Петербургу немногим более трехсот лет, но по насыщенности достопримечательностями и по красоте своих архитектурных памятников он не уступит лучшим городам Европы.

Как всякий великий город Питер представляет собой своеобразную каменную летопись.

Если вглядеться в «листы» этой летописи, т. е. в дома, соборы, дворцы, мосты, можно узнать чрезвычайно много любопытного об истории города и его обитателей.

Одна из самых интересных и малоизвестных страниц питерской истории — это его масонское прошлое.

Редко какой сюжет вызывает столь противоречивые суждения, как масонство. Все что-то слышали об этом, но достоверной информации мало. Прошлое и настоящее масонов всегда были окутаны завесой тайны. Книга, которую вы держите перед собой, станет вашим путеводителем в мир масонского Петербурга. И как вы скоро убедитесь, вам очень повезло с экскурсоводом в этот таинственный мир. Леонид Мацих, доктор философии и теологии, провел немало времени, изучая научную литературу, посвященную этой проблеме, работал в масонских архивах в Нью-Йорке и Иерусалиме. «Мне всегда было интересно, каким образом идет цивилизационное соревнование между разными культурами, историческими общностями. И со временем я пришел к выводу, что религия является движущей силой всякой цивилизации. И поскольку европейская цивилизация мне по понятным причинам ближе остальных, я ее изучал особенно пристально и я убедился в том, какое огромное влияние масонская идеология, практика, масонские идеалы и их воплощение имели на ту цивилизацию, в рамках которой мы все живем», — говорил Леонид Александрович.

Я использовала прошедшее время, поскольку, к сожалению, Леонид Мацих не дожил до выхода этой книги в свет. Но, к счастью, его живая образная речь, энциклопедические знания и умение подать материал так, чтоб никто не остался равнодушным, остаются в архивах передач радиостанций «Эхо Москвы», телеканала «Культура» и в этом путеводителе.

Как любая хорошая экскурсия — это не просто монолог гида. Это дискуссия с заинтересованными слушателями, людьми, ищущими знаний. В данном случае роль экскурсовода выполнял, разумеется, Леонид Мацих. Я же с интересом следовала за ним, открывала для себя удивительный мир масонского Петербурга, постигала метафизику Северной столицы, училась различать масонские знаки на зданиях города Петра I.

Теперь такая возможность есть и у вас.

Итак, мы приглашаем вас пристально вглядеться в знаки «вольных каменщиков». Для этого вам придется по-новому посмотреть на многие давно знакомые здания Петербурга. Ваша внимательность будет вознаграждена. Вы узнаете:

— каково значение масонских символов:

— о чем спорили члены масонских лож в стенах Строгановского дворца;

— в чем состоял замысел гениального создателя Казанского собора;

— какие реформы замышляли масоны;

— какие тайны скрывает знаменитый Елагин дворец;

— что означают странные знаки на фасадах и стенах петербургских домов;

— каково значение масонских символов.

Читая нашу книгу, вы познакомитесь с масонством как культурным явлением и с отдельными выдающимися его представителями.

Издавна масоны разных стран объединяли в своих ложах лучших сынов всех народов, истинный цвет нации. Не была исключением и Россия. Масоны внесли громадный вклад в дело процветания нашего государства. Один из них писал: «Весьма изрядно потрудились любезные братия над зиждением, укреплением и достойным украшением твердыни Храмины Российской. Знаки вольных каменщиков во всех пределах державы нашей узреть можно». В том, что это не пустая похвальба, можно убедиться, назвав имена таких членов масонского братства, как великий архитектор Баженов, непобедимый генералиссимус Суворов, «солнце русской поэзии» Пушкин.

Но для начала давайте определимся, кто такие масоны?

«Да памятуют все человеки, что они братья суть».

«Каковы главные враги масонов? — Таковы суть два: лень и невежество».

(Из катехизиса вольных каменщиков).

Споры о масонах всегда будоражили общественное мнение. Разброс мнений о масонстве чрезвычайно широк. Одни говорят, что это братский союз, указывающий путь ко всеобщему счастью человечества. Другие испуганно шепчут, что это тайная организация, стремящаяся к мировому господству. Одни утверждают, что масоны — глубоко верующие христиане, желающие торжества истины и справедливости, другие истошно вопят, что это безбожники и атеисты. Для одних масоны — проповедники покорности властям предержащим, для других — организаторы и вдохновители революций.

…А тут еще слухи о том, что масоны якобы поклоняются сатане… Что они хотят погубить Россию… А тут еще непонятный, но внушающий ужас термин «жидомасон»…

Как разобраться во всем этом?

История масонского движения полна мифов и легенд. Порой очень сложно отличить правду от вымысла, тем более что некоторые достоверные факты кажутся абсолютно невероятными, а иная выдумка выглядит вполне правдоподобно.

Ученые говорят, что вопрос о происхождении масонства стал одним из самых спорных в исторической науке. Некоторые масонские предания утверждают, что масонство уходит корнями в глубочайшую древность, что оно старше любой эзотерической традиции. Эти предания возводят масонство к библейскому царю Соломону, строителю Храма Господня в Иерусалиме. Другие говорят, что масоны — наследники средневековых ремесленных цехов, возникших в Западной Европе, поскольку само выражение «франкмасон» означает «вольный каменщик».

Мы изложим версию, которая кажется нам наиболее правдоподобной. Не обязательно эта версия правильная, но она нам кажется самой убедительной, поскольку она позволяет ответить на те вопросы, которые вне этой версии остаются без ответа. Версия говорит о том, что масоны произошли от слияния монашеских и рыцарских орденов.

Дело было так. В Европе на определенном историческом этапе в XI–XII веках наблюдался колоссальный подъем народного энтузиазма. Сейчас вещь неслыханная, особенно в одряхлевшей Европе и в других местах не наблюдается особого энтузиазма. Но тогда толпы людей шли завоевывать Гроб Господень. Первый крестовый поход в 1095 году был объявлен Папой Урбаном и завершился полной победой крестоносносцев. В 1099 году Иерусалим был отвоеван у мусульман, у турок и арабов.

Надо было закрепить успех, поэтому новые крестоносные экспедиции отправлялись на Святую землю. Одним из проповедников Второго крестового похода оказался великий человек, один из столпов католической церкви Бернар Клервосский.

Один из немногих людей, которых при жизни церковь католическая признала святым. Он был относительно молод, но обладал абсолютно непоколебимым авторитетом и огромным влиянием и на духовенство, и на князей Церкви, и на вельмож, и на рыцарство.

Он написал устав тамплиеров и разработал абсолютно новую революционную концепцию (как подобает великому человеку, он не боялся революции). Суть которой состояла в соединении рыцарства и монашества. Вообще говоря, монахам нельзя было брать в руки оружие, и тем более убивать, проливать кровь. Это должно было быть делом мирян-рыцарей. А монах должен молиться. Но соединение двух аскетических славных идеалов самоотречения — воинского рыцарского и молитвенного монашеского дало блестящий результат. И вот эти военно-рыцарские ордена, которые прославили Западную Европу, и образ рыцаря нам знаком, кстати, именно по этим персонажам. И это очень способствовало католической экспансии.

Католический Запад завоевал огромные территории благодаря мужеству, самоотверженности этих людей.

Орден тамплиеров, храмовников, возник по прямому указанию и благословению Бернара Клервосского, и произошло событие, которое довольно трудно объяснить, но факты установлены. Цвет французского рыцарства, тамплиеры, встретились в Константинополе, самом большом городе тогдашнего мира, с цветом еврейской учености — с каббалистами. И хотя обе стороны были друг о друге самого дурного мнения до этого, их встреча была исключительно плодотворной и повлекла за собой далеко идущие последствия.

Тамплиеры слышали о евреях только плохое, естественно — христопродавцы, за копейку удавятся, ничего их не интересует, кроме прибыли. Евреи слышали о рыцарях, что это тупые, немытые мясники, вся их радость в том, чтобы пролить кровь, и лучше всего невинную. А увидели они совершенно иных людей. Евреи увидели перед собой доблестных, мужественных, смелых и очень умных молодых людей, которые ради высокого идеала, ради религиозной идеи, ради своей преданности Богу отреклись от всех мирских благ и приняли добровольно монашеские обеты послушания, бедности и целомудрия. Это были не бедняки, это были представители самых славных аристократических родов Франции. Вместо того чтобы наслаждаться жизнью в своих замках, с красавицами, трубадурами, соколиной охотой, вином и всеми прелестями, которые дают знатное происхождение и богатство, они выбрали суровый, аскетический путь монахов и воинов.

С другой стороны, тамплиеры увидели в евреях людей образованных, с широким кругозором, совершенно не обязательно так уж богатых и отнюдь не озабоченных исключительно только проблемами денег. А наоборот, искренне готовых помочь. И вот произошла редкая в истории встреча двух элит, двух разных общественных формаций, двух цивилизаций, если хотите. И, как это часто бывает, встреча двух разных цивилизаций получается плодотворной. У тамплиеров и каббалистов появилась общая цель — восстановить Соломонов храм.

И они стали прилагать к этому совместные усилия. Каббалисты, которые тогда по преимуществу были евреями, открыли тамплиерам несколько практических секретов, три главных секрета. Первый секрет касался выживания в пустыне, на дальних переходах. Воду надо не освящать молебнами и не ходить вокруг с крестами, а кипятить и пить кипяченую воду. И тамплиеры перестали помирать от тифа и дизентерии. Тогда они впервые навлекли на себя подозрение и упреки в том, что им помогает дьявол. Почему это другие мрут, а вы нет!

Второй секрет был — употребление спирта, алкоголя — арабского изобретения, не вовнутрь, как нам бы показалось верным, а вовне как бактерицидное средство. Оказалось, что спирт в условиях особенно жаркого пустынного климата, если им обработать рану, способствует заживлению. Поэтому выживаемость раненых у тамплиеров была в разы выше, чем у всех остальных, как у их союзников, таких же крестоносцев, так и у их противников мусульман.

Ну и третий — это секрет богатства. Это чек. Но чек — это просто бумажка, а за этим стоит целая инфраструктура. Появилась возможность не возить золото из пункта А в пункт Б, а дать платежное поручительство. Так появилась первая банковская система. Но самое главное в чеке — перемена взгляда на мир. Во-первых, надо понять, что бизнес — это хорошо, зарабатывать деньги — это недурно, это не путь к погублению души, это вещь достойная. Хотя церкви говорили прямо противоположное. И очень осуждали.

Тем не менее тамплиеры прислушались к еврейским мудрецам и создали финансовую систему, сделав чек вещью необходимой.

Вот благодаря этому тамплиеры стали сказочно богатыми. Такого богатства Европа не знала до того времени. И естественно, люди могут простить все, кроме чужого успеха. И это окончательно переломило хребет тому верблюду, за который расплачивались золотом, то есть люди не готовы были доле терпеть богатство, роскошь, блеск тамплиеров. Кроме того, надо учесть одно обстоятельство — цвет тамплиерского войска погиб. И стали принимать в орден тех людей, которых раньше бы и в конюхи не взяли.

Но их стали брать на управление хозяйством. Все это навлекло большое несчастье на тамплиеров, и они были уничтожены королем Филиппом Красивым и его канцлером Гильомом де Ногаре. Их ужасно допрашивали, они признались в неслыханных злодеяниях, в отречении от Иисуса, в том, что они ели мертвые тела своих товарищей, пили кровь младенцев, поклонялись дьяволу по имени Бофамед.

Великого магистра Жака де Моле, старика, епископа, рыцаря, аристократа, допрашивали так, что ему ноги сожгли по колени.

Но как бы то ни было, тамплиеры признались во всем, кроме одного — где деньги.

Они говорили: «Деньги в капитуле», т. е. в управляющем органе ордена, а там были только бумаги. И даже гений Гильом де Нагаре, канцлер короля Филиппа IV Красивого, по прозвищу Фальшивомонетчик, не опознал в этих бумагах денег. Для него это были просто бумажки. То есть эта идея намного превосходила современность.

А после того, как тамплиеры были подвергнуты ужасному разгрому и были сожжены в несколько этапов, в течение трех лет были сожжены все. И Жак де Моле был сожжен, и он проклял, кстати, Папу Клемента, и короля Филиппа, и канцлера Гильома де Ногаре, сказал, что он не более чем через год их ждет на божьем суде. Папа умер через месяц, канцлер Гильом де Нагоре — через два, а через полгода после них — и король.

После этого убежавшая часть тамплиерского рыцарства скрылась на горных окраинах христианского мира, в Шотландии и Швейцарии.

Отсюда Приорат Сиона в Швейцарии. Ведь Сион — это гора, на которой стоит храм в Иерусалиме. Оттуда швейцарские деньги. Швейцария была очень бедной страной, хлеба не хватало до Рождества. Откуда вдруг там такие огромные деньги и до сих пор непоколебимая финансовая система? Это тамплиеры. Но тамплиеры пересмотрели в очередной раз свой вектор, свое направление развития.

И они сказали: «Мы были с мечом в руках — теперь будем с мастерком и молотком. Мы воевали — теперь будем созидать, мы пытались восстановить храм физически, реально на горе Сион в Иерусалиме, не получилось, мусульмане отвоевали назад. Не важно! Мы теперь будем созидать храм внутренний, в душе у каждого брата. Мы с внешнего на внутренний, с физического на духовный переносим акцент». Так родилось и слово «масон» — каменщик, созидающий. Естественно, вольный каменщик, поскольку он не работает по принуждению или из-за денег, а исключительно из высших соображений, ибо хочет воздвигнуть в собственной душе храм мудрости, который стоял в свое время при Соломоне. Вот такая была история.

Косвенным подтверждением этой теории может служить и система масонских обрядов, которые прямо восходят к рыцарству. И символика, и геральдика, и сами названия.

Например, кастелян — это казначей, который следил за финансами рыцарского братства. Кроме того, в шотландском масонстве есть названия посвящений, которые отсылают нас к каббалистам, еврейским мудрецам, и никакого отношения к ремеслу не имеют. Например, «кадош», что на иврите означает «святой». Это напрямую возводит через тамплиеров масонство к каббале. Так что в масонской системе посвящений есть и строительная иерархия, каменщицкая, есть рыцарская, есть и чисто каббалистическая.

Почему о масонстве сложилось много негативных мифов? Этому есть несколько причин:

— Отношение к прогрессу. Масоны верят в прогресс и считают его безусловно положительным явлением. Упрощая, можно сказать, что масоны полагают, что золотой век человечества в будущем, а не в прошлом. Многие люди относятся к идее прогресса отрицательно, они искренне считают, что все общественные перемены ведут лишь к худшему, что раньше все было лучше. В этом убеждении есть и естественная для любого человека ностальгия по прошлому, и страх перед любыми реформами, инновациями, вообще изменениями существующего порядка. В масонах видели опасных мечтателей, «потрясателей устоев», врагов пресловутой «стабильности». На самом деле противниками масонов были не стабильность и порядок, а косность, застой и стагнация.

— Общественные устремления. Социальным идеалом масонов с XVIII века является знаменитая триада: «Свобода, равенство, братство». Во все времена, увы, находилось немалое число людей, ненавидевших свободу, презиравших братство и боявшихся равенства.

— Религиозная толерантность масонов. Вольные каменщики проповедовали идеи религиозной терпимости. Они учили, что не важно кто брат по вере — католик, протестант или православный, важно, чтобы он был достойным и порядочным человеком. Для религиозных фанатиков любого исповедания эта проповедь была неприемлемой, ведь они считали свою веру единственно правильной, а последователей всех иных называли еретиками, отступниками, дьяволовыми слугами и т. д.

— Эзотерический характер учения. Люди не учитывают разницу между экзотерическими (направленными вовне) и эзотерическими (направленными вовнутрь) учениями. Подавляющее большинство религиозных вер, идеологий и политических доктрин стремятся к своему максимальному распространению, поэтому прибегают к активному миссионерству. Люди давно привыкли к этому и полагают, что «настоящее», «правильное» учение именно так и должно действовать. Масоны принадлежат к эзотерической традиции, они хотят сохранить сокровенное знание в чистоте и не считают нужным делать его всеобщим достоянием. У определенной части публики это вызывает настороженность и опасения.

— Страх перед непонятным. Он основан главным образом на слухах о неких таинственных и жутких масонских обрядах. Обряды и ритуалы вольных каменщиков давно известны. Они не содержат в себе решительно ничего ужасного, кощунственного или отвратительного. Более всего они напоминают старинные рыцарские посвящения, средневековые мистерии и молитвенные собрания. Опубликованы подробные описания и фотографии масонских лож и их убранства, парадных облачений и ритуальных масонских предметов. Все они находятся в открытом доступе, в архивах, библиотеках, на интернет-сайтах. Список опубликованных о масонстве материалов впечатляет. На английском языке он включает в себя более 60 тысяч наименований исследований, монографий и статей. Разве это похоже на тайную организацию?

— Закрытый и замкнутый характер масонского братства. В мире множество организаций и союзов, которые принимают в свои ряды лишь немногих. Попробуйте войти в клуб, на дверях которого написано: «Members only». В этом смысле масоны отнюдь не одиноки. Многие структуры пытаются всеми силами поддержать свой эксклюзивный, «элитный» статус. Масоны никогда не гнались за количеством, предпочитая качество и тщательный отбор.

— Желание найти простые ответы на сложные вопросы. Наивное мышление, когда всю сложную и многоцветную мозаику мира пытаются свести к простенькой черно-белой картинке. Здесь — хорошие и добрые МЫ, там — ужасные и мерзкие ОНИ. При этом все несчастья, неудачи и промахи объясняются происками и кознями «с той стороны». По сути, это та же старинная, примитивная вера в дьявола, только теперь дьявольские функции приписываются капиталистам, американцам, евреям и, конечно, масонам.

— Изоляционистские взгляды. Консервативное убеждение в том, что российское самодержавие является наилучшей формой государственного устройства, византийское православие — превосходнейшей из религий, а Русская православная церковь — совершеннейшей общественной институцией. При этом любая критика в адрес этих структур воспринимается как вещь абсолютно недопустимая. В самых крайних своих проявлениях это убеждение принимает формы зоологической ненависти ко всему западному. Еще в XVIII веке находились деятели, писавшие о том, что страны Запада — это проклятые земли, что люди там утратили благодать Божью, и даже, что латынь — язык дьявола. Отголоски этих верований можно встретить до сих пор.

Классическое здание, скульптуры древнегреческих богов, тонкий шпиль, увенчанный корабликом, — вовсе не то, что привыкли видеть люди в центре российской столицы начала XVIII века. Если спросить жителя тогдашней петровской России, что нужно сделать, чтобы Россия шла вперед, какое здание построить, я думаю, большинство ответило бы: церковь — и увенчать ее крестом. А здесь верфь и увенчана корабликом. Это смена парадигмы.

Первый вариант здания Адмиралтейства строился по личным чертежам Петра I. Он хотел, чтобы Адмиралтейство, прежде невиданное на Руси учреждение, стало подлинной «зеницей ока» Петербурга. Посмотрим на план трех улиц, примыкающих к Адмиралтейству. Невский и Вознесенский проспекты углом сходятся к Неве, Садовая улица образует основание треугольника, а Адмиралтейство — глаз в треугольнике. Это лучезарная дельта — один из излюбленных масонских символов. Он символизирует Всевидящее Око, надзирающее над всем сотворенным. Масоны, люди весьма сведущие в Писании, любят приводить фразу из псалмов: «Вот, око Господне над боящимися Его и уповающими на милость Его» (Пс. 32:18).

Кстати, Адмиралтейство — не один в Петербурге треугольник с глазом, есть еще более потрясающий пример такого рода. Это остров, единственный рукотворный в городе, — Новая Голландия.

Это символ того, что Богу есть дело до происходящего на Земле, что Он слышит наши молитвы и участвует в человеческих делах. Такой знак встречается на множестве масонских артефактов — от посуды и табакерок до ритуальных ковров и величественных соборов. Он означает испрашивание благословения Божьего на некое начинание. С особым усердием масоны предпосылали этот знак новым грандиозным предприятиям, свершениям, требующим напряжения всех физических сил, ума и воли. Лучезарная дельта прочитывается в планах Амстердама, Нью-Йорка (который поначалу назывался Новым Амстердамом!), Вашингтона. Все эти города возникали в неосвоенных, безлюдных местах, зачастую считавшихся непригодными для жизни. Все они претендовали на великую судьбу, и у всех их чаяния сбылись. Амстердам, расположенный ниже уровня моря, основанный на отвоеванной у моря земле, стал столицей процветающей, богатой и просвещенной Голландии. На месте острова Манхэттен, где в XVI веке гнездились утки и кулики, возник крупнейший финансовый, промышленный и культурный центр. Вашингтон, построенный на месте захолустного поместья, превратился в столицу могущественной мировой державы.

Практически во всех преобразованиях, предпринятых Петром, отчетливо прослеживаются «отпечатки» масонских идей.

Петр Алексеевич Романов, еще при жизни прозванный Петром Великим, — величайший государственный деятель в истории России. Он — крупнейший в истории нашей страны реформатор, сумевший за 25 лет полностью преобразовать весь строй жизни огромной страны, изменить его во всех аспектах, от бытовых до бытийных. Кроме него такое не удавалось никому. Реформаторов в России никогда не любили. Печальна судьба государственных деятелей, задумывавших подлинно прогрессивные реформы. Над ними или потешаются (Хрущев, Горбачев), или их убивают (Александр II, Столыпин). Одному лишь Петру довелось увидеть торжество своих реформ, он сумел превратить отсталую азиатскую Московию в великую европейскую державу — Российскую империю. В чем причина успеха петровских реформ? На наш взгляд, одна из важнейших — наличие у Петра четко продуманного плана. В его изменениях не было своенравных прихотей, монарших капризов, но был Замысел. Он твердо знал, чего хотел. Он знал цель и понимал средства, которыми этой цели можно достичь. Масонская идеология проявлялась в общем векторе развития страны, заложенном Петром:

Прогресс, а не мечтания о золотом веке в прошлом.

Движение вперед, а не стагнация и застой.

Научное знание о мире, а не мифологические представления о нем.

Технические инновации, а не допотопные методы хозяйствования.

Империя как государство для всех ее граждан, а не «святая Русь» для одного народа и одной веры.

Равенство возможностей (пока еще не прав) для всех сословий, а не увековечивание социального неравенства.

Братство людей разных наций и исповеданий для решения общей задачи, а не национальная и религиозная дискриминация.

Коллегиальное управление, а не авторитарный произвол.

Компетенция и квалификация, а не знатное происхождение.

Относительная эмансипация женщин по европейскому образцу (возможность выходить в свет, сидеть за одним столом с мужчинами, публичные танцы, балы и увеселения, салоны с дамами во главе), а не азиатские обычаи (женщина сидит дома, не выходит без мужчин на улицу, ходит в полностью закрытой одежде, не участвует ни в каких формах общественной жизни).

Кто же познакомил русского царя с масонскими идеями? Безусловно, одним из главных проводников масонских идей стал его ближайший соратник Яков Брюс. С Брюсом, как и многими другими людьми, сыгравшими огромную роль в становлении юного царя, Петр познакомился в Немецкой слободе. Именно здесь начинается история великих замыслов Петра.

Нужно сказать пару слов о том, откуда взялась эта слобода и что она собой представляла. Первые иностранцы-западноевропейцы стали появляться в Москве еще при Василии III. С годами их число росло, но незначительно. Существенно больше «немцев» появилось в России при царе Алексее Михайловиче. Он пытался создать в России нечто вроде регулярных войск, и иностранцы выполняли там роль офицеров и военных специалистов. Немцами тогда называли всех западноевропейцев, потому что не все они говорили по русски. В основном это были выходцы из протестантских стран: Англии, Голландии, Швейцарии, германских княжеств. К «ереси Люторовой» на Москве относились более снисходительно, чем к «духу папежному». Возможно, это объяснялось тем, что католики отличались тогда рьяным миссионерством, а протестанты вели себя в этом отношении более сдержанно. При Алексее Михайловиче в Москве возникла целая Немецкая слобода. «Немцам» предписано было селиться у ручья Кукуй, недалеко от места впадения Яузы в Москва-реку. Православные там жить не хотели, так как место это пользовалось дурной славой. Слобода была полна служивых людей, но были тут и врачи, аптекари, ремесленники, а подчас просто авантюристы и искатели приключений. Московский люд Немецкую слободу недолюбливал. Народ завидовал настоящим и мнимым привилегиям заморских гостей, а духовенство опасалось дурного влияния западных обычаев на нравы москвичей. «Немцы» брили бороды, курили табак, их женщины ходили в платьях с открытыми плечами, по вечерам в слободе играла музыка, устраивались танцы, театральные представления и фейерверки. «Нечестиво живет проклятый немчин, едино прельщение бесовское», — писал протопоп Аввакум несколькими десятилетиями раньше описываемых событий.

Петр был первым русским царем, да, пожалуй, и первым русским человеком, которому в Немецкой слободе понравилось все и сразу. По нраву пришлись ему прямые мощеные улицы, аккуратные домики с геранью на окнах, уютные кабачки, где столбом висел сизый табачный дым, рекой лилось вино и пиво, но никогда не бывало пьяных драк. По душе пришлись ему и нравы этого островка Европы в Москве: здесь не было византийского раболепия и холопского подобострастия, которые Петр всю жизнь терпеть не мог. Его новые друзья — швейцарец Лефорт, шотландец Гордон, голландец Тиммерман и другие «немцы» оказывали ему должное почтение, не роняя при этом собственного достоинства. Здесь ему были искренне рады, его появление не вызывало испуганного переполоха и суетливой холуйской беготни. Все здешнее, то есть европейское, казалось ему лучше, чем свое: и одежда, и мебель, и вино, и женщины. Там, в Немецкой слободе, в аптеке В. Грегори Петр познакомился со своей первой возлюбленной — Анной Монс, которая тоже была «окном в Европу». Особое восхищение молодого Петра вызывали карты, технические приспособления и научные приборы. Петр с удовольствием пошел в ученики к здешним наставникам. Франц Лефорт учил его галантному обхождению, танцам, застольным манерам, игре в карты, шахматы и шашки. Патрик Гордон — астрономии и картографии, а Карл Тиммерман был наставником молодого царя в ремеслах и морском деле. Тиммерман служил боцманом в голландском флоте и отлично знал «рукомесло плотницкое, справу кузнецкую, солдатскую и морскую экзерсицию». Он научил Петра всему, что умел сам: владеть топором и рубанком, штыком и саблей, обращаться с веслом и парусом. Научил он Петра стрелять из пистолета и фузеи (ружья), показал ему «метание гранатное» и «дело бомбардирское», то есть стрельбу из артиллерийских орудий. Преподал он царю и основы наук: арифметики, геометрии, фортификации. Однако никакой учитель не может научить тому, чего не знает сам. Петр учился с «гораздой охотою», но познания Тиммермана были весьма скромны, так что царь хорошо овладел ремеслами, но не больно преуспел в науках. Петр осознавал недостатки своего образования и неустанно учился всю жизнь. Его всегда привлекали ученые люди, он тянулся к ним, прислушивался к их советам.

В молодые годы судьба послала ему встречу с человеком, который стал для него верным другом, примером учености, образцом верности долгу и служению России. Этим человеком стал Яков Брюс. В 1697 году Петр предпринял наконец давно замышляемое им путешествие в Западную Европу. Он ехал не как праздный путешественник, но «за наукою». Об этом красноречиво свидетельствует его печать, гласившая: «Аз бо еемь в чину учимых и учащих мя требую». Сам царь ехал под именем волонтера Петра Михайлова, предполагалось, что он и другие волонтеры будут обучаться различным ремеслам и морскому делу. Изучение наук не считалось приоритетной задачей, поэтому Брюс в состав посольства первоначально включен не был. Все изменилось, когда Петр приехал в город своей мечты — Амстердам.

Юный царь влюбился в далекую страну заочно, еще в Немецкой слободе, когда Тиммерман показывал Петру гравюры с изображением кораблей, с видами Амстердама, с пейзажами Голландии. Он прибыл туда в августе 1697 года и с головой окунулся в кипучую жизнь голландской столицы. Этот край казался Петру лучшим местом на свете, а вольный, богатый, роскошный Амстердам представлялся чуть ли не раем на земле. Амстердамский бургомистр Витзен бывал в Москве и был наслышан о склонностях и чудачествах молодого русского царя. Петр понравился бургомистру своей неуемной энергией, желанием все увидеть самому и готовностью браться за любое, даже совсем «не царское» дело. Петру хотелось побывать всюду, и Витзен создал ему «режим наибольшего благоприятствования». Хочет царь увидеть верфи — нет проблем, хочет пойти на лекцию в университет — пожалуйста, потолкаться на бирже, посетить оперу — милости просим, желает присутствовать на показательном вскрытии и бальзамировании трупа в анатомическом театре — и это можно! Петр пожелал построить корабль от начала до конца, и Витзен выхлопотал для него разрешение поработать на верфях Ост-Индской компании, где для царя специально заложили фрегат.

21 сентября 1697 года в городе Утрехте Петр встречается с штатгалтером (правителем) Голландии Вильгельмом Оранским и английским королем Вильгельмом III. Король приглашает его в Англию и обещает показать все английские «корабельные секреты». Петр с радостью принимает приглашение и тут же отправляет в Москву депешу с указом, в котором «велено послать срочно в Голландию полковника Якова Брюса для обучения математической науке в англицком государстве». Это решение имело огромные последствия для судеб петровских планов преобразования России. Брюс занял в них одно из ведущих мест.

6 января 1698 года Петр с 16 спутниками, среди которых был и Брюс, отправляется из Амстердама в Лондон. Все они сразу же включаются в работу. Петр поражает всех своей работоспособностью и жаждой знаний, но оставляет дурное впечатление своей неотесанностью и грубостью манер. В церемонной, чопорной Англии нельзя было вести себя так, как в развеселом Амстердаме. Этикет никогда не был сильной стороной Петра, недаром историк Щербатов писал о нем, что по придворным канонам «государь… не умел ни ступить, ни молвить». К тому же Петр был подвержен внезапным приступам гнева и ярости, в такие минуты его гости не знают, как себя вести. Петру в Англии не очень нравится, он рвется в свой любимый Амстердам. Ему кажется, что все важное он уже увидел: ведь ему показали и верфи, где строили лучшие в мире корабли, и литейные дворы, где изготовляют пушки, и пороховое производство. Для него даже устроили «примерное», то есть показательное морское сражение…

Петр довольно бойко говорил по-немецки. Это облегчало ему жизнь в Голландии, где он мог со всеми объясниться и его понимали. В Англии было не то. Без переводчика Петр и шагу не может ступить: ведь ему все интересно, а его никто не понимает! Брюс везде сопровождает Петра, он его переводчик и научный консультант. Петр поручает ему покупку книг, научных приборов, реактивов, карт и лоций. Кроме того, на Брюса возложена обязанность приглашать в Россию военных и гражданских специалистов, инженеров и архитекторов, капитанов судов и корабельных мастеров. Он может сам определять размеры жалованья «охотным людям». Брюс блестяще исполняет все поручения.

Далее события разворачиваются стремительно. Брюса с удовольствием принимают в лучших домах Англии. В отличие от своего державного покровителя Яков Вилимович прекрасно воспитан и отменно любезен. Он превосходно говорит по-английски и умеет поддержать разговор даже на латыни… Слух о столь умном, обходительном и щедром русском полковнике доходит до масонских лож. Братья наводят справки и выясняют, что русский полковник — представитель одного из славнейших шотландских графских родов, что его предки были шотландскими королями, а значит, он — продолжатель великого дела ордена тамплиеров, на нем почиет благословение святого Андрея — небесного покровителя Шотландии. Брюса приглашают в ложи, с ним знакомятся видные английские масоны, в том числе его удостаивает аудиенции Мастер Стула (председатель) ложи Святого Павла и Старший смотритель ложи Святого Андрея первый архитектор Англии сэр Кристофер Рен. Брюс производит самое благоприятное впечатление, и по рекомендации Рена его представляют «отшельнику», как называют братья гениального Исаака Ньютона. Ньютон живет затворником, не любит шумных сборищ, почти никого не принимает, но рекомендация Рена — «золотой ключ к любой двери». Ньютон принимает Брюса, они долго беседуют. Брюс рассказывает великому ученому о реформаторских планах царя. Ньютон все внимательно выслушивает и говорит свою знаменитую фразу: «It’s doable!» (Это выполнимо!) Он советует начинать с двух «архимедовых рычагов» — с денег и с Церкви. Петр желает осмотреть Королевский монетный двор и узнать о его работе. Тут уже Брюс выступает ходатаем перед братьями, те испрашивают высочайшего соизволения, и Петр получает разрешение на посещение. Он бывал на Монетном дворе трижды — это беспрецедентный случай. На Монетный двор никогда не пускали иностранцев, это был, выражаясь по-современному, стратегический объект повышенной секретности. Ньютон излагает Брюсу свои принципы реорганизации финансовой системы Англии.

Брюс был одним из образованнейших людей своего времени. Он свободно говорил на нескольких языках, отлично знал латынь. Он занимался математикой, физикой, химией, астрономией, составлял карты, словари, воинские наставления. Он был одним из отцов российской артиллерии, первым наладил регулярную разведку и добычу полезных ископаемых, заведовал московской типографией и Петербургским монетным двором, руководил финансовой политикой государства. Он был единственным человеком, которого Петр назначил президентом сразу двух коллегий — Берг (горной) и Мануфактур (фабричной). Когда в дополнение к этому царь хотел сделать его еще и тайным советником, щепетильный Брюс отказался. Он полагал, что раз он нерусский, ему, мол, негоже занимать такое множество начальственных постов. Тогда-то Петр Великий и сказал ему свою знаменитую фразу: «Русский, Яков, это тот, кто Россию любит, кто России служит». Все свои громадные знания Брюс действительно поставил на службу России.

Сразу после смерти Петра Брюс ушел в отставку, хотя его просили остаться на службе всесильный фаворит Меншиков и сама царица Екатерина, он не желал участвовать в интригах и склоках вокруг трона великого государя и безвыездно жил в своем подмосковном имении Глинки, изредка выезжая в Москву для занятий астрономией в Сухаревой башне. Что касается его семейной жизни: дети его умерли в младенчестве, а за семь лет до своей кончины он похоронил супругу. Брюс стоически сносил удары судьбы, ни в чем не изменив свой годами заведенный распорядок дня. Затворнический образ жизни Брюса и непонятные для окружающих занятия породили множество легенд и жутких слухов: его считали чернокнижником и колдуном. Брюс посмеивался над этими разговорами и любил подразнить воображение окружающих разными невероятными трюками вроде катания на коньках на льду замерзшего пруда своей усадьбы в июльскую жару. За несколько недель до смерти он распорядился передать в Академию наук свою уникальную коллекцию редких вещей и огромную библиотеку. Скончался Яков Вилимович 19 апреля 1735 года. Могила его не сохранилась, но имя его навсегда осталось в анналах российской истории. Слово «Fuimus» («Мы были»), написанное на его фамильном гербе, оказалось пророческим.

Свое излюбленное детище — Санкт-Петербург Петр строил не просто как порт и даже не просто как новую столицу, он задумывал его как дерзкий вызов природе, как Рай Обретенный взамен рая потерянного. Потерянным раем Петр с очевидностью считал все «три Рима». Это собственно Рим, как место, погрязшее в «духе папежском», Константинополь, как второй Рим, не устоявший перед мусульманами и ставший турецким Стамбулом, и наконец Москву, как город, провозгласивший себя Третьим Римом, но, по мнению Петра, не годящийся для такой роли.

Наименование новой столицы градом святого Петра неизбежно ассоциировалось не только с прославлением небесного покровителя Петра I, но и с представлением о Петербурге как о новом Риме. Рим — город апостола Петра, а Папа Римский, согласно католической доктрине, наместник святого Петра на Земле. Имя Петр переводится с греческого как «камень». В Евангелии от Матфея Иисус говорит апостолу Петру: «Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам церковь Мою… и дам тебе ключи царства Небесного» (Матф. 16:18–19). Петр Романов, несомненно, видел себя создателем новой церкви или даже новой религии — сакрального государства.

Ориентация на Рим и дух соперничества с ним проявляются не только в названии новой столицы, но и в ее гербе. Герб Петербурга содержит в себе трансформированные мотивы герба города Ватикана как религиозной квинтэссенции Рима. Это, конечно, не могло быть случайным. Так, перекрещенным ключам в гербе Ватикана соответствуют перекрещенные якоря в гербе Петербурга, расположение морского и речного якорей лапами вверх отчетливо выдает их происхождение — ключи в гербе римского первосвященника также повернуты бородками вверх. Символика герба Петербурга расшифровывается именно в этой связи. С одной стороны, якорь в христианской символике — символ спасения и веры. Но одновременно якорь символизирует флот — любимое детище царя Петра. Якоря, помещенные на место ключей апостола Петра, красноречиво свидетельствуют о том, чем император Петр намерен был отворить дверь своего нового парадиза. Тут есть и аллюзия на евангельскую фразу: «Царство Божие силою берется» (Матф. 11:12). Ключ в двери может легко повернуть любой, а вот чтобы поднять корабельный якорь, требуются очень большие усилия. Во время подъема якоря на судах английского флота звучала команда: «Аll hands on deck!» («Свистать всех наверх!») Якоря на гербе — знак постоянной мобилизации и готовности к усилиям и жертвам. Когда якорь поднят, корабль готов мчаться вперед на всех парусах. Кораблик, укрепленный на шпиле Адмиралтейства, есть подлинный символ новой столицы. Именно корабль, а не крест по повелению Петра красуется на здании Адмиралтейства. А ведь это семантически противоположные символы. Крест стоит неподвижно, корабль пребывает в вечном движении. Крест символизирует Вечность, корабль — вечно текущий поток времени. Крест — знак упования на Божественное спасение, корабль — памятник человеческому дерзанию и мужеству, веры в собственные силы и разум. (Любопытно, что в советское время, когда прежний герб Петербурга был отменен, а сам город переименован, именно кораблик воспринимался большинством жителей города как его подлинный герб и символ.) Таким образом, герб Петербурга семантически соответствует имени города. Имя и герб представляют словесное и визуальное выражение одной общей идеи.

Вместе с тем особое значение приобретает подчеркнутое насаждение в Петербурге культа апостолов Петра и Павла, прежде не самых чтимых на Руси святых. Им посвящается собор в Петропавловской крепости, которая должна была по первоначальному плану являться центром города. В этом нельзя не видеть переклички с местом, которое занимает в метафизике городского планирования собор Святого Петра в Риме. Однако Петербург для Петра не только новый Рим, но и новый Амстердам. Столица Голландии представлялась Петру идеалом города, подлинным «вертоградом процветшим», едва ли не раем на Земле. Он хотел, чтобы в его столице были каналы, как в Амстердаме. Знаменитые линии Васильевского острова — памятник этой неосуществленной идее. Он хотел, чтобы Биржа — храм моряков и торговцев — стала одним из главных зданий в городе.

С этой точки зрения Рим и Москва оба представляются символами ложной, «ханжеской» святости. С позиции обожествленной государственности старорусское православие казалось подозрительно смыкающимся с «папежским» духом. Это определяло и известную симпатию Петра и Феофана Прокоповича к протестантизму и актуальность критики католического Рима как Рима ненастоящего. Создавалась парадигма идей, в которой Рим «папежский» и Москва допетровская объединялись в противопоставлении Петербургу — истинному Граду Святого Петра, новому парадизу. Это должен быть град труда и неустанных усилий, град воинской славы и ратных побед, град торговли и богатства, град наук и ремесел, град искусств и просвещения, град, построенный по четкому плану и живущий по войсковому артикулу, град, где нет праздношатающихся, а все заняты делом на благо Государя и Отечества.

В этой перспективе частое наименование Петербурга парадизом как самим Петром, так и людьми его окружения могло означать не просто похвалу избранного и возлюбленного кусочка земли, а именно указание на святость этого места. Так, Меншиков в письме Петру от 10 декабря 1709 года называет Петербург «святой землей». Само название «Санкт-Петербург» таит в себе возможность двойного прочтения, поскольку эпитет «святой» может относиться как к апостолу или императору, так и к городу. Если немецкое название Sankt Petersburg грамматически передает притяжательность и переводится как «город святого Петра», то принятое в России название Санкт-Петербург без притяжательной частицы s имеет совсем другое значение и может пониматься как «святой город Петра». Претензия Петербурга на святость находит выражение наконец и в тенденции к принижению московских святынь. Известно настойчивое и демонстративное требование Петра строить в Москве театр именно на Красной площади, воспринимавшееся современниками как надругательство над святостью места (театр есть «игралище бесовское»).

Массированное внедрение в российскую жизнь андреевской символики тоже не случайно. Андрей был почитаемым святым в России, но не так, как Николай или Георгий. У каждой страны есть некие святые покровители. Андрей — покровитель Шотландии. Здесь надо вспомнить, что Яков Брюс был прямым потомком шотландских королей. Так что можно смело сказать, что шотландский Андрей попал в Россию во многом благодаря этому другу и ближайшему сподвижнику Петра. Сам город Петербург — это спор Андрея и Петра, двух апостолов, двух братьев по евангелиевскому рассказу. Петр — апостол Рима и он — ключарь рая. Герб Ватикана — два перекрещенных ключа, герб Петербурга — два перекрещенных якоря. Петр — назначенный апостол, Андрей Первозванный — покровитель рыбаков и моряков. Тут претензия на первородство и вызов католичеству, которое не любили в протестантских Англии и Голландии и не любили в России.

Чтобы Андрей воспринимался как национальный российский святой, потребовались немалые усилия еще одного единомышленника Петра — Феофана Прокоповича. Согласно «Повести временных лет», апостол Андрей посетил Восточную Европу, предсказал великое будущее Руси, поставил крест на Киевских горах и удивлялся баням в Новгороде. Таким образом, он был как бы «русским вариантом» апостола Петра, русским Петром. С этим связывается настоящий культ апостола Андрея в идеологии Петровской эпохи.

Сразу же по возвращении из Великого посольства Петр учреждает орден Андрея Первозванного (эпитет «первозванный», вынесенный в название ордена, подчеркивал, что Андрей был призван Христом раньше Петра, что могло восприниматься как превознесение патрона Руси над патроном папского Рима). На ордене изображен косой Андреевский крест, а на четырех углах его латинские буквы — S.A.P.R. Это означает: Sanctus Andreas Patron Rossicum — «Святой Андрей — покровитель России». Флот получает Андреевский флаг (сравните с флагом Шотландии), а царские инсигнии — голубую Андреевскую ленту. В качестве другого варианта Петра мог выступать равноапостольный св. Владимир. По крайней мере Феофан Прокопович в своей трагедии «Владимир» прозрачно придал крестителю Руси черты царя Петра.

Петербург, воспринимаемый не только как «новый Рим», но и как новый Царьград («царствующий град», как его было приказано официально именовать), в практической жизни в качестве торговых ворот в Европу воспринимался как новый Архангельск. Однако это влекло за собой и многочисленные толкования: покровителем Архангельска был Михаил-архангел — один из патронов Московской Руси. Победа Града Святого Петра и флота Святого Андрея над городом Михаила-архангела могла толковаться символически, как победа нового уклада над прежним, как торжество петровской религии сакрального государства.

Подлинность Петербурга как нового Рима состоит в том, что святость в нем не главенствует, а подчинена государственности. Г осударственная служба превращается в служение Отечеству «и одновременно ведущее к спасению души поклонению Богу» (Феофан Прокопович). Молитва сама по себе, в отрыве от «службы», представляется Петру ханжеством, а государственная служба — единственной подлинной молитвой. Феофан Прокопович проповедовал первенство дел государственных по сравнению с молитвами, постами, всенощным бдением и т. д.

Город, строившийся Петром, не мог обойтись без центрального патронального собора. Взгляд на Петербург с этой стороны обнаруживает, что аналогия с Римом определенно присутствовала в сознании строителей новой столицы. В городской цитадели, которая по первоначальным представлениям должна была располагаться в центре города, был построен собор Петра и Павла, задуманный как самое высокое здание в Петербурге. Любопытно отметить, что с перенесением мощей Александра Невского, исключительно торжественно обставленным Петром, выявилась и ориентация петербургских святынь на связь с Новгородом — давним торговым партнером западноевропейского Ганзейского союза и извечным соперником Москвы. Все в Петербурге давало понять: время Москвы кончилось. Как писал в «Медном всаднике» Пушкин:

Москва должна была привыкать к своему «вдовьему положению»: после смерти Петра Петропавловский собор в Петербурге оказывается как бы заместителем Архангельского собора в Москве, поскольку делается усыпальницей русских государей.

Дальнейшая сакрализация личности Петра привела к тому, что город Святого Петра стал восприниматься как город императора Петра. Сакрализация императора Петра началась еще при его жизни и имела глубокие корни в идеологии петровской «священной государственности», несмотря на личную неприязнь Петра к торжественным ритуалам и придворным пышным церемониям. Так, Феофан Прокопович регулярно уподобляет императора Петра апостолу Петру, обыгрывая упомянутые выше евангельские слова о Петре как камне, на котором будет воздвигнуто грядущее здание. По его словам, «в Петре нашем, в котором мы сперва видели великого богатыря, потом же мудрого владетеля, видим уже и Апостола» — он устроил нам и утвердил «вся благая, к временной и вечной жизни полезная и нужная» и «все то на нем, яко на главном основами стоит». Евангельскому образу создаваемой церкви в речах Феофана соответствуют священное государство и его центр — святой город Санкт-Петербург.

Используя тот же образ, и сам Петр в письме Апраксину после Полтавской победы (от 27 июня 1709 г.) уподоблял одержанную «викторию» камню в основании Петербурга: «Ныне уже совершенной камень во основание Санкт-Петербурху положен с помощию Божиею». Создается цепочка символов с государственным значением, в основе которых лежит образ апостола Петра, переносящийся на образ Петра-императора.

Та же ассоциация Петра и камня видна в противопоставлении деревянной Руси и каменного Петербурга. Это противопоставление поддерживалось строжайшим запрещением возводить каменные здания где бы то ни было в России, помимо Петербурга. В 1714 году Петр указом запретил в государстве «всякое каменное строение, какого бы имени ни было, под разорением всего имения и ссылкою». Тем самым фактически создается не только образ Петербурга как «каменной столицы», но и образ деревянной России как ее антипода. Петербург мыслится как будущее России, но при этом создается не только образ будущего, но и образ прошлого ее состояния. Этот утопический образ России, воплощенный в Петербурге, отчетливо выражен в словах Феофана Прокоповича: «Август, он Римский император, яко превеликую о себе похвалу, умирая проглагола: «Древяный, рече, Рим я обрел, а мраморный оставляю. Нашему же Пресветлейшему Монарху тщета была бы, а не похвала сие провозгласити, ибо воистину древяную он обрел Россию, а сотвори златую»». Говоря о «златой России», Феофан имеет в виду прежде всего Петербург, который противостоит «России древяной»; для нас важна при этом и ассоциация Петербурга и Рима, Петра и Августа. И в другом месте Феофан восклицает, обращаясь к Петру: «Россия вся есть статуя твоя, изрядным мастерством от тебе переделанная». Здесь камень начинает символизировать Россию и Петербург — как ее воплощение, а Петр выступает в роли творца-демиурга, божественного ваятеля, преобразующего природу.

Феофан учел и страсть Петра к украшению города статуями и скульптурами. Именно при Петре были заложены основы превращения Петербурга в музей под открытым небом, в город, где собрано огромное количество разнообразных статуй, в основном созданных по античным образцам. В Москве, конечно, такого произойти не могло. Статуи античных богов, царей, героев и духов природы воспринимались бы как возврат к язычеству и идолопоклонству, а если учесть, что многие из этих статуй изображают обнаженную натуру, можно представить, какой взрыв ханжеского возмущения последовал бы в благочестивой Первопрестольной…

В результате такого осмысления Петербург как создание Петра, естественно, связывается с его именем и личностью, и само название города воспринимается в этом плане, что особенно наглядно проявляется в именовании Пушкиным Петербурга Петроградом («Над омраченным Петроградом дышал ноябрь осенним хладом»), а также Петрополем («…и встал Петрополь, как тритон, по пояс в воду погружен»).

Образ императора постепенно вытесняет образ апостола в функции патрона города; императору Петру начинают приписываться не только исторические качества основоположника и строителя, но и мифологические — покровителя и защитника.

В самом центре Петербурга, в сквере напротив Александринского театра высится величественный памятник Екатерине II. «Северная Семирамида» снисходительно взирает на суетливую толпу на Невском. Гордая императрица, Минерва, Фелиция в роскошном царском одеянии возвышается на пьедестале, окруженная своими соратниками. Александр Суворов опирается на шпагу со всегдашней ухмылкой, кажется, готовый прокукарекать и сорвать торжественное мероприятие; князь Григорий Потемкин-Таврический, всесильный фаворит царицы, спесивый и самовлюбленный; Петр Румянцев — прославленный воин, аналитик и стратег — вглядывается в карту; Андрей Безбородко, канцлер, о коем сказано: «В князья упрыгнул из хохлов» — он из малороссийской глубинки взлетел на самый верх державного правления; возвышенный мечтатель и любитель долгих витиеватых монологов Иван Бецкой, преуспевший в риторике до такой степени, что Безбородко сказал ему однажды: «Ну полноте, батюшка Иван Иванович, нести вашу возвышенную чепуху»; флотоводцы, продолжатели задумок Великого Петра о господстве Андреевского флага на морях: победитель шведов Василий Чичагов и сокрушитель турок Алексей Орлов-Чесменский; единственная дама в окружении императрицы — Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова, которая, по словам современника, «в дополнение к своей красоте имела несчастие быть умной», склонилась над книгой; рядом с ней — Гавриил Державин зачитывает очередную оду благодарной слушательнице. Для скульптора Михаила Микешина и архитектора Матвея Чижова, создавших памятник, открытый в 1873 году, эти люди были воплощением духа Екатерининской эпохи. Любопытно отметить, что из девяти представленных фигур шестеро состояли в Братстве вольных каменщиков. А Екатерина Дашкова, «…каковая по дамскому своему состоянию в братство отнюдь допущена быть не могла», специально просила сделать для себя исключение. Она неоднократно писала об этом прошения Великому провинциальному Мастеру России Ивану Перфильевичу Елагину. Но, увы, получила отказ.

За 35 лет своего царствования Екатерина Великая по-разному относилась к масонскому ордену. Сразу после восшествия на престол она весьма благоволила к братьям, ибо некоторые из них (Никита Панин, Григорий Орлов) принимали активное участие в дворцовом перевороте 1762 года, в результате которого муж Екатерины Петр III был убит и ведомая офицерами-масонами гвардия вручила августейшей воительнице скипетр и державу.

Молодая царица хорошо понимала, что она узурпировала престол. Ей были известны разговоры, которые шли в обеих столицах: вот, мол, как начинает молодая государыня — мужа собственного не пожалела, что ж с нами-то будет?.. Начнутся, мол, ссылки, опалы, полетят головы… Дальновидная и умная Екатерина озаботилась формированием своего положительного образа. Она завела переписку с виднейшими европейскими философами, в том числе с Монтескье и «фернейским старцем» Вольтером. При ней стали издаваться газеты и журналы с разными политическими взглядами, стала допускаться газетная полемика, расцвели различные искусства и науки. В этой атмосфере вольные каменщики многократно усилили свою активность: одна за другой возникали новые ложи, причем не только в столицах, но и в других городах империи. Переводились масонские книги, приглашались из-за границы учителя и наставники. Во главе многих государственных учреждений стояли могущественные вельможи, состоявшие в братстве вольных каменщиков. Масонство стало своеобразным модным поветрием в среде российского дворянства. Екатерининская эпоха вошла в историю как золотой век российского масонства.

Однако скульптурных изображений самых известных и влиятельных масонов, подлинных властителей дум той эпохи, увы, на пьедестале нет. Им вообще нет ни одного памятника в России. Речь идет о гениальном издателе, журналисте и радетеле русского просвещения Николае Ивановиче Новикове и об объединителе масонских лож России Иване Перфильевиче Елагине.

Здесь надо сказать пару слов о том, каково было российское масонство до Екатерины. Существует множество версий о посвящении в масонство Петра I. Например, одни говорят, что царя якобы посвятил Кристофер Рен, английский архитектор и ученый, Мастер ложи «Изначальных», другие утверждают, что это сделал король Вильгельм III, но документальных подтверждений никаких нет. При Петре в России существовала протомасонская структура — «Нептуново общество», заседавшая в Москве в Сухаревой башне, а в Питере — в Навигацкой школе при Адмиралтействе. Председателем был царь, секретарем — сначала Лефорт, а после его кончины — Гордон. Кроме них в общество входили «немцы» Брюс, Фергюссон, Боур, родовитые бояре Апраксин, Шереметьев, Долгорукий, епископ Феофан Прокопович и, конечно, любимец царя «Данилыч» Меншиков, ставший из пирожника Алексашки светлейшим князем и губернатором Санкт-Петербурга. За одним столом сидели на равных представители разных народов, вероисповеданий, сословий. Конечно, такое до Петра нельзя было даже вообразить. Здесь можно усмотреть известное воплощение масонских принципов равенства и братства, но ложей «Нептуново общество» не было. При Петре в России вообще не было лож, они возникли позже. В 1731 году Мастер Великой Лондонской ложи лорд Лоуэлл назначил капитана Джона Филипса провинциальным Мастером России. В 1740 году Мастером стал адмирал Яков (Джеймс) Кейт, англичанин на русской службе. Именно он считается большинством исследователей подлинным основателем русского масонства. Членами лож в то время были в основном иностранцы. Масонские «работы» велись на английском или французском языках, ложи числились русскими только по названию. Русским братьям тяжело было понять суть происходящего.

В 1850 году 25 лет от роду в братство вступил молодой дворянин Иван Елагин. Впоследствии он в «Повести о самом себе» писал, как посещал ложи, охотно и искренне пытаясь вникнуть в суть масонства, но был огорчен, увидев, что многие братья «…нерадивы в учении, понеже работы почитали совершенною игрушкою, для препровождения праздного времени выдуманного». Хуже того, масонство стало казаться ему «игрой людей, желающих за счет вновь приемлемого забавляться, иногда непозволительно и неблагопристойно». Вместо ответов на вопросы о сущности бытия и смысле жизни молодой Елагин нашел, что братья только и умеют, что «при торжественной вечере за трапезой несогласным воплем непонятныя реветь песни и за счет ближнего хорошим упиваться вином, да начатое Минерве служение окончится празднеством Бакху». Все это было Ивану Перфильевичу хорошо знакомо и им отринуто. Он искал теперь «учения, преподаваний нравственных».

Иван Перфильевич покинул ложу и продолжил жизнь екатерининского сановника. Он возглавлял Комиссию о вине и соли (поступления от торговли этими товарами составляли существенную долю государственного бюджета). Понятно, какие возможности для злоупотреблений открывала эта должность. В лице Елагина Екатерина нашла чиновника делового, честного и неподкупного. Она писала о нем: «Он хорош без пристрастия (без лести)». Елагин занимал целый ряд видных придворных должностей. Однако подлинного расцвета его административный талант достиг, когда он занял должность управляющего придворными театрами. Надо отметить, что театр для императрицы был гораздо большим, чем храм Мельпомены. Екатерина самолично писала пьесы, разумеется, всегда под псевдонимом, с успехом шедшие на сценах московских и питерских театров. Елагин, как и секретарь Ее Величества Храповицкий (тоже масон), был допущен в святая святых. Царица делилась с ними творческими замыслами и зачастую просила закончить или дополнить то или иное произведение. Зная о том, что Елагин приглашался к письменному столу императрицы, многие вельможи осаждали его просьбами подать ей на рассмотрение ту или иную бумагу. Таким образом, роль Елагина в управлении империи была значительной. Недаром в одном из своих писем ему Екатерина шутливо подписалась: «Канцлер господина Елагина».

Елагин был богат, влиятелен, вхож в лучшие дома Петербурга, обласкан императрицей, но «ненасытимый червь любомудрия» не давал ему покоя. Сам Елагин пишет: «Сие рассуждение завело меня в новое о масонстве размышление. Стал я думать, нет ли в нем чего-нибудь им, яко знающим, притягательного, а мне, яко невежде, сокровенного?» Он стал искать людей, «состарившихся в масонстве», и, продолжает он: «Господь по великой милости Своей послал мне наставников». Елагин имеет в виду двух людей, сыгравших в его жизни значительную роль. Один — германский аристократ, сторонник немецкой системы «слабого наблюдения» в масонстве Иоганн фон Рейхель, впоследствии ставший его соперником. Вторым был его искренний и сердечный друг, крещеный польский еврей доктор Станислав Эли. Иван Перфильевич был человеком образованным, он превосходно владел немецким, английским, французским языками, много переводил. Но латынь он знал неважно, а греческий и древнееврейский были ему вовсе неведомы. Источники же мудрости, по мнению Елагина, были заключены именно в текстах на древних языках. Эли стал для него главным толкователем эзотерических текстов. Он открыл для него окно в мир «мудрости сокровенной»: сочинений древних и средневековых мистиков, алхимиков, текстов Каббалы.

Елагин хотел сделать труды древних мыслителей достоянием своих современников. Он замыслил издать пятитомный фундаментальный труд под названием «Учение древнего любомудрия и богомудрия, или Наука свободных каменщиков из разных творцов светских, духовных и мистических собранная и в пяти частях предложенная». Согласно плану автора, первая книга содержала историческое обозрение от Адама, Ноя, Авраама до рыцарских орденов Средневековья и различных «систем и училищ» Нового времени. Вторая книга должна была рассматривать Талмуд, Каббалу, учение о Сефирот и именах Божьих.

Третья — объяснение первых четырех степеней масонства, четвертая — объяснения пятой, шестой и седьмой степени. Пятая книга должна была содержать «доказательство, что есть Бог», тайну Творения, Воплощение Слова и падение человека. В заключение было обещано «показание» о Суде, Воскресении и Новом Иерусалиме. Елагин начал читать свое сочинение избранным братьям на заседаниях Капитула Феникса в 1786 году. Увы, грандиозный план остался неосуществленным: написаны были только три части в черновом варианте, четвертой нет вовсе, к пятой есть лишь отдельные наброски. Иван Перфильевич явно недооценил масштаб стоящей перед ним задачи. Но сам замысел как таковой не может не вызвать восхищения!

В 1770-е годы Елагин возвращается в ряды братьев. Он не стал бороться с негативными, на его взгляд, явлениями в российском масонстве того времени, а решил учредить сообщество лож, где все должно было полностью соответствовать его представлениям. Иван Перфильевич был сторонником шведской системы «строгого наблюдения» и начал с наведения порядка и установления дисциплины. Он лично возглавлял ложи «Музы» и «Урания» (в античной мифологии Урания — муза астрономии, ее атрибуты — небесный глобус и циркуль). Он видел свои ложи путеводной звездой для всех масонов Российской империи и желал их объединить «под своей рукой». Елагин прилагал для реализации своего замысла поистине титанические усилия. Он писал сотни писем братьям, состоящим в других ложах, уговаривал, льстил, угрожал, переманивал. Используя свой немалый опыт царедворца и придворного интригана, он добился того, что в 1782 году на Вильгельмсбадском (Германия) конгрессе европейского масонства ему было даровано звание Великого Мастера провинциальной ложи России. Это означало международное признание самостоятельности, авторитета и заслуг российского масонства.

Вернувшись на родину, Елагин повесил жалованную грамоту на самом видном месте в своем кабинете. Сторонники Ивана Перфильевича ликовали. Они сравнивали это достижение с дарованием автокефалии Русской православной церкви. Но, увы, и после этого у него оставались противники, не желавшие централизации лож в России и не признававшие в Елагине «самодержца и диктатора», каковым, как они писали, он себя самовольно назначил. В конце концов Елагин был вынужден примириться с тем, что вольнолюбивые каменщики не терпят единоначалия и желают, чтобы каждая «ложа была сама по себе и каждый брат наособицу».

Иван Перфильевич оставался верен братству до конца своих дней, даже в лихие 1790-е, когда после Французской революции 1789 года на российских масонов посыпались облыжные обвинения и обрушились репрессии. Августейшая правительница, увы, сменила милость на гнев, а многие братья предпочли прервать свои отношения с орденом.

Но дворец Ивана Перфильевича, что на Елагином острове, оставался местом собрания самых преданных братьев. Там проходили заседания масонских лож, а в подвале была оборудована алхимическая лаборатория, где стремились добыть философский камень. Камень этот нужен был Елагину не для получения золота, а для обретения секретов мироздания. Эти секреты не давали ему покоя всю жизнь. Чтобы заполучить их, он даже привечал в своем дворце чужеземных магов и чародеев, в том числе и прославившегося на всю Европу графа Калиостро (итальянский авантюрист Джузеппе Бальзамо). Среди заезжих знаменитостей бывали и откровенные шарлатаны. Когда братья-масоны с недоумением вопрошали Ивана Перфильевича, неужели он не видит, что перед ним явный мошенник, тот отвечал: «Вижу, а все же, может, и у него крупица мудрости да сыщется». При этом Елагин вспоминал притчу из Каббалы, рассказанную ему когда-то его учителем Станиславом Эли (масонское имя — Седдаг, автор «Братских увещеваний к некоторым братьям Свободным Каменщикам», переведенных с немецкого Елагиным). Если человек видит в сточной канаве драгоценную жемчужину, стоит ли ему лезть за ней? Да, — учит Каббала, — ибо грязь и нечистоты легко смыть, а жемчужина знаний и мудрости останется с ним. Этими словами Иван Перфильевич руководствовался всю свою жизнь.

…Сегодня на Елагином острове расположен ЦПКиО им. Кирова. Почему Кирова — бог его знает… Парк хорош во всякую погоду, но летом он просто изумителен. Питерцы всегда любили это место, хотя далеко не все знали, кому обязаны всем этим великолепием. Нынешний парк — прибежище всех видов отдыхающих. Бодрые старушки бегают кроссы, йоги небольшими группами медитируют на газонах, роллеры разучивают танцевальные па, кришнаиты возят по аллеям какую-то колесницу, простая публика гуляет и ест пироги. Иван Перфильевич, несомненно, был бы доволен — ведь именно он обустраивал остров как публичное «место приличных развлечений».

Елагин бурно провел молодость и хорошо знал, каковы бывают развлечения «неприличные». Когда Иван Перфильевич купил остров Медвежий на самой окраине столицы, он давно простился с грехами молодости, остепенился, выражаться привык стилем возвышенным и витиеватым. Елагин захотел превратить Медвежий остров из медвежьего угла в русский Версаль. Но если Версаль предназначен был только для знати, Елагин остров должен был стать первым в России общедоступным парком. Масонская идея равенства вдохновляла Елагина на такое непонятное для окружающих предприятие. Для осуществления своей затеи Иван Перфильевич не жалел ни сил ни средств. Он завез на остров благородные деревья — дубы, липы, клены, искоренил чахлую болотную растительность, установил карусели и качели, построил беседки, выкопал пруды и устроил хитроумную дренажную систему. Он запретил употреблять в парке горячительные напитки, а для людей простого сословия бесплатно разливал квас и сбитень. Рассказывают, что как-то раз, гуляя по своему парку, Иван Перфильевич обратил внимание, что простонародные девушки любят кататься на качелях, но стесняются, «…ибо боятся попасть в конфузное положение». Тогда он распорядился выдавать девушкам шелковые шнурочки, дабы они подвязывали подолы юбок и сарафанов. В этих шнурочках право больше истинного масонства, нежели во многих штудиях и манифестах.

Сумрачным февральским днем 1782 года граф Захар Григорьевич Чернышев давал торжественный обед в Петербургском Благородном собрании. Он прощался со столицей, так как получил назначение главнокомандующим в Москву. В конце обеда, когда подали кофий с ликером, граф вытащил из кармана свою знаменитую синюю эмалевую табакерку. Все неизменно поражались затейливости работы. На внутренней, позолоченной стороне крышки был выгравирован целый набор масонских символов: квадрат, молоток, алхимический глобус и компас. Чернышев охотно показывал табакерку окружающим, демонстрируя не только свою принадлежность к ордену, но и гордость по этому поводу. На просьбы истолковать значение масонских знаков Чернышев лишь усмехался и неизменно отвечал: «За сим в ложу ходить надобно». «А что, граф, в Москве также ложи посещать будете?» — спросил его кто-то. «Непременно! — ответил Чернышев. — Не только посещать, но и всячески помогать стану. Славного Новикова и доброго Гамалею поддержу всемерно». «А здесь, в Питере, кому из братьев прощальный визит отдадите? Строганову али Безбородке?» «Заеду и к тому, и к другому. Сначала в «Конкордию» к Строганову, потом в «Пламенеющую звезду» к Безбородке. Тут надо эквилибриум наблюдать».

Чернышев знал, о чем говорил: два блестящих екатерининских вельможи, президент Академии художеств граф Александр Сергеевич Строганов и канцлер граф Андрей Александрович Безбородко конкурировали между собой. Каждый старался превзойти другого роскошью дворца, пышностью обстановки, богатством коллекций и картинных галерей. Отношения между ложами, в которые они входили, тоже не были безоблачными. Тут в самом деле требовалось «наблюдать эквилибриум», то есть соблюдать равновесие. Захар Григорьевич, выдающийся полководец (он со своими войсками в 1760 году, в Семилетнюю войну, взял Берлин) и умелый дипломат, отлично это понимал. «Ну а нынче к кому поедете?» — не унимался собеседник. «Нынче? — граф закрыл табакерку и внимательно посмотрел на тонкий узор. — В Строгановский дворец на Мойке. Особая оказия сегодня: капитул Феникса заседает, избранные братия прибудут. Малую храмину нарядят, трактование поучительных интерьеров объявлено».

Малой храминой братья называли помещения, где проходили заседания масонских лож. Обычно такие заседания проходили во дворцах вельмож и сановников. Ложа «Конкордия», к которой принадлежал граф Чернышев, собиралась в Строгановском дворце, что на углу Мойки и Невского проспекта. Дворец делился на две половины: одна для балов, раутов и званых ужинов, которыми так славился дом графа, вторая же предназначалась только для братьев-масонов, туда никогда не допускали посторонних. Не могли попасть туда и дамы, даже самой госпоже графине ходу туда не было. В этой части дворца были библиотека, картинная галерея и минералогический кабинет, почитавшийся братьями масонским святилищем, откуда мистическим образом осуществлялась связь с Небесами. Этому кабинету было придано сходство с римским Пантеоном, храмом всех богов, построенным в античные времена императором Адрианом.

Не менее таинственным местом была специальная комната для ученых штудий братьев, известная своими «поучительными интерьерами». Шпалеры, которыми были обиты стены комнаты, выполняли роль учебных пособий, подобно росписям в церквях. Представим, что происходило в этой таинственной комнате в тот вечер, когда туда приехал Чернышев. Мужчины разного возраста из знатных дворянских семей в праздничных камзолах, в туфлях с золотыми пряжками и напудренных парадных париках чинно проходят в залу и рассаживаются. Брат-вития (оратор) возглашает: «Любезные братья, поблагодарив хозяина за щедрый обед, приступим же ныне к работам каменщическим. Взгляните на сию шпалеру, с великим искусством расписанную. Для профанов сие — лишь украшение и праздная роскошь, для нас же, посвященных, в сем сокрыто поучающее толкование».

Нижняя часть шпалеры символизирует рай: две обнаженные женщины прильнули к молодому красавцу, на голове у которого корзина, полная спелых плодов. Это античный рай — Элизиум, или Елисейские поля. Два скрещенных ключа и балдахин над ними — рай христианский. А красный цветок экзотического дерева — цветок граната — отсылает нас к раю иудейскому. Тут скрыта аллюзия на Песнь песней 4:13, когда жених зовет невесту предаться любви в гранатовом саду. В иудейской традиции, а также в Каббале гранатовый сад (на иврите — пардес римоним) — образ рая. Большинство людей полагают, что рай есть желанный конец жизненного пути. Но живописец, задумавший шпалеру, утверждает обратное: рай — лишь начало пути, а потому не стоит сокрушаться о его потере. Античный рай чувственных удовольствий, вечной молодости и телесных утех — то, к чему стремится большинство людей. Это инфантильное представление о предназначении человека, которое, согласно масонскому учению, следует преодолеть. Недаром философы называли античность «детством человечества».

Выше мы видим женщину, склонившуюся над расселиной, из которой вырываются клубы дыма. Это пифия — жрица в святилище Аполлона Дельфийского, которая вещала, надышавшись дурманящих испарений.

Дальнейший этап духовного взросления человечества — раннее христианство. Его символизирует следующее изображение: двое юношей, по-видимому монахи-аскеты, ибо на рисунке нет женщин, а между ними химера — воображаемое существо, составленное из частей различных животных. Химера — это персонаж мифологического бестиария, порождение человеческой фантазии.

Следующая ступень развития человечества — зарождение науки. В центре арки, украшенной скульптурами двух сфинксов, мы видим египетскую богиню Изиду, облаченную в длинное одеяние. Две женщины как бы раздвигают занавес — это жрицы Изиды. Древние египтяне считали, что девственная Изида символизирует тайны мироздания. На подоле ее платья вышита надпись: «Сего покрова никто из смертных да не совлечет». Лишь немногие избранные, посвятившие себя поиску Истины, могли рассчитывать заглянуть за завесу бытия.

Следующая картина — символическое изображение европейского Средневековья. Охотник несет на плече добытую дичь, глаза его опущены долу. Это символ человека, живущего сегодняшним днем, главная забота его — добывать себе пропитание. Он даже не помышляет о том, чтобы поднять глаза к небу. От мира горнего, высшего, населенного музами, покровительницами искусств и наук, он отделен тремя кольцами. Он даже не подозревает о существовании иного мира. А музам нет дела до его повседневных забот.

Эпоха, которая для Строганова и его друзей была современностью, воплощена на следующем рисунке шпалеры. Два единорога — символ чистоты действий и помыслов. Это мифическое животное описывалось в легендах как существо, неуловимое даже для самых быстрых собак, самых искусных охотников и самыми хитроумными ловушками. Но к непорочной, чистой деве он подходил сам и клал свою голову ей на колени. Выше — человек, преследующий кабана, — символ бесконечной и бесплодной погони людей за земными благами. Следует помнить, что кабан является воплощением целого ряда грехов: жадности, обжорства, глупости, злобы и похоти. То «новое время» являет собой резкий контраст с проявлениями самоотречения и аскетизма, с одной стороны, и полной разнузданности и потакания своим прихотям — с другой.

И наконец венчает ряд образов на шпалере картина обретенного рая. Два ангела встречают достойного переступить порог Царствия Небесного. Кто же удостоится войти туда? Заяц. Что неудивительно, если мы вспомним, что в мифологическом бестиарии это животное наделялось способностью к возвышенной любви, верности и целомудрию. Считалось, что заяц (мифологический, а не реальный) оскоплял себя, если получал отказ от своей возлюбленной. Речь идет о добровольном скопчестве, о котором сказано в Евангелии: «Не все вмещают слово сие, но кому дано; ибо есть скопцы, которые из чрева материнского родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит» (Матф. 19:11–12). Идея добровольного и осознанного отказа от плотских излишеств была особенно актуальна в ту «галантную» эпоху.

В Строгановском дворце собирались представители знати. Во дворце Безбородко — иная публика. Александр Андреевич совмещал несколько должностей. Он заведовал иностранными делами, был обергофмейстером двора и возглавлял почтовое ведомство. Надо напомнить, что роль почтовой службы в те времена была куда более важной, чем в нынешние. Почта связывала воедино части громадной империи. Помимо доставки корреспонденции почтовые служащие использовались как курьеры по особым поручениям, соглядатаи, поставщики конфиденциальной информации. Через них правительство узнавало о слухах и толках в народе, об истинном положении дел в отдаленных областях, о настроении людей разных сословий.

Почтовое ведомство с самого своего зарождения в России было традиционно масонским учреждением. Братья верно служили, умело и быстро принимали решения, охотно внедряли всяческие технические и организационные новшества. Андрею Александровичу по должности приходилось принимать у себя дома в любое время гонцов и курьеров со всей империи и из-за границы. Это были люди разных званий и чинов, разных наций и народов. Граф Безбородко не разделял многих предрассудков своей эпохи. Он не забывал и не стыдился своего украинского происхождения, с братом Ильей говорил дома на «малороссийском наречии», издал книгу «Очерки малороссийской истории». Он без труда находил общий язык с простым народом, а для тех, кто попрекал его худородностью и незнатным происхождением, приберегал свое парадное одеяние — кафтан с бриллиантовыми пуговицами и туфли с бриллиантовыми пряжками. Увидев такое, умолкали самые злобные критики…

Для тех, кто не был посвящен и интересовался масонскими знаками в его жилище, он указывал на плафон, специально расписанный для подобных случаев (к сожалению, он не сохранился). На нем была изображена сцена состязания Феба с Марсием. Напомним ее содержание. Сатир Марсий хорошо играл на свирели. Нимфы заслушивались его игрой, они говорили, что Марсий играет лучше всех на свете. Похвалы нимф вскружили голову сатиру, и он вызвал на музыкальное состязание самого бога искусств Феба (римляне называли его Аполлоном). Тот принял вызов. Арбитрами назначены были музы (между прочим, прямые подчиненные бога). В назначенный день козлоногий сатир появился перед судьями со своей жалкой пастушеской свирелью, а солнцеликий Феб предстал перед ними с золотой кифарой. Марсий играл первым, нимфы плакали, но музы остались равнодушны. Затем заиграл Феб, и музы восторженно ему аплодировали. Разумеется, победа была присуждена богу. Злобный Феб решил примерно наказать сатира, он содрал с него шкуру и повесил ее на дереве. Шкура бедняги Марсия издает под ветром жалобные звуки, напоминая всем, что бывает с теми, кто не рассчитывает свои силы…

В овальном зале дворца Безбородко собирались члены ложи «Пламенеющая звезда». Они славились ученостью и осведомленностью в тайных науках. Об этом свидетельствуют стоящие и поныне в зале круглые колонны, облицованные искусственным зеленым мрамором. На нескольких колоннах видны некие знаки. Посвященные и люди сведующие знают, что это надписи на древнееврейском языке. Три буквы — «алеф», «мем» и «тав» — это первая, средняя и последняя буквы ивритского алфавита. Вместе они образуют слово «эмет», что означает «правда, истина». На других колоннах написаны буквы «алеф», «тав» и «шин». Это религиозный манифест: от начала (алеф) до конца (тав) есть только Бог Всесильный (шин). Сравните со словами из Апокалипсиса (Откровение Иоанна Богослова 1:8): «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель». С буквы «шин» начинается одно из имен Бога, так в древнееврейском оригинале Библии и в Каббале назван Бог в той Его ипостаси, которая определяется словом «Шаддай» — Всесильный.

Конечно, прочесть и истолковать эти надписи могли не все, но тут дело не в количестве, а в качестве. Масоны никогда не гнались за увеличением числа своих приверженцев, предпочитая тщательнейший отбор и индивидуальный подход. Они при этом ссылались на евангельские слова, которые Иисус сказал своим ученикам: «Вы есть соль земли» (Матф. 5:13). Себя они считали именно солью земли, полагая, что принадлежат к единственной подлинной аристократии — аристократии духа. Это позволяло не очень родовитым братьям забыть о социальном происхождении и ощущать свое превосходство над самыми знатными вельможами. Кроме того, эти детали масонского учения были проникнуты таинственностью (как в случае с каббалистическими надписями), а это особенно нравилось российским братьям. Если тайна увлекает тебя, не пожалей усилий для ее разгадки — вот что хотел сказать граф Безбородко молодым братьям.

Александр Андреевич приехал в Петербург молодым человеком без имени и связей в обществе. Он не знал иностранных языков, не знал французского (какой ужас!) и даже по-русски говорил с явственным украинским акцентом. За несколько лет он выучил четыре европейских языка, стал образчиком стиля, первым дипломатом эпохи, «лучшим секретарем государыни», как характеризовала его княгиня Дашкова. Он приобрел обширные познания, огромное состояние, немалое влияние при дворе и в европейской политике. Всего этого он добился сам благодаря выдающимся способностям и беспримерному трудолюбию. Надпись на его фамильном гербе гласила: «Labore et Zelo» — «Трудом и усердием». Так он понимал главный смысл масонской деятельности — «работа над диким камнем» своей души, превращение его в «камень отшлифованный», достойный лечь краеугольным камнем в основание Храма Мудрости.

Гатчина — небольшой городок к югу от Санкт-Петербурга — в Екатерининскую эпоху являл собой пример глухого российского захолустья. Оттуда в столицу вела всего одна дорога. О Гатчине стали говорить в Питере только тогда, когда матушка-государыня «всемилостивейше повелеть соизволила» определить туда на жительство своего единственного законного сына, наследника престола Павла Петровича. По сути, это была ссылка. Екатерина II боялась заговоров всю жизнь. Она прекрасно понимала, что подросшего Павла заговорщики могут с легкостью сделать своим орудием.

Отношения Павла с матерью всегда были очень сложными. Екатерина его недолюбливала, а все ее фавориты его презирали. В ответ он ненавидел их и боялся. Пропахшие водкой и табаком здоровяки, грубые мужланы над ним смеялись, подтрунивали, иной раз по-солдафонски. Мать же всегда им это прощала. Он рос в атмосфере насмешек, злобы, издевок и пренебрежения. Ему постоянно давали понять, что его ни в грош не ставят: его никогда не посвящали в государственные дела, с ним никогда ни о чем не советовались, мать даже забрала у него старшего сына Александра, которого воспитывала как будущего своего наследника. Павла преследовали слухи о его незаконном рождении, что он бастард, что он не сын Петра III. Его это очень ранило. Его самолюбие, болезненное с детства, со временем приобрело патологический характер.

Вместе с тем надо отдать должное Екатерине: она дала сыну блестящее по тем временам образование. Ему в наставники были определены самые просвещенные деятели той эпохи: граф Никита Панин и князь Алексей Куракин. Оба убежденные масоны, они пытались привить цесаревичу высокие идеалы «вольных каменщиков». Павел хорошо знал современную и древнюю литературу, говорил на английском, французском, немецком языках, обладал тонким вкусом, хорошо разбирался в живописи, литературе и музыке.

И все же, как писал о нем современник, «в темном пламени страстей его души сгорели все прекрасные задатки». Павел вырос натурой противоречивой. В нем сочетались взаимоисключающие черты, качества и идеи. Он был по-детски доверчив и болезненно подозрителен, был ярым русофилом и одновременно убежденным западником, разрабатывал великие прожекты и стремился вникнуть в самые мелкие детали. Павла отличала необыкновенная тяга к пышным титулам и театрализованным действам, любовь к замысловатым ритуалам. В мечтах он видел себя рыцарем без страха и упрека вроде короля Артура.

Самым ярким впечатлением в его жизни было путешествие по Европе, в которое он отправился в октябре 1781 года под именем графа Северного с высочайшего соизволения матушки-императрицы. Сам он сравнивал свое турне с Великим Посольством Петра I. Но если его прадеда интересовали на Западе в основном верфи, мастерские, фабрики, научные лаборатории, то Павла привлекали в Европе средневековые рыцарские замки и пышные приемы. Его принимали в лучших европейских домах, понимая, что он — будущий наследник русского престола. И Павел оставил вполне благоприятное впечатление.

Одна из самых знаменательных встреч произошла во Франции: Павел, его жена, немецкая принцесса София-Доротея Вюртембергская (в православии Мария Федоровна), и теща были представлены властителю дум тогдашней Европы, кумиру московских и питерских масонов самому Луи Клоду де Сен-Мартену. Затворник Сен-Мартен согласился на эту встречу только благодаря привезенным Павлом рекомендательным письмам от верхушки российского масонства. К тому времени цесаревич уже состоял в рядах вольных каменщиков. В ложу «Трех глобусов» Павел Петрович вступил в 1781 году в Пруссии, став таким образом первым в России членом царской фамилии, принадлежащим к братству. Павел никогда от масонства не отрекался, всегда декларативно дорожил его идеалами. После коронации он даже некоторое время демонстративно обращался к российским масонам «брат». Но на практике масонская идея свободы, равенства и братства была ему абсолютно чужда.

Все противоречивые черты Павла усугубились, когда в ноябре 1796 года он взошел на вожделенный прародительский престол. Его девизом стали слова: «Материнское правление забыть, потемкинский дух отовсюду вышибить». Практически это выразилось в том, что он стремился делать все противоположное тому, что внедряла Екатерина. При этом он не задумывался: хорошо это или дурно, полезно для государства или вредно.

Масоны возлагали на Павла большие надежды, в одной из песен, посвященных ему, говорилось: «Украшенный венцом, ты будешь нам отцом». Масонские поэты Голенищев-Кутузов, Невзоров и другие посвящали ему оды, где сравнивали нового царя с библейским Соломоном. Большинству надежд сбыться было не суждено. Правда, Павел выпустил из Шлиссельбурга невинно осужденного Николая Новикова, вернул из сибирской ссылки Радищева, разрешил вернуться в столицы опальным Лопухину, Куракину и ряду других масонов. С другой стороны, наложенный Екатериной запрет на деятельность ордена снят не был. Братья продолжили состояние добровольного молчания — силанума.

Радищев, которому нравился Павел как освободитель, сказал о времени его правления великолепную фразу: «Столетье безумно и мудро». Но мудрости там было куда меньше, чем безумия. Когда Павел унаследовал престол после смерти матери, был взрыв ликования во всех сословиях. Все полагали, что вместо одряхлевшего, сгнившего самовластия Екатерины наступит время реформ и прогресса. Общее настроение той эпохи емко выражено в пушкинских словах: «Последние годы ее [Екатерины] царствования были отвратительны… Все негодовали, но пришел Павел, и негодование увеличилось». У нового царя были общественная поддержка и кредит доверия, однако он умудрился полностью растранжирить их в самое короткое время. Граф Воронцов писал: «У него не было системы ни в мыслях, ни в чувствах, ни в действиях». Павловская политика отличалась крайней непоследовательностью. Так, например, он присоединился к коалиции Англии и Австрии против наполеоновской Франции. Он вернул нелюбимого им Суворова из деревенской ссылки и послал его в европейский поход освобождать север Италии от Бонапарта. Адмирал Ушаков тогда же был послан в Средиземное море воевать с французским флотом. Поход закончился блестящими победами на море и на суше. Ушаков взял остров Корфу, освободил Неаполь; Суворов совершил знаменитый переход через Альпы. Однако вместо того, чтобы воспользоваться плодами этих побед и укрепить положение России в Европе, Павел внезапно отзывает войска, разрывает договор с союзниками и принимает сторону Наполеона. Его ненависть к Франции вдруг сменилась пламенной любовью. Наполеона он теперь именует не «якобинцем» и «узурпатором», а своим братом. Что же заставило его так быстро поменяться?

Наполеон, столкнувшись с очень сильной русской армией на суше и с флотом на море, понял, что с Россией лучше не связываться, пока он не окреп. И тогда он вместе со своим министром иностранных дел, хитроумнейшим дипломатом Шарлем Морисом Талейраном придумали, как можно обратить себе на пользу импульсивную натуру Павла. Павел был очень падок на жесты, особенно на те, которые ассоциировались у него с рыцарством. В плену у французов находились русские войска из корпуса Римского-Корсакова, разбитого в Швейцарии наполеоновским генералом Массенол. Одних только офицеров там было шесть тысяч человек. Наполеон принял решение с честью вернуть их на родину. Он приказал пошить им новые мундиры за счет государства, вернуть им оружие и выдать деньги на дорожные расходы. Расчет оказался верным. Павел был настолько тронут, что даже прослезился. Когда же французский посланник в Петербурге вручил Павлу презент от Первого консула — золотую табакерку со своим портретом, император сказал, что для него это самый дорогой подарок. Наполеон в одночасье был провозглашен его другом и союзником, и царь стал вместе с ним планировать войну против Англии.

С политической и экономической точек зрения для России это было крайне невыгодно. Англия была главным покупателем российских товаров — леса, пеньки, продуктов сельского хозяйства. Присоединение к континентальной блокаде нанесло России очень значительный ущерб. Помещики, промышленники, торговцы несли огромные убытки и роптали. Военные не понимали, почему у них украли победу. Суворов с присущей ему прямотой и резкостью высказал все императору. Он сказал, что «…не постигает, отчего хищного зверя, который свирепость свою рано или поздно на нас направит, не изловить было в логове его…» (Великий полководец, как всегда, оказался прав.) Павел был взбешен, Суворов был объявлен опальным, только его громадная популярность спасла его от Сибири. Отношения между ними, и прежде холодные, стали прямо враждебными. Павел продолжал свою безрассудную политику. Он снарядил экспедицию для завоевания Индии. Казаки и солдаты должны были идти через Туркестан. Там они чуть не погибли, но, к счастью для них, Павел умер, и войска успели вернуть. Так российский император торопился вместе Бонапартом задушить Англию, с которой еще год назад состоял в теснейших отношениях и вместе с ней воевал с Наполеоном.

Такой же безрассудной кажется затея Павла с приглашением в Россию рыцарей Мальтийского ордена.

Мальтийский орден является представителем древнейшего, достойнейшего и славнейшего европейского рыцарства. Мальтийских рыцарей называли госпитальерами, так как они покровительствовали паломникам и давали им приют. Называли их также иоаннитами, потому что их небесным патроном считался святой Иоанн Иерусалимский. Отметим сразу: Мальтийский орден никогда никакого отношения к масонам не имел, а мальтийский крест никогда не являлся масонской эмблемой.

В раннем Средневековье, в эпоху крестовых походов, госпитальеры были соперниками тамплиеров, из которых потом и произошло масонство. Но в более поздние времена между госпитальерами и тамплиерами вражды не было. Резиденции иоаннитов в разное время находились в разных местах. В эпоху крестовых походов орден квартировал в Иерусалиме, потом он переместился на остров Родос, потом на остров Корфу. В XVIII веке их резиденция была на Мальте. В феодальной Европе рыцари были окружены уважением, но, как писал современник, «случай их был на ущербе», то есть звезда их закатывалась. После Французской революции судьба ордена стала совсем печальной, поскольку республиканская власть национализировала имущество Церкви, к каковому она отнесла все приораты и командорства госпитальеров. Орден остался практически без источника доходов. А потом на Мальту приплыл из Тулона флот Наполеона и взял остров без единого выстрела. Рыцарям было приказано в течение 72 часов покинуть остров. Они благоразумно уклонились от боя и отбыли в вечно нейтральную Швейцарию.

Там их и нашел посланник императора Павла итальянский кавалер на русской службе Юлий Помпеевич Литта. Граф Джулио Ренато Литта вступил в орден в Неаполе, там же он безумно влюбился в жену российского посланника графиню Е.В. Скавронскую. Прекрасная дама довольно скоро после романтического знакомства стала вдовой, что открыло влюбленным путь к счастью. Некоторые говорили, что уж слишком скоро, но чего не бывает при пылком романе да еще в таком городе, как Неаполь… Как члену Мальтийского ордена Литте нельзя было жениться. Павел лично просил Папу Пия VI снять с Литты обет безбрачия. Разрешение было получено, пара уехала в Петербург, Литта принял православие, поступил на службу и стал своего рода послом российского двора по особым поручениям. (Кстати, с супругой они прожили душа в душу много лет. Литта дослужился до звания обер-камергера и дожил до 1839 года.) Именно Юлию Помпеевичу доверил Павел деликатное поручение: уговорить мальтийских рыцарей приехать в Россию и вручить царю корону Великого магистра ордена. Правда, один Великий магистр уже был. Он призывал рыцарей не нарушать традиций и устава ордена, взывал к их чести и достоинству, но ему объяснили, что у него ничего нет, кроме титула, а русский царь обещает приличное содержание… Славные иоанниты настойчиво попросили прежнего магистра не докучать им своими претензиями, единодушно высказались за принятие предложения Павла и стали собираться в дорогу. Литта много рассказывал им об увлечении императора рыцарством, и они сочинили для Павла специальный ритуал посвящения.

…29 ноября 1798 года Петербург был поражен невиданным зрелищем. В город вступила процессия мальтийских рыцарей, одетых в лиловые бархатные плащи, черные мантии и шляпы со страусовыми перьями. От «замка мальтийских рыцарей» до Зимнего дворца выстроились шпалерами гвардейские полки. От Садовой улицы к императорской резиденции двигался пышный кортеж из придворных карет. Его конвоировали кавалергарды. Повестки от императорского двора были разосланы всем высшим военным и гражданским чинам. Их разноцветные мундиры, золотое и серебряное шитье образовали яркую и красочную картину в Тронном зале Зимнего дворца, где на тронах восседали император Павел I и императрица Мария Федоровна. Рядом с тронами находился стол, на котором лежали корона, скипетр и держава. На ступенях, ведущих к тронам, стояли члены Сената и Синода.

Рыцарей пригласили в Тронный зал. Вслед за графом Литтой один из рыцарей нес пурпурную бархатную подушку с золотой короной, а второй — подушку с мечом и золотой рукоятью — «Pugio fidei», «Кинжалом веры». Сделав глубокий поклон, граф Литта произнес по французски речь и в заключение обратился к императору с просьбой принять на себя звание Великого магистра ордена. От имени императора канцлер граф Александр Безбородко объявил о согласии на просьбу рыцарей. Император Павел I встал, и князь Александр Куракин и граф Иван Кутайсов накинули на его плечи черную бархатную мантию, подбитую горностаем. Граф Литта взял подушку с короной, поднялся к трону и, преклонив колено, поднес ее императору. Павел надел корону Великого магистра. Затем граф Литта поднес ему меч, которым тот крестообразно осенил себя. Это был знак принятия присяги в соблюдении орденского устава. В этот момент все мальтийские рыцари обнажили свои мечи и подняли их вверх. Граф Головин писал: «Все это невольно производило впечатление маскарада». Окружающие прятали ухмылки, наблюдая, как серьезно император исполняет средневековые рыцарские ритуалы. Через несколько дней, однако, вышел царский указ, объявлявший, что белый мальтийский крест становится высшей наградой России, что он входит в рисунок государственного герба, а российскому дворянству разрешается принадлежать к Мальтийскому ордену. Представители знати наперегонки бросились записывать в орден своих отпрысков…

Оправившись от шока, российская элита принялась обдумывать ситуацию.

Итак, православный женатый русский царь стал главой католического монашеского безбрачного ордена, куда по определению не допускаются светские владыки. Такого не может быть никогда! Но именно это и случилось в действительности…

Фантасмагория павловского царствования продолжалась. Но фарс постепенно превращался в трагедию. В самом деле, что же предполагалось дальше? Предоставление в России католичеству одинаковых прав с православием? Открытие страны для католических миссионеров? Этого боялись представители русской церкви. Подчинение римских пап русскому императору? Этого боялись в Ватикане, особенно после заключения мира между Россией и Францией. Наполеон был известен своим непочтительным отношением к католическому духовенству и вполне мог преподнести своему новому союзнику подарок в виде Святого престола… «Рыцарские забавы» императора затрагивали интересы миллионов людей. Павел увеличивал число своих врагов. Кольцо ненависти вокруг него сжималось.

В самом начале своего «романа» с Мальтийским орденом Павел решает построить для рыцарей дворец. Местом была выбрана милая сердцу Павла Гатчина. Он любил этот городок. Здесь он построил свой маленький мирок, живущий по своим законам. Его так и называли «Гатчинский двор». Тут он был полновластным хозяином и распорядителем, командовал несколькими выделенными ему батальонами, устраивал бесконечные смотры и парады, придумывал новую форму для солдат, обсуждал с верным Аракчеевым проекты переустройства армии, читал книги и мечтал, мечтал, мечтал… Дворец назвали Приоратским, в нем должен был располагаться Капитул Великого Приората ордена в России. (В католической церкви приоратом или приорством называли монастырь с прилегающим к нему земельным владением, а капитулом — собрание братьев в духовно-рыцарских орденах.) Очертаниями дворец напоминает рыцарский замок. Это единственный в России землебитный дворец. Почему для его строительства была использована именно земля как основной строительный материал? Дело тут не в нехватке денежных средств, не в пожарной безопасности и вообще не в экономических соображениях. Главная причина — теологическая. Это было подражание библейским образцам. В библейской книге Исход, глава 20, стихи 24, 25, Господь говорит Моисею и всему народу Израилеву: «Сделайте Мне жертвенник из земли… Если же будешь делать Мне жертвенник из камней, то не сооружай его из тесаных…» Павлу в Приоратском дворце чудился, может быть, Ковчег Завета или Храм Соломона, которые он хотел восстановить. Павел видел в сооружении дворца (именно в своей любимой Гатчине!) начало осуществления одного из самых утопических своих мечтаний — создания некоего синтеза православия и католичества. Он был бы тогда верховным религиозным и светским правителем вроде гроссмейстеров военно-монашеских орденов. Рыцари были бы верными слугами Божьими и царскими, верно хранящими чистоту веры и готовыми выступить с оружием в руках на ее защиту. Приоратский дворец мыслился как Храм, возвращающий веру к ее библейским истокам и одновременно как скромное жилище рыцарей-аскетов, чья жизнь должна служить образцом праведности и благочестия.

Зримым воплощением мечтаний Павла служит гравюра А.Я. Колпашникова «Аллегория на учреждение Великого Приорства ордена Святого Иоанна Иерусалимского в России». Она экспонируется в Приоратском дворце в Гатчине. Гравюра исполнена в характерной для XVIII столетия живописной манере, причем каждая деталь изображения есть некий символ. Присмотримся к гравюре попристальнее. На переднем плане — двуглавый орел, несущий в клюве царский вензель Павла. В одной лапе орел держит пучок молний, которыми поражает врагов. В другой он сжимает знамя, оливковую ветвь и так называемый «Моисеев крест» со змеем. Это означает, что Павел и с ним вся Российская империя одним несут беспощадную войну (молнии), а другим — мир (оливковая ветвь), мудрость, Божественное откровение (Моисеев крест) и победу (знамя). Кому же грозит державный орел? Группе людей, изображенных рядом с разрушенным алтарем. Лица их искажены злобой, страхом и отчаянием, они понимают, что пришел их последний час. Это — образы пороков: гнева, лени, похоти, невежества. Рядом с ними — повергнутые во прах символы католической и православной религии. Тут сломанные кресты, митра (головной убор католического епископа), предметы священнического облачения. На разрушенном алтаре стоит обломок напрестольного креста. Тут все ясно без пояснений: по мнению автора гравюры, две ветви христианства равным образом пришли в упадок. На земле лежит цепь (рабство) и валяется открытая бочка (пьянство). Это то, что несут людям пороки и несостоятельные религии.

На заднем плане сквозь тучи сияют солнечные лучи (правда торжествует над заблуждением, истина над предрассудками). Еще дальше — группа людей собралась вокруг некоего проповедника, от которого исходит сияние. Это «община верных», слушающая глашатая истинной веры.

Смысл гравюры вполне понятен: новая вера (ее несет орден) и ее верховный глава (Павел) сокрушат заблуждения православия и католичества, победят пороки и откроют человечеству путь к подлинной правде.

Архитектор Львов, единомышленник и любимец императора, отлично справился с заданием возвести дворец из земли. 4 декабря 1797 года строительство было начато, в сентябре 1798 года завершено. Дворец предназначался для мальтийских рыцарей, но они, разумеется, там не жили. Уединенной жизни в захолустной Гатчине они предпочли светскую суету Петербурга. Как и многие другие прожекты Павла этот тоже не увенчался успехом. Творение архитектора Львова, правда, оказалось на редкость долговечным сооружением. Судьба была к нему милостива, его не разрушили ни потрясения, ни революции, ни войны. Дворец стоит до сих пор и гостеприимно открывает двери посетителям. А вот Великое Приорство просуществовало менее трех лет. После смерти Павла его сын Александр сложил с себя полномочия Великого Магистра, оставив за собой лишь ни к чему не обязывающее звание Протектора ордена. Мальтийский крест был убран с герба, а члены ордена постепенно покинули Россию. Игры с Мальтийским орденом завершились.

История заговора и убийства Павла до сих пор волнует историков и писателей. Нас, конечно, интересует вопрос: участвовали ли в покушении на Павла масоны? Безусловно — да, ибо к масонам принадлежал тогда цвет российской аристократии, а заговор был именно дворянским. В рядах ордена состояли вдохновители заговора Семен Воронцов, Леонтий Бенигсен, Петр Пален. Однако это отнюдь не означает, что это был «масонский заговор». Многие влиятельные братья не одобряли намерения поднять руку на царя, несмотря на все его безумства. Их останавливала не только мысль о том, что цареубийство — величайшее преступление и путь к «бесчинствам французским», то есть к ужасам революции, но и не менее важное убеждение, что брат ни в коем случае не должен причинять вреда другому брату.

Канцлер Безбородко и генералиссимус Суворов, люди чрезвычайно уважаемые в масонских кругах Петербурга, не давали добро на такой шаг. Они, безусловно, знали о заговоре. Безбородко все знал «по должности», но его резоны можно понять. Андрей Александрович был единственным крупным екатерининским вельможей, который сохранил и даже упрочил свое положение при Павле.

Суворов был в курсе событий из домашних разговоров. Николай Зубов, который в ночь на 13 марта 1801 года нанес Павлу роковой удар табакеркой, был зятем Суворова. Николай Зубов был не лучшим представителем славного рода. Великан и силач, человек редкой смелости и отваги, он не блистал умом. Суворов говорил о нем: «Сердце льва с головой барана». Зубов уговаривал тестя примкнуть к заговору, но безуспешно. Суворов никогда не любил Павла, а в тот момент между ними была лютая распря. Генералиссимусу стоило сказать слово, и его чудо-богатыри, готовые идти за ним в огонь и в воду, разнесли бы в клочки ненавистного императора вместе с его гатчинской гвардией. Этого слова от него ждали военные и штатские. Но Александр Васильевич этого слова не говорил. В 1800 году Безбородко и Суворов умерли в течение одного месяца — Безбородко 6 апреля, а Суворов — 6 мая. Менее чем через год с Павлом было покончено.

Павел замышлял небывалые предприятия. Они были вполне под стать его представлению о себе как о демиурге, творящем Вселенную по своему державному произволу. К сожалению, Павла развратило византийское холуйство и холопство, которое царило при русском дворе. Если бы он столкнулся с жесткой системой сдерживания, с человеком, который сказал бы ему «нет», а тем более с группой таких людей, он не стал бы таким отвратительным деспотом. В «мальтийских играх» Павла проявились амбиции недавнего царского изгоя, только что вышедшего из политического небытия, стремления явить себя «городу и миру» (России и Европе) в уникальном единстве двух сакральных фигур — царя и священнослужителя. Он хотел соединить мощь Российской империи и историческую традицию средневекового рыцарства, выступить объединителем двух ветвей христианства. Это позволило бы ему занять совершенно особое место в череде не только российских, но и европейских монархов.

Павел воображал себя великим реформатором и любил сравнивать себя с Петром I. Это сравнение явно не в его пользу. Правда, он правил очень недолго. Некоторые историки говорят о том, что он не реализовал всех своих потенций. Возможно и так, но все же, когда граф Ростопчин почему-то считает необходимым сообщить великой княгине Екатерине Павловне, что «отец ее был бы равен Петру Великому по своим делам, если бы не умер так рано», то лукавый царедворец явно преувеличивает. Соотношение между ними такое: Петр построил Петербург, Павел — Михайловский замок. Петр проложил для России новые исторические пути, заложив своими реформами, законами, учреждениями долговременные основы для развития страны. Начинания Павла были недолговечны, и ничто не говорит о том, что в дальнейшем он сумел бы приобрести гениальную прозорливость прадеда или осторожную мудрость матери. Он хотел слишком многого и слишком быстро. Это не могло кончиться хорошо. Бедный, бедный Павел…

Казанский собор — один из символов Петербурга. Архитектор его — Андрей Никифорович Воронихин. Но мало кому известно, что именно графу А.С. Строганову, по существу, Северная столица обязана появлением на Невском проспекте этого величественного храма. Александр Сергеевич Строганов был выдающейся фигурой на российской политической арене при трех самодержцах: Екатерине, Павле, Александре. Патриот Отечества и европейски ориентированный интеллектуал, ценитель искусств, коллекционер и меценат, щедрый покровитель молодых талантов и хлебосольный вельможа — таким запомнился он современникам. Глубоко верующий человек, искренне приверженный масонским идеалам, Строганов искал возможность воплотить эти идеалы на практике.

Одним из краеугольных камней масонской доктрины является веротерпимость. В российских ложах православные, католики и протестанты вместе занимались «масонскими работами» по самосовершенствованию. Однако за пределами лож они ходили в разные церкви и не могли вместе возносить «вопль духа сокрушенна» и «сердца чистую мольбу». Мечтой братьев был храм, где они могли бы молиться все вместе, невзирая на конфессиональные различия. К концу XVIII века место на правой стороне Невского проспекта — главной городской улицы — уже давно рассматривалось как наиболее удобное для возведения большого городского собора. На противоположной стороне во множестве строились протестантские кирхи — голландская, финская, шведская, немецкая. Петербург выглядел как наименее русский город империи. Большой православный собор призван был стать архитектурной доминантой города и, в известном смысле, религиозным противовесом иноверческим церквям. Цари из дома Романовых традиционно чтили икону Казанской Божией Матери и собор решили назвать именно так.

Строительство задумывалось еще при Екатерине. На ее рассмотрение были представлены проекты Казанского собора, исполненные выдающимися архитекторами Николаем Львовым (построил в Петербурге Невские ворота Петропавловской крепости, здание Почтамта, дом Державина на Фонтанке, а также Приоратский дворец в Гатчине) и Джакомо Кваренги (построил в Петербурге здание Академии наук на Университетской набережной, Конногвардейский манеж, Александровский дворец в Царском Селе). Но эти замыслы не осуществились. В год смерти Екатерины Великой Александру Сергеевичу Строганову было уже шестьдесят. Впереди его еще ждало главное дело жизни — строительство Казанского собора.

При Павле I идея собора стала вновь актуальной. Император был чрезвычайно озабочен поддержанием престижа царской власти. Кроме того, его занимала идея объединения православия и католичества под эгидой Мальтийского ордена и под его началом как гроссмейстера ордена. Павел прекратил стройку Исаакиевского собора (ведь его активно строила мать!) и решил начать возведение собора на Невском проспекте. В этом переключении внимания императора сказалось воздействие Строганова. Его идеи предопределили и выбор зодчего, и архитектурный облик Казанского собора.

В 1799 году был объявлен конкурс проектов, в котором участвовали превосходные архитекторы. Назовем лишь нескольких из них. Француз Жан Тома де Томон, мировую известность которому принес великолепный ансамбль Стрелки Васильевского острова со зданием Биржи и ростральными колоннами.

Этот ансамбль достойно завершил неповторимый архитектурный облик центра Петербурга — одного из красивейших городов Европы. Итальянец Пьетро Гонзаго — блестящий сценограф и декоратор. Он занимался оформлением маскарадов, балетов, торжественных церемоний для царской семьи: коронации императоров Павла I, Александра I и Николая I, траурных похоронных процессий Екатерины II, Петра III, Павла I и Александра I, бракосочетания великой княжны Анны Павловны. Шотландец Чарльз Камерон, строитель Екатерининского дворца в Царском Селе и дворца Павла в Павловском. Но Андрей Воронихин не затерялся в этой блестящей плеяде. Разумеется, граф Строганов употребил все свое влияние на Павла для того, чтобы тот принял «правильное решение». Он представил императору и свой собственный проект, но главное, он предложил «своего» архитектора — Воронихина. Его проект граф главным образом и лоббировал.

Андрей Воронихин был любимцем и питомцем Строганова. По одним сведениям, Воронихин был крепостным графа, по другим — его внебрачным сыном от комипермяцкой крестьянки Марфы Чероевой. Версию об их родстве поддерживали вести о неслыханных милостях, которыми Строганов осыпал юношу. Он воспитывал его точно так же, как собственного сына Павла. Согласно плану отца, Павел Александрович должен был «деятельно обучаться» во время путешествия по Российской империи. В путешествиях его сопровождал ментор — наставник Жильбер Ромм. За несколько лет неразлучная пара, к которой позже присоединился Воронихин, проехала почти всю европейскую часть России: от Белого моря на севере до Черного на юге. Кроме того, Воронихин получил прекрасное специальное образование, он учился у ведущих архитекторов эпохи Василия Баженова и Матвея Казакова.

В 1786 году Воронихин получил вольную. Тогда же все трое — Ромм, Павел Строганов и Воронихин — отправились в Европу и после пребывания в Женеве приехали в Париж. Там они стали участниками Великой французской революции и, судя по донесениям, «набрались духу якобинского». После нескольких инцидентов Александр Сергеевич послал своего племянника Николая Новосильцева увезти Павла, а вместе с ним и Воронихина в Россию. Возвращение путешественников в 1790 году позволило Александру Сергеевичу обновить свой домашний музей. Именно тогда появились прославившие Строгановский дворец картинная галерея и минеральный кабинет. Друзья вступили в братство вольных каменщиков, Воронихин — в ложу «Совершенного союза», а Павел Строганов — в ложу «Светоносного треугольника».

В лице Воронихина Строганов вырастил архитектора, полностью разделявшего его идеи. Проект Воронихина резко отличался от других несколькими принципиальными моментами. Во-первых, идея Строганова заключалась в том, чтобы архитектурно воспроизвести в столице Российской империи собор Св. Петра в Риме — самый грандиозный храм христианского мира, и Воронихин представил план собора в виде латинского креста. Во-вторых, проект Воронихина предусматривал главный вход в собор со стороны Строгановского дворца. Тем самым между Строгановским дворцом и собором устанавливалась архитектурно-пространственная связь, смысловое единство (оно стало бы очевидным, если бы была возведена присутствующая на генеральном плане вторая подковообразная колоннада собора). В-третьих, первоначальный план предполагал формирование вокруг собора четырех площадей, выражавших алхимическую идею единения четырех стихий в Творении. Многие предполагали, что Строганов намеревался сделать храм фамильной усыпальницей. Казанский собор должен был поражать воображение размерами. Высота собора с куполом должна была достигнуть 70 метров. К входу со стороны Невского проспекта вели великолепные проезды. Между проездами предполагалось поставить обелиск и огромные, высотой пять метров статуи коленопреклоненных архангелов Гавриила и Михаила. При входе со стороны Строгановского дворца должны были находиться гранитные статуи апостолов Петра и Павла высотой шесть с половиной метров. Великолепие и роскошь планировались и внутри.

Воронихинский проект предусматривал сооружение небывалого прежде в России культового здания. Казанский собор объединял в себе элементы православного и католического храма. В соборе предполагались скульптуры и выполненные в европейской манере картины, характерные для католических церквей. Наряду с этим мыслилось множество икон, написанных по византийскому православному образцу. Ряд элементов убранства собора поразительно напоминают интерьер масонской ложи. Иконостас собора выполнен не «в пять чинов», как требует православный канон. Иконостас всего в один ряд, его венчает арка (королевская арка масонов), а за ним установлен балдахин (это балдахин, под которым восседает в ложе Мастер Стула). Над аркой иконостаса — лучезарная дельта, один из излюбленных масонских символов.

Кстати, огромная дельта украшает фронтон собора. Знак этот здесь, конечно, не случаен. Зодчие нового храма испрашивали у Бога, Великого Геометра, Творца Вселенной, благословения своему начинанию. Две колонны, справа и слева от иконостаса, — отображение колонн Соломонова Храма под названием Йахин и Боаз. Это классический элемент масонской символики. Привлекает внимание и грандиозная композиция на своде алтарной апсиды «Тайная вечеря» (один из немногих элементов убранства собора, сохранившийся неповрежденным до наших дней). Ее создал художник-масон С.А. Бессонов. Мастер переосмыслил классический евангельский сюжет. Это выразилось в том, что он изобразил на заднем плане завесу и скрижали Завета с десятью заповедями. Одна из возможных трактовок такова: благодать Нового Завета вместе с мудростью Ветхого позволят истинно верующим проникнуть за завесу Бытия, познать тайны мироздания. Современники по праву называли собор «твердыней храмины масонской», он воплощал собой великую мечту о религиозном единении.

Проект сооружения был подписан императором Павлом 14 ноября 1800 года. Строганов, не обладая необходимыми денежными средствами для создания столь гигантского сооружения, сделал все для организации строительства. Стройка должна была завершиться быстро — предполагали освятить храм к 100-летию Петербурга, то есть в 1803 году. В январе 1801 года на начало строительства было ассигновано 200 тысяч рублей. В марте 1801-го Павел был убит, и если бы не выданные в январе деньги, стройка могла не осуществиться вообще. Александр I не был ею увлечен и в 1802 году предложил отложить проект на год. Александр Сергеевич использовал весь свой авторитет для того, чтобы убедить императора продолжить строительство и выделять 300–400 тысяч в год, что могло обеспечить завершение строительства за семь лет.

Строганов практически полностью посвятил возведению собора, который называл «моя церковь», последние десять лет своей жизни. Он возглавил специальную комиссию по сооружению собора, которая собиралась два-три раза в неделю и часто именно в Строгановском дворце. Строганов сумел сделать стройку Казанского собора главным делом в столице. Ради успеха дела по возведению храма граф становится Президентом Академии художеств. Под его началом оказались каменоломни, Петергофская и Екатеринбургская гранильные, а также бронзовая фабрики. Грандиозность поставленных задач требовала неординарных технологических решений. Воронихин и его команда находили их, что служило предметом гордости графа.

15 сентября 1811 года собор был торжественно освящен. Граф Строганов вручил императору Александру I ключи от храма. Через две недели его не стало. К сожалению, грандиозный план не удалось воплотить полностью. Вторая колоннада так и не была построена. Нереализованной осталась идея формирования четырех площадей. Усыпальницы Строгановых в соборе нет, более того, граф не успел даже разместить там табличку со своим именем как «зиждителя храма сего», как это принято во всем мире.

И тем не менее, оказавшись в величественном соборе, мы вспоминаем двух его гениальных творцов, двух великих каменщиков, Строганова и Воронихина, и можем повторить слова, высеченные на могильном камне их брата Кристофера Рена: «Прохожий, если ты ищешь памятник, оглянись вокруг!»

Здание Сената и Синода на площади Декабристов (Сенатской) — одно из самых известных в архитектурном силуэте Петербурга. Вместе с громадой Главного штаба оно символизирует державную мощь империи. Эти величественные строения схожи между собой. В этом нет ничего удивительного, ведь проект их принадлежит Карлу Ивановичу Росси, «архитектору при строениях Его Императорского Величества». Строительство Главного штаба было завершено в 1829 году, а строительство зданий Сената и Синода продолжалось в период с 1829 по 1834 год. (24 августа 1829 г. было заложено здание Сената; в 1830 г. — здания Синода. Работы были завершены в 1834 году. Строительство велось под руководством архитектора Александра Штауберта по проекту Карла Росси.)

Оба здания знамениты своими арками и скульптурными композициями. Карл Иванович, великий знаток античности и мастер аллегорий, придавал каждой детали особый смысл. На арке Генерального штаба красуется колесница Славы, влекомая шестеркой лошадей. Согласно проекту Карла Росси, арку между зданиями Правительствующего Сената и Святейшего синода венчает аллегорическая композиция — герб Российской империи с возлежащими рядом фигурами Благочестия и Правосудия.

Помещенные по сторонам от нее барельефы отражают деятельность учреждений, которые располагаются в соответствующих зданиях: сцена слева адресована Священному синоду и показывает аллегорию «Закона Божьего», а сцена справа — Правительствующему Сенату и иллюстрирует «Закон естественный».

Рассмотрим «сенатский» барельеф. В его центре — усеченная колонна с раскрытой книгой под императорской короной, которую венчает лавровым венком фигура Славы (коронованная колонна традиционно называется «столпом Закона»). Такой столп часто сооружался в масонских ложах. В этой связи по-иному воспринимается знаменитая эпиграмма Пушкина: «В России нет закона. Есть столб, а на столбе — корона». Что поэт имел в виду? Что весь закон в России воплощен в императоре, этаком «будочнике будочников», как называл его Герцен? Таково традиционное толкование пушкинских строк. Но, возможно, речь здесь идет совсем о другом. Столб у Пушкина — не царь Николай, а именно столп Закона, классический масонский символ. Поэт говорил о том, что в России закон продекларирован, но не исполняется, остается лишь в виде книг и кодексов. То есть правоприменительная практика очень далека от прописанных норм права. Министр внутренних дел в правительстве Александра I граф В. Кочубей писал, как бы вторя поэту: «У нас хорошо умеют писать законы, но не умеют жить по ним».

Бросим еще один взгляд на скульптуру. Сидящая рядом со столпом Закона крылатая фигура — богиня правосудия Астрея. Она заносит на скрижали вечности положения Божественного Права.

Астрея (с греческого — «звездная») — дочь верховного бога Зевса и богини правосудия Фемиды, богиня справедливости, сестра стыдливости, обитавшая среди счастливых людей «золотого века» в давно минувшие времена. Золотой век был прекрасной порой в жизни человечества, но, увы, затем испорченность людских нравов заставила Астрею покинуть землю и вознестись на небо, где она почитается под именем созвездия Девы. С небесных высот крылатая небесная дева с печалью взирает на наш мир, где закон далеко не всегда основан на справедливости, а справедливость часто попирается во имя силы, богатства и власти. В грядущем царстве Астреи Закон и Справедливость вновь соединятся, а вместо права силы восторжествует сила права. Эта идея была чрезвычайно популярна среди российских масонов. Мечта о «самодержавном царстве Астреи» вдохновляла не одно поколение русских вольных каменщиков. В начале XIX века свои надежды они связывали с молодым царем Александром, его новыми советниками и с начинавшимися в России реформами…

13 марта 1801 года в Петербурге было оглашено правительственное сообщение, что «государь Павел Петрович скончался от апоплексического удара». Все, «от придворных господ до последних холопов», прекрасно понимали, в чем дело, и ухмылялись, слушая официальные известия. Иные вспоминали, что когда гвардейские офицеры по приказу Екатерины задушили отца Павла Петра III, в сообщениях написано было, что царь умер «от геморроидальных колик».

Смерть Павла вызвала в России взрыв энтузиазма. Николай Михайлович Карамзин риторически вопрошал: «Но кто же в России оплакивал императора Павла?» Никто, разумеется. Все радовались и ликовали.

Когда Александр принимал присягу гвардейских полков, он торжественно поклялся: «Обязуюсь править по законам и по сердцу Великой Екатерины», а затем произнес известную фразу: «При мне все будет, как при бабушке». И действительно, молодой царь почти сразу же отменил самые нелепые из павловских запретов, объявил амнистию, разрешил «свободу тиснения», разрешил открыть частные типографии, отменил эмбарго на ввоз в страну книг, журналов и нот.

Александр взошел на престол в атмосфере всеобщего ожидания перемен. Молодой царь искренне жаждал реформ. Он был воспитан в весьма либеральном, даже республиканском духе, был убежден в необходимости принятия конституции и отмене крепостного права. Однако Александр обладал натурой весьма противоречивой. Он был умным, обаятельным, добрым, прогрессивно мыслящим интеллектуалом, но в то же время и двуличным, лживым, самовлюбленным и мнительным деспотом. Сложный, в общем, был человек. Среди его недостатков современники отмечали прежде всего отсутствие цельности и склонность к постоянным колебаниям. Александр был одним из тех «умов мятущихся, ни в чем не твердых», о которых писал Грибоедов. Вяземский говорил, что все хотели его любить, но любить его было трудно. Пушкин дал ему уничижительную характеристику в десятой главе «Евгения Онегина»:

Но он же написал в «19 октября»:

И, пожалуй, самое точное определение:

Искусство влияния на царя заключалось в умении «уловить благоприятное мгновенье».

В 1803 году братья-каменщики решили обратиться к государю за разрешением о возобновлении деятельности ордена. У них были все основания надеяться на это. В качестве полномочного представителя на аудиенцию к Александру отправился видный ученый И.В. Бебер. Иван Васильевич (Иоганн Якоб) Бебер был персоной, единодушно почитаемой всеми российскими масонами. Человек просвещенный и образованный, Бебер состоял членом множества лож Москвы и Петербурга, в том числе занимал пост Великого префекта капитула «Феникс». Он был профессором физики и математики, а кроме того, прекрасно разбирался в ботанике и энтомологии, что давало ему дополнительные преимущества в разговоре с Александром. Царь с молодости любил гулять по лугам, собирать гербарии и коллекции, умиляясь и любуясь, «цветочки собирал, букашку всяку, быв в точности по мудрости Жан-Жака», как язвительно писал о нем современник. Конечно, имелся в виду властитель дум галантной эпохи «мудрый чудак» Ж.-Ж. Руссо.

Александр принял Бебера чрезвычайно любезно и якобы попросил его подробно рассказать о целях, философии и задачах вольных каменщиков, как будто ему ничего о них не было известно. Это представляется сомнительным, поскольку, во-первых, к масонам принадлежал наставник юности Александра, его обожаемый учитель, швейцарский философ Фредерик-Сезар Лагарп, а во-вторых, есть сведения, что сам Александр, будучи цесаревичем, вступил в ряды братьев в Европе. Утверждают, что он был принят в знаменитую ложу «К трем глобусам», в которой состоял прусский император Фридрих Великий. Беседа Александра с Бебером продолжалась более трех часов. По воспоминаниям самого Бебера, их разговор оказал на царя столь сильное впечатление, что по окончании его Александр встал, обнял Бебера, прослезился и сказал: «То, что вы говорите мне о масонстве, обязывает меня не только оказать ему покровительство, но и просить принять меня в число франкмасонов». Бебер отвечал ему так: «Ваше Величество, предложение сие весьма лестно для нас, однако, следуя уставам и обычаям ордена, я должен собрать всех масонов Вашей столицы и объявить им монаршую волю». Трудно сказать, какова доля правды в этом рассказе. Справедливости ради надо заметить, что масоны иной раз любят преувеличивать свое влияние на сильных мира сего. В одном мы можем быть уверены: Александр наверняка прослезился. Царь отличался редкой чувствительностью и никогда не упускал возможности всплакнуть…

Вступил ли Александр после этого разговора в ряды российских масонов? Мнения исследователей расходятся. Некоторые полагают, что это масонская легенда. Другие, напротив, уверены, что молодой государь был принят в ряды братства, причем вступил он в ложу «Владимира к порядку», возглавлявшуюся Бебером. Иные же говорят, что посвящение произошло на общем собрании всех масонов Петербурга, причем совершено оно было по особому ритуалу. Есть и такие, которые утверждают, что церемония действительно проходила по особому обряду, но не на собрании лож, а в Зимнем дворце. Руководил обрядом якобы все тот же Бебер, а посвящены вместе с государем были и его ближайшие соратники, до того не состоявшие в братстве: обер-прокурор Святейшего синода А.Н. Голицын и сенатор Г.Г. Кулешов. Есть еще версии, что Александр был принят в одну из польских лож, а значительно позднее, в 1818 году, в Париже вступил во франко-русскую (это через шесть лет после войны!) ложу.

Масонство в России вновь было разрешено, но точная дата этого события неизвестна. Дело здесь не в стремлении братьев к секретам, а в характере царя. Александр обожал таинственность, молчание, недомолвки и иносказания. Он даже приказы государственной важности любил скрывать или передавать намеком. Достаточно вспомнить историю с завещанием Александра, по которому трон передавался Николаю в обход Константина. Оно было написано и передано на хранение в Синод (впоследствии оно хранилось у митрополита Московского Филарета), но не было оформлено официально. Никто не только не знал содержание этого завещания, но даже сам факт его существования являлся государственной тайной.

Впрочем, о принадлежности императора Александра к масонству стали спорить лишь потомки. Для современников это представлялось само собой разумеющимся. Об этом красноречиво свидетельствует один курьезный случай. В 1818 году государь посетил «с братским визитом» собрание ложи «Трех добродетелей», одной из крупнейших в Петербурге. Мастер ложи Александр Николаевич Муравьев рассказывал потом, что во время оживленной, подогретой шампанским беседы с императором он решил обратиться к самодержцу по-братски на «ты», как того требует масонский обычай. Это произвело на царя самое неблагоприятное и тягостное впечатление. Видимо, заключает Муравьев, принадлежность к Ордену не делала других каменщиков в глазах государя братьями, они все равно оставались для него подданными.

Как бы там ни было, все ограничения на деятельность лож были сняты. Братья возобновили свои собрания, наладили выпуск литературы, стали принимать в свои ряды новичков. В начале царствования Александра I российское масонство переживало поистине свой серебряный век.

Вот лишь несколько примеров. В первые годы после коронации было отменено коллегиальное управление государством и его функции перешли к восьми министерствам. Четыре важнейших из них возглавлялись масонами. Министром военных и морских дел был Н.С. Мордвинов, министром иностранных дел — А.Р. Воронцов, министром внутренних дел — В.П. Кочубей, министром финансов — А.И. Васильев. Канцлером был назначен Воронцов (при сохранении за ним должности министра).

По настоятельным рекомендациям братьев при императоре был создан особый орган: Непременный совет из 12 (апостольское число!) человек. Совет мог обсуждать любые государственные дела, причем не только по воле самодержца, но и по инициативе любого из «мудрых мужей», в него входящих. В случае согласия всех членов Совета он мог оформлять свои решения как именные указы. Это был первый предпринятый в России шаг по ограничению самодержавия.

Александр учредил еще один совещательный орган, так называемый Негласный (он же Тайный) комитет, куда входили самые доверенные лица, ближайшие друзья императора. Это были родовитый польский аристократ Адам Чарторыйский, упоминавшийся выше превосходный администратор Виктор Кочубей (племянник А.А. Безбородко), богач, любитель искусств и меценат А.С. Строганов и блестяще образованный интеллектуал Н.Н. Новосильцев (внебрачный сын сестры А.С. Строганова). Все они были масонами.

Первые годы царствования Александра Россия была одной из наиболее динамично развивающихся стран Европы. Это было «дней Александровых прекрасное начало». Братья были полны надежд и планов, казалось, еще немного — и сбудутся самые смелые мечты о свободе, братстве и справедливости. Однако до «самодержавного царства Астреи», то есть торжества Закона, было еще далеко.

«Чтобы настало торжество Закона в вечности, надобно учредить хорошие законы на каждый день», — писал В. Кочубей. Создание и утверждение таких законов стало делом жизни самого выдающегося государственного деятеля эпохи — Михаила Михайловича Сперанского.

Михаил Михайлович прожил очень долгую жизнь, успел послужить трем императорам: Павлу I, Александру I и Николаю I. Но, конечно, звездный час его пришелся на царствование Александра, который относился к Сперанскому как к соратнику, первому советнику, конфиденту. Они проводили вместе очень много времени. Никакой фаворит при Екатерине не пользовался столь огромным, всеобъемлющим влиянием на царствующую особу, как Сперанский на Александра.

Жизненный путь Михаила Сперанского являл собой воплощение масонских идеалов: он был человеком, который сделал себя сам. Михаил Михайлович родился в семье сельского дьячка, у которого не было даже фамилии, а только прозвище. Фамилию «Сперанский» придумал его покровитель протоиерей Андрей Самборский (spero на латинском означает «надеюсь»). Будущий духовник Александра I и его брата Константина протоиерей Самборский увидел в болезненном и слабом от природы сыне дьячка невероятную тягу к знаниям и острый ум. Позднее он устроил мальчика в Суздальскую, а потом и в Петербургскую главную семинарию, которая при Павле была преобразована в Духовную академию. Разумеется, Михаил везде был лучшим учеником. Отлично окончив курс, он остался преподавателем академии; сначала он преподавал свой любимый предмет — математику, потом красноречие, философию, французский язык и т. д. Все эти разнообразные предметы Сперанский преподавал с большим успехом. Впрочем, Михаил Сперанский так и не стал священнослужителем. Жажда знаний заставила его перейти на гражданскую службу. Он думал ехать за границу и продолжить образование в немецких университетах, как он сам говорил, следуя примеру Ломоносова (вот кому он собирался подражать!). Он устроился секретарем в канцелярию генерал-прокурора князя Алексея Борисовича Куракина — видного масона и убежденного мартиниста. Так в 1797 году 25-летний «магистр богословия преобразился в титулярного советника». Куракин не мог не оценить выдающиеся способности своего секретаря и в качестве знака особого покровительства давал ему читать сочинения Сен-Мартена и других популярных в то время масонских авторов. Впоследствии он же рекомендовал Сперанского в ложу «Петр к добродетели».

Молодой Сперанский разительно отличался от тогдашнего русского чиновничества. Выдающийся русский историк В.О. Ключевский писал о нем так: «Сперанский принес в русскую неопрятную канцелярию XVIII в. необыкновенно выправленный ум, способный бесконечно работать, и отличное умение говорить и писать. По всему этому, разумеется, он был настоящей находкой для канцелярского мира. Этим подготовилась его необыкновенно быстрая служебная карьера. Уже при Павле он получил известность в петербургском чиновном мире. По воцарении Александра он был переведен в новообразованный Непременный совет, где в звании статс-секретаря ему поручено было управлять экспедицией гражданских и духовных дел. Когда образованы были министерства, министр внутренних дел граф Кочубей переманил его в свою канцелярию с оставлением в прежней должности статс-секретаря при Государственном совете».

Между тем чиновничья карьера Сперанского складывалась блестяще. Все важнейшие проекты законов, изданных с 1802 года, были отредактированы Сперанским как управляющим департаментом министерства внутренних дел. В 1806 году Сперанский впервые был командирован с докладом к императору. Александр, уже знавший ловкого и расторопного статс-секретаря, был изумлен искусством, с каким был составлен и прочитан доклад. С тех пор они сблизились. Отправляясь на встречу с Наполеоном в Эрфурт в 1808 году, император взял с собой Сперанского для докладов по гражданским делам. В Эрфурте Михаил Михайлович, отлично владевший французским языком, сблизился с представителями французской администрации, присмотрелся к ним и многому от них научился. Сперанский был представлен самому Наполеону, который в знак приязни подарил ему усыпанную бриллиантами табакерку со своим портретом. Она потом сыграет в жизни Михаила Михайловича роковую роль…

Рассказывают, что однажды на балу французский император попросил у Александра «уступить» ему Сперанского в обмен на какое-нибудь герцогство или королевство. Это скорее всего исторический анекдот. А вот факт: Александр там же спросил Сперанского, как ему нравятся чужие края в сравнении с Отечеством. «Мне кажется, — ответил Сперанский, — здесь установления, а у нас люди лучше». «Воротившись домой, — заметил царь, — мы с тобой много об этом говорить будем». Очень характерный для Сперанского ход мысли: установления кажутся ему самым главным.

По возвращении в Россию Сперанский был назначен товарищем (заместителем) министра юстиции и вместе с императором начал работать над общим планом государственных реформ. Этот план отличался особенностями, тесно связанными с характером и складом ума его составителя. Александра подкупило обаяние блестящего ума Сперанского, «ума твердого и прозрачно-ясного, как лед, но и холодного, как лед же» (Л. Толстой).

Приведем еще одну цитату из «Войны и мира»: «Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла прийти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя все-таки выразить всего того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли все то, что я думаю, и все то, во что я верю».

О невероятном уме Сперанского еще при его жизни ходили легенды. Известный деятель Александровской эпохи, «преданный без лести» Александр Аракчеев потом говорил: «Если бы мне треть ума Сперанского, я стал бы великим человеком». Громадный государственный ум не принес, однако, Михаилу Михайловичу ни счастья, ни признания. Он мог бы с полным основанием повторить слова средневекового философа Абеляра: «Логика разлучила меня с миром». Воистину горе от ума…

Сперанского редко понимали окружающие. Его почитали, им восхищались, но у него не было искренних друзей. Причиной тому был сам склад его ума. Мышление его сформировалось в упорной работе над отвлеченными понятиями, он привык с пренебрежением относиться к простым житейским явлениям. Это был один из тех сильных, но «перенапряженных» умов, которые, без устали все анализируя и абстрагируя, кончают тем, что перестают понимать конкретное. Он был способен к удивительно правильным политическим построениям, но ему плохо давалось понимание действительности. «Приступив к составлению общего плана государственных реформ, он взглянул на наше Отечество как на большую грифельную доску, на которой можно чертить какие угодно математически правильные государственные построения. Он и начертил такой план, отличающийся удивительной стройностью, последовательностью в проведении принятых начал. Но, когда пришлось осуществлять этот план, ни государь, ни министр никак не могли подогнать его к уровню действительных потребностей и наличных средств России», — писал В.О. Ключевский. План составлялся с необычайной быстротой: он был начат в конце 1808 года и в начале октября 1809 уже лежал на столе императора вполне готовый. Нечего и говорить, что этот план не мог быть осуществлен в полном объеме, по выражению Н.М. Карамзина, «…не быв нисколько рассчитан на наличные политические средства страны». Это была политическая мечта, одна из блестящих утопий, время от времени озаряющих небосклон российской политики.

После того как план был принят, Сперанский был назначен государственным секретарем и больше двух лет (с осени 1809 до весны 1812 года) являлся, по определению французского философа и историка Жозефа де Местра, «первым и единственным министром империи». Получив задание царя составить проект преобразований «того, что целесообразно преобразовать», Сперанский уже к концу 1809 года подготовил знаменитое «Введение к уложению государственных законов», т. е. план преобразования Российской империи из цитадели феодального бесправия в правовое буржуазное государство. Это был замысел грандиозной реформы. Вот основные ее положения.

Россия — на грани революции. Если оставить в ней все как есть, революция неизбежна, ибо история не знает примера, «чтобы народ просвещенный и коммерческий мог долго в рабстве оставаться». Однако революцию еще не поздно предотвратить, сохраняя и самодержавие, и даже крепостное право. Надо лишь придать самодержавию видимость конституционной монархии, «облечь» его (не ограничить, а именно облечь) конституцией, крепостное же право отменить — постепенно и поэтапно.

По «конституции» Сперанского все население страны разделялось на три сословия: дворянство, «среднее состояние» (купцы, мещане, государственные крестьяне) и «народ рабочий» (помещичьи крестьяне, мастеровые, прислуга). Политические права должны были получить два первых сословия, а людям из «народа рабочего» предоставлялась (в перспективе) возможность перейти в «среднее состояние» и стать политически правомочными, когда они обретут недвижимость.

В основу государственного устройства России Сперанский первым положил идею разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную. Высшим органом судебной власти должен был стать Сенат, исполнительной — министерства, законодательной — Государственная Дума. Однако над всеми этими высшими органами учреждался Государственный совет в качестве «совещательной комиссии» при царе. Как и прежде, окончательно утверждал или отклонял любой законопроект, даже принятый Государственной Думой, Его Величество Император.

Разумеется, Сперанский учитывал, что судьба его проектов (как и его самого) — в руках царя, и поэтому он формулировал свои идеи умеренно, стараясь не оттолкнуть монарха излишним радикализмом, а напротив, затронуть в нем «лагарповы (Фредерик Сезар Лагарп — воспитатель великого князя Александра Павловича, будущего императора Александра I.) струны» (Г.Р. Державин) и сыграть на них для пользы Отечества. Реформы Сперанского означали бы прорыв России от феодального самовластия к началам буржуазного права, к правовому государству. Однако значительная часть дворянства встретила реформы в штыки. Сам реформатор, простолюдин-попович, выскочка, parvenu, при дворе оказался явно не ко двору. Сперанский отнюдь не стеснялся своей «худородности», при всяком случае подчеркивая, что он не высоко ставит аристократический принцип, оценивая людей исключительно по деловым качествам. Вот одна характерная история. Сперанский до конца жизни в день своего рождения исполнял некий ритуал. Вечером он расстилал на лавке овчину и грязную подушку и спал на них. Когда его спросили: «Зачем вы это делаете?», он ответил: «Таким образом я хочу никогда не забывать о своем происхождении».

Его ненавидели и завидовали ему, и чем больше завидовали, тем сильнее ненавидели. Сперанский никогда не домогался титулов, прожив всю жизнь «простым гражданином». В графское достоинство он был возведен 1 января 1839 года, all февраля того же года он скончался, пробыв графом всего сорок один день. Сперанский был щепетильно честен, не оказывал покровительства «родным человечкам», не вовлекался в придворные интриги. Однако даже его достоинства вызывали неприятие и отторжение. Сперанский, по словам Голицына, внушал окружающим едва ли не суеверный ужас. Возможно, это было связано с тем, что он никогда не выражал никаких чувств и всегда как бы носил на лице маску бесстрастной ледяной вежливости. Всегда неизменно корректный, с безукоризненными манерами, он ни к кому не выказывал ни симпатии, ни неприязни. Говорил всегда тихо, округлыми, правильными периодами, по временам впадая в назидательный тон.

Будучи от природы человеком холодным и строгим, он совершенно замкнулся в себе после пережитой им личной трагедии: его молодая, горячо любимая жена умерла через год их совместной жизни от «родильной горячки», как тогда говорили. Сперанский был безутешен, всерьез думал о самоубийстве. Его удалось отговорить только напоминанием о том, что новорожденная дочь окажется в этом случае круглой сиротой. Сперанский никогда после этого не знал женщин, чуждался их общества «и до гроба ни с одною молвить слова не хотел». Он вел жизнь затворника, не зная сильных страстей, не ведая обыкновенных земных радостей. Все это еще больше способствовало его самоизоляции в выморочном мире рассуждений, логических построений, книжных выкладок и умозрительных схем. Его нельзя было ни купить, ни запугать, ни очаровать, ни прельстить. Светской публике он казался некоей механической куклой. Сейчас его бы назвали роботом. Вряд ли такой человек мог быть популярен…

Что же касается его проектов, то в них усматривали чуть ли не революционную опасность. На кабинет Сперанского, по словам Ф.Ф. Вигеля, «смотрели все, как на ящик Пандоры, наполненный бедствиями, готовыми излететь и покрыть собою все наше Отечество». Тот же Вигель писал позднее в мемуарах, что когда он разговаривал со Сперанским, то «…явственно чувствовал запах серы и видел в голубых глазах Сперанского синий огнь адский». Каково?! Граф Ф.В. Ростопчин вспоминал, что имя Сперанского дворяне ставили «рядом с именем Мазепы» и строчили на него доносы царю как на изменника. Ростопчин был одним из самых омерзительных персонажей эпохи. «Паркетный шаркун», придворный лизоблюд и «всеобщий предатель», он писал доносы едва ли не на всех своих знакомых, так что хорошо знал, о чем говорил. Однако скрытыми недоброжелателями и открытыми врагами Сперанского выступали отнюдь не только столь одиозные персонажи. Его заклятыми недругами были и весьма достойные люди, в том числе многие вольные каменщики.

Причиной этому была неуемная страсть Сперанского к «всеобъемлющему порядку», его желание все поставить под государственный надзор и при этом лично все контролировать. Характерный эпизод — история с ложей «Полярная звезда». Ложу эту основал в Петербурге немецкий богослов Игнатий Аврелий (Игнац Аурелиус) Фесслер. Это был человек удивительной, феерической биографии. Он окончил иезуитский коллегиум, стал монахом ордена капуцинов (ученая элита католического монашества), преподавал в университете Лемберга (Львова), где получил степень доктора богословия. Написал несколько книг по грамматике восточных языков, в том числе учебник для изучения библейского иврита. Переехал в Германию, где перешел из католичества в лютеранство и стал пастором. Вступил в масоны, написал несколько книг по истории масонства, основал «Общество друзей человечества» (!) и «Общество научных масонов».

Фесслер удивительным образом сочетал в себе черты кабинетного ученого, пламенного проповедника и неутомимого борца «за чистоту рядов». Он постоянно вскрывал какие-то злоупотребления, обличал нерадение, указывал на упущения и т. д. Любимым объектом его критики было невежество священников, сначала католических, а потом протестантских. В 1809 году он был назначен профессором кафедры восточных языков и философии в Санкт-Петербургской духовной Александро-Невской академии.

Сперанский покровительствовал Фесслеру и на академическом, и на масонском поприще. Михаил Михайлович вступил в «Полярную звезду» и озаботился тем, чтобы об этом стало широко известно. Ложа быстро стала одной из самых популярных в столице. Вероятно, тогда Сперанскому пришла в голову мысль использовать ее как инструмент своих всеобъемлющих государственных преобразований. Он хотел развернуть их в двух направлениях: Церковь и само масонское движение. В отношении Церкви план его был таков. Предполагалось основать новую масонскую ложу, дочернюю по отношению к «Полярной звезде», а потом — сеть «филиальных» лож по всей империи, куда приглашались (или обязаны были) вступать «наиболее способные из духовных лиц». Главной целью этого объединения было резкое повышение образовательного и нравственного уровня православного духовенства. Фесслер, на попечение которого должны были поступать питомцы новых лож, неустанно сигнализировал о «неудовлетворительных познаниях» и «прискорбных нравах» слушателей и преподавателей Академии. Этими сообщениями Фесслер нажил себе множество врагов среди служителей Церкви, однако Сперанский относился к ним со всей серьезностью. Михаил Михайлович сам был выходцем из этой среды, «отведал и семинарской каши, и академических пирогов», так что настроения Фесслера он, по-видимому, вполне разделял. Оригинальная идея Сперанского и Фесслера реформировать российское духовенство по масонскому образцу не нашла понимания у современников и во многом способствовала «демонизации» обоих реформаторов.

Планы государственного секретаря по поводу масонства были не менее замечательными. Сперанскому удалось убедить Александра, что «Полярная звезда» — наилучшее из всех масонских собраний. Царь даже обещал ему поставить ее во главе всех остальных масонских лож в России. Это привело бы к тому, что Фесслер становился номинальным главой российского масонства, а Сперанский был бы его «серым кардиналом». Такая ситуация никак не устраивала И.В. Бебера и всех членов капитула Феникса. Они стали видеть в Фесслере и Сперанском соперников и начали плести интриги против них (о святом масонском братстве здесь лучше не вспоминать…). В российском масонстве назревал нешуточный конфликт. Сперанский, однако, и не думал останавливаться. При его активном содействии в 1810 году министром полиции был назначен масон генерал-лейтенант Александр Дмитриевич Балашов, член лож «Палестина» и «Соединенных друзей». Он обратился к руководителям лож России с письмом, в котором объяснялось, почему правительство решило вмешаться в деятельность братьев. Главными причинами назывались следующие: некоторые ложи «слишком поспешно» принимают в свои ряды «неблагонамеренных лиц», а, кроме того, отголоски спора между ложами будоражат общественное мнение и дошли даже до государя. Ложам предлагалось на год прекратить прием новичков, представить список членов и все уставные документы, «дабы удостовериться в тех основаниях, на коих они могут быть терпимы и покровительствуемы».

Для оценки бумаг и выработки «единых правил» организации российских масонов создавался особый комитет во главе, конечно же, со Сперанским! Ко времени деятельности комитета относится потрясающий документ, равного которому нет, пожалуй, во всей масонской истории. Это некий доклад на имя государя, где «всеподданнейше» излагаются «некоторые мысли относительно тех мудрых мер, которые Ваше Величество предполагаете употребить для устройства масонов». Доклад слишком обширен, чтобы цитировать его целиком, мы передадим его общий смысл и приведем несколько цитат.

Масонам предписывалось всячески способствовать установлению в Отечестве добрых нравов и искоренению нравов дурных. Что считать таковым, разъяснялось специальным полицейским (!) циркуляром. Масонскому руководству надлежало теснейшим образом сотрудничать с полицией, осуществлять надзор над всеми братьями и препятствовать «введению любых других обществ, основанных на вредных началах», то есть не санкционированных полицией лож и сообществ. Действия полиции в ложах следовало всячески скрывать от рядовых братьев и, тем более, от широкой публики, «чтобы только начальники ордена участвовали в этой тайне». Предписывалось как необходимое «установить масонство в первоначальной его чистоте», то есть отсечь от братства все, что не нравится полиции, а оставшуюся часть масонства объединить, образовав для этого «центр соединения». Этим центром «была бы ложа-мать, основанная в столице». Только у нее есть право учреждать новые ложи, «всякая же иная ложа… не должна быть терпима». Все это означает недвусмысленное намерение сделать из масонского братства отделение тайной полиции. Тут, как говорится, ни убавить ни прибавить…

Доклад анонимный, видимо, подпись не требовалась: Александр и так знал, кто его написал. А вот среди исследователей до сих пор не утихают споры: кто же автор этого документа? Молва приписывала его и Балашову, и Сперанскому, но оба категорически это отрицали. «Сей перл усердий канцелярских» написан изысканным слогом и, бесспорно, является шедевром бюрократической словесности. Это косвенно подтверждает правоту гипотезы об авторстве Сперанского. «Ех ungue leonem» («льва узнают по когтям»), — говорили древние. Что ж, если так, тогда именно ему принадлежит сомнительная честь первой попытки превращения России в полицейское государство с тотальным контролем населения «благодетельными мерами государственного надзора».

Комитет во главе со Сперанским успел еще принять в 1811 году «Основные правила» для масонов в России, где ложи делились на «терпимые и нетерпимые». Один из российских масонов емко охарактеризовал эти правила так: «Вводились новые устрожения, увеличивались прежние стеснения». Единственной разрешенной материнской ложей признавалась Великая Директориальная ложа «Владимира к порядку» во главе с Бебером, все остальные подчинялись ей. Почему именно она? Возможно, Сперанский и Балашов не хотели ссориться с могущественным Бебером. А может быть, они были уверены, что именно в беберовской ложе состоит сам государь. Кто знает, как развивались бы события дальше, если бы не «перемена фортуны». В феврале 1811 года Фесслера высылают из Петербурга в Вольск Саратовской губернии. Вспоминается Грибоедов: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов…» (Пост профессора Академии Фесслер потерял еще раньше, в 1810 году.) В марте 1812 г. следуют опала и ссылка Сперанского.

Большинство братьев радовалось его падению, особенно ликовал Бебер, не любивший Сперанского за его амбиции и протекцию Фесслеру. История эта лишила Сперанского потенциальных союзников и увеличила число противников. А союзники в той ситуации ему бы очень пригодились. Последние месяцы 1811 года над головой государственного секретаря сгущались тучи. Недовольство его реформами ширилось во всех слоях общества. Сперанский этого не понимал, ибо, как писал Карамзин, «всегда был глух и туп [равнодушен] ко мнению общественному».

Дворянские верхи восстали против реформ Сперанского не только потому, что они вносили в традиционное патриархально-феодальное бытие России ненавистные им нормы права, то есть формировали в стране гражданское общество и власть закона. Часть своих установлений (а именно основы гражданского уложения) Сперанский разработал под влиянием Гражданского кодекса «антихриста» Наполеона. Дворяне сочли себя униженными и оскорбленными «экзаменом на чин», который был введен по инициативе Сперанского 6 августа 1809 года с целью поднять образовательный уровень российского чиновничества. Отныне каждый чиновник с VIII класса (из 14-ти) Табели о рангах должен был для получения чина либо представить свидетельство об окончании одного из российских университетов, либо сдать при университете специальный экзамен по естественным и гуманитарным наукам. Аристократия негодовала: что себе позволяет возомнивший невесть что о себе сын дьячка! Ропот нарастал, но это все были разрозненные выступления.

Наконец в бой вступила «тяжелая артиллерия». С теоретическим обоснованием дворянской оппозиции Сперанскому выступил Н.М. Карамзин — в то время популярнейший литератор, властитель дум юношества, признанный авторитет во всех изящных искусствах. В это время Николай Михайлович был придворным историографом, уже работавшим над «Историей государства Российского». Одним словом, истинная «совесть нации» (и, кстати, бывший масон!). В марте 1811 года он вручил Александру I свою «Записку о древней и новой России». Карамзин страстно и гневно обрушился на главную у Сперанского идею представительного правления, усмотрев в ней посягательство на святая святых — незыблемость самодержавия. Именно так: самодержавие должно быть не только вечным, но и незыблемым, вещал Карамзин, его не нужно облекать никакими законами, ибо «в России государь есть живой закон». Впрочем, он отвергал и вообще все нововведения Сперанского по принципу «Всякая новость в государственном порядке есть зло».

По Карамзину, «удивительной судьбою», «душой России», ее основополагающей традицией является изначально присущая русской жизни форма политического и государственного устройства — самодержавие. Он шел даже дальше. Он говорил, что у самодержавия в России — священный характер. И если, не дай бог, этот институт поколеблется, то российская держава станет подобна дереву с подрубленным корнем, то есть будет обречена на гибель. Это была сакрализация самодержавия, чего от европейски образованного интеллектуала Карамзина трудно было ожидать. Российское самодержавие в понимании автора «Истории…» представляло собой надсословную силу, обеспечивающую самобытное, мирное и великое историческое развитие страны. Своеобразие русской монархии, по мнению историка, заключалось в «патриархальном», отеческом типе правления, которое не могло быть никем и ничем ограничено, кроме как «святыми уставами нравственности». При этом Карамзин был убежден, что русское самодержавие должно ввести эти «коренные», в первую очередь моральные законы, которые юридически закрепили бы исторический опыт русской государственности, что предотвратило бы Россию от впадения в крайности как революционных, так и деспотических «безумий».

Надо сказать, что историком признавалась необходимость и постепенных мирных эволюционных реформ, которые «всего возможнее в правлении монархическом». Карамзин усматривал в сохранении крепостного уклада следование законам самой Природы и предостерегал «противу всяких на него поползновений». Недаром Пушкин писал о главном труде Карамзина:

Свои исторические выкладки Карамзин подтверждал и опытами в изящной словесности. В его умилительно-слащавой «Сельской комедии» хор земледельцев поет:

В другом месте Карамзин вопрошал: «И будут ли земледельцы счастливы, освобожденные от власти господской, но преданные в жертву их собственным порокам? Нет сомнения, что крестьяне счастливее… имея бдительного попечителя и сторонника». Этот аргумент выражал мнение огромного большинства помещиков, которые, по мнению Д.П. Рунича, государственного деятеля того времени, «теряли голову при одной только мысли, что конституция уничтожит крепостное право и что дворянство должно будет уступить шаг вперед плебеям».

Помимо этого было еще одно принципиальное расхождение между позициями Сперанского и Карамзина. У Сперанского действовал принцип: важны не люди, важны институции, учреждения, организации. Если будут хорошие законы, уставы, уложения, то личный фактор не важен — люди будут действовать согласно тем правилам, которым они подчинены. У Карамзина было прямо противоположное мнение. Личный принцип у него торжествовал над институциональным, то есть дайте нам хороших, образованных, благонамеренных людей — и «не надобно нам никаких конституций», никаких сложных и запутанных законов. Спор о том, что важнее — человек или закон? — вечен. Каждому поколению предстоит искать на него свой ответ.

Недоброжелатели Сперанского добились своего, и Александр I в марте 1812 года отправляет его в отставку. Официальным обвинением было «незаконное и тайное сношение с неприятелем (Францией)», то есть чуть ли не государственная измена.

Вот когда вспомнили про подарок Наполеона! (Любопытная деталь. Во время опалы Сперанский был сослан в Пермь. Живя там в крайне стесненных материальных условиях, он был вынужден продать подарок Наполеона — табакерку, но портрет извлек и сохранил. Он очень дорожил этим подарком и вообще был чрезвычайно высокого мнения о Бонапарте.) Тут же стали распространяться стишки про то, как Сперанский «за понюшку табака Отечество продал», «антихристов прескверный лик ему иконой служит» и тому подобные опусы. Истинная причина, конечно, была не в этом. Большинство людей в России понятия не имели ни о масонских историях, ни о планах всеобъемлющих реформ Сперанского. Но он поднял налоги и тем навлек на себя поистине всенародную ненависть. Ключевский пишет: «Возвышение налогов и было главной причиной народного ропота против Сперанского, чем успели воспользоваться его враги из высшего общества». Однако помимо клеветы и наветов в отставке Сперанского был объективный момент. Сперанского никто не любил, он был крайне непопулярен. Общественное мнение без всяких оснований видело в нем причины всех государственных неудач, социальных зол, бедности, бесправия, невыгодных договоров с Наполеоном и т. д. Нужен был «козел отпущения», виновник всех бед. Сперанский на эту роль подходил идеально. Перед надвигавшейся войной с Наполеоном Александр сделал сильный ход для консолидации общества.

Ославить изменником — тяжкое обвинение во время войны. Сперанский писал Александру, просил объективного расследования и справедливого суда, но ответа не получил. Братья-масоны ничего не сделали для его реабилитации, а иные даже ожесточенно участвовали в травле (Розенкампф, Армфельдт). А вот «душитель свободы» Аракчеев откликнулся на зов о помощи. Он всегда был расположен к Сперанскому, их сближала страсть к порядку и стремление все регламентировать. По ходатайству Аракчеева Сперанскому вернули чин тайного советника и выплатили жалованье за годы ссылки. Затем Александр и вовсе сменил гнев на милость: Сперанский был назначен губернатором в Пензу, а потом в Сибирь.

Столкнувшись в Сибири с жестокой действительностью и с реальными людьми, Сперанский начал понимать правоту своих оппонентов. Он сильно изменил свое мнение о русских людях, которые когда-то казались ему куда лучше европейцев. В декабре 1820 года, т. е. уже из Сибири, Сперанский писал графу В.П. Кочубею в еще более скептическом тоне относительно государственных преобразований: «Все чувствуют трудности управления как в средоточии, так и в краях его. К сему присовокупляется недостаток людей. Тут корень зла; о сем прежде всего должно бы было помыслить тем юным законодателям, которые, мечтая о конституциях, думают, что это новоизобретенная какая-то машина, которая может идти сама собой везде, где ее пустят». Не спорит ли он тут с самим собой, со своими юношескими иллюзиями?

В марте 1821 года Сперанский вернулся в Петербург, но уже совершенно иным человеком. Это не был защитник полного преобразования государственного строя, сознающий свою силу и резко высказывающий свое мнение; это был «уклончивый сановник, не гнушающийся льстивого угодничества». Он все более сближался с Аракчеевым и даже напечатал в 1825 году статью с похвалами военным поселениям. Вряд ли это были чиновные игры, поселения ему действительно нравились, ведь они были воплощением вожделенного порядка. После того как выработанные им проекты преобразований в Сибири получили силу закона, Сперанский все реже виделся с царем и понял, что ему уже не вернуть прежнего влияния. Некоторым утешением ему послужило назначение в 1821 году членом Государственного совета. В этой должности он и пребывал до 1838 года.

Последние годы царствования Александра разительно отличались от первых. «Никто больше не помышляет о реформах, все заняты делом охранения», — писал Н. Тургенев. Царь сам удалил от себя людей, способных на что-то большее, чем простое «исполнение государевой воли». Место прогрессивно мыслящих, образованных, разнообразно одаренных людей заняли служаки-солдафоны во главе с Аракчеевым и невежественные, фанатичные церковники. Самым одиозным представителем этого лагеря был архимандрит Фотий (Спасский), «безжалостный ханжа», «вертлявый монах», презираемый большинством мыслящей российской публики. Рассуждая о новых преобразованиях, Александр с горечью сказал: «Некем взять». Взять-то было кем, но эти люди теперь не только утратили царское расположение, но стали казаться царю опасными противниками, главной угрозой государству. В.О. Ключевский писал: «Таким образом, правительство во второй половине царствования стало постепенно отказываться от программы, которая так громко возвещена была в начале и к осуществлению которой были сделаны такие сильные приступы. Вследствие этого неодинакового действия одних и тех же событий на правительство и на общество они, правительство и общество, разошлись между собою, как никогда не расходились прежде. Благодаря такому разладу в обществе стало развиваться уныние, которое, питаясь все новыми, подбавлявшимися условиями, постепенно превратилось в глубокое недовольство. По привычкам, усвоенным еще в масонстве XVIII в., это недовольство, укоренившееся в высших образованных кругах русского общества, повело к учреждению тайных обществ, а тайные общества привели к катастрофе 14 декабря 1825 года».

Сперанский лично знал многих из тех, кого после восстания на Сенатской стали именовать «изменниками государю и Отечеству», а потом назвали декабристами и провозгласили героями. Нет ни одного достоверного свидетельства того, что он разделял их взгляды. Предположения о том, что Сперанский вел с ними переговоры «о портфелях», а они якобы предлагали ему возглавить новое правительство, не более чем домыслы. Верховный уголовный суд расследовал все обстоятельства мятежа настолько скрупулезно, а заговорщики были «столь многоглаголивы» (определение П.Е. Щеголева), что такие факты непременно бы всплыли. Если бы существовала хоть тень подобного подозрения, Николай никогда не доверил бы Сперанскому участие в суде и не поручил бы ему составление Высочайшего Манифеста, опубликованного от имени императора в день казни декабристов.

Вот что там говорилось: «Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершенствуются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершенствования всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к Нам путем законным, для всех отверстым, всегда будут приняты Нами с благоволением». Слова эти, несомненно, глубоко выстраданы автором и отражают его подлинную точку зрения. Сперанский был реформатором, но никогда не был заговорщиком. Он был слишком привержен идее Закона, чтобы одобрять беззаконие. Он никогда не разделял убеждения, что цель оправдывает средства. У него и декабристов были совершенно разные представления о чести, долге и достоинстве. Между ними не могло быть ничего общего.

Царь верил Сперанскому и вверил ему (без поста и чина) общее «возглавление» важнейшей отрасли государственного дела. До самой смерти Сперанский руководил II Отделением без какого-либо юридического оформления своей нелегкой миссии. Бытует легенда, что, пережив гонения и ссылку, он позже неоднократно отказывался от портфеля министра юстиции. Венцом его блистательной карьеры становится пост председателя Департамента законов Государственного совета, который он получил в 1838 году. Главным делом Сперанского в царствование императора Николая было составление «Полного Собрания» и «Свода Законов». Это была огромная работа по кодификации и упорядочиванию законодательства, пожалуй, только ему одному и под силу. «Свод» был обнародован в 1833 году. Николай щедро наградил Сперанского и доверил ему последнее в карьере великого юриста «дело государственной важности».

С октября 1835 по апрель 1837 года Сперанский вел беседы о законах с наследником цесаревичем. Видимо, он был хорошим учителем, ибо воспитал в своем августейшем ученике чувство уважения к закону и праву. Взойдя на престол, Александр II осуществил вековую мечту передового российского общества — отменил крепостное право. Он стал величайшим в русской истории реформатором после Петра Великого. Осуществленные Александром преобразования во многом базировались на опыте Михаила Михайловича Сперанского и проводились в жизнь его непосредственными учениками.

Сфинксам на Университетской набережной около трех с половиной тысяч лет. Высеченные из сиенита, они стояли у входа в величественный храм, сооруженный в Египте близ Фив для фараона Аменхотепа III. Головы сфинксов являются портретным изображением этого фараона. Сфинкс — один из самых популярных персонажей древнеегипетской мифологии. Им приписывалась способность охранять гробницы и храмы от всевозможных враждебных сил. В иерографических надписях, высеченных на основании каждой их двух скульптур, перечисляются все титулы и заслуги Аменхотепа III, правившего Египтом в XV веке до н. э. «Каменные стражи» были найдены в 1820 году во время раскопок на месте древней столицы Египта — Фив.

Оттуда их доставили в Александрию с целью найти там выгодных покупателей. В это время там находился молодой русский дипломат и историк-любитель А.Н. Муравьев, путешествовавший по Сирии и Египту. Великолепное произведение древнеегипетских ваятелей настолько его поразило, что он немедленно обратился к русскому правительству с предложением купить их. Пока чиновники в высших инстанциях обсуждали вопрос, «полезно ли будет сие приобретение», сфинксов купила Франция. Но в июле 1830 года во Франции вспыхнула революция. Новому правительству было не до древних изваяний, и оно уступило их России за 64 тысячи рублей (очень значительная сумма по тем временам). Сфинксы, каждый весом 23 тонны, были погружены на специально зафрахтованный итальянский корабль «Буэна Сперанца» — «Добрая надежда». Надежды оправдались. Долгое плавание успешно завершилось. Проделав путь от берегов Нила до берегов Невы, сфинксы застыли у гранитной пристани возле Академии художеств, созданной по проекту архитектора К.А. Тона в 1832–1834 годах. На их пьедесталах была высечена надпись: «Сфинкс из древних Фив в Египте перевезен в град Святаго Петра в 1832 году».

Но почему их решили поставить именно там? В Питербурге есть немало прекрасных мест для древних реликвий. Это тем более странно, если учесть, что пристань готовилась для великолепных коней Петра Клодта. Знаменитый скульптор учился в Академии с 1830 года. Нет сомнений, что местоположение сфинксов связано с высящимся рядом громадным зданием Академии. Что же их связывает?

Попробуем разгадать загадку сфинкса. Начнем, как говорится, ab ovo, то есть с самого начала.

На участке дома № 17 на Университетской набережной в начале XVIII века располагались дома В. Лобковича, Головкина и здание Морского ведомства, построенные по типовому проекту. В 1757 году в этих зданиях была размещена Императорская Академия художеств. Мысль о создании Академии наук и художеств в России была высказана еще Петром I в конце 1690х годов. Академия художеств была учреждена решением Сената 6 ноября 1757 года в царствование императрицы Елизаветы Петровны в Петербурге по инициативе М.В. Ломоносова и известного просветителя того времени И.И. Шувалова. Они были друзьями-соперниками и научными оппонентами. Помните ломоносовское: «Неправо о стекле те думают, Шувалов, которые стекло чтут ниже минералов»?

Именно Шувалов пригласил из-за границы педагогов, набрал первых учеников ив 1758 году подарил Академии свою прекрасную художественную коллекцию, положив этим начало библиотеке и будущему музею. В 1764 году Екатерина II, утвердив Устав и штаты, даровала Императорской Академии художеств «Привилегию». После своего основания она располагалась в доме Шувалова на Садовой улице, но Екатерина II, придав Академии статус Императорской, посчитала, что столь славному учреждению необходимо новое, отдельное здание. Для этого и был выделен участок на Васильевском острове. Собственное здание Академии «трех знатнейших художеств» — живописи, скульптуры и архитектуры было построено в 1764–1788 годах по проекту Ж.Б. Валлен-Деламота. В ряде источников упоминается об участии в разработке проекта первого ректора Академии архитектора А.Ф. Кокоринова, но некоторые исследователи оспаривают этот факт.

В начале 1764 года Екатериной II был утвержден проект и издано распоряжение о выделении на строительство 160 ООО рублей. Говорят, что одно из условий проекта установила сама императрица. Она приказала так построить здание, чтобы внутри был круглый двор «для того, чтобы все дети, которые тут учиться будут, имели бы перед собой величину купола собора Святого Петра в Риме и в своих будущих архитектурных проектах постоянно с ним соотносились». В 1765 году в присутствии Екатерины II состоялась торжественная закладка здания Академии художеств на набережной Невы.

По моделям И.П. Прокофьева были созданы скульптуры «Минерва, коронующая художества и науки» для главного купола. В центре здания — портик главного входа. Между колоннами ионического ордера расположены статуи Геракла и Флоры. Геракл опирается на палицу, сделанную из ясеня Киферонских садов. На палицу наброшена шкура Немейского льва. В левой руке за спиной он держит три золотых яблока из сада Гесперид. Рядом — богиня цветов Флора. Над дверью здания надпись: «Свободным художествам. Лета 1765». При Академии был разбит сад. В Академии художеств было создано Воспитательное училище, в которое стали набирать 6-летних детей, чтобы «находясь под надзором гувернеров, они не могли видеть и слышать ничего дурного, могущего их чувства упоить ядом развратности».

Новый Устав заведения, утвержденный 4 ноября 1764 года, по указанию Екатерины II составил И.И. Бецкой. Эту дату стали считать официальным днем учреждения Академии художеств. Выпускникам Академии присваивалось звание художника в живописи, ваянии или архитектуре. Тем, кто окончил Академию с золотой медалью, предоставлялось право на годовую поездку за границу за счет Академии (подавляющее большинство молодых людей выбирало Италию и Францию). Тем выпускникам, которые выполняли работы для Академии и «имя ея искусною работою прославляли», присваивалось звание академика, обеспечивавшее весьма высокий общественный статус и дававшее право преподавать в стенах самой Академии. Академия художеств была одним из самых прогрессивных учреждений того времени. Художники и архитекторы первого шуваловского выпуска Академии А.П. Лосенко, Ф.И. Шубин, В.И. Баженов, Ф.С. Рокотов, И.Е. Старов задали тот высочайший уровень художественной практики и педагогики, которые составили славу отечественного искусства.

Новый этап в жизни Академии начался с момента, когда ее конференц-секретарем с сентября 1799 года был назначен Александр Федорович Лабзин. С ним, с его личностью, его деятельностью, его идеями связан подлинный расцвет изящных искусств.

Лабзин происходил из небогатой дворянской семьи. Родился он в Москве в 1776 году. О его родителях известно очень мало. Любопытно, что Александр Федорович, человек весьма словоохотливый, почти ничего о них не рассказывал, только все любил повторять, что «матушка моя была женщиной очень набожной». Любознательность и охота к учению проявились у Саши очень рано. В десять лет Лабзин был принят в гимназию при Московском университете — большая удача для одаренного мальчика. Учился он блестяще, был одним из лучших учеников, в 12 лет был переведен в Университет, а в 14 — «произведен в студенты». В Университете предметом его изучения стали не точные науки и горячо любимая им математика, а древние и новые языки, современная научная литература и изящная словесность. Он отлично выучил греческий и латынь, основательно изучил древних классиков, отдавая предпочтение Цицерону, Платону и Плутарху. При этом успевал следить за литературными новинками и сам пытался писать, причем в разных жанрах. Это были, с одной стороны, сатирические стихи, например «Быль. Французская лавка», где высмеивается пресловутая галломания, слепая приверженность всему французскому. С другой же стороны, это было участие в очень серьезном журнале главы московских масонов Н.И. Новикова «Вечерняя заря», ставившем перед собой самые высокие цели. Вот как сам издатель характеризовал свое предприятие: «Издание поучительное, заключающая в себе лучшие места из древних и новейших писателей, открывающие человеку путь к познанию Бога, самого себя и своих должностей, которые представлены как в нравоучениях, так и в примерах оных, т. е. небольших историях, повестях, анекдотах и других сочинениях, стихами и прозою, служащее продолжением «Утреннего Света»» (прежнее издание Новикова).

Лабзин участвовал в журнале в основном как переводчик. Способный и целеустремленный юноша был замечен братьями и был допущен в избранный круг масонов, где познакомился с Новиковым и И.Г. Шварцем. Оба они произвели на молодого Лабзина исключительно сильное впечатление. Он всегда признавал их своими духовными наставниками и до конца своих дней был предан их идеям. С Новиковым он переписывался до самой смерти Николая Ивановича в 1818 году. На смерть Шварца (тот безвременно скончался в 1784 году) Лабзин написал прочувствованные стихи, которые ему было доверено прочесть на собрании учеников в честь умершего Учителя.

Лабзин обучался в обеих масонских «семинариях» при Московском университете. Об этих своеобразных учебных заведениях стоит рассказать подробнее. Первая из них, учительская, была задумана как «кузница педагогических кадров». Из духовных учебных заведений по рекомендациям епархиальных архиереев вызывались способные ученики, чтобы готовить их к педагогическому поприщу. Существовала семинария исключительно на частные пожертвования. Масон Н.А. Демидов пожертвовал на нее 20 тыс. рублей, некий аноним Ш. - 50 тысяч. Через три года в семинарии обучались уже 30 студентов. Состав учащихся был исключительно сильным. Вместе с Лабзиным там обучались, например, Матвей Десницкий (будущий митрополит Михаил) и Стефан Глаголевский (будущий митрополит Серафим). Оба они достигли высших чинов в священноначалии Русской православной церкви. Матвей Десницкий (1762–1821) был выдающимся богословом и церковным историком, с 1802 года — член Российской Академии, с 1818 — архимандрит Александро-Невской лавры, епископ Петербургский, первенствующий член Святейшего правительствующего синода. Он был членом масонских лож «Трех знамен» и «Теоретической степени». Серафим Глаголевский (1757–1843) сменил Десницкого на петербургской кафедре, где и служил до самой смерти. Серафим состоял в ложе «Трех знамен». На примере хотя бы этих двух выпускников ясно, какая атмосфера царила в семинарии. Наивысшими добродетелями там почитались искреннее религиозное чувство, духовная работа, нравственный долг и служение ближнему. Из семинарии Лабзин вынес стойкую неприязнь к современной ему философии, «вольтерьянству», которое он воспринимал как безверие, а значит, нравственную всеядность и цинизм.

В июне 1782 года по плану Новикова и Шварца, опять же на «доброхотные пожертвования» братьев-каменщиков, при Университете была открыта еще одна «семинария» — переводческая, или филологическая. Первый ее набор составил 16 слушателей, среди них и Лабзин. Он был одним из самых активных студентов, «поставив на поток» переводы с немецкого и французского языков. Переводил он главным образом религиозную, философскую, художественную литературу.

Еще одним начинанием неутомимых Новикова и Шварца стала организация ими Дружеского ученого общества. Целью его объявлялось печатание учебных пособий, изучение и повсеместное распространение книг, иначе говоря, всемерное содействие просвещению общества. Лабзин всей душой разделял эти идеалы.

23 апреля 1783 года в жизни Лабзина произошло важнейшее событие. Он был торжественно принят в общество мартинистов и принес масонские клятвы. 28 апреля, в день своего рождения, он дал обет служения Богу, которому был верен всю жизнь. Об этом добровольно взятом на себя обете Лабзин всегда вспоминал в трудных житейских обстоятельствах. «Соображения благоразумия и выгоды житейская советовали мне молчать, либо мнению всеобщему следовать, но вспоминал я Обет свой… и долг понуждал меня возвышать голос мой и свидетельствовать об Истине, пробуждая умы и сердца, как сказано в Писании: «Глас вопиющего в пустыне…»» (Лабзин имеет в виду знаменитую цитату из пророка Исайи, Ис. 40:3.)

В 1784 году Александр Федорович окончил Университет. Знания классических языков добавляли уважения, но не давали заработка, а вот хорошее владение новыми иностранными языками было очень востребовано. Лабзин устроился в Московское губернское правление переводчиком, стал продвигаться по служебной лестнице. Работа была перспективная, но скучная, и Лабзин через пару лет переходит в конференцию (учебную часть) Московского университета. Там он мог переводить не только казенные бумаги, но и столь милые его сердцу философские сочинения и теологические трактаты. Однако платили в Университете намного меньше, и Лабзину был нужен дополнительный заработок. Он стал переводить театральные пьесы, сначала комедию «Фигарова женитьба» Бомарше, а потом — «Судью» Мерсье. Пьесы с успехом шли на сцене, цензура вымарывала целые сцены, находя перевод «с приличиями не согласующимся», Лабзин писал по этому поводу язвительные стишки, которые с восторгом читали студенты… Одним словом, суеты и шума было много, а денег мало.

И тут Лабзину пришла в голову по-настоящему «богатая» идея. Летом 1787 года ожидался приезд государыни в Москву. Лабзин решил написать царице оду. Название сего вдохновенного труда стоит привести полностью. «Торжественная песнь Екатерине Второй на вожделеннейшее Ее Величества прибытие в столичный град Москву из предпринятого путешествия в приобретенную, в благословенное Ее царствование, Тавриду и другие полдневные области, во всерадостный день восшествия на Всероссийский императорский престол, совершающий двадцатипятилетие преславного Ее царствования». Песнь содержала 38 строф, по 10 стихов каждая, полные «густейшей патоки придворных славословий». Ода решительно ничем не выделялась из длинного ряда официальной восторженной лирики (XX век дал великое множество образцов такого рода сочинений). Но Лабзин поднес оду лично, расшаркавшись по всем правилам придворного этикета и сказав пространные комплименты по-французски и по-русски! Он правильно все рассчитал, на императрицу любезный и красноречивый юноша произвел хорошее впечатление. Екатерине нравились красивые и бойкие молодые люди, даже когда она не имела на них «альковных видов». Царица отметила оду, обратила на автора внимание, и впоследствии он не раз получал от нее подарки и денежные вознаграждения.

Дела Лабзина пошли в гору, он продолжил переводы, писал свои сочинения, активно участвуя в работе новиковской «Типографической Компании». В эпоху гонений на масонов, закончившейся разгромом типографии, Лабзин задумал перевестись на службу в Петербург. Это решение давалось ему нелегко, он колебался, пребывая в грустных размышлениях о том, не предает ли он тем самым своих товарищей, не выказывает ли малодушие и т. д. Но перед самым отъездом из Москвы с ним произошел один случай, в котором он усмотрел, ни много ни мало, особое проявление Промысла Божьего, направляющего его на путь проповеди. Когда он мылся в бане, то случайно разговорился с неким человеком, который «явно и даже дерзко объявлял свое неверие». Лабзин с одного раза обратил его «на путь Истины», да притом так убедительно, что новообращенный заявил, что он возненавидел все земное, выразил желание отдать все свое имущество новому своему наставнику и уйти в монастырь (!). Лабзин был поражен не менее неофита. Как пишет сам: «Я мысленно снова подтвердил Обет свой и при сем невольно вырвались у меня слова молитвы… Случай сей представился мне такою святынею, что не только не усумнился я отречься от предложения нового моего приятеля, но не захотел принять от него ни малейшего за то воздаяния, ниже какой другой услуги». Александр Федорович часто пересказывал эту историю и почти всегда в этот момент на глаза его наворачивались слезы. Лабзин был человеком абсолютно не сентиментальным и далеким от романтического прекраснодушия. Когда надо, он умел быть и льстивым придворным, и хватким служакой, и лукавым царедворцем, и даже сознательным мистификатором (мы еще скажем об этом ниже). Очевидно, это происшествие действительно тронуло его до глубины души. Он не только ощутил «направляющую десницу Господню», но и впервые почувствовал всю мощь своего воздействия на людей. Он осознал свою Миссию, исполнение которой стало главным делом всей его жизни.

Перебравшись в столицу, Лабзин по рекомендации видного масона Ф.П. Ключарева поступил в секретную экспедицию Петербургского почтамта. Позиции масонов в Российском почтовом ведомстве всегда были очень сильны. В обязанности Лабзина входил надзор за поступающими в Россию иностранными газетами, а также частными письмами (увы, была и перлюстрация переписки…). Он должен был следить за тем, чтобы в общество не просочилась никакая информация, «могущая вредно повлиять на настроение умов». Время было грозовое, во Франции полыхала революция, Европа волновалась, и правительство Екатерины пребывало в тревоге и страхе. Лабзин, как почти все российские масоны, не разделял взглядов французской освободительной философии, не одобрял ни «буйств разума» у Вольтера, ни атеистических эскапад Гольбаха и Ламетри. Он с ужасом слушал рассказы эмигрантов о зверствах революционных толп и страшился повторения таких событий в России, «яко пугачевщины еще гораздо злейшей». Кроме того, ему важно было подтвердить свою лояльность «обожаемой государыне», так что служил он ревностно, не за страх, а за совесть. Это подтверждается его быстрым карьерным ростом и частыми денежными премиями.

Материальное положение его упрочилось настолько, что он мог подумать о женитьбе. Избранницей его стала бездетная вдова Анна Евдокимовна Карамышева (урожденная Яковлева). Выбрал он ее, по его словам, «за доброе сердце и непритворное благочестие». Она была на восемь лет старше Лабзина, но это не мешало им жить в мире и согласии до самой смерти Александра Федоровича. Анна Евдокимовна стала не только верной спутницей, но и соратницей мужа, полностью разделявшей его убеждения. (Об этой удивительной женщине мы еще расскажем поподробнее.) 15 октября 1794 года они поженились. Лабзин продолжал служить на почтамте, но не бросил переводить сочинения европейских мистиков и художественной литературы.

Со смертью Екатерины многие чиновники были отставлены, но не Лабзин. Он и при Павле «быстро шел в чинах». В апреле 1799 года Лабзин получил чин статского советника и был переведен в Коллегию иностранных дел, а в сентябре того же года — конференц-секретарем Академии художеств. Это был очень значительный пост, а ведь ему было всего 23 года! Лабзин пользовался полным доверием подозрительного царя: когда Павел стал гроссмейстером Мальтийского ордена, то поручил двум Александрам, Лабзину и Вахрушеву, составить историю «ордена Святого Иоанна Иерусалимского». Соавторы взяли за основу пятитомный труд французского историка P.O. Верто д‘Обефа. Частично они его перевели, частично дополнили своими изысканиями. Лабзин понимал, что именно могло понравиться Павлу, и смело включал в повествование эпизоды, которых, возможно, и не было, но «каковым случиться надлежало». Усердие не пропало даром. В 1801 году Лабзин получает чин придворного историографа ордена, а перед этим Павел награждает его двумя тысячами рублей и двумя бриллиантовыми перстнями.

Лабзин настолько осмелел, что решился, несмотря на строгий монарший запрет, учредить в 1800 году новую масонскую ложу «Умирающий сфинкс». Он пригласил в нее только узкий круг старых, испытанных друзей. Поначалу деятельность ложи держалась в строжайшей тайне, и состав ее не расширялся. Однако после смерти Павла Лабзин привлек в свою ложу многих заметных людей из мира искусств. В ложе состояли архитекторы А.Н. Воронихин и А.Л. Витберг, художники В.Л. Боровиковский, Д.С. Левицкий, С.А. Венецианов, скульпторы Н.М. Козловский, И.П. Мартос, а также ряд менее известных «служителей Аполлона». Помимо них в ложе были писатели и журналисты, чиновники, священники.

Что искали они в ложе? Едва ли можно согласиться с мнением, будто художников и ваятелей привлекало должностное положение Лабзина. Эти люди не особенно нуждались в чиновном покровительстве. Талант — «единственная новость, которая всегда нова» — обеспечил им к моменту вступления в ложу успех, состояние и признание в обществе. Лабзин привлекал их как личности. Поначалу маститые мэтры недоверчиво присматривались к нему: он ведь был не из их среды. Лабзин не рисовал, не ваял, не был коллекционером или меценатом. Среди его многообразных дарований не было ничего связанного с пластическими искусствами. Однако очень скоро они оценили его скромность и такт, его административный талант и деловую хватку, а самое главное — редчайший для чиновника дар — понимание того, что художники разбираются в искусстве не хуже него.

Лабзин не вмешивался в творческий процесс, не навязывал своих предпочтений и представлений о прекрасном. Он понимал свою работу как помощь и делал все от него зависящее, чтобы помочь всем сотрудникам и студентам Академии, в особенности молодым. Он выбивал для них пансионы, добивался лучших условий для стажировок за границей, знакомил молодых талантливых художников с меценатами и покровителями, устраивал для выпускников выгодные государственные заказы, словом, был «отцом родным».

Деятели русского искусства, которые знали Лабзина, всегда вспоминали о нем с искренней благодарностью и сердечной теплотой. С умилением они рассказывали, что Александр Федорович, как рачительный хозяин, входил в каждую бытовую мелочь. Он, например, велел, чтобы для отопления в Академию привозили только березовые дрова, «ибо таковые дают меньше дыма», лично следил за качеством присылаемых из-за границы «художественных товаров» и их справедливым распределением. Надо отметить, что тогда в Россию приходилось завозить практически все необходимое для изящных искусств: краски, кисти, лаки, растворители, гравировальный инструмент и т. п. Как шутливо писал сам Лабзин, «все почти для художества потребное из-за моря везем, кроме разве холста да натурщиц».

Лабзин показал себя отличным администратором и превосходным управленцем. Среда художников — особый мир. Здесь каждый — личность, «всякий о себе высоко понимает», иные воображают себя гениями… В творческих коллективах редко удается избежать зависти и интриг. Руководить таким сообществом гораздо сложнее, чем, скажем, группой смирных и дисциплинированных почтовых чиновников. Лабзин блестяще с этой задачей справился, он сумел создать в Академии атмосферу доверия и взаимопомощи. Этому во многом способствовало то обстоятельство, что признанные мастера и молодые дарования состояли в одной ложе и называли там друг друга братьями.

Помимо административной работы Лабзин уделял много времени и педагогической деятельности. Он приглашал студентов к себе домой, устраивал для них домашние посиделки с чаем и пирогами, а иногда — любительские домашние спектакли. Пьески для них он писал сам, он же выступал в качестве режиссера и непременно сам играл. Спектакли были в основном нравоучительного характера. Добродетель в них непременно торжествовала, а порок наказывался. Дома Лабзин читал студентам вслух свои стихи, куда любил вставлять простонародные выражения «спроворить», «калякать» и т. д. Он разучивал со студентами русские песни и сам пел их всегда «с превосходным чувством народной стихии». Лабзину это казалось исключительно важным.

Александр Федорович осознавал, что половина преподавателей Академии были иностранцами, все пособия и альбомы — на французском и немецком языках, художественная терминология почти полностью состояла из иностранных слов. Многие были убеждены, что «по-русски тонкие дефиниции выразить неможно». Лабзин был категорически с этим не согласен. Он, в совершенстве знавший несколько языков, был абсолютно уверен, что на русском языке можно сказать так же емко, кратко и точно, как на любом европейском. В своих переводах он разрабатывал новую для русского языка терминологию и во многом создал «категориальный аппарат русского философского дискурса» (Г. Шпет), или, выражаясь попроще (Лабзин бы это одобрил!), научил философию, искусствоведение и отчасти теологию говорить по-русски.

Лабзин был едва ли не первым российским теоретиком искусств, и позиции, которые он отстаивал, были для многих новыми и непривычными. Так, например, при нем в Академии расцвела замечательная русская портретная школа. Мировоззренческим основанием ее работ стали рассуждения Лабзина. Дело в том, что в России до петровских времен вообще не существовало светской живописи, была церковная иконопись. Переход к интимному мужскому портрету (у масонов существовал обычай дарить такие портреты друг другу) знаменовал своего рода иконоборческий бунт против условного церковного искусства. Икона — не картина, она изображает «мир невидимый», к миру реальному имеет очень отдаленное отношение. Иконопись — жанр чрезвычайно далекий от реализма, соответствие изображения действительности там не важно, иконописца заботит дидактический посыл и формальное соответствие определенным правилам письма, древним византийским канонам. На иконах мы видим условные, стандартизованные лики.

Портрет же показывает определенного человека с его живой, мятущейся, неуспокоенной душой, со своеобразными чертами, выявляет его сущность. С портретов на нас смотрят непохожие друг на друга, неповторимые личности. Художнику-портретисту становятся интересными не роскошные костюмы вельмож и изысканные туалеты дам (парадный портрет), а человеческий характер и индивидуальность (интимный портрет). Художник вглядывается в лицо человека и особенно в его глаза, не зря же говорят, что глаза — зеркало души.

Портреты «лабзинской» эпохи — величайшее откровение в русском искусстве. Вглядитесь в них попристальнее, они завораживают. Недаром этим портретам приписывались магические свойства. Образы Рокотова встают как бы из мистического тумана, персонажи Левицкого — люди напряженной мысли и большой духовной работы, изображения Боровиковского — подчеркнуто рафинированные.

Эти живописные шедевры рождали вдохновенные строки поэтов. Вот стихотворение Николая Заболоцкого «Портрет»:

Несмотря на свою молодость, Лабзин быстро приобрел среди питерских масонов такой же авторитет, каким прежде обладал Новиков среди масонов московских. Это выражалось, среди прочего, в работе его ложи «Умирающий сфинкс». Настала пора раскрыть секрет ее названия. Согласно древним египетским легендам, мифическое чудовище сфинкс, встречая человека, загадывает ему несколько загадок. Если человек ошибается или не знает, сфинкс пожирает его, но если человек дает правильный ответ, сфинкс испускает жалобный вопль и умирает. Это метафора природы, которая выступает как враждебная сила, если ты не понимаешь ее, но покоряется человеку, если он знает ее законы. Назначение человека — овладевать тайнами мироздания, «умертвить сфинкса» означает познать все секреты бытия. К этому и стремились члены ложи. Однако познание происходило не только путем интеллектуального постижения, но и путем мистического созерцания.

Здесь нужно небольшое отступление. Люди зачастую употребляют слова, не задумываясь о том, что их нынешнее значение очень далеко от первоначального. Так, например, слово «семинар» означает на латыни «осеменение», а слово «концепция» — «зачатие». Когда студент говорит подружке: «Пойдем на семинар, разработаем концепцию», понимают ли они, что стоит за этими словами?

Слово «мистика» постигла та же участь, его сейчас употребляют в смысле, весьма далеком от первоначального. Ныне оно служит для обозначения всего таинственного, загадочного и непонятного. Прилагательное «мистический» встречается в рассказах о вампирах, НЛО, странных природных явлениях, небывалых человеческих способностях, необычных духовных практиках и даже об исчезновении бюджетных средств. Масоны лабзинского круга употребляли этот термин в его каббалистическом значении. С греческого «мистикос» переводится как «скрытый, тайный». Но у этого слова есть еще одно значение. Оно восходит к глаголу «закрывать, замыкать». Каббалисты предлагали трактовать это так: «с закрытыми глазами». Это значит, что для настоящего постижения мира человек должен закрыть два своих телесных глаза и тогда откроется некий внутренний «третий глаз», картина мира предстанет во всей полноте и наступит подлинное понимание сущности вещей. В индуизме «третий глаз» встречается в иконографии божеств, в христианстве существует выражение «прозрение очес», в буддизме есть озарение «сатори», в Каббале это называется «слышащее сердце» или «разумное сердце» (см. 3 Книга Царств, 3:9).

Мистический способ постижения Бога и мира стал для Лабзина и его друзей главным содержанием их масонской деятельности. Для художников этот путь был, возможно, легче, чем для других. Они привыкли вглядываться в человеческую душу, искать в ней источник вдохновения. Мистицизм призывал помнить, что источником благодати является Бог, а не какая-либо человеческая институция, как бы она ни называлась. Мистические масоны стремились обрести, как они говорили, Durchbruch der Gnade, по-немецки — «прибой благодати». Это было некое особое молитвенное состояние, сравнимое с высшими проявлениями религиозного экстаза. Такой «прибой» был прежде всего непосредственным переживанием, бесценным даром религиозного опыта. Главное здесь было полностью довериться чувствам, подавив «трезвость сердца и мудрствования разума».

В этом смысле мистическое масонство противостояло просветительскому духу с его культом Разума. В «теоретическом градусе», самом высшем, розенкрейцеровском направлении масонства весь пафос речей и писем был направлен против «лжемудрований Вольтеровой шайки», разум там всячески принижался, а интуиция превозносилась. Разуму с его понятиями противопоставлялось Откровение. Но это не было откровение историческое в виде некоего всем памятного события, не было откровение в богословском смысле (теофания, или богоявление), и это не было откровение письменное, например Апокалипсис. Это было некое внутренне озарение, или, как выражались масоны, «иллюминация», на латыни — «озарение», «освещение». (Отсюда, кстати, и термин «иллюминаты» — «озаренные».)

Вот характерный для Лабзина пассаж: «Священное Писание есть немой наставник, указующий знаками на живого учителя, обитающего в сердце нашем… Текст хранит Божественное молчание, silentium divinum, он не дает ответа на наши вопросы… Как же нам понять слово Божие? Помогут ли нам многочисленные толкования? Нимало… ибо они суть лишь мнения человеков, а мнениями нельзя угодить Господу. Они суть произведения разума, а можно ли постичь человеческим разумом Божественную истину? Сие так же невозможно, как тщиться ложкой вычерпать море…» (Это сравнение, как и фразу про «Божественное молчание» текста, Лабзин заимствует из блаженного Августина.)

Мистические масоны очень любили на своих собраниях петь свой духовный гимн на слова М.М. Хераскова (Михаил Матвеевич Херасков, видный масон, куратор Московского университета, почитавшийся современниками первым поэтом эпохи, «нынешним Ломоносовым», написал для лабзинской ложи гимн «Коль славен наш Господь в Сионе». Музыку к нему написал Дмитрий Степанович Бортнянский, капельмейстер придворной капеллы. Этому масонскому гимну выпала удивительная судьба. Он стал официальным гимном Российской империи и был им до 1833 года. После этого он исполнялся на торжественных государственных церемониях, входил в военный ритуал. Куранты на Спасской башне Кремля вызванивали его мелодию с 1856 года по октябрь 1917 г.):

Взглянем на некоторые сочинения, которые выбрал для перевода Лабзин. Их длинные, витиеватые, в духе галантной эпохи названия настолько красноречивы, что не требуют комментариев. Из немецкого мистика К. Эккартсгаузена Александр Федорович перевел среди прочего трактаты «Ключ к таинствам натуры», «Важнейшие иероглифы для человеческого сердца», «Облако над святилищем, или Нечто такое, о чем гордая философия и грезить не смеет» (!). С французского он перевел эссе теолога Ф. Пуарата «Просвещенный пастух, или Духовный разговор одного благочестивого священника с пастухом, в котором открываются дивные тайны Божественной и таинственной премудрости, являемой от Бога чистым и простым душам».

Вот эти-то «чистота души и простота сердца» были самыми желанными целями самого Лабзина и других вольных каменщиков. Достичь этого было нелегко. Лабзин разработал для братьев целую систему мер, где одна из главных ролей отводилась чтению. Для масонского взгляда на мир было характерно убеждение, что правильно воспринять «мировую гармонию» может только человек внутренне чистый, обуздавший свои страсти и смиривший свою гордыню. Духовно нечистому человеку все самые высокие истины, изложенные в самых умных книгах, ничего не дадут, ибо он не готов к их восприятию. Метафорически эта мысль выражена в излюбленной масонами притче. «Представим себе, — говорится в ней, — что некий человек с бельмами на глазах въехал в великолепнейшую страну. Для него она черна, как ночь. Напрасно станут говорить ему о красотах натуры, его окружающей. Он не узрит их, доколе не снимет с глаз своих бельма». Так что поначалу, на стадии ученичества, предлагались несложные книги, лучше всего простые и ясные «моралите».

Большим мастером таких сочинений был Н.И. Новиков. Его и рекомендовал братьям Лабзин. Читать следовало понемногу, не перескакивая с книги на книгу, добиваясь полного уяснения материала. Потом переходили к более сложной литературе, например к сочинениям И. Арндта и Иоанна Масона. Вершиной «пирамиды постижения» были мистические книги. Однако и их следовало читать под надзором старших в иерархии братьев и самого Мастера.

Во всех ложах много читали, но в «Умирающем сфинксе», пожалуй, больше других. Предписывались строгий порядок и последовательность чтения, регламентировался порядок взаимной помощи братьев в «постижении науки», Великий Мастер (им, разумеется, был сам Лабзин) внимательно следил за успехами братьев, поощрял усердных и порицал нерадивых. К чтению для развлечения масоны вообще и Лабзин в частности относились отрицательно. Правда, сам Александр Федорович не пренебрегал романами, но всегда при этом подчеркивал, что приключения героев для него лишь повод для новых благочестивых размышлений и дидактических выводов.

Лабзин не раз высказывал сожаление по поводу того, что печатная книга заменила рукописную и подлинно хорошие сочинения теряются в потоке незначительных. Тем не менее он как истинный масон полагал, что прогресс остановить нельзя и надо учиться выбирать «жемчужины среди песка». Лабзин был категорическим противником цензуры и, тем более, запрещения книг. С «вредными» сочинениями он предлагал бороться с помощью журнальной полемики и написанием «книг-отповедей». Он часто повторял: «Надлежит в мире быть и соблазнам, иначе как же усовершенствуется добродетель?»

С самыми продвинутыми из братьев Лабзин читал очень серьезные книги. В круг чтений входили Отцы церкви, православные и католические богословы, средневековые и современные мистики, классики масонства и даже алхимики. Лабзин всегда старался, чтобы в его ложе был самый лучший подбор книг, и неустанно переводил все то, что казалось ему интересным и «душеполезным» для братьев. Список переведенной им литературы очень велик, выше мы привели лишь небольшую его часть.

Другим не менее важным средством достижения «чистоты души» были самовоспитание и дисциплина. Лабзин требовал от своих братьев по ложе строжайшей дисциплины не только внешней (подчинение уставу ложи и лично Мастеру), но и внутренней (упорной работы по самосовершенствованию). Именно эта внутренняя дисциплина, сравнимая с монашеской аскезой, и оказалась важнее всего для мистического масонства. Это называлось «тесанием дикого камня» человеческого сердца и составляло главное содержание всех «масонских работ». С помощью этих работ масоны стремились воспитать новый тип человека со «слышащим сердцем». Это направление масонства оказало сильнейшее влияние на романтизм в русском искусстве — у всего роскошного российского романтизма оккультные корни.

Здесь необходим небольшой терминологический экскурс. Слово «оккультный» нуждается в «реабилитации», так как сейчас в устах некоторых невежд и мракобесов оно превратилось чуть ли не в ругательное, якобы тождественное сатанизму и изуверским культам. Между тем оккультизм (от латинского occultus — тайный, сокровенный) — это общее название мистических учений, постулирующих существование скрытых сил в человеке и космосе, недоступных для обычного человеческого опыта, а также изучающих явные и скрытые связи человека с потусторонним миром. Термины «оккультный» и «эзотерический» часто используются как синонимы. Эзотеризм (от греческого «эзотерикос» — внутренний) в первоначальном значении понятия — философское учение, доступное только ограниченному кругу лиц, «малому стаду» избранных в противоположность экзотеризму — общедоступному знанию. С экзотеризмом тесно связаны религии как высший взлет человеческого духа и идеологии, как суррогат религий. И те, и другие стремятся к своему максимальному распространению. В религиозном обиходе это стремление называется миссионерством, в идеологическом — пропагандой. В отличие от них эзотерические учения, например масонство, отнюдь не стремятся проповедовать свои знания «широким народным массам». Они полагают, что при изложении высоких истин на общедоступном языке они огрубляются и опошляются, иными словами, вульгаризируются и профанируются.

Для масонов слова «вульгарный» и «профанный» имеют исключительно негативную коннотацию, хотя их первоначальное значение вполне нейтрально. Слово «вульгарный» происходит от латинского vulgaris — «обычный, общепринятый». (Блаженный Иероним назвал свой перевод Священного Писания с иврита на латынь Vulgata, то есть «общедоступная».) У слова «профан» тоже латинские истоки. Так назывались люди, не допущенные к какой-либо святыне. Pro означает «перед», «до», a fanum — «святыня, святилище». По масонской терминологии «профанами» называются все люди, не посвященные в братство вольных каменщиков.

Среди масонов была очень популярна притча про два лика Афродиты — Уранию (возвышенную) и Пандемос (общенародную). Своим светлым ликом богиня обращена к немногим посвященным, другим, темным — ко всем остальным. Те, кому довелось узреть пресветлый лик Афродиты, не должны рассказывать об этом никому, ибо каждый рассказ бросает тень на ее прекрасное лицо. Если посвященные хотят сохранить лик богини в первозданной чистоте, они должны свято хранить ее тайну. Этим рассказом масоны руководствовались в своей повседневной жизни.

Лабзин поначалу нерушимо соблюдал масонский «обет молчания», ограничивал свою деятельность стенами ложи. Но желание проповедовать «граду и миру» оказалось сильнее. Лабзин признавался, что чувствовал в этом призвание свыше. Александр Федорович страстно хотел поделиться своими мыслями о религии с более широкой аудиторией, чем несколько десятков братьев. Он решил пойти по стопам своего наставника Новикова и задумал выпуск нового, небывалого издания. Он писал, что «такового христианского журнала и у немцев не было, а у французов никогда и не бывало», и поэтому он «может составить эпоху в моральном ходе [развитии] нашего Отечества». Целью журнала были распространение истинных, с точки зрения издателя, представлений о религии и вере, популяризация Священного Писания и толкование Библии, рассуждения на духовно-нравственные темы, обсуждение спорных вопросов из религиозной жизни, полемика с «книгами развратными и богохульными». Журнал назвали «Сионский вестник», так как на горе Сион в Иерусалиме стоял Соломонов Храм, а задачей масонов было восстановление Храма Мудрости в душах людей. В упоминавшемся гимне Хераскова «Коль славен наш Господь в Сионе» есть такие строки:

Судя по всему, желание заняться религиозной журналистикой созрело у Лабзина к осени 1805 года. Хорошо знакомый с государственной бюрократической системой, Лабзин решил подстраховаться. Он заручился поддержкой старшего цензора И. Тимковского. Тот обещал содействовать предприятию, и им совместными усилиями удалось вывести будущий журнал из-под опеки духовной цензуры, от которой Лабзин ждал главных неприятностей (позже его опасения полностью подтвердились). К концу года было получено разрешение на выход журнала по ведомству гражданской цензуры, где служил Тимковский. Путь к изданию был открыт. Лабзин ликовал, не подозревая, какую тяжкую ношу он на себя взваливает. Журнал требовал огромной работы. Помимо подготовки материалов, анализа религиозной литературы и переводов иноязычных авторов нужно было решать и чисто технические вопросы. Лабзин сам правил статьи, сам вычитывал корректуры и даже сам переписывал для типографии листы «с отделением каждой литеры, дабы С не брали за Е».

Надо учесть, что в это время Лабзин служил не только в Академии художеств, но и получил назначение директора Департамента военных морских сил. Там ему помимо текущей работы приходилось еще исполнять «экстраординарные» поручения министра П. Чичагова. Лабзин служил (и хорошо служил, получал награды!) по двум ведомствам одновременно, исполнял обязанности Мастера ложи, переводил и издавал книги и практически в одиночку тянул на себе издание журнала. Как у него хватало на все сил и времени?! Конечно, он был исключительно организованным и невероятно трудолюбивым человеком, но даже не это главное. Он был счастлив осознанием того, что исполняет свое предназначение, и труды не тяготили, а радовали его.

Единственным огорчительным обстоятельством была необходимость доставать для журнала деньги. Питерские братья помогали, но этого было недостаточно. Требовалась сумма в 3 ООО рублей (это было много), причем сразу. Лабзин в отчаянии писал московскому масону и своему другу Д.П. Руничу: «Сии деньги хоть роди, помощников более нет и взять негде». Московские братья деньги для Лабзина нашли, но это было не пожертвование, а ссуда. Лабзин обязался отдать после первых книжек журнала, «с текущей выручки». Александр Федорович трепетал: это был долг чести, но никто не мог поручиться, что журнал будет пользоваться успехом и станет коммерчески выгодным. Для стабильной прибыли требовалось помимо успешной продажи в розницу найти не менее 400 подписчиков. По тем временам это было немалое число. Лабзин решил рискнуть!

1 января 1806 года вышел первый выпуск «Сионского вестника», почти полностью состоявший из статей самого Лабзина. Ни одну из них он не подписал своим именем и даже не указал себя как издателя на обложке журнала. Все статьи были подписаны псевдонимами, такими, например, как УМ, Безъеров, Мисаилов, а издателем числился Феотемпт Мисаилов. Раскроем тайну псевдонимов, они много скажут о характере Александра Федоровича. УМ означает «ученик мудрости», Безъеров — еще студенческое прозвище Лабзина, потому что он на письме «нигде еров не ставил». (Буква ъ (твердый знак) — «ер» по правилам тогдашней орфографии ставилась в частности в конце слов мужского рода.) Феотемпт — на греческом «посланный Богом», а Мисаил — вариант произнесения имени архангела Михаила, архистратига небесного воинства. Отрок по имени Мисаил упоминается в книге пророка Даниила (см. Дан. 1:6 и далее). Он был вместе с другими благочестивыми отроками ввергнут в огненную печь по приказу вавилонского царя и спасен от огня ангелами Божьими. На иврите «Ми ка эль», в греческом произношении Михаил означает «кто как Бог». Поистине, скромность никогда не входила в число достоинств Александра Федоровича…

Лабзин не прогадал: первые же книжки принесли журналу настоящий успех. Издание поддержали многие влиятельные вельможи и, что еще важнее, религиозные авторитеты. Среди них были епископ Калужский, митрополиты Петербургский и Московский, ректоры духовных академий и архимандриты монастырей. Монахи и священники присылали в журнал письма со словами поддержки и изъявляли желание стать подписчиками. В марте журнал стал самым популярным изданием в России. Радости Лабзина не было пределов. Он не стеснялся писать о своем любимом детище в самых восторженных тонах, предрекая ему «славную будущность».

Но радоваться оставалось недолго: у журнала оказалось множество могущественных врагов. Некоторые из них были просто завистниками, которые не могли спокойно переносить зрелище чужого успеха. Но были и идейные противники. Большинство из них — из наиболее консервативных церковных кругов. Они усматривали в журнале отступления от учения православной церкви, неверное объяснение таинств, ложное толкование Писания и вообще много мест, «противоречащих православной истине, приводящих в недоумение, рождающих сомнение и прямо неприличных». Посыпались доносы и требования «прекратить безобразие». До поры оберпрокурору Синода князю А.Н. Голицыну (он был другом Лабзина) удавалось отводить от журнала грозу, но в середине 1806 года дело дошло до царя. Александр поручил рассмотрение дела о журнале министру просвещения П.В. Завадовскому и президенту Императорской Академии наук Н.Н. Новосильцеву. Оба они отрицательно относились к мистицизму и не желали продолжения проекта Лабзина. Получив их донесение, царь распорядился, чтобы Голицын «исследовал оный журнал со всем возможным тщанием». Государева воля была ясна, и Синод издал «представление» о закрытии журнала. Сентябрьская книжка стала последней. Лабзин попрощался с читателями журнала, объявив, что издание прекращается «по обстоятельствам… от его воли независящим».

Он был очень огорчен происходящим, но не собирался сдаваться и не думал оставлять издательскую деятельность. Осуществлять ее становилось все труднее, так как противники Лабзина, ободренные закрытием «Сионского вестника», обрушили на мистиков новые потоки клеветы. Помимо церковных мракобесов, в этом особенно усердствовал авторитетный масон И.А. Поздеев. Он сознательно вводил публику в заблуждение, смешивая мистиков с иллюминатами, представителями своеобразного политического движения, вдохновленного идеалами Французской революции. У иллюминатов была дурная репутация, о них тогда говорили с ужасом как об «опаснейших революционерах» и «злейших якобинцах». Впоследствии оказалось, что слухи о страшной революционности политических иллюминатов были весьма и весьма преувеличены, но главная ложь заключалась не в этом. Для масонов-мистиков «иллюминация» означала молитвенное внутреннее озарение, это не имело ничего общего с политической деятельностью и революционной пропагандой.

Мистиков Лабзина пытались «пристегнуть» и к деятельности польского графа Тадеуша Лещиц-Грабянки и его группы. Грабянка был типичным религиозным фанатиком, одержимым идеей своей избранности и искренне считавшим себя мессией — спасителем человечества. Он основал религиозное «Авиньонское общество» (его называли также «Народ Божий», «Новый Израиль» и «Общество Грабянки»), начал проповедовать в Петербурге новое «Иерусалимское царство», близкое второе пришествие, а затем и вовсе провозгласил себя новым Христом. Грабянка многих увлек своими вдохновенными, бессвязными речами, которые его сторонники трактовали как «апостольское глаголание». В конце концов его арестовали, а общество запретили. Грабянка вскоре умер в тюремной больнице, сторонники его рассеялись.

Лабзин, несомненно, посещал собрания общества Грабянки. Они проходили в Мраморном дворце в покоях цесаревича Константина Павловича или в доме вдовы видного масона С. Плещеева. После разгрома общества Лабзин при всяком удобном случае устно и письменно открещивался от любых связей с безумным графом и группой его легковерных поклонников. Ему удалось это сделать, и доверие к нему как издателю было восстановлено. Александр Федорович добился разрешения на печать ранее запрещенного перевода книги Ю. Штиллинга «Тоска по Отчизне» и стал издавать книги в прежнем объеме. Многие из них пользовались большим успехом у современников и были настоящими интеллектуальными бестселлерами той эпохи.

Лабзин настойчиво прививал читающей публике вкус к серьезным философским и теологическим сочинениям. Одним из них был трактат «Мысли о небе, или Записки человека, обратившегося от заблуждений новой философии, сочинение, в котором победоносным образом поражаются лжемудрствования неверия и в коем доказывается истина христианской веры». Автором этой книги был испанский аристократ П. Олавидес, написавший ее во время Французской революции, свидетелем которой он был. Книга трижды выходила в Испании, а в 1805 году была издана в Лионе во французском переводе. Книга выдержала во Франции семь изданий (!), став одной из самых популярных в Европе. Для Лабзина было принципиально важно познакомить с такой книгой русского читателя.

Авторитет Лабзина среди российских братьев — вольных каменщиков неуклонно рос. Это признавали даже недоброжелатели. Г.Р. Державин, не слишком жаловавший масонов, уважал и любил Лабзина, доверял ему публичное чтение своих произведений, считая его непревзойденным чтецом. Он посвятил ему сборник своих стихов, написав при этом «Издателю моих песней». Лабзин в самом деле обладал прекрасным голосом и был изумительно красноречив. В сочетании со статной фигурой и пронзительным взглядом это производило сильное впечатление на людей. Некоторые говорили о его «гипнотизме» и «магнетизме». Александру Федоровичу такие разговоры льстили, они укрепляли его в сознании верности своего пути и тешили его гордыню.

Лабзин был чрезвычайно самолюбив и в ложах держался абсолютным деспотом, требуя от братьев беспрекословного повиновения. Он часто подавлял собеседников своей энергией, непоколебимой убежденностью и обширными познаниями. Лабзин не терпел возражений и ополчался на каждого, кто пытался ему перечить. Успокаивался он только в случае проявления полного смирения. Тогда он с охотой менял гнев на милость и проникался к человеку искренней привязанностью. Его отношения с братьями по масонству были скорее отцовскими, чем братскими. Он очень любил помогать, опекать и оказывать покровительство. В случае же упорного несогласия с его мнением, которое Лабзин всегда считал единственно правильным, Александр Федорович насмерть ссорился с человеком и порывал с ним навсегда. Так он рассорился и расстался со своим другом и соратником Д. Руничем.

При всем этом Лабзин не выносил лести в глаза, всегда обрывал подхалимов и с легкостью над собой смеялся (но позволялось это только ему одному). Александр Федорович был чувствителен к шепоткам за спиной и с удовольствием ловил разговоры, где братья между собой называли его «новым пророком». Людям малознакомым Лабзин казался гордым и надменным, он и сам признавал это за собой: «Все гордыня моя… Кабы не вера, право был бы я вовсе нестерпим». У него была любопытная и редкая черта: с людьми бедными, непризнанными и гонимыми он держался приветливо и доброжелательно, зато тех, кто считал себя выше его, он третировал, выказывая порой подчеркнутую дерзость и даже грубость. Хорошо знавший Лабзина масон М. Дмитриев писал: «Он не мог любить вполовину. Он предавался человеку весь, но зато и себе требовал всего человека».

За девять лет существования ложа Лабзина численно выросла и духовно возросла настолько, что стало возможным выделить из нее особую группу братьев. В марте 1809 года Лабзин основал ложу «Теоретической степени по изысканию премудрости Соломоновой». Это было преддверием обретения статуса розенкрейцеров, что было заветной мечтой самых мистически настроенных братьев. Чтобы ложа работала по древним уставам рыцарей Розы и Креста, необходимы были «братья испытанной верности, истинные и старые мастера, кои дали достаточные опыты страха Божия, человеколюбия, непорочной жизни и алчности к стяжанию премудрости и познаний». Обет требовал от таких братьев «отречения от сует мира и полного предания себя служению целям ордена, не щадя своей жизни».

Вступить в этот избранный круг было для масонов величайшей честью. Каково же было их удивление, когда Великий Мастер настоял на участии в работах обеих лож своей супруги! Иные из братьев возмутились, но Лабзин круто подавил недовольство, не останавливаясь даже перед исключением из ложи. Братьям пришлось смириться… Вообще говоря, масоны никогда не приглашали дам на заседания лож. Иное дело — торжественные братские трапезы или рауты с танцами. Там «прекрасные нимфы двора Купидона», как цветисто выражались масоны, были желанными гостьями. Об этом свидетельствуют застольные песни, тосты и велеречивые обращения, собранные в специальных масонских обрядниках. Но на таких веселых сборищах речь никогда не шла о серьезных предметах. Масоны опасались, что «приманчивая красота женская» отвлечет братьев от сосредоточения и самоуглубления, а то и поссорит их между собой. Кроме того, женщина в качестве участницы сугубо мужского сообщества воспринималась как нонсенс.

Однако, как известно, нет правил без исключений. Княгине Е.Р. Дашковой масоны отказали в чести принадлежать к братству, написав, что «княгиня, по дамскому своему состоянию, принята в число братий отнюдь быть не может». Но то было в XVIII веке, а ныне на дворе стоял уже век XIX! Графиня А.М. Нарышкина принимала участие в собраниях общества Грабянки, и вот А.Е. Карамышева-Лабзина уже на равных сидит среди самого элитного масонского круга. Конечно, тут сыграла роль активнейшая поддержка мужа, но следует признать, что Анна Евдокимовна в самом деле была женщиной необычной. Биография ее как будто сочинена автором авантюрных романов, столь популярных в то время.

Детство ее прошло в патриархальной семье небогатых провинциальных дворян. Их жизненный уклад немногим отличался от крестьянского быта. Мать Ани была женщиной очень религиозной и набожной, рано оставшись без мужа, она воспитывала дочь в строгости, «была мне и матерью, и отцом», — писала Лабзина в своих воспоминаниях. Когда девочке было 13 лет, мать смертельно заболела и решила выдать дочку замуж за своего дальнего родственника Н. Карамышева. Это был интересный человек, подлинный сын своей эпохи. Он с отличием окончил Московский университет, получил пансион на обучение естественным наукам в университете Упсалы (Швеция), тогда одном из лучших в Старом Свете. Там читал лекции Карл Линней, послушать которого мечтали все ученые Европы. Карамышев и там был на хорошем счету, он вернулся в Петербург блестящим молодым ученым с прекрасными перспективами. На Ане он женился исключительно из чувства долга: он учился в Москве на средства ее отца.

В своем петербургском доме Карамышев сразу же принялся перевоспитывать юную жену «по своему образу и подобию». Дома он держал «любимую племянницу», которая ночевала в супружеской спальне, уверял Анну, что ей необходим любовник и сам (!) нашел его. Он смеялся над ее религиозными чувствами, вел долгие беседы, где доказывал, что никакого Бога нет и быть не может, что миром правит разум, а разум говорит, что всякие запреты нелепы и что умный человек может позволять себе все что хочет. Судя по всему, это было такое ходячее воплощение самого вульгарного «материализма» и доведенного до абсурда «вольтерьянства». Анна не любила и не уважала своего мужа, и когда он умер, вздохнула с облегчением. Сама она пишет так: «Перекрестилась я да и сказала: прости, Господи, прегрешение мое, все лучше вдовья доля, чем так жить». Анна Евдокимовна решила было доживать свой век вдовой и даже подумывала об уходе в монастырь, но тут ей встретился Лабзин, и жизнь ее вновь обрела смысл: «Я раньше и не знала, что можно в таком уважении жить».

Детей у Анны Евдокимовны не было ни в одном браке, и они с мужем решили взять на воспитание двух сирот. Приемные дети обожали своих новых родителей, в доме Лабзиных всегда звучал детский смех, там царили радость и счастье. Александр Федорович не только обожал свою супругу, но и уважал ее. Она помогала ему вести журналы лож, разбирала рукописи, составляла архивы. Анна Евдокимовна относилась к своим масонским обязанностям с исключительным усердием, а мистические поиски Лабзина вызывали у нее благоговение. «Супругу моему, — писала она, — даровано было от Господа самого Бога и ангелов Его лицом к лицу зреть». Многие ли жены могли так сказать о своих мужьях?!

Статус Великого Мастера обязывал Лабзина поддерживать контакт с другими масонскими ложами Петербурга. Его не раз приглашали присоединиться к ним, но он неизменно отвечал отказом. Вот два показательных примера. Лабзин бывал на собраниях ложи «Соединенных друзей», основанной в столице в 1802 году камергером Императорского двора Александром Александровичем Жеребцовым. Эта ложа быстро стала едва ли не самой многочисленной в столице. Она объединяла в своих рядах прежде всего аристократов. Общество там было блестящим. Во главе списка красовалось имя великого князя Константина Павловича, за ним шли чередой герцоги, князья, графы, генералы и иные «сильные мира сего». (В этой ложе среди прочих состояли Александр Дмитриевич Балашов, министр полиции при Александре I, и Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов при Николае I.) В ложе существовали замысловатые обряды, своеобразный культ солнца и сил природы, так называемая «естественная религия». На знаках ложи изображался треугольник с тремя латинскими S, обозначавшими слова soleil, science, sagesse (солнце, наука, мудрость). Лабзина все это смущало, он усматривал тут попытку возрождения античного язычества или средневекового пантеизма, умаление «величия Господа». Не нравилось Александру Федоровичу и свободомыслие, поощряемое в этой ложе. Слово «вольнодумец» (libre penseur) всегда было для него знаком ненавистного «вольтерьянства» и вызывало отторжение, а в «Соединенных друзьях» это был комплимент.

В ложе проповедовались любовь к красоте жизни, предписывалось добиваться этой красоты для всех людей на свете, пропагандировалось устройство земного эдема, построение Великого Храма человечества.

Как пели братья в хоровой песне:

Лабзина это никак привлечь не могло, он искал в масонстве «смирения страстей, отречения от суеты», его идеалом был друг и соратник Н.И. Новикова Семен Иванович Гамалея, суровый аскет и подвижник. Лабзин даже написал стихотворный памфлет (разумеется, под псевдонимом), направленный против слишком уж жизнелюбивой философии братьев из другой ложи. «Что нам жуирство прославлять / и бонвиванство восхвалять? / Нам надобно дух укреплять / И взоры к нему обращать». (Жуир и бонвиван на французском — люди, стремящиеся получать от жизни все удовольствия и не задумывающиеся о смысле бытия.) Помимо этого, он находил, что «работы ложи токмо из одних обрядов и церемониалов состоят, учения имеют мало и предмету [цели] никакого».

Не устраивало Лабзина и явное расхождение между декларациями ложи и ее практической деятельностью. В уставе «Соединенных друзей» говорилось, что братья стремятся «стереть между человеками отличия рас, сословий, верований, воззрений, истребить фанатизм, суеверие, уничтожить национальную ненависть, войну, объединить человечество узами любви и знания». Цель прекрасная, но в реальности ложа была закрытым аристократическим клубом, что для искреннего поборника равенства сословий Лабзина было абсолютно неприемлемо. Наконец, все работы в ложе и даже переписка между братьями велись исключительно на французском языке. Александра Федоровича как яростного сторонника распространения русского языка это искренне возмущало.

Другой ложей, с которой Лабзин находился в дружеских отношениях, была ложа «Палестины», открытая в 1809 году. Самый девиз ее привлекал Лабзина: «Pro Deo Imperatore et Fratribus», то есть «За Бога, Императора и братство». Поначалу эта ложа тоже была аристократическим кружком, но затем во главе ее стал граф Михаил Юрьевич Вильегорский, один из «превосходнейших Отечества сынов». Князь Петр Андреевич Вяземский так поэтично описал его:

Все в ложе переменилось. Языком работ стал русский, в состав братьев стали принимать людей всех сословий — чиновников, офицеров, артистов и музыкантов, литераторов, купцов и даже ремесленников (например, скрипичных мастеров). Это была, пожалуй, самая пестрая по составу ложа Петербурга. Вильегорский был светлой личностью, привлекавшей к себе симпатии самых разных людей. Богатый и знатный вельможа, он сумел возвыситься над сословными предрассудками своей среды и «мог брата видеть в каждом». Он был меценатом, покровителем наук и искусств, благотворителем и филантропом. Михаил Юрьевич дружил с артистами, художниками, музыкантами, поэтами, при этом сам пробовал себя в разных областях искусства и был, по словам друзей, «гениальным дилетантом в музыке». П.А. Вяземский, человек очень язвительный, часто злой на язык и всегда скупой на похвалу, писал о нем так:

Вяземский отмечает и другую важную черту Вильегорского:

Лабзин симпатизировал Вильегорскому и с удовольствием посещал открытые собрания его ложи, где произносил речи о любви к Родине, о долге перед Богом, об обязанностях масона. Своим собратьям по ложе, однако, Лабзин посещать ложу «Палестина» не только не рекомендовал, но даже прямо запрещал. Ему не нравилось, что Вильегорский «хотя о делах Ордена весьма ревнует, но братиям уж больно потачку дает». Лабзин привык к совсем другому стилю руководства, основанному на деспотичной власти Мастера и раболепном подчинении братьев. Кроме того, нам кажется, что он ревновал к харизматической личности графа и опасался конкуренции со стороны его ложи.

В 1816 году Лабзин получил Высочайший рескрипт (Письмо Государя на имя отличившегося подданного с выражением ему благодарности.) и орден за издание духовных книг на русском языке. В этом же году его старый друг А.Н. Голицын был назначен министром народного просвещения. Мистицизм стал преобладающим течением в духовной жизни России, и Лабзин стал его главой. Интерес к мистике и эзотерике был огромным. Как пишет М.О. Гершензон: «это было настоящее могучее общественное движение, равно увлекавшее и наивные, и просвещенные умы». Эзотерика, как правило, входит в моду в переломные моменты социальной жизни, в эпоху гражданских бурь и потрясений, когда выцветают прежние идеалы, рушатся казавшиеся ранее незыблемыми представления и общественные системы. Мистические движения знаменуют собой поиск людьми новой системы духовных координат, обретение человечеством новых ориентиров. Тогда в России было именно такое время.

Для Лабзина настал его звездный час. Он решил возобновить издание своего любимого детища — «Сионского вестника». Журнал вновь стал выходить в свет в 1817 году с красноречивым посвящением «Господу Иисусу Христу». На этот раз Лабзин избрал для себя новый псевдоним — Угроз Световостоков. Журнал сразу же стал одним из самых читаемых в России. Тираж его постоянно рос, он стал заметным явлением российской общественной жизни. Приведем характерную цитату из письма Вяземского А.П. Тургеневу: «Жуковский слишком уж мистицизмует. Он так заладил одну песнь, что я, который обожает мистицизм в поэзии, начинаю уже уставать. Стихи хороши, но… везде выглядывает ухо и звезда Лабзина». Это ли не красноречивое свидетельство влияния Александра Федоровича на умы и сердца современников?

Деятельность Лабзина заслужила довольно ироничное описание молодого Пушкина. В ранних (возможно, еще лицейских) редакциях начала 4-й песни «Руслана и Людмилы» вслед за строками

следует описание некоего современного чародея и его занятий:

Право в данном случае трудно принять ироническую интонацию, даже если она исходит от гения. «Колдуна» оставим на совести юного стихотворца, Пушкин говорит так явно «в угоду черни» (его собственные слова). Колдунами масонов считала самая невежественная часть общества.

Лабзин действительно полагал недавно открытый магнетизм одним из мощнейших средств к освобождению души из «темницы тела», заветной цели всех мистиков. К лечению бедных Александр Федорович имел прямое отношение, выступая инициатором широкой благотворительной кампании. На имя Угроза Световостокова приходили пожертвования со всей России, а Лабзин направлял их на филантропические цели. В этом он действовал заодно с другим видным масоном, Павлом Павловичем (Паулем Вильгельмом) Помианом-Пезаровиусом, основавшим в 1813 году газету «Русский инвалид», занимавшимся сбором средств на лечение раненных во время Отечественной войны 1812 года. Это было начало российской частной благотворительности. Через руки Пезаровиуса и Лабзина шли очень большие средства. Нужно ли добавлять, что эти люди в отличие от последующих просвещенных времен не присвоили себе ни копейки?! Лабзин поощрял дарителей жертвовать тайно, не открывая имен. При этом он ссылался на евангельскую цитату: «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая» (Матф. 6:1–4).

Практическим филантропом Лабзин был и в частной жизни. Они с женой, как уже было сказано, воспитывали двух приемных детей. Что до девушек, они здесь явно для рифмы — Лабзин никогда не был замечен в слабости к «прекрасным нимфам», оставаясь всегда примерным семьянином.

Чем больше был успех журнала, тем активнее становились его недоброжелатели. Повторялась история с первым выпуском. Против Лабзина и мистиков объединился весь реакционный лагерь, возглавляемый пресловутым архимандритом Фотием Спасским. Настойчиво внедрялась мысль об опасности и неблагонадежности мистицизма. Журнал обвинялся в произвольном толковании учения о благодати, в умалении значения Книги Царств, в кощунственном истолковании учения о первородном грехе и тому подобных прегрешениях. Самым тяжким было обвинение в сектантстве.

А.Н. Голицын вновь попытался прийти другу на помощь. Он освободил журнал от духовной цензуры и заявил, что сам будет его цензором. Но, как и 12 лет назад, это не помогло. По поручению Фотия «московский затворник Смирнов» сделал критический обзор журнала. До сих пор неизвестно, не вымышленный ли это персонаж? Есть серьезные основания подозревать, что под именем московского затворника скрывался ректор Петербургской духовной семинарии архимандрит Иннокентий Смирнов, противник «Сионского вестника» и покровитель Фотия. Ирония судьбы — Лабзин всю жизнь обожал мистифицировать других, и теперь сам пал жертвой мистификации.

Обзор направляется к князю С.А. Ширинскому- Шихматову, тот поручает некоему А. Струдзе оформить полноценный донос в Синод. Струдза, добавив к обзору набор стандартных обвинений, подает бумагу в Синод и Голицыну как министру просвещения. Игнорировать донос не получилось, Ширинский-Шихматов доложил об этом царю. Голицын вынужден был «дать делу законный ход». Лабзину предложили изменить направление журнала и во всем слушаться «благодетельных советов духовной цензуры». В вопросах веры и своего духовного кредо Лабзин никогда не шел на компромиссы. Он отказался, и в конце 1818 года журнал закрыли.

Травля Лабзина набирала силу. Его главный ненавистник Фотий публично называл его не иначе как «идол-человек» и «пророк сатанин». От Лабзина отвернулись многие прежние знакомые.

Александр Федорович тяжело переживал все эти события. Его не обрадовало даже «утешительное» назначение на должность вице-президента Академии художеств. Главное дело его жизни — издательство книг ему продолжать не давали. За четыре года, прошедшие с момента закрытия «Сионского вестника» до своей отставки, он издал всего лишь одну книгу. Лабзин заболел «падучей» (эпилепсией), изнуряющие припадки отравляли ему жизнь и лишали главного наслаждения — работать за письменным столом. Характер Лабзина, и прежде нелегкий, испортился еще более. Порой он не мог себя контролировать и говорил такие вещи, в которых потом раскаивался. Одна из таких неосторожных фраз стала роковой.

13 сентября 1822 года на заседании руководства Академией слушался вопрос об избрании в почетные члены Академии графа Гурьева и графа Кочубея. Лабзин резко возражал на том основании, что эти господа ничего для искусства не сделали. Услышав, что зато они близки к государю, Лабзин сардонически расхохотался и заявил, что в таком случае он предлагает избрать почетным академиком царского кучера Илью Байкова, который к государю ближе всех, ибо его спину (Лабзин выразился по народному) государь созерцает каждый день.

Инцидент казался исчерпанным, но не тут-то было. Кто то из профессоров рассказал о лабзинской шутке студентам, те разнесли хлесткую фразу по кофейням и пивным, там ее услышали полицейские информаторы — и дело дошло до высокого начальства. 10 октября столичный генерал-губернатор граф Милорадович запросил официальных объяснений у Президента Академии А.Н. Оленина. Оленин, человек благородный, хотел замять это дело, но вынужден был отправить свой отчет, где писал, что все происшествие кажется ему пустячным. В ответ он получил от Милорадовича очень строгое письмо, где ему указывалось на исключительную важность этого дела. Милорадович послал доклад Оленина со своими комментариями Александру в Верону. Уже 20 октября последовал указ Сената, в котором предписывалось: Оленину — немедленно отправить Лабзина в отставку, Голицыну — объявить Оленину строгий выговор за недонесение о «государственном деле», Милорадовичу — выслать Лабзина из столицы с запрещением въезда туда без особого разрешения. Местом ссылки по указанию министра внутренних дел Кочубея избирается городок Сенгелей Симбирской губернии.

13 ноября больной Лабзин с пожилой женой и приемной дочерью отправился в путь. Несмотря на запрет, многие студенты и преподаватели Академии вышли попрощаться с ним. Все братья из его ложи стояли тут же и хором пели масонский гимн: «Да нашу цепь скрепит вовеки! / Пусть мир падет, иссякнут реки, / Но цепь священна в небесах, / В духовном мире будет зрима, / Крепка, светла, неколебима…»

Лабзин плакал и сквозь слезы увещевал братьев пребывать в твердости. По дороге их перехватил министерский курьер и вручил пакет от князя Голицына. В пакете были 2000 рублей и записка. Князь не мог прийти лично попрощаться с опальным старым другом — государева служба, сами понимаете… Около Москвы коляска с изгнанниками опрокинулась, все седоки упали в грязь. У Лабзина начался припадок, который чуть не свел его в могилу. Жена не могла ему помочь, потому что повредила ногу и не могла ходить. Измученный Лабзин спрашивал у жены: «Снесем ли крест наш, Аннушка?» «Полно, Александр, — отвечала она ему, — Господь креста не по силам не дает». Так добрались они до Москвы, где остановились у старого друга семьи известного доктора и видного масона Матвея Яковлевича Мудрова. На следующий же день в дом явился пристав с повелением немедленно ехать дальше. Дело-то государственное…

В начале декабря Лабзины приехали в Симбирск, где местные масоны встретили их с почетом и наперебой предлагали дорогому гостю свою помощь. Немедля явился полицейский чин с предписанием отправляться в Сенгелей без промедления. Глухой зимой доехали они до места и поселились в простой крестьянской избе. Эта зима была самой тяжелой в жизни Лабзина. «Бысть некая зима, всех зим иных лютейша паче». Александр Федорович думал, что не переживет ее, но Господь не без милости, и вот — уже весна. Братья-масоны неустанно хлопотали об облегчении его участи, и в мае 1823 г. ему разрешено было переселиться в Симбирск. Голицын добился назначения ему пенсии в 2000 рублей ежегодно.

Самое худшее осталось позади, постепенно Лабзин смирился со своим положением и даже завел новых друзей, которые казались ему не хуже прежних. Он был абсолютным авторитетом для местных масонов, но не принимал на себя никаких должностей. О переводах и изданиях не приходилось теперь и мечтать. Единственным занятием, скрашивавшим его ссылку, было изучение высшей математики, которому он отдавался со всей страстью своего неукротимого характера.

26 января 1825 года Лабзин скончался на руках у супруги. Чиновник высокого ранга, блестящий переводчик, популярный автор и успешный издатель, Лабзин не нажил «палат каменных» и до самой отставки жил в казенной квартире при Академии. Вдове и приемным дочерям некуда было возвращаться. Их приютил доктор Мудров, в доме которого Анна Евдокимовна жила до своей смерти в 1828 году. Архив мужа, к которому она относилась как к святыне, она привела в порядок и передала Мудрову. Казалось, о Лабзине забыли. Но, как любил он повторять, Господь судил иначе.

Мы возвращаемся к началу нашего рассказа. Когда в 1832 году египетские сфинксы прибыли в Петербург, братья — вольные каменщики приложили все усилия, чтобы их установили именно возле Академии художеств. Лучшего памятника Александру Федоровичу Лабзину нельзя было и придумать.

Разнообразная масонская символика на фасадах зданий и храмов, в интерьерах дворцов и усадеб, принадлежавшим масонам, на картинах и посуде. Все эти масонские знаки — не просто изображения отвлеченных предметов, они несут в себе особый метафизический смысл, своеобразные послания посвященным. Давайте ознакомимся с основными из них.

Это орудия труда реальных каменщиков, каменотесов, строителей. Но масоны наделяют эти инструменты особым смыслом. Резец и молот становятся орудиями самосовершенствования. Метафизический смысл понятия «работы над диким камнем» сводится к стремлению из дикого камня человеческих страстей, импульсов, животных вожделений, сделать обработанный камень человека изысканного, возвышенного, тонкого, устремляющегося к высшим ценностям. Как этого добиться? С помощью резца и молотка. Резец — это слово учителя, а молот — повеление мастера или старших в ложе. Благодаря назиданию, благодаря учению и благодаря дисциплине откалывается все лишнее и камень становится отшлифованным и гладким.

Кстати о молоте. Есть свидетельства того, что масоном был Вячеслав Михайлович Скрябин, известный как Молотов. Так вот есть убедительные источники, которые свидетельствуют о том, что это было его масонское звание. Микоян, Петровский тоже были связаны с масонством. Но Скрябин занимал наиболее выдающийся пост. И фамилия его Молотов непростая. И якобы презрительная кличка, уничижительная, которую он носил — «чугунная задница», — это вовсе не прозвище, а некий масонский титул — железное седалище. То есть некий титул, который присваивали в масонской иерархии.

Разве можно построить храм без мастерка? Мастерок необходим для работы с цементом, соединяющим, связывающим камни в единое целое. Но храм, который сооружают масоны, — это храм в душе каждого брата. И все они вместе, выражаясь масонским языком, способствуют созиданию Храма Истины.

Буква «G» латинская — Got — это Бог, творец Вселенной или еще говорят «великий Геометр». Угольник, расположенный снизу, означает человеческую мудрость, человеческий разум, который вмещает в себе всю ту сумму информации, которую он способен вместить. Но угольник не может быть раздвинут, он поломается. Другое дело циркуль. Он очерчивает круг, но может очертить и прямую противоположность круга. Таким образом, циркуль — это символ божественной премудрости. Сочетание угольника и циркуля — это человеческий ум и божественная премудрость. Ум человеческий понимает, божественный разум объемлет.

Две колонны в масонской символике означают не что иное, как два столпа Соломонова храма в Иерусалиме — Яхин и Боаз. Процесс сооружения Иерусалимского храма описан в Книге Царств. И этот знак очень значимый в масонской символике. Вы найдете его на всех масонских коврах, святынях: эти два столба непременно изображаются либо в лепном варианте, если это здание, либо в живописном. На колоннах обычно написаны латинские буквы, означающие Яхин и Боаз: «Здесь сила моя да воздвигнется!» — так говорит Бог царю Соломону, строителю Храма. Поскольку масоны возводят свою генеалогию от Соломона и строителя его храма Хирама, то для них установление этих двух колонн — это утверждение Истины.

«Лучезарная дельта» или «Всевидящее око Господне» означает, что человек признает Божий промысел над ним, что Бог все видит и ему есть до тебя дело. И это наполняет человека огромной внутренней силой. Этот знак был присущ многим эзотерическим традициям, и масонам в частности. Помимо всего прочего, «Лучезарная дельта» — это и некое пожелание удачи. Этот же знак изображен на купюре в 1 доллар. Считается, что ее дизайн разрабатывал лично Бенджамин Франклин, который занимал в масонской иерархии исключительно высокое место.

На долларовой купюре есть надпись из «Энеиды» Вергилия «Annuit coeptis…» — «Да взглянет Бог благосклонно на наши деяния». Так вот учреждение этой лучезарной дельты в виде треугольника улиц, в виде острова Новая Голландия означает то же самое — да взглянет Господь благосклонно на наши грандиозные, небывалые деяния. Пусть у нас будет все, как в Голландии. Все флаги в гости будут к нам, пусть мы торгуем со всем миром, пусть мы завоюем моря. Пусть мы процветём на торговле, но не будем отступать и в войне. Вот что это значит.

Сфинксов разных много, но масонские сфинксы — с закрытыми глазами! Обычный сфинкс с открытыми глазами не имеет отношения к масонской символике. Именно такие «спящие сфинксы» расположены напротив Академии художеств. Но закрытые глаза их означают вовсе не сон. Масонские сфинксы с опущенными веками — существа мистические.

Да, эта символика имеет отношение не только к СССР, но и к масонам. Серп и молот для масонов имеют значение куда более глубокое, чем советский союз рабочего и крестьянки. Это победа над силами пространства и времени. Молот дает власть над пространством, молот бога Тора, которым он кует действительность. Молот — орудие кузнеца. Кстати, одна из любимых большевистских песен, «Мы кузнецы, и дух наш молот, молот». Прекращает споры в суде молоток в руках у судьи. У аукционщика, и наконец у мастера ложи. Молот — это окончательная власть. Это возможность переделать действительность, создать нечто из ничего. Создать бывшее из не бывшего. Как делает кузнец. Он выплавляет железо, выковывает его. Но ведь железа нет в природе. Он соединяет разные элементы. Молот символизирует победу над силами пространства. Серп — над силами времени. По античной традиции серпом оскопил, кастрировал Хронос, бог времени, своего отца, а потом Зевс, его сын, и самого Хроноса. И тем самым лишил время его убийственной силы. Боги оказались бессмертными. И Зевс положил начало бессмертным богам. Серп очень издавна воспринимался в разных культурах как инструмент, с помощью которого оскопляется само время. Серп и молот — это только на первый взгляд орудия труда. А на взгляд более глубокий это победа над пространством и временем. Когда над серпом и молотом сияет пятиконечная звезда мудрости, этот знак приобретает свое великое значение. С помощью разума и креативного труда добьемся подлинного бессмертия. Так это было на масонской эмблеме.

Пятиконечная звезда — символ очень древний. И встречается практически у всех народов. Он означает некую мудрость. Мудрость и человеческое совершенство. В кабалистической традиции, которая перешла потом в европейскую, ее называют «звездой Соломона». Поскольку царь Соломон по библейскому преданию — мудрейший из людей, строитель Храма, человек, который обладал мудростью, превосходящей всех. Бог дал ему «слышащее сердце». Так говорится в Библии. Соломон, как мы помним, даже понимал язык животных, растений.

Прибавьте к «звезде Соломона» еще один луч и вы получите шестиконечную «звезду Давида». В отличие от Соломона Давид воевал. Луч — это мечь Давида, добавленный к мудрости Соломона. Шестиконечная звезда также весьма распространенный масонский символ.

Первый вариант здания Адмиралтейства строился по личным чертежам Петра I. Он хотел, чтобы Адмиралтейство, прежде невиданное на Руси учреждение, стало подлинной «зеницей ока» Петербурга. Посмотрим на план трех улиц, примыкающих к Адмиралтейству: Невский и Вознесенский проспекты углом сходятся к Неве, Садовая улица образует основание треугольника, а Адмиралтейство — глаз в треугольнике. Это лучезарная дельта — один из излюбленных масонских символов. Он символизирует Всевидящее Око, надзирающее над всем сотворенным.

Остров Новая Голландия — единственный рукотворный в городе, — не случайно имеет форму лучезарной дельты. Такой знак встречается на множестве масонских артефактов — от посуды и табакерок до ритуальных ковров и величественных соборов.

Сфинксов разных много, но масонские сфинксы — с закрытыми глазами! Обычный сфинкс с открытыми глазами не имеет отношения к масонской символике. Именно такие «спящие сфинксы» расположены напротив Академии художеств.

В каббалистической традиции, которая перешла потом в европейскую, ее называют «звездой Соломона». Поскольку царь Соломон по библейскому преданию — мудрейший из людей, строитель Храма, человек, который обладал мудростью, превосходящей всех. Масоны позаимствовали многие символы у каббалистов.

Герб Петербурга содержит в себе трансформированные мотивы герба города Ватикана. Перекрещенным ключам в гербе Ватикана соответствуют перекрещенные якоря в гербе Петербурга, расположение морского и речного якорей лапами вверх отчетливо выдает их происхождение — ключи в гербе римского первосвященника также повернуты бородками вверх. Символика герба Петербурга расшифровывается именно в этой связи. С одной стороны, якорь в христианской символике — символ спасения и веры. Но одновременно якорь символизирует флот — любимое детище царя Петра. Якоря, помещенные на место ключей апостола Петра, красноречиво свидетельствуют о том, чем император Петр намерен был отворить дверь своего нового парадиза.

Кораблик, укрепленный на шпиле Адмиралтейства, есть подлинный символ новой столицы. Именно корабль, а не крест по повелению Петра красуется на здании Адмиралтейства. А ведь это семантически противоположные символы. Крест стоит неподвижно, корабль пребывает в вечном движении. Крест символизирует Вечность, корабль — вечно текущий поток времени. Крест — знак упования на Божественное спасение, корабль — памятник человеческому дерзанию и мужеству, веры в собственные силы и разум.

Андрей был почитаемым святым в России, но не так, как Николай или Георгий. У каждой страны есть некие святые покровители. Андрей — покровитель Шотландии. Прямым потомком шотландских королей был ближайший соратник Петра Яков Брюс. Сравните флаг Шотландии с Андреевским флагом.

Шпалеры из Строгановского дворца.

Шпалеры из Строгановского дворца.

Шпалеры из Строгановского дворца.

Шпалеры из Строгановского дворца.

В Строгановском дворце, что на углу Мойки и Невского проспекта, до сих пор сохранилась комната для штудий, ее стены обиты шпалерами с любопытным рисунком. Они выполняли роль учебных пособий, подобно росписям в церквях, смысл которых открывался только посвященным. См. стр. 68–71.

Приоратский дворец мыслился как Храм, возвращающий веру к ее библейским истокам, и одновременно как скромное жилище рыцарей-аскетов, чья жизнь должна служить образцом праведности и благочестия. Это единственный в России землебитный дворец. Почему? Главная причина — теологическая. В библейской книге Исход, глава 20, стихи 24, 25, Господь говорит Моисею и всему народу Израилеву: «Сделайте Мне жертвенник из земли… Если же будешь делать Мне жертвенник из камней, то не сооружай его из тесаных…»

Церемония посвящения в масоны.

Циркуль и треугольник с одной стороны инструменты масонского труда, с другой стороны, они имеют более глубокий смысл. Расположенный снизу угольник — это человеческая мудрость, человеческий разум, который вмещает в себе всю ту сумму информации, которую он способен вместить. Но угольник не может быть раздвинут, он поломается. А циркуль очерчивает круг. Циркуль — это божественная премудрость. Сочетание угольника и циркуля — это человеческий ум и божественная премудрость. Ум человеческий понимает, божественный разум объемлет.

Брюс был одним из образованнейших людей своего времени. Он был одним из отцов российской артиллерии, первым наладил регулярную разведку и добычу полезных ископаемых, заведовал московской типографией и Петербургским монетным двором, руководил финансовой политикой государства. Он был единственным человеком, которого Петр назначил президентом сразу двух коллегий — Берг (горной) и Мануфактур (фабричной).

Петр Алексеевич Романов, еще при жизни прозванный Петром Великим, — величайший государственный деятель в истории России. Он — крупнейший в истории нашей страны реформатор, сумевший за 25 лет полностью преобразовать весь строй жизни огромной страны, изменить его во всех аспектах, от бытовых до бытийных. Кроме него такое не удавалось никому.

Иван Елагин. Используя свой немалый опыт царедворца и придворного интригана, он добился того, что в 1782 году на Вильгельмебадском (Германия) конгрессе европейского масонства ему было даровано звание Великого Мастера провинциальной ложи России. Это означало международное признание самостоятельности, авторитета и заслуг российского масонства.