдал с порога Гийом.

Оказалось, в нагрузку к добыче пропитания друзья взялись за обучение Гийома основам русского языка — за два часа, проведенные в поисках сушеных кальмаров, он прошел экспресс-курс начинающего экспата.

— Никита? — исподлобья посмотрела я на парня лучшей подруги.

— А что сразу я? — изумился он.

— Элементарно, Ватсон: экспаты разучивают эту фразу, чтобы снимать девушек в баре «Риал-МакКой». А с экспатами у нас работаешь только ты. Ты бы лучше научил его, как называются основные продукты питания.

— А он знает! — воскликнул Никита и толкнул Гийома в спину. — Он даже сам пиво покупал!

— Ах вот почему вы так долго, — догадалась Настя.

— Кстати, мы выяснили, что он никакой не француз — просто притворяется, — вступил Миша. — Да-да, а ты-то губы раскатала! Мы отправили его в палатку за пивом, сами стоим за порогом наблюдаем. Гийом говорит продавщице: «Двесат булок пива, пжста». Ну ты понимаешь, двадцать бутылок пива мы хотели взять. Та робко на нас косится: мол, что с парнем не так? Мы ее жестами успокаиваем: мол, он не больной, просто француз. Она, радостная, говорит: «О, француз! Парле ву франсе?» И он, счастливо кивая, выдает ей тираду со своим гнусавым акцентом. Тетка обиженно поворачивается к нам: «Чего вы мне гоните, ребята? Никакой он не француз. Я французский в школе учила и ни хрена этого мужика не понимаю — тарабарщину какую-то несет!»

— Вот смотри, чему я еще его научил, — воскликнул Никита. — Как по-русски будет «молоко»?

— Мо-Ло-Ко! — выдал Гийом.

— А если ты живешь в Москве?

— Ма-Ла-Ка! — старательно проакал он и аж хрюкнул от удовольствия.

— Молодец парень, схватывает на лету! — Никита приобнял его за шею и потрепал по пумпону, как дрессированного пуделя.

Из гостиной раздался голос Дмитрия Медведева: «Поздравляю вас, дорогие россияне!»

Главной темой фотоотчета Гийома о пребывании в Москве стали… нет, не ракурсы моего заметно округлившегося живота. И даже не вещи, которые надевает на себя русский перед выходом на улицу. И даже не позы, в которых мы нашли наутро разбросанных по квартире друзей. Больше всего его фотоаппарат вдохновляли хрущевки и четырнадцатиэтажки, которыми щедро усыпан наш район. Оказалось, массовая застройка была одной из его фобий. Это очень редкая фобия, почти эксклюзивная, психологи пока даже не придумали ей латинского названия.

Поскольку каждый выход на улицу в тридцатиградусный мороз Гийом воспринимал как личное оскорбление, приходилось изобретать все новые способы времяпровождения в четырех стенах. И я решила излечить его от страха перед массовой застройкой при помощи рисункотерапии — метода, которому меня научили в школе материнства. Через десять минут эмоционального общения с цветными карандашами он протянул картинку — в прямом смысле клиническую. Я смотрела на нее и думала, что Провидение не могло бы столкнуть лбами двух более непохожих людей, чем мы. Оказалось, Гийом боится не только безликих, густо настроенных домов, но и автомобильных пробок, серого асфальта, акул, большого сборища людей — всего, что так или иначе ассоциируется с мегаполисом (в мегаполисе его кошмаров даже акулы смотрелись на своем месте). Мне же эти образы, кроме, пожалуй, акул, знакомы с детства, а потому милы. Гул автомобилей вселяет в меня спокойствие, а скрип дерева — настораживает. Вид нетронутого снежного склона вгоняет в смертельную тоску, зато мигание неоновых витрин наполняет энергией. Если бы мне пришлось писать детективный роман, то его действие разворачивалось бы в маленьком идиллическом городке с двухэтажными домиками, притулившемся между морем и горой, — именно в таком месте, где Гийом мечтал бы прожить жизнь.

— Не волнуйся, у нас будет по дому в городе и в деревне. А также шале в Альпах, вилла на Сардинии, замок в Румынии и дворец в Индии. Дай мне только несколько лет, — нашептывал Гийом, постукивая пальцами по моему животу.

Я не знала, что там он замышляет, но думала, что если через эти «несколько лет» он не сядет в тюрьму за финансовые махинации, это будет большой удачей.

Похоже, значительную роль в нашей истории играли феромоны. Когда я смотрела на Гийома издалека, он не казался мне каким-то особенным: поравнявшись с ним на противоположных тротуарах, я бы, возможно, даже не обернулась. Но стоило ему попасть в зону действия моих обонятельных рецепторов — всё, не было на свете мужчины красивее! Поэтому расстояние в нашем случае любовь ничуть не укрепляло. Когда он был дальше чем на десять метров, меня одолевали сомнения.

Его самолет не успел оторвать шасси от взлетной полосы, как я снова засела за чтение антифранцузских сайтов. Буквально за пару дней с момента разлуки вся моя любовь стекла в низ живота: чем сильнее я любила дочку, тем ожесточеннее отторгала Гийома. В моем воображении, раздраженном голодовками русских матерей, которые отчаянно и безуспешно боролись с французской Фемидой, ребенок не был нашим общим произведением: это был МОЙ ребенок, счастью которого угрожал тот факт, что его отец — француз. С каждым днем Гийом терял персональные черты и обрастал негативными национальными стереотипами.

В то же время остатками логического мышления, которым я так гордилась в добеременную эпоху, я понимала, что, возможно, тот ад и кошмар, что последние месяцы творится в моем мозгу, всего лишь результат нестабильного гормонального фона. Видимо, того же мнения придерживалась дама-психолог, к которой я стала ходить дважды в неделю, чтобы не сойти с ума. По крайней мере, она деликатно, но настойчиво советовала повременить с окончательным разрывом хотя бы до родов, а желательно до конца грудного вскармливания, а потом посмотреть, не изменится ли что-то в наших отношениях. «Мужчина проверяется отцовством. Многие женщины заново влюбляются в своих мужей, когда видят, как те занимаются с детьми», — увещевала она меня, домучивающую пятый за сеанс бумажный платок.

Конечно, она права. Ждать — это самый разумный способ разрешения проблем. Сейчас у меня есть прямо-таки медицинское показание к бездействию. Может — и скорее всего, — Гийом окажется совершенно безруким, эмоционально скованным отцом, и тогда у меня будут убедительные доводы, чтобы его бросить. Более убедительные, чем просто нежелание быть с ним. Но когда вечером телефон звонил частыми междугородными дробями, желудок скручивало от порыва разрубить этот гордиев узел немедленно, не дожидаясь родов.

Кому для чего, а мне работа дана для утешения. Единственным местом, где я забывала о проблемах, была редакция. Туда я ходила каждый день, несмотря на декретный отпуск, если только у меня не было эфиров. Несколько национальных СМИ вдруг проявили интерес к Японии, а я как раз была там в прошлом году. Теперь мы с животом метались между редакциями, радиостанциями и телестудиями. Из-за насыщенного графика и страха остаться наедине со своими мыслями я задерживалась на работе до девяти-десяти вечера.

До сдачи осталось семь дней, думала я, боковым зрением замечая, как расходятся по домам последние могикане из отдела цветоделения. А на мне еще два несданных материала, в общей сложности двенадцать полос. В общем, в туалет сходить некогда. Сегодня надо закончить хотя бы эту рубрику, а уже девятый час. Что это за место такое — Роше-де-Нэ? Пойдем-ка посмотрим по атласу. Рохлянка, Рочестер, Рошаль… Вот оно! Страница 157, квадрат Б17… А между тем в туалет надо бы сходить, а то… А то… А то-о-о-о!

Я оторвалась от атласа, гуськом добежала до санузла, щелкнула задвижкой на двери и одним махом стянула штаны. Упс, похоже, процесс пошел. Потому что именно так, судя по книжке, отходят воды.

Но что бы там ни отошло, я не могла покинуть пост на несколько дней, не сдав материала. Ведь после меня работать над ним должны еще редакторы, корректоры, дизайнеры и цветоделители. По отношению к делу я немного японец: они тоже во время сдачи годовых отчетов ночуют в офисе на раскладушках, выдаваемых отделом кадров. В ожидании схваток я доделала текст. Перепроверила все названия. Перечитала его от начала до конца. Несколько раз. Схватки не начинались. Ну ничего, сегодня вечером обещали мелодраму с Дженнифер Энистон, будет как скоротать время. Я написала ответственному секретарю записку: «Стр. 72–84 готовы. Ушла рожать».

В эту ночь, которую каждая женщина помнит в мельчайших деталях до конца своих дней, Гийом нервно спал. Сам факт того, что он спал, уже обиден на фоне мужей моих подруг, которые если не промокают лоб супружнице стерильной марлей, то уж точно всю ночь маются болями в животе. Но еще обиднее оттого, что сон Гийома был неспокойным вовсе не из-за эсэмэски «Кажется, началось!!!!», посланной прямо из редакционного туалета. В тревожных снах он решал, не чью жизнь выбрать, матери или ребенка, а какой из четырех тестовых ответов отметить галочкой. Утром ему предстоял последний экзамен на звание независимого финансового аналитика — первую ступень к избавлению от ненавистного офисного рабства и желанным миллионам. И я с сожалением понимала, что этот экзамен сейчас занимает больше места в его сознании, чем тихий комочек, сопящий у меня под левой грудью, — наша дочка, копия Гийома на детских фотографиях.

Гийом — уже в статусе независимого финансового аналитика — приехал через десять дней: встреча с дочерью была отсрочена из-за оформления визы. Я уже приспособилась к роли мамочки и ловко отвечала на рабочие мейлы между кормлением, купанием и пеленанием. Теперь мне не терпелось надеть туфли на каблуках и отправиться в редакцию принимать поздравления. Гийом был оставлен под чутким контролем мамы осваивать науку смены подгузников, кормления из соски и застегивания боди. Эта проза жизни его не увлекала, поэтому большую часть времени он, устроившись возле кроватки, играл на гитаре колыбельные. А когда репертуар повторялся по третьему разу, мама выгоняла его на мороз с коляской.

— Как сказать: «Вы прекрасно выглядите!»? — спросил он однажды, собираясь на прогулку.

Я почесала затылок. В отличие от меня, предпочитающей шатанию по мартовской грязи просмотр ток-шоу, некоторые ответственные мамаши гуляют с детьми даже в такую погоду, и часто без шапки. Я видела одну как раз недавно на детской площадке: рыжие волосы бесстыдно развивались на фоне сугробов, красная стеганая куртка сигнализировала о том, что мартовская сырость ей нипочем — у нее в крови огонь и она тигрица в постели!

— Надо сказать: «Вас плохо подстригли», — протяжно, по слогам, произнесла я.

— Ва-ас плёхо пости-и-игли, — доверчиво повторил Гийом.

Я подняла большой палец в знак «Классно!». Повторяя себе под нос эту фразу, Гийом отправился с коляской в парк. Надеюсь, ему не терпелось поскорее применить ее к очаровательной незнакомке с копной рыжих волос.

Заочно разделавшись с соперницами, я вернулась к изучению святцев. Ребенку с такими необычными родителями гарантирована необычная судьба. А значит, и имя ее должно с ходу сигнализировать: перед вами, товарищи, необычный человек! Гийом склонялся к коротким, мягким именам вроде Миа, Элли и Лея. Мне же за ними виделось безвольное существо с белокурыми локонами, которое будет картинно плакать при виде плюшевых игрушек и прибегать жаловаться, как только ее кто-то толкнет. Такие девочки раздражают абсолютно всех, кто находится в их компании больше двух минут. Кроме, разве что, собственных пап, из которых они с недетской ловкостью вьют веревки.

Сильные имена с большим количеством согласных я решила поискать среди старославянских. Но у Гийома они вызывали только недоуменное поднятие бровей.

Мирослава?

Доброгнева?

Дорофея?

Всемила?

Аксинья?

Все они были встречены непониманием со стороны новоиспеченного отца, нечуткого к славянской фонетике.

Списки множились. К концу второй недели именами разной степени вычурности были исписаны все бумажные салфетки, записные книжки, листы для принтера и вообще любые пригодные для письма поверхности, которые попадались под руку. Мы последовательно вычеркивали самые смелые варианты из списков друг друга, а те три-четыре, что проходили двусторонний отбор, оказывались такими пресными, что исключались из конкурсной программы без объяснения причин.

К делу подключились дальние родственники и друзья семьи.

Мамина подруга звонила на мобильный в разгар планерки, чтобы поделиться озарением: девочку надо назвать Яромира!

Мама бойфренда сестры, родом с Украины, видела вещие сны: «…и я окликнула ее: Христиночка!»

Колено Израилево в лице второго мужа тети по папиной линии тоже не оставалось безучастным: «Сусанна — редкое имя, и с ним ходят сплошь добрые люди».

Двоюродная бабушка из Армении упирала на важность преемственности: «Хорошо бы назвать ее в честь моей сестры Рипсиме — чудесная была женщина, завещала нам дом».

Кто только не пытался реализовать свои ономастические амбиции за счет нашей безымянной дочери! Казалось, что на ней, мирно посапывающей в кроватке, висит табличка: «Рекламное место сдается». И место это было привилегированное, ведь когда папа — иностранец, ассортимент имен расширяется до бесконечности. Можно даже выдумать свое и потом выдавать его за старинное галльское — все будут только понимающе поджимать губы: мол, что поделать, папа иностранец ведь.

Моя мама, находясь в эпицентре полемики, вздыхала: «Что вы гонитесь за оригинальностью? Обратитесь к классической литературе! В книжках столько прекрасных имен. — И ее взгляд затуманивался. — В юности я читала роман, там главную героиню звали Гвендолин. И я мечтала, что когда-нибудь так назову свою дочь». Тут она встречалась глазами со мной и коротко резюмировала: «Но не получилось».

Как бы мне ни хотелось помочь маме в исполнении ее юношеских мечтаний, живого человека не могут звать Гвендолин. Так же как и Женевьева или Жозефина.

Но я знала одну девочку, у которой тоже были непростые родители из разных стран. И мать которой так же необъяснимо стремилась к свободе, как я. Девочка уже выросла; ее очарование, смесь французской классики и итальянского задора, высоко оценили режиссеры. Да и разве был у них выбор, когда на пробы приходила Кьяра-Шарлотта Мастроянни, дочь Марчелло Мастроянни, итальянского актера номер один, и Катрин Денёв, первой красавицы французского кино, которую не испортила даже ослиная шкура!

Я дождалась предпоследнего дня пребывания Гийома, когда все были измождены спорами и согласны на все. И предложила имя Кьяра. Оно быстро и без проблем прошло все этапы согласования и было утверждено и отцом, и бабушкой. Гийом уехал со спокойной душой, а я занялась оформлением Кьяриных документов.

Господи, зачем ты дал человеку пальцы? Разве не для того, чтобы печатать на клавиатуре? Я уже десять минут препиралась с работницей паспортного стола за правильное написание имени «Кьяра» в латинском варианте.

— Ну видите, система выдает мне Кyara! — восклицала она, тыкая пальцем в отвернутый от меня монитор.

— Но это неправильно, понимаете? — настаивала я. — Ваша система придумала какое-то новое имя и хочет, чтобы я так назвала свою дочь.

— Система считает, что имя «Кьяра» по-английски пишется именно так. А систему разрабатывали специалисты и утверждали в министерстве, — отвечала она.

— Но, видимо, в министерстве нет специалистов по итальянской орфографии. Это имя итальянского происхождения и пишется через Ch и i. Проверьте по Интернету, если не верите.

— Да что мне Интернет! Мало ли чего там понаписано! — отмахивалась чиновница.

— Послушайте, я понимаю, что ваши коллеги из министерства не обязаны знать все языки мира, — переходила я на вежливо-заговорщицкий тон, — но и вы меня поймите: мою дочь зовут Кьяра, а ваша система предлагает мне называть ее Кярой. Кьяра переводится как «светлая», Кяра — это почти «кара». Чувствуете разницу?

— У нас все автоматизировано, — пожимала плечами моя визави.

— А вы не можете поставить курсор в строчку и напечатать правильно? Пальчиками? — допытывалась я. — Ведь не машины командуют людьми, а люди — машинами.

— Изменить что-то в системе?! — страшным голосом переспрашивала дама. — Нет, что вы, это исключено!

— Давайте я напишу прошение вашему начальнику, разработчику системы, министру или кому еще надо. Я не могу позволить девочке жить под именем Кара.

— Не надо никому ничего писать, — устало отнекивалась чиновница. — Пока письмо до министра дойдет, девочка уже станет совершеннолетней и сможет сама прийти в паспортный стол и поменять имя на какое-нибудь человеческое. А то оригинальничают тут, а потом нам разбираться…

Я выдержала драматическую паузу.

— У нее отец француз, понимаете? С Корсики, есть такой остров между Францией и Италией. Корсиканец — это еще хуже, чем француз. У них до сих пор в ходу кровная месть. Мы две недели не могли договориться об имени. Вот еле-еле нашли компромисс. А вы говорите — «Кара». Да он и ребенка не признает после этого…

Этот аргумент работал безотказно. В официальных инстанциях, узнав, что отец девочки француз, на меня смотрели с сочувствием. Еще год назад эта новость вызывала бы зависть, но история Ирины Беленькой заставила всю нацию жалеть французских жен. «Он француз» — и это сразу снимало вопросы, почему я не замужем, а у дочки в графе «Отец» стоит прочерк.

Лицо чиновницы потеплело.

— А-а… Как же это вас угораздило?..

— Да вот, — неопределенно ответила я, глядя в пол.

— Ну, может, оно и лучше, если не признает.

— Возможно, — вздохнула я. — Но ведь кровная месть…

Паспортистка нервно поправила очки:

— Ладно, вобью я вручную ее имя так, как надо, черкните на бумажке вот тут. C-h-i-a-r-a. Есть. Только обращение к начальнику все-таки напишите. Прошу, дескать, сохранить… написание имени моей дочери…

— Международно принятое? — подсказала я.

— Точно, «международно принятое написание имени моей дочери» и так далее. А теперь давайте в кабинку для фото.

Очевидно, что самым нужным документом в жизни Кьяры будет загранпаспорт. Его необходимо было оформить в кратчайшие сроки — раньше постановки на учет в детский сад и полиса медицинского страхования. Поэтому дочка предстала перед биометрической фотокамерой в три недели от роду. Ее головка безвольно перекатывалась по плечам, а глаза не желали открываться и смотреть в две намеченные на экране точки.

— Ваш палец не должен быть виден на фото, — кричала через стену сотрудница паспортного стола.

— Поняла, — кричала я в ответ. — Уберу по команде.

Я придерживала головку в нужном положении сложной распоркой из большого, указательного и безымянного пальцев и отпускала, когда дама кричала «Снять». Головка заваливалась вбок или назад быстрее, чем успевала мигнуть вспышка. После пятой попытки паспортистка сдалась и снова отступила от протокола:

— Поверните ее по диагонали, пусть голова хоть висит прямо по отношению к плечам. Я потом разверну кадр в фотошопе.

То, что женщины обходятся дорого, Гийом понял не тогда, когда я попросила его взять за правило угощать меня в ресторане. И не тогда, когда он с лихвой переплатил за сомнительный отпуск в зимнем Египте. И даже не тогда, когда узнал, что из-за авторитарной политики ценообразования Москва — одно из самых дорогих авианаправлений в мире. То, что женщины обходятся дорого, он понял, впервые получив полный счет за аренду квартиры, которую до сих пор снимал на пару с Готье. Друг детства спешно съехал в преддверии нашего с Кьярой визита.

Гийом стоял посреди пустой квартиры и мысленно подсчитывал, во сколько ему станет экипировать ее заново холодильником, стиральной машиной и столовыми приборами — все это принадлежало Готье и последовало за ним на новое место. С Гийомом остались только верные диван-кровать, микроволновка и гитара. Он стоял и думал, что этих трех предметов ему вполне хватило бы для счастливой жизни, но из телефонной трубки доносился мой звонкий голос: «…манежик, игровой коврик, а еще обязательно детский стул и кроватку».

К нашему приезду Гийом потратил все сбережения на покупку необходимой бытовой техники. Он ел из глубокой чашки, использовал кухонный нож вместо столового и вообще почти потерял человеческий облик. Пришлось срочно одолжить у друзей машину, а у Кьяры — надаренный родственниками «детский капитал» для визита в «ИКЕА».

«ИКЕА» для французской молодежи — предприятие домообразующее: жилища граждан до тридцати пяти лет в ультимативном порядке обставлены по ее каталогам. Каждый третий житель страны наизусть знает актуальный прейскурант продукции. Стеллаж Билли, комод Мальм, бокалы Свалка и столик Лак стали обязательным для среднестатистической квартиры, а тайком вынесенные из магазина каталоги — любимым туалетным чтивом. В «ИКЕА» непременно наведываются накануне самых важных в жизни событий: переезда от родителей, свадьбы, рождения ребенка, сборов в школу. За год французские магазины фиксируют пятьдесят миллионов визитов, из них львиная доля приходится на выходные дни. Поэтому субботняя забастовка в магазинах шведской марки так или иначе отпечаталась в биографиях тысяч людей, приехавших к заветным синим амбарам с голодно лязгающими багажниками. У ворот магазина в одном из парижских пригородов активисты в ярко-зеленых майках курили, болтали и гордо позировали перед камерами мобильных телефонов, высунутых из окон проезжающих машин. На майках были приколоты альбомные листки с призывами: «Не позволим шведам наживаться на нас». Потенциальные клиенты с чувством жали руки бастующим. Некоторые даже подкармливали их шоколадом. Ведь за неделю, что разыгрывался мебельный конфликт, стараниями профсоюзов и СМИ общественности стало известно, что французские филиалы в прошлом году принесли «ИКЕА» пятьдесят два миллиона евро чистой прибыли. А из душещипательного интервью «простой работницы Каролины», которая отдала пять лет жизни отделу детской мебели магазина под Парижем, слушатели крупнейшей новостной радиостанции Эр-тэ-эль узнали, что работники «ИКЕА» получают тысячу триста евро — критический минимум по меркам столичных заработков.

Я с восторгом и умилением смотрела на это единение двух противоборствующих в капитализме сторон перед лицом иностранных интервентов. «Нам нужна ваша поддержка», — скандировали работники, нимало не смущаясь тем, что с точки зрения экономической логики клиент и сотрудник магазина стоят по разные стороны баррикад: выгода одного обратно пропорциональна выгоде другого. Но, похоже, никто, кроме меня, не думал о шкурных интересах в этот момент. Я же тихо радовалась, что мы решили произвести перестановку именно сейчас, а не через несколько месяцев, когда профсоюзы вынудят руководство принять их условия и единственно доступная нашему бюджету мебель подорожает на четыре — шесть процентов.

Французов на генетическом уровне объединяет ненависть к эксплуататору. Правда, сторонний наблюдатель часто принимает это благородное чувство за лень или жадность. Ведь как бывает: несешься после работы в магазин с приготовленными деньгами, вбегаешь — 18.02, но продавщицы еще мирно болтают за кассой. С порога радостно кричишь им:

— Мне, пожалуйста, вон ту кофточку, я ее в обед заходила померить.

— Простите, мадам, мы уже закрыты.

— Но ведь вы еще здесь…

— Простите, мадам, у нас рабочий день до шести.

— Но у меня без сдачи! И без примерки!

— Простите, мадам. С нетерпением ждем вас завтра.

Юные продавщицы непреклонны. Это доводит до белого каления вечно спешащих туристов, но вызывает уважение у тех, кто за ослиным упрямством видит революционную выдержку. Возможно, эти легкомысленно одетые девочки плохо знают историю, но их бессознательное помнит, за что боролись деды и прадеды — за семичасовой рабочий день, полуторачасовой обеденный перерыв и дополнительный выходной каждый месяц. После восемнадцати ноль-ноль дорогой клиент автоматически становится подлым эксплуататором, потому что пытается узурпировать то свободное время, которое кровью отстояли героические предки. И каждый, кто работает сверх нормы, предает их светлую память.

Цена икеевского вопроса — три процента, что в переводе на среднюю зарплату магазинного работника составляет тридцать девять евро. Из этого очевидно, что вовсе не деньги стали камнем преткновения в этой истории. Дополнительные тридцать девять евро не изменят печальной жизненной ситуации разгрузчика коробок или складского менеджера, хотя, безусловно, не будут лишними. Но деньги в системе ценностей французского кадрового работника — дело десятое. Главное — самоуважение, которое зиждется на весьма радикальных понятиях о социальной справедливости. И в этом вопросе французы обожают идти на принцип! Поэтому-то их трудовой график вызывает зависть у всего мира.

Культурная программа на ближайшую неделю была определена: понедельник — сборка детской кроватки, вторник — комода для детских вещичек, среда — платяного шкафа для взрослых, четверг — родительской кровати. Раньше четверга за кровать никак нельзя было взяться, потому что выписанный из Германии ортопедический матрас, согласно инструкции, «отдыхал» после переезда — насыщался воздухом и обретал форму, разлегшись поперек комнаты. Мы же ночью ютились на клик-клаке, зажатом со всех сторон картонными коробками и скелетами полусобранной мебели.

Я существенно расширила свой словарный запас, причем сразу в обоих языках: теперь я не только знала, как будет по-французски «крестовидная отвертка», «киянка», «саморезы» и «ковровидное основание под матрас», но и понимала, что это значит по-русски. Штудирование мебельных каталогов и чтение инструкций незаметно вытеснило из обращения английский язык, на котором мы общались до сих пор. Трудно переводить на него французские технические термины, особенно когда не знаешь точно, что за ними скрывается. Это было настоящей культурной революцией, которая прошла незамеченной в скрипе пенопласта, рокоте картона, визжании дрели и шуршании оберточной бумаги.

Мы положили на пол гостиной черный ковер и убедили себя в том, что это в корне изменило ее вид. Ничего более радикального конфигурация этой недоразвитой комнаты сделать не позволяла: телевизор — теперь плоский — так и остался стоять на табуретке рядом с холодильником, а раздвижной диван был приговорен нефеншуйно смотреть на входную дверь. После появления кровати в нашей спальне места не осталось ни для чего, кроме нас самих, так что детская теперь выглядела как подсобное помещение. Над манежем с двух сторон нависали гладильная доска и шланг пылесоса, а игрушки были запихнуты под рабочий стол, перекрывающий доступ и без того скудного света в комнату.

Зато теперь мы ели из тарелок одинакового цвета и вилками из одного набора, а под приборы даже клали матерчатые салфетки!

Каждое утро консьержка мадам Лопез подсовывает под двери жильцов корреспонденцию. Счета за газ и электричество — в «экологичных» коричневых конвертах. Специальные предложения от магазинов — в ярких глянцевых. Письма из инстанций — в строгих белых. Под нашей дверью оказывались в том числе открытки из разных стран, целлофановые пакеты с журналами по финансам, украшенные виньетками депеши из банков, где Гийом числился почетным клиентом… Обмениваться письмами — единственный во Франции способ общения между человеком и Системой. Когда в ворохе макулатуры попадаются карточки с номерами экстренной помощи и справочными телефонами, я сразу их выбрасываю: наверно, если квартира загорится, эффективнее будет отправить пожарникам срочное заказное письмо.

Сегодня среди конвертов один привлек мое внимание: он был коричневый, но не тот экологичный коричневый, который выдает счета за электроэнергию, а красивый шоколадно-коричневый, на который ушло много типографской краски и уйма производственных мощностей. Внутри было приглашение на свадьбу неких Себастьяна и Анаис.

— Ну, вот видишь, а ты говорила, он морочит ей голову, — удовлетворенно сказал Гийом вечером, прочитав приглашение. — Это те самые, которые собирались пожениться два года назад.

Теперь вспоминаю. Себастьян сделал предложение Анаис два года назад, и свадьбу они назначили на это лето. Это было поводом для едких шуточек:

— Ха-а, то есть он ей сказал: «Дорогая, я непременно женюсь на тебе… годика через два»?

— Да, а что в этом смешного? — не понимал Гийом.

— Я бы подумала, что это разводка. Типа, отдайся мне сейчас, а я, как честный человек, женюсь на тебе после дождичка в четверг.

Гийом смотрел на меня с выражением: «Бедная!» Здесь, в Европе, свою жизнь принято пла-ни-ро-вать. Его друзья встречались по семь — десять лет, прежде чем решиться на брак, зато, решившись, сразу шли в церковь. В приглашении, которое мы разглядывали, так и было написано: «Торжественная месса, посвященная бракосочетанию, начнется в часовне города Бриньоль в 10.00 17 июля».

— А что надевают на мессу? — тихо спросила я.

— Что-то… м-м-м… скромное. И чистое, — сказал Гийом, окинув меня взглядом: домашние штаны в опилках, которыми были переложены полки разборной библиотеки, шерстяные носки, растянутая кофта в пятнах клея и оливкового масла.

Да, я давно не делала маникюр, не надевала выходное платье и говорила в основном о преимуществах стеллажа Леквиск перед этажеркой Олсвик. Причем часто говорила сама с собой: Кьяра пока не вступала в осмысленные диалоги, а Гийом все время был на работе. Но несмотря на внешнюю деградацию, строить новую жизнь было по-настоящему увлекательно. Оказывается, я впервые строила чью-то жизнь — вот так чтобы с полной ответственностью, набело, без спасительной мысли, что придет мама и все исправит. Мне нравилось ругаться с Гийомом из-за модели шкафа, выбирать форму кресел, приводить десяток аргументов, почему синий цвет столешницы лучше персикового, присматриваться к мебели на вырост в детскую, высчитывать миллиметры для того, чтобы разместить прикроватную тумбочку, убеждать его в прелести цветных обоев и рисовать планы перестановки на салфетках.

Но это никак не приближало меня к тому, чтобы считать нас семьей.

Так нельзя, думала я, глядя на фотографию на приглашении. Эти люди рассчитали наперед свою жизнь, исходя из того, что их любовь будет вечной. А ведь это все равно что рассчитывать бюджет Российской Федерации на шестьдесят лет, заложив в «Дано» цену на нефть в семьдесят рублей за баррель. За шестьдесят лет многое изменится. В Европе могут найти свою нефть, нескандальную и биосертифицированную. Французские ученые могут выяснить, что в российской нефти содержатся канцерогены, и весь мир захочет исключительно ближневосточной нефти. Американские энергетики могут вообще открыть бесчисленные источники альтернативной энергии, и нефть превратится в никому не нужную пачкающую жидкость. А бюджет уже рассчитан!

Ницца — это город студенческой ностальгии Гийома. Каждое кафе напоминает ему, как они с однокурсниками отмечали сданный экзамен, каждый сквер полон воспоминаний о прогулянных лекциях по экономике, каждое мало-мальски примечательное здание он посещал в поисках съемной квартиры. Я понимаю, как трудно ему оказаться здесь сейчас в роли отца семейства, когда за плечами вместо рюкзака с конспектами болтается кенгуру с полугодовалой дочкой, а рядом вместо авантюрно настроенного приятеля бредет непьющая — на время грудного вскармливания — гражданская жена.

— Где студенты? Где хиппи?! Где… белые? — озирается он по сторонам. Главная торговая улица, авеню Жана Медсена, заполнена домохозяйками в шлепанцах и эмигрантами из бывших африканских колоний. Магазины дешевой обуви, аутлеты известных марок молодежной одежды, ларьки китайского фастфуда, пластиковые столики, за которыми пьют кофе непритязательные шопинг-туристки…

— Где моя Ницца?! — бормочет Гийом, и в этом риторическом вопросе слышится отчаянная тоска по безвременно кончившейся юности.

Встретившись со мной, он оставил мечты передвигаться по миру с палаткой за плечами; став отцом, он оставил мечты играть с утра до ночи на гитаре и курить травку; и только переезд в Ниццу, где солнце, море и вечные каникулы, был последним светочем в этом неожиданно свалившемся на него взрослом мире. И вот теперь этот светоч затухал на глазах. Так бывает, когда возвращаешься в деревню к бабушке в подростковом возрасте: с предметов, как дешевая позолота, слезает налет волшебства; фетиши детства, о которых тосковалось вдали, на глазах становятся самыми обычными предметами мебели или кухонной утвари.

Ницца принадлежит Франции только номинально, ее культурной жизнью всегда заправляли иностранцы — русские и итальянцы. Игнорируя административный статус города, русский язык даже закрепил его итальянское название вместо геополитически правильного «Нис». Русские и итальянцы спорят между собой в зрелищности мероприятий и пафосе вечеринок, а французы остаются безучастными зрителями этой баталии — немного золушками, не приглашенными на праздник во дворце, немного снобами, отрицающими дешевую мишуру. Вечером, сразу после прилета, мы приглашены на закрытие очередного марафона: Английский променад, тянущийся вдоль набережной Ниццы, часто перекрывают ради социально активных бегунов (бегут, как правило, во имя равенства прав — женщин, инвалидов, сексуальных и нацменьшинств). Вечеринку устраивают итальянцы, а Алеся всегда знает тех итальянцев, которые устраивают лучшие праздники на Ривьере. А я знаю Алесю. Во Франции у меня так мало поводов распушить перья, что порой я перебарщиваю: прихожу на дружескую вечеринку с вечерней прической, дефилирую на семейный ужин в ближайший ресторан на десятисантиметровых шпильках. Хорошо, что на этот раз повод для каблуков и сильно декольтированного платья более чем убедителен — рядом вышагивает Алеся на убийственно длинных ногах, с копной золотых волос и манком платье-пеньюаре. Она набирает по мобильному какой-то секретный номер и начинает приветливо ворковать с неким Освальдо, попутно делая нам знаки, куда идти и кому жать руки.

На поляне загородного клуба расставлены шатры, в баре рекой льется шампанское, на столах стоят вазы с клубникой и личи, а со сцены кричит смутно знакомая певица… Гийом, отягченный кенгуру со спящей Кьярой, отстал и затерялся в толпе итальянцев, слетающихся со всех сторон, чтобы облобызать нас.

— Paolo, piacere!

— Giancarlo, piacerissimo!

— Luigi, baccio!

— Ma che bellezza!

— Divina! Splendida!

Я растворяюсь в именах и поцелуях. Комплименты, от которых порядком отвыкаешь в отношениях с «романтичным французом», струятся по мне, будто шелковая ткань. Бокал вальполичеллы, может, и будет лишним, но без него было никак не обойтись по этикету. Голову наполняет легкий туман, в котором становятся неразличимы все проблемы, беспокойства, тревоги. Я красива, умопомрачительно красива, и мне ничего не надо делать, чтобы зажигать у мужчин этот охотничий блеск в глазах. Мне не надо отчитываться о покупках, чтобы заслужить одобрение. Не надо монтировать левую часть сборной кровати, чтобы услышать ласковое слово. Не надо танцевать стриптиз, чтобы получить восхищенную улыбку. Просто быть, просто блистать, просто болтать ни о чем на итальянском, который, почуяв родную стихию, всплывал из глубин сознания, оттесняя французские идиомы.

Музыка становилась все громче, Освальдо наклонялся все ближе, он уже шептал мне на ухо что-то о прелестях весенней Сицилии, о моих прекрасных глазах и беглом итальянском… За его мускулистыми плечами, обтянутыми черной майкой, я увидела Гийома, скучающего в сторонке в обнимку со спящей Кьярой. Во мне шевельнулось что-то похожее на угрызения совести, но я залила их очередным глотком вальполичеллы.

Я плохо помню, как вернулась домой, и совершенно не помню, как купала и укладывала Кьяру. Скорее всего, это делала не я. Мне и во сне не хотелось расставаться с тем вечером, который так живо напомнил мне жизнь «до Гийома». Может быть, все наоборот и на самом деле это я не дозрела до ответственных отношений, а не он?

Удрученный размахом, с которым иностранцы гуляют в его городе, наутро Гийом взял напрокат машину: он хотел показать нам настоящий Прованс, не испорченный шальными деньгами и смешением языков. Нужно было использовать шанс познакомиться с его малой родиной, пока мы не попали в плен к его родителям. Но нечего было и пытаться уговорить его заскочить в Канны, которые как раз по дороге, потому что «это оплот официоза и пошлости». Уже на подъездах машины скучиваются в тягучую, плавящуюся от жары пробку, в которой совсем не хотелось проводить часы сиесты. Мужественно игнорируя указатели, отсчитывающие в обратном порядке километры до Дворца кинофестивалей, мы съехали с автобана на извилистую прибрежную трассу. Туда, где начинается Массиф д’Эстрель, известный французским школьникам по похождениям местного Робин Гуда, Гаспара де Бесса, а иностранцам — по снимкам кучерявых красных гор в кипени можжевельника, подбирающихся к самой глади моря… Матьё Ларонье готовился корпеть над инженерными проектами в скучном офисном здании в центре Тулона, но неожиданно наследовал небольшое винное хозяйство под Кабассом, за которое никто из родственников не желал браться. Мы встречались с Матьё у друзей два года назад, когда он был бледным, задумчивым юношей с размытыми жизненными планами и марихуанным дымом в голове. Сегодня я смотрю на загорелого, мускулистого мужчину в дырявых джинсах и майке с обрезанными рукавами, который сосредоточенно расставляет на столе хлебницу, тарелки с сыром, пиалушки с оливками и бокалы, и думаю, что это правда — именно труд сделал из обезьяны человека.

Ради нашего приезда Матьё взял выходной, иначе в этот самый час он сидел бы в каменной хижине посреди лоз и мочил багет в молоке, спасаясь от полуденного зноя. Его дом стоит на вершине холма, и с террасы видны зеленые ряды виноградников, на которых трудятся трое наемных работников из числа соседей и друзей детства. У Матьё мы отдыхаем на полпути к северной границе Прованса. Наша цель романтична и призрачна, как Изумрудный город, — лавандовые поля в окрестностях городка Валенсоль. Тот факт, что самый провансальский вид Прованса удален от Лазурного Берега на десятки километров и отгорожен от него стеной гор, говорит о многом. Только когда курортная недвижимость сменяется жилыми, а не каталожными деревнями, состоящими из трех запутанных узлом улиц и веера никчемных указателей на центральной площади, я понимаю, почему жители Прованса морщатся от слова «Сен-Тропе».

Два бокала вина — норма для французского водителя. Для водителя провансальского она естественным образом поднимается до трех с половиной, ведь он закален горными серпантинами, уклонами под шестьдесят градусов, дикими свиньями, перебегающими дорогу в неположенных местах, слепыми поворотами и искусительными указателями на винодельни с бесплатной дегустацией. Мы покинули поместье Матьё, изрядно накачанные его продукцией.

Лаванда — квинтэссенция Прованса. Расчесанные на аккуратные проборы, ее фиолетовые кусты тянутся по валенсольским полям в обе стороны от дороги. Здесь, на севере, Прованс наконец становится самим собой — краем соломенных шляп, клетчатых передников, радостного огородничества, легкого розового вина и забористого шнапса. Цветочный запах проникает в приоткрытые окна, пропитывает салон, одежду, волосы; солнечные лучи выписывают вензеля на капоте, который вдруг оказывается насыщенного синего цвета. То тут, то там посреди разлинованного инопланетного пейзажа торчат кочерыжками каменные хижины — полуденные убежища полевых работников. Будь у меня фамильный капиталец, я бы развернула на этих хибарках целый агротуристический бизнес: туристы спят на соломенных лежаках, встают с петухами, греют воду на камнях, до полудня собирают лаванду под присмотром хозяина полей, на ланч получают буханку душистого хлеба, ломоть козьего сыра и свеженадоенное молоко. Сиеста — в хижине (настольные игры). Вечером — купание в горной реке и распитие розового вина. Трансфер до аэропорта — на лошадях. Неделя проживания — семь тысяч евро, и все довольны. Я и Матьё предложила эту бизнес-идею — она бы помогла ему здорово экономить на наемных работниках. Он только устало посмотрел на меня из-под соломенной шляпы. «Лоза не терпит разгильдяев, Дарья», — говорил его взгляд.

Фантазия местных владельцев гостиниц пока остановилась на кемпингах. Видимо, если Гийом сидит на соседнем сиденье, кемпинга никак не миновать. Вопреки моим опасениям, он оказался вовсе не палаточным городком, а вполне себе благоустроенной турбазой с деревянными домиками и вечерней развлекательной программой. За ночь, проведенную там, мы так пропитались запахом лаванды, что нас можно было оборачивать клетчатой тканью, перевязывать соломкой и смело продавать в сувенирной лавке рядом с ароматическими саше.

На обратном пути к побережью мы, закусив губы, проезжали мимо указателей один другого завлекательнее. По французской традиции на них название каждого города сопровождается схематичным изображением его главной достопримечательности, чтобы разжечь туристский аппетит. Позади остались уже пять замков, три моста, один водопад и таинственный силуэт человека. Но одно место пропустить нельзя, сюда специально приезжают со времен Крестовых походов, а мы так кстати оказались в нескольких километрах, — это пещера Сент-Бом, где провела тридцать лет Мария Магдалина. Маленький алтарь и рядом несколько сидячих мест под грубо отесанными каменными сводами — камерность затворнического грота, обнаруженного в XIII веке, сохраняется, несмотря на многочисленных пилигримов и щедрые пожертвования монархов прошлого. Однако посетители задерживаются не у мраморного алтаря, а возле небольшого валуна, единственного сухого места во влажной от родников пещере: по преданию, именно здесь Мария Магдалина устраивалась на ночь. Сейчас «спальное место» отгородили массивной решеткой, потому что паломники изрядно расковыряли горную породу, стараясь увезти с собой «пух из Магдалиновой перины». Мария Магдалина — любимый библейский персонаж жителей Прованса. Этому региону, разгульному, любвеобильному и целомудренному одновременно, трудно было бы найти себе более подходящую покровительницу. Здесь пьют много вина, но видят вещи в истинном свете; здесь, уверенные в непогрешимости любви, частенько изменяют законным супругам; здесь ленятся на износ — так же, как и работают. Яркий пример последнего — Мийе-старший. Он дал семье обещание выкопать бассейн, но это противоречит его установке спать два часа во время сиесты для поддержания формы, идет вразрез с привычкой выпивать по вечерам пиво с приятелями-спасателями для сохранения социальной сети и никак не вяжется с обычаем ходить в пешие походы до Пиренеев для расширения кругозора. Мийе-старший борется с собой, но, судя по едва наметившемуся котловану, часто проигрывает.

— Папа, ты же обещал закончить к августу! — воскликнул Гийом, увидев развороченный работами участок из-за спины обнимающего его родителя.

— Обещал — значит сделаю, — ответил в усы Мийе-старший.

— Но ведь август уже в следующем месяце! — раздосадованно напомнил Гийом.

— Но я ведь не уточнял, к августу какого года, — ответил отец и громко рассмеялся своей шутке. — Вы непременно должны съездить в одно место, тут неподалеку, — быстро сменил он тему. — Водил туда моих юных спасателей на прошлой неделе — они в полном восторге. Надеюсь, Дарья не боится высоты?

Синяк, что разливался по моей левой щеке, был того же насыщенно-синего цвета, что и платье, в котором мне предстоит послезавтра идти на свадьбу Себастьяна и Анаис. Чем синее он становился, тем больше я сомневалась, что предстоит. Перед глазами плыли черные пятна, голова гудела, к горлу подкатывал ком из самых недр желудка. Я выпила еще пять пилюль арники и упала обратно на влажные простыни — в Провансе стояла обычная для июля жара в тридцать шесть градусов…

Из моей биографии нельзя выкинуть тот факт, что в десятилетнем возрасте для меня не было лучшего развлечения, чем качаться на ветру, обхватив всем телом верхушку двадцатиметровой ели, что росла прямо за забором дачного участка. Поэтому приглашение в парк развлечений, где надо карабкаться по стволам, скакать по сучкам и перебираться с дерева на дерево по корявым веткам, я восприняла с неприличным для взрослого человека энтузиазмом.

Парк «Аубре» устроен в лесу, в пятидесяти километрах севернее Тулона. Между вековыми кедрами на высоте двадцати — тридцати метров проложены полосы препятствий. От ствола к стволу тянутся канаты и веревочные дорожки, скользкие бревенчатые мостики и подвешенные на веревках бочки, по которым нужно пройти. Иногда между платформами, закрепленными на стволах, приходится летать на тарзанке или скользить вниз с бешеной скоростью, будучи подвешенным на карабине к металлическому тросу. В парк регулярно выезжают спасатели — отлеплять от дерева кого-то, кто заложил слишком крутой вираж на тарзанке, снимать с платформы пораженного приступом боязни высоты, вытаскивать запутавшегося дошкольника из веревочной клетки или клаустрофоба — из качающейся бочки.

Но этого мы, конечно, не знали, когда солнечным субботним утром сворачивали на проселочную дорогу между виноградниками, следуя указателям на «Аубре». На парковке рядком стояли школьные автобусы, и это окончательно усыпило бдительность.

После регистрации нам раздали снаряжение — «штанишки» из плотных ремней, с которым пристрочены два троса с карабинами на концах. Карабины нужно цеплять за страховочные канаты, протянутые вдоль трассы. Главное правило, которое нам долго, настойчиво и на разных языках повторял инструктор, гласило: «Никогда не отцеплять оба троса одновременно». Один обязательно должен быть пристегнут на случай, если земное притяжение все-таки победит. Поняв, что эти тросики — единственная страховка на высоте тридцати метров, мы принялись недоверчиво вертеть их в руках. «Каждый из них выдерживает вес в десять тонн, не волнуйтесь, — успокаивал аниматор. — Если что, я внизу, я вас поймаю». Ха-ха! Мы криво улыбнулись.

Чтобы посетители на верхотуре не позабыли заветы безопасности, на каждом страховочном тросе — цветные пометки: желтая означает цеплять первый трос, оранжевая — второй. После пятнадцатиминутного инструктажа и пробной полосы препятствий, которую семилетние дети преодолели быстрее взрослых (последние долго сопоставляли цвета на тросах и очередность их цепляния), наша группа из двадцати человек бросилась покорять первую — зеленую — трассу. Страх прошел уже к третьей платформе, ведь надо было думать о стольких вещах одновременно: не забыть перекинуть тросы, причем обязательно один за другим, поддерживать дыхание в нужном ритме, продумать последовательность перемещения рук и ног, не потерять равновесия и, главное, не перепутать тирольен восходящий с нисходящим. Тирольен — это металлический трос, протянутый от платформы к платформе, за него цепляется карабин, и человек либо под собственной тяжестью скатывается вниз, либо на руках подтягивает себя вверх.

Я успешно преодолела две трассы — зеленую и красную. Детство с его елками осталось далеко, и, отвыкшая от подобных нагрузок, я едва волочила ноги к последней — черной — полосе препятствий. Видя мой измученный вид, инструктор предложил немного отдохнуть, спустившись на гигантском тирольене. «Сто метров свободного парения, — живописал он, размахивая руками. — Просто цепляете карабин и сигаете вниз». Я взобралась на платформу, откуда «сигали вниз» другие уставшие, дождалась своей очереди и прицепила карабин. «Только не забудьте затормозить, когда увидите над головой оранжевый канат», — прокричал юноша последние наставления, когда я уже отталкивалась ногами от платформы.

Лечу. С дикой скоростью. Сквозь густую, хлесткую крону. Под ногами — пропасть глубиной в пятиэтажный дом. В мозгу пульсирует только одна мысль: чтобы затормозить, придется коснуться этого раскаленного, визжащего от натуги металлического шнура над головой. Вот, кажется, и оранжевый канат — сигнал к торможению. Вжжжжиииик! Мои худшие предчувствия оказались бледной пародией на ту жгучую боль, что пронзила ладони, едва я коснулась ими тирольена. Кажется, я даже почуяла запас жареного мяса. Запах собственных жареных ладо ней. Впрочем, это было последнее, что я почувствовала: страховочные матрасы мало смягчили удар, и ствол векового кедра встретил меня с распростертыми объятиями.

…Вокруг меня образовался кружок из сочувствующих младших школьников. Они трогали мою подрагивающую от рыданий спину ладошками и удовлетворенно сообщали друг другу, что я цела. Я не могла дать отпор их любопытству: каждый поворот головы отзывался звоном в ушах, ключицу саднило и шея отказывалась поворачиваться в заданном направлении.

В травмпункте сказали, что переломов нет, и даже обещали, что до свадьбы заживет. Вот тут-то ужас произошедшего дошел до меня в полном объеме — свадьба-то через два дня! Я рыдала всю дорогу домой уже не от боли, а от обиды: как же так, я ведь даже платье специально купила, и туфли в цвет, и бижутерию!

— Ничего, — успокаивал Гийом, осторожно поворачивая мою левую щеку к свету, — ты так на Горбачева похожа. Только пятно чуть сползло.

Хорошо, что у каждого народа есть своя панацея. У американцев это аспирин, у вьетнамцев — бальзам «Звездочка», у эфиопов — толченые кофейные зерна. Поскольку тетя Гийома по маминой линии — фармацевт, в этой семье в панацеях знают толк. Гомеопатические таблетки арники, которые французы пьют от всего, как мы — активированный уголь или ношпу, сотворили чудо: щека, шея и ключица за полтора дня обрели классическую форму и цвет.

Директор парка, справляясь по телефону о моем самочувствии, напомнил, что я так и не прошла черную трассу, а ведь это входит в стоимость билета. Пригласил поскорее заехать и пройти. Я хотела было сказать, что шутка несмешная, но на всякий случай удержалась: Гийом постоянно говорит мне, что я не понимаю нюансов французского юмора.

Мы опоздали в церковь по двум причинам. Во-первых, палатка не помещалась в багажник древнего «ситроена». Палатка — это утрамбованный в брезентовую сумку четырехкомнатный дом; в разложенном состоянии он в два раза больше «ситроена», на крутом бедре которого даже стикер «2CV» — две лошадиных силы — смотрится как невыполнимое рекламное обещание. Во-вторых, нас подвела переводная печать. Это только в инструкции все выглядит просто: намочил, приложил, провел утюгом, отлепил пленочку — и на тебе футболка с принтом! А на деле пришлось дважды ездить в супермаркет (двадцать километров туда-обратно) за новыми футболками. Где-то между двумя поездками нужные футболки в магазине кончились. Так что полквартета у нас будут одеты в синее, полквартета — в бирюзовое. Хотелось бы сказать, что русская свадьба ничем не отличается от свадьбы в Провансе, но, по правде говоря, на русские свадьбы я даже опаздываю по менее поэтическим причинам. Церковь была вся украшена маленькими букетиками — сестры жениха вчера легли спать очень поздно. И снились им секаторы, ленты и непослушный флердоранж. Я восхищалась убранством исподлобья, потому что люди вокруг повторяли за священником слова молитвы, смиренно опустив головы. Уже сорок минут мы вставали и садились по команде коротко стриженного молодого человека в белом стихаре с золотыми обшлагами. Я на правах ортодокса в католическом храме вставала через раз — вроде как мы ветви одной религии, но имеются принципиальные разногласия. Себастьян первым из пяти школьных друзей решил связать себя узами Гименея. Оставшиеся холостяки пообещали, что не позволят новобрачным скучать в этот день. Церковь была единственным местом, где они удержались от розыгрышей.

После церемонии толпа в триста человек, рассредоточившись по маленьким машинкам с выпученными фарами, переместилась в поместье родителей жениха — огороженный кусочек наиклассической Франции размером в несколько гектаров, с небольшим виноградником, домашней часовней, теннисным кортом, ослиной фермой и шале, увитым вьюнком. Тема свадьбы (а у настоящих французских свадебных торжеств обязательно есть темы) — сказочные персонажи: повсюду висели акварели с изображением фей и магов, дети носили прозрачные крылышки за спиной, столы были названы в честь мифических обитателей леса, а у туалета лежали две внушительные энциклопедии фантастических существ. От этого очередь двигалась очень медленно, и острых ситуаций было бы не избежать, если бы некоторые ожидающие, зачитавшись, не забывали, зачем пришли. На лужайке гостей ждали аперитив и легкие закуски. А посреди лужайки росла шелковица. Ее бархатно-черные ягодки, разбросанные на траве и нещадно давимые каблуками гостей, занимали меня больше, чем тарталетки с фуа-гра и шпажки с креветками в кисло-сладком соусе. Я мечтала выковыривать их из травы, пачкая пальцы, и набивать ими рот, как в детстве в Болгарии, но в чужом саду на глазах трехсот наряженных гостей мне оставалось только мечтать. Тем более что под деревом гости усаживались для групповых фото: друзья родителей жениха, школьные товарищи невесты, коллеги родителей невесты и так далее. Отметившись в официальной фотохронике, гости бежали фотографироваться с осликами, которые, испуганные количеством народа, сгрудились в центре своего загона и держали круговую оборону. Можно представить, как будет веселиться фотограф во время проявки: вот жених и невеста в окружении ближайших родственников, а вот примерно такая же композиция, только вокруг новобрачных стоят ослы.

Не я одна страдала от необходимости соблюдать торжественный протокол. Дети — все, кто уже научился ходить самостоятельно, — тоскливо слонялись у бассейна; им так хотелось освободиться от тесных платьев и кусачих костюмчиков и нырнуть в эту волшебно-голубую воду! Хозяева как будто нарочно разбросали вокруг маски с аквалангами, мячики, нарукавники и пенопластовые палки. Но маленькие гости проявляли чудеса выдержки: сказано, что до десяти вечера ты фея, значит, фея, а никакая не русалка! Французские дети вообще очень дисциплинированные. Они с малолетства ходят с родителями в рестораны и смирно раскрашивают раскраски на протяжении ужина. Одновременно с «папа-мама» они выучивают весь вокабуляр вежливости от простейших «спасибо-пожалуйста» до вычурных «буду рад видеть вас завтра». Им никогда не надевают на выход удобные ползунки и универсальные комбинезоны — только парадные костюмы из «взрослых» материалов. Значение слова liberté они узнают только после совершеннолетия.

Тарталетки были съедены, ослики ослеплены вспышками, настало время переходить к праздничной трапезе. Смену декораций предварял концерт — презентация футболок (тех самых, из-за которых мы опоздали на венчание): на них нанесены портреты друзей жениха и самого жениха в образе отвязных рокеров. Такой последний привет из холостой жизни. Распорядитель ужина уже устал охранять настроенные инструменты от детей, которые особенно интересовались ударной установкой.

— Бабуля, любимая, эту песню я посвящаю тебе! — выкрикнул Себастьян, и басы грянули I’m a legend из репертуара «Металлики».

На втором куплете микрофон отключился, что, безусловно, спасло бабушку от назревающего инфаркта, а гостей — от голодных обмороков. Под белыми шатрами уже плыли ароматы горячего, и всем надоело изображать из себя непогрешимых сказочных персонажей.

В загранпаспорте у меня много диковинных отметок. Даже сильно похожий на задницу абрис кокосового ореха — эндемика Сейшельских островов, которым там так гордятся, что в стилизованном виде используют в качестве государственной печати или, как в данном случае, штампа о прохождении границы. Но вот этой новой квадратной отметке я совсем не обрадовалась: это был отказ в выдаче французской визы.

Не надо было все-таки тянуть с перестиланием постели. Это примета проверена годами путешествий: если думаешь, что нет смысла заправлять свежее белье, потому что через два дня уезжать, — точно никуда не уедешь.

Череда отказов посыпалась на нас с Кьярой в год официальной дружбы между Францией и Россией. На протяжении своей карьеры я много раз способствовала укреплению дружеских контактов между нашими странами: доказательства этого в виде списка публикаций на французскую тему в десятке журналов я приложила к письму консулу, где просила его пересмотреть решение относительно нас или хотя бы объяснить, чем мы такое отношение заслужили. Через несколько дней серийных телефонных звонков я добыла номер секретаря консула, которая на расспросы о судьбе моего письма ответила:

— У консула есть два месяца на рассмотрение вашего прошения. Если через два месяца ничего не изменится, прошение отклонено.

«Если у тебя есть выбор, не выходи за француза», — поучала я молодую коллегу, которая никак не могла определиться с двумя кандидатами на ее руку и сердце. Она послушалась и вышла за грека. У меня выбора не было — у меня была полуторагодовалая дочь, которая без конца говорила «па-па» с ударением — для верности — на оба слога и перекатывала букву «р» по нёбу, как леденец.

С подругами было просто: узнав, что в кольце не бриллианты и даже не белое золото, они тут же забыли о предложении и вернулись к мыслям о серьезном. С мамой дело обстояло сложнее. Она казалась очень довольной моим решением растить ребенка одной, поддерживать с Гийомом дружеские отношения, но продолжать искать ответственного, состоявшегося мужчину на роль спутника жизни. Я побаивалась ее реакции, поэтому решила закамуфлировать новость.

— М-м-м… какие вкусные баклажаны! Что ты туда положила? Провансальские травы? Чудесно. Надо к ним привыкать, похоже, мы все теперь будем бывать в Провансе чаще.

И я выставила вперед палец с кольцом. Сестра вскочила, схватила мою руку, вывернула ее в разные стороны и закудахтала:

— А-а! Кольцо!! Он сделал тебе предложение, да? А как? Когда?? Где?? А музыка какая играла? А на колено вставал? Почему не вставал?

Мама потрясенно молчала, натянув на лицо неестественную улыбку.

— Я пока ничего не ответила, — поспешила добавить я. — Потом, это все равно будет не скоро: столько документов собрать надо. Может, нам еще и разрешения на брак не дадут…

Морщинка, пролегшая между маминых бровей, постепенно разгладилась. Если ничего толком непонятно, то можно пока не переживать. Но ухо надо держать востро.

От привычки жить в сослагательном наклонении, появившейся за время мытарств с визой, оказалось не так-то просто избавиться. Она оставляла большой простор для маневров. Можно было пребывать в статусе «помолвлена», но не давать окончательной отставки давнишним кавалерам; можно было с полным правом разглядывать не только свадебные журналы, но и симпатичных незнакомцев на вечеринках; можно было хвастаться обручальным кольцом и не терять расположения засидевшихся в девках подружек. Ведь кольцо как бы ненастоящее, а свадьба еще вилами по воде писана.

— Если Гийому через неделю из Нанта пришлют свидетельство о рождении…

— Если посольство вовремя сделает разрешение на брак…

— Если Гийом сможет приехать, чтобы легализовать его в МИДе…

— Если в загсе позволят подать документы без его присутствия…

— Если ему сделают хотя бы двукратную визу…

— Если найдутся подходящие даты в августе…

Интрига зрела всю весну, все лето. За эти месяцы я превратилась в машину по добыванию нужных бумажек.

И на каждом шагу мне давали понять, что я иду по неверной дороге. Буквально на моих глазах апостиль подорожал с трехсот рублей до полутора тысяч — в пять раз по сравнению с двукратным повышением цен на другие бумажные услуги архива загса. «А что вы хотите, — развела руками сотрудница, когда я спросила ее, почему такая несправедливость по отношению к нуждающимся в апостиле, — государству нужны деньги, и в первую очередь оно заставит раскошелиться тех, кто собирается его покинуть. Под каким-либо предлогом. Вам для регистрации брака документ апостилировать?»

Общаться между собой не хотели не только разные инстанции, но даже разные отделы посольства: все русские документы пришлось сначала переводить с русского на французский и нотариально заверять, а затем выданные посольством бумажки переводить с французского на русский, и так в каждый заинтересованный отдел. Оригинал (500 рублей), апостиль (1500 рублей), перевод (два листа, каждый по 1200 рублей), нотариальное заверение каждого (каждого!) листа (500 рублей), итого подготовить один документ к подаче в посольство получалось около шести тысяч. А их надо было подавать три…

Собираясь замуж за иностранца, нужно сразу приготовить себя к неприятностям, которые сулит положение «чужой среди чужих, чужой среди своих». Теперь с обеих сторон к вам будут относиться плохо. Родное государство будет считать вас перебежчиком: оно вложило в ваше развитие столько бюджетных денег, столько наработок в области образования, а вы, став наконец ценным кадром для экономики, везете все это приданое за рубеж, тратить накопленные знания на благо врагов! Есть на что обидеться. Принимающая сторона будет считать вас бездарью, которая приедет плевать в потолок, просить бесплатного жилья и растрачивать деньги из социальных фондов, которых и на своих нищих не хватает. Есть за что вас ненавидеть. В случае если вы не собираетесь покидать страну, а, напротив, мечтаете перевезти к себе вторую половину, отношение к вам никак не изменится, стороны только обменяются причинами острой нелюбви к вам. И обе бюрократические машины — отпускающего и принимающего государства — на каждом этапе дадут вам прочувствовать каждой клеточкой, как ошиблись вы в своем жизненном выборе.

Разглядывая исподлобья своих товарок по несчастью в унылых приемных разных инстанций, я вынуждена была признать, что замуж за иностранцев выходят не самые лучшие представительницы нации. Как правило, это худощавые девушки в мышиного цвета водолазках, часто со сросшимися бровями. Оно и немудрено: в калейдоскопе кабинетов, которые нужно пройти, собирая бумаги для брака, не то что брови выщипывать — зубы чистить забудешь. На просиженных в очередях завтраках и обедах сбросишь десяток килограммов, а одеваться от тоски и беготни станешь исключительно в практичные, немаркие цвета.

Я понимала, что мне предстоит пройти семь кругов ада, чтобы доказать всем — и в первую очередь самой себе — силу и искренность наших чувств… Но доказывая их бюрократам, я совсем не была в них уверена. Я просто отключила мозг, превратилась в функцию, машинально ездила за нужными бумагами и отмечала их галочкой в длинном списке, занимавшем две страницы органайзера. Пока однажды не дошла до пункта «Покупка свадебного платья».

Нет, конечно, я потихоньку примеряла свадебные платья — но как-то на бегу, не всерьез. Когда сеанс эпиляции кончался на полчаса раньше обычного. Или когда в поисках детских ботинок натыкалась на свадебный салон. Или когда до рабочей встречи оставалось пятнадцать минут, а по соседству с назначенным местом вдруг оказалась витрина с манекенами невест. Если в этот момент звонил телефон и кто-то спрашивал, где я и что делаю, то я сдавленным от корсета голосом говорила, что брожу по торговому центру или сижу в очереди. Сказать вслух, чем я на самом деле занимаюсь, значило бы разоблачить многомесячные недомолвки и поставить саму себя перед фактом, что свадьба все-таки состоится. И еще — насмерть обидеть лучшую подругу, ведь мы с детства мечтали, как будем вместе выбирать свадебные платья.

Поняв, что вытянуть меня из адской воронки приемных, загсов, паспортных столов, архивов, нотариальных контор и редакций не получится, Инна изо всех сил помогала мне дистанционно: в свободное от кормления и пеленания ребенка время она смотрела по цифровому каналу американскую передачу Say Yes to the Dress[28] и примеряла на мою фотографию разные фасоны платьев в онлайн-симуляторе.

«С твоими бедрами и грудью тебе непременно нужно платье-русалка», — заявила она в одной из вечерних скайп-бесед. И я честно съездила в три салона специально за платьями в обтяжку с юбкой, расклешенной от колен. «Может, поискать платье в Париже?» И я честно отсмотрела первые десять ссылок из французского Гугла на запрос robe de mariée paris[29]. «Мать, ты что, по-настоящему собираешься замуж?!» И я честно не знала, что ей ответить. Конкретика взяла меня в ежовые рукавицы, когда выяснилось, что по закону нотариально заверенная копия документа действительна только в течение трех месяцев. Так что в случае, если я буду сомневаться и тянуть с точной датой, это влетит нашей будущей семье в копеечку. В тот же день я заказала в ателье платье, которое померила самым первым, но, засомневавшись, что первое может быть лучшим, отложила решение на долгих два месяца. После такой суммы предоплаты назад пути не было.

Заложник своего логически скроенного ума, я всему и всегда ищу объяснение. Реакция Б есть следствие причины А, глупость Г вытекает из необходимости В. Это помогает справляться с бессильной злобой, которая заявляет о себе чавкающими ощущениями в области желудка — там живут две затянувшиеся, но не исчезнувшие стрессовые язвы, чуткие индикаторы моего душевного настроя. Например, я ужасно злилась, когда перед взлетом и посадкой стюардессы просили открыть иллюминаторы. Кьяра, как назло, обожала закрывать их шторкой и на попытки поднять ее оглашала салон самолета истеричным воплем. — Почему их обязательно надо держать открытыми? — раздраженно спрашивала я стюардесс разных авиакомпаний.

— Техника безопасности, — пожимали плечами они.

— Что может быть опасного в закрытой шторке?? — злилась я еще больше. Ничего опаснее моей орущей дочери я представить не могла.

— Мадам/госпожа/фрау/женщина! Откройте, пожалуйста, иллюминатор, — следовал твердый ответ.

Я годами таила злобу на стюардесс и, едва они скрывались в проходе, позволяла Кьяре опускать шторку обратно, пока кто-то не объяснил мне, что в случае аварии сквозь открытые иллюминаторы спасатели смогут видеть, что происходит в салоне. А не говорят этого, чтобы не беспокоить впечатлительных пассажиров мыслями о возможной авиакатастрофе. Теперь я сама поднимаю шторку при первом же сигнале к снижению — я хочу, чтобы в случае чего нас спасли!

Чтобы не озвереть от бюрократических мытарств, я и каждой добытой бумажке старалась найти объяснение.

Почти всегда это удавалось. В требованиях сторон действительно не было ничего сверхъестественного. Просто, поскольку наша свадьба должна была отвечать законам двух стран, документов надо было принести в два раза больше. Мой лояльный мозг не справился только с одной процедурой — легализацией выданного посольством разрешения на брак в российском МИДе.

Уже сам факт того, что действительность бумаги за подписью и печатью консула надо где-то подтверждать, умалял значимость дипмиссии. Но еще страннее было то, что подавать документ на легализацию должен непременно иностранец, чье имя упомянуто в документе. Хотя это разрешение на его брак со МНОЙ, о чем большими буквами сообщалось в первой строке. Абсурд ситуации ставил меня в тупик. Чтобы прилететь, Гийому надо было не просто испросить отпуск и найти лишние триста евро на билет, но и получить визу. А для этого мне надо было сделать ему частное приглашение, то самое, которое «в теории делается месяц, а на практике два». А нотариально заверенные копии всех документов, нужных для свадьбы, действительны строго три месяца. Полный цейтнот. Полный абсурд.

Я несколько раз звонила в приемную отдела легализации и задавала один и тот же вопрос: неужели нет способа обойтись без личного присутствия иностранца, воспользовавшись, например, нотариально заверенной доверенностью на мое имя? На другом конце провода сидел один и тот же мужчина, который каждый раз усталым, но вежливым голосом отвечал, что нет, нельзя. Иностранец должен сам прийти и тем самым выразить желание легализовать документ.

— Вдруг его потом по этому документу женят без его ведома, — выдвигал гипотезы чиновник.

— Но разве это не проблема загса — выяснять, по собственной ли воле он женится? — взывала я к его логике.

На другом конце повисала тяжелая пауза.

— Никогда не лишне удостовериться.

Техника безопасности. А не объясняют, чтобы не вводить граждан в искус преступить закон там, где они еще сами не додумались его преступить.

Ради сорока секунд присутствия Гийом прилетел второй раз за лето, истратив деньги, отложенные на приличный свадебный костюм. Специалист по тайм-менеджменту, я и из этого его визита решила выжать максимум. И говоря максимум, я не имею в виду пикник в Коломенском.

Чистая любовь во Франции в обязательном порядке регулируется брачным договором — таков закон. Французы, которым лень его составлять, выбирают один из четырех стандартных контрактов. Мы решили составить свой текст договора, который учитывал бы разницу наших финансовых стратегий: Гийом собирался стать миллионером через два года, делая ставки в виртуальном казино, я же подумывала об умиротворенном, пусть и далеком, будущем рантье, живущего на проценты со своих сбережений. Несколько вечеров мы сводили воедино наши представления о безоблачной семейной жизни — считали, мечтали, ругались, проклинали тот день, когда встретились, и признавались друг другу в потаенных страхах. Наконец мы сошлись на основных положениях, дело стало только за тем, чтобы их описать витиеватым юридическим языком. Внутри меня как раз скопилось вдохновение, готовое выплеснуться на бумагу линиями прекрасно скомбинированных печатных знаков. Я подошла к делу с дотошностью, ставшей частью моей натуры за время отношений с французом: изучила юридическую сторону вопроса, скачала несколько текстов типовых договоров, разбила наши возможные претензии друг к другу на категории. Два листа, тютелька в тютельку, — столько занимал регламент нашей будущей супружеской жизни после того, как я сократила все избыточные, на мой редакторский взгляд, формулировки юридических текстов. Я так увлеклась, что сожалела, что в контракте нельзя описать очередность загрузки стиральной машины и количество еженедельных признаний в любви. Публицистический пыл жестко ограничивали рамки закона, которые наказывали закреплять брачным контрактом только имущественные права и обязанности.

И вот с блистательным текстом в корпусе флэшки мы торжественно вошли в нотариальную контору дымным августовским днем 2010 года. Когда мои друзья узнают, что приезжает Гийом, они закупают гречку и сахар: его визиты мистическим образом совпадают с природными катаклизмами вроде сорокаградусных морозов, ураганов, града размером с куриное яйцо или — на этот раз — пятидесятиградусной жары. Москва задыхалась от лесных пожаров, поэтому лицо секретарши нотариальной конторы было скрыто под аптечной маской.

Помня весь пройденный по инстанциям путь, мы были готовы к разного рода препятствиям. Но трудности начались даже раньше, чем мы увидели нотариуса: секретарша категорически отказалась вставлять флэш-карту в компьютер — на этот счет у нее имелись «внятные инструкции». Сама она внятно их объяснить не смогла, но Гийом предположил, что информатический карантин призван защитить базу данных от заражения вирусами. Гийом видел врагов повсюду и мог объяснить самые идиотские требования служб безопасности.

Сорок минут мы метались в дыму и поту в поисках копировального бюро, где могли бы распечатать драгоценный файл с черновиком брачного договора. В итоге пришлось все-таки заложить многокилометровый крюк до дома и распечатывать его на домашнем принтере.

Через два часа, уже не торжественно, а довольно обреченно, мы сидели в кабинете первого помощника нотариуса — следующей иерархической ступени на лестнице, ведущей к кабинету самого нотариуса. Кьяра ползала по нам, как шимпанзе, орошая пол, стены и стулья липким персиковым соком из пакетика. Дама выслушала нашу непростую историю и углубилась в чтение договора.

— Каждый из вас хочет иметь собственные средства, но при этом вести общий банковский счет?

Я вздохнула. Этот вопрос в разных формулировках она задавала уже в третий раз.

— Именно так. Мы хотим иметь общие деньги на семейные нужды и личные деньги на личные нужды, чтобы не отчитываться каждый раз друг перед другом за свои траты.

— Какие такие личные нужды, например? — поинтересовалась помощница нотариуса.

— Что она говорит? — Гийом дернул меня за рукав, требуя перевода.

— Например, купить платье или — кто знает? — гоночную машину, — объяснила я, отмахиваясь от Гийома, хотя ему, говоря по справедливости, объяснения были нужнее, чем помощнице нотариуса.

— А из общего бюджета платье купить нельзя? — удивилась она.

— Платье можно, а вот гоночную машину… И потом, вот если он захочет сделать мне подарок, не из общих же денег он его будет покупать, — попыталась я воздействовать на ее женское начало.

Дама на пару секунд задумалась.

— Хмм… мне надо обсудить это с мужем. И как вы собираетесь высчитывать личную долю?

— Пока мы договорились оставлять себе на карманные расходы четверть общего заработка, деленную на два. Кьяра, перестань, пожалуйста, мять листочки, там же что-то написано.

— Осторожно, там где-то в стопке лежит завещание! — Помощник нотариуса побледнела, пока я расправляла вырванный у Кьяры листок. — Слава богу, всего лишь копия. Уфф! Так как вы говорите, четверть общего заработка, деленную на два?

— Что она говорит? — допытывался Гийом.

— Ну да, будущий муж пока получает больше меня, и он предложил, чтобы по-честному, каждому брать равную сумму на личные расходы. То есть мы сливаем доходы в общий котел, а именно на семейный банковский счет, — я сопровождала объяснение медленными, внятными жестами, и оно напоминало любительский сурдоперевод, — берем от общей суммы четверть и делим ее пополам. Все просто!

Помощник нотариуса скептически отложила ручку. Ее губы сложились в гримасу, которая у людей менее уважаемых профессий называется «куриная попка».

— Никак не могу понять, зачем такие сложности. Деньги либо общие, либо частные, зачем изобретать велосипед!

— У нас разные инвестиционные стратегии, — сказала я, а затем, повернувшись к Гийому, перевела: — Она не понимает, зачем нам нужны деньги на личные расходы.

— Ну как же! Чтобы иметь потребительскую свободу! — воскликнул Гийом. В его стране слово «свобода» должно было бы сразу снять все вопросы.

— Я примерно так ей объяснила. Кьяра, ну она же грязная, ножка стула! Теперь она спрашивает, как мы собираемся высчитывать долю личных средств из общих.

— О, это очень просто, — воспрянул Гийом и быстро зачирикал ручкой по перевернутому черновику договора. — Сумма на личные расходы высчитывается ежемесячно по формуле λ= y(а+в):2, где λ≥1, а y <1.

— Он говорит, — обратилась я к помощнице нотариуса, — что сумма личных расходов рассчитывается каждый месяц по формуле «альфа равно игрек, умноженный на сумму наших заработков, деленный на два», где игрек всегда меньше единицы, а альфа…

— Стоп! — всплеснула руками помощница нотариуса. — Стоп! Я приняла соломоново решение: приходите утром, а я доработаю ваш договор и перепишу его человеческим языком. Вроде бы я в общих чертах поняла, чего вы хотите.

Я обиженно поджала губы. Мне кажется — нет, я абсолютно уверена, что язык, которым был написан наш договор, был самым человеческим из всех существующих юридических наречий.

Мы уныло побрели домой сквозь почти нулевую видимость с почти нулевой надеждой подписать договор завтра.

Несмотря на опасения относительно того, как точно помощнице нотариуса удалось понять нюансы нашего брачного договора, утром мы перечитали готовый текст и изъявили скорейшее желание его подписать. Осталась формальность — торжественное зачитывание договора обоим супругам. В нашем случае эта простая процедура, занимающая обычно не больше пяти минут, усложнялась необходимостью присутствия переводчика, который должен был дублировать каждый пункт договора Гийому.

Подготовившаяся ко всему, я набрала номер ближайшего агентства переводов, с которым договорилась накануне («Только пускай переводчик захватит с собой диплом на всякий случай». — «Не волнуйтесь, мы с этой нотариальной конторой давно работаем, там наших сотрудников в лицо знают».) И через пять минут сутулая девушка в роговых очках появилась на пороге кабинета.

— Ваш диплом, пожалуйста, — попросила помощница нотариуса, явно не знавшая девушку в лицо.

— Э-э-э, а я его с собой не взяла, — промямлила та. Помощница нотариуса грозно посмотрела на меня.

— Я предупреждала, — пожала я плечами.

— Ну и как же я должна убедиться, что вы действительно переводчица?

— Я часто работаю с вашей коллегой из седьмого кабинета, у нее есть копия моего диплома, — принялась оправдываться переводчица.

— Только Мария Геннадиевна уже ушла, закрыла кабинет и до понедельника ее не будет. — Дама тут же развеяла надежду на скорый исход дела. — Придется вам сходить за дипломом.

— Хорошо, я съезжу сейчас за ним домой, — покорно вздохнула девушка, сгребая со стула свою необъятную сумку.

— А вы далеко живете? — спросила помощник нотариуса.

— В Химках.

— О нет! — воскликнула я. — Никаких Химок! Мы и так тут второй день сидим, а в понедельник будущий муж уезжает. Давайте уже как-нибудь поскорее закончим.

— Даже не знаю, что делать, — задумчиво произнесла помощница нотариуса. — Если только будущие супруги согласны, чтобы мы поверили девушке на слово…

— Мы согласны! — Я дернула за рукав ничего не понимающего Гийома. Тот послушно кивнул.

Польщенная доверием, переводчица опустила сумку на стул, оправила вязаную жилетку и встала в центре кабинета, готовая исполнить свой профессиональный долг. Мы уселись поудобнее, девушка набрала в легкие воздуха, открыла рот… и мы ничего не поняли. Гавкающие звуки, вырывающиеся оттуда, не имели ничего общего с английским языком, на который мы рассчитывали.

— Зыс сабджект из э квесшн оф негосиэйшн, — декламировала она с тем убийственным акцентом, который, словно хна в волосы, въедается в язык славян и не вытравливается оттуда никакими фонетическими упражнениями.

Гийом водил пальцем по строчкам и кидал на меня испуганные взгляды. Они не укрылись от помощницы нотариуса. Она на минуточку вышла и вернулась в сопровождении мощной, колоритной женщины, похожей на атаманшу из старого фильма про Снежную королеву.

— Дамы и господа, позвольте представиться: нотариус города Москва Людмила Григорьевна Веленова, — объявила она, и в кабинете явственно послышались фанфары. — Мне стало известно, что зачитывание брачного договора здесь происходит с нарушением законодательных норм Российской Федерации. Вы же гражданин Франции, как я понимаю? — обратилась она к Гийому.

Мы с переводчицей одновременно перевели: она — громко и на английском, я — тихо на французском. Гийом, обведя нас взглядом, на всякий случай ответил: «Йес!», «Оуи!» и «Да!».

— А текст вам почему-то переводят на английский, — победоносно протрубила нотариус.

— Позвольте, — вступилась я, — я специально звонила сюда заранее, чтобы узнать, необходимо ли переводить текст на родной язык будущего мужа, и мне ответили, что можно на любой, которым он владеет. Гийом, покажи, что ты владеешь английским! — Я больно ткнула Гийома в плечо.

— Да-да, я по несколько раз на дню разговариваю с клиентами-англичанами, у меня есть сертификат TOEFL[30], и вообще раньше мы с Дарьей общались только на английском! — затараторил Гийом, честно глядя в глаза атаманше.

Не знаю, поняла ли нотариус дословно все сказанное или просто не хотела признаться в том, что не поняла ничего, но она благостно кивнула, разрешив продолжать читку.

Через полтора часа мы — я, Гийом, нотариус и переводчица — торжественно расписались на трех экземплярах.

— А апостиль куда будут ставить? — спросила я между делом, рассматривая исписанный с двух сторон мелким кеглем листок формата А4, пока Гийом усаживал Кьяру в коляску.

— Подошьют бумажку, — так же между делом ответила помощница нотариуса, которая уже погрузилась в изучение дела о наследстве. — Ой! — вдруг подпрыгнула она. — Так что же вы сразу не сказали, что вам под апостиль это надо? На этот случай у нотариуса совсем другая подпись!

— По-моему, это очевидно: раз муж — иностранец, все документы, связанные с браком, подлежат апостилированию, — сказала я, удивленная тем, что у нотариуса имеется целый комплект росписей на разные случаи жизни.

— Придется снова распечатать договоры и всем четверым переподписать, — горько вздохнула помощница нотариуса. — А что, переводчица уже ушла?

Я скрежетнула зубами. Спасибо, о Провидение, твой месседж понят: мы совершаем роковую ошибку, и ты уже не знаешь, какой знак подать, чтобы это предотвратить. Но пожалуйста, будь так любезно, позволь нам наконец совершить эту ошибку, потому что чем больше препятствий вырастает у меня на пути, тем меньше я думаю о том, что делаю, — я просто иду напролом. Возможно, если ты не будешь так упорствовать в посылании знаков, мы и сами разбежимся через пару месяцев. Но если ты будешь продолжать в том же духе, есть риск, что мы останемся вместе на всю жизнь просто из чувства противоречия.

Благо агентство переводов располагалось через двор. Дым сгустился до состояния молока, и мы двигались на ощупь. Переводчица, увидев меня на пороге, сначала испугалась, но потом, узнав, что я не буду вдалбливать ей английскую грамматику с помощью тяжелой папки с документами, а требую только ее роспись, принялась благодарить. Несмотря на роговые очки, она реально смотрела на вещи и понимала, что мало помогла Гийому уловить суть нашего брачного договора.

Через день я сидела в очередной очереди с блаженной улыбкой. Прикрепить заветный штамп апостиля к брачному договору было последним этапом перед заносом документов в посольство. Вот, кажется, и финишная прямая:

два с половиной месяца хождения по мукам близятся к концу. Подошла моя очередь: в состоянии дзен я просунула договор под стекло. Девушка по ту сторону стекла углубилась в чтение. Ее лицо было непроницаемо. Совершенно неподвижно. Когда видишь такое выражение лица, начинаешь думать о самом худшем. Я уговаривала себя, что опасаться нечего, я в кои-то веки нигде и ни в чем не нарушила закон, но все равно занервничала. Начала присматриваться к замытым пятнам на совести: кто знает, какое из них разглядит девушка по ту сторону стекла?.. Две страницы мелким шрифтом — достаточно, чтобы сгрызть один за другим все ногти и расковырять губы до крови.

— Мы не можем принять у вас этот документ, — сказала девушка в конце концов.

— Что вам не понятно? Пункт про личную долю общего бюджета? — спросила я, доедая ноготь на мизинце правой руки.

— Да нет, я не про содержание. Вы разве не видите: тут же герб на титульном листе. — И она ткнула пальцем в двуглавого орла, парящего над словами «Брачный договор».

— И что, герб не тот? — в ужасе переспросила я. — Не Российской Федерации?!

— Именно что ее, Российской Федерации, — вступил в диалог ее коллега. — Бумаги с гербом не подлежат апостилированию.

Я тупо переводила взгляд с одного на другую и затем на договор. Мне казалось, что мне говорят примерно следующее: «Документы на бумаге белого цвета мы не принимаем, поэтому вы должны перепечатать то же самое на бумаге в фиолетовый ромбик, и тогда мы их примем».

— Почему?! — вопросила я не столько чиновников в окошке, сколько высшие силы.

— По закону Российской Федерации, — отрапортовала девушка.

— А нормальный человек может знать про закон с гербом?!

— Вы, может, и не можете, но нотариус должен, — пожал плечами мужчина. — Вы, наверно, забыли ему сказать, что это на апостиль.

— Да она даже подпись специальную, под апостиль, поставила!

Парень с девушкой переглянулись.

— Вы уверены, что это настоящий нотариус? — понизив голос, спросил чиновник. — Вы его свидетельство видели?

Я облизнула губы. Сейчас выяснится, что бумага получена у «черного нотариуса», она недействительна, я вовлечена в преступный сговор, меня пригласят выступать свидетелем по уголовному делу, я стану невыездной на все время судебного процесса, потом меня же признают виновной и дадут условный срок. А с такой строкой в биографии мне, конечно, уже никогда — совсем-совсем никогда — не дадут никаких виз.

Я нерешительно кивнула.

— Ну, скажите спасибо вашему нотариусу, придется вам еще раз к нам наведаться.

Мне очень не понравилась эта фраза. В ней был угрожающий подсмысл. Я забрала у девушки договор и быстро покинула отдел апостилирования, чувствуя на спине подозрительные взгляды.

О да, я сказала нотариусу спасибо. Это было самое длинное, развернутое, экспрессивное «спасибо», которое я когда-либо кому-либо говорила. Эпитетов ему добавило то, что помощница нотариуса пыталась взять с меня тысячу двести рублей за выдачу дубликата договора на бумаге без герба, но, видимо испугавшись моих сочных благодарственных речей, все же выдала его бесплатно. Теперь мы с Гийомом, кажется, почти женаты, если не сказать уже разведены. По крайней мере, общая собственность у нас поделена, пусть и на бумаге.

Гастон и Марион Мийе — прекрасные чистокровные французы из Саиса, скучного городка неподалеку от Пиренеев, где двухэтажные домики подпирают друг друга глухими стенами, где машины редко разгоняются до пятидесяти километров в час и где слыхом не слыхивали о засилье эмигрантов. По вечерам Гастон читает «Франс суар», по воскресеньям засыпает полуденным сном под трансляцию мессы по второму каналу, пока Марион гремит сковородами на кухне. Иными словами, они ничем не заслужили того, чтобы однажды их старшая дочь объявила о помолвке с темнокожим уроженцем Таити. От шока у Марион начался тик на левом глазу, а у Гастона на несколько дней отказала правая рука. На свадьбе, где переливчатый французский шансон был щедро разбавлен завываниями под аккомпанемент тамтамов, они сидели со скорбными лицами.

Самое неприятное случилось через пару лет, когда средняя дочь заявила, что тоже собирается замуж за таитянца, только с другой части острова — китайской. Левый глаз Марион тогда перестал видеть вблизи, а у Гастона случился микроинфаркт. С горя была даже прощена и вновь приближена к дому старшая дочь, которая уже ходила беременной.

Все надежды четы Мийе сосредоточились на младшем сыне Жане. И он не подвел. Ну то есть почти не подвел: его невеста была родом из Эльзаса, который Франции то принадлежит, то нет. И еще она очень медленно говорила, как свойственно жителям этой сомнительной области, ведь французский для них не совсем родной. Но на фоне ее свояков Беатрис была для четы Мийе настоящей отрадой. Она хотя бы была европеоидной расы.

Гастон и Марион Мийе отстенали свое насчет разжижения французской крови. Они коротали пенсию, разглядывая фотографии разноцветных внуков, и думали, что на их век потрясения уже закончились. Пока однажды их белый внук Гийом не позвонил им с «радостной» новостью: он женится на русской.

Страшно представить, что отнялось у бабушки и лопнуло у дедушки при этом известии, а родственники мне не говорят.

Русские — это пострашнее таитянцев. Хотя у них, как и у французов, светлая кожа, круглые глаза и выступающий нос, внутри они совершенно другие. Их европейский вид сбивает с толку, усыпляет бдительность. А между тем никогда не знаешь, чего от них ждать — танцев вприсядку или ядерной войны.

Так, возможно, думали несчастные Гастон и Марион Мийе, когда арендованная нами машина заруливала в их маленький дворик. А возможно, они думали совсем о другом: о том, что курица не пропеклась, или о том, что по телевизору как раз начинается футбольный матч. И еще о том, что в их доме давно не было маленьких детей.

— Приготовься: основа бабушкиной кухни — сливочное масло, — шепнул Гийом, когда мы, распаковав чемоданы, спускались к ужину. Он не преувеличивал: сначала в тарелку лилось масло, а потом в образовавшуюся лужицу падали стручки горошка или кружки моркови. Здесь, в Саисе, время замерло на стадии развития гастрономического маркетинга, предшествующей появлению волшебного концепта «био».

«Био» — это аналог слова «спа» в мире продуктов питания. Как и «спа», эти три буквы в три раза увеличивают стоимость товара без видимых причин. Нежное европейское общество так запугано нитратами, пестицидами и ГМО, что убедить его в необходимости переплачивать за «био» продовольственному лобби не составило труда. Воткните в яблоко зубочистку с написанным от руки словом «био», взвинтите цену — и за пятнадцать минут лоток расхватают.

Как и «спа», маркировка «био» начинает распространяться на смежные области — туалетную бумагу, бумажные платочки, одноразовую посуду, средства для уборки дома. Отдавать предпочтение «био» модно — это социальный акт, отличающий достойного члена общества от безответственного, незрелого выходца из стран третьего мира.

«Это био!» — представляет тетя Бриджит гору запеченной картошки. И понятно, что мои робкие потуги доказать, что я не ем картошку, должны вдребезги разбиться об это слово.

«Это же био!» — всплескивает руками будущая свекровь Беатрис, когда я тихонько перекладываю несладкий тыквенный торт в тарелку Гийома.

«Это стопроцентный био», — заговорщески сверкая глазами, говорит кузина Стефани, если я отказываюсь есть слишком натурально запеченного поросенка. — Когда я его выбирала, он еще радостно хрюкал».

Пришлось потратить немало сил, чтобы убедить родственников Гийома, что на меня, дитя варварского народа, не знакомого с экономией воды и раздельным сбором мусора, заклинание «био!» не действует. Они все равно иногда вставляют его в речь и выжидательно смотрят на меня, проверяя, не стала ли я подверженной биогипнозу за годы, проведенные в их стране.

Зато Гийом — легкая мишень для зомбирования. После визитов к родственникам он неделю не может прийти в себя и ищет слово «био» на всех упаковках. В такие дни я стараюсь не отправлять его в магазин, иначе это влетает в копеечку. Однажды после поездки к бабушке в Эльзас он принес из магазина куриное филе одной дорогой марки. Было чему удивиться: обычно Гийом покупает продукты под собственной маркой супермаркета, ведь они почти вдвое дешевле. Мне в свое время долгим молчаливым сопротивлением пришлось отстаивать любовь к йогуртам «Активия» («Ну и что, что йогурты «Монопри» отдают мылом? Они же стоят на шестьдесят центов меньше!»). И вдруг нате — марочная курица! В ответ на мой удивленный взгляд он изрек: «Тут я хотя бы уверен, что она росла на приволье».

Надо ли говорить, что, когда я приношу с рынка овощи, Гийом уточняет, проверила ли я сертификат происхождения и точно ли они не из Испании (потому что еще до печального инцидента с соей испанская продукция была известна во Франции как сильнонитратная). Чай он выбирает непременно со значком commerce équitable, подтверждающим, что на производстве не использовался труд несовершеннолетних, рабочие жили в домах с душем и питались трижды в день. И поскольку с возрастом гены побеждают юношеское легкомыслие, он все чаще подумывает ввязаться в чисто парижскую авантюру под названием panier biologique — «биологическая корзина», которую я про себя называю «кот в мешке». Суть ее в том, что истосковавшиеся по природе жители столицы платят шестьсот евро в год, чтобы раз в неделю забирать в биоларьке большой бумажный пакет, полный овощей и фруктов с фермерских полей. Заказать конкретные виды плодов нельзя — в корзину кладут то, что выросло в сезон. Поэтому, как правило, коренной парижанин не представляет, что делать с тремя четвертями ее содержимого. Даже парижанин новообращенный, который провел детство среди виноградных лоз и початков маиса и отравился столичным воздухом только в студенческие годы, звонит бабушке и сбивчиво описывает ей «странную штуку бурмалинового цвета», чтобы понять, рецепты с каким ключевым словом искать в Интернете. Помню, как подруга Гийома Оливия, нависая над выложенными из бумажного пакета овощами, испуганно шептала:

— Не знаю, что это такое, но почти наверняка капуста.

— По-моему, ничего общего с капустой, — заметил Гийом, оглядев букет синеватых черенков.

— О-о, ты не знаешь, как она изворотлива, эта капуста! — воскликнула Оливия.

За год, что она подписана на биологическую корзину, она успела убедиться в коварстве этого овоща, который мимикрировал то под траву, то под грибы, то под патиссоны. Теперь на всякий случай она называла «капустой» все, что пока не прошло идентификацию по видеосвязи с дядей-огородником.

На повестке того лета в Саисе хоть и неостро, но стоял вопрос с крещением Кьяры. Поскольку родилась она в Москве, я настроена была сделать любезный жест и предложить в качестве реванша ее второе рождение — церковное — устроить во Франции. Так было до того дня, пока мы не отправились в Каркасон. Каркасон — старинный город-крепость, охранявший религиозных повстанцев катаров от посягательств Римско-католической церкви и французской короны. Сегодня это живописный каменный мешок, где можно вдосталь налазиться по рвам и бойницам, если только вы не отягощены коляской. На долю молодых родителей остаются достопримечательности, расположенные на относительно горизонтальных поверхностях: Дом с привидениями и Музей инквизиции. В последнем я и пересмотрела свое лояльное отношение к католицизму. Сделать коллекцию пыточных орудий открытой для туристов, натурально подвесить манекен на дыбе, да еще и пустить звуковым фоном ужасающие стоны — это ошибки, непростительные для авторитетного общественного института, благосостояние которого зиждется на подаяниях верующих. Пусть, юридически говоря, Римско-католическая церковь ни при чем, она вообще отделена от государства и не может влиять на кураторов частных музеев… Но она горячо противится раздаче презервативов и однополым бракам, а на омузеивание своего собственного черного прошлого смотрит сквозь пальцы — мол, пусть миряне тешатся.

Я вышла из музея в состоянии шока. Как ужасно — виновато и испуганно, — должно быть, чувствуют себя в этом музее все современные здравомыслящие католики.

Однако выходившие вместе со мной итальянцы и испанцы никакой вины за своей верой не чувствовали: они обсуждали увиденное без тени смущения, дивились хитроумности средневековых инженеров и безукоризненности математических расчетов, обеспечивающих точное попадание железного шипа в сгустки нервных окончаний.

Зверства инквизиции, столь наглядно представленные, отвратили меня от мысли отдавать дочь в руки религии, которая лишь недавно переросла свою агрессивную фазу и вспоминает о ней не со стыдом, а с гордостью. Если целью создания музея было устрашить иноверцев, то он с этим вполне справился. Теперь, заходя в собор, я старательно гоню от себя образы страдальцев, которым выкалывают глаза шлемом с шипами, и женщин, которых промежностью насаживают на кол. Я начинаю задыхаться от омерзения и, не дойдя до алтаря, пулей вылетаю обратно.

Поэтому, когда бабушка Марион, предлагая мне корзинку с наломанным багетом, спросила, когда мы собираемся венчаться, кусок морковки, несмотря на щедрую масляную смазку, встал у меня поперек горла. Мы собираемся венчаться? Обещать себя друг другу перед лицом Господа до конца своих дней? Стоять час молча, с виновато опушенной головой, в платье под горлышко? Это были новости с другой планеты. Я родилась в Советском Союзе, где Бога не было. Правда, там не было и секса — и до того, и до другого я дошла своим умом. Пока я усилием горловых мышц проталкивала в пищевод кусок морковки, Гийом пришел мне на помощь:

— Мы для начала разберемся со светской церемонией, а там видно будет.

Бабушка и дедушка как-то разом заскучали; стало понятно, что ради подписания акта гражданского состояния в мэрии они не покинут насиженных кресел, нечего и надеяться. Меня это не расстроило бы, но вдруг стало очевидно, что ради моих непонятных принципов Гийом отступает от семейной традиции. И это была не первая и не последняя традиция, от которой он отступал ради меня.

Все мои будущие французские родственники, кроме нежной свекрови, любят ходить в походы. А родственники из Саиса особенно, ведь неподалеку от их города начинаются Пиренеи. Для меня, чахлого жителя мегаполиса, они припасли облегченное испытание — поход по грибы в национальный парк Верхнего Лангедока. В пять тридцать утра на мне были прорезиненные штаны, одолженные у тети Гийома, кроссовки на размер больше, занятые у его кузины, флисовая куртка, для которой мне явно не хватает объема в плечах, и кепка с надписью Los Angeles Lakers. Немногие открытые части тела забрызганы спреем от паразитов. Мне и в голову не приходило, что для похода за грибами нужно столько экипировки. В детстве, когда мы с дедом ходили в лес, я обходилась длинными штанишками от крапивы и панамкой от клещей. Это в лучшем случае — часто и панамки не было. Зато нам не приходилось вставать засветло: у нас в России только рыба перестает клевать после девяти утра.

В дедовой деревне поход за грибами был приятным, ни к чему не обязывающим послеполуденным занятием. Здесь же все было серьезно. Франсис, дядя Гийома — тот самый, который с чернокожей части Таити, — настоящий профессионал грибного дела. У него дома целый библиотечный стеллаж заставлен соответствующей литературой: там выстроились справочники, энциклопедии, альбомы, брошюры и кулинарные книги — все, что рассказывает, как получить от грибов максимум удовольствия при минимуме риска. Было ясно, что он не даст никому ни на шаг отступить от правил научного грибособирательства. Но после дедовой школы юного натуралиста я чувствовала себя вполне уверенно по части грибов. Я могу выковырять еще нерожденную сыроежку из-под слоя сухих еловых опилок, могу углядеть бурую шляпку подберезовика в колтуне травы, могу отличить зародыш свинушки от зародыша волнушки и правильные опята от ложных. Если грибы вообще в этом лесу водятся, им от меня не скрыться.

Однако мы бродили по кучерявым взгорьям парка Верхнего Лангедока уже битый час, а мой пакет трагически был пуст. Тогда как пакетики Франсиса, его жены Лиди и Гийома уверенно наполнялись грибами. Увереннее других набухал пакетик Франсиса — там уже добрый килограмм, причем одних белых! Крепких, статных, словно с натюрмортов «малых голландцев». Он находил их на пустом месте (пустом, я сама за минуту до этого проверяла) и атаковал коротким ножичком. Однако все новые и новые белые бесстрашно выскакивали на его зов из-под земли.

Моего зова французские грибы не понимали. Мне не попадалось ни-че-го, даже ядовитого. Только россыпи каштанов. Самоуверенность таяла под утренним солнцем, пробивающимся сквозь осиновые стволы на востоке. Скрывать грусть и обиду с каждой минутой становилось все труднее.

— Дарья, пойди посмотри в том ельнике, — крикнула мне Лиди из соседнего кустарника. — Ты как раз рядом стоишь.

Я без надежды побрела к деревцам с младенчески-салатными иголками: я таких «многообещающих» ельников обшарила уже штук пять — и ни одной завалящей сыроежки. Вдруг — о чудо! — в круге от солнечного луча блеснула бежевая шляпка, посылающая мне приветственные блики из своего травного гнезда.

— Есть! Есть! — заорала я.

Все подошли поглядеть, как я вонзаю девственно чистый ножик в плоть гриба.

— Вот видишь, нечего было переживать, — подбодрил Франсис. Я повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как он бросил хитрый взгляд в сторону Гиойма и Лиди. Ах, значит, так? Кто же уступил мне свой гриб из жалости, Франсис или Лиди? Гийом на такой жест не способен: он носится по лесу как гончая, с высунутым языком, нездорово горящими глазами, и нетерпеливо перебрасывает ножичек из ладони в ладонь, если грибы не попадаются дольше пяти минут. Этот не уступит ни одного опенка.

Положив незаслуженную добычу в пакет, я еще злее взялась за поиски. Я отважно скользила по крутым склонам, укрытым ковром прошлогодних иголок, перебиралась через русло реки, завидев на другом берегу коричневый камень, разгребала руками заросли острой травы, петляла между дубами, давно потеряв из виду спутников.

— Грибы, грибочки, ну где же вы? Идите сюда! Я же знаю, вы где-то здесь, — жалобно приговаривала я. Сначала тихонько, потом вполголоса, а потом, когда стих даже шорох ботинок Лиди, и вовсе навзрыд.

И вдруг, словно из-под земли (хотя почему «словно»?), передо мной вырос он. Огромный добротный подосиновик с благородно-седой ножкой и молодецки-румяной шляпкой.

— А-а-а! — закричала я. — Гриб, гриб, смотрите! МОЙ гриб!

Я кинулась срезать его. Гриб поддался подозрительно легко: ножка оказалась насквозь червивой. Я ломала ее кусок за куском, разломила шляпку — ни одного живого места. С досадой я отбросила его — и вдруг поняла, что никто не спешит меня утешать. Вокруг не было ни души. Причем довольно давно.

— Гийом! — позвала я. — Франсис! Лиди! Люди-ии-и!!!

Тишина. Я поднялась на холмик и огляделась: в зоне видимости — ни одного примечательного объекта, о котором можно было бы сообщить по мобильному. Ох, и мобильный-то остался дома — в одолженной флисовой куртке не было карманов…

— Ау! Ау!

Нет ответа. Резюмируем: одна, голодная, в лесных дебрях, с пустым пакетом и без средств связи. Надо было проделать весь этот путь, чтобы доказать самой себе, что я не выживу на подножном корму?

В безвыходных ситуациях, куда я часто попадаю с тех пор, как встретила Гийома, главное — думать о том, что могло бы быть еще хуже. Например, я могла бы не поддаться на уговоры Франсиса и не надеть его флисовую куртку. Или проигнорировать советы Гийома и не заставить себя позавтракать как следует в половине шестого утра. Или не побрызгаться дурно пахнущим спреем от комаров.

Бжж-ж! — Хлоп!

А так запаса калорий и джоулей должно хватить до вечера. Там, глядишь, меня хватятся, отправят на поиски добровольцев и вертолеты. И кто-нибудь меня найдет. Хорошо бы до темноты, а лучше — до ужина.

Взрывая тупыми носками кроссовок сырую землю, я пошла в ту сторону, откуда последний раз слышала шорох чьих-то шагов. И именно тогда, когда грибы потеряли для меня всякий интерес и вместо их склизких шляпок я была бы рада увидеть клеенчатые шляпки Франсиса и Лиди, подосиновики стали бросаться мне в ноги. От волнения я срезала их через одного. Пригодится, если до ужина меня все-таки не найдут.

Часов у меня не было, солнце всегда оказывалось с разных сторон, так что единственным мерилом времени был пакет с добычей. Чем пухлее он становился, тем тревожнее становилось мне.

А если здесь, как у нас, принято объявлять человека в розыск не раньше чем через трое суток после исчезновения?

А если в этом лесу водятся волки?

Как разводить огонь, чтобы поджарить подосиновики?

Можно ли их есть сырыми?

Надо попытаться вспомнить, как выглядит кремень, ведь это на нем придется тереть сухую веточку, чтобы развести спасительный костер. И чтобы успеть до темноты, лучше начать прямо сейчас. По части камней этот лес был небогат — собственно, как и по части грибов. Но сколько вокруг было каштанов! Ввиду неопределенности ужина я стала забрасывать в пакет и их: нет блюда питательнее, чем каштаны, жаренные в пепле, — это знают все, кто бывал на площади Вогезов в Париже в холодное время года.

От каштанов, которые оказались куда сговорчивее грибов, уже стало тяжело идти, когда из кустарника с ножом наперевес выскочил Гийом.

— Ты где была?!

— Здесь, — неопределенно пожала я плечами.

— Где — здесь?! Мы весь лес обыскали! Франсис, Лиди, она здесь!

— Зато я собрала грибы! — И я выставила вперед пакет как оправдание.

Из кустов появились Франсис и Лиди с озабоченными лицами.

— Все в порядке? — накинулся на меня Франсис.

Я поспешно кивнула: вид у него был такой, что, узнай он, будто со мной что-то не в порядке, убил бы на месте.

— Как же ты умудрилась потеряться, мы же все время шли рядом? — развела руками Лиди.

Сейчас, когда волнение последних часов (или минут?) стало спадать, было стыдно признаться, что я потерялась из-за нездорового охотничьего азарта.

— Зато я собрала грибы, — повторила я тихо. Лиди взяла пакет и заглянула внутрь.

— Тут же одни каштаны, — удивилась она.

— Там, под ними, кое-что получше! — горячо заверила ее я.

— Ладно, полюбуемся на них дома, сейчас пора возвращаться, — сказал Франсис. — Дарья держится ВМЕСТЕ с группой.

Мы направились в сторону машины: Франсис задавал вектор движения, а Гийом и Лиди шли справа и слева от меня, как конвоиры.

Каждому, кто бывал на набережной Сен-Бернар в Париже, хотелось научиться танцевать танго. Потому что кроме растаманов, любителей городских пикников, молодых регги-бэндов и современных скульпторов эту набережную Пятого округа облюбовали для тренировок исполнители страстного аргентинского танца. Они начинают собираться во втором по счету от лодочного причала амфитеатре с пяти вечера: сцепляют сумки специально протянутой цепью, заводят музыку, меняют офисную обувь на скрипящие лаковые ботинки и туфли с небольшим каблучком и пускаются выписывать фигуры неутоленного желания на гранитных плитах, к восторгу пассажиров проплывающих речных корабликов. К шести часам ступеньки вокруг занимают зеваки, а к девяти в амфитеатре уже яблоку негде упасть. Танцуют все: черные, белые и азиаты, старушки, подростки и мужчины спортивного телосложения, красивые, страшненькие, нескладные и стройные…

Квартира Гийома располагалась недалеко от набережной Сен-Бернар, и дважды в день я проходила ее вдоль и поперек с коляской. Станцевать танго в качестве первого супружеского танца стало моей навязчивой идеей.

— Представляешь, как будет необычно! Все будут ждать банального вальса, а мы возьмем да исполним танго! — с горящими глазами говорила я Гийому.

— Танго так танго, — согласился он. — А как его танцуют?

— Я уже нашла видеокурс!

В ролике, запущенном через Youtube, дама и кавалер в многообещающих нарядах… чинно разучивали притопы и повороты головы. Мы попытались повторить первые четыре движения, но ни одной из трех комнат 37-метровой квартиры не хватало, чтобы выполнить полный квадрат.

И потом, какой интерес притопывать в такт ТАКОЙ музыке, тем более когда на тебе платье с ТАКИМ декольте! Это может охладить любой ученический пыл, а у Гийома его и так было не слишком много. Его танцевальный опыт ограничивался четырьмя уроками сальсы; очевидцы вспоминают, что преподаватель называл его чувство ритма своеобразным. Есть также сведения о четырех невинных жертвах его своеобразного чувства ритма. Такие замечания не укрепляют самооценки. И хотя Гийом, натыкаясь на стены и предметы мебели, честно вышагивал вслед за латинообразным мужчиной с зализанными волосами, я понимала, что его энтузиазм долго не протянет и надо срочно искать другое учебное пособие.

И я его нашла. Это был отрывок из фильма «Держи ритм», где Антонио Бандерас с партнершей показывают танец страсти подросткам из неблагополучного квартала Нью-Йорка. Как и герои-подростки, после танца, когда Бандерас церемонно раскланялся с партнершей, которую только что любил и ненавидел всеми средствами пластического искусства, Гийом воскликнул:

— Вау! Будем учиться. Сколько в ролике минут?.. Две с половиной? Ага, если отбросить экспозицию и концовку, останется ровно две, до твоего отъезда осталось десять дней, значит… — он произвел мгновенную калькуляцию, — надо разучивать по пятнадцать секунд за вечер.

— Если бы я умела так хорошо танцевать, как ты — считать! — нежно проговорила я.

Польщенный Гийом отмотал ролик к началу и встал в исходную позицию.

У нашего танго были противники — соседи снизу и Кьяра. Первые недоумевали, что за тяжелые предметы падают на пол каждую минуту — мы, вслед за Бандерасом и его партнершей, разучивали эффектный выпад на колено. Кьяре же, напротив, все было очевидно: папа с мамой дерутся, при этом мама пищит от боли (папа наступает ей на ноги и ломает позвоночник), а папа рычит от ярости (когда у него в очередной раз не получается пируэт). На четвертый день, устав от рыданий дочки и раздраженных стуков снизу, мы решили попросить помощи у профессионалов. Но был июль. Во Франции многие несуразности имеют календарное объяснение. «Почему сегодня закрыты магазины?» — «Потому что понедельник». «Почему нет моего любимого сериала?» — «Потому что среда». «А чего улицы-то такие пустынные?» — «Потому что воскресенье. Ну, воскресенье!» «Что-то билеты на внутренние рейсы резко подорожали». — «Так ведь вторая неделя марта». «Не могу найти ни одних открытых танцевальных курсов». — «Так ведь июль». У меня складывалось впечатление, что французам просто надоело, извиняясь друг перед другом, находить отговорки, чтобы не работать: мы же с тобой оба понимаем, что мне сегодня просто лень, так же как тебе было лень на прошлой неделе, так давай не мудрствуя лукаво назовем какой-нибудь формальный повод, почему я сегодня не работаю, пускай им будет, например, день недели. А если я не захочу работать подольше — то декада, а то и весь месяц.

На самом деле проблема, конечно, во мне, а не во Франции. Ритм жизни француза до того четок и неизменен, что он просто перестал уточнять, на какие дни выпадают школьные каникулы или традиционный выходной частных магазинчиков, — это и так всем известно и изменениям до следующей революции не подлежит. В России же выходные появляются и исчезают в связи со сменой политического курса, период каникул разнится от школы к школе, дата возвращения на работу после новогоднего загула уточняется каждый год, а праздники, попадающие на выходные, переносятся на будние дни, перекраивая рабочую неделю, а иногда и две. И эта нестабильность прекрасна — каждый раз, меняя календарь, ты ждешь сюрприза.

Но во Франции нестабильность не любят ни в каких проявлениях, даже если она сулит выгоду. Двадцать первого сентября — в день начала астрономической осени — листья организованно начинают желтеть, и все очень волнуются, если этого почему-то не происходит. То, что лето задержалось на несколько дней дольше положенного, никого не воодушевляет — все думают о том, что это чревато холодной зимой, засухой в июле и неурожаем в следующем августе.

Страшное слово instabilité прилипает к человеку, как клеймо. Например, некто получил новую, хорошо оплачиваемую работу и мечтает сменить свои унизительные тридцать семь квадратных метров на что-нибудь пригодное для жизни. Он не может! Четыре месяца он должен доказывать, что перешел на другую работу из рациональных соображений, что это было прописано в плане его профессиональной реализации с момента поступления в институт, что общество по-прежнему может доверять ему — если он бросает насиженное место, то это случается раз в десятилетие и по очень веским причинам.

Друзья Гийома — пара очень требовательных молодых людей с общим месячным доходом в шесть тысяч евро — долгих три года искали квартиру своей мечты. Жилплощадь должна была отвечать длинному списку требований, среди которых были вид на парк, центральное отопление, лифт, большая ванная, паркет, тихие соседи и парковочное место. Наконец рынок парижской недвижимости сделал над собой сверхусилие и предложил им квартиру, отвечающую всему вышеперечисленному. Но — о злая судьба! — именно в этот момент Жером получил предложение по работе: его переманивали в солидную компанию-конкурента с повышением оклада в полтора раза и всевозможными социальными бонусами. Жером встал перед экзистенциальным выбором: отклонить предложение мечты и купить квартиру мечты или принять предложение и упустить квартиру. Ведь ее хозяин не будет ждать восемь месяцев — три Жерому придется отработать на старого работодателя, четыре следующих будет длиться испытательный срок у нового работодателя и еще месяц уйдет на оформление кредитных соглашений. Ни один банк не выдаст ипотечный кредит человеку, находящемуся в так называемой «ситуации извещения» — многомесячном периоде смены работы. Молодые люди размышляли три дня. Система их все-таки победила. Карьерные перспективы были отложены до лучших дней, а квартира — приобретена.

Короче говоря, был июль, и все курсы закрылись на летние каникулы. Зато на набережной танцоров только прибыло. И однажды вечером мы отправились туда с намерением отловить парочку бездельничающих преподавателей танго. В амфитеатре было полно народу. Гийому сразу разонравилась идея без подготовки выступать на публике. «Как это без подготовки?! А три дня мы что делали?» — возмутилась я сквозь зубы. Чтобы подать пример, я застенчиво села на краешек каменной ступени амфитеатра, изображая готовность сорваться на танцпол, кто бы меня ни пригласил. Влажными от желания танцевать глазами я смотрела на двух-трех мастеров, которых за отточенную технику про себя считала преподавателями.

Втайне я надеялась, что стоит умеющему партнеру обнять руками мой стан, как внутри проснется дремлющий танго-инстинкт и я закружусь легко и изящно в самом виртуозном из танго. Не зря же была хореографическая секция с четырех лет, гимнастика — с шести и йога — с двадцати двух. Увы, чуда не произошло. Седовласый аргентинец, поддавшийся на мои манящие взоры, нашептывал мне в ухо: «Легче, мягче, не думая», а я, путаясь в своих и его ногах, толкала попой другие парочки и, вместо того чтобы считать до четырех, повторяла «черт-черт-черт».

— В этом танце женщине не надо ничего делать, — заговаривал меня аргентинец, — только повиноваться. Следовать за партнером. Слушаться указаний его тела. Держи щиколотки вместе. Двигай торс одновременно с бедрами. Да, щиколотки — это здесь. Ничего, я тоже не француз.

Щиколотки звонко ударились друг о друга, я споткнулась. Аргентинец всплеснул руками:

— Ты не слушаешься! В танго как в жизни: мужчина задает траекторию движения, а задача женщины — ее украшать. Но прежде чем украшать, тебе надо хотя бы научиться следовать. Просто следовать за мной!

Я оторопела. Это я-то не умею следовать? Разве оставить друзей, семью, родовое гнездо, родной город, любимую редакцию ради мужчины не означает слепо за ним следовать? Разве теперь единственная моя функция — не украшать его жизнь, хотя бы потому, что никакого другого применения мне здесь найти невозможно?

Вдруг мне стало ясно как день, что нельзя позволить такому танцу начать мою супружескую жизнь. Хотя на поверку сейчас она развивалась именно по законам танго, я убеждала себя, что это временно. Что скоро-скоро я снова возьму ее в собственные руки и буду направлять куда вздумается мне, а не партнеру.

Так что пусть гости поскучают под банальный вальс. Там партнерша хотя бы имеет право кружиться вокруг своей оси.

Оставшиеся до отъезда дни мы вальсировали на детской площадке. Кьярино внимание отвлекали горки и карусели, зато люди, отдыхавшие на холмистой набережной, не спускали с нас глаз. Без преувеличения можно сказать, что вокруг нас вырос еще один, пятый амфитеатр, и показывали здесь что-то среднее между шоу «Танцы со звездами» и сериалом «Саша+Маша». Мы роняли друг друга на прорезиненное покрытие детской площадки. Мы стукались о деревянные опоры качелей и спотыкались о разбросанные мячики. Мы кричали друг на друга, иногда даже дрались, но все для того, чтобы продолжить нежно вальсировать под раздающуюся из мобильного телефона мелодию «Метели» Свиридова. Просмотрев в Youtube десяток видеоотчетов с чужих свадеб, я придумала под нее запутанную комбинацию вращений и лодочек. Ее и так-то было непросто запомнить, а тут еще репетицию то и дело прерывали звонки на мобильный Гийома.

— Подтверждение брони из отеля для визы? За отдельную плату?! Пятьдесят евро? Это какой-то русский развод!

— Посмотри, я вчера всем разослал ссылки на дешевые авиабилеты. У Люфтганзы в двадцать три тридцать оставалось еще пять. Обязательно распечатай копию билета для досье в посольство.

— Нет билета из Бангкока до Москвы? Лист ожидания? Ну, Москва не самый желанный курорт в сентябре, подожди еще, наверняка кто-то передумает. Распечатай лист ожидания для досье.

— Обратись в страховую компанию, пусть пришлют тебе подтверждение, что твоя страховка квартиры покрывает госпитализацию за границей, и с ней иди в посольство. Распечатай страховку для досье. Нет, банковским карточкам они не верят.

Гийом прижимал телефон плечом к уху, продолжая шагами отсчитывать вальсовые три четверти. Его несчастные друзья, многие из которых объездили полмира, впервые в жизни столкнулись с необходимостью получения визы. Их было больно слушать: растерянные голоса, сбивчивые фразы, риторические вопросы и отчаянные восклицания. Процедуры, ставшие для меня ежемесячной рутиной, вводили их в ступор, как вводит в ступор городского жителя необходимость рубить дрова топором или носить воду из колодца.

— Конверт, капуста, ворота, высокие ворота, снова конверт!

Было уже далеко за полночь, и соседи-собачники, возвращающиеся с гуляния, удивленно смотрели на пару в спортивных костюмах и парадной обуви, выписывающую фигуры вальса на лестничной клетке дома по улице Коминтерна.

— Ну, нет же, тут не бант, а прогулка, ты опять перепутал! — в отчаянии воскликнула я и мыском туфли нажала паузу на ноутбуке, из которого лились свиридовские переливы. — Разве так сложно запомнить: прогулка, пинцет, принц, бобина! Прогулка, пинцет, принц, бобина! И никакого банта пока.

Если мне в голову приходит хорошая идея, то Гийом всегда помогает ее усовершенствовать. Далекий от хореографической лексики, он предложил назвать каждое движение каким-нибудь описательным словом, чтобы не запутаться в сложном рисунке танца. «Конверт» — когда партнерша заворачивается в руку партнера, «ворота» — когда партнеры образуют из рук арку, и так далее. Дело пошло гораздо быстрее.

Однако на последней репетиции в Париже пришлось признать, что наш вальс еще невероятно далек от эталона, который танцует воображаемая пара, стоит мне закрыть глаза под музыку. Репетиции продолжились уже в Москве и преимущественно в ночное время: весь световой день уходил на последние приготовления к свадьбе, а вечер — на работу в редакции. Родители Гийома одиноко гуляли по Красной площади, потому что никто из друзей жениха так и не смог приехать в далекую и зловещую Россию…

Рассадка гостей в связи с этим превратилась в задачу дипломатическую. Я корпела над списками приглашенных три дня и три ночи, тасуя пары и одиночек, институтских и школьных друзей, знакомых моего бывшего и преданных друзей моего настоящего, общительных и замкнутых. Главной же целью было собрать за столом родителей жениха всех франкоговорящих гостей, чтобы, во-первых, создать Жану и Беатрис комфортное коммуникативное пространство, во-вторых, распределить переводческие функции. Я знаю своих друзей и родственников — они будут много говорить и часто предлагать выпить. Один переводчик быстро устанет, у второго начнет заплетаться язык, третий будет кокетничать с четвертым, пятый от волнения забудет сослагательное наклонение, шестой будет занят разделыванием раков… Предвидя все возможные осложнения, я собрала вокруг будущих свекра и свекрови десяток человек со знанием французского. Кто-нибудь да подхватит. Списки, отпечатанные на листах с виньетками, были отправлены в ресторан.

День Икс подкрался незаметно, в беготне у нас даже не было времени по-настоящему испугаться. Просто однажды утром мужчины надели костюмы и ушли к свидетелю жениха (которым в отсутствие французских друзей детства был назначен муж свидетельницы невесты), а женщины разложили по всем горизонтальным поверхностям косметички, чокнулись рюмочками с валерьянкой и принялись наводить красоту. И поскольку из головы у меня торчали спицы, а глаза и губы сильно оттягивало к ушам (к принцессиному платью полагалась высокая прическа с громадным количеством завитков), я отдала мобильный телефон свидетельнице Инне:

— Только если что-то ОЧЕНЬ срочное.

Инна кивнула и вернулась к перевязыванию березового веника. Ее стараниями жениху были уготованы все муки традиционного русского выкупа. Подруга Настя разбавляла воду уксусом, подруга Алена начиняла хлопчатобумажные колготки антоновскими яблоками, друг Саша методично втыкал спички в банан и приговаривал: «Бедный парень! Надеюсь, он запасся наличностью».

Инна подошла к созданию сценария выкупа с изощренностью, которой нельзя было ожидать от молодой матери. Когда Гийом робко поинтересовался, что такое «викюп», я сказала, что это милые конкурсы, например, когда подружки невесты прячут под платьями вырезанные из бумаги сердечки, а жених должен все их собрать за условленное время без помощи рук. Жених остался в восторге от русских традиций, тем более что все мои подружки как на подбор красавицы. Он с апломбом заявил, что с таким «викюпом» любой уважающий себя француз справится на ура.

Единственным по-настоящему сложным испытанием для жениха, предвидела я, будет слушать, как Инна, никогда не отличавшаяся любовью к иностранным языкам, станет зачитывать французский текст, написанный русскими буквами. Думаю, он готов будет снять с себя последнюю рубаху, лишь бы его не пытали так сурово.

Мой будущий муж был уверен, что русские женщины любят деньги. И я запретила подругам его переубеждать. На выкупе я велела драть с него три шкуры, и желательно в евро. Но Никита, став свидетелем, тотчас забыл, что он муж свидетельницы, и бросился с честью отстаивать интересы жениха. Полные сил от распитой в десять утра бутылки коньяка, они выкупили меня за сорок минут и практически за бесценок, подкрепив стереотипы о французской жадности. Я только слышала, как Инна мстительно повторяет им вдогонку слово «фенетр»[31], которое, по моим уверениям, ей особенно «удавалось». Карета на гремящих рессорах отвезла нас в загс. Зная, что браки с иностранцами в Москве регистрирует один-единственный Дворец бракосочетаний № 4, я надеялась, что его работники ведут церемонию на двух языках или хотя бы имеют штатного переводчика. Не тут-то было. Вместо того чтобы сосредоточено думать, готова ли я ответить «Да!», я шепотом, чтобы не нарушить торжественности момента, переводила Гийому речь регистратора, держа в руках вместо букета Кьяру в тридцати пяти воздушных юбках. Хотя дочка нигде не видела чемоданов, появление которых обычно предшествует кардинальным переменам в ее маленькой жизни, суматоха здорово напугала ее, и она не слезала с моих рук.

— Дорогой Гийом Жанович Мийе, согласны ли вы взять присутствующую здесь меня в законные жены, делить со мной богатство и… богатство и бла-бла-бла, ты и сам знаешь… Гийом? Согласны ли вы и так далее?.. Гийом! — Я толкнула его локтем. — Эй, не спать, нужно ответить: «Да!»

Последнюю фразу я сказала громче, чем следовало, и сзади послышались приглушенные смешки. Его родители наверняка подумали, что это очень показательная сцена.

— Ой, да! — спохватился жених. — Да! Свое «да» я и вовсе произнесла между делом.

— Объявляю вас мужем и женой, можете поцеловаться.

«Урра, это все!» — с облегчением выдохнула я, расправившись с миссией переводчика. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, с чего это вдруг Гийом тянется ко мне губами.

В машине, ползущей по московским пробкам к ресторану, передохнуть не удалось. Ошибкой было забирать у Инны телефон. Одни друзья не могли найти нужную улицу, другие извинялись за опоздание, третьи звонили с поздравлениями. Эпиляторша позвонила, чтобы перенести сеанс на вторник. Дальняя знакомая позвонила узнать телефон еще более дальней знакомой и, не забывая о хороших манерах, спросила: «Ну как ты? Расскажи в двух словах». А больше мне было и не надо: замуж выхожу. Ага, вот прямо сейчас нахожусь в процессе. А так все о’кей, работаю, здорова. Притихший Гийом смотрел в окно. Ничего-ничего, сейчас я наконец сяду, расправлю кринолин, сброшу под столом начинающие натирать туфли и посмотрю на него так нежно… так нежно, что… — Ваш стол — по центру, с вами еще четыре человека — свидетели, — инструктировал папа, притормаживая у ресторана.

— Как четыре человека? — воскликнула я. — Было же по восемь человек?

— Там все поменялось, — отмахнулся папа и вылез, чтобы открыть мне дверцу с другой стороны.

— То есть как п…п…поменялось? А мои списки??

Дверь распахнулась, и на меня посыпался град из риса и монеток.

— Гийому очень повезло взять в жены такую потрясающую девушку, как Дарья. Она, без преувеличений, просто клад, — объявила я в микрофон восьмой раз за вечер. И по-русски добавила: — Спасибо, Мишенька.

Миша передал микрофон следующему тостующему, а я глотнула шампанского и торопливо поцеловала жениха. Расслабляться было некогда.

Ворвавшись в ресторанный зал с недожеванным куском каравая за щекой, я с ужасом обнаружила вместо шести столов восемь, вместо чинной рассадки — разброд и шатание. Это значило, что родители жениха останутся в языковой изоляции, проскучают весь вечер и будут рассказывать друзьям, что ничего скучнее русской свадьбы быть не может. Поскольку тасовать сцепившихся друг с другом гостей было уже поздно, я обреченно взяла у тамады второй микрофон и не расставалась с ним до конца вечера — переводила тосты друзей о том, какая я умница и красавица и как повезло Гийому. Вероятно, родители посчитали это тоже весьма показательным. Нет, не то, как самоотверженно я взялась ради них за перевод собственной свадьбы на французский. А то, как часто я повторяла, какое я сокровище.

В половине второго ночи, когда недовольные официанты уже вытаскивали тарелки из-под занесенных вилок, я отложила микрофон и огляделась. Гости выглядели сытыми и пьяными. Свекор ломал клешни какому-то непокорному панцирному. Свекровь с мамой вели оживленный диалог на языке жестов. Друзья танцевали, образовав самые неожиданные пары. За нашими стульями высилась гора подарков. Я потянулась за помидоркой черри и едва успела схватить ее, как подоспевший официант забрал поднос. Потом гости говорили, что было вкусно и весело, деталей не помню. Точно помню только, что было много длинных тостов. И то, что Гийому со мной повезло.

В машине, нагруженной недоеденным провиантом, мы ехали в сторону дачи, куда завтра должны были пожаловать самые стойкие гости.

— Гийом нашел мой маленький сюрприз? — игриво поинтересовался папа с переднего сиденья.

— Какой именно? Там было много сюрпризов, — так же игриво ответила я.

— Ну не мог же я позволить, чтобы мой зять никогда в жизни не пробовал черной икры! — довольно прогремел папа. — Я специально достал баночку из старых запасов и распорядился поставить прямо перед ним половинку лимона, наполненную ею.

— Гийом, ты видел где-нибудь на столе половинку лимона? — спросила я, облизнув вдруг пересохшие губы.

— Ага, она стояла прямо передо мной, но я так и не понял, что в ней было, и не стал пробовать.

— Это была черная икра, — тихонько простонала я и, видя, как меняется его лицо, поняла, что придется делать вторую свадьбу. На этой мы ничего толком не поняли.

Стомиллилитровая баночка томатной пасты в универсаме «Монопри» стоит два евро тридцать центов. Дешевле, чем в «Монопри», я пока не нашла. Томатную пасту здесь вообще найти проблема, хотя и решаемая, в отличие, скажем, от творога, гречки, ванильных сухарей и черного хлеба. Неприятность в том, что эти баночки продаются по четыре штуки, и, поскольку вытащить одну баночку из пластикового ухвата мне помешала усугубленная положением эмигранта деликатность, пришлось купить всю гусеницу за 9,20 евро. Пасты требовал рецепт фасолевого салата — один из немногих привезенных из дома рецептов, которые можно воплотить в жизнь здесь. Я и так знала их не больше десятка, а ассортимент французских универсамов обеднял мой кулинарный резерв до трех-четырех. А ведь мне надо было строить семью.

Мы с аппетитом съели фасолевый салат, который все равно ощутимо нуждался в привкусе консервантов лечо «Балтимор». И тут взгляд Гийома упал на три красные баночки, оставленные ждать своего часа в соседстве с маринованным тунцом.

— Что это? — сглотнул он.

— Это? Томатная паста, — ответила я, чувствуя подвох.

— Зачем она здесь? — строго спросил он.

— В салат, — ответила я, избегая опускать глаза в тарелку.

— В этот салат?! — в ужасе воскликнул он, будто я только что призналась, что использовала тараканий яд вместо соли.

Я молчала, как партизан, не решаясь сдать салат, над которым корпела весь вечер. Мой кулинарный энтузиазм испарился в мгновение ока. Казалось, Гийом сейчас откроет дверь в туалет и исторгнет из себя всю фасоль с базиликом, запятнанную мезальянсом с консервированной томатной пастой. Его нос вовсю трепетал от возмущения и брезгливости.

Мне пора бы уже смириться с мыслью, что мой муж, как многие французы поколения «эко», боится химикатов, нитратов, полуфабрикатов, консервантов и искусственных красителей. Он сам делает майонез и взбивает сливки. Если бы площадь квартиры позволяла, он бы сам отжимал оливковое масло и выращивал на подоконнике баклажаны. Если ему понадобится томатная паста, то для начала он дождется марта, когда на фермах собирают первый урожай помидоров и можно быть уверенным, что они выращены естественным путем, а не на грядках с гидропоникой. Потом он отварит четыре помидора, снимет с них кожицу, раздавит колотушкой, смешает в блендере с мелко нарубленными травами и специями — и будет ему паста! Поэтому если Гийом готовит, то мы ужинаем не раньше половины двенадцатого и все следующее утро я мою посуду. Зато на тарелках красуется что-то нечеловечески красивое и адски натуральное.

Я признаю правоту такого подхода к питанию, но не могу избавиться от мысли, что мой муж — жертва коммерческого заговора. Цель этого заговора — воспитать в горожанах комплекс вины за то, что они забыли, как держать грабли и доить корову. А вина — это всегда желание прощения. А желание прощения — это как кран на трубе с денежным потоком: отливай по требованию. Отливай четверть, а то и половину цены в карман якобы честным фермерам, которые, согласно легенде, добровольно лишают себя легкого заработка на пестицидах.

Правда, иногда ко мне приходит и противоположная мысль. Возможно, я, носитель наплевательского менталитета, попала в среду, где движущей силой является ответственность перед собой и миром. Мне идея ответственности очень близка, поэтому в дни, когда подобная мысль меня посещает, мне хочется срочно перевоспитываться. Я готова, как герой «Механического апельсина», пройти лоботомию, чтобы избавиться от циничных мыслей и недоверчивого отношения к пропаганде. Ведь в глубине души я хочу верить, что за надписью «био» на упаковке яиц стоит идиллическая ферма, где курицы бегают по зеленому лужку, едят свежесобранное просо, спариваются по любви и сами высиживают свое потомство. Но пока процедура стирания памяти в этой стране не разрешена, я продолжаю против воли думать о том, что вся эта суматоха вокруг «био» — очередная уловка подлых капиталистов.

…С того дня меня обуяла навязчивая идея тайно скормить Гийому томатную пасту, замаскировав ее в разных блюдах. И непременно дождаться от него похвалы: мол, как вкусно. В запасе боеприпасов были соус с сосисками и «русская пицца». Эпитет «русский» выручал необыкновенно. Скажи я ему, что это просто пицца, муж бы немедля подверг меня обструкции, ведь это он, а не я, провел две недели на Сицилии, обучаясь секретам тонкого теста у настоящего пиццайоло. А вот «русскую пиццу» — слоеное тесто, щедро смазанное этой самой томатной пастой, с кружочками сосисок и тертым сыром — он ел за милую душу. Как гастроспециалитет.

Подрывная работа велась две недели с неизменным успехом. Гийом боялся вслух удивляться тому, что я так рьяно взялась за готовку, и с нарочито довольным выражением лица поглощал блюда, подло напичканные томатной пастой: супы, сэндвичи, соусы, рагу и азу. Я торжествовала.

В день свадьбы мама подкалывала мне булавки в прическу и, проводив задумчивым взглядом пробегавшую Кьяру, сказала:

— Хорошо, доченька, что мне не надо рассказывать тебе, как вести себя с одноглазым змеем.

С одноглазым змеем я и правда свела близкое знакомство задолго до бракосочетания. Но это не застраховало от неожиданных открытий в первую брачную ночь. Выполнив основную программу, Гийом довольно откинулся на подушки и произнес:

— Ну, наконец-то теперь мы заживем регулярной половой жизнью!

Я растерялась. На мой взгляд, наша половая жизнь и до штампа в паспорте была достаточно регулярна — в среднем по три недели каждые два месяца. Так ко мне закралось подозрение, что свадьба для него и для меня значила не совсем одно и то же. Для меня это было необходимое зло, которое позволит мне пребывать во Франции столько, сколько хочется, и не высчитывать дни «визового коридора»[32]. Для Гийома — необходимое зло, которое ускорит наш окончательный переезд во Францию. Но все же мы не зря поженились, потому что, как поет Юрий Антонов, в главном мы были едины всегда: свадьба — это зло.

То, что Гийом рассчитывает на наше скорейшее воссоединение в Париже и именно это для него было метацелью бюрократической волокиты, стало для меня совершенной неожиданностью. По-моему, за годы, проведенные вместе, мы открыли секрет идеальных отношений — жить на два дома. Теперь, когда так ловко разрешены вопросы с визами, можно было вернуться к привычной схеме путешествий раз в месяц — не надоедать друг другу, чтобы успевать соскучиться. Глупо было выпускать из рук такой золотой грааль.

Однако оказалось, что, несмотря на мизантропические постеры и мечты стать рок-музыкантом, Гийом человек семейный. Он гордился тем, что в его роду не было разводов, и заявлял, что не собирается стать первым, которого постигнет это несчастье. Он был фактором притяжения нашей пары, а я — фактором отстранения. Хорошо, что бюрократическая машина предоставляла мне еще несколько месяцев отсрочки переезда: наш брак пока что был действителен только в России и предстояло «перевести» его во французскую реальность. В ожидании последних бумаг я спешно наедалась всеми удовольствиями московской жизни: встречалась с друзьями, ходила на каблуках, посещала пресс-ужины и смачно, от души, обсасывая косточки, обсуждала сплетни на редакционной кухне. Париж представлялся мне провинциальной дырой, где нет светской жизни. По крайней мере, для меня.

Москва делала все, чтобы меня удержать. Прежние любовники вдруг стали уходить от жен и выступать с предложениями руки и сердца; сестра съехалась с бойфрендом, оставив в распоряжении Кьяры целую комнату; мэрия стала поговаривать о необходимости проложить по городу велосипедные дорожки — что было бы кстати, ведь редакция как раз переехала на расстояние двух остановок метро от моего дома. Даже погода стояла не по-осеннему приятная — Москва давала невыполнимое обещание исправиться в смысле климата. А когда в посольстве мне вручили копию французского свидетельства о браке, мой родной город выложил последний козырь: главный редактор научно-познавательного журнала предложил мне стать его заместителем по части путешествий.

Я не могла не согласиться. Это было логичным этапом после многих лет работы и, главное, сулило зарплату, с которой в Москве можно было гордо задирать нос, да и в Париже не чувствовать себя нищим эмигрантом. Но и согласиться я тоже не могла: Гийом заметно исхудал, экономя на бизнес-ланчах, чтобы каждые полтора месяца покупать авиабилеты туда-обратно. Пока его ровесники защищали докторские диссертации, чтобы подольше не покидать уютную университетскую скамью; пока уезжали в Южную Америку, реализуя святое право француза на année sabbatique[33]; пока подрабатывали домработницами, не заглядывая в будущее, или играли на гитарах в кафе, мечтая о стадионах, бедняге Гийому приходилось думать о семейной страховке и устройстве дочери в детский сад. Приступы паники случались у него раз в месяц, приступы уныния — каждые выходные.

Между тем Кьяра из симпатичного комочка вдруг превратилась в ходяще-говорящую мадемуазель со своей точкой зрения на все и, самое неприятное, со своим вектором движения, который всегда отклонялся от моего. И вот она взяла за правило перед сном целовать папину фотографию, тереть его лицо пальчиком и шептать какие-то утешительные слова. В общем, сердце мое дрогнуло, и я согласилась, что дешевле будет переехать. Ну, хотя бы до тех пор, пока Гийом не станет миллионером и не сможет летать в Москву каждые выходные.

Хорошие женщины становятся стервами от обманутых ожиданий, факт.

Ботанический сад для Гийома олицетворяет многократно несдержанные обещания начать новую жизнь с понедельника. Весь день, в любую погоду, на его платановых аллеях кто-нибудь бегает трусцой, отжимается от скамеек или играет в бадминтон. Для меня же он стал символом бездарно потерянного времени. В те месяцы, что Кьяра проводила большую часть суток в полусидячем положении, я, вслед за неповоротливым детищем «Нексуса»[37], исколесила весь Париж: за три часа могла запросто сделать круг от бульвара де л’Опиталь в тринадцатом округе к церкви Сен-Сюльпис в шестом. Но с каждым месяцем дочь требовала все больше автономии в передвижениях, и Ботанический сад, расположенный в трех минутах ходьбы от дома, стал лучшим местом для выгула.

К тому же выяснилось, что Кьяра обожает скамейки. Нормальные дети любят играть в лужах, есть камни и вытаптывать клумбы, а Кьяра любила скамейки. И лучше обкаканные голубями. Она вскарабкивалась на железные сиденья, проползала вдоль на четвереньках, стекала вниз с противоположного края, брала меня за руку, чтобы преодолеть полутораметровую дистанцию до следующей скамейки, и начинала снова. С учетом того, что скамеек в аллеях Ботанического сада больше двух сотен, а Кьяра любит доводить начатое до конца, дневные прогулки порой затягивались до вечера. Я развлекалась чтением надписей на бронзовых табличках, которые можно разместить за небольшое пожертвование Ботаническому саду. Вскоре я знала наизусть все надписи и их последовательность. Моим любимым было стихотворение на правой лавочке напротив карусели:

Raphael C. Juillet 2008

Это четверостишие наполняло меня глупой патриотической гордостью. Я думала, как однажды теплым летним вечером юноша с ангельским именем Рафаэль привел сюда свою возлюбленную, русскую девушку с былинным именем Людмила и большими серыми глазами, в которых всегда, даже в самые счастливые моменты, таится необъяснимая грусть, ее европейцы любят называть славянской тоской; и пока их малыш кружил верхом на жирафе, он дрогнувшим голосом попросил ее прочитать, что написано на табличке, которую она закрыла воланами своей юбки, а пока она читала, он быстро достал из внутреннего кармана жилетки бархатную коробочку, и подученный смотритель карусели включил музыку из фильма «Мужчина и женщина». И Людмила, растроганная, одними губами сказала: «Да!» Так, в романтических мечтах, я просиживала несколько кругов карусели, пока Кьяра меняла трицератопса на страуса. Каждый круг стоит два евро, и было бы нехорошо, если бы Гийом узнал про эту щель, в которую утекает семейный бюджет.

— Девиз современной Франции?

— Свобода, равенство, братство!

— Сколько во Франции коммун?[39]

— Больше тридцати шести тысяч!

— Первый президент Пятой республики?

— Жак Ширак!

— Кто написал Марсельезу?

— Клод Жозеф Руже де Лиль. Могу даже спеть.

Мы тихонько пропели первый куплет, чтобы не разбудить Кьяру. Мы всегда делаем музыкальную паузу в этом месте.

— Символы французского государства?

— Марсельеза, День взятия Бастилии и белая женская головка на фоне триколора, — отрапортовала я.

— Чья головка? — вдруг уточнил Гийом.

— Откуда я знаю чья, — растерялась я. — Головка и головка. А что, она кому-то принадлежит?

— Это Марианна, — протрубил он, изображая разгневанного экзаменатора.

— Кто такая Марианна?

— Просто Марианна. Она символизирует свободу.

— Это поэтому она такая растрепанная…

Гийом с укоризной посмотрел на меня. Послезавтра я должна явиться в иммиграционную службу за штампом в паспорт, который даст мне право целый год законно проживать во Франции. Для того чтобы стать легальным иммигрантом, нужно будет пройти медицинский осмотр с флюорографией, выдержать беседу по профориентации, сдать тест на знание французского и — внимание! — республиканских ценностей. Провалившиеся будут направлены на спецкурсы, где им объяснят, что здешняя пресса свободна как угодно измываться над политическими деятелями и хулить партию власти, но упаси бог даже в легкой форме иронизировать над государственными символами; что здесь не принято произносить вслух не только слово «негр», но и «араб» и «китаец» — это может быть воспринято как проявление расизма; что здесь каждый имеет право исповедовать свою религию, если это не мешает дорожному движению и не будит соседей среди ночи. Чтобы не терять потом время на усвоение этих истин (наш бюджет не потянет няню), Гийом каждый вечер гонял меня по вопроснику, который сердобольный марокканец, прошедший тестирование, выложил в Интернете.

Бытует мнение, что бюрократы везде одинаково неприятны. Это неправда. После визита в отдел по работе с иммигрантами мне захотелось всех тамошних сотрудников пригласить к себе на чай. Ни словом, ни жестом, ни взглядом они не дали нам почувствовать себя людьми второго сорта. Улыбчивые соцработницы, словно семена добра, рассыпали вокруг себя «пожалуйста», «спасибо» и «будьте добры». Они разруливали очередь из нескольких десятков тунисцев, алжирцев, китайцев, эквадорцев и представителей других диковинных национальностей, обращаясь к каждому соответственно «мсье», «мадам» или «мадемуазель» (хотя в отдельных случаях, клянусь, это было неочевидно). В кабинеты каждого иммигранта вызывали лично, старательно произнося иностранные имена-фамилии и тут же извиняясь за неизбежные ошибки. И все начинали друг другу улыбаться.

Группе уроженцев Шри-Ланки, говорящих только на родном тамильском, тут же нашли переводчицу. Она, счастливая, выплыла из недр отдела по работе с иммигрантами с ликующим выражением лица: «Да, да, я говорю по-тамильски! Мне сегодня повезло!» В кулуарах нетерпеливо топтались в ожидании вызова переводчики с редких наречий Черной Африки и бывших островных колоний.

Это был другой мир. Здесь говорили не «Если вы хотите жить во Франции, то вы обязаны то-то и то-то», а «Добро пожаловать во Францию! Наша миссия — помочь вам как можно скорее освоиться в новой стране вашего проживания. Мы здесь для того, чтобы отвечать на ваши вопросы и решать ваши проблемы». На столике в зале ожидания стояли соки, вода, бисквиты, социальные работники ласково подбадривали стесняющихся: «Перекусите, это все для вас. А то, несмотря на наши старания, очередь иногда может затянуться на полчаса». О господи, полчаса! Да я здесь состарюсь!

Через три часа я вышла на улицу с восстановленной верой в человечество. В увесистом досье, которое мне дали с собой, были телефоны адвокатов, языковых центров, медкабинетов и социальных служб, адреса сайтов для поиска работы или жилья, проспект с описанием основных административных процедур, вроде записи ребенка в школу или открытия счета в банке, и рентгеновский снимок моих легких. В паспорте стоял заветный желтый стикер, сигнализировавший всем заинтересованным лицам, что в течение года я своя в Евросоюзе.

Но осмотреть нового гражданина со всех сторон и даже просветить его рентгеном французам недостаточно. Им надо залезть к нему в голову и подкрутить там необходимые винтики. Поэтому все прибывшие на Землю свободы, равенства и братства в обязательном порядке направляются на семинар «Жить во Франции», который занимает целый рабочий день с перерывом на обед.

До места назначения я добиралась сорок минут на метро вместе с толпой невыспавшихся кадровых служащих. Выйдя на нужной станции, я сразу увидела китайца средних лет, вертящего в руках тот же план проезда, что лежал в моей сумке, — он был отпечатан на официальном приглашении заботливыми сотрудниками иммиграционного центра. Я последовала за ним. Через пять — семь минут мы оказались у глухих железных ворот, покрашенных тоскливой серой краской, — такие обычно закрывают входы на склад продуктового магазина или в лабораторную часть НИИ. «Ну вот, заказывали лоботомию — получите», — пронеслось у меня в голове, пока рука толкала тяжелую железную калитку. Сейчас калитка захлопнется за мной, и через восемь часов я выйду отсюда новым человеком — законопослушным, верящим в «био» и ставящим свободу превыше всего.

За воротами скрывался небольшой квадратный дворик, по которому змеилась очередь наших с китайцем товарищей по счастью переехать во Францию. Нас было человек пятьдесят. На стойке ресепшн сидел полный мужчина в очках, с белой окладистой бородой и кучерявыми, хотя и поредевшими на макушке волосами — вылитый Санта-Клаус. Узнавая фамилию пришедшего, он направлял его в соответствующий кабинет. Я поднялась по винтовой лестнице на второй этаж и проследовала по табличкам, на которых фломастером было написано Vivre en France. В классе, куда они меня привели, стояли рядами офисные стулья, мягкие и пластиковые, и стол с проекционным аппаратом. Будут зомбировать двадцать пятым кадром, подумала я и пристроилась на мягком стуле, благоразумно рассчитав, что синдром беспокойных ног начнет мучить меня где-то через полтора часа, а ерзать по жесткому пластиковому сиденью костлявой попой больно. Усаживаясь, я исподлобья оглядела людей, с которыми предстояло провести день. Группа девушек в арабских платках, семейная пара пожилых тайцев (их всегда можно узнать по характерному выражению благостности на кофейных лицах), молодой китаец в сопровождении переводчицы. Остальные два десятка человек — выходцы из бывших африканских колоний. Увидев такой перевес в пользу франкоязычных соучеников, я начала сомневаться, не стоило ли тоже попросить переводчика. Ведь понятно же, что в таком контингенте соцработнику вряд ли придет в голову говорить медленно и внятно. Оставалось только надеяться, что двадцать пятый кадр сделает свое дело.

— Господи, как же я устала, — возвестила вместо приветствия дородная уроженка Сенегала, появившаяся перед нами с пятнадцатиминутным опозданием. — Каждый божий день мотаюсь сюда из девяносто третьего округа — две электрички, метро, потом пешком. Встаю в шесть, прихожу на работу уже вымотанная. А сегодня так вообще без сил — целая рабочая неделя позади.

Всем хотелось поддержать бедную женщину и — будем великодушны! — избавить ее от необходимости маяться с нами целый день. Мы натужно молчали, но всем своим видом изображали готовность разойтись по домам по первому требованию.

Соцработница десять минут ковырялась с проекционным аппаратом, следуя сумбурным рекомендациям из зала, потом, тяжело вздохнув, позвала коллегу из соседнего класса. Дамы неторопливо нарезали круги вокруг машинки, тыкали наугад все кнопочки, через десять минут признали свое поражение и пригласили Санта-Клауса. Санта-Клаус воткнул штепсель в розетку, и через несколько секунд на экране, пришпиленном к противоположной стенке, появилось изображение французского флага. Съехавшее, правда, вправо. Изображение ровняли еще минут пять.

Наконец помощники покинули класс, дородная уроженка Сенегала оправила кофточку на могучей груди восьмого размера, уселась за стол и, выдержав паузу длиной никак не меньше пары минут, начала:

— Ну вот, теперь вот у меня и голова болит.

Молчание в зале сделалось еще более сочувственным. Мы все вспоминали, есть ли в сумке аспирин. На часах, между тем, было уже девять тридцать. День обещал быть насыщенным информацией.

— Так… — Пауза. — Ну что… — Пауза. — Пожалуй, теперь наконец можно начинать?

Дама обвела нас глазами. Похоже, ее вопрос не был риторическим. По крайней мере, она промолчала еще несколько долгих секунд, рассчитывая на ответ. Мы недоуменно закивали, и она — о-о-о-чень-очень медленно — заговорила:

— Мы обсудим несколько блоков: история Франции, ее географическое положение, ее основные постулаты и символы государственности, законы. В конце нас ждет самый интересный блок — вопросы натурализации и получения гражданства. Но для начала я проведу перекличку. И пожалуйста, сразу говорите мне, хотите ли вы обедать здесь, со всеми, или предпочитаете добывать пропитание самостоятельно — нужно заказать точное количество порций.

В зале началось смятение. В официальном бланке приглашения значилось, что обед нам будет предоставлен. Зачем же тогда спрашивать? Может быть, безопаснее будет отказаться? Либо обед исключительно невкусен, либо в суп подмешивают сыворотку правды — какие еще могут быть причины отказаться от бесплатного обеда?

В этот момент кто-то сзади горячо выкрикнул, что нет, ЗДЕСЬ он обедать не будет. Ну точно, сыворотка правды.

— Книазиева… Книзев… Кнайзёв…

Да, я оставила девичью фамилию в браке, но только из-за того, что после волокиты с разрешением на брак во мне не осталось никаких моральных сил на переделывание четырех паспортов — двух национальных и двух заграничных для себя и Кьяры. Пусть пройдет немного времени, я оправлюсь от бюрократических мытарств и проверю заодно, надолго ли этот наш брак, и, возможно, сменю фамилию на нежную и благозвучную Мийе.

Я подняла руку и отважно сказала:

— Да, я здесь, и я буду есть ЗДЕСЬ!

«Чем бы мне это ни грозило», — добавила я про себя. Дама пригласила меня расписаться в ведомости о присутствии. Ища строчку со своим именем, я на всякий случай тихонько спросила ее:

— А что дают на обед?

— Меня вот тут уже спрашивают, что дают на обед, — протрубила дама, чтобы ее слышали даже непоседливые юные арабы на самом дальнем ряду. — Это хороший вопрос. Наше министерство долго работало над составлением меню, которое учитывало бы все религиозные запреты и разумные диетические ограничения. Поэтому теперь на обед подают всегда рис и рыбу.

— Неужели кто-то отказывается от такого политически правильного обеда? — искренне удивилась я. — Да еще и бесплатного!

Дама подняла на меня глаза:

— Сегодня вам как раз предстоит узнать, что вы приехали жить в свободную страну. Здесь никто не может вас принудить есть бесплатный обед, если вы, например, хотите за него заплатить.

— Бонжур, мадам Кнйя… Кнйю… Княв…

— Бонжур, мадам Голлаз! — ответила я с улыбкой директрисе детского сада, куда Кьяра ходит уже третий месяц.

Здесь привыкаешь широко улыбаться, даже получая извещение о забастовке, которое я не глядя сунула в карман, — забастовки традиционно приходятся на первую половину дня, а мы ходим во вторую. Кьяра деловито уселась на ковер и сняла ботинки. Я переложила ортопедические стельки в сменные тапочки, переобула дочку (я одна-единственная из группы по русской традиции ношу ей сменную обувь), подтянула разъехавшиеся петухами хвостики. Кьяра выгибалась, торопясь на свою игрушечную кухню возиться с миниатюрными кастрюльками. Она уже прилипла к стеклянной двери игровой и ждала, пока я надену на сапоги малинового цвета бахилы.

— Бонжур, Кьяра! Бонжур, мама Кьяры! — поприветствовали нас воспитательницы. Дети, те, что меньше стеснялись, последовали их примеру в меру возможностей.

Михтаб, дочери француженки и сирийца, не удавалось «бо», а также «р» и мягкое «к», и казалось, что она говорила в нос: «Нжу, Яла».

Шайли, маленький франкомарокканец с кожей цвета ириски и ресницами-опахалами, пока говорил одними глазами, но в них можно было ясно прочесть смесь радости и тревоги: Кьяра, бывало, поколачивала его деревянным паровозом.

Георг происходил от распространенного ныне союза француза и китаянки; его азиатские глаза и прямо торчащие, как иглы, черные волосы никак не вязались с традиционным именем английских монархов. Он подбегал ко мне вплотную с обворожительно щербатой улыбкой, вручал мне разом игрушечных динозавров, вагон паровозика, сковородку и пару фломастеров. Он был очень открытым и общительным юношей, несмотря на снобское имя.

Божан, самый старший из всех, словно стеснялся своего раскатистого болгарского «р» и почти все время молчал, однако при виде нас его сумрачное лицо озарялось подобием улыбки: воспитательница говорила, что он слегка влюблен в Кьяру, а в те дни, когда нет Клементины, влюблен серьезно.

Клементине, наоборот, из всей приветственной фразы особенно удавалось грассирующее «жууууур», и она тянула его самозабвенно, с удовольствием, как музыкальную ноту. Эта девочка-ангел, всегда опрятная, чистая, розовощекая, с заколочками вдоль каштановой челки, словно вышла из Парижской палаты мер и весов, где рядом с эталонными метром и килограммом хранили, вероятно, и эталон чистокровного французского ребенка. Все остальные дети рядом с ней казались генетическим браком большей или меньшей тяжести. В том числе Кьяра, которая вроде тоже белокожая и с каре под Мирей Матьё, но при этом не способна носить заколочки дольше пяти минут и непременно разукрашивается с головы до ног всеми использованными за день фломастерами.

Рослый Матьё здоровался подъемом руки. Его кучерявые волосы обычно перетянуты розовой резинкой, и, честно говоря, лицом он совершеннейшая девочка. Возможно, он девочка не только лицом, я этого никогда не узнаю. Гийом говорит, у какого-то колониального племени принято называть детей строго по святцам, невзирая на пол. Девочке Матьё могло не повезти родиться в день святого Матьё — судя по виду, она была как раз из какого-то колониального племени, сильно удаленного от метрополии.

Впервые увидев группу, в которой Кьяре предстояло проводить полдня, я поспешила сделать ей прививку от туберкулеза. В Москве я от нее отказалась, сославшись на то, что мой ребенок растет в благополучной семье и в хороших жилищных условиях. Я не предполагала, что в детском саду она будет спать на общественном матрасе, по которому кто угодно может пройти в уличной обуви, и облизывать те же игрушки, что дети из ЮАР, где туберкулез до сих пор является одной из главных причин преждевременной смерти.

Пикантные тарталетки с фуа-гра и чатни из фиг

Тартар из лосося и гребешков

Флан из спаржи

Улитки, томленные в сливочном масле с травами

Жареная дорада с сабайоном из шампанского

Сырная тарелка с тремя видами конфитюра

Бисквитный торт с малиново-ежевичной подливкой

Первое, что я почувствовала, — батареечное тепло. Второе — воздух, который пах не мусором и сыростью, а кремами и домашней едой. Затем до одурманенного перелетом и долгой дорогой из аэропорта сознания дошло, что кроме меня и Кьяры, чемодана и складной коляски в прихожей помещается еще куча вещей, в том числе пианино и детский складной велосипед. Сердце наполнилось ликованием, в спине стали самопроизвольно расслабляться мышцы: я снова дома, я белый человек!

Каждые три месяца я прилетаю в Москву на сдачу номера, как и обещала главному редактору. Редко когда выполнение рабочих обязательств приносит такое искреннее удовольствие. Этих «вынужденных» трех недель на родине я начинаю ждать с момента каждого приезда в Париж. По сути, во Францию летает только мое физическое тело, все остальное — мысли, планы, привязанности, стремления и ожидания — остается в Москве. В Париже мое тело сидит в маленькой клетушке на третьем этаже с окнами, выходящими в два внутренних дворика, и наблюдает за соседями в доме напротив: с утра они уходят в Большой мир, а мое тело садится за компьютер; вечерами они возвращаются из Большого мира, полные мыслей и эмоций, а я вылезаю из Windows, раздраженная, довольная или уставшая — в зависимости от того, как прошел день в редакции за три тысячи километров.

В Москве мое тело обретает смысл. Вокруг него вдруг появляются реальные люди, а не их виртуальные проекции. Люди, которых можно крепко обнимать, целовать при встрече, похлопывать по спине. Здесь есть настоящие друзья, с которыми не приходится из вежливости обсуждать погоду. Здесь есть мама. Мама готовит настоящую еду, иногда даже в духовке. В Париже духовки нет. То есть пока нет — до переезда остается еще месяц.

Вылечиться от квартирозависимости оказалось непросто. Едва приучаешь себя не просыпаться с мыслью о намеченных визитах и говорить за обедом о чем-то, кроме преимуществ газового отопления перед электрическим, как кто-нибудь из друзей нечаянно вставляет в разговоре словосочетание «квадратные метры» — и спусковой крючок нажат. Ты не можешь остановиться, пока не выговоришь норму, потерянную за дни воздержания.

Аппетит к обсуждению недвижимости разжигает и то, что через каждые двадцать метров на парижских улицах находятся агентства, витрины которых заклеены альбомными листами с фотографиями, параметрами и ценами квартир, выставленных на продажу. Эта мнимая доступность, прозрачность сделки купли-продажи сводит с ума. Никаких «цена от 90 тысяч за кв. м». Все четко и честно: приноси столько, получишь вот это.

Как у близкого человека, у квартиры, в которую вселяешься, недостатки становятся особенностями. С ними не просто свыкаешься — вскоре без них уже не представляешь жизни.

У одной знакомой из вентиляционной решетки постоянно вырастал желтый гриб — она сделала его главным героем сказок, которые рассказывала на ночь сынишке, и когда санэпидемслужба вытравила гриб каким-то жестоким реагентом, мальчик ревел три дня и требовал гриб вернуть.

Другая знакомая любительница сладкого, долго и безуспешно боровшаяся с лишним весом, потеряла пять килограммов за месяц после того, как переехала в чудесную квартиру на пятом этаже без лифта — за каждый подъем она сжигала по тарталетке.

Одна семейная пара исключила из рациона жареную рыбу из-за отсутствия вытяжки.

А другая оголтело занялась огородничеством, чтобы освоить крохотный дворик, составляющий единственное достоинство их квартиры на первом этаже.

Как помещение меняется согласно вкусам новых жильцов, так и жильцы меняются под прессингом помещения.

Я красивая, молодая, уверенная в себе женщина. Я путешествую с ребенком, и мне это дается легко и изящно. Мы с дочкой получаем удовольствие от перелетов, наслаждаясь временем, проведенным вместе и принадлежащим только нам. Я — современная мама, подающая окружающим пример красивого и активного материнства… Тьфу!»

Я выплюнула вешалку, которую сжимала зубами, пока правая рука обшаривала сумку на предмет паспорта, а левая пыталась управлять неповоротливой коляской. Серый мешок со свадебным платьем обмяк, подмяв под себя Кьяру. Аутотренинг ни черта не помогал. С меня сошло семь потов, спину ломило, в горле пересохло, а ведь мы еще только сделали пересадку в Берлине.

После двух лет ежемесячных полетов с таким ценным тестовым оборудованием, как гиперактивный ребенок, я могу авторитетно провести сравнительный анализ аэропортов с точки зрения гуманности организации пространства. Лучше всего делать пересадку в Праге: там есть детская площадка с горками, лестницами и трубами, где ребенок успевает порядком устать перед следующим рейсом. В нескольких метрах от нее — салон красоты. Я мечтаю когда-нибудь стать его постоянной посетительницей. Через много-много лет, когда Кьяра сможет без риска для жизни играть со сверстниками.

В копенгагенском аэропорту тоже хорошая игровая зона с большими окнами: там можно устроиться на банкетке и дремать под солнышком, пока ребенок исследует внутренности игрушечной духовки и варит супчик из деталей «Лего». Калитка плотно закрывается, и несанкционированное бегство невозможно. Правда, стоит захватить из Москвы сухой паек, потому что перекусить сэндвичем и йогуртом в местном кафе обойдется в стоимость парижского ужина.

В хваленом аэропорту Мюнхена почти все время стыковки проводишь в пути от одного гейта к другому, меняя на ходу памперсы, бутылочки, пластыри на сбитой пятке. Здесь самый лучший в Европе парфюмерный дьюти-фри, и невозможность зайти туда с чувствительным к запахам младенцем делает этот аэропорт просто пыточной камерой для молодой мамы.

В римском Фьюмичино удобные тележки для багажа, в верхней секции которых как раз помещается ребенок, хотя это и запрещено техникой безопасности. Но итальянцы — народ нестрогий и смотрят на это вынужденное нарушение сквозь пальцы. Особенно когда ты просишь из примерочной подать тебе бюстгалтер размера 80D.

Но вот куда мамочкам совсем не следует попадать, так это в парижский аэропорт Шарля де Голля. Во-первых, «по соображениям безопасности» им не дают провозить в зал ожидания коляски. Добиться от служащих аэропорта конкретики, какую опасность может представлять складная коляска с ребенком, невозможно. Они мусолят что-то про «опасные эскалаторы» и тесноту залов ожидания.

Во-вторых, в аэропорту нет игровых зон. Предполагается, что лишенные колясок дети следуют за мамой, как рыбки-прилипалы, и даже помогают ей нести тяжелые сумки с памперсами и детским питанием.

Однажды мы летели из Парижа в Москву через мадридский Барахас, где за сорок пять минут надо было преодолеть расстояние между гейтами длиною в несколько километров. Кьяра тогда весила уже двенадцать килограммов и шатко-валко ходила в непредсказуемом направлении. То есть, если вести ее за руку, несколько километров мы преодолели бы не меньше чем за сутки, а если нести ее на руках и при этом бежать, отбиваясь бедром от тяжелой сумки, то обеспечена межпозвоночная грыжа.

Когда я объясняла это сотруднику аэропорта Шарля де Голля, который отказывался позволить мне взять с собой коляску, его лицо не выражало ни тени сочувствия. Примерно так же выглядело лицо паспортистки в районном ОВИРе, когда я рассказывала ей, что из-за задержки нового паспорта рискую не вылететь на Мальдивы. «Ваш багаж проследует прямиком до Москвы, — твердил он, — коляску вы получите в Шереметьево». Я попыталась действовать по-другому и расписала ему, как небезопасно будет пассажирам находиться в одном зале ожидания с моей не пристегнутой к коляске дочерью. Не то чтобы кровавые образы его проняли, но сотрудник попытался совершить добрый жест.

— Мы можем предложить вам инвалидную коляску, — сказал он. — Вы сядете туда, возьмете на колени ребенка, а наш сотрудник будет вас возить.

— Вы думаете, так мы будем занимать меньше места? — испытующе спросила я.

Мужчина что-то прикинул в уме.

— Так вы будете друг на друге.

— Да, но так за нами будет следовать ваш сотрудник. Не проще ли позволить мне самой везти коляску с дочерью без сопровождения?

Мужчина опять о чем-то на секунду задумался.

— Мы не можем пропустить вашу коляску. Мы можем выдать вас за инвалидов и посадить в нашу коляску с сопровождением.

«А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало, что осталось на трубе?» И у робота из ушей пошел па-а-а-ар…

— Хорошо! — Я злобно стукнула кулаком по стойке регистрации. — Давайте напряжем вашего сотрудника, пусть повозит нас, как принцесс!

К мужчине сразу вернулся приветливо-рекламный вид. Он взялся за рацию, чтобы вызвать подкрепление с коляской.

— Только учтите, вам нельзя будет вставать, — шепнул он мне, прикрыв рукой разговорное отверстие. — А то нам всем попадет.

— А если я захочу в туалет?

Надо сказать, мне на тот момент уже очень хотелось в туалет, и это было желание с отягчающими обстоятельствами: ко мне неожиданно пришли месячные.

— Наш сотрудник вам поможет! — успокоил предприимчивый работник аэропорта. — В туалетах есть специальные кабинки для инвалидов, там помещаются три человека, не считая коляски.

Мне совсем не нужны были свидетели при смене тампона. И я сдалась. Развернулась и, не сказав «мерси», пошла к паспортному контролю. Без коляски. Ему это аукнется, клялась я себе. Я напишу в администрацию такое письмо, такое письмо…

В туалете я безответственно сдала годовалого ребенка под опеку толстой негритянской уборщицы. Она оказалась гораздо душевнее бледнолицего белого воротничка за стойкой регистрации: пока я занималась археологическими раскопками в сумке на предмет средств женской гигиены, она играла с Кьярой в баллончики с жидкостью для мытья стекол и в рулоны туалетной бумаги…

В общем, у меня с аэропортами близкие отношения, почти родственные. Кажется, я даже могла бы в них жить. Сегодня многие пассажиры и работники берлинского аэропорта Тегель думали, что именно так я и собираюсь поступить: свадебное платье в чехле очень напоминало двухместную палатку в развернутом состоянии. Я везла его в Прованс, где на днях должна была состояться наша вторая свадьба.

Как аппетит приходит во время еды, любовь пришла ко мне уже во время супружеской жизни. Сначала я долго училась отделять Гийома от француза в нем. Когда наконец это получилось, я поняла, что все, что в нем есть хорошего, — это он сам, а все, что требует коррекции, — это в нем француз. Так, например, кто-то менее наблюдательный решил бы, что он ленив и несобран. Я же нашла этому ясное объяснение: для французов личная жизнь в безусловном приоритете перед работой. Пьер Ришар у них национальный герой. Кто-то подумал бы, что Гийом постоянно ест, а если не ест, то думает о еде. Но и это легко объяснялось менталитетом: есть для французов все равно что петь гимн — это проявление патриотических чувств. Потом я полюбила и то, что «требует коррекции». Я думала, что во всех несуразностях французов виновата среда и пара революций сделают эту страну идеальной для жизни. «Вы должны объявить забастовку!» — убеждала я Синди, когда та пожаловалась, что, чтобы перейти на более дорогой тариф сотовой связи, достаточно написать электронное письмо, а чтобы перейти на более дешевый, придется лично явиться в центральный офис мобильного оператора. «Теперь вы просто обязаны забастовать!» — поучала я Гийома, когда страховщики отказались бесплатно менять устаревшую газовую колонку. «Если французский народ стерпит и такое, это будет начало конца!» — восклицала я после рассказа Седрика о том, что новые роликовые коньки, купленные через Интернет, ему доставили с двухнедельным опозданием.

Спустя еще несколько месяцев я оставила мысли о революции и стала подумывать подкорректировать себя. Тогда эта страна, возможно, полюбит меня. В моей голове много мусора и крайне мало полезных установок — за что меня такую любить? Я не экономлю электричество и топлю радиаторы зимой. Я бездумно расходую воду под душем. Я халатно отношусь к выбору овощей-фруктов. А то, что я покупаю чай «Твайнингс» без значка commerce équitable, просто потому, что он вкусный, — вообще преступление. Я не хотела быть исчадьем ада. Поэтому однажды я собрала волю в кулак и пошла на семинар по утилизации отходов в Центр начального образования в вопросах окружающей среды «Кло-де-Блан-Манто».

Чтобы состоять в гармоничных отношениях с французом, надо научиться виртуозно делать две вещи — пить аперитив и вести бюджет за месяц. Я не даю себе поблажек. Каждого тридцатого числа сажусь с ворохом чеков напротив компьютера (очень современного компьютера, которому, правда, пришлось вручную приклеить обозначения русских букв на клавиатуру) и методично заполняю ячейки экселевской таблицы циферками. Вероятно, у меня случается много огрехов в статистике, ведь чеки часто написаны иероглифами, которых я не понимаю. И курс сингапурского доллара приходится пересчитывать в евро и в рубли.

Друзья спрашивают: как там, в Сингапуре? Есть ли жизнь? Я им отвечаю — не знаю. Это вероятно, но лично мной не проверено. Моя жизнь осталась аккуратно размазана между Москвой и Парижем: утром читаю завтрашние материалы в печать, в обед рисую к ним иллюстрации, вечером подправляю картинки на компьютере, перед сном рассылаю по редакциям. С разницей во времени они как раз успевают встать на полосы к моменту отправки в типографию. У меня день почти прошел, а в Европе этот же самый день только начинается, и это ощущение победы над временем сводит с ума. Я часто путаюсь в числах, но преимущественно живу завтрашним днем. Забрасываю лассо. Разделяю свет и тень. Размахиваю волшебной палочкой. Существую в иллюзорном мире с кондиционером, посудомоечной машиной и домработницей. Возможно, там, за окном, люди ходят на головах. Возможно, там вместо машин летают космические шаттлы. Гийом рассказывает, что в некоторых кварталах с удовольствием едят жареных червяков, а в других уже полностью перешли на питательные пилюли. Говорит, он начал привыкать. Предлагает даже справить свадьбу по сингапурскому обычаю — с рисом и карри. Все равно здесь жить ближайший год — на столько рассчитана его «длительная командировка».

Каждый день в пять вечера делаю себе аперитив. Правда, кир пришлось заменить на воду с сиропом из тростникового сахара, потому что вино здесь либо новозеландское, либо баснословно дорогое, а о существовании черносмородинного ликера никто не знает. Да что там, существование самой черной смородины под сомнением. Есть и еще одна причина исчезновения кира из рациона: через семь месяцев у нас в семье ожидается прибавление. Возможно, у нового члена семьи будет целых три паспорта, если только гражданство дается по факту рождения на земле Сингапура. Хотя плюсы и минусы этого мне еще предстоит изучить на соответствующих юридических форумах.

Переулок на венецианском диалекте. — Здесь и далее примечания автора.

Single — одинокий, без пары (англ.).

«О, я кончаю!», что в дословном переводе может значить также «О, я прихожу!» (англ.)

«Куда?» (англ.)

«Сен-Тропе — модный (англ.) или уродливый (фр.)?»

«Никита» — фильм Люка Бессона, где Анн Парийо снялась в роли завербованного агента французских спецслужб.

«Любовь» и «красивая» (фр.).

Дом без хлеба что вечер без ласк (фр.).

Криотерапия — лечение холодом.

Джером Клапка Джером. Трое на четырех колесах.

Куна — денежная единица Хорватии.

Guide du Routard — популярная серия французских путеводителей.

Petrol — бензин (англ.).

Fuel — топливо (англ.).

Carburante — горючее (итал.).

Международный портал путешественников www.wayn.com (аббревиатура WAYN обозначает Where Are You Now? и переводится как «Где ты сейчас находишься?»).

Неологизм, образованный от лат. modus vivendi («образ жизни») и обозначающий «образ отдыха».

Делать истории (англ.).

Боже мой! (фр.)

«Пойдем, куда ты хочешь, Гийом». — «О нет, пойдем, куда ВЫ хотите, Алена» (англ.).

Китайский спортсмен, рекордсмен по прыжкам в воду с 10-метровой вышки.

«Холодно!!!» (англ.)

«Хо-о-о-олодно! Открой две-е-еерь!» (англ.)

Незаконченный роман экзистенциалиста Франца Кафки, живописующий среди прочего безжалостность, абсурдность и величие бюрократической машины.

La Tour d’Argent — один из старейших ресторанов Парижа.

«Какая галера» (фр.).

Так называемый штамп апостиля, удостоверяющий подлинность печати инстанции, выдавшей тот или иной документ, в странах, подписавших Гаагскую конвенцию 1961 года.

«Скажи „Да!“ Твоему платью» — американское фэшн-шоу на канале TLC, где героиням предлагается подобрать идеальное свадебное платье (англ.).

«свадебное платье Париж» (фр.).

Сертификат, подтверждающий знание английского языка как иностранного.

Fenêtre (фр.) — окно, приблизительно можно транскрибировать как «фнэтр».

Количество дней, которые обладатель визы может провести в иностранном государстве в течение срока действия визы. Например, годовая шенгенская виза подразумевает «коридор» в 180 дней, по 90 дней в каждом полугодии.

«Разнузданный год» или «год суббот» (фр.) — период, как правило, длиною в год, на который кадровый работник может покинуть компанию с сохранением места, но без сохранения жалованья.

Сорт вина.

Томмазо Падоа-Скьоппа, министр экономики Италии в 2006–2008 годах.

Роковая женщина (фр.).

Марка колясок.

Я дарю тебе эту скамью на твое тридцатилетие,// Я дарю тебе эту скамью за нашего ребенка, // Я дарю тебе эту скамью, чтобы задать этот вопрос:// Людмила, ты хочешь выйти за меня замуж? Рафаэль К., июль 2008.

Commune (фр.) — единица административного деления Франции, отдаленно соответствующая понятию «населенный пункт».

Плотность карандашного грифеля определяется литерами Т (твердый) и М (мягкий), цифра перед литерой обозначает степень мягкости.

Geek (англ.) — сленговый термин, обозначающий эксперта по компьютерам со всеми вытекающими из этой специализации последствиями: замкнутостью, странным внешним видом, неумением изъясняться на доступном другим людям языке.

В иностранной шкале обозначений плотности грифеля карандашей литера В соответствует русской М: «мягкий», а литера Н — русской Т: «твердый».

Альбомный лист.

Лозунг крупнейшего сайта русских во Франции www.infrance.su.