В мемуарах ученицы Рерихов Зинаиды Фосдик раскрываются интереснейшие подробности самых таинственных моментов биографии Елены и Николая Рерих. Тайны их необычных духовных способностей, их общения с Учителями Шамбалы, их миссии в мире — все эти неизвестные широкой публике подробности являются ценнейшими фактами духовной биографии Рерихов.
V 1.0 by prussol, 1.01 — генеральная уборка.
Редакция «Эксмо» выражает искреннюю благодарность руководителю и сотрудникам Музея имени Н. Рериха (Нью-Йорк), принявшим активное участие в подготовке данного сборника: Даниилу Энтину (директору музея), Аиде Тульской, Гвидо Трепша
© Бендюрин В.Н. Составление раздела «Переписка З.Г. Фосдик с Е.И. и Н.К. Рерихами»
© Ковалева Н.Е. «Страж верный» (памяти З.Г. Фосдик), словарь, составление (2013 г.)
© Попов Д.Н. Составление (1998 г.)
© Тульская А. Послесловие
© Энтин Д. Вступительное слово
В сборнике использованы фотоматериалы из архива Музея Н. Рериха (Нью-Йорк)
Посвящается 30-летию со дня смерти 3. Г. Фосдик (13.11.1889 -16.07.1983)
Семья Рерихов прибыла в нью-йоркскую гавань в октябре 1920 года, проведя перед этим год в Англии, где выставки картин Николая Константиновича и его декорации и костюмы для оперного театра пользовались большим успехом. Еще в Лондоне художник получил приглашение от Чикагского института искусств приехать в Америку с большой выставкой своих картин, которая будет путешествовать по всей Америке в течение трех лет и будет показана в тридцати городах.
Это приглашение пришлось как нельзя более кстати, поскольку оба они, Николай Константинович и Елена Ивановна, уже были всерьез заняты развитием учения Живой Этики, ставшего главным содержанием их духовной жизни и всей последующей творческой и общественной деятельности. Это учение записывалось ими со слов высоких Адептов тайного знания, духовно руководивших многими выдающимися представителями эзотерической философии в Европе и известных на Западе с конца прошлого века как Махатмы, или Великие Учителя. Первые из наиболее значительных непосредственных встреч с Учителями произошли у Рерихов именно в Лондоне, где и была установлена постоянная связь с Ними. Здесь же Рерихи получили указание ехать в Америку для дальнейшего расширения своей работы.
В то время обычной практикой было останавливать прибывающие пассажирские суда в гавани на несколько часов до разгрузки для проверки иммиграционными и таможенными службами. Эти несколько часов ожидания давали возможность журналистам встретиться с наиболее интересными пассажирами и взять у них интервью. Журнал «Музыкальная Америка» послал одного из своих критиков, Франсис Грант, взять интервью у Н.К. Рериха. Многие из бывших российских коллег знаменитого художника уже жили к этому времени в Нью-Йорке, и потому его приезд вызвал много радостных ожиданий.
Госпожа Грант часто рассказывала о своей первой встрече с Рерихами: как она подплыла к кораблю в маленькой лодке, поднялась по веревочной лестнице на палубу первого класса и встретилась со знаменитым создателем «Весны Священной». В той их первой встрече не было ничего экстраординарного, все это пришло позже.
Месяца через полтора-два друг Франсис, Адольф Больм, выдающийся русский танцовщик, пригласил ее к себе домой на рождественский вечер. Больм работал с Рерихом еще в 1909 году, в знаменитых Дягилевских «Русских сезонах» в Париже. Приглашая Ф. Грант, он сказал, что у него она встретится с его близкими друзьями, Николаем и Еленой Рерихами.
На вечере у Больма Рерихи пригласили Франсис посетить их в
Тогда же в одной из главных художественных галерей Нью-Йорка должна была открыться большая выставка Рериха. Зинаида Григорьевна Фосдик (в то время Лихтман) пришла на открытие и была представлена Рерихам, которые тут же пригласили ее с мужем и матерью к себе в гости. С ними произошло то же, что и с Франсис Грант: встреча с Рерихами коренным образом изменила их жизнь.
Девочка, ставшая в конце концов Зинаидой Григорьевной Фосдик, родилась в 1889 году в Одессе как Зина Шафран. Уже в раннем детстве у нее обнаружился музыкальный талант, и ее мать сделала все, чтобы дочь получила самое лучшее музыкальное образование. И действительно, уже в первые годы учебы Зина проявила себя вундеркиндом и начала выступать с концертами.
Гимназию девочка окончила уже в неполные двенадцать лет, и мать увезла ее в Лейпциг, а затем в Берлин, где она могла обучаться у знаменитого пианиста и педагога Леопольда Годовского. Спустя некоторое время Зина Шафран, как одна из лучших учениц Годовского, отправилась вместе с ним в Вену, где тот принял должность главы Венской фортепианной школы Королевской музыкальной академии.
По окончании школы Годовского Зина некоторое время концертировала в Европе, а в 1912 году, после смерти отца, они с матерью решили отправиться в Америку. Еще в Берлине Зина встретила и полюбила сокурсника, Мориса Лихтмана. Они поженились и вместе переехали в Нью-Йорк. Профессор Годовский тоже переехал в США и основал в Нью-Йорке Фортепианный институт, в котором Лихтманы начали преподавательскую работу. Позднее они основали собственную фортепьянную школу.
В 1921 году, после встречи с Рерихами, было принято решение объединить Фортепьянную школу Лихтманов с основанной Рерихами Школой искусств. Спустя некоторое время Зина Лихтман вошла в число соучредителей и руководителей других творческих и образовательных учреждений, основанных Рерихами, таких как Международный художественный центр «Корона Мунди», Институт гималайских исследований «Урусвати», а также стала вице-президентом Музея им. Н.К. Рериха.
После того как Школа искусств была преобразована в Институт объединенных искусств Музея им. Н.К. Рериха, Зина Лихтман стала его директором и оставалась в этой должности девять лет. Позднее она стала директором Академии искусств, почетным президентом которой являлся Н.К. Рерих.
З.Г. Лихтман приняла участие в знаменитой Центральноазиатской экспедиции Рерихов на этапах Алтая и Монголии, а по возвращении активно выступала с лекциями перед женскими клубами, международными конференциями, художественными обществами, библиотеками и различными культурными объединениями. Она стала действительным членом Международной лингвистической ассоциации, Музея Метрополитен, американского Музея естественной истории, Национальной географической ассоциации, Ассоциации содействия культуре «Фламма».
Последние годы жизни Зинаида Григорьевна поддерживала активную переписку с друзьями и сотрудниками по всему миру, включая СССР. Крериховцам из Советского Союза у нее было особое отношение. В те сложные времена многим из них действительно нужна была моральная поддержка. Она ежедневно работала в музее, руководя всей его деятельностью, от наиболее важных до самых мелких вопросов, регулярно проводила встречи Общества Агни-Йоги, беседовала с посетителями.
Возвращаясь к 1921 году, следует заметить, что ни у супругов Лихтманов, ни у матушки Зинаиды Григорьевны, СМ. Шафран, не было — по крайней мере, внешне — выраженной склонности к теософии, если не считать глубокого интереса Мориса к изучению каббалы. Однако после знакомства с Рерихами в 1920 году эти интересы стали частью их жизни и превратили ее в великое приключение.
После ухода из жизни Н.К. Рериха Зинаида Григорьевна подробно и прочувствованно написала об этом в небольшом очерке-эссе «Встреча с моим Мастером»:
Зинаида Григорьевна подробно рассказывала мне о той первой встрече, о том, как просто ей было рассказано о существовании Учителей, о Шамбале, о миссии, порученной Рерихам в их служении Великому Братству. Что всегда поражало меня в этом рассказе, так это то, как легко, просто и быстро, без сомнений, все они приняли это, хотя не было ни доказательств, ни объяснений, которые могли бы удовлетворить скептический ум научного склада.
В последующих встречах с Зинаидой Григорьевной Рерихи рассказали ей, что они были посланы в Нью-Йорк для духовной работы и учреждения культурных организаций в этом городе и что они прибыли сюда, уже зная имена членов группы, которая должна была вскоре собраться для выполнения этой задачи. Поразительно, что Рерихам не надо было искать людей обычным образом: они уже знали, кто был избран, и оставалось лишь собрать их возле себя. Интересно и то, что эти несколько избранных вовсе не были подготовленными теософами: они были новичками — по крайней мере, в этой жизни — в духовных и эзотерических науках.
Когда пошла серьезная работа, начались и постоянные духовные встречи Рерихов с новыми учениками по вечерам каждую субботу, а иногда и чаще. Все, что говорилось и происходило во время этих встреч, Зинаида Григорьевна записывала в своем дневнике, хотя, конечно, происходили и вещи, не подлежавшие никакой огласке, а потому и не записанные. Были и вещи, которые передавались только устно; они составили часть «священного предания» Живой Этики.
Спустя почти три года Рерихи отправились в Индию, откуда начали свою знаменитую Центральноазиатскую экспедицию. Младший же сын художника, Святослав, вскоре вернулся в Нью-Йорк, чтобы участвовать в руководстве организациями, учрежденными Рерихами и их сотрудниками в Америке. Работа собранного Николаем Константиновичем и Еленой Ивановной коллектива продолжалась и расширялась, и сами они продолжали направлять ее, где бы ни находились. Многое об этой работе уже известно из многочисленных писем старших Рерихов, уже опубликованных издательством «Сфера» в нескольких томах.
Зинаида Григорьевна же продолжала свои дневники, записывая сны, послания, беседы, проводимую работу со всеми ее сложностями, успехами и неудачами. Ее дневник является замечательным документом, запечатлевшим как уникальные сведения о духовной жизни Рерихов, так и подробности истории рериховского движения, которые, не будь этого дневника, так и остались бы для нас неизвестными. Эти записки представляют для нас особую ценность, поскольку их автор был непосредственным свидетелем скрытой от посторонних глаз внутренней стороны жизни и деятельности Рерихов и почти всех самых серьезных событий в их внешней работе, как в Америке, так и в России. Например, Зинаида Григорьевна была с Рерихами в Москве в чрезвычайно важный для них момент летом 1926 года. Она путешествовала с ними на Алтай, а на следующий год приехала к ним в Монголию и оставалась там до выхода их экспедиции в Тибет. Она была единственным человеком, который с самого начала их работы под руководством Учителей делил с Рерихами почти все, что они делали и что испытали на своем пути.
Н.К. Рерих еще дважды приезжал в Нью-Йорк, и Зинаида Григорьевна подробно записывала свои впечатления от общения с ним и наблюдения за его духовным и административным руководством деятельностью всех учреждений. Кроме того, в 1928 году она вместе с Ф. Грант посетила Рерихов в Дарджилинге.
К сожалению, в середине 1930-х годов на смену успешному проведению самой широкой культурно-просветительской работы рериховских учреждений в США, а также утверждению международного Пакта Рериха в Южной и Северной Америках пришли тяжкие и неспокойные годы, когда три члена группы, державшие в руках бразды административного и финансового управления делами, отвернулись от Рерихов и сумели отобрать у них все: и музей со всем его содержимым, и институт, и сокровища искусства, — нанеся тем самым непоправимый урон работе и усилиям всего коллектива. И тогда дневник Зинаиды Григорьевны — как, впрочем, и вся корреспонденция самих Рерихов — наполняется этими проблемами: судами, конфликтами, горечью, и баланс теряется. Но тем не менее продолжаются и записи о начале и разворачивании новой работы во имя изначально поставленных целей — о ее успехах и достижениях.
К сожалению, мы не можем включить в настоящее издание полный текст дневника, который занял бы несколько томов. И вряд ли это нужно, поскольку непосредственные каждодневные записи содержат довольно много информации, не представляющей ценности для широкого читателя. Однако даже те записи, с которыми, на наш взгляд, следовало бы познакомить интересующихся рериховским наследием и его исследователей, образуют такой объем текста, что мы не в силах включить его в этот сборник. Мы вынуждены ограничиться записями тех периодов, когда Зинаида Григорьевна имела возможность непосредственного общения с Н.К. и Е.И. Рерихами от первых встреч до последнего расставания в 1934 году.
Возможно, многое в этом дневнике и озадачит некоторых из читателей. Ведь зачастую реальная жизнь не укладывается в прокрустово ложе формируемых нами догматических теорий, и вновь открываемая фактическая информация зачастую ломает наши вольные, но уже успевшие затвердеть умозрительные представления.
Так, например, многие почитатели Учения Живой Этики, опираясь на позднейшие сугубо отрицательные суждения Е.И. Рерих о медиумизме, твердо уверены, что сами Рерихи, конечно же, никогда в жизни и не касались подобных методов. Но, во-первых, не следует забывать, что, резко осуждая медиумизм как явление в целом, как правило, связанное с неразборчивым доверием к любому запредельному источнику информации (ведь в подавляющем большинстве случаев они оказываются абсолютно несерьезными, лживыми, а то и темными), Елена Ивановна вовсе не отрицала саму возможность медиумического получения информации из действительно высокого источника. В письмах своим ученикам она не раз говорила о том, что Великие Учителя — и сами, и через своих учеников в тонком мире — стараются использовать возможности, чтобы передавать людям основы высокого учения через духовно чистых медиумов. Поэтому, резко критикуя одни ссылающиеся на информацию свыше материалы, она столь же решительно поддерживала другие.
Кроме того, не следует думать, что известные земные ученики Великих Учителей становились таковыми в одночасье, словно по волшебству. Но это вовсе не так. Всем интересующимся жизнью и деятельностью Е.П. Блаватской хорошо известно, что эта замечательная женщина, ставшая величайшим столпом современного эзотерического знания и осуществившая для западного мира открытый, несомненно подлинный контакт с Великими Учителями, была парапсихологически одаренным ребенком, к юности превратившимся в стихийного медиума (о чем сама же с содроганием вспоминала впоследствии), который лишь благодаря героическим усилиям смог овладеть своей натурой и стать выдающимся представителем оккультной науки. Подобную схему развития можно без труда обнаружить и во многих других случаях.
Рерихи также отнюдь не вдруг получили возможность непосредственного и постоянного духовного общения с Учителем, как это, может быть, представляется некоторым. К этому их привел довольно длительный и сложный путь, в достаточной мере запечатленный в записях Е.И. Рерих и дневнике З.Е. Фосдик.
С раннего детства Е.И. Рерих была духовно одаренным ребенком. Многочисленные удивительные сны и видения открывали перед ней возвышенный и притягательный мир надземной реальности. И в этом мире у нее был высокий Покровитель, который не раз оказывал помощь и давал необходимые советы в критических ситуациях. Чтобы разобраться в происходящем с ней, девушка погружается в изучение философской и религиозно-мистической литературы, в том числе обращается к опыту авторов «Добротолюбия» — раннехристианских подвижников. Духовные поиски Н.К. Рериха также с юности отмечены глубочайшими прозрениями, за которыми явно просматривается особая связь с Великим Учителем. Это нетрудно проследить по белым стихам Николая Константиновича, сборник которых он позже назовет «Цветами Мории», по имени этого Учителя, с которым у него установится самая непосредственная и несомненная связь.
В 1919 году в Лондоне Рерихи познакомились наконец с «Письмами Махатм» и духовным наследием своей предшественницы Е.П. Блаватской, где в достаточной мере сообщалось о Братстве Великих Учителей и уже содержались основы их Учения. В Лондоне же состоялась неожиданная физическая встреча Е.И. Рерих с двумя Махатмами. Все это дало возможность обоим супругам обо многом задуматься и осмыслить в единую взаимообусловленную цепь все множество видений, прозрений, высоких вдохновений и чудесных случаев за многие годы их жизни. Возможно, именно лондонская встреча побудила Рерихов попытаться установить постоянный контакт с Махатмами М. и К.Х., которые прежде были наставниками и покровителями Е.П. Блаватской. Здесь же, в Лондоне, они начинают проводить первые опыты по установлению диалога с названными Учителями, используя для этого наиболее доступные на первых порах способы, а именно широко известные к тому времени методы спиритических сеансов. Кроме описаний сеансов, содержащихся в публикуемом нами дневнике З.Е. Фосдик, чрезвычайно интересны и увлекательны краткие записи В.А. Шибаева о его знакомстве с Рерихами в Лондоне и участии в проводившихся ими сеансах, во время которых происходили самые удивительные явления — от левитации тяжелого стола до материализации самых различных предметов.
Думается, что нам, осмысливая первые спиритические опыты Рерихов, не следует забывать, что к тому времени они имели давнюю и несомненную духовную связь с Великими Учителями и потому уже не могли не предпринять со своей стороны каких-либо шагов для установления непосредственного диалога, будучи уверены в отклике. И он действительно пришел, но медиумические методы связи, конечно, еще не обеспечивали ни абсолютного качества, ни полной уверенности в чистоте общения именно с Учителями. Процесс первоначального совершенствования методов осуществления контакта и преодоления всех побочных эффектов занял около полутора лет.
Судя по архивным записям этих общений, переписанным рукой Е.И. Рерих, только со второй половины 1921 года у них установился чистый и несомненный контакт с Махатмой М. Непосредственные записи методом так называемого автоматического письма делал главным образом Н.К. Рерих, а отчасти и сын Юрий. А вскоре у Николая Константиновича устанавливается способность непосредственного телепатического контакта с Учителем. Зинаида Григорьевна часто и настойчиво подчеркивала, что при этом он вовсе не впадал в медиумический транс, а сохранял абсолютно ясное сознание и потому отнюдь не выступал в роли пассивного «приемника». А другой близкий сотрудник Рерихов, Ингеборг Фричи, рассказывала об этом так: «Н.К. лишь немного отворачивал голову в сторону — иногда загораживал глаза ладонью — и сразу же начинал писать или рисовать».
В этот же период у принимавшей самое непосредственное участие в этом процессе Е.И. Рерих под непосредственным руководством Учителя продолжают развиваться способности ясновидения и ясно-слышания, о чем свидетельствуют хранящиеся в архиве нашего музея ее собственные записи. Эти записи снов и видений Елены Ивановны говорят о постепенном, длительном и сложном процессе настройки ее организма на восприятие тонких вибраций и запечатления их на уровне повседневного земного сознания. С окончательным развитием у Е.И. Рерих этого дара именно к ней переходит работа по ведению записей высокого общения и начинается новый этап разработки Учения Агни-Йоги, требующий практического участия со стороны самой Елены Ивановны как первопроходца сложной агни-йогической трансмутации нервно-психических центров-чакр и всего организма. Проходя на практике сложнейший опыт Огненной Йоги, она стала и подлинным соавтором книг Учения. Недаром позднее Учитель назвал ее Матерью Агни-Йоги.
Таким образом, Рерихи вовсе не миновали неизбежно постепенного и сложного пути земных людей к вершинам тонких и огненных духовных достижений. Наверное, наиболее кратко и обобщенно принцип такого восхождения выражен в книге «Сердце»:
Неожиданным для многих может показаться и то, что, откровенно и непосредственно отражая реальную повседневную жизнь, дневник Зинаиды Григорьевны запечатлел и вполне реальные земные образы Рерихов в тех их естественных человеческих аспектах, которые часто остаются за рамками официальных биографий. Людской природе присуще преклонение перед духовным гуру, и это безусловно правильно. Некоторые, однако, идут гораздо дальше и приписывают своим учителям божественные совершенство, безупречность и всезнание. Многим хочется видеть пример абсолютного совершенства в этом мире, и если человек не может найти его рядом с собой, то он создает такой идеал в собственном воображении из образа того или иного выдающегося человека, не заботясь о том, что в действительности это совсем не обоснованно.
В природе нет совершенства: эволюция живого существа — это бесконечно долгий процесс труда, направленного к совершенству. И если лестница роста бесконечно высока, то это одинаково верно и для нас, и для наших Учителей, и для Их Наставников… Если бы совершенства можно было реально достичь, оно, наверное, явилось бы огромным разочарованием для любого из нас, потому что именно в борении роста и состоит великое таинство духовной жизни. Совершенство, если бы его можно было испытать, было бы статическим состоянием, в котором ни один Гуру не пожелал бы оказаться.
В публикуемом дневнике упомянуто и описано множество проявлений человеческих черт самых выдающихся людей. Меня это вдохновляет, ибо убеждает в реальной возможности достижения каждым из нас, хотя бы и в далеком будущем, такого же состояния роста сознания, каким обладали эти действительно великие люди. Что же может сильнее побудить нас к борьбе с собственными несовершенствами и духовному росту, как не пример тех, кто прошел этот путь до нас и показал нам дорогу собственным опытом — реальным опытом, со всеми его достижениями и сложностями, а не готовым абсолютным совершенством, иллюзорно существующим лишь в нашем воображении? Когда мы имеем счастье непосредственно познакомиться со свидетельством такого опыта, наши собственные несовершенства как-то становятся менее ужасающими и вполне преодолимыми. И я уверен, что найдутся люди, которые, читая эти правдивые страницы, почувствуют такое же вдохновение.
Иногда в России меня спрашивают, почему Музей Рериха в Нью-Йорке предоставляет так много материала для публикации в России. Ответ, в сущности, очень прост: ради запечатления истории нашего движения в возможно больших подробностях и ради сохранности информации. Как историки, так и широкая публика должны иметь возможно более полное, всестороннее и верное представление о жизни и деятельности каждого из членов семьи Рерихов. Но слишком часто мы видим, что архивы охраняются так, словно они содержат страшные тайны, тогда как в сущности каждый человек имеет право доступа к архивной информации по интересующей его проблеме, из которой он вправе сделать собственные выводы. Именно этой цели и служит наша работа по публикации архивных материалов. Скрываемые сведения дают известную власть и возможность контроля, что и вызывает стремление к монополии на информацию. «Хранители» секретов делают известным лишь то, что соответствует избранной ими форме представления о том или ином явлении, информацией о котором они располагают. Все, что противоречит принятому ими образу, обычно скрывается от чьих бы то ни было глаз, а то и уничтожается. И это большая трагедия.
Что же касается Рерихов, то все мы, конечно, дорожим собственными идеями о том, какими на самом деле были эти великие люди и какова была роль каждого из них в развитии учения Живой Этики. Мы склонны идеализировать их образы, делать их все более и более совершенными, пока они не становятся нереальными и безжизненными и не начинают напоминать ангелов или богов. Правда же заключается совсем в другом, и мы должны быть готовы принять ее. Несмотря на все свое подлинное величие, Рерихи были людьми со всеми человеческими чертами. И эти черты, в сочетании со сверхординарными способностями и талантами всех членов семьи, делают их людьми невероятного душевного богатства — но тем не менее
Дневник, представляемый на суд читателя, был написан человеком, который был, может быть, самым выдающимся из рериховских учеников, и потому эти записи показывают нам и все духовное величие этих замечательных людей, и все их человеческие черты. Уже одно это превращает дневник З.Г. Фосдик в подлинное сокровище для тех, кто заинтересован в его предмете. Не говоря уже о множестве совершенно неизвестных ранее сторон истории развития учения Живой Этики и информации о его истоках, за запись которых для будущих поколений мы можем только быть глубоко благодарны.
Вряд ли можно переоценить подобное свидетельство из рук человека, ставшего ближайшим сподвижником Рерихов на самой заре их собственного духовного становления и пронесшего беспредельную преданность своим учителям и их работе через всю свою жизнь. Не напрасно Е.И. Рерих называла Зинаиду Григорьевну Верным Стражем и Учения, и всех дел их движения, а на склоне лет не раз свидетельствовала в письмах самым разным адресатам, что именно З.Г. Фосдик является самым близким, доверенным и верным ее сотрудником.
Так, в письме Б.Н. Абрамову, своему ближайшему ученику на Дальнем Востоке, Е.И. Рерих пишет:
«Зинаида Григорьевна — моя верная Другиня и наша многолетняя сотрудница. Всем своим существом она предана Служению и Великому Владыке. Она хранит основы дел и творчества Н.К. и много помогает мне, если бы не она, я была бы удушена и не смогла бы провести свою самую главную работу. Я много доверяю ей и знаю ее полное бескорыстие и преданность Великому Владыке. Она человек дела, а не сладких слов и возложения на других. Она не сентиментальна, но видит и чует много из того, что ускользает от других. Она готова пожертвовать всем, лишь бы выполнить Указанное ей, и этому мы имели примеры. На ней лежит огромная работа по
Следует обратить внимание на тот факт, что Зинаида Григорьевна начала писать дневник именно со своей встречи с Рерихами. Осознав масштаб их личностей и величие их будущей миссии, она и решила начать записывать свои наблюдения и впечатления. Сами Рерихи были весьма обрадованы появлением такого стороннего и вместе с тем вполне доверенного «летописца», всецело поддержали Зинаиду Григорьевну в этом начинании и нередко специально советовали ей записать те или иные вещи. Имея в виду ведение этого дневника, Е.И. Рерих откровенно поведала его автору многие уникальные подробности из своей прежней жизни в России. Вместе с тем, по-видимому сознавая, что наибольшую ценность для потомков будет иметь лишь подлинно свободный и независимый источник, ни Николай Константинович, ни Елена Ивановна не считали возможным пытаться контролировать этот процесс. В результате мы действительно можем сказать, что имеем перед собой поистине уникальный источник, осведомленно, достоверно и искренне освещающий перед нами панораму истории осуществления великой духовной и культурной миссии великих людей.
Когда Зинаида Григорьевна готовилась к уходу из этой жизни (приближение которого она полностью осознавала) и взяла у меня обещание продолжить ее работу, я спросил: что, по ее мнению, я должен сделать в первую очередь. «Изучайте мой дневник, — ответила она. — В нем вы найдете достаточную основу, чтобы вести работу как должно. И пожалуйста, продолжите мою миссию по распространению Учения в России». Настоящая публикация ее дневника является для меня частью выполнения этого обещания.
30 лет назад, 16 июля 1983 года, покинула наш мир одна из самых преданных учениц Е.И. и Н.К. Рерихов, Зинаида Григорьевна Фосдик — автор дневниковых записей, составивших основу этой книги. В наше время уже мало кто из людей, интересующихся жизнью и творчеством семьи Рерих, не слышал о ней. Зинаида Григорьевна навсегда связала свое имя — как и память о себе — с именами Рерихов, являясь одной из самых надежных их сотрудниц в Америке.
Жизненные пути Зинаиды Григорьевны и ее будущих Учителей пересеклись в Нью-Йорке, куда Рерихи по указу своего духовного Учителя переехали из Лондона в 1920 году.
Официальной причиной для приезда Рерихов в Америку стало приглашение директора Чикагского института искусств Роберта Харше организовать выставку картин Н.К. Рериха в крупнейших городах Америки. Но была и еще одна, не известная окружающим причина, по которой художник и его семья оказались в США. Учителя Белого Братства — духовные руководители Рерихов — решили привнести в культурную жизнь этой молодой страны, обладающей огромными перспективами, новый тип искусства, базирующийся на духовных основах и способный содействовать формированию истинной, духовной культуры — в противоположность пресловутой «массовой культуре», уже тогда зарождавшейся в западном обществе. Конечно, осуществить столь масштабную цель можно было лишь путем широкого культурного строительства; данная миссия и была возложена на Рерихов. Надо ли говорить о том, насколько сложна была порученная им Учителями задача, особенно если учесть, что им пришлось начинать свою деятельность в чужой стране, не имея ни связей в деловых кругах, ни денег.
Первое, что Рерихам надлежало сделать в США, — это найти надежных помощников, которые помогли бы им выполнить план Учителей. И такие люди нашлись, причем весьма необычным способом — их имена заранее, еще до приезда в Америку, сообщил художнику и его жене Учитель М. В числе названных Им имен прозвучало и имя будущего автора этой книги, Зинаиды Григорьевны Фосдик (тогда еще носившей фамилию первого мужа — Лихтман). Доверенным сотрудником Рерихов стала не только она, но и ее первый муж, Морис Лихтман, прекрасный музыкант, преподаватель фортепианной игры, также родившийся и проведший детские годы в России. Впоследствии Е.И. Рерих передала Зинаиде Григорьевне, что Учитель М. считает супругов Лихтман лучшими, самыми надежными сотрудниками Рерихов в Америке.
С Рерихами Зинаида Григорьевна (в ту пору — молодая преподавательница фортепианной игры и совладелица Фортепианной школы Лихтманов) — познакомилась в 1920 году, на открытии выставки Николая Константиновича в Нью-Йорке, в Кингор-галерее. Зная, что на открытие выставки придут толпы людей, Зинаида Григорьевна колебалась, идти ли ей на открытие или посетить галерею на следующий день. Однако, как она пишет, словно какая-то мощная сила притянула ее, и она все же пошла на открытие. На следующий день газеты сообщали, что в первый день работы выставки ее посетило около 10 000 человек. Однако, несмотря на многолюдность, Зинаида Григорьевна получила огромное впечатление от знакомства с картинами художника. Зачарованная удивительными красками и сюжетами, она стояла перед полотнами Рериха в каком-то особом состоянии сознания — ей казалось, что перед ней открылся величественный новый мир, мир неземной красоты…
Этот день стал судьбоносным в ее жизни — ей суждено было познакомиться не только с творчеством Рериха, но и с ним самим и с его супругой. Кто-то из знакомых Зинаиды Григорьевны подошел к ней на выставке и предложил познакомить ее с самим художником. Свою первую встречу с Рерихами она описала впоследствии в своем очерке[2] «Встреча с моим Мастером»[3]: «<…> И вот он сам — среднего роста, с полными света голубыми глазами, остроконечной бородкой, благородной головой, излучающей какую-то невидимую благожелательную мощь, и с необыкновенно проникновенным взглядом; казалось, он мог увидеть глубину человеческой души и найти самую ее суть. Рядом стояла его жена, Е.И. Рерих — настолько красивая, что захватывало дух»[4].
От Рерихов Зинаида Григорьевна получила приглашение прийти к ним в гости в
«Этот великий человек и его жена приняли меня так, как будто знали меня! — писала Зинаида Григорьевна. — Более того, они стали говорить со мной о своих планах на будущее, их миссии в Соединенных Штатах и о том, что должно было последовать далее, в то же время выражая глубокий интерес к моей музыке и преподавательской работе. <…> В тот же вечер были заложены идеи общей работы — создания первой из наших организаций, основанных профессором Рерихом — Мастер-школы объединенных искусств[5]. За ней должны были последовать другие культурные центры: «Кор Арденс», «Корона Мунди» и позже Музей Рериха…»[6]
Зинаида Григорьевна приняла Зов не колеблясь — она почувствовала, что встретила своих духовных учителей. Она стала одной из лучших сотрудниц, указанных Рерихам Учителем. Судьба наделила эту красивую миниатюрную женщину многими выдающимися способностями и качествами; она была не только талантливой пианисткой, но и одной из лучших — если не самой лучшей — преподавательницей фортепианной игры в США, разработавшей свою собственную передовую методику обучения учащихся. Кроме этого, Зинаида Григорьевна обладала большим духовным потенциалом, необычайно сильным характером (ее бесстрашию и силе воли могли бы позавидовать многие мужчины) и блестящими организаторскими способностями.
Она была одной из немногих, кто сразу же понял подлинные масштабы культурной и духовной миссии Рерихов и в США, и во всем мире, а также глубочайшие духовно-философские идеи, лежащие в основе их мировоззрения. Зинаида услышала Зов — и откликнулась на него. Не побоявшись тяжелой, напряженной работы и огромных трудностей, она вошла в число ближайших сотрудников Рерихов в Америке, став, таким образом, членом внутреннего (эзотерического) круга их учеников. Вместе с Рерихами она побывала в Индии, России и Монголии; вместе с ними готовилась и вернуться на Родину, чтобы работать над созданием духовного и культурно-просветительского центра на Алтае…
Жизнь изменила первоначальные планы Учителя и Рерихов. Но как бы то ни было, Зинаида Григорьевна все равно смогла послужить своим Учителям верой и правдой. А помимо этого, она оставила будущим поколениям рериховедов (равно как и последователей Рерихов) интереснейший источник — свои дневниковые записи, которые вела много лет. Начиная с 1922 года, почти каждый день она записывала в своем дневнике основные события прожитого дня, при этом особо отмечая все, что касалось ее непосредственного общения с Рерихами.
Зинаида Григорьевна решила вести дневник специально, чтобы запечатлеть для себя как можно больше интересных подробностей, связанных с ее сотрудничеством и общением с Рерихами. «Я хочу записывать все касающееся Рерихов, ибо думаю, что через несколько лет мне придется написать воспоминания о Николае Константиновиче и Елене Ивановне. Слишком великие и необыкновенные они люди, чтобы мир о них не знал, да и, кроме того, они — ученики М.М. и избраны Им для большой миссии в Америке, Индии и России, как мне сегодня говорила Е.И.[7]», — отметила она в своей самой первой записи 10 июля 1922 года, положившей начало ее дневнику. Правда, обстоятельства ее жизни сложились иначе; Зинаида Григорьевна оставила нам несколько замечательных статей о Рерихах, но подробных воспоминаний, основанных на своих дневниковых записях, написать не успела — помешала острая нехватка времени. Объем организационной, педагогической и культурно-просветительской деятельности Зинаиды Фосдик был настолько велик, а темп подчас так напряжен, что иногда она ложилась спать в половине третьего, а вставала в шесть часов утра. Но даже в такие дни, несмотря на страшное переутомление, а иногда и нездоровье, все же находила силы вести дневник, чтобы ничто важное не было забыто.
Конечно, беглые дневниковые заметки делались ею вовсе не для последующей публикации этого дневника, а исключительно для себя, чтобы сохранить в памяти значимые для нее подробности жизни и деятельности ее любимых Учителей, а также ценные советы и пояснения по самым разным вопросам — от учения Агни-Йоги до решения сложных жизненных ситуаций, возникавших в ее работе, — которые они ей давали. В силу этого текст записей Зинаиды Григорьевны, как и практически любого другого дневника, не блещет совершенством литературного стиля. Но его внутреннее содержание дает нам интереснейший материал, позволяющий как бы живее и ближе — через призму личностного восприятия Зинаиды Григорьевны — взглянуть на жизнь и деятельность по-настоящему великихи ктомуже, вероятно, самых таинственных деятелей ушедшей эпохи — Елену и Николая Рерихов.
Темы дневниковых записей 3. Фосдик различны: это и ее личные впечатления от общения с Рерихами, и ценные сведения об их творческой и культурно-просветительской деятельности и интересных фактах их биографии, касающихся в том числе и сотрудничества с Великими Учителями. Зинаида Григорьевна записывала также услышанные ею от Е.И. Рерих пояснения относительно некоторых философских вопросов Агни-Йоги. Не менее интересны и содержащиеся в дневнике З.Г Фосдик сведения об «Огненном опыте» Елены Ивановны. Все это делает дневниковые записи Зинаиды Григорьевны весьма ценным документом и для исследователей, и для поклонников творчества Рерихов. Стоит отметить и тот факт, что некоторые беседы с Е.И. Рерих, касающиеся вопросов эзотерических знаний, так и не были отражены в дневнике, дабы охранить сокровенное: «Много она мне говорила про М.М. и Его Указания ей, но я не должна об этом писать» (запись от 14.07.22).
Обращает на себя внимание отношение Зинаиды Фосдик к ее земным наставникам — она писала о них с такой теплотой, не скрывая своего восхищения не только старшими Рерихами — Николаем Константиновичем и Еленой Ивановной, — но и их сыновьями. Но высокие оценки не были следствием ее излишней эмоциональности или, тем более, каких-то проявлений лести — ведь свои записи она делала исключительно для себя и вряд ли могла предполагать, что их когда-либо опубликуют именно как дневник. Просто собственные богатые духовные накопления позволили ей почувствовать сердцем тот великий свет, который исходил от Рерихов. Именно это и рождало в ее душе тот восторг от общения с ними, который она не раз выражала в своих записях. Зинаида Григорьевна постоянно упоминала в своем дневнике о том счастье, которое давало ей общение с Рерихами. Каждая ее встреча, каждая беседа с ними воспринималась ею не иначе, как соприкосновение с живым светом, исходящим от этих великих душ. «Какое счастье быть рядом с ними! Н.К.[8] такой терпеливый, мудрый и добрый. Е.И. такая любящая, Юрий задумчивый, всегда готовый помочь» (запись от 01.08.26), — писала Зинаида Григорьевна в своем дневнике.
Много строк ее дневника посвящены впечатлениям, полученным ею от общения с Н.К. Рерихом: «Незабвенные дни и вечера, с такой любовью он на нас глядит и окружает нас лучами своей ауры» (запись от 09.11.24.).
«Мы счастливы, что Н.К. опять с нами, — чудесный свет идет от него» (запись от 22.11.24.).
Столь же восторженно она отзывалась и о Е.И. Рерих. О своем общении с Еленой Ивановной она оставила немало интересных воспоминаний. Во время отдыха вместе с Рерихами на острове Монхиган в США она писала: «Е.И. — натура ищущая, стремящаяся с раннего детства к знанию духа. У нее сильный характер, ясный, глубокий ум. Она очаровательна в обращении, умеет всех приласкать, обнять, и вся она светится внутренней красотой. Кроме того, она обладает большой внешней красотой. Дивные карие глаза, ясный большой лоб, изумительные черные длинные брови, прелестный, неправильный, но тонкий нос, красивый тонкий рот, очаровательная улыбка с ямочками на щеках и удивительный цвет лица — румянец на слегка смуглом лице. Кожа на лице как персик, ни одной морщинки под глазами, у рта, а ей теперь сорок три года. Волосы черные с сильной проседью, она завивает их. Не имеет никаких фотографических карточек, — как мы ее все ни просили, не позволила себя снять… <…> Всегда стремилась к познанию духа и много [книг] читала по философии и религии» (запись от 29.07.22.).
Обладавшая богатой духовной интуицией, Зинаида почувствовала в Елене Ивановне то, что замечали далеко не все, а именно — космичность ее сознания, ее внутреннюю устремленность к духовным основам бытия, а не к ценностям материального мира, привлекающим большинство людей. «Какой дух! — писала Зинаида о Елене Ивановне. — Непоколебимо честный, прямой, все дающий, поясняющий всем основы Учения, но уже оторванный от Земли. Сознание ее уже в других мирах — это видно, когда она смотрит на вас, видя нечто другое, чувствуя нечто другое. Ибо ей тоскливо на Земле» (запись от 28.09.28).
Очень теплые воспоминания Зинаида Григорьевна оставила и о сыновьях Рерихов, с которыми ей довелось немало общаться. Вот что она записывала о Юрии и Святославе Рерихах:
«Простились с Юрием, который завтра уезжает в Верхнеудинск. Какая удивительная душа и блестящий ум!» (запись от 28.08.26).
«Вечером у нас ужинал Светик[9] — добрейшая и нежная душа, умница, с тонким юмором, сильно [пошел] в отца» (запись от 28.10.24).
О С. Н. Рерихе она также писала:
«<…> Он вообще удивителен, работает с утра до вечера, работал в Музее, развешивая, ко всем ласковый и всех и все любит — чудесная душа и огромный талант» (запись от 01.11.24);
«Вечером пошла к Светику по его просьбе, поужинала с ним <…>. Славный он, добрый, ласковый и такой проницательный и умный» (запись от 10.12.24).
Дневниковые записи 3. Фосдик поневоле касаются темы, и по сей день остающейся одной из главных тайн в жизни Рерихов, — их духовного общения с Учителем М. В этих духовных беседах вскоре стали принимать участие и ученики внутреннего круга. Вначале Рерихи и их сотрудники называли эти духовные беседы с Махатмой М. сеансами. Зинаида Григорьевна не раз становилась свидетельницей поистине изумительных феноменальных проявлений, происходивших во время этих сеансов. Помимо принятия сообщений от Учителя с помощью яснослышания и ясновидения, на сеансах происходили и материализации различных предметов, и различные телекинетические феномены. Конечно, все эти необычные проявления происходили при участии энергий Тонкого мира, применяемых Учителем М. Внешне сеансы Рерихов напоминали спиритические сеансы, чрезвычайно распространенные в ту эпоху в западном мире. Были ли сеансы Рерихов также спиритическими и какое отношение они имели к спиритизму?
Известно, что Рерихи, как практически и все их современники, изредка участвовали в спиритических сеансах и именно во время них смогли установить телепатическое общение со своим Учителем. Однако психотехнические методы, лежащие в основе их общения с Мастером М., по-прежнему не известны. Этот вопрос наименее освещен в рериховедении, чем, конечно, пользуются идейные противники Рерихов, утверждая, что сеансы их телепатического общения с Учителем М. ничем не отличались от настоящих спиритических сеансов.
Участие Рерихов в спиритических сеансах давно уже стало для А. Кураева, А. Андреева и прочих «рыцарей пера» поводом для всевозможных спекуляций и заведомо неадекватных оценок, вплоть до заявлений, что учение Живой Этики было получено «спиритическим» способом. Как один из примеров подобного извращения фактов, приведем вывод, сделанный протодиаконом А. Кураевым в его сочинении «Уроки сектоведения»: «Итак, исходной точкой «Живой Этики» стал спиритизм. В духовной области именно начало пути определяет очень многое из последующего. А начало у Рерихов было фальшиво-спиритическим»[10].
На самом деле, конечно, вся фальшь заключается не в «спиритическом начале Рерихов», а в клеветническом с начала до конца сочинении А. Кураева. Надо отметить, что это не единственное его сочинение в подобном роде — на протяжении более 20 лет г-н Кураев изливает потоки самой изощренной лжи на Е.П. Блаватскую и семью Рерих. Его сугубо личное отношение к учениям теософии и Агни-Йоги давно уже стало притчей во языцех, в связи с чем мало кто обращает внимания на его выводы применительно к ним.
Что же в действительности представляли собой методы общения Рерихов с Учителями и на чем они основывались?
Известно, что до приезда в Лондон Рерихи весьма редко принимали участие в спиритических сеансах. Ученица Рерихов Зинаида Григорьевна Фосдик в своем дневнике писала о Елене Ивановне: «.. о теософии она ничего не знала вплоть до Лондона и к спиритизму относилась равнодушно»[11]. Следует особо отметить и тот факт, что в Лондоне во время участия в настоящих спиритических сеансах с приглашенными медиумами Рерихи не получали никаких интересных сведений. Значимые сообщения они начали получать лишь при попытках проведения сеансов в кругу своей семьи, и
Как следует из энциклопедий и справочников, спиритизмом называется вера в способность душ умерших проявлять себя каким-либо способом в физическом мире, а также практика общения с душами умерших, или, как называли их сами спириты, с «духами[12]». В самом начале своего общения с Махатмами Мориа и Кут Хуми Рерихи не знали, кто именно посылает им сообщения. Но вскоре выяснилось, что на сеансах в кругу своей семьи Рерихи общались не с
Легко понять, почему беседы Рерихов с Учителями довольно долгое время имели спиритический антураж. В то время у них еще не было собственного метода общения с Учителями, он появился позже, в 1922–1923 годы. Этот метод основывался на способностях телепатии, ясновидения и яснослышания, которыми в те годы Елена Ивановна и Николай Константинович еще не владели в полной мере. А спиритизм, как хорошо известная всем в ту эпоху практика, имел уже сложившиеся способы передачи информации. Махатмы все это учитывали, и, поскольку в ту пору у Них просто не было других способов осуществления
Следует также учитывать, что разница между настоящим спиритизмом и тем методом общения, который использовали на сеансах Рерихи, им самим стала понятна наверняка не сразу: во-первых, они не сразу узнали, кто именно общается с ними во время их сеансов, а во-вторых, в ту пору они еще не были знакомы с учением Агни-Йоги и потому не были осведомлены о психодуховных методах, лежащих в основе настоящего спиритизма. Поэтому на первых порах и сами Рерихи, и их ближайшие ученики называли свои сеансы спиритическими. Но в действительности от спиритизма ими были заимствованы
Чтобы поставить все точки над «i» в данном вопросе, сравним психодуховные методы общения Рерихов со спиритизмом.
Для начала выясним: что общего было в сеансах Рерихов со спиритизмом?
Общим было проявление
В чем состояла психотехника спиритического контакта? Во время спиритических сеансов контакт медиума с духом осуществлялся за счет энергообмена между их
Также важно отметить, что во время спиритического контакта сам медиум был пассивен и уподоблялся передающему средству; его мыслящая сущность была «отключена».
Но для общения с Учителями (в отличие от общения с духами!) необходимо было сознательное, сосредоточенное состояние сознания (вместо медиумической пассивности) и
«Хочу все время подчеркнуть, что идет напряженный огненный творческий процесс, но не медиумистическое пассивно-инертное восприятие»[15].
Таким образом, при спиритическом контакте с духами
Высшие центры у медиумов пассивны, во-первых, в силу низкого уровня их духовного развития, а во-вторых, из-за особой психофизической структуры их организма. Медиумизм является врожденным психофизиологическим свойством организма некоторых людей; он способствует низшим психическим проявлениям (так называемому психизму), но при этом препятствует подлинному духовному развитию. Е.И. Рерих так характеризовала это явление:
«…медиумизм есть особое строение организма, при котором наш эфирный двойник (низшее астральное тело) выделяется особенно легко и помимо нашей воли.
К этому следует добавить, что в спиритических сеансах (за редчайшим исключением!) могут принимать участие лишь души неразвитых в духовном плане обитателей
Следует также учитывать, что активность высших центров, требуемая при общении с Учителями, по своим психоэнергетическим механизмам изначально противоположна медиумизму, основанному на энергиях низших компонентов структуры человека — эфирного и астрального тел, а также на незначительном приоткрытии (так называемом раздражении) одного или двух низших энергетических центров.
Во время сеансов Рерихов вообще не было необходимости в частичном выделении астрального и эфирного тел в пространство, как это происходит у медиумов на спиритических сеансах. Учителя
Подчеркнем также, что период общения Рерихов с Учителем при помощи получения сигналов стуками был краток. Этим методом будущие сотрудники Махатм пользовались только первые два или три года после вступления в общение с Учителями. Как только способность ясновидения и яснослышания открылась у них полностью, их общение с Мастером М. приобрело характер духовно-телепатической связи. Уже с 1923 года неудобный, отнимающий много времени метод общения при помощи стука уступил место новому способу, основанному на телепатии, яснослышании и ясновидении. (Рерихи поначалу называли его «автоматическим письмом», но, как потом выяснилось, он не имел ничего общего с тем видом автоматического письма, которым пользовались последователи спиритизма.) Именно с тех пор и началась настоящая, регулярная передача учения Агни-Йоги Елене Ивановне, в совершенстве овладевшей способностью яснослышания. При этом Елена Ивановна могла общаться со всеми представителями Белого Братства (Учитель называл такой вид духовного общения «пространственным проводом»), а Николай Константинович — только со своим непосредственным Наставником — Махатмой М. (данный тип общения назывался «одиночным проводом»).
Позднее, уже после выхода нескольких книг из серии Агни-Йоги, Елена Ивановна писала, отвечая на вопросы сотрудников о способах передачи ей нового учения:
«Учение передается через яснослышание, но, конечно, лишь накопленное чувствознание дает возможность общения с Учителями для получения Океана Учения»[19].
И еще: «Огненный провод яснослышания считается самым прямым, самым ближайшим и сокровенным. <…> Все книги Учения указуют на этот прямой контакт. <…> Ведь все книги даны и даются Великим Учителем на основании этого опыта»[20].
Зинаида Фосдик — непосредственная свидетельница духовного опыта своей наставницы — в своем дневнике также писала о том, каким образом Елена Ивановна воспринимала сообщения Учителей:
«[Е.И.] легче запоминает [сказанное], когда слышит на разных языках, что обыкновенно и делается, чтобы она запомнила. Иногда она не успевает окончить мысль, как идет ответ. Иногда проходит пять, десять минут, иногда полчаса, прежде чем придет другая фраза, а иногда несколько раз одна [фраза] за другой. По утрам она слышит М.М. и К.Х. Обыкновенно в 7.15 она пьет чай, потом слушает до 8, потом встает»[21].
Вот именно так — не путем спиритизма, а с помощью способностей яснослышания и ясновидения, которыми обладала Елена Рерих, — учение Агни-Йоги и было передано ей. Однако эти важнейшие обстоятельства противники Агни-Йоги намеренно игнорируют, а «исходной точкой» создания этого учения объявляют спиритизм в его классическом виде, что грубо противоречит подлинным фактам.
Основной темой дневника Зинаиды Фосдик является ее работа в культурных учреждениях, основанных Рерихами. В своих записях она нередко описывала те повседневные дела и проблемы, которые предстояло решать и ей самой, и ее коллегам по учреждениям, и их духовным наставникам — Рерихам. Страницы дневника без всяких прикрас, на конкретных жизненных примерах повествуют о том, с какими трудностями и препятствиями выполнялась в США задача, поставленная перед Рерихами Учителями.
Знакомясь с масштабной культурно-просветительской деятельностью Рерихов в Америке, уместно задать вопрос: почему Учителя Востока сделали ставку именно на развитие культуры в стране? Почему столько сил было потрачено и самим Учителем М., и Его посланниками — Рерихами — на создание центра художественного образования нового типа и на утверждение духовной стороны в искусстве?
Это объяснялось тем, что Рерихи и их Учителя считали культуру не только сокровищницей лучших творческих достижений человечества, но и
«…Елена Рерих, чистое искусство — достоверное сообщение лучезарного явления Духа. Через искусство имеешь свет!..»
«Я, Мориа, решил через Рериха начать здесь путь к искусству. Чудо луча красоты в украшении жизни поднимет человечество. <…> Рерих, мое решение дать Искусство Америке тебе поручаю. Люди должны знать Мое решение. Но Рерих должен учить здесь один год»[22].
«Явлю вам силу являть радость людям. Явлю вам силу учить людей ум к Богу направлять. <…> Рерих знает о решении чистого Братства развить искусство в Америке»[23].
Авторы Живой Этики постоянно подчеркивали огромную социальную роль искусства как средства эволюционного преображения человеческого сознания. Искусство — конечно, подлинное — считается в Агни-Йоге источником высших духовных энергий, которые своим воздействием на массовое сознание способны облагородить и возвысить его, тем самым объективно способствуя задаче духовного развития всего социума. «Велика мощь искусства! — писала в одном из писем Е.И. Рерих. — Истина эта хотя и медленно, но верно пролагает себе путь. Если бы правители государств поняли в полной мере высокое воспитательное значение искусства, они приложили бы все усилия и все средства, чтобы пробудить огонь творчества в народе и напитать его звуком, цветом и прекрасными формами. Никакие революции, никакие захватные войны не могли бы найти отклик в утонченном сознании, отзывающемся на высшие вибрации. Грубые виды спорта, вроде состязания борцов, кулачных боев, и грубейшие игры, как, например, футбол и т. д., способствуют лишь огрубению нравов. Красота тонкой мощи мысли и творчества забыта, и осталось лишь гремящее, ревущее торжество грубой силы»[24].
Учителя считали искусство (и творчество в целом) одним из лучших способов усовершенствования и развития
Именно такое искусство, которое призвано не просто развлекать и украшать жизнь, но и быть средством духовной эволюции всего народа, духовные Учителя Востока хотели открыть Америке…
Одним из главных основанных Рерихами в Нью-Йорке учреждений, на которое Мастер М. обращал особое внимание, была Мастер-школа объединенных искусств. Впоследствии, в процессе развития и расширения ее деятельности, она была переименована в Мастер-институт объединенных искусств. Уже 4 августа 1922 года Мастер дал указание переименовать школу в Институт объединенных искусств: «Улучшить имя школы — United Arts Master Institute», «Мастер-институт объединенных искусств»[26].
Еще до приезда Рерихов в Америку Зинаида и Морис Лихтманы были владельцами собственной фортепианной школы в Нью-Йорке. При создании Рерихами Мастер-школы объединенных искусств фортепианная школа Лихтманов была объединена с ней, войдя в ее состав. Директором объединенной школы стала Зинаида Григорьевна. Мастер Мориа уделял работе этого образовательного учреждения исключительно большое внимание. Он сообщал Рерихам:
«Чудо творится в жизни — являете работу нужную для явления будущей жизни. Могу Сам устроить школу, но она должна быть построена руками людей. Трудности дела не более шлифовки алмаза.
<…> Учитесь на жизни — посылаем вам портреты людей и события являют установленный ход чуда претворения расы. <…> Произнесший «Красота» — спасен будет»[27].
«Учу Лихтман, почему школа нужна: если бы сердца людей были наполнены Красотою, не был бы нужен подвиг, но темных[28] так много, это должно показать путь тернистый всякой правды»[29].
Создание выставочного центра «Корона Мунди» («Венец мира»), а затем, в 1923 году (уже после отъезда Рерихов из Америки в Индию) — Музея им. Н. Рериха в Нью-Йорке существенно расширило рамки культурно-просветительской работы Рерихов и их сотрудников в США. Председатель рижского общества им. Н. Рериха Рихард Рудзитис, описывая деятельность рериховских культурных учреждений в Америке в своей статье, отмечал: «В залах Музея центр[30] устраивает многочисленные выставки, посвященные искусству отдельных эпох, наций и личностей. Так, бывают выставки современных американских мастеров, французских, испанских, немецких, индийских, японских, бразильских, австралийских и других художников, показываются коллекции русских икон, тибетские священные знамена, проекты домов и т. д. Передвижные выставки центра несут искусство в самые отдаленные уголки Америки, в самое сердце народа. Эти выставки посещают бесчисленные американские школы, институты, университеты, музеи, библиотеки и различные общества, а также и такие учреждения, которых красота до сих пор миновала, но где благословение прекрасного наиболее нужно: детские приюты, больницы и тюрьмы!»[31]
Люди тянулись к магниту красоты и знания, напитываясь его Светом. В нью-йоркский музей Н. Рериха съезжались экскурсии со всей страны, даже из самых отдаленных штатов. Члены самых разных духовных и творческих клубов, многие лучшие представители творческой интеллигенции стали постоянными посетителями музея.
Однако культурная работа Рерихов и их учеников в США шла отнюдь не как по маслу.
Поскольку созданный Рерихами культурный центр имел особое назначение — быть провозвестником культуры как средства духовно-нравственной эволюции всего общества, — соответственно, и судьба его в Америке складывалась по-особенному. Многое мешало им — финансовые проблемы, зависть, недоброжелательство и шовинистические настроения в среде некоторых (далеко не всех, конечно) американских деятелей культуры и тому подобные факторы. Да и в среде ближайших сотрудников Рерихов не все было гладко — проблема их личных взаимоотношений доставляла немало переживаний и беспокойств и им самим, и их руководителям. Разразившийся в США в 1929 году финансово-экономический кризис значительно осложнил деятельность культурных учреждений Рерихов. Но, несмотря на все эти трудности, план Учителей выполнялся — в Америке действовал, с каждым годом расширяя свое влияние, новый центр культурного строительства, несущий в массы новое понимание искусства и практически приобщавший к нему учащихся из самых разных слоев общества.
Огромная заслуга в успешной работе культурных учреждений Рерихов принадлежала Зинаиде Фосдик — ее неутомимость и трудолюбие, блестящие организаторские способности, новаторские идеи в преподавании были замечены и оценены Рерихами.
Многие страницы дневника Зинаиды Фосдик посвящены трудовым будням американских сотрудников Рерихов. Это ничем не приукрашенные, откровенные строки, запечатлевшие как радость совместного труда, так и проблему личных взаимоотношений ближайших учеников Рерихов. Эта проблема, конечно, всегда остается за рамками официальных биографий, но тем не менее она очень важна для понимания наиболее сложных сторон деятельности Рерихов и их сотрудников.
Взаимоотношения сотрудников внутреннего круга складывались довольно проблематично с самого начала их деятельности. В этом в принципе не было ничего удивительного: все они были людьми разных убеждений, разного уровня духовного развития. Рерихи неустанно призывали всех своих учеников к толерантности, терпимости, взаимопониманию. Они неустанно говорили о том, как важно уметь прислушиваться к мнению коллег, идти на компромиссы во имя достижения общих целей. И Елена Ивановна, и Николай Константинович в своей работе неустанно показывали сотрудникам примеры подлинной терпимости и доброжелательства к окружающим, тем более к сотрудникам, несмотря на их подчас нелегкие характеры. Подобную позицию Н.К. Рерих называл, опираясь на принципы учения Агни-Йоги, «искусством творить взаимоотношения». Зинаида Григорьевна не раз отмечала в своем дневнике проявления у Рерихов этого редкого умения:
«Удивительна мудрость Н.К. И терпимость, и ласковость ко всем — при этом оценка всякого по достоинству и снисходительность к дурным качествам» (запись от 17.03.34).
«<…> беседовала с Е.И. Она мне сказала, что у М. нет сорной травы в Его саду, все полезно. <…> самое важное — терпимость, ибо в нашем мире нет совершенства. Надо прощать малый вред, ибо от него может произойти большая польза. И, видя малые раны, наносимые делу, надо смотреть на них широко и терпимо, прощая и помня, что это сотрудники, и лишь при явном предательстве мы можем их отстранить» (запись от 23.08.28.).
Однако реализовать завещанные Учителями принципы сотрудничества на практике оказалось совсем не просто, в том числе и людям, которым посчастливилось работать под руководством самих Рерихов. Дневник Зинаиды Григорьевны хранит свидетельства того, как терпеливо Рерихи пытались учить своих сотрудников терпимости и взаимопониманию в их отношениях с коллегами:
«Е.И. просит всех быть терпимыми, ибо нет людей [без недостатков], нет совершенства. <…> мне Е.И. сказала: она довольна своим Стражем[32], но я должна быть более терпимой» (запись от 01.09.28).
Конечно, следует учитывать и то, что призыв к терпимости, который Рерихи адресовали своим сотрудникам, уравновешивался принципом соизмеримости и вовсе не означал готовности к коллаборационизму и компромиссам в таких ситуациях, в которых требовалась принципиальная в нравственном отношении позиция. Мерилом допустимого в данном случае служил принцип Общего Блага и верности делу Учителя. Рерихи учили своих учеников быть терпимыми и жертвовать маленькими личными интересами во имя общего дела, но никогда не признали бы таких компромиссов, которые вредили бы делу Учителей.
Думается, что основная причина сложных взаимоотношений между сотрудниками Рерихов объяснялась известной закономерностью, сопровождающей процесс сознательного духовно-нравственного самосовершенствования. Эта закономерность в древних учениях называлась сгущением теней, или законом сгущения теней. Суть данного явления состоит в том, что при получении мощного духовного импульса, исходящего от Учителя, в сознании человека пробуждаются все свойства и энергии, накопленные в течение всех его воплощений. Эти свойства находят свое отражение в тех или иных чертах его характера, как хороших, так и плохих. При этом негативные свойства натуры человека на какой-то период многократно усиливаются в своем проявлении в его мыслях, чувствах и поведении. Таким образом происходит ускоренное изживание всех негативных кармических накоплений из сознания индивида, приобщившегося к высшему духовному знанию.
Любой человек, вступивший на путь ускоренного самосовершенствования — а ближайшие сотрудники Рерихов шли именно этим путем, — рано или поздно начинал испытывать на себе действие закона сгущения теней. Конечно, действие этой закономерности было испытанием для ученика духовных знаний: его сознание становилось как бы ареной борьбы высшего и низшего эго, лучшего и худшего в нем самом. Если ученик оказывался в состоянии контролировать негативные импульсы и благодаря неустанному самоконтролю игнорировать их — он побеждал и вступал благодаря этому на более высокую ступень духовного развития. Если же он шел на поводу у худших свойств своей натуры и не был в состоянии противиться ее низшим проявлениям, как бы отождествляя свое сознание с худшей частью самого себя, — он проигрывал «бой с тенью», упуская шанс взять новую духовную высоту.
Иногда проигрыш в этой беспощадной борьбе высшего «я» человека с его низшим эго выражался и в более драматических последствиях: увлекаемый своими худшими качествами, ученик духовного знания совершал настоящее духовно-нравственное падение и навсегда утрачивал возможность продолжать восхождение — в лучшем случае в нынешнем воплощении, в худшем — навсегда. Подобное страшное падение и произошло с тремя доверенными сотрудниками Рерихов: Эстер Лихтман, Луисом и Нетти Хоршами. Свою жизнь и путь сотрудничества с Рерихами и с Великим Учителем они завершили ужасающим предательством, разрушившим плоды многолетних усилий Рерихов и остальных сотрудников, оставшихся им верными. Конечно, такое предательство совершилось не случайно: дневник З.Г. Фосдик повествует о том, как в ежедневных решениях и поступках Хоршей проявлялись те черты их характера, которые в конечном счете и привели их к падению.
Остальные сотрудники Рерихов, оставшиеся преданными им, также изведали на себе проявление закона сгущения теней: всем им в разной степени пришлось встретиться с низшей часть собственной натуры. Не все из них достойно выдержали это духовное испытание. Страницы дневника З.Г. Фосдик последовательно, день за днем, отражают и внутреннее душевное состояние ее самой — подчас очень сложное, — и ту нравственную ломку, которую суждено было пройти ее коллегам по работе — другим сотрудникам внутреннего круга. Изъяны духа, свойственные некоторым сотрудникам, в частности неуклонная моральная деградация супругов Хорш на почве жадности и пристрастия к деньгам, приведшая в конечном итоге к предательству общего дела, — все это происходило на глазах 3. Фосдик и нашло отражение в ее дневнике.
Людям, считающим себя приверженцами философского учения Рерихов, очень важно изучить историю деятельности их американских последователей и понять истоки и причины их ошибок, чтобы не повторить их самим. Борьба человека со своим низшим «я» может быть не просто сложной, но подчас и драматичной — это хорошо видно на примере конкретных жизненных ситуаций, описанных в дневнике З.Г. Фосдик.
Самой Зинаиде Григорьевне часто приходилось прибегать к критической самооценке, а иной раз — и получать указания своих Учителей по поводу недостатков ее характера. Она всегда признавала справедливость таких указаний и неуклонно следовала им, совершенствуя свою натуру. Тема самосовершенствования, борьбы с недостатками характера, начатая в дневнике Зинаиды Григорьевны, продолжается и в ее письмах, подборка из которых представлена в данном сборнике.
Зинаида Григорьевна всегда понимала, что, указывая на ее недостатки, Учителя вели ее кратчайшим путем истинного, а не мнимого самосовершенствования. Только наивные люди полагают, что очистить свое «я» от негативных кармических накоплений можно с помощью каких-то условных, искусственных обрядов или денежных пожертвований. Мудрые понимают, что подлинный и быстрейший путь духовного самосовершенствования заключается в следовании извечным нравственным заповедям
При знакомстве и с дневниковыми записями, и с письмами 3. Фосдик становится понятным, что помогло ей стать успешной ученицей Рерихов и Учителя М. и возвыситься до уровня их доверенной сотрудницы: прежде всего ее честность перед самой собой, способность объективно и беспристрастно оценивать все черты своего характера, а также умение признавать свои ошибки и недостатки и исправлять их.
Это качество
В Агни-Йоге есть упоминание о внутреннем «зеркале души», в котором отражается малейшая соринка тех недостатков, которые остались в сознании ученика от его прошлого, несовершенного «я». При начале настоящего духовного роста, то есть при вступлении на путь духовного совершенствования, эта соринка увеличивается до огромных размеров и становится камнем преткновения, закрывающим путь к духовному восхождению. В работах выдающегося индийского подвижника и философа Шри Ауробиндо высказывается похожая идея о том, что ученик должен всегда как бы ставить самого себя перед своим внутренним Светом, Светом своей души, постоянно анализировать свое поведение, свои мысли и чувства и спрашивать себя: правильно ли я поступаю? Не совершаю ли я нравственных ошибок?
Зинаида Григорьевна смогла идти путем настоящей духовной йоги: она честно признавала свои недостатки и неустанно боролась с ними, шлифуя свой характер как алмаз, изгоняя из своего микрокосма все негативное, уводящее с пути духовного прогресса. И потому победила. До конца жизни она имела личную духовную связь с Учителями, о чем говорят и обстоятельства ее ухода из жизни, приведенные в замечательной статье Аиды Тульской, публикуемой в данном сборнике в качестве послесловия.
Какова была дальнейшая судьба культурных учреждений Рерихов в Нью-Йорке, о работе которых повествует дневник 3. Фосдик?
Как уже говорилось, план Учителя в отношении культурного строительства в США не смог осуществиться в полной мере из-за предательства Э. Лихтман и супругов Леви-Хорш. В 1935 году Рерихам был нанесен удар в спину: силы тьмы овладели сознанием Эстер Лихтман, так и не излечившейся от прежних язв своего характера — честолюбия и властолюбия, — и через нее подействовали на самое слабое звено в цепи внутреннего круга сотрудников — чету Хорш. Все началось с того, что Эстер Лихтман возомнила себя новой доверенной Учителя, которой якобы было передано право общаться с Ним (вместо Е.И. Рерих!). Темная энергия одержания, действовавшая через Э. Лихтман, была мощна, а неизжитые властолюбие и алчность, дремлющие в сознании Хорша и его жены, всегда были готовы проснуться и вспыхнуть вновь, что и произошло — отчасти благодаря одержимой предательнице, но в основном — из-за жадности и нечестности самого Хорша. Трудно сказать, кому из предателей — Э. Лихтман или Хоршу — первому пришло в голову не только разорвать отношения с Рерихами, но и отнять у них принадлежащие им по закону акции (то есть права на часть имущества) всех созданных ими в Нью-Йорке культурных учреждений. Но факт остается фактом — «трио», как стали называть предателей Рерихи, не только оклеветало, но и ограбило своих бывших духовных учителей. Путем преступных махинаций с ценными бумагами Хорш присвоил себе все имущество музея Н.К. Рериха и выставочного центра «Корона Мунди» — все имеющиеся в них художественные ценности, включая картины Н.К. Рериха, принадлежащие ему и его семье.
Судебный процесс, начатый преданными Рерихам сотрудниками против прямого грабежа со стороны Хоршей и Э. Лихтман, длился несколько лет. Все эти годы предатели буквально поливали грязью Рерихов; доставалось при этом и сотрудникам, оставшимся верными им. В ход были пущены самые чудовищные клеветнические выдумки. Надо было иметь много мужества, чтобы выдержать все это, — и тут волевой, сильный, решительный характер Зинаиды Григорьевны сослужил верную службу и ей самой, и другим сторонникам Рерихов. Наверное, не раз в те тяжелые дни она вспоминала пророческое напутствие, переданное ей Учителями: «Милый Страж верный, сейчас трудно, а будет еще труднее…»
Но она не боялась трудностей. Ее не надломили даже осложнившиеся обстоятельства личной жизни — развод с первым мужем, М. Лихтманом. Предательство Э. Лихтман (родной сестры мужа Зинаиды, Мориса Лихтмана) отразилось и на жизни ее брата. Хотя Морис Лихтман остался сторонником Рерихов и разорвал отношения со своей сестрой, предавшей их, у него все же не хватило твердости духа до конца отстаивать дело сторонников Рерихов в судах. Зинаида Григорьевна сочла позицию мужа неприемлемой для себя, и они расстались. Впоследствии Зинаида Григорьевна вышла замуж за Дадли (Дедлея) Фосдика, который также был последователем Рерихов.
Судебный процесс, начатый сторонниками Рерихов против захватчиков, не помог им восстановить справедливость. В рядах друзей Рерихов по-прежнему не было единства, и большая часть их почему-то не приняла советы Учителя по ведению процесса. Зато Хорш, со своей стороны, мало того что подкупил судей, а возможно, даже адвокатов истцов (то есть сторонников Рерихов) — он еще и привлек на свою сторону нескольких высокопоставленных правительственных чиновников из Вашингтона. Судебное решение по этому делу было беспрецедентным по своему цинизму и бессовестности: все имущество музея Рериха и других рериховских учреждений было отдано в руки грабителей! Даже Мастер-институт был признан владением Хорша. Все, что создавалось Рерихами и их сотрудниками в течение 14 лет с таким трудом, с неслыханными трудностями, с великим напряжением, было разрушено и отобрано. Такого грабежа музеев и культурных организаций, к тому же узаконенного судом, вероятно, не было еще нигде и никогда в мире. Эта тема остается за рамками публикуемой части дневника З.Г Фосдик, но кратко освещается в подборке фрагментов из ее писем к Е.И. и Н.К. Рерихам, находящимся в тот момент в Индии. Дневник заканчивается на светлой, хотя и слегка печальной ноте расставания с любимым наставником, Н.К. Рерихом, при его последнем посещении Америки.
Однако замысел темных сил не осуществился полностью: уничтожить рериховские культурные учреждения им не удалось. Последователи Рерихов устремили все свои силы на воссоздание музея имени Н.К. Рериха в Нью-Йорке и достигли успеха. Состоятельные друзья Рерихов — К. Кэмпбелл, Б. Боулинг, Ч. Крейн и другие — на свои личные средства выкупили значительную часть картин, захваченных Хоршем и пущенных им в продажу, и впоследствии пожертвовали их новому, вновь созданному ими музею Н.К. Рериха в Нью-Йорке. Здание для этого музея было приобретено ими же. Вначале его купил Б. Боулинг, но потом уступил Кэтрин Кэмпбелл, которая передала его в полное распоряжение музея. Рериховская культурная работа в Америке продолжилась. Но, конечно, грабеж, учиненный Хоршами и Э. Лихтман, подорвал экономическую базу рериховских учреждений, и в восстановленном музее работа велась уже не в том масштабе, как в период расцвета его деятельности. В итоге многие уникальные возможности, данные Учителями Белого Братства Америке, были упущены…
Директором нового музея Николая Рериха в Нью-Йорке стала Зинаида Григорьевна Фосдик. На этом посту она оставалась до конца своей долгой жизни.
Наверное, лучше всего Зинаиду Фосдик и ее деятельность в Америке характеризуют слова Учителя М. и Е.И. Рерих. Мастер М. называл Зинаиду Григорьевну «Стражем верным», а еще в самом начале сотрудничества через Елену Ивановну сообщил, что на санскрите слово «Зина»[33] означает «необходимость». Она действительно была необходимым для Рерихов сотрудником…
В 1953 году Учитель передавал Елене Ивановне:
«Скажи Зине похвалу за ее новую сдержанность с людьми трудными и людьми негодными. Зина — Моя самая преданная сотрудница в Америке и яро среди трудных обстоятельств, но яро скоро путь прояснится»
А Елена Ивановна так писала о ней в своих письмах сотрудникам и знакомым:
«Зина обладает редко встречаемой комбинацией ряда прекрасных качеств, как признание Иерархии, преданность и признательность, доверие, честность, зоркость, необыкновенная трудоспособность и готовность на жертвы, доброта без сентиментализма, активная.
<…> Уже 27 летя знаю мою Зиночку и люблю ее нежно, всем сердцем. <…> Людей познают в горе, и вот Зиночка прошла и через это испытание, и в горе она поднялась на большую высоту. В нашем общем горе и в нашем личном она выказала необыкновенную чуткость, преданность и любовь. Она — Страж верный! Так назвал ее Великий Владыка»
И эти слова характеризуют ее выше всех других похвал…
В заключение сообщим читателям духовные имена ближайших сотрудников Рерихов, встречающиеся в тексте дневника З.Г. Фосдик:
Фуяма — Н.К. Рерих
Урусвати — Е.И. Рерих
Удрая — Ю.Н. Рерих
Люмоу — СИ. Рерих
Радна — З.Г. Фосдик
Авирах (домашнее имя — Нуця) — М.М. Лихтман
Модра — Ф. Грант
Ояна (домашнее имя — Ента) — Э. Лихтман
Одомар, также Логван — Л. Леви-Хорш
Порума — Нетти Хорш
Тарухан — Г. Гребенщиков
Нару — Т. Гребенщикова
Яруя — В.А. Шибаев, секретарь Н.К. Рериха
Рерих-художник, археолог, мыслитель вызывал к себе глубокий интерес не только со стороны художественного мира, но также среди самых разнообразных кругов широкой публики. Прежде чем говорить подробно о нем и музее его имени в Нью-Йорке, хотелось бы остановиться на времени его прибытия в Америку и последующих событиях, связанных с его пребыванием в этой стране.
В 1920 году Николай Константинович, его жена Елена Ивановна и их два сына, Юрий и Святослав, прибыли в Нью-Йорк. Первая выставка Николая Константиновича открылась в декабре того же года в галерее Кингора — одной из лучших в городе, на ней было показано около 115 картин, привезенных художником. Картины эти явились откровением для американцев и глубоко поразили их. Это была первая большая выставка русского искусства, совершенно нового для американцев, и искусство Рериха сделалось буквально темой дня в прессе. Американская публика охотно посещала выставку, изучая картины и проявляя также острый интерес к личности художника, — успех был исключительный! Как сейчас помню первый день выставки и толпу, через которую трудно было пробраться.
Доктор Бринтон, известный искусствовед, написал предисловие к каталогу выставки, комитет которой состоял из именитых граждан Нью-Йорка. Сами картины, их сюжеты, их «русскость», совершенно неизвестная американцам, восхитила зрителей. «Идолы», «Сокровище Ангелов», «Экстаз», «Ладьи строют» и другие поражали своим замыслом публику, привыкшую к приятной повседневности. Перед глазами вставала Древняя Русь, растущая в муках, трудах и устремлениях к будущему. Яркость красок, насыщенность и смелость линий и рисунка — все это оказывало влияние на посетителей, они долго стояли перед картинами, всматриваясь в них, в эту чужую, совершенно незнакомую жизнь славян, искания и устремления героического народа. С этой выставки начался вклад Рериха в искусство Америки и в ее культуру.
В письме от 29 января 1931 года Альберт Эйнштейн писал Рериху: «Я восхищаюсь искренне Вашим искусством и могу сказать без преувеличения, что никогда еще пейзажи не производили на меня столь глубокое впечатление, как эти картины».
Личность художника также притягивала американцев из различных слоев — художников и писателей, известных общественных деятелей и молодежь. Пресса писала о «методе» работы Рериха, о гармонии его красок и тонов, и художники приходили изучать их. Устраивались частые собеседования Рериха с художниками, и, несмотря на свою исключительную в то время занятость, он всегда находил время для таких бесед, отвечая на бесчисленные вопросы и раскрывая перед любознательными художниками весь диапазон своего искусства. Это продолжалось во время выставки в Нью-Йорке, а затем в других 29 городах, куда последовала выставка. Она путешествовала больше года, и Рериху приходилось ездить по многим городам, выступать с лекциями и докладами перед самой разнообразной аудиторией, неизменно рассказывая о русском искусстве, с которым он широко знакомил Америку. Русский художник открывал американцам глаза на Россию. Это и позволило ему создать ряд художественных и просветительных учреждений, почва для которых была готова.
Первым учреждением, основанным Рерихом в 1921 году, был Институт объединенных искусств. В своих лекциях Рерих рассказывал о школе Общества поощрения художеств в Петербурге, директором которой он был. В этой школе были классы по преподаванию многих искусств, программа включала иконопись, графику, археологию и другие предметы. В школе училось свыше 2000 учеников, от рабочих до представителей высших кругов, и она поддерживалась из государственных фондов. По такому образцу Рерих стремился создать Институт объединенных искусств в Нью-Йорке, куда были приглашены талантливые преподаватели. Идея института была настолько нова и значительна, что вначале только мы — русская группа — приняли ее с полным энтузиазмом.
Первые классы были посвящены музыке, живописи, скульптуре, архитектуре, балету и театру. И хотя институт начался в скромных размерах, в программу были введены лекции, концерты и выставки учеников. Несколько культурных американцев, узнавших поближе Рериха, зажглись идеей «всех искусств под одной крышей» и вошли позже в нашу первую группу как активные участники. Помещение, в котором началась деятельность института, оказалось малым при росте классов и учеников. Был найден другой дом в верхней части города, вполне отвечавший нашим задачам.
Николай Константинович привлек новых, получивших известность преподавателей по музыке, живописи, драме, балету. Это были музыканты Диме Тейлор, Феликс Салмонд, Эрнст Блох, балетмейстеры Михаил Мордкин, Михаил Фокин. В институте преподавали художники Рокуэлл Кент, Клод Брэгдон, Джорж Беллоуз, Норман Бель Геддес, Говард Джайлс и другие.
Институт постепенно вырос в общепризнанное просветительное учреждение, в котором действительно объединились все искусства. За несколько лет тысячи учеников учились в нем, образовались кадры новых, молодых преподавателей, музыкантов, артистов, художников. Шла большая, интенсивная работа, и ее первые годы проходили под непосредственным руководством Рериха. Он вел беседы с учителями, учениками, читал лекции, образовывал новые классы, как то: классы музыки и скульптуры для слепых, что в то время считалось немыслимо трудным.
Заветы Рериха выявили новое направление для того времени — служение культуре. Ученики воспитывались в духе приобщения к синтезу искусства во всех его проявлениях. В первое десятилетие существования Института объединенных искусств свыше 150 специалистов преподавали в нем все виды искусства.
Рерих не мог ограничиться основанием лишь этого учреждения. Пульс культурного прогресса в Америке бился медленно, и он зорко следил за ним, желая влить свежую струю в жизнь молодой страны. «Свет искусства будет влиять на многие сердца новой любовью… Дайте искусство народу, которому оно принадлежит», — так говорил и писал Рерих, и это явилось девизом для нового, основанного им в 1922 году учреждения — Международного центра искусства, или «Корона Мунди», «Венец Мира». Это название символизировало идею доступности искусства всех народов для масс в его воспитательном, эстетическом и художественном значении. Как и раньше, думы Рериха встретили поддержку истинных друзей искусства и смогли быть осуществлены.
«Корона Мунди» открылась выставкой картин Рериха, созданных им в Америке. В этих картинах (сюита «Океан», серии «Новая Мексика», «Аризона») был воплощен дух Америки, ее надежды на будущее. По указаниям Рериха была выработана программа для привлечения искусства других наций, а также народностей, малоизвестных в Америке. Международный язык искусства как средство взаимопонимания — такова была давнишняя мечта Рериха. Поощрение творчества молодых художников для более широкого признания искусства в Америке — стране, стоявшей довольно обособленно от других стран, являлось, по словам Рериха, крайней необходимостью.
Начиная с 1923 года состоялись выставки таких общеизвестных американских художников, как Роберт Генри, Джон Слоун, Рокуэлл Кент, Морис Стерн, Джером Майерс, и знаменитых американских скульпторов, как Уильям Зорах, Гастон Лашиз. Экспонировались рисунки мастеров итальянской и фламандской школ: Веронезе, Симоне Мартини, Рубенса, ДиркаХальса, Иеронима Босха и других художников. Выставки рассылались по крупным городам, в университеты, музеи и галереи страны. В 1924 году была показана выставка русских икон, позже — тибетского искусства и танки. Затем последовали рисунки американских индейцев, искусство Австралии, Бразилии, современные художники Индии, Франции, Германии, южноамериканское современное искусство и т. д. Широко проводились идеи Рериха — выявлять искусство в народном и национальном масштабе.
После отъезда Рериха и его жены в Индию центром «Корона Мунди» руководил Святослав Николаевич Рерих. Уже входивший в известность, молодой художник блестяще проводил идеи своего отца и воплощал их в многочисленных выставках, приглашал при этом лучших американских и европейских художников и скульпторов. Пресса всегда отмечала высокое качество выставок «Корона Мунди».
В первые годы после отъезда Рериха из Америки оба основанных им учреждения не только развивали свою деятельность, но также активно подготовляли основание музея Н.К. Рериха в Нью-Йорке. Он открылся официально для публики 24 марта 1924 года. Надо особо отметить, что в то время это был единственный в Америке музей, посвященный творчеству только одного художника.
8 мая 1923 года Рерих с семьей выехал из Америки в Индию с целью снаряжения экспедиции для проникновения в еще не исследованные области Центральной Азии. Экспедиция эта была полностью утверждена сотрудниками института и «Корона Мунди» и наиболее близкими друзьями художника. Во время этой экспедиции, продолжавшейся почти пять лет, Рерих написал около 500 картин и этюдов. Почти все они постепенно поступили в коллекцию музея его имени в Нью-Йорке.
С первой базы экспедиции в Сиккиме было прислано 80 картин, в том числе сюиты: «Его страна», «Сикким», «Гималайский и Тибетский пути», а также шесть картин из серии «Знамена Востока». В 1925 году в музей прибыли 95 картин и много этюдов (часть их была написана в 1917 году в Финляндии).
В 1925 году музей обогатился новой коллекцией — 72 картины Ладака и Малого Тибета, а также 13 картин из серии «Знамена Востока». Все они были впервые показаны в июне 1926 года.
В 1927 году прибыло 107 картин монгольской серии, в том числе картины: «Будда Испытатель», «Приказ Ригден-Джапо» и «Монастырь Ламаюру». Последующими добавлениями явились: диптих «Агни-Йога», картины «Гибель Атлантиды», «Кришна», «Арджуна, вызывающий молнию», «Страна Ману», «Повелитель Шамбалы», «Цам — монгольские танцы».
После того как Рерих обосновался в долине Кулу в Западных Гималаях, он продолжал посылать в Нью-Йорк написанные им картины.
Но вернемся к деятельности Музея имени Рериха после его возникновения.
Началась она в доме № 310 на Риверсайд-драйв, где уже находились и активно работали с 1921 года два основанных Рерихом учреждения. Музей занимал тогда только один этаж. К 315 картинам присоединились 150 картин, оставшихся после выставок, прошедших по 29 городам. Это были главным образом вещи раннего периода, из которых надо особо отметить следующие: «Идолы», «Заморские гости», «Сокровище Ангелов», «Борис и Глеб», «Варяжское море», «Ункрада», «Человечьи праотцы», ряд этюдов Финляндии и Карелии, а также костюмы и декорации к операм Римского-Корсакова, Бородина, Мусоргского, Вагнера, к пьесам Ибсена и Метерлинка и другие.
Рерих был убежденным реалистом, верившим в силу науки и знания. Вместе с тем он был художником-поэтом. Среди картин, привезенных им в 1920 году в Америку, находились также «Меч Мужества», «Крик Змия», «Град Обреченный» (1912–1914). В Америке они получили не без основания название «пророческих». Серии картин «Аризона», «Большой Каньон», «Новая Мексика», написанные во время пребывания в Америке, также поступили в первый музей его имени. Серия «Учителя Востока» привлекала общее внимание посетителей, и о ней много писали.
По мере того как музей постепенно расширялся, директора его убеждались в невозможности достойно представить творчество Рериха в имеющемся помещении. Проекты нового, значительно большего здания, а затем музея-небоскреба часто обсуждались и в конечном результате, получив одобрение Рериха, были одобрены директорами. Был утвержден план 24-этажного дома. Первые три этажа предназначались для музея, института и «Корона Мунди», на других этажах могли помещаться культурные и научные организации и общества. Были запланированы залы для лекций, концертов, а также небольшой театр для оперных и драматических спектаклей, утвержден план тибетской библиотеки, в которой должны были находиться 333 тома «Канджур-Танджур» — священные тибетские писания. Эта библиотека предназначалась для востоковедов-тибетологов и санскритологов и позже полностью оправдала свое назначение. Остальные этажи отводились для жилых помещений, а весь план дома был подчинен определенной цели — приобщению его жильцов к американской и мировой культуре. Лекции, выставки, концерты должны были быть бесплатными для всех, живущих в доме. Солярий на верхнем этаже предназначался для встреч и взаимного общения жильцов. Плата за квартиры предусматривалась низкой, широкодоступной для артистов, художников, музыкантов, учителей, научных работников и т. д. В будущем проектировалось отдать несколько этажей под музеи американского, русского, индийского, латиноамериканского и других искусств. Этот исключительный по замыслу проект был успешно осуществлен известным архитектором Гарви В. Корбеттом. Отклики в печати и энтузиазм, последовавшие после публичного оглашения всего плана, превзошли все ожидания директоров.
Дом-музей строился несколько лет и был закончен в 1929 году. В июне этого года после окончания Центральноазиатской экспедиции Рерих прибыл в Америку и был принят президентом Гувером в Белом доме. Президент интересовался результатами экспедиции Рериха и тогда же получил в дар от художника картину «Гималаи».
17 октября 1929 года состоялось торжественное открытие нового здания музея. Оно совпало с 40-летием художественной деятельности Рериха. По этому случаю знаменитый парижский гравер Генри Дропси изготовил медаль, которая была преподнесена Рериху. На открытие музея прибыли представители государств Европы, Азии, Южной Америки, а также лидеры науки и искусства. Были получены приветствия от президента Соединенных Штатов и глав многих стран.
Музей развил широкую деятельность, и имя его утвердилось в международном масштабе благодаря новаторству идей и искусства Рериха. Специальным актом, одобренным директорами, он был объявлен даром американскому народу на все времена — ежедневно открытый бесплатный музей.
За первые годы существования музея была осуществлена внушительная программа выставок, лекций и концертов. Немыслимо их перечислить все, а потому назовем лишь наиболее значительные выставки: «Художники Канады», «Искусство Мексики», «Акварели и графика польских художников», «Болгарская выставка народного искусства», «Искусство Финляндии», «Художники Японии», «Тибетские танки» и «Искусство Тибета», «Румынские художники», состоялись также выставки отдельных американских и иностранных художников, большинство их показывалось затем в музеях, университетах, колледжах и библиотеках по всей Америке. Состоялись серии концертов: «Композиторы Финляндии», «Баллады Англии, Шотландии и Ирландии», «Хор византийской музыки», «Песни и танцы Мексики», «Оперы Перголезе», показы танцев Марты Грэхем, Фокина и других. Были прочитаны лекции: «Современные русские композиторы», «Мистицизм и готика», «Испанская архитектура», «Русские иконы», «Кашмир и Тадж», «Искусство и археология», «Искусство, культура и обычаи Японии», «Урожаи и цивилизация», «Проблемы современной женщины» (лектор Элеонора Рузвельт) и множество других.
Свыше пятидесяти обществ имени Рериха, возникших в Европе, Индии и Америке, находилось в постоянном контакте с музеем. При музее возникла Всемирная Лига Культуры (в начале 1930-х годов), о которой Рерих писал: «Понятие всемирности не нуждается ни в каких объяснениях, ибо правда одна, красота одна и знание одно…» Где бы Николай Константинович Рерих ни был — в Индии, Азии, в экспедициях, — он продолжал руководить работой.
Но тут следует вернуться на несколько лет назад…
Во время строительства музея его президент и казначей Л. Хорш настоял на добавлении еще трех этажей, якобы необходимых ввиду дальнейшего роста музея. Хорш лично вел все переговоры с банком о ссуде капитала на постройку нового здания; он же и подписал обязательство о получении добавочной суммы для лишних трех этажей. Первоначальная цифра, уже согласованная с банком, значительно увеличилась, что привело к трудным условиям по уплате ежегодной суммы процентов и постепенному погашению всего долга банку. Рерих протестовал в своих письмах против лишних затрат и обязательств, связанных с ними, но, будучи далеко, не мог остановить Хорша.
Когда строительство закончилось, половина квартир в доме была уже сдана, музей и все учреждения работали полным ходом. Однако денежная часть, руководимая Хоршем, пришла в расстройство. Дополнительные этажи (включая большой ресторан, построенный по прихоти Хорша) оказались ненужными и явно убыточными. Хорш начал откладывать перевод банку обусловленных сумм, что заставило банк два года спустя потребовать уплаты через суд. В этих условиях Хорш стал настаивать на том, чтобы все доходы с активно работающих других учреждений — института и «Корона Мунди» — поступили в его руки, а он употребит их на уплату банку. Эти требования (совершенно незаконные) привели к хаосу в делах учреждений. Пришлось приостановить устройство новых выставок, лекций, работу многих классов, плату преподавателям.
Судебный процесс с банком продолжался около трех лет. Общественное мнение было на стороне музея, происходили публичные собрания при участии представителей просветительных учреждений, университетов, музеев, видные культурные деятели открыто выступали в защиту музея, указывая на его значение в культурной жизни страны. Со всех сторон шли требования о сохранении музея и его деятельности. В мае 1935 года суд вынес постановление об отсрочке платежей для улучшения финансового положения музея.
В апреле 1934 года состоялся последний приезд Рериха в Америку, когда он принял предложение Департамента земледелия организовать экспедицию по отысканию засухоустойчивых трав в Китае и Монголии. Рерих прибыл в Нью-Йорк со своим сыном Юрием Николаевичем, также приглашенным участвовать в этой экспедиции. В конце апреля Рерих с сыном оставил Америку.
В июне 1935 года Л. Хорш и Э. Лихтман (одна из сотрудниц музея) поехали в Осло, якобы для совещаний с Комитетом по Нобелевским премиям по вопросу о присуждении Рериху Нобелевской премии мира. Связь и переговоры с этим комитетом были начаты в предыдущие годы, и члены его благоприятно относились к этой идее. По возвращении Хорша в Америку он продолжал руководить денежными делами всех учреждений. В июле на очередном собрании директоров музея Хорш неожиданно объявил о своем нежелании продолжать деятельность музея, а также об отстранении Рериха от руководства. К Хоршу присоединились его жена Нэтти Хорш, Эстер Лихтман и Сидней Ньюбергер — директора музея и других связанных с ним учреждений. Остальные четыре директора — М. Лихтман, Ф. Грант, 3. Лихтман и С. Шафран — были потрясены этим решением, зная, что все официальные документы музея и всех учреждений, а также доверенность Рериха на ведение всех дел и акции остальных директоров находились в руках Хорша. Как выяснилось позже, Хорш и его сообщники при содействии своих адвокатов подготовили новые, подложные документы, удостоверяющие, что музей с 1006 картинами Рериха, институт и «Корона Мунди» со всем их имуществом, русскими иконами, ценнейшими коллекциями тибетских танок и священных книг принадлежат Хоршу.
Снестись с Рерихом было невозможным, ибо он находился в экспедиции в Монголии, а Е.И.Рерих в Индии была серьезно больна. Четырем директорам, находившимся в Нью-Йорке, пришлось начать судебный процесс против Хорша и неслыханного захвата им и его сообщниками музея. Во время судебного процесса стало очевидным, что Генри Уоллес, вице-президент Соединенных Штатов, пригласивший Рериха в экспедицию в Монголию и Китай, действовал заодно с Хоршем, хотя в течение многих лет, до сближения с Хоршем, он был ярым сторонником идей Рериха и почитателем его искусства и называл себя его учеником. Со стороны Хорша продолжались ложные показания, дискредитация ценных документов и главных бумаг, удостоверяющих права директоров, борющихся против Хорша. Со стороны Уоллеса, пользовавшегося своим положением, следовали нажимы на судей в пользу Хорша и его адвокатов.
Судебное разбирательство тянулось несколько лет. Обнаружилось, что Уоллес, будучи в долгах, охотно принял предложение Хорша помочь ему, так как последний был маклером на бирже и занимался биржевыми спекуляциями. В апреле 1938 годаХорш тайком ночами вывез из музея все 1006 картин Рериха, все ценные предметы искусства, книги и издания, выпущенные за эти годы, а также важные материалы и архивы.
К концу 1940 года суд вынес неслыханное по цинизму решение в пользу Хорша, хотя и музей и все картины Рериха были принесены в дар американскому народу, о чем говорилось в свое время в печати, во многих выходивших периодических изданиях музея, а также в особом письме президенту Соединенных Штатов. Директорам, которые боролись за охрану музея и творчества Рериха, удалось все же спасти и вывезти некоторые архивы и документы. Оставаться в здании дома-небоскреба было немыслимым, и сотрудники покинули его. Но прежде всего следовало позаботиться о продолжении работы института с оставшимися преподавателями и учащимися. Директор института 3. Лихтман обратилась к Рериху, прося его разрешения переименовать институт в Академию искусств имени Н.К. Рериха. Николай Константинович дал свое согласие на это и на поиски временного помещения для классов по музыке, живописи, скульптуре, графике и керамике.
Работа продолжалась несколько лет в разных помещениях. В то же время сотрудники и преданные идеалам Рериха друзья стремились к восстановлению музея. Наконец им удалось приобрести пятиэтажный дом в верхней части города. Постепенно собирались картины Рериха, находившиеся в коллекциях нескольких сотрудников и друзей в Америке и за границей. Ряд картин поступил из Новой Мексики, из Художественного музея Окленда в Калифорнии, а также из Европы. В Бельгии и Франции находились многие значительные картины Рериха, которые были привезены впоследствии 3. Лихтман-Фосдик для их размещения в новом Музее имени Н.К. Рериха. Позже была возвращена коллекция картин из аргентинского музея, находившаяся там несколько лет. Таким путем составлялась и росла внушительная коллекция, главным образом из картин циклов Гималаев, Тибета и Индии. Крупным вкладом явилось поступление коллекции «Древняя Русь» (42 картины), одолженной на долгий срок музею председательницей музея К. Кэмпбелл-Стиббе. Ежегодно в дар музею поступали картины Н.К. Рериха из частных коллекций.
Во время долгого периода восстановления музея, с самого начала 1940-х годов, когда еще был жив Николай Константинович, между ним и сотрудниками продолжалась постоянная переписка. Этот период также ознаменовался основанием Американо-русской культурной ассоциации — АРКА. Она явилась последним учреждением, созданным по инициативе Рериха в США. Здесь невозможно подробно описать ее деятельность, но важно подчеркнуть, насколько глубоко Рерих понимал необходимость истинной культурной связи Америки с Советским Союзом: благодаря неслыханному мужеству советского народа, его подвигам в защиту Родины во время Второй мировой войны к СССР было приковано внимание всего мира.
Новый Музей имени Н.К. Рериха начал широкую общественную деятельность. Помимо большой постоянной экспозиции картин Рериха (они занимают три этажа), показываются ежемесячные выставки современных художников, американских и иностранных, в специально для этого построенной галерее музея. Проводятся частые лекции и концерты, открытые безвозмездно для публики. Совет директоров всецело руководит всей деятельностью музея, художественной и финансовой. Установилась прочная связь с известными музеями Европы по обмену изданий. Директора многих музеев и художественных обществ проявляют постоянный интерес к творчеству Рериха во всех его аспектах и запрашивают материалы о нем, его книги и статьи, которые рассылаются нашим музеем.
Еще в первый приезд в Америку в 1920 году Рериха поразило отсутствие в среде американской интеллигенции стремления к изучению культурных ценностей и достижений других стран. Особенно он удивлялся, не видя широкой тяги к искусству. Искусство было «не для всех», а лишь для определенного слоя публики, для профессионалов. Рерих внес новый сильный стимул в духовную жизнь Америки и направил ее на искание истинных ценностей.
Творческие замыслы и идеи великого русского художника и мыслителя, каковым его признали в Америке, привели к нему не только художников и интеллигенцию, но главным образом молодежь. Студенты университетов и колледжей из многих штатов страны, а также из Англии, Франции, Индии, Канады и других стран приезжали в музей для ознакомления с Рерихом-учителем, воспитателем и руководителем молодых душ, ищущих «правды» в жизни. Это течение и устремление к Рериху для знаний в самом широком смысле делается более и более очевидным за последние годы. Обширная литература о нем, а также его книги: «Держава Света», «Твердыня Пламенная», «Адамант», «Алтай — Гималаи», «Сердце Азии» и другие — пользуются непрерывным спросом и изучаются. Каждый день приходят письма, в которых идет речь о его статьях по искусству, науке, образованию, философии, о его отношении к миру, к Востоку, о его этике, морали и т. д. Его зов к будущему, к радости труда, к взаимопониманию народов притягивает многие сердца. В год празднования столетия со дня рождения Рериха тяготение к его идеалам и творчеству заметно увеличилось. Нужно также отметить, что Рерих «открыл путь» к русскому искусству, литературе и огромным достижениям народа русского — то, что представлялось туманным и малоизвестным даже просвещенным умам Америки.
О нем распространялись самые фантастические легенды, его картинам приписывались целебные свойства, да и он сам, по многим рассказам, мог исцелять людей силою своего взгляда и вносить счастье в их жизнь. Но Рерих был не мечтателем, а «практическим идеалистом», как он сам говорил о себе. Сила его устремлений, терпимость, неустанный труд для общего блага всегдауказывали путь эволюции, путь разумного созидания, путь к красоте. «Из древних чудесных камней сложите ступени грядущего», — призывал Рерих еще в 1910 году. А значительно позже, в 1934 году, он писал: «Новый Мир идет… в нем искусство и знание будут устоями любви… знаки синтеза, гармонии и совершенства выявляются… при изучении будущего значения красоты и мудрости человечество найдет пути к творчеству и истинному труду… Искусство для всех… Врата священного источника должны быть широко открыты для всех…»
Подводя итог истории музея его имени в Нью-Йорке и его значению для многих культурных достижений, можно сказать с уверенностью, что Рерих сдвинул мышление известной части общественности, направив его к новым исканиям и устремлениям, к познанию культуры. Не будучи политиком, он всегда оставался истинным глашатаем своей Родины. О России, народе русском и его будущем он писал больше всего, ибо не только верил в него, но и предвещал его величие в будущем.
Закончим же этот обзор его словами, такими сильными и убедительными: «Постигающий значение культуры прежде всего вычеркивает из своего сердца всякое понятие страха, боязнь смерти, боязнь врагов. Если в сердце своем он твердо знает, что он непоколебимо идет к свету, то единственный враг его будет тьма. Но тьма рассеивается от внесения света. Значит, вдохновенное сердце, несущее свет, уже является победителем тьмы… Во имя Света и Сердца, во имя Красоты и Знания, во имя живых устоев эволюции приветствую Вас от белоснежных высот Гималаев».
Беседы с Е.И. Рерих[34]
Мы уже четвертый день на острове Монхиган (штат Мэн). Рерихи и старший сын их, Юрий Николаевич, уже три дня здесь. Я хочу записывать все касающееся Рерихов, ибо думаю, что через несколько лет мне придется написать воспоминания о Николае Константиновиче и Елене Ивановне. Слишком великие и необыкновенные они люди, чтобы мир о них не знал, да и, кроме того, они — ученики М.М.[35] и избраны Им для большой миссии в Америке, Индии и России, как мне сегодня говорила Е.И. Она еще не может мне сказать, что это за миссия.
Мы с ними совершили несколько прогулок по здешним скалам и холмам. Оба они просты, как дети, и мудры, как избранники Божий. <…>
Когда мы все сидели на веранде и говорили о войне, Н.К. сказал: «Первая великая война была между Каином и Авелем, причем один убил другого — тесно им было обоим на земле».
Сегодня мы все, кроме Е.И.[36], отправились на прогулку. Между прочим, Н.К.[37], говоря о художниках и школах, рассказывал, что такой великий художник, как Куинджи, предоставлял ученикам самим создавать приемы и технику рисования, вырабатывая прежде всего свой глаз, ибо выработанный глаз создает потом свои собственные приемы и технику. И тот художник не велик, который ученикам своим говорит, как начинать картину, как ее писать, и от такого учителя истинно талантливый ученик должен уйти.
<…> Сегодня за столом Н.К. рассказал пару анекдотов из русской народной жизни, он их так чудесно рассказывает. Е.И. рассказала, как они ездили на Валаамский остров на Ладоге, где Н.К. написал дивные одиннадцать этюдов, и она его просила не посылать их в Россию, а везти с собою. А он не послушался и отослал их, и, конечно, во время революции они пропали в России. Тут она добавила: «Мастер сказал: слушайся духа Урусвати. Я скажу раз, два, настаивать не стану, а потом и выйдет нехорошо».
Какая это дивная женщина, как она вдохновляет Н.К.! Как она понимает краски, цвета, природу, как любит ее! Ходили мы по скалам, и я обратила ее внимание на один камень, на котором было три цвета: голубой, зеленоватый и бирюзовый. Е.И. пришла в восторг и залюбовалась этим камнем. А я обратила внимание на этот камень потому, что она раньше рассказывала, какие разнообразные цвета имеют камни в Финляндии. Вообще Рерихам здешняя природа напоминает Финляндию.
Интересную мысль высказала Е.И.: когда человек думает исключительно о своем духовном очищении, то есть старается перестать грешить, делается святым или, вернее, «святошей», то, помимо величайшего акта эгоизма, он [становится] не нужен для теперешней жизни. Мир не удивишь теперь святостью и чистотой жизни, а удивишь именно борьбой, силой духа и силой его чудес. Нужны борцы, а не святые. Людей надо ошеломлять, как это и делала Блаватская вначале, да и почти всю свою жизнь, чудесами и оккультными знаниями.
Е.И. мне сказала, что у человека есть семь [основных] центров [сознания], которые при известных упражнениях можно пробудить и развить. Главный центр — огонь кундалини, который начинается в конце позвоночного столба и идет вверх к затылку. Этот центр открывают йоги. Потом — между бровями — третий глаз. Один — в центре груди, два — в области желудка. Остальные — не помню где. Благодаря им человек при тренировке и упражнениях может стать ясновидящим, яснослышашим и даже может овладеть [скрытыми] силами природы.
Дела «Кор Арденс». — Эпизоды из жизни Н.К. Рериха в России
После ужина, вечером, Н.К. просил меня прочесть вслух два письма: одно — от Хёкнера, председателя «Кор Арденс», а другое — от Местровича, известного художника из Югославии, который по приглашению Н.К. присоединился к «Кор Арденс», причем он пишет, что из циркуляра не понял [основной] идеи и не знает, что за цели у общества, но присоединяется, ибо Н.К. там. От Хёкнера письмо очень интересное. Он пишет, как это печально, что многие присоединяющиеся художники ищут престижа и личных выгод.
Потом — удивительный факт. С неким Вайзеборном, художником, членом «Кор Арденс», который глумился над обществом и был его противником, вдруг произошло крупное несчастье — у него случился пожар, сгорели все его картины, он сильно обжег руки и лишен на время возможности работать. Так всегда случается с людьми, враждебными идеям Мастера[38]. Вспомнили Кристелей с болезнями семьи, Хиллерасо смертью матери и неприятностями в делах, неприятностями и нарывом у Саминского перед его отъездом в Европу, неудачами у Муромцевых и болезнями у них.
Вечером в этот же день мы имели сеанс[39] у Н.К., причем все стояли за столиком вчетвером, а Ю.Н.[40] записывал. После сеанса, на котором нам было, между прочим, велено проводить сеансы самим четыре раза в неделю и развивать силу, я и Нудя»[41] пробовали писать автоматически[42], но ничего не вышло. Ю.Н. пробовал писать, и вышло «Мориа» и разные рисунки. Потом сел [за стол] Н.К. и нарисовал автоматически дивный знак для «Корона Мунди»[43] с числом 11.07.1922 и надписью: «Я даю, да, да, да». Потом, по просьбе Юрия, Н.К. опять сел и нарисовал автоматически будущий русский герб на горностаевой мантии с челноком и парусом, двумя восьмиконечными звездами и одним крестом на куполе.
<…> Интересна пара эпизодов, рассказанных Н.К. о Витте. Он как-то был в его канцелярии и, уже выходя, увидел у двери несколько картин Врубеля на стене. Он и говорит Руманову, чиновнику Витте: «Да ведь так нельзя, все-таки Врубель». Через пару дней его встречает Руманов и говорит: «Николай Константинович, что вы наделали! Ведь я эти картины из столовой довел до передней, хотел купить их дешево, а теперь благодаря вам они перешли в гостиную на первое место».
Два эпизода о Боткине[44], плохом художнике и известном коллекционере, богатом и хитром человеке. Увидел он у графа Строганова в зале небольшой бюст Леонардо да Винчи и повел такую политику. Говорит дворецкому: «Ведь его полотеры разобьют, уберите лучше». Тот убрал. Через пару дней Боткин приходит к Строганову и говорит: «Граф, у вас тут, кажется, какой-то бюст стоял между окнами, где он?» — «Да унесли его на чердак, — говорит граф, — чтобы полотеры не разбили». — «Да, — говорит Боткин, — он и там разобьется, продайте его лучше мне». — «А сколько вы дадите?» Тут Боткин говорит: «И жаль что-либо давать за него, да вещь бесценная». Закрыл глаза и говорит: «Пятьсот рублей». — «Ну, — говорит граф, — давайте пятьсот пятьдесят, и бюст ваш». Так и купил миллионную [по цене] вещь. К этому же самому Боткину пришла раз старушка и принесла старинный сосуд. Он вынимает двугривенный и дает ей. Она говорит: «Что ты, батюшка, я никак не могу, понесу к Анненкову, он больше даст». А Боткин ей: «К Анненкову? Царство ему небесное, три дня тому назад помер!» Тут она ему сосуд отдала, а Анненков и до сих пор еще жив.
Беседы о Школе
Пошли все, без Е.И., гулять и собирать землянику. Н.К. необычайно прост, и все его советы полны мудрости. Например, говоря о Школе[45], советует, чтобы Грант» написала Кристелю благодарность за данные им две тысячи долларов и запросила его, на какие отделы он хочет устроить стипендии по искусству. Также [посоветовал], чтобы Грант, если придут Саминский, Ярмолинский и им подобные, заявила им, что ввиду отсутствия у них интереса к работе Школа поняла, что они больше не желают быть преподавателями, и потому исключила их. Также он советовал приглашать тех учителей, которые будут читать лекции и даром, причем не обидятся, если будет мало слушателей. Таким образом Школа не будет нести затрат на эти лекции.
<…> Гуляли мы с Н.К. и Ю.Н., собирали и ели массу ягод. Н.К. сделал два наброска карандашом со скал. Принесли Е.И. ягоды в корзинке.
Интересные беседы у нас были вечером после ужина, на веранде. <…>
Курьезный эпизод рассказал Н.К. У них был служитель Максим. Однажды Н.К. видит, что тот бьет по телефону кулаками. Он его спрашивает: «В чем дело?» — «Да не отвечает», — говорит Максим. «Он дошел до сути дела», — добавил Н.К.
О детстве Е.И. Рерих. — Беседа с Е.И. Рерих об экспериментах врача-оккультиста
Читая о жизни Блаватской и слушая рассказы Е.И. о себе, прихожу к убеждению, что между ними много сходства. Е.И. в детстве была горда, не особенно послушна, любила играть в индейцев, играла и воспитывалась со своими кузенами в имении, где у них бывали чудесные приключения, отличалась большим воображением, любила чудесное и верила в него. Имела видения: видела мальчика удивительной красоты; дивные глаза, часто обращенные на нее; однажды, когда была больна, видела двух высоких людей в восточных одеяниях, стоявших возле кровати и указывающих на нее. Это, оказывается, были Мастера М. иК.Х.
Всю жизнь она любила уединение. Даже выйдя замуж, каждое утро приказывала часа два никому ее не беспокоить, говоря, что одевается, а сама в это время читала, а главное, размышляла. Видела руку, которая показывала ей определенные цифры, а она потом передавала их Н.К., и если он покупал известные (финансовые) бумаги по этим цифрам, то всегда выигрывал.
Но о теософии она ничего не знала вплоть до Лондона и к спиритизму относилась равнодушно. Любила всегда Индию и вообще Восток и много читала.
«Аура — это кладовая духа», — сказала однажды Е.И. Мы говорили об одном оккультисте, докторе, который заставлял одного субъекта подчиняться его воле. Этот доктор велел ему выделить астрал и пойти в чужой дом, где он никогда не был, и тот подробно описал комнату и человека, сидящего в ней. Этот человек, чувствуя его присутствие, но не видя его, начал зажигать лампы, а потом вскочил и пошел в другую комнату к жене. Все это затем было проверено и оказалось фактом. Затем этот же оккультист увидел у Рерихов ауры двух из их картин и одной драгоценности, подвески черного опала, и сказал, что на ней много крови, и велел ее продать, а картины увезти.
О роли Е.И. Рерих в творчестве Н.К. Рериха
Много беседовала с Е.И. Это дивная женщина. Она — вдохновение Н.К. Он без нее картину не напишет, всегда просит ее выбрать ему место, где писать, и запоминать увиденные краски. Если место или выбранный им сюжет не понравится ей, он там ни за что писать не будет.
М.М. ей говорил: «Учи мужа писать картины. Твой вкус — Мой вкус». Любовь к краскам у Е.И. с детства. Отец ее всегда звал, когда что-либо рисовал, чтобы она помогала выбирать краски. Она сама хотела рисовать красками, но отец посадил ее вначале за гипс, а так как она этого не любила, то сказала, что больше рисовать не будет.
Рассказала Е.И. курьезную вещь, что кушала, когда была беременна Юрием, только молоко (по пять бутылок в день), супы из зелени и салаты, больше ничего, и все время изучала географию. А когда была в положении Светиком[46], ела все, но сама починяла свои старые сапоги — все над ней смеялись и говорили, что сын будет сапожником.
Много она мне говорила про М.М. и Его Указания ей, но я не должна об этом писать.
Беседа с Е.И. Рерих
Сегодня все немного прогулялись перед завтраком. Е.И. рассказала, что всегда безумно любила музыку, очень увлекалась красками (с раннего детства) и понимает, почему ей не было дано развить ни то ни другое. Если бы она избрала какую-либо профессию, то всецело отдалась бы ей и не могла бы так воспитать детей, быть такой (заботливой) женой, и вся ее теперешняя миссия погибла бы. Значит, этого не должно было быть, и все сложилось так, как было необходимо для исполнения ее теперешней миссии. А краски ей нужно было понимать ради мужа и воспитания детей.
Е.И. говорит, что сильный духом ищет и сам выбирает себе назначение в жизни, но таких — очень мало. В большинстве своем люди не слушаются голоса своего духа, потому столько исковерканных жизней.
Интересная подробность: с раннего детства Е.И. (на ночь) смазывала себе нос каплей вазелина. Недавно она прочла, что это делают все йоги перед сном.
Сегодня провели дивный день. Утром все работали, писали письма, а днем пошли гулять на скалы, собирали землянику, много ходили. Пошли в лес, заблудились, но к шести часам дня пришли домой, поужинали и пошли на веранду. Нуця и Юрий сели играть в шахматы, но потом Н.К. попросил их пойти поснимать чаек на скале. Они ушли, а он предложил мне продолжить их партию. Мы оба не играем, — конечно, сделали невероятные ходы и ужасно смеялись, ибо Н.К. сказал: «Ну, светлые силы ушли, темные пришли». Мы все от души веселились. Потом Нуця и Юрий вернулись обратно, а мы сели по своим местам, как ни в чем не бывало. Но, конечно, все сразу раскрылось.
Вечером у нас был дивный сеанс, все главным образом для Книги[47]. А потом Н.К. стал писать автоматически, и пришло дивное послание от М., затем был сделан рисунок гробницы, где они все будут делать раскопки (в Азии, в будущем, с Ю.Н.). Потом писал Юрий. У него чудно идет карандаш, но очень смешно двигаются пальцы — вот мы и опять хохотали. Вообще вечер прошел прямо-таки среди чудес. Е.И. тоже пробовала, и у нее получается, но еще слабо. Н.К. говорит: «Мы еще безграмотны».
Пророческие сны Е.И. Рерих. — О детстве и юности Е.И. Рерих. — Необычный случай с Н.К. Рерихом в Метрополитен-музее
После завтрака утром гуляли. Е.И. сравнивала здешнюю природу с Финляндией и очень метко сказала: «Тут видна сила воды над сушей, а там — сила земли над водой».
Рассказала она два своих сна в 1910–1912 годах.
Первый сон: едут они с Н.К. в колымаге по России, все черно, мрачно, гроза, пусто кругом, и вдруг взвивается на небе огромный змей[48] и падает на землю, причем его хвост разделяется пополам и покрывает двумя ветвями небо. Под влиянием этого сна Н.К. написал картину «Крик змия»[49].
А второй сон был через пару дней после этого. Опять они оба едут в колымаге по России, все кругом пусто и серо, словно вымерло, такой скучный серый день без всяких красок. Вдруг перед ними — холм. Е.И. выходит из колымаги и подходит к этому холму, желая взойти на него и посмотреть кругом. И видит, что это не холм, а громадный жирный змей, который свернулся множеством колец и спит. <…>
Е.И. хочет после смерти своей быть кремированной. Вчера говорили о том, чтобы нам всем постараться запомнить одно общее событие и вспомнить его в будущем воплощении, когда встретимся, и напомнить друг другу. Вот было бы чудесно!
Много интересного мне сегодня рассказывала Е.И. и была рада, узнав, что я записываю. Детство ее было очень интересным, она была ужасно непокорной. Когда ей было около шести лет, ей взяли гувернантку, генеральскую дочь, которая была очень неопытна в воспитании детей. Девочка как-то в чем-то провинилась, и гувернантка ее заперла в ванную. Е.И. говорит ей: «Если вы меня сейчас же не выпустите, я напущу в ванну холодной воды, войду и простужусь, а потом вам достанется». Гувернантка не поверила, но все-таки взобралась на стол у верхнего окошечка посмотреть. Она увидела, как девочка начала снимать чулки и полезла в ванну. Тут она скорее открыла дверь. Сбежался весь дом, девочке начали растирать ноги спиртом, а она хохочет, ей весело, что все беспокоятся.
<.. > Она всегда могла предсказать смерть всех своих родственников, зная про это заранее (как и Блаватская в детстве). Часто видела огромную руку во сне и наяву. Во время сильной болезни в детстве видела у своей кровати двух огромных людей, которые тянули из ее бока к себе какие-то серебряные нити, как бы притягивая ее к себе. Позже она поняла, что это были Мастера М. и К.Х., а в руке узнала Руку М.М.
Всегда предчувствовала пожары. Девяти лет говорила всем в доме: «Скоро у нас будет пожар». Мать на нее страшно сердилась (в таких случаях). Вот раз вечером мать уехала в театр, а Е.И. осталась одна с француженкой-(гувернанткой), и в доме начался ужасный пожар — сгорело пять квартир, но до них не дошло.
Горда была страшно, не признавала ничьего авторитета, любила уходить одна играть в свои игры, думать о чем-либо или же играть с кузенами в воинственные игры (американских индейцев).
<…> Н.К. своего детства абсолютно не помнит, (запомнил) только один сон, который повторялся три дня подряд, когда ему было около тринадцати лет. Он увидел во сне высокую белую фигуру с закрытым лицом, которая подошла к нему вплотную и через покрывало смотрела на него, чем он был напуган.
Характерный эпизод был сегодня вечером: мы смотрели из комнаты через окно на заход солнца, а на веранде сидели Нуця с Ю.Н. и играли в шахматы. Мы стали смотреть на них и смеяться их движениям при игре. Н.К. подошел к окну и показал сыну язык. Тот очень смеялся, а Е.И. спрашивает мужа, в чем дело. А Н.К. говорит: «Я хотел Юшу подвести, чтобы он мне ответил тем же, вот бы удивился Мор[ис] Моисеевич], ибо принял бы это, наверное, на свой счет».
Интересный случай произошел этой зимой с Н.К. в Метрополитен-музее. Подошел к нему вдруг в вестибюле какой-то человек и говорит: «Вы кого-то ожидаете, давайте присядем. Ваш интеллект намного превосходит интеллект всех присутствующих здесь людей. Вы сейчас нуждаетесь в деньгах, но однажды станете очень богаты. До свидания», — помахал ему рукой и исчез[50].
Бедная Е.И. мне сегодня жаловалась, что всю свою жизнь мечтала иметь большой письменный стол, который принадлежал бы только ей. В Петрограде был куплен стол — его взял себе Н.К., еще один, красного дерева, дети забрали. «А я, — говорит, — работала, читала и писала в одном кресле».
Забавный случай рассказал Н.К. про известного парижского антиквара Зельмайера. Он заказал одному художнику копию с (картины) Рембрандта за 250 франков. Потом велел ему подписать своим именем и дал ему еще 500 франков. Затем отправил эту картину в Америку, но перед этим написал на себя донос, что Зельмайер отправляет в Америку старую картину Рембрандта, но под другой подписью, и послал донос в таможню. Там картину задержали, пишут ему и назначают большой штраф. Зельмайер клянется, что картина не Рембрандта, а вот того художника. Таможня ему говорит: «Нет, картина [подлинная] — настоящий Рембрандт». Заставили заплатить огромный штраф и дали удостоверение. А в Америке он ее продал за громадную сумму.
Много подробностей из своего детства рассказала мне Е.И. после ужина, когда мы сидели на веранде. Мать начала ее вывозить в свет на балы с самого раннего возраста, чуть ли не с семи лет. Она ее повсюду брала с собой. В тринадцать лет Е.И. раз высчитала, что за декабрь и январь была на тридцати двух балах, и ей все это было ужасно противно. Балы оканчивались к шести или семи часам утра, она ложилась спать на пару часов, а потом надо было идти в гимназию, где она изучала все предметы, кроме танцев, рисования и рукоделия (была от них освобождена, ибо просто не имела сил).
Е.И. в юности страдала малокровием и нервами, и когда это у нее обострилось, ее повезли за границу лечить душами Шарко. С семнадцати лет она начала увлекаться музыкой, а мать ее все настаивала, чтобы она ходила на балы, и у них происходили конфликты. Бывало, мать, которая чудесно ее одевала, приготовит для нее туалет, а Е.И. в душе знает, что на бал она не поедет, и вот за пару часов до бала она говорит: «Мама, а я на бал не поеду». Мать начинала сердиться, а однажды даже набросилась на нее в гневе с кулаками, и бедной Е.И. пришлось спасаться под роялем.
Когда Е.И. стала невестой Н.К., она и мать жили с ее тетей (это было уже после смерти отца). Бедный Н.К., когда ездил к ним, чтобы никого не обидеть, всем кузинам и тетушкам привозил конфеты, коробок десять, так что приезжал к ним, бывало, весь нагруженный. Барышней Е.И. была поразительно хороша: тоненькая, стройная — считалась первой красавицей. За ней многие ухаживали, и много людей любили ее всю жизнь.
Когда ей было около тринадцати лет, она приехала погостить к своей тете. А было это под Ивана Купалу. Тут ей тетя говорит: «Вот тебе и приснится твой будущий муж». Е.И. приснился следующий сон: будто она в громадной пустой церкви, стоит на коленях в подвенечном платье перед иконой Божией Матери, аза ней в темноте стоит мужчина. Она видит только его профиль: гладкие черные откинутые со лба волосы, огромные глаза, а вся остальная фигура — в тумане. И он ей говорит: «Помолись, моя дорогая». Она только позже узнала в нем М.М.
А этой зимой Он им сказал на сеансе: «И тогда узнала Мой профиль, когда приходил к тебе».
Вечером у нас был общий сеанс. Потом Юрий писал автоматически и получил дивные послания по-английски, а Н.К. — по-русски.
О жизни Е.И. Рерих после замужества. — Сны-видения Е.И. Рерих. — Предчувствия Е.И. Рерих в юности. — История замужества Е.И. Рерих. — О разном
Интересный разговор имела с Е.И. о ее жизни, после того как она вышла замуж. Она мне много рассказала о себе, своих мечтаниях, о том, как много читала и как много дала своему мужу, уведя его из школы старых форм на новый путь, развив в нем стремление читать [книги] по духовным и религиозно-философским вопросам и потом направив его мысли на то, чтобы он начал писать статьи, стихи.
В тридцать лет Н.К. был уже директором Школы [общества поощрения] художеств. Пришлось ему перенести много интриг и неприятностей. Бывало, на собраниях [совета] директоров он сидел и молчал, все слушал, все переносил, а когда приходил домой — ей до трех часов ночи приходилось его успокаивать, пока он ей все рассказывал, не скрывая от нее своих огорчений и волнений. Приходилось ей зажигать его дух, направлять мысли, создавать новый путь, и он следовал за нею, понимая ее дух и чуткость. Мудр он был всегда, но была в нем иногда нерешительность, которую помогала побороть Е.И. Без нее, его жены, не было бы Рериха как великого художника и человека.
Сегодня, после завтрака, Юрий рассказывал о своих и Светика проделках в гимназии и университете. Е.И. говорит, что Светик пошел в нее всеми своими проказами. Когда она была девочкой, очень любила устраивать разные шалости, например, раз вошла в комнату гувернантки, влезла в корзину от грязного белья и взяла в руки гармонику. Гувернантка вечером стала ложиться спать и вдруг видит, что корзинка медленно двигается на нее и издает очень странные звуки. Та — в крик, убежала, а когда все сбежались, корзина стояла среди комнаты пустая. Потом Е.И. с кузеном зашли в сарай, где стригли овец, подкрались сзади и открыли дверь. Все овцы разбежались, и их около недели пришлось искать. Набросали немке-гувернантке шиповнику в кровать, та вечером легла спать и, конечно, подняла крик. [Домашние] всегда знали источник этих проделок и ее с кузеном Степой[51] примерно наказывали.
Е.И. вчера ночью ясно слышала голос Мастера, который ей сказал: «Пора, пора уже вам податься из чужой Америки». Она мне рассказывала видение-сон, которое видела пару месяцев тому назад в Нью-Йорке. Обстоятельства у них были, между прочим, довольно затруднительные. Она увидела, что стоит в громадном Храме, в котором [находится] несколько человек и среди них — М.М., стоящий с нею рядом у алтаря. Над алтарем струится дивный свет из радужных лучей. М. отходит от нее, подходит еще ближе к алтарю, делает какие-то знаки, свет становится еще ярче, наполняет весь Храм, и раздается дивная, грандиозная музыка. Когда она проснулась, то у нее потом дней пять вся душа пела.
Потом [Е.И.] рассказала другой сон, как она очутилась у подножия башни, где живет М.М. Башня очень высокая, из желтого камня, как бы песчаника, с черными железными скобами вроде буквы «Т» в ней. Башня сужалась кверху, Е.И. подошла к ней вплотную и верхушки ее не видела. Аза башней виднелось ярко-синее небо. Этот сон был в Лондоне.
Было у Е.И. еще несколько поразительных снов. Один ей приснился, когда ей было особенно тяжело. Она была тогда невестой Н.К.; мать и родня были против [этого брака] и хотели, чтобы она с ним рассталась. Раз она легла спать и перед сном подумала: «Господи, хоть бы папа пришел и помог мне решить». Ей приснился отец, который пришел к ней и сказал: «Успокойся, Ляля[52], все будет решено к Вознесению». Потом отец пошел на высокую гору, она — за ним и видит, оглядываясь, что вся их многочисленная родня идет за ними. Пришли они на гору, на ней — высокий шест. Отец ухватился за этот шест и вдруг провалился вниз — в бездну. Е.И. чувствует, что ей надо прыгать за ним и спасти его, но вместе с тем сознает, что если она прыгнет, то умрет, а ей умирать не хочется. Она оглядывается — за ней идут мать и дядя. Она и говорит: «Дядя, прыгай за папой». Тот прыгнул, она проснулась. Действительно, вскоре все в семье пошло на лад в отношении Н.К., и его признали женихом. А дядя этот вскоре умер, а за ним и ее мать.
Потом, уже когда она была замужем, ей приснилось, что сидят они за столом, а рядом с нею тетя Стася, [которая] вся как бы фосфорически светится, будто разлагающийся труп, и говорит ей: «Ляля, как тяжело мне всех оставить». Она утром просыпается, вызывает эту тетю по телефону, а дядя подходит и говорит: «Тете этой ночью было очень плохо, мы уже доктора позвали». А через пять дней та умерла. <…>
Раз мать Е.И. ехала с ней на извозчике, потом вышла и пошла вперед, а Е.И. за ней. И тут она ясно почувствовала, что мать — уходящая тень. Та действительно через неделю захворала и, проболев несколько месяцев, умерла.
Перед смертью отца Е.И. зашла на кухню к старой прислуге, жившей у них около двадцати лет, и говорит: «Лиза, папа умрет». Так и случилось через пару дней. Между прочим, отец Е.И. приходит [к ней] во сне перед какими-нибудь событиями и дает советы и указания.
Тяжело было Е.И., когда за ней ухаживал Н.К. Мать и родня были против. Тогда же ухаживал за ней видный, богатый человек из прекрасной семьи, гусар, и мать хотела, чтобы Е.И. вышла за него. Но она чувствовала, что ей нужно выйти [замуж] за Н.К., человека наиболее чистого из всех, с которым она будет истинно счастлива. Ей не позволяли с ним встречаться, следили за ней. Наконец, когда она уже была его невестой, пытались все между ними расстроить. Увезли ее за границу, а он за ними ездил в Ниццу, оттуда в Милан. Наконец, их с матерью вызвали в Россию. Н.К. получил в это время должность секретаря при великой княгине. Имя его уже тогда стало очень известным в России, картина его была куплена для Третьяковской галереи. Конечно, семья уже ничего не говорила [против], и они повенчались. Но много тяжелого ей пришлось перенести: борьбу с матерью и родней.
Е.И. спросила М.М.: отчего она должна была готовить и делать всю черную работу, которую ей пришлось выполнять зимой? М.М. ответил, что это важно для других, которые увидят, что у них [Рерихов] были не только богатство и обеспеченность, но часто и лишения, и критические положения, но они не отступили от пути.
Вчера вечером Е.И., Н.К. и я пошли гулять и пришли к пастбищу быка, а перед нами через калитку прошли две барышни. Н.К. и говорит: «Масенька (или «мамочка», как он называет Е.И.), не ходи туда, пожалуйста, там бык». Е.И. отвечает: «Да ведь быка нет». Н.К. говорит: «Он сейчас выйдет из-за той горки, как только мы зайдем». Е.И.: «Но неужели тебя не манит? Смотри, там чудесные скалы». Н.К.: «Нет, нисколько не манит, там бык». Е.И.: «А вот прошли же барышни там». Н.К.: «Так это скотницы, наверное». Так мы ушли и хохотали ужасно.
На прогулке они всегда держат друг друга за руку. Так прекрасно [они] любят друг друга, такая нежность в обращении, такая чуткость в понимании и столько преданности во взгляде, когда смотрят друг на друга. Более прекрасной и гармоничной любви между мужем и женой я не видела. <…>
О разном
Этой ночью перед сном Е.И. видела М. Руки Его — в венце вокруг нее, как она всегда видит. Из глаз (в особенности из правого) струились синие с серебром лучи. И бросал Он на нее какие-то стрелы, а с [Его] Рук на нее струились лучи. И голос Его сказал: «Возрадуйся».
Е.И. жалуется, что организм ее настолько утомлен, что когда она слышит голос М., то не может запомнить, что Он ей говорит, тогда как в Нью-Йорке она каждый день видела Его, (а также) целые картины, слышала и помнила фразы.
Н.К. рассказал забавный эпизод. Директора гимназии[53], где он когда-то учился, на Пасху поздравляли: «Христос воскресе, поздравляю, Карл Иваныч!» А он обычно отвечал: «И я тоже».
Вчера вечером мы все пошли гулять и видели со скал дивный закат. Было довольно трудно подойти к берегу, и мы хорошо попрыгали по мокрой земле и скалам, но наконец подошли почти к самой воде и стали наблюдать закат, причем Н.К. набрасывал рисунок на листке бумаги.
У Е.И. поразительное воображение, она видит целые картины в облаках и так сообщает о них другим, что и все начинают их видеть. Благодаря ей мы видели и замки, и горы, и две широкие дороги, ведущие в дальний город, и высокую фигуру в остроконечной шапке, а потом два солнца. Мы наслаждались всем этим.
Е.И. учит всех наблюдать цвета на камнях: серые, лиловые, розовые — у нее учишься видеть природу в красках.
Н.К. Рерих о некоторых моментах пейзажной живописи. — О технике пранаямы
Я, Нуця и Н.К. пошли сегодня утром гулять и сделали несколько снимков, много ходили по скалам. Н.К. сделал набросок одной скалы карандашом. Между прочим, он говорит, что художник обыкновенно рисует [с натуры] прибой, небо, скалы, и часто получается фотография, то есть то, что лишь слепой не увидит. А главное — это подметить в природе настроение и передать его на полотне.
Н.К. попросил меня записать, как однажды этой зимой он ехал в подземке и напротив себя на скамейке увидел такую картину: М. около Своей башни, вдали горы, снег, и на нем даже оттенок синего цвета. Прямо, говорит, мог бы эту картину написать. Продолжалось это видение довольно долго.
Н.К. нравится морской прибой, но рисовать его он не будет, потому что выйдет слащаво, как фотография.
Читаю теперь о раджа-йоге. Е.И. дала мне ряд указаний, как делать дыхательные упражнения. Надо вдыхать в правую ноздрю, отсчитывая пять, задерживать дыхание, отсчитывая пять, и выдыхать через левую ноздрю, отсчитывая пять. Делать это [надо] на воздухе утром перед завтраком четыре раза подряд, а через две недели — и вечером, а через месяц — направлять дыхание вначале на кундалини, соединяясь мысленно с этим центром и представляя его себе в виде треугольника, потом — на центр в области желудка, представляя себе человека, потом — на солнечное сплетение в груди, представляя себе его в виде солнца, потом — на два центра в затылке, представляя их как двуконечное пламя, потом — на третий глаз, представляя его в виде пламени. Но Е.И. говорит, что прежде надо спросить М., можно ли мне это делать.
О разном
Мы сегодня вечером спросили М., и мне с Нуцей было позволено делать пранаяму» по известным указаниям. У нас был прекрасный сеанс и очень интересное послание, данное автоматически через Ю.Н.
Сегодня мы гуляли, и Е.И. с восхищением припоминала Финляндию, ее дивные цветы и природу и говорила, что, благодаря двум годам, прожитым там, у нее накопился такой запас здоровья и праны». Этим она и объясняет свои необыкновенные видения в Лондоне. Теперь же, после Нью-Йорка, она жалуется на усталость и говорит, что ей трудно видеть отчетливо, все [как бы] в тумане, и слышит[54] она не очень ясно из-за усталости в организме.
Н.К. удивительно мил и прост в жизни. Сегодня за завтраком мы заказали чай из новых машин — перкуляторов, а прислуга говорит: «Чай кончился». Н.К. заявляет: «Чай умер, надо требовать молока». Между прочим, он сегодня почти закончил картину у себя наверху (он работает в башне дома, где мы живем) и говорит: «По быстроте — вроде Айвазовского».
Сегодня он нам рассказывал, как Государь со всей семьей ездил осматривать их музей[55], а он и Е.И. с остальными работниками музея его принимали. Вдовствующая Государыня очень много беседовала с Н.К., а Государь первым разговора вообще не начинал. Всегда приходилось самому начинать разговор, нарушая этикет (ибо первым должен заговорить Государь), поскольку он обычно не знал, о чем говорить, и разговора бы вообще не было.
Завтра приезжают Хорши» и Грант, и наши сеансы, конечно, на неделю будут прекращены, только будем писать автоматически каждый вечер у Рерихов.
Об участии Хоршей в делах Школы
Утром, за завтраком, Нуця рассказал смешную историю из своего детства. Он привязывал на ниточку кошелек и из окна опускал на улицу, а потом следил, как прохожие, согласно своим индивидуальным чувствам, бросались на кошелек и потом ругались, когда кошелек взлетал у них под носом наверх. Н.К. это очень понравилось, он пошел к себе, записал эту историю в виде новеллы и назвал ее «Святой рыбак», обратив Нуцю в монаха Джованни, который со стен монастыря проделывал это с кошельком на нитке, думая так спасать души жителей городка. В результате все об этом узнали, и никто, видя кошелек, к нему больше не подходил, говоря: «Опять этот сумасшедший монах выбросил на дорогу кошелек». А монах, сидя наверху, радовался, что все стали идеальными. Мы все очень смеялись этой истории.
Приехали Хорши, и мы сегодня провели пять часов, обсуждая дела. Хорши дают деньги на рекламу и на перегородки для Школ ы. Очень хорошие люди, и Школа дорога их сердцу. Нас теперь семь человек. М.М. уже давно сказал нам про семерых. Вечером много писали автоматически Н.К., Юрий и Грант.
Финансовая поддержка Школы Хоршами
Хорш дает семь с половиной тысяч для Школы и несколько тысяч для «Корона Мунди». Поразительно, как [активно] они и Грант взялись за дело, [удивительна] их любовь к Школе. Во всем Рука М., Его любовь и забота о Школе. И как трогательно отношение Рерихов к этой поддержке. Они это принимают как дар, посланный М. на Его дело. Это не радость пришедшим деньгам, а умиление перед силой М., приведшего новых людей для Своей Школы.
Конечно, сеансов у нас нет, но вчера Юрий писал автоматически.
Приезд Хоршей на Монхиган. — Беседы с Н.К. Рерихом. — О внешнем облике Е.И. Рерих
Вчера уехали Хорши. Поразительные вещи случились за время их пребывания. Они вначале вошли в Школу и «Корона Мунди». Мы инкорпорируем оба общества, и нас семь участников, как нам уже давно было указано М. Их [Хоршей] энтузиазм поразителен. Они дают деньги, веру в дело и самих себя.
По их приезде мы обыкновенно собирались утром и работали над планами, каталогами, рекламой; днем гуляли, вечером собирались, писали автоматически и получали дивные послания — Н.К., Юрий, Грант, Хорш и его жена. <…> Вечером через Юрия было дано автоматически дивное послание к мадам Хорш, как к матери, от Единой Божественной Матери, и мы все были потрясены и тронуты до слез. Между прочим, М.М. сказал: «Цветов Моих — семь».
На другой день мы все гуляли, а Нуця и Юрий отошли в сторону. Нуця увидел чудесные синие цветы. Он их все, то есть всю грядку, сорвал для нас, потом пересчитал, и [их] оказалось семь.
24 июля индейцем, продающим в своей палатке мокасины и корзинки, под окном Е.И. была водружена доска с надписью «India» и рука, показывающая направление в Европу. Это нас всех поразило. Два дня спустя Н.К. писал автоматически, с закрытыми глазами, как он обыкновенно пишет, и под его рукой вышел рисунок этой самой доски с надписью «India».
До приезда Хорша нам было сказано на сеансе не приглашать его, и мы все этому бесконечно удивлялись. На второй день после приездаХорш нам рассказал, что слышал в Нью-Йорке голос, который ему говорил не верить в М., ибо Он обыкновенный человек, и вообще не входить в Школу. Он это испытание выдержал и приехал. Вот почему М. и не велел его приглашать как раз тогда, когда он слышал этот голос. И Грант имела пару раз неприятные мысли, но о них рассказывала и их поборола. <…>
Уехали Хорши в восторге от всего случившегося и полные веры в дело М. Теперь нас семеро в этом деле. М.М. сказал: «Я дал. Теперь действуйте».
Прекрасно говорил со мной и Нуцей сегодня Н.К., с которым мы проделали длинную прогулку. Мы шли по дороге и увидели даму, рисующую дом. Н.К. говорит: «Ведь это можно рисовать и в Нью-Йорке, и гораздо лучшие дома, а все происходит оттого, что учивший ее не сказал ей, что брать в природе». И вспомнил он, как Куинджи обыкновенно говорил, когда его ученик приезжал с Кавказа и привозил этюд гуся или теленка: «Это все, батюшка, хорошо, только вы ведь могли это писать в Петрограде на дворе».
Сегодня, гуляя с нами, Н.К. делал наброски карандашом и все сравнивал здешнюю природу с русской, причем заметил, что скалы здесь не как в Финляндии — громадные и имеющие формы, — а просто милые и ничего не говорящие. «Вот, — говорит Н.К., — пишете вы сверху вниз, небо не захватите, а пишете, желая захватить и скалы внизу, и вид наверху, и небо, и что же получается? Зритель, смотрящий потом на эту картину, меняет много раз положение головы, чтобы ее осмотреть со всех сторон». И многие пишут такие картины.
Интересный случай рассказал нам Н.К., как-то раз в Петрограде в обществе спорили, кто больше понимает: Рерих или Бенуа. Тут один и сказал: «Я знаю, что Рерих будет всегда творить, а Бенуа критиковать». <…>
Н.К. — большой мудрец, в жизни добрейший человек, полный простоты, удивительно скромный, редкой чистоты взглядов и прекрасный рассказчик. Рассказывает он с чудесным мягким юмором, употребляет смешные меткие сравнения. <…> На деловых заседаниях он молчит, но если что-либо промолвит, то все соглашаются с ним, так это мудро и правильно решено. Очень любит длинные прогулки, вообще любит много ходить.
Е.И. он обожает, прямо молится на нее, она для него все — весь мир. Между ними полная гармония, хотя они совершенно противоположны.
Между прочим, Н.К. добровольно воплотился после того, как был Далай-ламой[56] в Тибете, сказал М.М. Он — высокая душа, и у него громадная миссия в России будущего.
Е. И. — натура ищущая, стремящаяся с раннего детства к знанию духа. У нее сильный характер, ясный, глубокий ум. Она очаровательна в обращении, умеет всех приласкать, обнять, и вся она светится внутренней красотой. Кроме того, она обладает большой внешней красотой. Дивные карие глаза, ясный большой лоб, изумительные черные длинные брови, прелестный, неправильный, но тонкий нос, красивый тонкий рот, очаровательная улыбка с ямочками на щеках и удивительный цвет лица — румянец на слегка смуглом лице. Кожа на лице как персик, ни одной морщинки под глазами, у рта, а ей теперь сорок три года. Волосы черные с сильной проседью, она завивает их. Не имеет никаких фотографических карточек — как мы ее все ни просили, не позволила себя снять и сознается, смеясь, что это делает потому, что в молодости всегда ужасно выходила на карточках. В молодые годы она любила (хорошо) одеваться, до сих пор любит красивые вещи, тонкое белье и имеет прекрасный вкус. Но всегда стремилась к познанию духа и много [книг] читала по философии и религии.
Культурные организации Рерихов в Америке; внутренняя взаимосвязь их деятельности. — Предвидения Е.И. Рерих. — Необычный случай с кольцом Е.И. Рерих
Е.И. рассказала сегодня милый эпизод, как, будучи маленькой девочкой, любила варить разные травы и цветы, толкла их в ступке, а потом варила, чтобы получить жидкости красивого цвета, как в аптеке.
<…> Н.К. предлагали сотрудничество большевики, в первый раз в Лифляндии. Потом определенно [обратились к нему] в Лондоне с просьбой, чтобы он приехал и сделался главой художественного образования. Потом в Нью-Йорке при нас — мадам Стриндберг, которая прямо [ему] говорила: «Денег будет, сколько надо». А теперь [получено] письмо из России с предложением печатать за счет правительства второй том монографии о нем и перевести книгу на немецкий язык.
На Монхигане Н.К. рассказал мне, [что] название «Кор Арденс» было принесено им на первое собрание, и все присутствующие, имея каждый свое предложение, единогласно согласились с Н.К., [даже] еще не понимая значения, приняли его.
Идея и название «Корона Мунди» удивительно интересно пришли в жизнь. Мысль об этом обществе и план были у Н.К. всю зиму, но как-то раз в мае, проснувшись, он сообщил Е.И. это название и весь план, которые ему бесспорно были посланы Учителем, и это название уже обрисовало всю дальнейшую деятельность и возможности общества.
«Кор Арденс» — это выявление творческой силы.
Master School of United Arts [Школа объединенных искусств] — это Образование, Гармония, Единение.
«Корона Мунди» — это Творчество, Результаты Сил Искусства.
«Кор Арденс» — «Пылающее сердце» — то есть прежде всего сердце должно зажечься — единый путь.
Master School of United Arts — После зажженного сердца наступает School of the Master [Школа Учителя].
Результатом этой школы является «Корона Мунди» (как было сказано М.М.: «Я дал Корону»). Космическое творчество во всем логично, во всем просто.
1.
2.
Возникли большие трудности и противодействия в связи со словом «Мастер» в названии учреждения. Когда Н.К. и Нуця поехали в Олбани лично — препятствие устранилось, но когда это слово упоминается и желают его утвердить в бумагах — начинается какая-то борьба. Три подтверждения этому: первое в Олбани, второе у Хорша с его адвокатом, который против, третье — Слободин против [этого] названия. Крейнер тоже счел такое название претенциозным и просил изменить его.
Е.И. рассказала три интересных случая предвидения [в связи с поиском жилья].
Первый случай был в Лондоне, когда Рерихи пошли снимать дом и пришли к одному хорошему дому, который был им посоветован агентом. Дом оказался занят, но Е.И. сказала, что они будут в нем жить. Через неделю агент послал их опять к этому же дому, из которого выселили за неплатеж прежних жильцов, и Рерихи действительно сняли его.
Потом здесь, на Монхигане. Из Нью-Йорка они писали в [отель]
Третий случай [произошел] в России, когда они перебирались в свою новую квартиру при школе в Петрограде, Е.И. [однажды] вечером пришла на квартиру расставлять мебель и была совершенно одна в столовой, где стояли часы с неприятным звоном, ею нелюбимые и потому не заводимые никогда. И вдруг она услышала, как часы пробили десять, не будучи заведены, — ей даже стало немного жутко. Через пять минут раздался звонок, пришли ее мать и тетя, она их спросила, который час, оказалось пять минут одиннадцатого. Прожили они на этой квартире ровно десять лет. Часы потом больше никогда не били.
[Когда Рерихи] жили в Нью-Йорке на 67-й улице, Мастер им сказал: «Известите всех — 82». Это было в марте, а в сентябре, после приезда из Санта-Фе[58], они переехали в пансион на 82-ой улице. Когда Е.И. начала искать квартиру через агентов и объявления, она очень уставала, и Мастер ей сказал: «Найдешь в понедельник». Она нашла прекрасную квартиру на 82-й улице, в которой и прожили всю зиму
Перед выездом с 82-й улицы Е.И. потеряла одно свое кольцо с бирюзой, которое купила в Мехико. Она долго искала его, но не могла найти. После переезда на новую квартиру в первую же минуту Н.К. увидел: на диване что-то блестит. Е.И. пошла посмотреть — и выяснилось, что там лежало ее кольцо. Потом Мастер сказал, что оно было у Него в Тибете. Он ей прислал его обратно, и она никогда не должна его снимать, что она и делает, постоянно нося на пальце.
Прогулка и беседа с Н.К. Рерихом
Я, Нуця, Н.К. пошли на прогулку. Н.К. зарисовывал много видов. Ему очень понравилось одно место — ущелье между большими и интересными скалами, и он говорит: «Тут приятно, можно написать несколько этюдов, есть материал». Зарисовал места четыре, и все порядком устали, но Н.К. ничуть. Он очень легко ходит и совершенно не устает. Рассказал много забавных вещей о Лядове, какой он был остроумный, любил и выпить, и в компании с хорошими людьми посидеть и покалякать. А Римский-Корсаков был другого склада — серьезный, с драматической жилкой, человек интересный и образованный. <…>
О духовном покровительстве Учителя М. России. — О Е.И. Рерих и ее философских размышлениях. — Воспоминания Н.К. Рериха о работе в Школе ОПХ в Санкт-Петербурге
Е.И. вспомнила случай, когда, будучи в Санта-Фе на фиесте индейцев, она сидела в ложе, любовалась их играми, танцами, пением и подумала: чувствуют ли они ее любовь и симпатию к ним? Сидела она в ложе, на дальнем расстоянии были деревья, погода была тихая — и вдруг сорвалась ветка с дерева, и ее буквально понесло прямо на грудь Е.И. Сидевшая с ней в ложе какая-то индейская принцесса сказала: «Это дар от дерева».
Е.И. получила сегодня письмо от своего сына, в котором он пишет, что был вместе с Грант и Хоршами на завтраке в отеле. Грант рассказала о своей подруге — члене эзотерического кружка. У них в кружке известно, что один из Мастеров принял духовное руководство над Россией. Знаменательно, что говорила об этом Грант при Хоршах, ибо только недавно, когда они все были на Монхигане и у нас был сеанс, Грант получила автоматически послание, что Мастер М. духовно покровительствует России. А задолго до этого было у Е.И. видение. Она видела, как Мастер К.Х. давал скипетр и корону Мастеру М., коронуя Его как бы на царство, и когда Е.И. просила разъяснить ей, то было сказано: «Он будет духовно править Россией».
Кстати, о бедной Е.И. Она себя очень плохо чувствует[59], все время тошнота, отвращение к еде, и она чувствует сильную слабость. Рассказывает, что у нее было очень болезненное состояние в Санта-Фе прошлым летом, но другого характера — очень пухли локти, и была тяжесть в теле — она должна была лежать. Продолжалось это дней десять, потом сразу прошло. А теперь это недомогание другого рода — она, видимо, худеет, и ей очень нездоровится.
Уже дня три по утрам она со мной долго беседует. Какая это дивная, но бурная душа, все мечется и все ищет. Все время старается разрешить тайны мироздания — сливается ли душа совершенная в Высшей Гармонии Духа или же продолжает свою эволюцию все дальше? Наше ли личное «я» все предчувствует или, как это говорят, Высшее Сознание или Голос Мастера? Где разница между инстинктом и духом? Как часто инстинкт бывает и высокого порыва, и когда он таковой — голос ли он духа или же только инстинкт? Потом Е.И. все думает, будет ли полная красота в будущих проявлениях их жизни, сообразно с обещаниями Мастера, или же она разочаруется? Она очень боится разочароваться в красоте проявления творческой силы. Верит в красоту ее и боится, что не всегда красота будет полной.
Е.И. жаждет высшего знания и стремится к нему. Не знает, чему еще научится за этот год в Нью-Йорке, мечтает о поездке в Индию и «надеется, что она ее удовлетворит». Богатая, тонкая душа! Все эти переживания заставляют ее глубоко страдать. Она прямо умиляется и поражается спокойствию и непоколебимости Н.К., который верит и знает, что все случится как надо и в положенное время. Какие оба — великие личности, и какая разница между ними, но в тоже время полная гармония. Е.И. со мной в эти дни часа по три беседует каждый день и делается мне все ближе и дороже. Сегодня я не вытерпела и сказала ей: «Бедная Елена Ивановна!» и поцеловала ее, когда она мне говорила о своих сомнениях в тайнах бытия и своих переживаниях.
Н.К. сегодня после прогулки со мной, Нуцей и Е.И., вернувшись в отель и усевшись на веранде, рассказал много забавных случаев из жизни Школы искусств в Петрограде, которой он руководил. Во время первой революции пришли учащиеся и сказали, что на такой-то день будет в школе сходка. Привожу слова Н.К.: «Сходки не будет», а они мне говорят: «Будет». А я говорю: «В школе сходки не будет». — «Что ж, вы полицию позовете?» — «Это уж вы увидите мои способы, а сходки не будет». А они в ответ: «Сходка в четыре часа». В четыре часа налезло пятьсот человек, я созвал совет и объявил, что ввиду случившегося закрываю школу. Позвал смотрителя над зданиями и сказал ему, чтобы он пошел и закрыл школу, приняв от меня здание. Тот был человек бесцеремонный, взял с собой дворника, позванивает ключами, идет на сходку и говорит: «Расходитесь, господа, школа закрыта, профессоров нет, и я принимаю здание». Те наскоро вынесли резолюцию: возмущение грубому произволу — и разошлись. Но курьезнее всего, что были потом исключены и революционеры, и монархисты, и просто безобразники».
Второй курьезный эпизод разыгрался с одной ученицей школы, дочерью генерала В. Ее вдруг отец выгнал из дома, она приходит к Н.К., рассказывает об этом ему и просит что-нибудь устроить для нее. А он как раз в это время возил выставку к Государю в Царское Село. На этой выставке были работы и этой ученицы, а Государь перед некоторыми работами останавливался. И вот «в пределах правды» Н.К. садится и пишет письмо отцу ее — генералу: «Имею честь уведомить Ваше Превосходительство, что Его Величество на текущей выставке останавливался перед работами Вашей дочери и выразил им свое одобрение и похвалу». На следующий день генерал в мундире и при всех орденах приезжал благодарить Н.К. и, конечно, с радостью принял дочь обратно. <…>
Видения Е.И. Рерих
Удивительные видения были вчера у Е.И.: синие лучи, направленные на нее Мастером, и потом будто тяжелый предмет какой-то странной формы упал на нее, на грудь, и она почувствовала буквально физическую боль. А сегодня видела направленные на нее желтые лучи. Мастер ей пояснил, что ее теперешняя болезненность — результат открытия новых центров в ее организме, и именно они вызывают в ней это болезненное состояние.
Сегодня она слышала голос, сказавший ей: «Ты должна быть гибкой в мудром служении». Это относится, она думает, к Школе, ибо нам все время приходят телеграммы от Грант и Хорша — не хотят им разрешить инкорпорировать Школу объединенных искусств в какой бы то ни было форме. Думаем, что даже не будем инкорпорировать.
Сегодня гуляли с Н.К. и мадам Колокольниковой, милой русской дамой, приехавшей сюда. Много Н.К. рассказывал о своих встречах с Л. Андреевым, какой это был обаятельный человек в жизни и насколько по-другому проявлялся в обществе — был позером и не «давал себя», употребляя выражение Н.К. <…>
Также Н.К. опять сравнивал природу острова Монхиган с Россией — и тут такой же лес, и тропочка, и цветы такие же, но сердцу не мило.
Воспоминания Н.К. Рериха о Куинджи. — Беседа с Е.И. Рерих. — Воспоминания Е.И. Рерих о знакомстве с Н.К. Рерихом. — О детстве Е.И. Рерих
Опять гуляли вчетвером (без Е.И.) с Колокольниковой. Много вспоминал Н.К. о Куинджи, своем бывшем учителе. Был он человек строгий, сильного характера, и, когда к нему, бывало, человек приходил жаловаться на судьбу, он всегда говорил: «Да [если] вас надо под стеклянный колпак, так вам лучше и правильнее пропадать. Хороший, истинный художник — он и в тюрьме писать будет. А что вы делаете от 4 до 10?» Ученик спрашивал: «Утра?» — «Да, утра». — «Да я сплю обыкновенно». — «Значит, все просыпаете, а я в Одессе от 4 до 10 утра для себя работал, а потом с 10 до 6 ретушером был в фотографии». Начал он свою жизнь в Крыму пастухом, рассказывает Н.К. Когда он пришел в Академию к Благоличнову и принес ему свою картину, тот ее долго критиковал, взял кисть и поправил что-то. Куинджи все молчал, потом вышел. Благоличнов и говорит стоявшим около него: «Господа, я уверен, он за дверью стирает все, что я поправил». Все выглянули — и так оно и было, тот все стирал. <…>
Е.И. давно сказала, что Куинджи как-то собравшимся вокруг него ученикам, которые от него всегда чего-то добивались, сказал: «Вы все у меня в результате будете только деньги просить, а Рерих вот пойдет своей дорогой».
Также рассказывал Н.К. про Репина, какой это был лукавый и хитрый человек. Например, перед Великой Княгиней Марией Павловной, когда она приходила, так прямо на кривых ногах ходил, до того все его тело выражало почтительность и подобострастие. <…>
Милое воспоминание сохранилось у Е.И. о ее первом знакомстве с картинами Рериха. Пришла она как-то с матерью на выставку в Академию, еще очень молоденькой барышней, обошла всю выставку и остановилась перед картиной Н.К. «Сходятся старцы» и очень авторитетным образом заявила своей матери: «Вот истинный талант, только жаль, что так аляповато пишет». Потом стала читать его фамилию — Рерих, и очень она ей не понравилась, никак не могла ее прочитать.
Гуляла со мной Е.И. сегодня часа полтора и все говорила о великом идеале и значении матери в женщине, всем жертвующей, все отдающей, в противовес мужчине, все захватывающему и все берущему. Хотя она тут же добавила, что оба начала — и женское, и мужское — необходимы друг для друга, оба исчерпывают друг друга <…>. И в конце концов наше стремление всегда направлено к идеалу, противоположному нам. Е.И. мечтает пробудить женщину в России, начиная с низов, ибо в корнях есть больше силы, а женщина уже столько веков в приниженном состоянии. Какой у нее глубокий ум, пытливый. Недаром ей Мастер сказал: «Не терзайся вопросами мироздания, все объясню в Индии».
<…> Е.И. буквально светится, когда говорит о бхакти-йоге[60], и как дивно она ее толкует. Она вся дышит любовью к Богу, любовью к природе и всем ее мудрым законам и красоте, разлитой в ней.
Вечером Н.К. заканчивал читать книгу «Листы Сада Мории»[61], которую мы начали читать вчера для редактирования перед тем, как напечатать на машинке в Нью-Йорке. Какая красота! Как многое становится понятно, и шире делается каждое обращение к нам и всему миру. Эта книга потрясает сердце, и мы были счастливы, читая ее вместе и вспоминая, как многое было нам сказано при разных случаях и теперь внесено в нее.
<…> О Боткине. Он был злейшим врагом Н.К. и перед выборами его в академики Академии [художеств] держал длинную речь против. Но Н.К. был все-таки выбран. На другое утро в 9 часов Боткин первым приехал его поздравить и сказал: «Битва была сильная, но вы победили». Этого же Боткина критиковал Н.К. в статье по поводу реставрации Софийского собора в Новгороде. Боткин при встрече и говорит ему: «Читал статью, жаль, что вы меня раньше не спросили, я б вам многое еще рассказал».
У него на стенах висели картины других художников, он выскребал подписи и выдавал их за свои. После его смерти Н.К. поехал к вдове просить для музея несколько картин ее мужа. Та, конечно, согласилась и повела Н.К. на чердак, где лежали все картины. Н.К. выбрал семь картин, привез, начали чистить, и оказалось, что пять из них были не Боткина, даже подписанные другими, видно, тот забыл стереть подписи.
Любопытный эпизод был за обедом сегодня. После рыбы подали курицу, а у нас ужасно глупая прислуга, совершенно не умеет служить. Я ей велела переменить вилки для курицы, а Н.К. говорит: «Нет, мне не надо, мы уже опростились».
Е.И. вспомнила, как Куинджи сказал: «Все мои ученики у меня еще денег просить будут, а Рерих и меня прокормит». Дягилев переманил Н.К. и еще одного художника, обоих наиболее талантливых учеников Куинджи, к себе на весеннюю выставку. И вот на приеме у Н.К., когда весь «Мир искусства» у него собрался, подходит к Куинджи Дягилев, нахально его хлопает по плечу и говорит: «Ну, милый профессор, что скажете о Рерихе и другом (не помню имени)?» Куинджи говорит: «Да, вы вырвали у меня мои зубы». Е.И. говорит, что никогда не забудет, сколько грусти у него было на лице. Вообще он мало говорил, но удивительно метко отвечал, стоял за все справедливое и был довольно застенчив — дам избегал, жил уединенно с женой. Очень нежно о нем говорят и Е.И., и Н.К.
Сегодня Е.И. опять очаровательно рассказала, как она первый раз познакомилась с Н.К., когда он приехал в Бологое, имение ее тетки княгини Путятиной, где она тогда гостила. Приехал он вечером. «Сначала, — говорит Е.И., — через окно прямо на балкон шагнула пыльная нога или, вернее, пыльный сапог». Е.И. подошла к окну, а Н.К. спрашивает: «Здесь живет князь Путятин?» Е.И. пошла в комнату своей тетки и говорит: «Тетя, не то курьер, не то арендатор к тебе приехал». Та велела ей обратиться к лакею, чтобы он провел его к мужу. Вечером за чаем выяснилось, что это археолог какой-то, его еще никто не видел. Тетя говорит:
«Археолог, какое-то старье, положить его спать у князя в кабинете». На другой день за завтраком гостя увидели, он оказался молоденьким, хорошеньким, и решили ему дать комнату для приезжих.
Пробыл он там три дня. Е.И. говорит, что он расположил их к себе тем, что дипломатично и тонко завел разговор о старине своей фамилии Рерих и своего рода, а вся семья Путятиных увлекалась старинными родословными.
Потом Е.И. рассказала мне и мадам Колокольниковой о жизни своей тетки, княгини Путятиной, когда она была первый раз замужем за
Митусовым, известным богачом и развратником. Прямо роман какой-то.
Долго мы сидели на веранде и беседовали о литературе. Е.И. говорит, что никогда не простит Л. Андрееву его «Бездны»[62]. Вообще Е.И. чудесно говорила об ответственности писателя перед читающим его молодым поколением. Тонко она чувствует истину в искусстве.
Е.И. в самом раннем детстве преследовали голоса, богохульствующие против Бога. Голоса эти ее страшно мучили, все время шепча против Бога, и она, боясь говорить взрослым об этом, обыкновенно садилась на диване в темной комнате и твердила, закрыв глаза: «Боженька хороший, Боженька хороший»[63]. И долго ей приходилось это твердить, иногда целыми часами, до того ее мучили эти голоса. Е.И. говорит, что с тех пор она получила постоянное памятование о Боге, то есть мысль о Боге ее никогда не покидала. Когда что-нибудь хорошее случалось в ее жизни, она всегда посылала благодарность Богу. Она даже думает, что эти голоса в детстве были для нее нужным испытанием.
Очень красиво описала она богослужение в Валаамском монастыре, где была с Н.К. Но с ужасом говорила об ужасных черных одеждах схимников, считая, что они пугают своим видом людей, а это не соответствует идее служения Богу — такое ужасное одеяние с черепом, костями и другими атрибутами, вышитыми на нем.
Во время нашей прогулки мадам Колокольникова спросила, каких друзей Е.И. имела среди женщин и вообще с какими дамами она встречалась. Е.И. ответила, что женщин вообще не любила, с ними неинтересно было разговаривать. Мне было крайне отрадно, когда она сказала, что я ее первый друг и первая женщина, с которой она так легко может беседовать. Я бесконечно счастлива, зная это. <…>
Н.К. сегодня за ужином подтрунивал над нами. Во-первых, расспросил каждого в отдельности, хотелось ли нам спать. Оказалось, всем хотелось. «Как же, говорит, Достоевского изругали, Арцыбашева уничтожили, Толстого ругнули, Чехова не признали, а вместо всего этого всем надо было спать идти».
Вспомнила я, кстати, эпизод из жизни Е.И. с колибри. Когда Рерихи были в прошлом году летом в Нью-Мексико, Е.И. очень много работала: и печи топила, и готовила. Никто из мужчин ей не помогал, на что она очень обижалась. Раз они ушли гулять, приходят домой и говорят: «Мама, а мы видели массу чудных колибри». А она как раз мучилась над топкой печи во время их отсутствия. Услышав про колибри, она горько заплакала, так как чаша ее обиды переполнилась. Так они ее потом и дразнили «колибри».
Воспоминания Н.К. Рериха о его студенческих годах и о детстве. — Беседа с Е.И. Рерих
Н.К. рассказал сегодня за завтраком, как однажды в молодости написал картину очень густыми красками и поставил ее лицом к печи сушиться, а сам ушел. Возвращается домой, чувствует странный запах в комнате — блины, не блины. Смотрит, а краски все растопились и потекли густым слоем. Он ее, конечно, сейчас же положил на пол, чтобы дальше не текло. И вот образовался какой-то удивительный эффект тонов и сама краска стала прямо как эмаль. Потом все осматривали ее со всех сторон, даже нюхали и никак не могли понять, как он ее писал. А сказать правду он тоже не мог, ибо подражание такому процессу для многих было бы опасно.
<…> Курьезный случай был у них в университете. Приехал шах персидский к ним, и вот депутация университета произнесла ему речь на персидском языке. Он выслушал, потом спросил через переводчика, на каком языке они ему говорили. Оказывается, речь была на древнеперсидском языке, на котором уже столетия никто не говорит!
Удивительно смешно как-то рассказал Н.К., что его в детстве учили играть на рояле, чего он терпеть не мог. Давали ему рубль в час за практиковку и учили играть «Буренушку», но он и от денег, и от игры отказался. «Левой рукой играл, правая не могла двигаться или же играла то же самое, что и левая, а правой рукой когда играл, повторял ту же историю с левой рукой. Двумя руками разное играть никогда не мог». <…>
Вчера получена телеграмма от Хоршей: неожиданный успех обеспечил название Мастер-институт для нас. Так всегда оканчиваются дела Мастера, за которые мы боремся по Его воле.
Утром беседовали с Е.И. и мадам Колок[ольниковой]. Е.И. много рассказывала о Тибете, Далай-ламе, обычаях его выбора и советовала прочесть книгу о Тибете одного индуса, пробравшегося туда. Потом много рассказывала о Блаватской.
Е.И. много читала, у нее глубокие знания, читает она с раннего возраста, удивительно красиво говорит и при этом вся светится, в особенности когда говорит о Мастере. У нее два идеала женщины — русской и индуски. Между прочим, [Е.И.] рассказала, что перед ее замужеством у нее три раза был сон, все тот же: голос велел ей выходить замуж за Н.К. А она с раннего детства голосу этому беспредельно верила.
Сон 3. Фосдик
В ночь на 8 августа мне снился очень интересный сон, который Н.К. велел записать. Е.И., Н.К., я и Нуця были в антикварной лавке, и какая-то женщина в черном показывала нам предметы странного вида: на длинной палочке восьмиконечной широкой формы была посажена какая-то штука, серебряная, тонкой филигранной работы, и к ней наверху был приделан еще шпиль. Все это издавало легкий серебристый звон, когда им потряхивали в руке. Эти предметы были все одинаковы, постепенно увеличивались в размерах. Наконец, последний предмет оказался скипетром, на котором горели ярко-желтые камни в виде цветка. Он был дан Е.И. в руки, и она его очень серьезно рассматривала, держа в руке. Мы же все сидели и смотрели.
Вчера вечером наслаждались дивным закатом.
Воспоминания Н.К. Рериха
Н.К. вспомнил, как покойный Леонид Андреев ему говорил: «Луначарский хуже всех теперь в России. В то время как Троцкий и Ленин хотят покупать тела людей, он старается купить их душу».
Интересные воспоминания у Н.К. об известном антикваре и коллекционере Делярове. Тот, желая в каком-то доме что-либо купить, обыкновенно говорил хозяйке дома: «Как же вы такую картину повесили. Ведь у вас же дочери, взрослые дочери!» <…>
Отъезд с Монхигана. — Е.И. Рерих о воспитании своих сыновей. — Детские годы Е.И. Рерих. — 3. Фосдик о жизни с Рерихами на Монхигане
Вчера, 10 августа, мы выехали с Н.К. и Е.И. с Монхигана и ехали всю дорогу вместе до Бостона, откуда они поехали сегодня утром, 11 августа 1922 года, к Чарльзу Крейну в Вудшелл — погостить на два дня. Дорога у нас была прекрасная, от Монхигана до Тумбстоуна ехали маленьким пароходиком два с половиной часа, и нас не качало — день стоял дивный, мы все время любовались прелестными видами и островками по дороге. Из Тумбстоуна взяли автомобиль в Роклэнд, проехали через прелестный старый городок Тумбстоун, причем Е.И. наслаждалась по дороге чудным воздухом, пахнущим свежим скошенным сеном. Вообще воздуха морского она не переносит, говорит, что он всегда пахнет рыбой и солью. Она же гораздо больше любит горы, реки, озера, как, например, Ладогу, которую она, видимо, обожает.
Приехав в Роклэнд, мы сели на пароход, поужинали. Посидели часа два на палубе: Е.И. мне много рассказывала о физическом и моральном воспитании своих детей. И действительно немудрено, что вышли такие чудесные сыновья при такой прекрасной системе. Идеальная диета — нормальная, здоровая, легкая; полная забота о желудке и вообще обо всем организме ребенка, приобретение детям всевозможных самых дорогих игрушек, самого прекрасного, самых лучших книг по природе, ботанике, зоологии, воспитание в них чувства красоты, развитие в них любви к животным. Е.И. — самая идеальная мать, какую я когда-либо встречала, не говоря уже о том, что это одна из мудрейших и начитаннейших женщин. И какое дивное сердце! Какая любовь к людям!
Она мне, между прочим, на днях рассказывала, что, начиная с детского возраста, обожала больных и уродливых животных: собак, птиц с разбитыми и подбитыми крыльями, старых воробьев, некрасивых утят. Одно время она ухаживала за журавлем, у которого было сломано одно крыло. И «журка» бежал за ней, как собака, — она его кормила, лечила, но он, бедный, все-таки умер. Живя в имении, она вставала с раннего утра и ходила кормить всех птиц, лошадей, собаки коз в имении. Все они ее знали, все к ней бежали.
Прожили мы с Рерихами на Монхигане немного больше месяца, с 7 июля до 10 августа, имели наслаждение проводить с ними целые дни в беседах и планах о Школе и нашей будущей совместной жизни здесь и в России в будущем. Три раза в день встречались за столом. Сколько смеха, шуток, тонкий юмор Н.К., его неподражаемые рассказы, воспоминания, глубокие беседы с Е.И., полные эзотерического и религиозного значения! Ее дивное сверкающее лицо, полное красоты и блеска, прямо не от мира сего. Длинные почти каждодневные прогулки. Три раза в неделю — общие Беседы с Мастером и счастье слушать вместе с Рерихами мудрость Учения, и благость любви, направленной на нас; поучение нас на деятельность. Это был лучший месяц в моей жизни и жизни Нуци, и это время положило краеугольный камень в основу всей нашей будущей жизни.
<…> Расстались с нами сегодня Рерихи прямо как отец и мать. Теперь едем в Нью-Йорк на новую деятельность для Школы и «Корона Мунди».
10 августа 1922 года мы выехали с Н.К. и Е.И. из Монхигана вместе. Они поехали к Крейну под Бостоном на два дня погостить, а мы — в Нью-Йорк, как нам было указано М.М. У нас была дивная дорога до Бостона, время пролетело как сон в разговорах о будущем, Школе, их [Рерихов] миссии. В Бостоне мы расстались и поехали дальше.
По приезде в Нью-Йорк мы застали Грант работающей в Школе очень усердно и ревниво. До того ревниво, что она не хотела участия никого из остальных в работе. Были небольшие трения, которые постепенно нарастали, но не серьезно. Кое-что видно было между Хорш[ами] и Г[рант].
Беседа с Рерихами о планах культурного строительства
11 сентября приехали Рерихи. Мы все встречали их на вокзале, а вечером пошли навестить их в отель. У всех было дивное настроение, чувствовалось, что приехал мозг и душа всего. На следующий день все собрались в Школе, много ценного мы услышали от Н.К., его идеи о «Корона Мунди» — начать дело не с большого дома и «окна на Пятой авеню»[64], а незаметно, скромно, нащупывая друзей и врагов. Дом М.М. велел найти с весны[65]. Мы все время встречались в Школе, все семь человек, а также одни с Н.К. и Е.И., где у нас была уже Беседа вместе.
В четверг у нас было собрание, на котором Н.К. просил нас всех работать и учиться у него эти десять месяцев. Вчера, 14 сентября, после разговора был вечером сеанс, на котором писали автоматически Хорш, Грант и Ента. Были получены дивные Указания.
Н.К. Рерих о случае с Чистяковым. — Дела в Школе. — Необычные видения Е.И. Рерих в России и в Нью-Йорке
Н.К. на днях рассказал мне об удивительном событии. Прошлой зимой сюда приехал Чистяков, очень культурный человек, интересующийся народным образованием и имеющий большой пост в Сибири. На него было обращено серьезное внимание, ему посылались дивные послания через Рерихов, давались поручения. Но он не применил этих указаний. Его оставили. На днях он написал письмо Муромцеву, в котором пишет о потере своей должности и страшно жалеет, что не воспользовался в прошлом году всем ему указанным, ибо мог бы именно теперь все это применить и работать на этом поприще. Теперь же он абсолютно без всякого дела. Еще один факт того, как Н.К. мне на днях сказал: «Все, что дается, это как через мегафон. Вы получаете и посылаете миру как вашу работу, но если отказываетесь от этого, то мегафон превращается в воронку, и все это хлынет на вас же обратно и образует опасность, в большинстве случаев очень серьезную».
Вечером были у Рерихов. В этот же день утром приехала Грант из Детройта, куда уезжала на пять дней. До ее приезда все работали дружно, все были счастливы. По приезде она всех допросила, каждого в отдельности, о том, что было за время ее отсутствия. Очень ревнует, и мы чувствуем будущие трения. <…>
Мадам Хорш была три дня тому назад у японской танцовщицы — пригласила ее танцевать у нас на первом приеме. Та ей вдруг заявила, что наша Школа не имеет учеников, что она, видно, узнала от Толстой, ибо потом в разговоре упомянула ее имя. Но разговор был закончен тем, что она танцевать будет, если мы ее пригласим на факультет и будем рекламировать ее класс. На другой день Н.К. пришел в Школу и передал нам следующее сообщение, полученное Рерихами накануне вечером: «Щит Мой подозревают японцы. Друзей в них не вижу. Поставь лучше первой Индию». Конечно, мы сейчас же написали японской танцовщице вежливое письмо и отклонили ее участие в приеме. Теперь понятно, что Толстые враждебны Школе — именно потому они были исключены из каталога.
В Школе во вторник, 19 сентября, Н.К. и Нуцей были найдены в открытом ящике все послания Грант, лежащие на виду, потом бумажка, на которой было написано полностью Имя, а также на виду бумага, на которой писали автоматически в прошлую субботу. <…> Мы все были огорчены, ибо много раз уже получали предупреждение о том, чтобы не упоминать Имени и быть осторожными с тайной. Еще 31 августа было Сказано Рерихам на Монхигане: «Предупреди новых, Имя Мое не сходит с языка». Решили быть чрезвычайно осторожными в будущем.
Е.И. рассказала: ясновидящая в Чикаго сказала им, что видит, как Руки протягивают лавровый венец от Н.К. к Е.И. и обратно. Кроме того, на Н.К. надевали разные чалмы — красную, белую, пурпуровую, причем она сказала, что он будет носить пурпуровую чалму и одеяние.
Опять Е.И. рассказала видение с мальчиком в 1914 году в России. В этот день она была в церкви и видела Лик Христа, благословляющего детей. Придя домой, покормила кроликов и, ложась вечером, испытывала чувство благостного покоя, которому даже поразилась. Проснувшись ночью, Е.И. увидела перед собой видение дивного мальчика с огромными глазами. Она почувствовала такую огромную радость, что подумала: не брат ли это ее? — но нет; не муж ли ее? — до того ощущала близость и счастье. Это было появление М.
В прошлом году, еще в
Картина Н.К. Рериха и эмблемы Школы и «Корона Мунди»
В Школе было первое заседание с адвокатом относительно «Корона Мунди». Были подписаны бумаги, распределены акции, и «Корона Мунди» официально вошла в жизнь.
Чудесно было следующее. Н.К. вчера продиктовал Грант письмо для
Во время заседания с адвокатом журнал лежал на столе, и Нуця, начав рассматривать обложку, увидел следующее: женская фигура подает корону, а мужская — храм, между ними древо знания, которое произрастает из американского орла. Он всем нам сказал об этом, и мы поразились, и больше всех удивился этому символу двух обществ Н.К., который тут же подарил эту картину «Корона Мунди».
После окончания заседания мы пошли с Грант и Рерихами вместе ужинать, а после ужина — к ним наверх, причем Е.И. начала перечитывать записи сеансов и, ища сообщение об Истмане (Рочестер-Истман будет полезен) от 3 июля 1921 года, тут же наткнулась на запись «Лучше продать картины L.». Тогда это понято не было, а теперь мы догадались, что «L.» — Луис Хорш. Какое дивное творчество и факты, претворяющиеся в жизнь. Чудно сказал сегодня Н.К.: «О нашей Школе есть две истории: одна для всех людей — это иллюзия, ибо многое нельзя сказать, а другая — это реальность, то есть все дивные события и чудеса, которые нам известны». <…>
Сны Е.И. Рерих о ее прошлых воплощениях
Вчера вечером у нас всех с Енточкой было собрание в Школе, писали автоматически Н.К., Грант, Хорши и Енточка. Н.К. получил дивную «Книгу о Жертве»[66], и в ней было дано, между прочим, имя шейха Россул-ибн-Рагима, которым был М.М.
Мне рассказала Е.И. летом на Монхигане, что ей снились сны в виде ряда картин. Будто она выходит замуж за шейха, и ее родня присутствует на свадьбе. Потом будто он показывает арабских лошадей собравшимся. Потом будто у нее от него сын, и он его очень нежно любит. Потом шейх куда-то уезжает, и она подает ему сына на коня, чтобы он ехал с ним. И вот вчера было дано имя этого шейха[67]. <…>
Е.И. Рерих о своих планах на будущее
Была сегодня у Е.И. Провела дивных три часа. Она мне говорила о своей будущей созидательной работе в России, устройстве школ, заботе о материнстве и новой этике в связи с этим, говорила, что с детства мечтала давать бедным-убогим людям одежду, пищу, деньги и учить их, соприкасаться со всем этим лично, а не только создавать образы. Е.И. было сказано, что по исполнении поручения в России она может вернуться в Тибет к М. в физическом теле и там остаться. У нее очень важная миссия в России, и я буду бесконечно счастлива, работая под ее руководством. Причем Е.И. меня так тепло и горячо уверила, что я буду ее помощницей и работать с ней, что я вышла, полная счастья. Я счастлива, имея таких дивных друзей.
Предсказания ясновидящей о будущем Рерихов. — Видения Рерихов в Лондоне
Мы втроем были у Рерихов в отеле «Веллингтон». Е.И. припомнила, как ей ясновидящая в Лондоне предсказала самый счастливый год в ее жизни — 1928-й, когда ее счастье достигнет апогея, а муж ее будет занимать очень важную должность. М.М. тоже назвал 1928 год «часы счастья». Также Сказал, что в 1929–1930 годах Рерихи поедут в Россию через Сибирь, где прочтут послание народу. Видно, в Сибири они опять увидят Колокольникову и Чистякова. Также ясновидящая сказала Е.И., что важные дела начнутся для них, когда ей будет 43 года, что и есть теперь, а бесконечно счастлива она будет, когда ей будет 49 лет, то есть в 1928 году.
Е.И. рассказала нам, какие у них были видения в Лондоне, когда они только начинались. Она ясно видела фигуры, подходившие к ней и протягивающие книги, которые она очень старалась прочесть, но не могла. Е.И. помнит, что у одной фигуры на лбу была повязка, на которой были какие-то огромные электрические знаки; теперь ей припоминается, что это были цифры — возможно, 24–29 и т. д. Но тогда ей только хотелось прочесть книги.
Потом ее семья видела повсюду перед собой глаза, в особенности Е.И. и мальчики, — большие, глубокие глаза, конечно М.М. Даже в ванной, Е.И. говорит, на нее смотрели глаза, на стенах повсюду. Потом она видела Лик М.М. анфас, затем лицо медленно поворачивалось и показывалось ей в профиль. Повсюду в их квартире в Лондоне были стуки. Сила была тогда накоплена поразительная, так что иногда им было велено сидеть в темноте спокойно и не зажигать света, а перед ними стол, на котором никто рук не держал, сам двигался и стучал. Они задавали вопросы ночью, когда уже лежали в постелях, и им отвечали стуками, и так они могли долго вести беседу.
На днях Е.И. тоже, лежа в постели, ночью задавала вопросы, и ей было отвечено сильными периодическими стуками. Она сомневалась в правильности и даже приписывала их ветру и сквозняку, но ей было сказано на сеансе третьего дня, что стуки были явлены для нее. Незадолго до отъезда с Монхигана она слышала дивный хор ночью, даже думала: не ветер ли это? А вчера на сеансе с нами была подтверждена истинность этого «хора». Воздух поет ночью. Е.И. сказала, что ей хочется называть меня почему-то «Рада»[68]. Она хочет спросить М.М., можно ли.
Е.И. и Н.К. светятся мудростью и любовью к миру. <…>
О «Корона Мунди»
В Школе я и Нуця, сидя с Н.К., подумали, что было бы важно пометить дату основания «Корона Мунди» более ранним, чем 2 августа, числом из-за статьи, которую вчера прочли в
Видение Е.И. Рерих. — Записи на сеансе
Вечером у нас было собрание в Школе, на котором, как и раньше, писали автоматически. Придя в Школу, Е.И. рассказала, что ей снилось ночью, будто она с Хоршем находилась в какой-то комнате и на него был направлен сильный луч розовато-фиолетового света, но до того сильный, что она, боясь за его здоровье, прикрыла его своим телом, и тогда от силы луча, направленного на нее, она проснулась и открытыми глазами продолжала видеть этот свет, причем он был ей неприятен и у нее было сердцебиение. Е.И. рассказала об этом Хоршу, но он ночью ничего не чувствовал. Но, когда Енточка писала на сеансе, было дано по-французски, что свет на Хорша был направлен рукою врага и что Урусвати его отразила.
Н.К. записал данную «Книгу о Радости»[69]. Грант получила длинное красивое послание, потом Хорш написал одну фразу по-английски и очень много по-китайски. Мадам Хорш получила красивое письменное послание. Енточка писала на трех языках — обращение к Н.К. и Е.И. очень красивое. Потом Н.К. сказал, что он чувствует, что ему надо писать. Он сел за стол, и было дано обращение к Урусвати» очень важное, но его велено было разорвать и не упоминать о нем. Оно относилось лично к ней. После окончания мы пошли с Рерихами пить чай, а остальные поехали домой.
Сидели мы долго с Рерихами и говорили о Школе. Е.И. чувствует, что ей надо укрепить Грант еще больше в деле, ибо она боится, как бы та немного не охладела. Е.И. решила называть меня Рада[70]. <…>
Енточке приснился следующий сон в эту же ночь. Будто она была вместе с Е.И., и Е.И. подали громадную, чудную ветвь винограда. Когда Енточка увидела этот виноград, ей стало нехорошо на душе, и она сказала: «Е.И., не ешьте этот виноград, там черви». Она сказала ей это два раза, потом стала вместе с Е.И. разнимать грозди и нашла между ними больших белых червей.
Иерофант зла, кармический враг Е.И. Рерих
Мы все семеро собрались в Школе для проведения экзамена на получение стипендии, и после экзамена, когда ученики ушли, мы все остались поболтать. И вот я начала рассказывать мой сон, а потом сон Енточки. При рассказе сна Енточки я заметила, как у Е.И. изменилось лицо и как она была удивлена и переглянулась с Н.К. И она рассказала, что вчера вечером Крейн прислал ей в коробке дивный виноград — одну ветвь, уже второй вечер подряд, и она начинает быть недовольна его вниманием к ней и виноград даже не ест.
И поразительно то, что сегодня утром М.М. дал им весть о враге Е.И., который был когда-то ее учителем и даже розенкрейцером, но потом выяснилось, что он был великим иерофантом зла. Он хотел сорными путями достигнуть тайны золота, и Е.И. была его главной ученицей и источником золота[71]. Но перед последним испытанием она постигла его характер и ушла в монастырь. А иерофант зла потерял всю силу и сделался врагом Е.И.[72] Он старался на нее и змей наслать, и в беду ее толкал. А теперь, когдаМ.М. посылает им друзей и нужных людей, враг внушает им посторонние нехорошие мысли, как, например, Крейну, который пришел под видом дружбы, а теперь имеет дурные мысли. Также М.М. обещал сегодня пояснить отношение этого врага к Кругу, то есть к нам всем. Замечательно было показано во сне Енточки: черви в винограде — это плохие мысли Крейна. <…>
Начало активной деятельности врагов
Были все после обеда в Школе. Нападения уже, видимо, начались — получили глупое письмо от Фокса, директора Бруклинского музея, в котором явно сквозят шантаж и вымогательство, а потом явился доктор Бринтон, с которым Н.К. имел очень внушительный разговор, указывая на то, что ему выгоднее быть в хороших отношениях с «Корона Мунди» и Н.К., чем с Фоксом.
Вечером мы были у Рерихов. Е.И. очень огорчена, что Светика окружают опасные люди вроде Данилова[73]. Потом мы с Рерихами ужинали, и после у нас был сеанс. Нам было велено вынуть первые записи сеансов, видно, это очень важно. Враг наш общий, по-видимому, очень силен, ибо связаны были с ним я, Грант и г-н Хорш, помимо Е.И. Будучи Сохрайей, тронной дамой в Сирии, я стремилась к власти.
Вчера обнаружился поразительно интересный факт. Еще на Монхигане при нас было Сказано Е.И. читать «Мудрость Соломона», а на ее вопрос, где достать [ее], было Сказано: «Спроси у Нуци». Нуця же около месяца тому назад купил старую большую Библию и вчера, сидя дома, перелистывал ее. Придя вечером к Рерихам, он им рассказал, что нашел там целую главу «Мудрость Соломона» с примечаниями Оригена. Конечно, это и есть то, что надо прочесть Е.И., и сегодня Нуця привезет ей эту Библию. Сидим у них до двенадцати — дивные, светлые, мудрые люди, от которых черпаешь знание и свет!
Работа в Школе
Позавчера у нас было собрание учителей в Школе, но, к сожалению, без Н.К., ибо он заболел инфлуэнцей и не мог присутствовать. Были почти все, кроме нескольких учителей. Грант прочла короткий адрес от имени Н.К., а также статью из «Корона Мунди», цитату, потом сказала несколько слов от себя. Очень мило сказал несколько слов Хорш.
Мы имели случай изучить некоторых лиц — неприятное впечатление произвели мисс Хитон, мадам Тротин, Крейнер. Остальные пока симпатичны — остается ждать будущего. Интересно, что скажет Салмонд: он был, по-видимому, недоволен вторым местом в буклете. Увидим. В общем, впечатление от собрания осталось приятное. Это было 6 октября, так что сбылась цифра «6», данная нам на сеансе с Рерихами около месяца тому назад.
Сегодня мы навестили Рерихов на их новой квартире на 82-й улице. Там чудная аура. Н.К. болен и лежит, он с нами много беседовал и дал много ценных указаний относительно Школы на завтра. Е.И. рассказала, что вчера вечером она, ложась спать, увидела перед собой видение — лик Енточки, но она выглядела красавицей в золотых локонах, с чудесными чертами лица. Видение продолжалось довольно долго. Е.И. думает, что это было астральное тело Енточки. А вчера вечером Н.К. и Е.И. наблюдали ауру ее руки. Причем оба видели очень ясно ауру как свет — вещество, которое то увеличивалось, то уменьшалось, светило то ярче, то слабее.
Сегодня утром Рерихов навестил Хорш, и Н.К. видел во время его визита Лик Мастера, Который протягивал над ними Руку, а потом Руку по направлению к Е.И.
Е.И. и Н.К. пришли к заключению, что нам вшестером надо выработать тактику исправления недостатков Грант и учить ее многому, ибо иначе тяжело с ней работать и делаются упущения в Школе.
Они оба дивные люди, и от них уходишь с бодростью и большим подъемом духа. Как я счастлива, что они нас так любят!
Е.И. сегодня сказала, что всю дивную сказку мы с ними прожили вместе и она ценит, что так много нам вместе понятно и доступно.
Несчастья в жизни Рерихов как результат воздействия врага
Е.И. рассказала, сколько несчастий было в жизни у нее и Н.К.
Их выбросило из коляски во время поездки по России, причем у Е.И. было разбито все лицо, она долго страдала и болела, и чудо, что не остался шрам на лице.
Поехали в Финляндию смотреть дачу. Возница повез их по речке, покрытой тонким слоем льда. Лед все время проваливался, лошадь и возок проваливались, они бешено мчались и были уверены, что погибнут, но чудом спаслись.
Один раз [случился] пожар в Петрограде, где у Е.И. страшно обгорели руки, и она долго страдала. Другой раз, когда Е.И. и Н.К. вздумали покрыть лаком новую купленную картину и разбили банку с бензином, вспыхнул пожар, который с трудом потушили домашними средствами. Много раз их несли лошади, выбрасывало из экипажа и они чудом спасались.
В детстве Е.И. очень разбилась, катаясь на гигантских шагах[74].
В поездке на пароходе из Лондона в Нью-Йорк Н.К. упал с верхней койки вниз на спину, ударившись о железный выступ. Спина была сильно повреждена.
Все это — результаты нападения известного врага.
Н.К. Рерих о работе в Школе ОПХ в Санкт-Петербурге. — О деятельности «Корона Мунди» и Школы объединенных искусств. — Видения Е.И. Рерих
Вчера мы были на лекции Роджерса в теософском обществе
[Н.К.] рассказал, как вообще началась школа, которой он заведовал в России. Она началась в маленькой комнате и просуществовала так четыре года. Потом переехала в другое помещение и 30 лет работала незаметно, ничем себя не проявляя. Когда ее позже принял Н.К., она была обыкновенной школой, потом появилось пять зданий, закипела работа, и школа блестяще выявила себя в жизни под его руководством в течение многих лет. Рекламы он никогда не делал, ибо у них всегда было переполнено и ломились двери от учеников.
Относительно «Корона Мунди» Н.К. находит, что теперь главным образом надо делать упор на международный обмен картин, а не на продажу их, иначе, как он очень остро и умно сказал: «Представьте себе, что у нас 10 картин Рембранта и мы их все продали на другой же день. Значит, Хорш заболевает от волнения, что делать в будущем, а Грант просто надо одеть в смирительную рубашку. Нет, «Корона Мунди» сначала должна войти в жизнь как выставка и обмен произведениями искусства, а потом уже будет продажа и покупка вещей.
Или же, — Н.К. говорит, — что бы мы сделали, если бы теперь пришли 10 000 учеников в школу! Ведь все так мудро, ибо идет медленно, путем нарастания». Е.И. и Н.К. оба находят, что Хорш должен быть терпеливым и понимать ход вещей, а Грант хотя и имеет тяжелый характер, но она, безусловно, исправится. Надо Хоршу, да и нам всем и с ней уметь говорить спокойно, решительно и
Н.К. говорит, что 17 лет с ним сидел в совете школы в России Боткин, его злейший враг, который только и думал ему вредить и хотел спихнуть. И что же! Он благодарен теперь Боткину, за то, что́ он вынес для жизни благодаря борьбе с ним, и мы можем учиться на этом примере. Е.И. чудесно говорила опять о том, что должна быть в жизни борьба, иначе нет роста и эволюции в деле.
Она опять вспомнила свои видения в школе — направленные на нее лучи, полные синих глаз, позже — золотых рыбок. Потом разные манипуляции, проделанные с ней, как лечение — вроде массажа, электрических токов и т. д. Недавно Н.К. слышал Голос, говоривший ему: «Мысли, мысли». Енточка же видела во сне фразу: «Начнете учить с весны».
Говоря о Енточке, Н.К. сказал, что, бесспорно, у нее развивается громадная сила и странно то, что теперь она как бы является свидетелем дел Школы и нашей жизни. Мы долго у них сидели, до половины первого ночи, и они так проявляют свою любовь к нам, что не хотелось и уходить.
Н.К. было сказано М. на прошлой неделе: «Не учи. Дал тебе шестерых учеников, их [надо] учить». Так что Н.К. преподавать не будет, и уже приглашен Джоунс, который будет вести его класс. Как все мудро!
Визит Лихтманов к Хоршам
16 октября получили дивное письмо от миссис Эдни к Н.К. Она ему пишет о послании, которое имела с внутреннего плана.
Вчера вечером, 16 октября, мы зашли к Хоршам и говорили, конечно, о делах будущего. Мы принесли им дивные свежие хризантемы, и вдруг среди разговора мы услышали шелест и увидели, как посыпались лепестки с одного цветка. Тут я вспомнила, как было Сказано Е.И. недавно (в Монхигане, кажется): «Умей услышать Мой зов и в падении лепестков розы»[75]. Мы были удивлены и перевели Хоршам. У нас было чудное чувство весь вечер. Прекрасные люди.
Беседа с Рерихами
Провели вечер с Рерихами, которые нас пригласили прийти, ибо Н.К. на следующий день уезжал в Чикаго. Дивно провели вечер в разговорах о будущем. Какие мудрые советы дает Н.К. и как он учит нас, как поступать в жизни и в Школе! Его любимое выражение, когда его спрашивают: «Как мне говорить с этим человеком, он хороший, кажется, человек», Н.К. всегда отвечает: «Сделайте с ним дружбу». Или же часто спрашиваешь: «А что мне сказать г-ну X.?» — «Выслушайте его, дайте ему высказаться, а потом скажите, что дадите ему знать через пару дней». Даже с врагами Н.К. умеет говорить так, что они его уважают и пишут о нем хорошо в печати, например, случай с Бурлюком, который написал о нем статью здесь, в «Новом русском слове». Он художник-большевист-кубист и неприятная личность. Все чувствуют огромную силу Н.К., силу внутреннюю.
Е.И. читала нам записи предыдущих сеансов, где М. говорит о ней: «Торопливость стремительного духа», что так необыкновенно характеризует ее.
<…> Потом у нас был сеанс. Замечательно, что было Сказано о Енточке: «Поставлю Ояну свидетельницей Моих дел». Ведь только недавно Н.К. сказал о Енточке: «Замечательно, что она является свидетельницей всего происходящего,
Привожу здесь отрывками замечательное письмо миссис Эдни к Н.К. Он всем нам сообщил его содержание. Она получила послание с духовного плана относительно «Корона Мунди»: «Она [ «Корона Мунди»] имеет первостепенное значение для искусства многих стран. Она может развернуть свою деятельность, но необходимо приложить все распознавание, какое только возможно. Скорость работы может немного замедлиться в некоторых фазах, но поистине она освящена Белой Иерархией. Брат Н[иколай] вдохновлен на одно из уникальнейших благодеяний, когда-либо совершавшихся на Земле. Он — храбрая душа, и ему понадобится все его мужество и вся помощь его преданной жены и друзей для завершения чудесной работы».
Разговор с Е.И. Рерих о делах в Школе. — Е.И. Рерих об отношении сотрудников к Учителю. — Видение Еленой Ивановной Облика Учителя
Вчера вечером была у Е.И. и провела с ней вместе весь вечер от 8 до 12 часов ночи. Имела громадное удовольствие и многому научилась. Мы говорили долго о Грант. Е.И. признается с грустью, что у нее больше нет прежней любви к Грант. Она считает, что она теперь уже не так горит и у нее нет больше той любви к делу и преданности, какая замечалась раньше. Мы с Е.И. долго говорили о том, что еще не уяснили себе, в чем, собственно, заключается значение Грант для Школы и ее задачи, как указал М. Единственное, что понятно, она была посредником для приближения Хоршей. Возможно, ее значение в будущем выяснится и нам будет сказано, или мы сами это увидим. Пока же трудно с ней вместе работать, и она даже тормозит дело.
Говорила Е.И. и о Поруме. Она ее немного огорчила, сказав, что М. для нее существует только в воображении, ибо она не может себе Его представить, а Е.И. она сильно любит, ибо видит и осязает ее. Е.И. же говорит, что она только старается приводить души к М. и желает всей их любви не к себе, а к Нему.
Я сказала Е.И., что, как мне кажется, у Порумы это чисто человеческое чувство, и мне понятно, что она хочет представить Его Лик, ибо вначале мне тоже хотелось представить Его в жизненном теле. Теперь я могу представить себе Его по желанию. Е.И. согласилась со мной, ибо понимает, что она — исключение, ибо видела М. всю жизнь, начиная с раннего детства, и всегда считала Его своим идеалом, даже не зная о Его существовании. Однажды, когда ей было пять лет, она стояла у дерева и видела мужчину в белой русской рубашке, блондина. И вдруг ей отчетливо увиделась высокая фигура брюнета, который и оказался впоследствии М., и она Его всегда видела, в разных случаях своей жизни. Е.И. и теперь, когда она в приподнятом настроении, или же думает о М., или же читает книгу, в которой встречает фразу, напоминающую ей мысль М., сейчас же видит перед собой яркую синюю, вспыхивающую, как молния, звезду.
Е.И. дала мне читать книгу Гартмана «Черная и белая магия», причем она там подчеркнула много мест и прочла со мной одно, касающееся алхимика Престеля, который хотел создать жизненный эликсир, но не мог, ибо не имел помощи женщины чистой души. Я дивно провела вечер и счастливая ушла домой.
Прием в Школе
Вечером в Школе был прием. Поставили пьесу Тагора «Махарани Арагана». Потом угощали пуншем и пирожными. Пришло свыше трехсот человек. Было чудесно, всем очень понравилось, и был большой успех. Школа блестяще растет, уже больше семидесяти учеников.
Вечером пошли к Рерихам, и у нас был сеанс. М. про прием ничего не говорил, но дал каждому из нас Указания на будущее. Я счастлива, что Е.И. так любит меня и вообще всех нас.
Астральные нападения иерофанта зла
Только что была у Е.И. Долго с ней говорила. Им было вчера сказано, что война у них в доме, то есть что враг уже у них и борется с ними. <…> Четыре дня тому назад Е.И. снилось, что ее будит Н.К. и говорит: «Вставай, он уже здесь». Она проснулась (все во сне), подумала, что воришка зашел в квартиру, и пошла на разведку. И вдруг почувствовала, что это враг, который уже в гостиной, в их квартире. В это время она ясно увидела перед собой его голову в профиль, в черной бархатной шапке. Он пристально посмотрел на нее. Тут она почувствовала, как ее тело боится, но дух спокоен, как бы два человека в одном. Ее будили еще два раза в эту ночь и говорили, какое влияние враг уже имел в их жизни.
Замечательно, что вчера вечером я пришла домой одна, Нуця был в кинематографе, и пошла в ванную мыться перед тем, как пойти спать. И внезапно почувствовала такой ужас, подумав, что вдруг я увижу врага. Мне стоило больших трудов убедить себя, что мне ничего не будет и надо мной Щит М. и Руководителей. Это было около 12 часов вечера. <…>
Е.И. много со мной говорила о будущем учении у М. Ей хочется не большего развития слуха или зрения[76], а учения — порыва, высшего устремления, знания высших миров, мирового плана. Этому Сам М. обещал их учить.
Е.И. думала: кто из мифологии или истории ее больше привлекает как мировая душа? И решила, что даже не Будда, который спокоен в экстазе любви и созерцания, а Прометей как душа в порыве стремления, посягающая на новые небеса, желая узнать, что за ними. Много говорила Е.И. о том, как М. дает им возможность изучить лики видных фигур в теософии, чтобы потом они не разочаровались. О Безант» Рерихи много знают, Бадью встречали в Лондоне и были разочарованы. Письма Кришнамурти» читали и поняли его личность. В Адьяре им было Сказано: молчать, слушать, но не унижать Его Руководства, то есть не делаться учениками Безант.
Н.К. пришел позже, когда я уже собиралась уходить. Он только что говорил с Хоршем и сказал ему: когда они уедут и нас останется шестеро,
Духовный опыт Е.И. Рерих. — Беседа с мадемуазель Манциарли
Я была у Е.И. и сидела у ней с 8 до 12 ночи. Н.К. уехал в Чикаго, так что мы были одни и беседовали по душам. Пару дней тому назад у нее ночью было поразительное переживание. Она проснулась часа в три, увидела ослепительный свет, в голове с безумной быстротой вертелись какие-то круги, и она чувствовала огромную тяжесть, которую как бы катали по ее телу. Она говорит, что испытывала чувство страха за свое тело. После этого чувствовала себя очень разбитой.
На другой день пришла мадемуазель Манциарли[77] и рассказала ей очень грустную историю своей жизни. Она обрисовала свою мать в совершенно другом свете, чем Е.И. о ней думала, то есть женщиной, которая забросила детей и жила только для блага других, заставляя этим жестоко страдать своих детей. Этот рассказ очень повлиял на Е.И. Она мне сказала, что поняла: и она не должна настолько углубляться в себя и свой мир, чтобы забыть своих сыновей. Е.И. признает единственным истинным путем достижения путь бхакти, то есть [путь] любви. Ее жизнь — это безмерная любовь к М. и преданность Ему.
Между прочим, мы вообще говорили об отдельных жизнях. Е.И. рассказала, что ее жизнь с детства была жизнью «в золотой клетке» и ей всегда было очень тяжело. Выйдя замуж, она вся отдалась семье, не имея времени для себя лично, и только когда Н.К. был занят или уходил на заседания, она могла спокойно читать и думать одна.
[Н.К. Рерих о своей поездке в Чикаго. — Беседа с астрологом-ясновидящей]
Хорши, Ента, Нуця и я были сегодня у Рерихов. Н.К. только что приехал из Чикаго. Нам было всем велено сесть за стол в темноте. Потом, когда мы сидели, было сказано по азбуке: «Срок света — 9». Было много раз простукано «9». Мы пришли к Рерихам до приходаХоршей, и они нам очень много рассказали, главным образом Н.К., который только приехал из Чикаго, где с громадным успехом прошла «Снегурочка» с его декорациями и костюмами. Там его чудесно принимали, он познакомился с многими влиятельными и полезными для будущего людьми. С одной дамой он имел очень интересный разговор. Она очень богата и дает много денег на устройство какого-то китайского клуба. Н.К. ее и спросил: «Вот вы всегда даете деньги, а собственно, что вы получаете в обмен? Удовлетворяете ли вы ваши духовные потребности тем, что даете, ибо ведь всякий дающий получает что-то взамен?»
Другой даме Н.К. сказал, что человек, который активно занимается духовным саморазвитием, как бы образует над собой облако, которое его защищает, но стоит ему остановиться в своем духовном развитии, как это облако на него же обрушивается. Одна дама устроила для него обед и просила позволения пригласить молодежь, ибо сказала, что через 15 лет они все будут вспоминать это и думать о том, что́ им поведал Н.К. на этом обеде. Еще одна дама, придя к Н.К., встала перед ним на колени и сказала, что она первый раз в своей жизни видит пророка и поэтому встала перед ним на колени. Вообще к нему стремилось попасть много людей, и они говорили: «Духовная потребность в вас, профессор Рерих».
Потом он был у миссис Дьюби, относительно гороскопов, и она ему сказала, что раньше 15 ноября будущего года они не должны выезжать из Европы в Индию, ибо Е.И. грозит смертельная опасность. Для Ю.Н. было сказано, чтобы «он любил больше». А для С.Н. — чтобы «не сорил так много деньгами». Она также сказала, что семь лет тому назад окончилась одна жизнь Рерихов и началась другая, которая и ведет их куда нужно, а прежнее все было сметено.
Н.К. также дал имена Хоршей и спросил их гороскоп. Миссис Дьюби сказала, что у Луиса что-то неладное с мозгом (у него ведь удалена часть кости), потом, что он сильный человек и для него наступает очень важный срок через девять лет, и он должен понимать: от него зависит или пойти наверх, или опуститься вниз. В его гороскопе наблюдается тот же знак, что и у Н.К. и Е.И. Было также сказано, что миссис Хорш когда-то страдала легкими (что правда — у нее два раза было воспаление легких и астма, но все прошло).
Потом нам всем было велено вечером сесть за стол, и [во время Общения] объединяли наши ауры, причем были сильные вибрации в столе и замечалось много силы. <…>
Концерт Зилоти. — Беседы с Рерихами
Вчера мы все были на концерте Зилоти днем, сидели рядом с Рерихами. Он очень неважно играл, было грустно и чувствовалось, что он сошел со сцены. Программа была неважная, на бис он играл глупые вещи, и Н.К. увидел в этом опять то же знаменательное явление, что и на Муромцевых, Заке, Саминском, то есть ему был подан Голос, Рука помощи, а он ее отклонил. В прошлом году мы просили Зилоти играть для Школы, он вначале согласился, но потом отказался, сказав, что его импресарио не позволяет. И вот результаты: играл он плохо, на бис играл глупости и идет на нет.
После концерта мы с Рерихами пошли пить чай. Н.К. между прочим рассказал, как в Лондоне за ними усиленно ухаживали иезуиты. У них была знакомая русская дама, которая перешла в католичество. И вот ей было велено иезуитами узнавать у Рерихов, что им говорилось во время спиритических сеансов, и потом рассказывать об этом им, то есть иезуитам. Им очень хотелось переманить Рерихов на свою сторону. Большие прелюдии делались Рерихам со стороны миссис Тингли, их приглашали перейти в ее лагерь, угрожали многим, если они этого не сделают. Мы долго беседовали.
Е.И. говорила об относительности правды в человеческих пределах, а Н.К. ей возражал, говоря, что правда безгранична, как создание Творца. Сегодняшняя правда являет следствием будущую правду завтрашнего дня, и так бесконечно. НоЕ.И. говорит, что люди этого не поймут, им легче все понять в определенных пределах, но не безгранично.
Лекция Вадьи
Вчера, 20 ноября, было интересное событие в Школе — пришел Скидельский, бывший богатейший человек в Европе, и просил у «Корона Мунди» тысячу триста долларов под заклад двух картин Рериха, которые он у него купил в Лондоне. Когда он их покупал, он сделал очень унизительные условия для Н.К. с подписью бумаги, формальностями и т. д., воспользовавшись тем, что Н.К. тогда были нужны деньги, а теперь он обнищал и просит под залог картин на три месяца ту же сумму, что когда-то заплатил. Н.К. думает, что картины останутся в «Корона Мунди».
После того как мы расстались вечером, Рерихи пошли слушать Вадью, читавшего лекцию. Вадья, как известно, отделился от миссис Безант после совместной двенадцатилетней деятельности и в результате открыл здесь The United Lodge of Theosophists [Объединенную ложу теософов]. Его поддерживают богатые дамы, и он, видимо, сильный человек. За пару дней до этой лекции у Е.И. было видение — мужчина в желтом кафтане с блестящими пуговицами и черной бородой, лица не разглядела. На его груди она видела сердце, пронзенное стрелой. Придя налекцию Вадьи, она увидела, что он был одет буквально в это самое одеяние, и она его узнала. Потом он начал читать, читал прекрасно, о Мастерах, научно, убедительно. В самом начале он возбудил в Елене Ивановне чувство непонятной для нее неприязни. Когда Вадья окончил, она почувствовала к нему даже благоволение, тем более что он упорно смотрел на них и обращался к ним. После лекции Вадья предложил публике задать ему вопросы. Поднимается один господин и спрашивает: «Что значит розенкрейцер?» У Е.И. при этом понятии возникло чувство опасности. Вадья объяснил, что розенкрейцеры были образованные, значительные люди, а также маги.
Рерихи ушли с лекции, а на другой день им было сказано: «Бойтесь посланца с пуговицами». Так что они будут избегать всяких сношений с ним. Е.И. чувствует, что Вадья теперь на нее странно влияет, она чувствует его воздействие, фигура его стоит перед ее глазами, и ей это очень неприятно. Рерихам было сказано, что Вадья был священным советником фараона, когда Е.И. была жрицей в храме Нефрит, в Египте, и, боясь ее ясновидения, он ей послал яду. Также что он узнал ее и чтобы она береглась его.
О Вадье. — Сеанс общения с Учителем. — Разное
В Школе был Нудияр, индус-композитор, который уже заходил раньше и хотел прочесть лекцию. Он пришел узнать результат: будет читать или нет. Вдруг он заметил Н.К. и сказал, что ему нужно с ним поговорить. Н.К. согласился, и тот ему сказал, что Вадья был очень рад видеть его на своей лекции и что «они» имеют общие идеи; они ушли из теософской ложи, потому что там больше не придерживаются идей Блаватской, и желали бы объединиться с Н.К. и Школой и вообще работать вместе. Недаром было Сказано, что посланцы уже у нас, а вчера вечером после сеанса у Рерихов нам было Сказано, что «они ночуют у дверей». Теперь Вадья и его клика следят за Н.К. и за нашей Школой.
Вчера вечером мы были у Рерихов. Е.И. много с нами беседовала, ибо Н.К. был вначале занят разговором с людьми, пришедшими к нему по поводу издательства. Мне и Нуце она много говорила об осторожности теперь с Бадьей. Раз и она, и Н.К. им увлеклись, хотели послать ему брошюру «Корона Мунди» и работать вместе и только позже осознали его опасность, то как мы должны быть осторожны. В особенности она боится за Хорша, ибо он человек увлекающийся, хотя и сильный. И опасно, если он увлечется Бадьей. Потом Е.И. прочла мне и Нуце выдержку из книги Джаджа о гневе и зависти, что полно глубокого значения для астрального тела человека.
Потом зашел Н.К., пришла Ояна, и мы сели для Беседы. У нас был дивный сеанс, полный предупреждения о врагах. Был задан вопрос о сне Ояны (она видела руку, ей казалось, Н.К., и потом видела синюю ауру этой руки, потом руку убрали, а аура осталась). М. подтвердил, что это рука Н.К.
После сеанса много говорили о Школе, Е.И. сказала, что им через 6 месяцев Указано уехать. Рерихам было Сказано, что на последнем общем сеансе у Хоршей, когда Ояна видела мужскую голову с золотой бородой и женскую громадную фигуру и громадный глаз, что голова была Платона, фигура — Сестры Ориолы, а глаз — Е.И. и Н.К. (третий глаз).
Н.К. рассказал, что два очень богатых человека, которые плохо отнеслись к нему в Лондоне, когда он нуждался, теперь совершенно разорились. Поразительно, как мы наблюдаем это на всех, кто когда-либо плохо отнесся к Рерихам или вредил им. Нуця вчера узнал, что древнееврейская фраза, которую Ояна записала автоматически, означает «Успех вечера только в спокойствии. Свами (Школа и «Корона Мунди» — знак)».
Еще летом Нуця был назван
Какое дивное чувство провести вечер с Рерихами — очищаешься и успокаиваешься. <…>
Грустно думать, что у нас остались считаные месяцы до отъезда Рерихов и как мы тут одни останемся, как у нас все пойдет и вообще как мы увидимся через 9 лет в 1931 году в России? Вообще, что случится за этот период, каковы мы будем, каков будет наш духовный рост и что будет за этот срок в Европе, здесь, в России? Все полно значения для нас, и нам многое придется пережить — и тяжелое, и отрадное. Но все впереди, и мы должны быть достойными великой миссии, выпавшей на нашу долю, и продолжать всеми силами то, что так дивно начато Рерихами.
О работе в Школе. — Взаимоотношения сотрудников. — Беседы с учениками
Сегодня в Школе прошло собрание с адвокатом, и было обсуждено и выполнено для Школы и «Корона Мунди» все, касающееся акций и других формальностей. До собрания я и Грант имели очень неприятный спор, касающийся учителя по скрипке и <…> затерявшегося письма. Я сказала, что каждый из нас, директоров, должен иметь личные папки для корреспонденции, посылаемой для нас в Школу. Грант была очень против этого. Много неприятного было сказано, но в результате мы расстались с хорошим чувством друг к другу.
После собрания я поехала к Е.И. и Н.К. пить у них чай. Я рассказала о нашей размолвке. Н.К. сказал: этого вопроса на собрании не поднимать, а мне с Грант еще раз поговорить наедине и выяснить. <…> Н.К. согласен со мной, но Грант этим заведовать не нужно, ибо у нее и так довольно дел. Что касается школьных папок, то там теперь порядочный беспорядок, и Н.К. говорит, когда приедет его брат[78] — назначить его библиотекарем и, когда придется приводить в порядок архивы, дать все ему, и он уже разберется, ибо он аккуратный человек. Вообще Н.К. советует все вопросы решать с Грант до собраний, с ней многое обсуждать и подготовлять почву, и на собрании все, так сказать, оформлять в полном согласии, а не испытывать неприятное чувство при обсуждении разных вопросов.
У Н.К. было так в школе: в комитете всегда ссорились, и все несли свои огорчения и обиды на заседания, и бывали неприятности. А в педагогическом совете было все «одобрено», ибо почва к этому была подготовлена Н.К. со всеми членами задолго до заседания, а их было шестьдесят человек! Тому он говорил о важности какой-нибудь меры, тому о его выгоде, тому о пользе дела и все дипломатически устраивал. Какой мудрый и практичный ум! Также мне посоветовал, если я с ней имею столкновение,
Хоршу было сказано за эти шесть месяцев, пока Рерихи здесь еще остаются, «подняться полетом» — то есть быстро расти духовно. Е.И. и Н.К. против боязни Хоршей за все касающееся теософии, если это находится в Школе, то есть памфлеты, брошюры, материалы. Мы не должны скрывать, что интересуемся теософией, но Школу мы не собираемся выставлять теософским учреждением.
Н.К. очень много говорил, чтоб Нуця устраивал беседы с учениками о значении новой гаммы в музыке,
Е.И. и Н.К. было Сказано, что враг перенес центр деятельности в Нью-Йорк и тут уже работают, то есть Вадья и другие. <…>
Трудные времена
Имела длинный разговор в Школе с Н.К. Он опять напомнил о Сказанном: «Сумейте пережить декабрь и январь». Н.К. говорит, что это относится к здоровью и к соотношению личному в жизни каждого из нас. <…>
Также два дня подряд Е.И. себя чувствует очень плохо и страдает головной болью, причем у меня то же самое, то есть сильная головная боль. Кроме того, три дня тому назад целый день я чувствовала ужасное беспокойство и вообще лихорадочное состояние. Все это объясняется объединенным сознанием, ибо и у Рерихов то же самое. Е.И. на днях в разговоре с Н.К. выразила желание уехать на неделю куда-то, и у меня пару дней была мысль о том, как бы хорошо было уехать теперь хотя бы на пару дней. Н.К. советует эти два месяца вообще быть очень осторожными, избегать встреч с новыми людьми, а уж если избежать нельзя, то быть осторожными в разговоре. Вообще, как он сказал, «даже сквозняков бояться». Темные силы перенесли ход своей работы в Нью-Йорк теперь, и мы должны ожидать от них выступления и нападения. Также Н.К. сказал, что теперь в Европе пришли
Воздействия сил зла
Только что вернулись от Хоршей, где собрались, как всегда, по субботам, чтобы писать автоматически; после того как все писали, мы сидели за столом в темноте. Во время сеанса было Сказано по азбуке: «Полное согласие теперь. Согласие в первый раз».
Н.К. получил из Лондона буклет Общества соединенных искусств. Их знак — опрокинутый черный треугольник с белыми клетками. Идеи — «Кор Арденс» и «Корона Мунди», но взятые с противоположной стороны, по сравнению с нашими. Все — работа черных.
У Е.И. на днях, в среду, случилось следующее происшествие. У нее были сняты с шеи золотая цепь и медальон с портретом М., с которым она никогда не расстается, и было это сделано врагом, как потом пояснил М. Случилось это днем при полном свете. Но мы все под защитой и должны спокойно пережить декабрь и январь. <…>
Влияние врага
Были вечером у Рерихов. Что за дивные люди! Какой у нас мир на душе, когда сидишь и беседуешь с ними.
Е.И. себя плохо чувствует. Ночью два дня тому назад ей было нехорошо — тошнота, удушье, а потом она видела следующее: как всегда, вначале заветный венец из Рук Мастера, потом она видела только Его Глаза, но в тумане, а затем поплыли грязновато-красные и серые неприятные облака перед ней и все закрыли. И на фоне этих облаков была видна открытка, и на ней было что-то написано острыми, точно стрелами, готическими буквами. Конечно, это было от врага, который проник в их дом и посланцы которого: Дукельский, Данилов, Радьяр — проникают через Святослава и все время сидят в их доме. Е.И. прямо больна от их присутствия, до того на нее действует их аура. Но это все наш общий враг на нас действует. Позавчера Е.И., подойдя к окну в спальне, чтоб закрыть его, чуть не выпала из окна, а это на седьмом этаже, и счастье, что внизу на полу у нее стоит маленький чемоданчик с книгами Мастера, за который она зацепилась и который ее спас. Конечно, это тоже было подстроено врагом, ибо каждый день она закрывает это окно, и оно чуть приоткрыто, а тут оказалось открытым доверху,
У нас был сеанс, а после было Велено сидеть в темноте. У всех нас было дивное чувство, как всегда, когда мы сидим вместе за столом. Е.И. так меня целовала, что все мое существо радовалось, и все говорила, что мы так мало видимся и что нам надо непременно видеться с ними отдельно от всех раз в неделю, ибо они уже так скоро уезжают, что прямо страшно думать, как время мчится, и мы останемся без их дивного присутствия. Самый огромный дар, данный нам М., — это дружба Рерихов!
Между прочим, когда мы там сидели, пришел Данилов, и Е.И. говорит, что это поразительно, что, когда он ни приходит, всегда оставляет за собой входную дверь открытой, как бы
Воспоминания Е.И. Рерих о первых беседах с Учителем. — Н.К. Рерих о «Корона Мунди». — Сон Е.И. Рерих о ее прошлом воплощении
Сегодня была приглашена к Рерихам на завтрак и провела там время до 4.30 дня. Н.К. писал картину, когда я пришла, «Старый Псков». Дивные тона, и она прямо оживала, когда на нее смотрели. Е.И. много говорила о М., как они все спрашивали, когда Он еще приходил под именем Гулаб-Лалл-Синга: «Это М.К.Х.?» — и им всегда отвечали: «Гулаб-Лалл-Синг — Кут Хуми». А потом, когда с ними общался [Аллал-Минг], то они тоже спрашивали: «Не М.К.Х. ли это», а им перечисляли все имена, желая их самих привести к осознанию.
Когда Е.И. описывала одной теософке Лик, который она всегда видит, то назвала его М.К.Х., ибо думала, что это Он, а та дама ей говорит, к ее конфузу (как она мило выразилась): «Да ведь это М.М., ибо у М.К.Х. синие глаза и Он блондин».
Е.И. говорила мне, какая большая миссия у нас будет в России по отношению к евреям и как нам надо готовиться к ней уже здесь. Е.И. очень рада перемене в жизни [моей] мамы и говорила, что и она нам много поможет, принимая во внимание будущее и нашу миссию. Е.И. говорит, что я на маме могу проследить значение [наставления] «Уча, учись сама», то есть и по отношению к другим людям, как их пробуждать и подходить к ним, если они, конечно, нас не отталкивают, как, например, Хиллер, ибо в последнем случае надо уходить от них.
Е.И. рассказывала про Блаватскую и ее книгу «Из пещер и дебрей Индостана», из которой рассказала мне интересный эпизод ее встречи и путешествия с М.М., который был под именем Гулаб-Лалл-Синга. Она опять сказала, что Блаватская, кроме Джаджа, не была никем понята, даже Олькоттом, и, в сущности, она боролась в одиночестве.
Н.К. за завтраком говорил о «Корона Мунди», что мы еще не понимаем огромности ее и всей работы и надо идти медленно. Например, в Нью-Йорке никогда в аукционе не участвовать, а вне Нью-Йорка вести продажу и покупку картин более частным образом — из рук в руки. Потом, запоминать на будущее факты: например, костюмы Бакста продавались по 700 долларов в каталоге, старые китайские костюмы — 3000 долларов, а картины Судейкина, Бурлюка по 100 долларов, объявлены по ценам Наумбурга. Эти факты хранить у нас в архиве. Также нам надо знать обо всех текущих выставках здесь и в других больших городах и иметь по этому поводу сношения с музеями.
Я дивно провела время, слыша чудный мягкий серебряный тембр голоса Е.И. и глядя на спокойное лицо Н.К. и слыша его мудрую речь. Незабвенные часы! Как скоро наши светлые учителя нас оставят!
Были вечером у Хоршей, чтобы писать автоматически, как это делаем каждую субботу. Было у всех дивное чувство, полная гармония. После того как все писали, мы сидели в темноте, и нам были сказаны, как и раньше, дивные слова М., подтверждающие Его приход как Мессии. <…> Было также показано физическое явление с утяжелением стола, что поразило Хоршей и Грант.
Е.И. рассказала странный сон, снившийся ей в эту ночь. Ей снилось, будто она должна как феодалка Ядвига выйти замуж за кого-то. И вот ей пора одеваться, приготовили платье и корону, как будто из оленьих рогов, и она должна пойти к своей будущей свекрови, которая принимает каких-то послов, чтобы научиться самой приемам для будущего. Проходя через залу, она вдруг видит лицо своего будущего свекра. Она узнает своего врага. Лицо очень тонкое, глаза темно-синие, волосы шатеновые, пробор сбоку, и вид весь очень утонченный. Она слышит, как о нем говорят, что он ужасной жизни человек и что его сын будет таким же. И она во сне решает, уж лучше ей за него не выходить замуж, а просто исчезнуть. Это она и делает. С этим она проснулась.
Замечательно, что и Енточке снился почти тот же лик врага и также корона, которая из большой сплющилась в малую.
Ушли от Хоршей домой со светлым чувством.
О работе в Школе. — Воспоминания Н.К. Рериха о его работе в Школе ОПХ в Санкт-Петербурге
Были у Рерихов вечером и обсуждали многое относительно Школы, говорили о Грант. Е.И. говорит, что она спящая душа, я говорила о ее халатности к делу. А потом у нас был сеанс, и мы сидели после в темноте, и было сказано по азбуке о том, чтобы «собрать явления доброжелательства», это нужно. Е.И. потом пояснила: она думает, что это относится к нам всем, чтобы быть осторожными в эти два месяца, не раздражаться из-за Грант, не говорить с Хоршем о Грант и вообще улаживать все происходящее спокойно, ибо враг бодрствует. Также положение звезд теперь, как нам было Указано, хорошо для его действия и враждебно для нас, и поэтому мы должны не действовать теперь, а только обратить внимание на детей.
После сеанса пили чай, и Н.К. между прочим рассказал о деятельности искусственной и настоящей. Он говорит, что была школа в Петрограде, которая соперничала с его школой, на которую жертвовались миллионы и которая имела очень мало учеников. И вот директор той школы пригласил Н.К. посетить ее. Он приехал, и для него все устроили. Все было в полном ходу, машины стучали, станки работали, и его хотели, видимо, поразить. Перед уходом он пригласил директора в свою школу. И вот через короткое время тот ему дал знать, что он приедет осмотреть школу. Н.К. собрал своих инспекторов и сказал им, чтобы они «постарались». И вот в печатной, хоть и не было нужно, но все-таки пустили все машины, в мастерской, где делали посуду, начали топить все печи. Через этого директора начали таскать тяжелые тюки, кричали — посторонитесь. А к концу одна учительница придумала очень нелегкую, но эффектную вещь — начала переводить из одного класса в другой учеников, а [их] в это время там было около 1000 человек. Картина получилась очень ошеломляющая и поразительно деятельная. И тот директор уехал пораженным. У нас же в Школе, Н.К. говорит, Грант — душа честная. Если есть работа — она работает, если нет, то сидит и при Хорше, и при нас и ничего не делает.
Н.К. предложил, чтобы «Корона Мунди» выдавала как премии талантливым ученикам Института разные произведения искусства — картины, гравюры, скульптуру, но не книги, а главным образом не деньги и не медали, ибо он очень против последних. Благодаря таким призам дети станут коллекционерами с раннего возраста.
Ушли от Рерихов с дивным чувством покоя, и трудно подумать, какими мы их увидим через девять лет, какими мы будем, и не верится, что через четыре месяца они уже уедут.
Концерт в Школе. — Сеанс у Хоршей. — Рисунок Знака-печати, данный Учителем. — Необычное явление во время сеанса
Была днем у Рерихов, сидела для портрета, который писал С.Н. ПотомсЕ.И. и Нетти поехала в Школу на концерт. Там было очень мило — девяносто пять человек, — и мы получили, благодаря концерту, трех новых учеников. Е.И. говорит, что только простая бедная публика нам нужна, ибо из них мы будем иметь истинных воинов для будущего и опору для нашего дела, а не богачи в бриллиантах.
Потом мы все пошли к Хоршам, и у нас был дивный сеанс.
Н.К. нарисовал знак чаши, змеи и перстня в круге — удивительно красивый рисунок, полный значения, ибо нам Велено сделать кольца для нас всех, восьми человек, и заказать сто семнадцать оттисков на пергаменте с этим знаком и раздать его указанным людям, причем эти бумаги Велено хранить Поруме. Этот знак для того, чтобы узнавать по нему и ответному знаку других членов в выбранных М. странах. После того как все писали, мы сидели в темноте и стол очень быстро кружился.
Когда нам было Велено перестать, мы зажгли свет и увидели очень замечательное явление: стол, за которым мы сидели, стоял наполовину на ковре, и он не зацеплялся, когда с такой быстротой кружился, а шел плавно. Когда же мы пробовали его сами крутить, он не мог ни за что кружиться, ибо ковер все время мешал.
Сеанс в доме Рерихов. — Беседа о музыке; четыре ноты Рерихов. — Воздействие сил зла на 3. Фосдик
Были вечером у Рерихов. Пришли к ним: у Святослава Николаевича в столовой сидели Дукельский и Небольсин, что нам всем было очень неприятно.
Вначале Е.И. говорила, что у каждого в будущем будет свое назначение, ибо будет так много деятельности, что никто не будет центральной фигурой, а всякий будет исполнять свое дело. Немного погодя мы стали за столик в спальне у Е.И. И тут все испытывали какое-то чувство дискомфорта, чего обыкновенно никогда не бывает. Мы это объяснили присутствием слуг или, вернее, посланцев врага в соседней комнате. Во время сеанса Нуце вдруг стало нехорошо до обморока, так что он чуть не упал и должен был уйти от столика и сесть. В это время как раз было велено прекратить сеанс. Е.И. дала Нуце воды, одеколону, на него было страшно посмотреть, до того он побелел. Но скоро ему стало лучше. Н.К. же говорит, что он тоже чувствовал какой-то гнет и давление в плечах. Потом мы все сели в темноте за столик, ибо так было Велено. И вдруг Е.И. сказала, что она потеряла сознание связи с нами всеми, то есть между нами как будто выросла стена и она никого из нас не ощущает возле себя. Енточка же сказала, что она видит на Е.И. Щит, покрывающий ее всю до рук. Во время сеанса среди прочего нам было Сказано: «Надо очень слушаться Учителя. Новый натиск готов». После этого нам было Велено перестать. У всех было взволнованное состояние. Мы пошли все в столовую, «посланцы» в это время уже ушли, и продолжали все время говорить о случившемся. <…>
Совсем перед нашим уходом мы заговорили о музыке. Е.И. говорит, что она очень любит сочетание нот ля и си на рояле, причем она просила Нуцю их взять. Нуця сел у рояля и взял эти две ноты. Потом он взял
Пришли мы домой к часу ночи, сейчас же легли, и мне приснился следующий сон. Будто я и Нуця у Рерихов. Е.И. нам говорит, чтобы мы остались у нее ночевать, и заводит нас в комнату рядом с их спальней. Я, зайдя в ту комнату, открываю дверь ее настежь, но Е.И. мне кричит: «Не открывайте так широко, только приоткройте, ибо вам надо следить за пришествием злой силы. И помните тридцать священных страниц». Мы легли спать, и у меня было чувство, что Нуце грозит какая-то опасность и мне надо его охранить. <…> И в это же время почувствовала напор на меня какой-то силы, которая выразилась в ужасных вибрациях в центре солнечного сплетения. Зная, что это враждебная сила, я не испугалась, но поняла, что мое спасение — это призыв Мастера, и я начала беспрерывно повторять Его Имя — Мастер М. На время все прекратилось. Потом буквально повторилось в том же
порядке — напор злой силы, вибрации у меня в центре солнечного сплетения, и я опять начала призывать Имя М. И с этим Именем проснулась. Проснувшись, я подумала, что и мне не удалось избегнуть атаки. Но я себя почувствовала очень больной: страшно ломила и болела грудь, беспокоили недостаток дыхания и тупая боль в центре солнечного сплетения. Должна добавить, что весь наш сеанс в этот вечер состоял в прямом обращении к врагу.
Сон-воспоминание Е.И. Рерих об одном из прошлых воплощений. — Попытки врага приблизиться к ней через Муромцевых
Были вечером у Рерихов. Как всегда, дивно провели время. Е.И. рассказала курьезный сон[79], приснившийся ей накануне. Будто она живет в старом замке со своей матерью и знает, что ее должны сегодня казнить. Е.И. относится к этому очень спокойно, но только ей неприятно, что у нее очень тесное платье. Она входит в большую залу и подходит к столу, украшенному и уставленному всевозможными блюдами. Причем она думает: когда ее казнят — до обеда или после? В это время появляется мать и хладнокровно говорит, что она должна переодеть платье до казни, ибо иначе будет неудобно, когда ей будут снимать голову. Как раз в этот момент она поворачивается и видит короля —
Е.И. опять вспомнила, как первый раз он ей приснился в Петрограде двенадцать лет тому назад, будто она живет в старинном замке и заходит в свою комнату, чтобы лечь спать на кровать с балдахином. И когда она ложится, то видит, как большие часы, стоящие перед ней, открываются и образуют потайную дверь, и из нее выходит рыцарь, весь вооруженный, и произносит свое полное имя. Второе событие — это в прошлом году зимой, когда Н.К. был в Чикаго и ей позвонили Муромцевы, сказав, что у них появился новый руководитель, и назвали его полное имя, и что он велел, чтобы
В этот же вечер Е.И. рассказала, что у них был накануне сеанс и им было Сказано, как они поедут посольством к Далай-ламе и «у нашего посла знак Малой Медведицы на щеке». Вначале Е.И. не поняла, в чем дело, но потом посмотрела на щеку Н.К. и увидела, что у него родинки образуют в точности это созвездие. Также было им сказано, что Рука М. опустится на их плечи, когда посольство будет у Далай-ламы, и Щит засверкает над ними. У нас был дивный в этот вечер сеанс, потом сидели в темноте, у всех было чудное чувство. <…>
Воздействия сил зла
Мы были втроем у Рерихов. С.Н. попал в неприятную историю, подстроенную Дукельским. История разоблачена, Дукельскому отказано от дома, и выяснилось также, какие неприятные особы Больм и ее подруга Пеж. Теперь Е.И. удалила всех этих типов от Светика, но ей очень грустно из-за всего происшедшего и хочется, чтобы и Святослав] все понял и раскусил их всех. <…>
Немного погодя мы сели за столик, был дивный сеанс, был назван руководитель мамы и было велено ее этим порадовать. Потом мы сидели в темноте, у всех было дивное чувство покоя и радости. Енточка видела за спиной Е.И. Сестру Ориолу, а я видела на голове Н.К. шлем, окутывающий и совершенно закрывающий его голову. Все это было подтверждено столиком.
Потом мы пили чай, и Е.И. рассказала, как она огорчена, что со времени [натиска] врага, когда она видит Руки М. в венце, окружающем ее, потом моментально появляется красновато-лиловый свет, и на днях даже в нем появилась фигура врага, который на нее бросал сильные лучи. Позавчера ночью она проснулась от очень жгучей боли в колене, как будто там была рана, и полтора часа у нее была сильная боль, хотя на колене ничего не было. Потом она поняла, что участвовала в битве [на астральном плане] и враг ранил ее астральное тело. Это было подтверждено М. В эту ночь я ей была показана с немного измененной прической, без ленточки, с большими темно-серыми глазами, и она думает, что и я участвовала в битве. Потом она припомнила замечательный сон, когда видела Христа. Этот сон записан Бехтеревым, известным психиатром, который, выслушав его, сказал, что Е.И. надо было быть художницей — такое богатство красок в этом сне. Ушли от них, как всегда, с дивным чувством. <…>
Материализация монет-терафимов в доме СМ. Шафран. — Записи на сеансе. — Новогодний вечер у Рерихов
Случилось сегодня большое чудо. Мама пришла сегодня к нам утром и рассказывает следующее. Ей снился сон. К ней пришла Матти в белом чудном платье, перехваченном поясом, на котором висел кошелек. Она была поразительно красива. Пришла и говорит маме: «Привет, тетя Софи!» Мама ей говорит: «Матти, дорогая, ты выглядишь, как ангел». Матти ей отвечает с улыбкой: «Я и есть теперь ангел. Я принесла тебе подарок». И она нагнулась к своему кошельку на поясе и вынула оттуда пару мелких монеток. Мама спрашивает: «Матти, ты даешь мне деньги?» А та ей отвечает: «Совсем немного, но они принесут тебе счастье». И ушла. Мама проснулась с очень хорошим чувством, тем более что она вспомнила: именно сегодня ровно пять лет со дня смерти Матти. Она оделась и взяла ключи, чтобы закрыть свою квартиру и пойти к нам. Закрывая дверь на ключ, она случайно выронила его на пол. Мама нагнулась, чтобы поднять его, и видит две русские монетки, одна — медный грош, полкопейки, а вторая — серебряная монета в пять копеек. Она сразу поняла, что это посланное ей чудо, и у нее вся кровь от волнения бросилась в голову. Мама подняла эти монеты и побежала к нам, чтобы сообщить про чудо. По дороге к нам она еще нашла один цент на улице. Она прибежала к нам часам к 10.30 утра, вбежала в спальню и начала рассказывать. Когда она показала монетки Нуце, он вдруг говорит: «Дайте мне этот грош!». Мама и говорит: «С удовольствием», но я говорю: «Разве можно просить у нее такую монету, как ты можешь это делать, Нуця?» Но Нуця все-таки попросил, и мама ему ее дала от всей души, сказав, что мы и она — одно.
Нуця пошел мыться и потом вдруг выбегает из ванной и говорит, что теперь он понимает, отчего ему так хотелось иметь этот грош. Восемь лет тому назад его мама написала ему в двух письмах, что
<…> мы все сели пить чай, и после чая Н.К. сказал, что у него есть чувство, что Ояне следует писать автоматически. Она села и записала чудное послание. Потом Е.И. сказала, чтобы мама писала, и она села, и у нее очень легко пошла рука, и она написала: «Слава и благословение». Потом и Светик сел, и у него вышло послание про сокровища данные, которые надо хранить, пока их не Велено отдать. И он еще нарисовал дивный храм, раздвоенный треугольник, треугольник с чашей внутри, а потом следующий знак:
и было Сказано, что нам надо знать его, ибо это один из собственных знаков М. Поразительно, что Хорш, когда Ояна писала, вдруг на кусочке бумаги нарисовал этот самый знак, просто потому, что ему это пришло в голову, а позже Светик автоматически нарисовал то же самое.
Мы все решили в будущем году, 31 декабря, собраться вместе и провести встречу Нового года, думая о Е.И. и Н.К., которые уже тогда будут в Индии. Мы все дивно встретили Новый год и разошлись под впечатлением чудесного вечера и дня. <…>
Известие о гибели храма Штайнера в огне
Вчера у нас было собрание в Школе. Е.И. и Порума были днем в книжном магазине и приехали прямо оттуда. Приехав, Е.И. начала показывать всем книгу Штайнера, на обложке которой был рисунок храма, а под ним — огненное пламя. Мы все его узнали как храм, который автоматически рисовал Светик 31 декабря ночью, а под этим храмом он нарисовал языки пламени. И вот мы вчера, 2 января 1923 года, читаем в
Храм был известен своей причудливой постройкой, стоил 5 000 000 швейцарских франков. Не знаю почему, рисунки его, которые мы видели в книге Штайнера, на нас всех произвели неприятное впечатление. Мы все думаем, что Штайнер начинает злоупотреблять своей властью и силою. Мы были поражены этим случаем.
Были у Рерихов и имели сеанс. Е.И. встревожена событиями.
После сеанса у нас был разговор о теперешнем серьезном времени, и между прочим Е.И. рассказала, что у них возникли осложнения с Юрием, которого мадам Манциарли желает женить на своей дочери. Та старше его на четыре-пять лет, и они обе совершенно окрутили мальчика. <…>
Материализация тибетской бусины на сеансе
<…> У нас был сеанс, все писали автоматически, а потом мы сидели в темноте. Когда мы сидели в темноте, было Сказано по азбуке: «Порума пусть носит через год». Мы подумали, что это относится [к тому], когда ей иметь ребенка. Потом было Сказано: «Мой дар». И мы, сидя в темноте, вдруг услышали, как на столе что-то начало звенеть и кататься, не падая на пол. Е.И. при этом
громко сказала, что к ее рукам прикатилась бусина, которую она вначале оттолкнула, а потом она прикатилась второй раз, и она ее задержала в руке. Потом зажгли свет и увидали, что это старинная бусина, как будто индейская, дар-талисман М. Поруме, которая должна ее носить через год, а пока бережно хранить. Можно легко себе представить, как мы были поражены этим чудом, совершившимся на наших глазах. Бусина вдруг очутилась на столе, не упав, ибо не было звука падения, мы слышали только, как она катилась по столу, и при этом он очень быстро кружился, а она не падала на пол. Это первая материализация, которую я когда-либо видела.
Записи СМ. Шафран
Была с утра у мамы, которая еще нездорова. Она сказала, что по вечерам ей очень хочется писать автоматически, и показала, как она пишет, — очень красивый и правильный английский язык, хотя она его практически не знает и писать на нем почти не умеет, что поразительно. Между прочим, она писала несколько раз адрес: Эдит Симмонс, 312 West 59th str. Она думает, что ей надо пойти и узнать, кто это такая.
Вечером мы пошли на концерт Леви, и Нуця нашел там маленький еврейский молитвенник, в котором, когда он [его] раскрыл, нашел следующую молитву: «И народ молил
Сюжет картины Н.К. Рериха «Чудо. Явление Мессии»
Н.К. сделал набросок этой картины. Вечером у Рерихов Нуця, который пришел раньше нас всех, увидел набросок и услышал про все. Он вспомнил очень известную легенду, которую знал с детства, о том, что, когда придет
Порума рассказала, что ночью, в то же время, когда Е.И. слышала голос Хорша в ванной, она проснулась, услыхав голос мужа, говорящего во сне. Возможно, он и говорил во сне то, что слышала Е.И.
Беседа с Е.И. Рерих на философские темы: родственные души; мужское и женское космические начала. — О необходимости поездки Хоршей в Европу. — Предсказания о будущем Н. Хорш
Была у Е.И. с 6 ч. дня до 11 ч. вечера. Н.К. уехал в Детройт. У нас сегодня в Школе был первый детский час, и после него Е.И. и я поехали к ней. Вначале говорили о Грант. Е.И. чувствует, что Франсис теперь не так горит, как раньше, и забирает у Е.И. все силы, когда бывает у нее. <…>
Потом говорили о книге Корелли «Роман двух миров». Е.И. говорит, что, по ее мнению, душа не сливается с Логосом[81] после завершения своего хода, а идет дальше и выше на другие миры, возможно, как бы по спирали, а не в круге, который ведь по своей форме замыкается в той же точке, из которой вышел. Затем, Е.И. твердо верит в то, что каждая душа на Земле имеет родственную душу в другом мире, с которой она после долгих исканий и стремлений к ней по ходу эволюции должна соединиться. Е.И. совершенно не верит в то, что в будущем два начала — мужское и женское — будут в одном, то есть люди будут гермафродитами. Она говорит, что Бог сотворил мир, где образовалось два начала, в силу Его Любви, ибо Он как Любовь не мог любить Себя Самого, а [мог] любить Свое создание, и поэтому Он создал два начала. Так это продолжается во всем: во тьме и свете, во всех проявлениях природы, где для создания нового всегда нужны два начала. Теория будущих гермафродитов на Земле — это одна из теорий теософов и не отвечает душе Е.И.
Е.И. мне рассказала интересный эпизод из своей детской жизни. Она поступила в гимназию 9 лет и была там до 16. Священник гимназии ее очень любил и был к ней всегда снисходителен, хотя очень строг к другим. После выпуска он подарил всем ученицам свой портрет, ей одной не подарил. Он был поразительно красивый человек, и когда Е.И. первый раз получила портрет М., она поразилась сходству между священником и М.
Замечательно, что Е.И. уже давно имела чувство необходимости поездки Хоршей в Европу во время пребывания Рерихов там, для ознакомления с произведениями искусства и разными антикварами, под личным наблюдением Н.К., который будет его, Хорша, во всем учить для будущего «Корона Мунди». Н.К. противился этому плану, а Е.И. упорно была за это. Три дня тому назад у них вечером был сеанс и было Сказано, чтобы Хорши поехали в Европу, и Велено было Е.И. сейчас же позвонить об этом Поруме, что она и сделала, удивляясь поспешности. На другой день Хорш, придя в дело, сказал об этом своему компаньону, который ему ответил, что он сам хотел ему объявить через день или два о том, что хочет ехать в Европу. Но, конечно, Хорш об этом заявил первым, и поэтому он может ехать. Теперь понятна поспешность М.
Также Е.И. говорит, что «Корона Мунди» должна иметь при себе издательство для [выпуска] открыток как копий картин, а также нот и т. д., что было учреждено в России Н.К. при его школе и что еще и поныне существует, несмотря на большевизм.
Е.И. прочла лишь, что было третьего дня для меня Сказано: «Пусть Сохрайя широко обнимет мир».
Она мне читала много [записей] предыдущих сеансов, говорящих об Удрае, и мы видели, что все случившееся с ним было Предсказано два года тому назад в марте еще [когда они жили] на 67-й улице. Рерихам было Сказано, что Рур взят французами, all января 1923 года это предсказание исполнилось.
М. очень [часто] говорит в последнее время о том, чтобы они успели сесть на корабль и уехать в Индию до наступления серьезных событий — пожара в Европе.
1924 год — это год их прибытия или, вернее, вступления в Индию, а число 40, также часто даваемое, — это 40-й год, большой важности для мира, что подтверждается многими пророчествами в Монголии и предсказаниями тибетских лам», как Е.И. дала мне вчера читать из книги «Люди, звери, боги» Оссендовского.
Она мне читала из записей посланий: М. говорит, что Поруму ожидает великая участь, но ей грозит пучина, кажется, в 1929 или 1930 году, когда Е.И. мыслями на расстоянии должна будет ей помочь. Порума также должна, видимо, вести Хорша, ибо она «идет с верою». Совет Рерихов Хоршам — в доме, купленном для Школы, устроить подземную камеру для хранения произведений искусства на случай тревожного времени, а также копить золото, начиная уже теперь.
Е.И. мечтает о будущем, когда у нас будет при Школе такое бюро или отделение, где будут известны все последние открытия по всем областям науки: химии, математике, астрономии, биологии и т. д., чтобы они входили в жизнь, доступные и объясненные всем на простом и понятном языке. Сидя с ней, легко понять и обнять мир, и каждый раз она меня учит все больше понимать Мастера и Великий План Его Творчества. Идея Короля Мира становится понятной, пришествие Мессии становится прекрасным и ожидаемым с нетерпением событием.
О взаимоотношениях различных наций в будущей России. — Е.И. Рерих о будущей работе в культурных учреждениях Рерихов в США
Н.К. приехал из Детройта и пришел в Школу. Рассказал много интересного. Выставка имела громадный успех, но четыре картины Н.К. нашел очень испорченными и много других картин в плохом состоянии. Но он привез полный доклад от директора выставки об этом.
Как раз перед отъездом на вокзале к Н.К. подошел простой русский рабочий-механик и говорит ему: «Ведь вы князь Рюрик из дома Рюрика». Когда Н.К. спросил, откуда он знает, ответил, что он масон и ему многое понятно из каталога Н.К. И потом сказал ему, что он чувствует: теперь спасение только в искусстве. Он спросил его, как же будет в будущем с разными народностями в России. Н.К. сказал, что если он масон, то знает о постройке Храма и о том, кто его строил. Тот говорит: царь Соломон. Н.К. спросил, верит ли он в реинкарнацию? Тот ответил, что верит. Тогда Н.К. сказал ему, что Соломон был позже Сергием Радонежским, и этим весь вопрос о народностях разрешился.
Енточка была накануне у Е.И., и та ей говорила, что главное, чтобы в нашей будущей работе не было застоя и не слишком много внимания уделялось мелочам, ибо это губит движение. Лучше пусть будут ошибки, чем думать о мелочах и застывать на них. Потом я была днем у Е.И., ибо Святослав начал писать наново мой портрет — он писал раньше, да было неудачно.
Е.И. думает, что с Грант не стоит читать сеансы, как мы это было решили недавно, а предоставить ей читать их самой, ибо М. велел всем читать Его Учение.
Беседа с Е.И. Рерих
Были у Рерихов вечером. Е.И. вначале прочла записи прошлых сеансов, потом говорила о серьезном времени. Рассказала, что М.М. подтвердил о «Владыке Мира», и при этом вспомнила свое давнее видение, как Мастер К.Х. давал скипетр и корону Мастеру М., говорил и указывал Е.И.: «Помни, Он — Король. Помни». Теперь это становится понятным. Также пророчества из Тибета, изложенные в разных книгах, становятся на свои места. Е.И. говорила, что к Далай-ламе они поедут в восточных одеяниях и Н.К. должен будет носить на себе образок Сергия Радонежского, который он снимет и даст Далай-ламе. <…>
Светик показал портрет Н.К., который он начал писать, — будет прекрасным и останется как дар в Школе. Дивные и светлые люди! Как нам будет трудно без них.
Разговор с Н.К. Рерихом о делах в Школе
Сегодня беседовала с Н.К. в Школе. Он опять говорил, как опасно трогать [с места] родителей. Привел в пример, как много старых людей теперь живет в России, а перевезите их в самые лучшие условия, «хоть сюда на Пятую авеню — развалятся». Говорил, что, если бы мать Нуци уехала из Каменца и где-то по дороге заболела, она бы не выдержала, а так, несмотря на опасную болезнь, сидя на одном месте и хранимая М., она была спасена.
Потом Н.К. говорил о небрежности Грант и ее халатности в делах, например, Н.К. уже давно говорил о необходимости сношений с Урбаном, а она об этом забыла. И сказал, что нам надо будет быть подобно дятлам — долбить изо дня в день, и напоминать, и настаивать, ибо обижаться тут не на кого — все работают для одной цели. А уйти ей, Н.К. сказал, не очень захочется, ибо она уже видела, с какими последствиями сопряжен уход.
Беседы с Рерихами
Была у Рерихов. Светик начал наново рисовать мой портрет. Во время моего отдыха говорила с Н.К. о Школе. Он чувствует, что наше теперешнее место [нахождение] Школы уже как-то пережило свое значение, и, когда мы будем иметь (новый) дом, мы сможем его сдать. <…> Н.К. говорит, что для дела крайне важно, чтоб мы жили в доме. Советовал в классах живописи писать животных с натуры, во время их движения, что Н.К. ввел в Петрограде в своей школе. Думает, что миссис Уайт нужна для младших классов, но нам необходимы хорошие преподаватели по живописи.
Потом Светик опять меня писал, потом подошла Е.И. Она со мной говорила о визите мадам Манциарли, которая 24-го приезжает, и о том, как ей будет тяжело с ней говорить после всего, что она устроила в Париже с Юрием. Читала мне письмо молодого Шклявера, из которого опять ясно видно, как Юрия там опутали. Е.И. говорит, что ей предстоит трудная неделя с выставкой в Бруклине и встречами со многими русскими, которых М. велел пригласить, и с визитом мадам Манциарли. Потом я у них ужинала, и мы поехали кХоршам на обычный субботний сеанс.
Идея создания музея искусства Н.К. Рериха. — Беседа с Е.И. Рерих. — Совет Учителя
Поехали вечером к Рерихам. Е.И. рассказала, что «М. дал Музей Рериха Нью-Йорку», так им было сказано, то есть при «Корона Мунди» будет постоянный музей картин Рериха. Это, конечно, чрезвычайно важно, и значение этого теперь даже трудно оценить. Замечательно, что накануне, в воскресенье, Рерихи, Хорши и Нуця осматривали картины Н.К. для отправки в Бостон и Е.И. заметила, как было бы хорошо иметь музей при «Корона Мунди» и сохранить почти все картины Н.К. там. И на другой день М. дал это.
У Рерихов вначале Светик меня немного рисовал, затем мы беседовали. Е.И. опять рассказала о видении мальчика десять лет тому назад в Петрограде и о том, как это громадное чувство любви, которое она тогда испытала, не проходило у нее потом долгие годы. И потом она, увидя портрет М., поняла эту любовь, ибо узнала в мальчике своего давнего видения М. Потом опять рассказала о встрече в Лондоне с Мастерами, о чем хочется всегда слышать.
Потом мы сели за стол. Во время сеанса между прочим было Сказано
После сеанса сидели в темноте, потом пили чай <…>. Говорили, что лишь через семь с половиной лет мы опять увидимся в России; трудно нам теперь себе это представить, когда еще видишь и чувствуешь этих дивных людей здесь с нами.
Бруклинская художественная выставка
Я, Е.И., Хорши и Светик поехали на Русскую выставку в Бруклин, где нам было Сказано: «Ходить победителями и с улыбкой, зная о будущем». Выставка была очень плоха, и как дивно, что Н.К. в ней не участвовал, что, конечно, было Указано. Из всех художников Е.И. отметила талант Григорьева, две картины Яковлева и скульптуру Судьбинина. Она очень мудро сказала, что безобразие легче изображать, чем красоту, и вот почему все эти художники накинулись на безобразие. Вечер я и Нуця провели у Хоршей, обсуждали летнюю сессию, каталог на осень, будущий дом, музей. Читали книгу М. Мы с ними все теснее сближаемся. <…>
Видения Е.И. Рерих. — Е.И. Рерих о будущей встрече с Махатмой М. в Индии
Вспомнила очень интересное видение, которое имела Е.И. и о котором она нам рассказала. Она видела работу одного из своих органов. Ей казалось, что это глазной орган. Как бы чашечка или же нечто круглой формы, с тончайшими нитями, как кружевными, и все это раскрывалось и замыкалось, как бы пульсировало, и освещалось изнутри чудным серебряно-синим цветом. Она наблюдала это долго, около минуты. А на другой день М. сказал им на сеансе, что ей показали работу ткани ауры, и что это был один из органов солнечного сплетения. Вообще это очень трудно наблюдать, и М. был очень рад, что она могла это видеть.
А вчера Е.И. видела мужчину с очень длинными светлыми волосами, лицо утонченное, узкое, с аурой кругом, и лицо очень приятное. Е.И. и Н.К. видят очень часто звезды, маленькие и большие, серебряно-синие. Часто, когда мы сидим в темноте после сеанса, они их видят.
Я говорила с Е.И. о том, как она себе представляет встречу в Индии с М. Она думает, что ее организм должен будет пройти много перемен, прежде чем Он ей покажется, ибо, когда она Его видит, у нее всегда очень сильные вибрации и сердцебиение. И поэтому Он часто показывает ей [только свой] профиль, или руку, или фигуру, как бы приучая ее к разным положениям. Конечно, в Индии во многих местах, в горах, монастырях атмосфера чистая, и ее организм окрепнет и сможет перенести огромную силу Его присутствия. Дивная душа! Она столько раз, столько жизней была связана с М., что вся ее жизнь — это сплошное горение и служение Ему.
Помощь Учителя Хоршу. — Астральное нападение на Е.И. Рерих
Н.К. был в Школе и рассказал, что было Сказано: «Не отвечать на новые письма, быть всем осторожными, Хоршу покрыться Щитом». Днем Хорш рассказывает, что его компаньон, несмотря на запрещение со стороны Хорша каких-либо спекуляций, все же тайно от него и всей конторы спекулировал и даже совершил что-то нечестное по отношению к делу. Поразительно, что Хоршу давно уже было Сказано, чтобы он прекратил спекуляции, ибо сила зла велика и М. Сам укажет путь. Вчера же вечером Е.И. со мной говорила по телефону и передала, что М. сказал, чтобы Хорш удалил своего компаньона, ибо он указан как негодный для дела. Также было сказано, что М. почти вытащил Хорша из западни.
Е.И. рассказала, что у них уже два раза была мадам Манци-арли, впечатление произвела неважное. Е.И. было с ней очень тяжело, и она страдала головными болями и физическим недомоганием два дня после визита. Одно примирило Е.И. с ней — ее преданность Учителю и подчинение Его воле.
Интересное и значительное явление случилось с Е.И. ночью три дня тому назад. Она легла спать и во сне почувствовала, как на нее наваливается какое-то тело. <…> Она проснулась, но все продолжала чувствовать тяжесть этого тела и не могла понять, что происходит. В это время она услышала голос Н.К., который ей сказал, что он уже давно не спит, у него было удушье и он видел над кроватью Е.И. лиловый луч с серебром, который долго стоял над ней. На другой день М. сказал, что враг напал на Е.И. и М. его рассеял лучом, и «Фуяма бодрствовал». Она чувствовала себя очень разбито после этого нападения.
Е.И. говорит, что каждый вечер, перед тем как ложиться спать, она долго смотрит на портрет М. и потом раскрывает какую-нибудь книгу и всегда находит ответ на свой вопрос или ценное указание. В этот вечер она раскрыла «Изречения Рамакришны» и была очень огорчена, ибо прочла следующее: один ученик Мастера получил громадные знания и начал пользоваться ими для дурных целей — являлся к своим друзьям в астральном теле и даже начал посещать таким способом одну даму. Е.И. не поняла, почему именно ей было указано это место, но, конечно, после разъяснения М. ей стало ясно, что Он ее предупредил о нападении на нее врага в астральном теле. Вообще велено нам всем усиленно беречься последние десять дней до февраля.
О разном
День не особенно приятный для всех. Хорш разошелся со своим компаньоном, что было очень ему неприятно. Я отказала от уроков ученику.
Е.И. имела неприятный разговор с мадам Манциарли — она боится, что у нее еще будут большие неприятности и осложнения, ибо мадам Манциарли их «где-то поцарапает», возможно, в Индии, где она будет через год, то есть тогда, когда там будут и Рерихи. <…>
Вечером были у Хоршей для сеанса, и Н.К. автоматически нарисовал портреты наших бывших воплощений: меня как Иеровоама[82], Нуци как Авираха, Енточки как Ояны и Франсис как Модры. Все портреты будут в будущем в рамах висеть в Святилище Школы. <…>
Вечер у Рерихов
Были вечером у Рерихов. Е.И. очень трудное время переживает, часто должна видеть мадам Манциарли, и она ей, видимо, очень не нравится. <…> Е.И. вспомнила недавний свой сон, как она у себя на руке под перчаткой прятала маленькую серую змейку и думала, что та ее не ужалит. А у нее на руке была ранка, и вдруг она почувствовала, как змейка ужалила ее прямо в ранку. Она уже тогда поняла, что эта змейка — Манциарли. Конечно, она повсюду Рерихам теперь будет вредить. Воплощение, которое Е.И. видела, когда у нее сидела Манциарли, было подтверждено М.: фрау Нехт, продавщица овощей в XIX столетии, то есть самое незначительное. М. обещал дать новый указ для Юрия в мае, то есть когда Рерихи будут там, в Париже.
У нас был сеанс, очень серьезный, опять указывающий на пожар Мира, потом Е.И. нам опять показала второй, чудный портрет М. <…>
Читали мы статью Манциарли об Н.К., появившуюся в
Гороскоп дочери Хоршей. — Беседа с Е.И. Рерих
Была сегодня у Е.И. Долго с ней беседовала. <…> Между прочим, Е.И. рассказала, что, когда исследовали гороскоп девочки Хоршей, мадам Дьюби сказала, что у нее «пустой гороскоп», то есть, видимо, недолгая и незначительная жизнь. Первые семь лет очень трудные, последующие семь лет не легче первых, и вряд ли протянет до остальных семи лет. Замечательно, что Е.И. чувствует это по отношению к этому ребенку — ее непроявление себя в жизни.
Говорили вообще о детях. Е.И. сказала, что во всех отношениях лучше, что у нас нет детей. Раз нам через семь лет надо уехать, при нашем служении и задаче дети ужасно бы все усложнили и даже наше служение не было бы столь интенсивным. <…> Да и в России у нас будет много детей, которых надо будет воспитать, говорит она. Я чувствую, что Е.И. права. Как трудно понять, есть ли иногда истинная связь между родителями и детьми, которые по карме иногда совсем чужды друг другу.
М. позволил нам быть у Рерихов в четверг — через два дня, с мамой, и нам [во время сеанса] сидеть при них, не с ними. Опять Е.И. прочла мне последние Указания о пожаре Европы и что главное — доехать до Марселя, а там они тихо уедут в Индию. Очень интересную вещь мне сегодня рассказала Е.И. о том, что она никогда не любила обычных людских имен и фамилий, включая и свое собственное, и не представляла себе людей сообразно с их именами, что всегда помогало ей отрешаться от частностей и широко думать обо всех и их отношении к своему духу. Какая ценная мысль!
Рассказала Е.И., что она без трепета и сильных вибраций не может еще видеть М., ибо это объясняется тесной кармической связью. Говорила о Манциарли, к которой чувствует большую жалость, также как и к ее дочери, хотя для меня лично это чувство к ним непонятно. <…> Рассказала мне Е.И. очень интересные частные вещи из России. Между торговыми фирмами Канады и Америки и крестьянами в большом количестве русских деревень на севере и западе России идет обмен сырьем и земледельческими орудиями и другими предметами необходимости, причем обмен как в старину — не денежный, а товарами. Каждая деревня имеет свой клуб, молодежь ее грамотная, и старики научились подписывать свое имя. Крупп и еще одна большая фабрика устраивают посылку земледельческих орудий и машин. Форд из Америки хочет посылать тракторы. И отовсюду, и из Москвы сведения, что жизнь устанавливается в новые широкие рамки, например, в Москве устраивается грандиозный универмаг на манер американских. Интересное событие в Торонто рассказано Е.И. их знакомым, приехавшим оттуда. Русские и еврейские рабочие служили на одной фабрике. Была там русская церковь, а синагоги не было. Русские прогнали священника, пригласили раввина, который половину службы служит по-еврейски, а другую — по-русски. Простое решение религиозного вопроса.
Е.И. опять видела во сне врага, будто он в передней, и его нога была ясно видна Е.И., был он с большой цепной злой собакой. Было сказано, что хотя он больше не сеет, но цветы его, то есть зла, еще остались.
Ушла я поздно, и когда и как я увижу опять наших дивных друзей?
У моей мамы был вчера ряд видений. Последнее: небольшая комната, и за длинным столом сидел М., и писал карандашом на белой бумаге, и смотрел на маму. Она подошла к столу и прочла вслух: «Two three hundred», то есть 2300. Вчера же днем она была у нас дома [одна], мы были в Школе. Зазвонил телефон, она подошла, звучный бас ее спросил про апартамент № 45. Тогда она сказала, что это частный телефон, и спросила, какой телефон этому господину надобен. Тот ответил буквально: «Two three hundred». Она очень растерялась, услышав это, и повесила трубку. Н.К. очень жалел, что она не догадалась расспросить этого господина.
Болезнь дочери Хоршей
Мы все провели очень тревожный день: Джин опасно больна, ей была сделана операция и вставлена в горло трубка для облегчения дыхания. Н.К., который уехал позавчера в Бостон, был вызван телеграммой для того, чтобы получить с Е.И. указание от М. Он и сам там настолько беспокоился, что взял заранее билет и решил уехать до получения телеграммы отсюда. У нас был сеанс, и было сказано нам направить все мысли на выздоровление ребенка. Поздно вечером по приезде Н.К. у них был сеанс, и Велено всем [мысленно] твердить:
Мама видела днем видение — большого белого ангела с протянутой рукой, а по левую сторону от него черную тень. Нуця же, не зная, что она это видела, как раз раскрыл книгу сеансов на следующем месте: «Явил вам крыло Архангела».
Ночью Енточке снился сон: глубокий голос произнес: «После долгого продолжительного сна наступит кризис в лучшую для ребенка сторону».
Видение С. Шафран
Мама утром пришла к нам, я пошла в Школу давать уроки. Часам к одиннадцати мама, сидя у нас за чаем, случайно закрыла глаза и увидела видение — черную тень — и услышала ужасный хохот. Она произнесла молитву и громко закричала три раза:
Вечером мы опять были у Рерихов вместе с Грант. <…>
Сон Енты
В ночь с 9 на 10 февраля Енте снился сон: Мастер и за Его спиной враг, очень утонченный и улыбающийся злобно. И вдруг враг начал превращаться в изображение смерти, то есть кости, череп, впадины вместо глаз. В это время Мастер поднял руку кверху, и смерть начала уменьшаться, положила голову на плечо Мастера, голова ее начала мало-помалу исчезать, потом скатилась медленно и исчезла. А Мастер еще стоял с поднятой рукой! <…>
Лекция Н.К. Рериха
Сегодня днем Н.К. прочел в церкви Св. Марка на [улице] Бауэри лекцию на тему «Новая эпоха», говорил о России и об искусстве. Прекрасная лекция, и прекрасно ее прочел, так спокойно и мудро. Замечательно также, что после Н.К. следующим оратором был Карл Нехт, известный большевик, который, видимо, приготовил другую речь, но после Н.К. всю ее изменил и в общих чертах коснулся положения России, а закончил призывом к спасению трех миллионов детей, умирающих от голода и эпидемии.
Предчувствие Е.И. Рерих
Хотя у Джин падает температура, Е.И. предчувствует неблагополучный результат. Мастер сказал утром, что «сохранит Шораку в новом теле для Порумы». Но это можно понять, что дух Шораки воплотится в следующего ребенка Порумы. Увидим, что принесут следующие дни. <…>
Смерть дочери Хоршей
Все сидели у Рерихов в 8 часов, велено было оставаться у них до 11 часов вечера.
Во время сеанса несколько раз звонил телефон от Хорша. Первый раз он звонил перед тем, как девочке должны были вынимать трубку из горла. Второй раз — сказать, что трубку вынули, но Джин задыхается и хотят вставить опять. А последний раз, что Джин умерла. Е.И. и Н.К. немедленно поехали к Хоршам. Мы остались их ждать у них дома. В 11 часов они приехали обратно.
Встреча с Хоршами
Были в 2 часа у Хоршей. Видели мертвую Джин — как куколка восковая, такая красивая, спокойная, лежала в белом гробике. Поехали на кладбище, приехали обратно и пошли к 6 часам к Хоршам <…> нам сказали, что Хорши спят. Мы уже уходили, в это время вышел Хорш, позвал нас обратно. Е.И. зашла к Поруме, долго говорила с ней и с ним и зажгла в них обоих веру и мужество. Он потом с нами сидел и разговаривал, его противная семья ушла, кроме одной очень милой сестры Порумы и ее мужа, которые тоже с нами сидели. <…>
Была у Хоршей. Какие это поразительные люди, какие большие души! Как они чувствуют слова Мастера. Их горе превратилось в Щит Радости. У них можно многому поучиться нам, и мне в особенности. <…>
Будущее имя для нового воплощения дочери Хоршей
Все собрались на собрание в Школе. Е.И. рассказала мне, что ей все хотелось узнать значение имени Ориола. Оказывается — это название птицы «иволга» по-русски. Любимая птица Е.И., которая всегда кричит по утрам. Это имя также означает по-английски «золотая корона — golden crown». Какое чудное значение имени для будущего ребенка[83] Хоршей. <…>
Визит к Рерихам
Сегодня была у Рерихов — Светик писал мой портрет. Потом я осталась немного побеседовать с Е.И. Необычное письмо они получили из Харбина от брата Н.К. — Владимира] Константиновича], который их спрашивает, нет ли для него какого-нибудь сообщения от М.М., ибо ему это очень важно. И из его предыдущего письма Рерихи уже знают о поразительной работе и ее результатах в Урге. Н.К. говорит, что трудно поверить, и это чудо, если такой человек, как его брат, посвящен. А до того они не получали от него никаких писем, так что ничего не знают, что там случилось с ним. М. велел ему остаться в Харбине.
Накануне Рерихам было Сказано, что «Щит М. в Урге». <…>
Н.К. Рерих о работе с детьми в Школе. — О Хоршах
Н.К. говорил о детском часе. Его мнение: подружиться с детьми лично и с каждым иметь как бы свой маленький секрет.
Создать себе некоторых преданных, верных сотрудников и потом учредить из них клуб. Е.И. говорит, что сейчас это невозможно, детей надо постепенно подобрать и заставлять их проявляться самостоятельно в музыке, рисовании, писании поэм, пьес и т. д. Но все это делать путем нарастания, так же как создается и вся Школа. Все, что появляется сразу в большом количестве, и опасно, и ненадежно. Н.К. говорит: «Возьмите чудное [большое] дерево, пусть его привезут хоть тысяча человек и посадят у вас, оно засохнет. А если оно начнет расти с самого начала под вашим наблюдением, то даст много хороших ростков и разовьется».
Говорили о Хоршах. Н.К. и Е.И. говорят, что им еще нужно понять, что не нарядные толпы помогут Школе, а открытые души простых людей. Они должны понять силу нарастания Школы в жизни. Н.К. говорит, что не реклама приносит учеников, а только личное отношение учеников к Школе даст результаты. Говорил также, что хорошо ненавязчивое упоминание о Школе в газетных статьях — новости искусства, новости музыки. Полезно также приглашать на ланч искусствоведов раз в год из четырех-пяти газет — это приносит результаты. Н.К. говорил: «Какое счастье, что до сих пор у нас небольшое количество учеников, ибо [при их большом количестве] это было бы трудно нам всем при нашей неопытности в ведении дел».
Н.К. передал нам адреса людей, которым в начале 1924 года надо будет послать Книгу.
Поиски нового здания для Школы. — Учитель М. О неверных данных в книге А. Бейли. — Сеанс у Хоршей
Вызывала[84] Е.И. и рассказала, что ввиду того, что она и Порума не совсем точно исполнили веление М., то есть поехали к владельцу дома на 103-й улице[85] не вдвоем, как им было Сказано, а с агентом, М. был недоволен и сказал, что точные Указания надо исполнять точно, что успех был Им подготовлен, а теперь Е.И. и Поруме надо будет ехать к владельцу исправлять ошибку.
Еще лишнее доказательство или, вернее, урок для всех нас, как исполнять Указания.
Затем Е.И. рассказала, что М. говорил о книге миссис Бейли[86], которую Е.И. недавно купила, ибо та пишет о Мастерах, и будто бы один Мастер воспитывался в английском университете, а другой больше всех знает о планетах. Е.И. была возмущена, конечно, этим, и М. им сказал, что «никому не суждено узнать о Белом Братстве, истинно говорю, скорее Шафран увидит[87], нежели Бейли». <…>
Вечером мы с мамой пришли к Хоршам, как всегда в субботу. Поразительное явление случилось, когда Порума писала: она начала писать какие-то странные буквы. Когда мы разобрали, они оказались русскими! Она написала: «Устав узрите». Мы все были поражены. <…>
Н.К. Рерих о работе в Школе
Сегодня в Школе Н.К. мне и Нуце сказал много ценного.
Принимать же в Школу учеников, выслушивая их или рассматривая их работы. Приглашать всех полезных и дружественных людей в будущий музей, с каждым отдельно поговорить, действительно ли он или она понимает цели искусства. Но не делать
Главное, сказал Н.К., всегда привлекать в наши учреждения людей дружественных или для активного участия в Школе, или для лекций, или же для музея.
И еще он сказал, что идея хороша, когда она применима широко, ко всему, а не когда она хороша в одном и опасна в другом, например, с выслушиванием Хоршем или нами разных учеников. Некомпетентно и опасно!
<…> И еще я извлекла, что при всех происходящих случаях и событиях в Школе — всегда сохранять спокойствие, как это делает Н.К.
Покупка Хоршем дома для Школы
Вызывала сегодня вечером Порума и сообщила, что мистер Хорш сегодня окончательно поговорил с владельцем дома по телефону и купил дом на 103-й улице, указанный М.
Дай нам всем Бог силы оправдать доверие, до сих пор оказанное нам М., и оправдывать его это доверие всю нашу жизнь.
Рассказ Е.И. Рерих о Школе ОПХ в Петербурге. — Беседа с Е.И. Рерих. — Указы Учителя
<…> Была сегодня у Е.И. Она мне много рассказала об их школе в Петрограде, где уделялось много внимания прикладному искусству: мастерские иконописи, гобеленов, рисования по фарфору, выделки посуды; мастерские выделки мебели, где заведовал прекрасный резчик по дереву, взятый Н.К. с одной большой фабрики, — между прочим, ортодоксальный еврей, — который и обучал учеников; классы вышивки. Проводились аукционы — раз в месяц. У них был один господин, который дешево скупал старинные вещи и хорошо на них зарабатывал, а школе давал из этого процент, и это приносило школе 6000 в год! Продавались только истинно художественные вещи: маленькие картины, рисунки, флаконы старые, чашки, посуда, отрезы материй, безделушки. Имело это громадный успех.
Выставки учеников тоже давали школе и имя, и престиж, ибо выставлялись художественные работы и успех был огромный.
У Е.И. возникла идея: картины Н.К. не рассылать по университетам и школам, ибо они —
Рассказала мне Е.И., что она видела интересный сон: будто она шла в Петербурге по улице и на нее со всех сторон мчались мотоциклетки, и как только они приближались к ней, каждая из них падала у ее ног и разбивалась. Ей М. сказал, что в то время как на них нападали со всех сторон и им угрожали опасности, они были окружены аурой М., а теперь им надо отдышаться, ибо «они много хлебнули Его ауры» — ощущение это равно как бы состоянию после хлороформа. Их теперешнее состояние, в особенности Е.И., которая себя очень теперь плохо чувствует, называется «оккультной лихорадкой». Они должны будут отдохнуть летом в Индии в горах.
Е.И. опять говорила, как точно нужно исполнять указы М. На днях ей было Сказано заняться сундуками. Она не сейчас же за это взялась, а через неделю позже, но оказалось, получилась задержка, так как не было человека, который бы починил их, — он ушел как раз неделю тому назад. Она говорила о том, какую любовь и заботу Он проявляет и как надо широко понимать сроки даваемые, ибо часто они сбываются через год или позже.
Потом она рассказала, что она видела М., Он держал на пальце в руке цветок лотоса, будто уже увядающий, но взял его и бережно обвил вокруг пальца другой руки. Они получили в этот день журнал
Также говорила о том, что мы все как бы с крыши домов смотрим вниз на людей, ибо мы знаем о Великом Плане, нам позволено служить Ему, мы знаем больше остальных, у нас есть радость служения. А сколько слепых, незнающих! Потом еще говорила Е.И., что много дается тому, кто сам дает широко, и что есть радость в давании.
Какая она дивная душа!
Ушла от нее опять со светом на душе и запасом на будущее.
Адрес, указанный С. Шафран в видении
Сегодня мама пошла по адресу, указанному ей давно в видении «старичком»[89], — 183-я улица и 3-я авеню, и это оказалось «домом для неизлечимо больных». Подходя к этому зданию, мама встретила пожилую женщину, выходящую оттуда. Она ее остановила и спросила, можно ли принести этим больным что-нибудь и что именно. А та ей отвечает: «Яблоки, апельсины, бананы», то есть то же, что и старичок сказал. Нам всем стыдно, что мы раньше не узнали про этот адрес. М. сказал: «И Я удивлен».
Е.И. мне говорила, что мы не в состоянии оценить всех чудес, которые на нас сыпятся как из рога изобилия. Как бережно собирают теософы все крохи и печатают о них книги, а мы имеем чудеса, доказательства, видения каждый день — и даже не можем понять величие нашего Учителя, колоссальное, необъятное величие!
Хорш сказал, что для освобождения дома от школы, там теперь находящейся, дом нужно будет купить на имя Нуци, ибо мы будем там жить как владельцы, и прежним хозяевам нужно будет выбраться.
Мы счастливы, что будем там жить. <…>
Объявление мадам Манциарли в теософском журнале
Вчера в Школе Н.К. рассказал мне, что получил письмо от Юрия, где он пишет, чтобы его родители не огорчались, если они прочтут в последнем номере от марта месяца
Н.К. сказал, между прочим, как понятно видение или сон (не помню) Е.И., где она обнаружила змейку у себя под перчаткой, а та ее вдруг укусила в царапину, бывшую там. Эта змейка — мадам Манциарли, которая опять их укусила в уже нанесенную рану, объявив о помолвке Юрия и своей дочери именно в теософском журнале, а не в газете, чтобы это известие пошло по теософским кругам.
На днях мне Е.И. рассказала, что она определенно ощущала ночью присутствие многих существ в комнате, слышала стуки, видела [тонкоматериальные] образования, а потом две большие золотые стрелы, пролетевшие по комнате. <…>
Беседа с Н.К. Рерихом о будущей работе Школы. — Е.И. Рерих о воплощениях и духовном ученичестве
Были вечером у Рерихов я и Нуця. Мы приехали с Н.К. раньше <…>. К шести часам приехала Е.И. Она села со мной рядом на диване, и я случайно заметила, что кольцо Е.И., бывшее в Тибете, совершенно почернело и имело прямо-таки медно-красный отлив.
Мы все были поражены, ибо это или признак нездоровья Е.И., или предвидение несчастья. Замечательно, что к концу вечера оно начало светлеть и на наших глазах почти приняло свой светлый цвет. Е.И. рассказала, между прочим, что в день, когда заболела Джин, кольцо было совершенно черное.
Много беседовали о Школе, Н.К. находит, что нам необходим его брат для художественного заведования «Корона Мунди», развешивания картин, устройства выставок и т. д. Если брат Н.К. не приедет, надо будет Рерихам, как они решили, выписать сюда мадемуазель Лагорию — барышню, окончившую его Школу и очень полезного для нас человека, для «Корона Мунди», выставок и преподавания. Также у Е.И. и Н.К. определенная идея никогда не иметь у нас в Школе ни [почетных]
Много интересного Е.И. говорила о воплощениях. Если большой дух работает в одном направлении в своей жизни, например [занимается] умственной работой, в нем уже сушится другая сторона — сердце, эмоции. Потому в будущем воплощении должна быть развиваема именно прежде неглижированная[91] черта характера. Потом Е.И. говорила, что М. пробует разные души, но не знает, что будет в результате их работы, или, вернее, говорит, что это зависит от их личной кармы, свободы их воли, ибо все мы свободны. Каждому дано два пути на выбор, и от его выбора зависит ход его дальнейшей работы. Каждый из нас несет не только свою карму, но и карму своей нации, расы. Потом Н.К. и Е.И. много рассказывали о своей школе в Петрограде, учителях, курьезных типах, сторожах, в особенности одном — Антоне, который себя называл императорским секретарем, продавал Рубенсов, надувал кого только мог, [например] богатых дам, сам себя выдавал за художника и вообще был потрясающим типом. На каждой выставке Н.К. замечал всегда какую-то безобразную картину, которая вдруг где-то висела. Он узнавал «великолепную кисть Антона», приказывал ее выносить, грозил ему отказать [от должности], тот обещал больше этого не делать, но каждый раз делал то же самое.
Необыкновенно мудро вел Н.К. свою школу,
Провели дивный вечер, нам было очень светло, ибо мы уже давно у них не были.
День Учителя
Мы собрались у Рерихов вечером для сеанса, но только всемером, ибо Нетти больна и Хорш не хотел ее оставить. Был дивный день для нас, ибо 24 марта — это День [Учителя] М. В этот день три года тому назад началась Книга[92]: «Я твое благо, Я твоя улыбка…» — а вчера прислали уже форму Книги и последние гранки от печатника. В этот день мы всегда должны собираться, молча сосредоточиться на М. и знать, что этот день — праздник для нас всех. После сеанса (у мамы было пять интересных и значительных видений) мы сидели и долго беседовали. <…>
Принципы развески картин на выставках
Е.И. и Н.К. развешивали в Школе картины для выставки на вторник 26-е. Хоршей не было: Нетти больна, а Хорш был всего полтора часа. Мы сидели, и учились, и сознавали свое невежество. С 11 утрадо 5.30 дня было повешено 83 картины. Подбираются не только гармоничные краски, близкие по духу сюжеты, но и пропорция — мера должна подходить. Одна картина «скучна» рядом с другой, другая «терпка». Удача [одной] «убивает» другую. Висят пять картин, и кажется гармонично, приходит шестая — и вся гармония нарушена, и все надо перевесить. Боковой свет лучше всего для картин, «лобовой» хуже всего. Две картины одинакового тона или красок нехороши, если висят рядом.
Сегодня много раз перевешивали картины на первой стене, чтобы добиться желательной гармонии для глаза. Е.И. поражает своим знанием развешивания картин и пониманием красок. Какие дивные картины, и как украсились и заговорили стены! Какой великий художник Н.К.! Многое мы поняли сегодня — мудрость и красоту в художестве. Это все иной мир! Краски как драгоценные камни!
Все устали, кроме Е.И. и Н.К., которые больше всех и работали.
На днях, когда мы были у Рерихов, они оба определенно высказались против летней сессии на будущее, говоря, что нужно дать отдых на три месяца и ученикам, и учителям, чтобы побыть одним, набраться новых впечатлений и осенью прийти со свежими силами обратно. Школа Н.К. была закрыта три месяца в году — июнь, июль, август. То же самое и мы должны будем сделать в будущем, ибо это мнение Е.И. и Н.К.
Беседа с Н.К. Рерихом о Школе
Сегодня в Школе разговаривала с Н.К. Очень много важного было Сказано Рерихам вчера на сеансе. Опять предостережение насчет «одного злого, который пытается сокрушить дух Фуямы». Потом насчет Хорша, что кто-то пытается его вовлечь в спекуляцию. Сказано также послать Заку приглашение на завтра на выставку картин Н.К. и потом подарить ему картину (костюм). Как нас мудро учит М. не ссориться с нашими врагами…
Между прочим, Н.К. также сказал, что мы должны не думать о религиозной щепетильности. Это относительно Хорша, который где-то вычитал, что Крейн — враг евреев, и очень против него настроен и просит, чтобы ему ни за что не продавали картину Н.К. Н.К. говорит, что, во-первых, он не думает, что Крейн против евреев (Нуця читал его статью, где он против сионизма, но против этого очень много религиозных евреев[93]), а если бы даже он и был против — нам все равно нужно с ним встречаться и направить его на то, чтобы он сделал что-нибудь полезное для нашей работы. Н.К. вспомнил, что, когда он и Нуця ходили нанимать помещение на 54-й улице, священник высказывался против евреев. Если бы они ему на это что-нибудь ответили, [это] было бы недостойно того большого дела, которое должно было в том помещении начаться. Да и вообще нам нужно забыть о евреях, христианах и национальной розни и думать лишь о деле М. Если с Заком и Бринтоном велено встречаться — это нам урок на будущие сношения с друзьями и врагами.
Е.И. проснулась этой ночью с определенным чувством, что Безант будет им враждебна, а также какой-то писатель, который работает над историческим трудом.
Выставка картин Н.К. Рериха в Школе
<…> В два часа началась выставка Н.К. в Школе, устроенная на один день. Было около двухсот человек. Многие не получили приглашения, хотя им и было послано из Школы, но мы все думаем, что тут с чьей-то стороны была устроена пакость. Или ушедшая стенографистка и мальчики Хорша просто не отправили письма. Был Бринтон, держал себя явно враждебно и, видимо, старался всех, кого мог, настраивать против. Из прессы почти никого не было, что нас всех удивило. Но оказывается, что это все было нужно, ибо Рерихам в этот же вечер было дано послание: «М. явил Щит. М. явил чудо. Читайте завтра!» На другой день Рерихи получили письма от критиков, которые хотя и были приглашены, но не пришли, не веря, что выставка всего на один день, и просят позволения прийти в конце недели посмотреть картины, чтобы написать статьи.
Е.И. думает, что все это было устроено для блага, ибо, если бы была пресса, Бринтон бы, наверное, старался бы им что-то наклеветать, ибо он себя держал Бог знает как и показывал свои когти все время. А так он не имел случая напакостить, как ему хотелось. Выставка произвела глубокое впечатление на посетивших ее, особенно трогательно отношение Рывкина, который специально приехал из Филадельфии и ушел последним — не мог оторваться от картин, говорил, что, глядя на них, он слышит как бы колокольный звон. Многие хотели купить картины, спрашивали цены и были разочарованы, когда узнали, что они не продаются.
Беседа с Рерихами о будущем отношении Хоршей к Школе и музею Н. Рериха. — Интернационализм идей и культурных учреждений Рерихов. — Гороскоп Хорша
Были у Рерихов я и Нуця, имели очень серьезный разговор. Мастер велел для меня передать: «Пусть Радна растет с каждым препятствием». Я и Е.И. провели три часа вместе и разговаривали очень серьезно о будущем отношении к Хоршам, общей работе, значении Н.К. и Е.И. для нас всех и для Великого Плана. Многому меня научила Е.И. на будущее.
Я всегда должна ставить высоко перед всеми участниками дела указы М. и точное исполнение их, а также ставить перед ними на должную высоту значение Н.К., который есть «правая рука» М., и ближе, чем Рерихи, теперь к М. во всем мире нет людей. Никогда никто не должен этого забывать. Если бы не Рерихи, то и всех наших дел, Школы, «Корона Мунди», Музея не существовало бы, ибо не деньги, данные Хоршем, это создали, а М. через Рерихов. Н.К. не только великий мировой художник, не только великий мудрец, но и Брат Белого Братства и великий дух, давший нам возможность приобщиться к Великой Мистерии,
Также Хорш должен понять, что Музей Рериха дан М. и что это не просто «русский музей», и нашу Школу не назовут русской, как этого боится Хорш, ибо ему кто-то из американцев что-то нашептал, а что этот Музей — памятник для нас и будет нашей гордостью в этой стране. И наша Школа, и наши идеалы —
Также Е.И. много говорила, что Хорши оба, в особенности он, очень честолюбивы и поэтому надо быть с ними осторожными. Если он особенно нервен иногда и даже говорит и поступает неверно, не надо говорить с ним в этот момент, ибо и он, и я или Нуця тоже можем быть взволнованы тогда, а лучше переждать и при удобном случае напомнить происшедшее и твердо настаивать на правильных и логичных действиях. А если он сознательно хочет делать то, что, как мы чувствуем, ошибочно, — дать ему это сделать, и он почувствует, что сел в галошу, и на будущее будет осторожнее. Точно так делал иногда Н.К. в Петрограде с иными директорами его школы: давал им садиться в галошу, если они настаивали на своих неверных решениях, а потом они приходили к нему же за помощью и на будущее уже остерегались. Е.И. знает, как и я, что у нас будут в будущем трения и препятствия, но нужно быть дипломатичными, уметь лавировать и стоять на страже указов М.
Также Е.И. советовала напомнить, когда будет нужно, Хоршу о Синнетте. Когда все нападали на Блаватскую, он ее первый признал и писал о ней в своем журнале. И за это он был приближен [к Учителям] и допущен [к знаниям], и ему было велено написать книгу «Эзотерический буддизм», ценный вклад в литературу, то есть его возвысили. Потом в его других, уже посредственных, книгах были и ненужные высказывания о Блаватской, ее вспыльчивости, ссоре с кухаркой, то есть вещи не нужные для печати, вредные для ее авторитета, и мы видим, что его роль свелась на нет. Он дальше не рос. А все, которые были против Блаватской, погибли. Тот, кто допущен к свету и тайнам и пошел на это добровольно, какХорш, тот должен понять важность своей миссии и всю ее ответственность. Надо напомнить ему об этом, а также о его гороскопе, то есть что от него самого зависит его путь и рост, иначе все может рухнуть для него, как это ясно указано в гороскопе.
Сеанс у Рерихов
<…> Были у Рерихов для обычного субботнего сеанса — все, кроме Хоршей. Порума еще слаба и не выходит, а Хорш пошел на праздник к родителям. До сеанса я рассказала сон, снившийся мне накануне: я очень много работала с Е.И., над чем — не помню, но в конце она должна была уехать и дала мне в руки целую груду дивных драгоценных камней. Я была поражена и спросила, как же мне их хранить для нее, не отдать ли их в оправу, чтобы было безопаснее. Е.И. ответила, что можно, хотя это все равно, и что я должна хранить их для нее.
Когда я рассказала это, Рерихи были очень удивлены по следующей причине. Вчера же утром Н.К. вспомнил не то сон, не то видение, снившееся ему неделю тому назад. Будто мы все сидим у Хоршей на сеансе, атмосфера очень сгущена, и вдруг раздается сильный треск и на стол сыпется что-то. Зажигают лампу, и мы все видим громадную пирамиду из драгоценных камней и золота на столе. И слышен голос М.: «Теперь надо заплатить за все». При этом Хорш с отчаянием хватается за голову. Поразительное сопоставление между этими двумя снами — моим и Н.К. <…>
Потом у нас был сеанс очень серьезного характера. М. недоволен, мы думаем, Хоршами, многое было сказано для них. Мы все были очень взволнованы, было сказано: осторожно переводить для Грант сказанное. У них [Хоршей], видимо, сомнения, им нашептывают [враги], это на них влияет. Мы чувствуем странное нервное состояние Хорша уже свыше двух недель. Вчера мы были серьезно взволнованы сказанным и все время думаем об этом, но надеемся, что все разрешится мирно. Нам уже давно было сказано, что апрель несет много осложнений и неприятностей для нас. И мы видим, как это сбывается.
Негативное влияние на Хоршей. — Русское искусство и значение Школы Рерихов для американской культуры
<…> Днем из Школы заехала на короткое время к Рерихам. Е.И. напомнила мне, что, когда мы у них были в прошлую пятницу (две недели тому назад), у нее так сильно потемнело кольцо, что [это] нас всех поразило, и [только] к концу вечера начало светлеть. Как раз тогда на обеде у Хоршей были Харрисы, которые им что-то, видимо, нашептали, ибо мы все после [этого] ясно почувствовали перемену в Хоршах, которая продолжается до сих пор и которую мы все теперь переживаем, так как у нас объединенное сознание. Е.И. много сегодня опять поучала на будущее относительно отношений с Хоршами. Если он будет опять говорить об Америке и американской школе и искусстве, можно сказать ему, что если он попадет в лужу, то пусть не принимает ее за океан. В луже тоже есть вода, но она остается лужей. В «Кор Арденс», когда оно было основано Н.К., вошли все мировые имена, такие как Метерлинк, Местрович, Тагор, не потому, что они любили Америку и ценили ее искусство, а потому, что там был Рерих и из-за него они пришли. Рерих — личность мировая, через него были даны Мастер-институт, «Корона Мунди», Музей, и задачи этих учреждений интернациональны.
Шовинизма у нас в Школе не должно быть — чуть мы станем на американскую сторону, мы этим самым потеряем место в Белом Братстве, ибо Оно во главе своих Мастеров признает только дела всего мира. Это надо при случае сказать Хоршу.
В одном из указов М. говорит: «Если сущность ваших дел хороша для всего человечества, она хороша для вас».
Мы не можем отдавать пристрастного предпочтения никакой нации, а [надо] собирать сокровища всех наций и давать их учащимся. Н.К. в России имел редкую коллекцию картин старых мастеров, которую собирал всю жизнь. Один Третьяков собирал только русских художников, его брат — иностранных мастеров. В Америке наибольшие цены платят за Ван Дейков, Рубенсов и т. д. Говоря же о русском искусстве, надо не забыть, что громадный успех имеет Московский художественный театр, русский балет, на них Отто Кан тратит громадные деньги. Один из лучших американских художников, Морис Стерн — русский из Москвы; русская музыка в лице Рахманинова, Хейфеца и др. высоко ценится, даже американец-танцор — художник Стоуэт, прицепил себе кличку «русский», чтобы иметь больше успеха. Лучшая опера здесь итальянская; из всего мы видим, что в Америке пока своего нет или очень мало, и благо тем, кто не шовинисты, а берут лучшее у других наций.
Если Хорши когда-нибудь скажут опять «русский художник» про Н.К., сказать им, пусть они потрудятся почитать книгу отзывов Америки и других стран о Н.К. и его собственные статьи, им многое станет понятно, ибо они, видно, не очень внимательно все читали или вряд ли вообще читали.
Нам нужно будет твердо стоять на страже указов М. и оберегать Школу от коммерческих жилок, которые иногда особенно проявляются у Порумы. У нас будет борьба в будущем, но мы победим, ибо М. за нами. Е.И. думает поговорить с Порумой и выяснить все, и сказать ей про то, что было Сказано, а также про неправильность их действий и понимания дела.
Вчера, 1 апреля 1923 года, Е.И. меня вызвала и передала мне послание, в котором Сказано, что очень серьезный враг Вадья и с ним нужно главным образом считаться, ибо он — тот высокий человек в видении мамы, который пытался разрушить дом Школы, а вышиб всего два камня. В этом видна наша победа, но в будущем надо очень быть осторожными и следить за его действиями.
Беседа с Рерихами. — Н.К. Рерих о будущей работе в Школе
Вчера утром звонила Е.И. и сказала, что решила поговорить с Порумой, которая должна прийти к ней днем. Е.И. постарается выяснить все, не огорчая ее тем, что было ей сказано, ибо она слаба и это будет для нее ударом. Я тоже чувствую, что это лучше…
Е.И. мне рассказала, что она видела прошлой ночью во сне М[ахатму] К.Х. в темном одеянии. Он был с ней где-то в большом городе, очень молодо выглядел, радостно ей улыбался, и она чувствовала к Нему огромную любовь, больше которой трудно было себе представить. Потом М.М. подтвердил, что Е.И. и М. К.Х. были в Лондоне для какой-то работы, ибо там теперь очень трудно. Замечательно то, что Он не был окружен особым светом, а Лик был даже немного изменен, вероятно, потому, что Он был в Лондоне в физическом теле.
Днем был у нас Н.К. и помог поставить все картины у нас в чулане. Потом он часа два сидел у нас и очень много говорил о будущем — как нам [нужно] всегда спокойно работать. Говорил также о роли президента — не давая никому чувствовать свою власть, направлять всех на должную работу, чувствуя свою роль как большую обязанность, а не как средство для власти. Также говорил Н.К. о том, что никогда нельзя посылать из нашей Школы статьи в журналы или газеты, не имея раньше личное свидание с издателем журнала, вообще личные отношения, иначе будут отсылать назад не читая, как это и случалось, когда Грант без разбора посылала статьи в журналы. Ей надо будет всегда лично приходить и приносить самой статьи издателям.
Беседа Е.И. Рерих с Порумой
Е.И. говорила с Порумой, все выяснила, 4 часа она с ней провела и говорила с большим вдохновением. Порума даже прослезилась и сказала, что на них было [негативное] влияние и они перенесли тяжелую пору, но теперь туча прошла и они опять видят, где истина и свет.
Конечно, так мудро, что это случилось именно при Рерихах, они это видели, разъяснили, и это урок для всех нас на будущее.
Любимые цветы Е.И. Рерих и Учителя
<…> Е.И. рассказала, что с детства любила фризии. М. ей давно сказал, что это Его любимый запах. Е.И. нашла в книге портрет Акбара мальчиком с фризиями в руках!
Отношение Хоршей к делам
Мы все сегодня опять огорчены, ибо Порума не пришла на сеанс из-за головной боли, Хорш телефонировал, что и он не придет, и мы собрались у Рерихов без них — уже третью субботу так случается. Мы чувствуем в этом пренебрежительное отношение к нашим собраниям, неуважение к ним, непонимание важности дня собрания. Е.И. поговорит с Порумой. <…>
Сеанс у нас был очень значительный, и Велено девять месяцев в году читать Наставления этого вечера всем, собравшись вместе. Хорши огорчают Рерихов в последнее время. Недостаточно только предоставлять деньги надела, нужно вкладывать в них весь свой дух, и всю жизнь посвятить миссии, и, учась у М., давать [знания] другим. Уже через месяц наши светлые учителя уезжают. Много нам надо будет пройти, пока мы их увидим опять.
Беседа с Рерихами о Хоршах и о будущей работе Школы
Долго разговаривала по телефону с Е.И. Много говорили о Хоршах. Е.И. чувствует, что туча над ними еще висит, и она вспомнила, как еще в декабре для нас всех было послание о «явлении бури и непогоды и о предупреждении Лихтман — сказать Лихтман, чтобы широко улыбнуться». Все это относится не только к маленькой клевете, которая тогда произошла, но и к теперешнему серьезному времени, когдаХоршу нашептали Кроль и прочие о «русской школе» и «русском художнике». Это очень грустно, но теперь нам всем надо показать «тишину во время бури», то есть быть с ними любезными, приветливыми, но не выступать против их резкостей и глупостей. Показать спокойствие, воспринимать все с широкой точки зрения и даже, если речь зайдет об американизме, сказать ему, по совету Е.И., что только ограниченному, маленькому человеку дорога идея о национальности, ибо он мал и эта идея его защищает, а человеку с широким кругозором, духовно растущему, поднимающемуся на высоты, эта идея смешна, ибо он смотрит на все с мировой, интернациональной точки зрения, он перерос идеи шовинизма и национализма. <…>
После собрания я зашла к Рерихам, Е.И. еще не было дома, но Н.К. был и имел со мной подробный разговор. Он был огорчен поведением Нуци и просил нас обоих сохранять полное спокойствие, ибо мы должны чувствовать, что мы неуязвимы и ничто не должно задеть нас лично, если мы смотрим на все с широкой точки зрения. Мало того, если Хорш на чем-нибудь, даже глупом, настаивает, всегда надо уметь чем-то неожиданным, уже наготове, сбить его с этой позиции. Если же он в остеклившемся состоянии, лучше молчать, не противоречить, а выбрать позже удобный момент, когда он успокоится, и тогда поговорить с ним с глазу на глаз. Если же даже он настоит на какой-нибудь глупости, предоставить ему это на его ответственность, и его это ударит по носу, тогда впредь он будет осторожнее.
Потом подошла Е.И. Она тоже нас просила, и меня и Нуцю, который пришел вечером, всегда сохранять спокойствие, молчать, когда с ним [Хоршем] нельзя говорить, а в удобный момент твердо сказать, только наедине — если уж он пытается произвести очень серьезное нарушение, — чтобы он вспомнил, что случается с теми, кто идет против указов М. Вспомнить случай с вице-председателем «Кор Арденс», который решил изменить указы, данные М., и жестоко пострадал: был поражен огнем во время пожара у него в доме. У него обгорели руки. Или же случай с Грюнвальдом, который притеснял Н.К. в тяжелый для него момент, даже продал его картину с аукциона, а через два года умер в страшной нищете. Или же Муромцевы, ушедшие от Указов и предоставленные своей судьбе.
Также можно сказать ему [Хоршу], если придет момент, чтобы он знал, что Рука, охраняющая его, отстраняет от него удары, предупреждает его об опасности, возвеличивает его и его благосостояние, а если эта Рука оставит его, он погибнет рано или поздно, через год или три, ибо, неподготовленный, должен будет принять на себя всю тяжесть своей кармы в связи со своей виной и отступлениями. Он уже знает, что в этом году несколько раз был спасен от разорения тем, что не поехал в Европу и оставил здесь своего компаньона, который бы его разорил, а также тем, что Велено было ему удалить компаньона, который тайно от него производил опасные спекуляции.
Также напомнить ему письмо Блаватской к Олькотту и в случае нужды упорно напоминать о «Книге о Жертве», где говорится о власти-жертве. Он, к сожалению, еще не понимает истинного значения власти, ибо страшно честолюбив и ему нравится идея власти в смысле даже тирании и единовластия, но это опасный путь. Но, конечно, если придет такой момент, что нужно будет это ему сказать, то надо говорить спокойно, ибо мы знаем, что этим мы защищаем идею и Указы, данные нам, которые нам показывают прямой путь, а не by-way[94]. Также, если он будет пренебрегать днем Беседы с М., указать, чего он лишается — чувства приближенности к ауре М., который дал нам этот день для поучения, для того, чтобы дать знание на будущее.
Мы все должны сознавать, как мало мы знаем, и жаждать знаний, и ценить и почитать Источник, и свято чтить день наших общих собраний. Е.И. думает, что немало будет моментов, когда нам нужно будет бороться, настаивать на Указах и принципах, но, главное, нам для этого надо иметь
Нам нужно много учиться. Изучать искусство старых мастеров и современное, интересоваться в Школе работой всех отделов, говорить на собраниях обо всех отделах, чтобы нас нельзя было упрекнуть, что мы активны только в отделе фортепиано.
Е.И. и Н.К. также советуют нам иметь за собой армию друзей среди учителей и лекторов, таких, как Якоби, Уайт, Джонс, Старк-младший, который в последнем номере
И как заботливо они думают о нашем будущем, как стараются нас оградить советами, мыслями от возможных огорчений и волнений. И с каким терпением они нас учили и все время учат! Е.И. говорит мне, что будут нам в письмах все время сообщать, что они будут делать в Европе, чтобы мы были в курсе дела и, когда приедут Хорши, чтобы мы не чувствовали себя незнающими. До слез трогательна их любовь и забота о нас.
Вечером у нас был сеанс с Рерихами вчетвером, и нам было много Сказано о победе над самим собой, что лично к нам и относится. Накануне же у Рерихов был сеанс, на котором было Сказано: «Пусть Лихтманы принесут каждую жертву и покажут пример». Мы твердо решили быть готовыми на все, жить в доме[95], а если нам скажут выехать из него, то выехать. Нам все равно, что с нами случится с внешней, материальной, стороны, ибо с нами М. и Его Щит над нами, и мы твердо будем стоять на Его стороне. Мы долго сидели у Рерихов, часов до двенадцати, и все учились у них, и сжималось сердце при мысли, что они так скоро уедут и мы останемся без них, наших дивных, светлых учителей, через которых в нашу жизнь пришел Свет М. <…>
Между прочим, я вспомнила, что на днях говорила Е.И. Ей давно уже было видение, где перед ней проходили восточные послы, а она им говорила речь на неизвестном ей языке и только запомнила слово «Куругузан». Это слово она написала в письме своему сыну Юрию, и тот прислал объяснение, что это на лаплийском языке означает то же, что Лобнор[96]. Замечательно, что когда все собрались этой зимой к нам на сеанс, было Сказано о чуде у Лобнора.
Я никогда не забуду этих последних вечеров у Рерихов перед их отъездом, наша связь с ними все крепнет, и я чувствую, что наша преданность к ним и любовь будут не только в этой жизни, но и во всех последующих, и дай Бог только, чтобы мы продолжали с ними быть кармически связаны. Через них мы приблизились к М. и Его Учению, и наша жизнь озарилась светом. Нам нужно учиться побеждать самих себя, чтобы быть достойными того, что они нам дали за это время! Светлые, святые души! <…>
Разговор Е.И. Рерих с Хоршами
В половине 12-го ночи мне звонила Е.И. сказать, что только что от них ушли Хорши, и она мне рассказала о совершившемся [с ними] чуде. Хорши были совершенно другие, в особенности он, прямо поразительно, до чего они горели, были полны энтузиазма, как в первый день их прихода, говорили о будущем, смеялись над Кролем, мечтали о молодых, новых силах, полных идеалов, а не старых, которые приходят критиковать и требовать, вроде Кроля. <…> Одним словом, они совершенно переродились, истинно М. совершил на них чудо. Е.И. сказала, что туча прошла, и мы убедились и видим, что никогда не надо встречать тучу тучей, алучше переждать явление бури и непогоды, тем более что у Хоршей настроение преходяще и долго не длится, а преданность их М. бесспорна. Мы все бесконечно счастливы тому, что у нас всех теперь полная гармония.
Вечер у Рерихов. Их воспоминания о жизни в России
После концерта, средства от которого пойдут на выплату стипендий и который недурно прошел, Ента, я и Нуця пошли с Рерихами к ним. Много нам Е.И. рассказывала об их жизни в Петрограде до революции. Как к ним все старались приближаться, благосостояние и имя их росло, а она за два месяца до революции подумала: «Боже мой, неужели это все так и будет идти до конца моей жизни, все возрастая — этажизнь в золотой клетке», а потом пришла революция и все переменилось. Рассказывал Н.К., как ему хотели давать ордена, чины, сделать царедворцем, а он всегда от всего этого уклонялся, все медали, присланные ему с разных выставок, он всегда отсылал обратно. Одна медаль с Брюссельской выставки шесть раз была ему прислана, а он ее все отсылал обратно.
Во время революции, когда кругом шла стрельба на улицах, убийства, грабежи, Е.И. всегда чувствовала, что им ничего не будет, уже тогда она чувствовала защиту над собой и всей семьей. Во время революции она только закрывала окна матрацами, боясь за детей, чтобы они не испугались, сама же не боялась. Однажды к ним пришло много солдат, разместились по классам школы, их надо было кормить, потом Е.И. пошла к ним и спросила, [может] они пришли охранять школу, а один солдат ответил: «Нет, мы грабить пришли». Но все-таки их никто не тронул и не ограбил, даже не приходили обыскивать. Всегда был Щит над ними.
Н.К. говорил, что при управлении школой он имел в руках весь аппарат школы и всегда пользовался им, сам завел с прессой личные отношения и советовал нам всем об этом думать на будущее. Е.И. при этом мудро заметила, что надо стараться найти ключик к каждому человеку и уметь подходить к людям. Надо следить за прессой и тем, что выходит из Школы для прессы. <…>
Всем приближающимся к Рерихам М. протягивает Руку помощи. <…>
Осмотр нового здания Школы
Утром Ента и я пошли смотреть дом с Нетти и Франсис. И очень мы обиделись, что нам дали плохие комнаты. Пришли домой, целый день ходили убитыми, вечером были у Рерихов и имели с ними разговор. Они оба нам многое пояснили, дали нам урок и направили наши мысли от малого, личного к великому служению. Они сказали, что мы должны смотреть на дом как на наш весь, а не думать, что нам в нем принадлежат только три комнатки, и туда совсем не приглашать людей, нужных для Школы, а принимать их внизу, в приемной в Музее. Поставить себя так, какими мы должны быть в деле, то есть одинаковыми работниками со всеми остальными, и потому принимать людей, где нам будет лучше и виднее. А наши комнаты — это наши личные, для нашего покоя, и в них посторонних не принимать и не сидеть в них, как в норе. Главное — думать не о себе, личных удобствах и обидах, а о полном служении и всех нужных жертвах для дела М. Мы получили дивный урок от Е.И. и Н.К. на будущее, и мне было потом стыдно за то, что я еще многого не понимаю и смотрю перед носом, а не в даль.
Был у нас потом дивный сеанс, и мы тоже были названы малолетними учениками, как и Хорши недавно, ибо мы заслужили это название. Нам было сказано, что через пять лет поедем в Россию. Трудно себе представить, что так скоро мы уже уедем. Н.К. рассказал о своем посещении Судейкина, и тот ему намекал на 1931 год и вообще говорил намеками об Индии и России в связи с Н.К. Произвел на Н.К. отвратительное впечатление, и его надо опасаться.
Рекомендации Н.К. Рериха Ф. Грант по организации работы с прессой
<…> Н.К. сегодня в Школе говорил Грант о значении паблисити[97], что она должна со всеми сотрудничать и посылать статьи повсюду, и в Южную Африку, и на остров Яву, поставить весь этот аппарат паблисити так, чтобы все нити были у нее в руках и она могла пользоваться ими для проведения великой идеи нашего Учения, а не через посредство только Школы, «Корона Мунди» и Музея. Тогда наша работа будет оправдана. <…>
Постепенность в работе с людьми, интересующимися духовными учениями
Были у Рерихов, дивно провели вечер. Е.И. со мной очень много говорила в то время, как Нуця и Н.К. составляли историю картин Н.К. Говорила Е.И. о том, что если в будущем к нам придут стучащиеся души[98], быть с ними очень осторожными, вначале говорить с ними об искусстве и красоте вообще, а потом уже, если человек хочет идти духовною тропой, дать ему
Воспоминания Е.И. Рерих о первых сеансах общения с Учителем в Лондоне
<…> Вечером у нас был дивный сеанс. Велено было вызвать маму для участия, и она приехала. После сеанса мы остались сидеть в темноте, и Е.И. рассказала, какие поразительные физические явления сопровождали их первые лондонские сеансы. На головы сидящих падал дождь спичек, монеты, носовые платки, по комнате летали металлические предметы, никогда никого не зацепляя и не причиняя вреда, ковры срывались с места и летали над головами, столик, без прикосновения к нему, сам двигался, всем были даны монеты-талисманы. Сидели они с утра до вечера, до поздней ночи, давалось дивное Учение, рисунки, в общем, было проявление громадной силы. Был у них один необычный сеанс, на котором им были продемонстрированы звуки, производимые разными животными. Они все сидели на диване, в темноте, и слышали, как по комнате прошла собака и била хвостом по полу, прогалопировала лошадь, прошел слон и хоботом дотронулся до шкафа, прошла корова, летали птицы и царапали клювами о вещи, все звуки были поразительно отчетливы. <…>
Собрание в Школе с участием Н.К. Рериха. Его напутствия сотрудникам для дальнейшей работы
Последнее наше собрание в Школе. Н.К. сказал нам всем дивную речь, во-первых, упомянул о том, что у нас не предвидится никаких затруднений, все налажено для будущего, новых учителей нам не нужно, этих учителей хватит для тысячи учеников, новые трудные и дорогие курсы в Школе тоже не нужны, надо избегать разных усложнений. Все внимание устремить на прессу, и через два года мы уже можем иметь наше собственное агентство, наш синдикат прессы и нести идеи красоты и духовности всему миру. У нас уже есть в руках
Последний сеанс у Рерихов. — Прощальные подарки Е.И. Рерих сотрудницам
В последний раз в субботу для сеанса все были у Рерихов, они уже сидели не с нами, а возле нас — и во время автоматического письма, и позже, за столиком в темноте. Были дивные сообщения, у мамы было пять чудесных видений.
Е.И. подарила нам всем на память то, что было ей указано М.: Франсис — брошку с опалом и бриллиантами вокруг. Нетти — сердце из аметиста, которое она носила на Монхигане, Енточке — кольцо с жемчугом, которое она всегда носила на пальце, маме — золотую цепь с золотой ручкой, как бы всегда указывающей и держащей треугольник, мне — часики, которые Е.И. всегда носила, будучи молодой девушкой. Часы — это символ бодрствования на часах, часового. У всех было дивное чувство единения, гармонии и любви, но грустно было при мысли, что так долго не увидим наших светлых, мудрых, великих учителей. Сидели поздно, никому не хотелось уйти, ибо мы все собрались у них последний раз.
Н.К. рассказал, что вчера они обедали у Крейна и встретили девушку из Сирии и спросили ее про имя Сохрайя. Она сказала, что это самый старый город в Сирии. Это было моим именем, когда я была тронной дамой. А имя Е.И. значило «жемчужина» — тогда было ее имя Олула. <…>
Последние встречи с Рерихами перед их отъездом из Америки
Были сегодня у Рерихов в последний вечер перед их отъездом.
Были мы вчетвером, дивный, незабываемый вечер. Вначале беседовали, а потом сели [за стол], были даны чудесные видения и глубокие, дивные слова Учения. Потом еще беседовали за чаем, а потом прощались долго, со слезами на глазах, крепко обнимая и целуя Е.И. и желая сохранить в памяти полные облики Е.И. и Н.К. в последний вечер до нашей будущей встречи в России. А пока эта пора настанет, опять продолжать работу М. на пути к Нему, чтобы дойти. Какие дивные души, горящие любовью и мудростью, — Рерихи, давшие нам все!
Днем сегодня Рерихи долго находились в Школе, пришли в последний раз посмотреть на нее. Были и Хорши, и Грант, все мы сидели вместе в последний раз в этой Школе.
Пришла мадам Фельдман, жена художника Фельдмана, и принесла Н.К. заказ на религиозные картины для Чикаго на [сумму] 30 000 долларов — это [в] день перед отъездом! Конечно, он отказал, но поразительно, что в последний день пребывания Рерихов в Америке, через такую прямо-таки невероятную особу, как эта дама, является заказ на 30 000.
Проводы Рерихов в порту
Сегодня проводили наших светлых великих учителей Е.И. и Н.К. в Европу. Они уехали со Светиком на
Н.К. сказал, что у нас всех должно быть радостное чувство, ибо мы должны жить будущим, а грусть — это чувство прошлого.
На прощанье он всем нам сказал: «Действуйте». Со всеми нами поцеловался. Их дивные облики, Е.И. и Н.К., остались на всю жизнь в нашем сердце. Через пять лет мы уже будем в России, а через семь лет, 28 сентября 1931 года, мы увидимся с ними и вручим им данное нам письмо.
Сегодня окончилась серьезная, светлая, дивная глава в нашей жизни и началась громадная ответственная новая глава нашей работы здесь. Уже два с половиной года прошло со дня приезда Рерихов сюда, и они нам все дали и закрепили все перед своим отъездом. Теперь мы должны показать в нашей работе применение великого Учения, оставленного нам М. через наших великих гуру. <…>
Получили письмо от Рерихов — найден Чахембула[100], имя которого давно произнесла мама в одном из видений. Он — Н.В. Кардашевский из Литвы, помещик, и сам пришел к Н.К. в Париже. Ему велено найти семь человек, принявших Учение, и, когда каждый из них найдет [еще] по семь, ему будет дан новый Зов.
<…> Вчера приехали Хорши, полные энтузиазма к работе. <…> Они привезли [от Н.К. и Е.И.] следующие тайны о будущем: Е.И. иН.К. будут жить на Алтайских горах, будет выстроен храм, план которого будет дан [через] Светика, и Сибирь будет центром России.
Камень, обладающий великой силой, будет дан Е.И. и Н.К. в октябре. Камень этот был в глубокой древности прислан [на Землю] со звезды [из созвездия] Орион. Им владел Акбар. Он как магнит притягивает людей, целые нации могут подняться. <…> Только абсолютно чистые духом и мыслями могут смотреть на него. Он будет в руках Е.И. и Н.К.[101]
Шибаев с поддержкой Хорша откроет в Риге
Пошли с мамой к Хоршам в
Сегодня в 11 часов утра получили от Рерихов следующую телеграмму: «Сегодня в 11 часов утра получен обещанный великий дар. Огромная радость. Рерихи».
Значит, получен великий дар — Камень, обещанный Учителем. Мы все бесконечно счастливы. Как это случилось, не знаем, но надеемся узнать подробности. В Школе между всеми полная гармония и великая радость по поводу события. <…>
Великий день открытия Школы в новом здании. Мы принесли портрет Н.К. вниз и поставили в первой комнате на его мольберт. Мы вчетвером взяли девять белых хризантем с надписью: «От сотрудников — Храму» и поставили их в вазе у портрета.
Нуця пошел вниз и
Первое письмо пришло в Школу утром от Е.И., и первая строка в нем была Приветствие от Учителя. Письмо дивное. В этот же день начались классы живописи, иллюстрации, теории, пения и рояля, языков. <…>
Ночью у мамы было видение. Хорш сидел у стола, обеими руками держался за голову и смотрел на лежащий перед ним грош. Перед ним стояла тень, которая с хохотом и злорадством ему сказала: «Смотри, как бы ты не остался при гроше». Чувство было очень неприятное. <…>
Сегодня получили письма от Рерихов — одно из трех писем от
Е.И. с описанием принесения великого чуда — дивное письмо. Мы все потрясены, вечером собрались у Хоршей и прочли все вместе.
Незабвенный день. <…>
Получили телеграмму от Рерихов: «Привет из Македонии». Это они уже были на пароходе в Марселе, выезжая оттуда в Индию. Дивный, радостный день для них и нас всех, знающих об их Великом Пути. В этот день получили дивное письмо от Е.И. к Поруме и от Н.К. к нам.
В этот же день, 17 ноября, был инкорпорирован Музей Рериха. Великий для нас всех день. <…>
Приезд Н.К. и С.Н. Рерихов в Нью-Йорк из Индии. Беседа о делах в Школе
Сегодня в час дня на «Аквитании» приехал Н.К. со Светиком. Встречали их все мы с Таруханом и Нару[104]. Радость огромная! Н.К. чудно выглядит, помолодел, похудел и весь светится огромным светом. Простояли мы на пирсе до 4. Модра утром выехала на пароход с репортерами и устроила все, что нужно для газет. Н.К. по дороге к Школе рассказал, что в Париже ему плохо говорили о Тарухане, а Ремизов прямо просил, чтобы Н.К. не давал Тарухану «Пути Благословения» для продажи и рассылки, ибо он не сделает это хорошо. Ремизов написал новую чудную книгу, говорит в ней о Черном Камне Клятвенном и о Матери Мира. Возможно, мы ее в будущем издадим.
Приехали мы в Школу, пошли в Музей. В общем Н.К. все очень понравилось, сказал, что нужно завесить окна картинами, ибо белые тени не нужны. <…> Очень понравился ему новый этаж. Он чувствует в Школе чудную атмосферу, говорит, что все солидно. Потом мы немного посидели в приемной, и Н.К. говорил при Тарухане об ошибках Морея — что он рано приехал, ибо ему было сказано, что Тарухан должен приехать раньше, а он позднее; также что Морей имел обиды на братьев и сестер, чего делать нельзя; и еще, что он хочет служить высшим, а не низшим путем, а в Служении все пути одинаковы; затем, он [напрасно] думает, что быть композитором важнее, чем учителем. Также [Н.К.] сказал, что Морей по натуре прекрасный дух, но М.А. опасна.
Потом мы пошли пить чай в чайную, которая напомнила Н.К. атмосферу в петроградской школе. Там Н.К. раздал всем нам,
Потом он нам говорил об «Алатасе». Условие с авторами: 10 % — автору, 10 % — «Алатасу», 80 % — на издержки, книгопродавцам, расходы по жалованию и найму и на печатание книги, что не должно превысить 20 %. Одобрительно отозвался о внешнем виде книг и сказал, что нам нужно будет иметь в будущем книжный магазин. «Алатас» должен выпустить акции, и пусть их продает Тарухан.
Мы все поужинали, потом пошли наверх, к 9 [часам] пришли Нару и Тарухан. Н.К. говорил об Индии и о неизбежности там революции, о Тагоре, о Босе Сене, знаменитом биологе, соединяющем науку с духом. Затем Н.К. вынул [текст] Учения и прочел нам «Обращение к Кругу: Порума пусть строит Дома Блага, Радна пусть идет на гору, Нару — к целебному источнику, готово почтение посылкам Авираха. Пусть Ояна принесет дар Тары на гору Алтая, Видящая пусть найдет свое место» и так далее, затем чудные притчи о Христе и два видения, одно Е.И., а другое — видение Акбара. Затем он дал мне часть рукописей, чтобы начать их переписывать, и мы ушли, полные радости.
Светик возмужал, очень серьезен. «Буддийские легенды» Юрия[106] печатаются в Париже у Гюнтера. Вчера получили от Яруи» «Пути Благословения». Вчера также была в
Н.К. сказал нам, что поедет опять в Берлин и Париж, где он должен получить концессии на земли в Алтае под [разработку полезных ископаемых] для агрикультурного применения. На высоте 7000 футов будет построен Храм, а город — в долине. На высоте 11 000 футов будет место Встреч[107]. <…>
Беседы с Н.К. Рерихом об устройстве музея, будущей поездке на Алтай, издательской деятельности
Сегодня мы сидели утром с Н.К. и обсуждали много новых возможностей. Многие картины в Музее можно предоставить для временной выставки, обозначив их. Миссис Гарретт [надо] написать, что у нас есть несколько картин из того же периода, что и у нее, но мы готовы купить из раннего или нью-йоркского периода. В классе рисования повесить на окно передвижные ставни, ибо трудно рисовать, имея свет с двух противоположных сторон. Н.К. привез копии со своих картин, среди них «Матерь Мира». Сказал, что Американский музей должен быть имени Нетти и Луиса Хоршей. Н.К. будет президентом, а Франсис и я — вице-президентами, ибо Нуця потому не может [им] быть, что
Вечером Н.К. пришел к нам и рассказал, что имел долгий разговор с Таруханом и спрашивал его про места на Алтае, и
Н.К. видел Морея сегодня утром с нами в чайной, и тот произвел на него тяжелое впечатление. Поразился Н.К., когда я ему показала книгу о неизвестной жизни Христа[108], там есть тибетская карта и на ней — путь к монастырю Химес, куда как раз в будущем году летом направляются Е.И. и Н.К. В этом монастыре находятся рукописи, с которых и переведена эта книга.
Потом все были на ужине у Порумы. <…> [Н.К.] говорил о Ремизове, что его вторую книгу надо издать, но не трогать его духовно, ибо он идет по своему пути. После ужина пришли Нару и Тарухан, и мы в первый раз все начали сеанс, и мама имела видения. Потом Н.К. дал нам советы, как работать для
Завтра в 10 часов соберемся в Музее и Н.К. будет нам читать Учение.
Встречи Н.К. Рериха с сотрудниками. — Коллекция предметов искусства для «Корона Мунди», привезенная Рерихами из Индии. — Обсуждение деловых вопросов
<…> В 10 часов утра мы собрались все, включая Н.К. и Светика, а также Тарухана и Нару, в приемной. Н.К. читал Учение, я переводила на английский. Как раз, перед тем как было Сказано о Морее, он подошел и присутствовал при чтении. Окончив чтение, Н.К. сделал много ценных указаний о «Корона Мунди», которые были записаны.
Затем мы с ним пошли обедать в отель. <…> после чудно проведенного времени за обедом мы пошли обратно в Музей. Там мы начали обсуждать вопросы о Нобелевской премии и записывать их. Делали мы это продолжительное время. В это время в Музей пришел Бурлюк и вызвал Тарухана. Тот вышел к нему. Затем Н.К. увидел репортер из
К 6 [часам] закрыли Музей, простились с Тар[уханом], Нару и М.А. и пошли к Н.К. помочь распаковать вещи. Н.К. привез предметы искусства из Индии для «Корона Мунди», также много своих книг, монографий и эскизов, которые будут стоять в стеклянной витрине в Музее. Затем две дивные картины — вид тибетских гор. Нам в подарок привез чудную медную старинную коробку, Логвану — чашу Будды, Поруме — кораллы, подаренные Е.И. ламой, принадлежавшие китайскому императору. «Корона Мунди» колоссально обогатилась привезенными редкими вещами Н.К., собранными им, Е.И. и их сыновьями в Индии. Н.К. говорит, что тибетские танки, которые составляют большую редкость, должны быть проданы Музею всей коллекцией; не надо дробить ее, ибо это большая редкость. [Надо] показать их на выставке в «Корона Мунди» будущей осенью вместе с книгой Юрия, которая будет тут же для продажи. Окончив распаковывать, мы все пошли ужинать.
Так дороги минуты, проведенные с Н.К.! От него веет особенным светом, мудрость его неисчерпаема, юмор тонок и поразителен, и при этом он очень практически рассуждает, все приведя к жизненному применению.
Поужинав, пошли к Поруме и имели подробный деловой разговор о Мастер-институте и «Корона Мунди», обсудив вопросы, приготовленные нами для Н.К., и его планы. Н.К. блестяще разрешил для нас проблему «Алатаса»: 10 % и ничего больше авторам, которые не хотят нам давать эксклюзивные права и кооперироваться, а кооперирующимся авторам — 10 % и половина с чистой прибыли по исключении всех расходов. Юмористический эпизод — мы спросили: «Ачто если Тарухан предложит новое издание «Чураевых»?[110]» Н.К. говорит: «Нет, эта книга должна теперь быть редкой».
Затем к концу вечера Н.К. сообщил нам большую новость. В Берлине он встретит Ярую, которого берет с собой на месяц в Индию — так было Указано. Он должен сделаться представителем чайных фирм в Индии, затем
В 11 часов мы разошлись, проводив Н.К. и Светика домой. Светикчудесно ко всем относится, с лаской и любовью, высказал много ценных указаний во время разговора, будет нам большой подмогой. Н.К. сказал вчера, что надо перевести Книгу с русского на древнееврейский[111], заменив Имя Христа — Спасителем.
Планы будущей работы в России. — Отношения с Таруханом. — Об устройстве музея
Сегодня утром видела мельком в «Корона Мунди» Н.К., где он распределял и определял, кому что делать и что оставить из коллекции привезенных тибетских вещей. А потом Н.К. сам был у нас на ужине, и мы провели незабываемый вечер. Много он нам рассказал важного. <…>
…Юрий в 1926 году едет в Берлин, чтобы получить полномочия и концессии, а оттуда под именем монгольского полковника Нурухана едет через Россию в Монголию. Дела должны быть с большевиками. Отцу Нуци полезно завязать с ними какие-то сношения по делам, а матери — посылать Указания, видения, чтобы и она, укрепляясь в данном, говорила бы об этом евреям, готовя их практически к Новой Стране. В 1928 году Нуця и Ента едут в Каменец, я — годом позже. Нуця может издать сборник своих статей вместе с «Легендой [о Камне]» на еврейском под псевдонимом Большем. Также [он] должен включить туда практическую статью с указанием на Вестника Соломона — Амоса-Рериха[112] — может быть, зовя к практическому применению труда в Новой Стране. Также должен уметь говорить им об этом, ибо говорить только о Мессии в России невозможно и неправильно, но, говоря о легендах и ожидании, перейти на жизнь, какхорошо будет в Новой Стране при кооперативе. Указать, что Будда строил коммунистические общежития, а Христос проповедовал коммунистический строй. Об этом можно и больше сказать, признавая Ленина большим коммунистом. Нуця поедет в «Белуху» с представителем какой-то организации из Каменца, куда он раньше поедет. [Нужно] тут много строить и работать, не думая об отъезде.
Говорили о Тарухане — надо принимать его таким, каков он есть, считаться с его средой. «Сибиряк всегда рад не работать, получив за это деньги, а если не удается, просит благословения», — сказал о нем Н.К. С ним надо жить, «беря его приветливостью», ибо от него нужны указания на места в Сибири. Принимать его легко, жалования не прибавлять, если потребует, спросить: «А как расход ляжет на «Алатас»?» В крайнем случае, согласиться на печатание еще одного тома «Чураевых». Нару жалования пока не прибавлять. Если Тар[ухан] предложит что-нибудь невозможное, сказать — это не подходит, и прекратить на этом спокойно. Морею, если сильно будет жаловаться, даже предложить деньги на билет третьего класса обратно в Париж. Его Н.К. теперь не видит в деле и не советует о нем много волноваться. «Если желаешь кого-либо вытащить из пламени, надо же коснуться пламени», — сказал Н.К.
Он знает, что Тарухан ленив. Спросил, почему он не сам пишет письма, а Нару.
Затем мы имели Беседу, а Н.К. сидел около. Незабвенный вечер — дивное Учение и три видения были даны. Потом Н.К. дал много ценных указаний о Школе и монографии, отметив, какие картины больше не воспроизводить. Не одобрил покупку Хоршами Келлера, говорит, что наш Шнайдер куда лучше, и советовал подарить его Американскому музею в будущем. Говорит, что Прендергаст дорог, также и Райдер, а Кент неважен. Если какая-либо картина слишком дорогая, купить эскизы или рисунки нужного художника, ибо в Музее вовсе не нужно представлять художника только его картинами. Очень просил не торопиться с покупкой картин, «не ехать в автомобиле в галереи и покупать», а искать случая. Важен период собирания, и в это время Хоршей будут ценить, а не тогда, когда Музей уже будет существовать. Исключить вообще Duveen, Knodler и Wildenstein[113] галереи.
Ушел Н.К. в одиннадцать. Не забуду его мудрых слов и светлого лика с искоркой юмора в глазах, подмигивающих нам при комичном эпизоде.
Будущей зимой будет трудно сообщаться, ибо письмо в Лех идет шесть месяцев — почты нет, караван идет двадцать дней, а через два года сообщение совсем прекратится. Н.К. сказал, что будет письма писать в будущем таким образом: отмеченные «о» — лишь Кругу, отмеченные «А» — для всех.
Обсуждение деловых вопросов (о работе издательства «Алатас»)
Сегодня была встреча «Алатаса» — важные постановления Н.К. Его вступительная речь была о том, что пора «Алатасу» стать на деловую почву — выпустить акции, 51 % держать у основателей, а 49 % — для продажи. Пока выпустить на 10 000 акций по 50$ каждую. Печатать теперь вторую книгу Ремизова, затем второй и третий том «Чураевых» (по короткому тому, продавая по 1$), затем к осени 1925 года — Бальмонта и «Буддийские легенды» на русском. Также даны планы на печатание второго и третьего тома «Адаманта» на английском, но от «Корона Мунди», а не [от] «Алатаса». Но мы не закончили всех вопросов, пришлось отложить. Тарухан и Нару не светлые [личности], Н.К. очень спокойно к этому относится, в трудных случаях отвечает: «Для капитала «Алатаса» нужно продавать акции», или же — «это на будущее». <…> Тар[ухан] поднял вопрос, что Тане трудно быть в чайной — слишком много времени уходит. Н.К. сказал, что он считает чайную большим делом и в будущем придется к чайной присоединить библиотеку, выпустить акции, и если Нару трудно, она должна прекратить [работу] сейчас либо работать сколько надо. Вечером у нас ужинал Светик — добрейшая и нежная душа, умница, с тонким юмором, сильно [пошел] в отца. Потом пошли к Поруме, читали Учение, затем отвечали на заготовленные вопросы. Светло и радостно с Н.К.
Деловые вопросы. — Вечер у Хоршей
Сегодня Н.К. давал утром советы, как сделать из малой скульптурной чудный выставочный зал для «Корона Мунди». Надо закрыть все окна холстом, заставить кран деревянной подставкой для статуи, на радиаторы поставить деревянную скамейку. Потом [Н.К.] диктовал много ответов на Американский музей[114] и так далее. Пришла репортерша из газеты для интервью. После завтрака опять писали указания. Днем Н.К. поехал повидать Бородина, поговорить о местах для концессий на Алтае. Тот его чудно принял, видимо, все устроится, наметил письма к нужным людям в Москву. И вот заложен первый камень основания «Белухи». Также решили выпустить акции ее в большем количестве, дать Тарухану и Нару по пятьдесят акций.
Вечером собрались у Хоршей, Н.К. читал нам Учение — изумительные Указания на будущее — о поездке Удраи, Яруи и Чахембулы в Монголию через Россию (Сибирь). Читал описание отдельных картин будущего, данных М.М. План непередаваемо грандиозен. Ушли мы поздно и видели постыдную вещь — из окон своей комнаты все время шпионили за нами Нару и Тарухан. Так что Н.К. должен был выйти один, а мы все позже, чтобы они не знали, что он был с нами. <…>
Беседа об Алтае и «Белухе»
Сегодня Н.К. <…> беседовал с Таруханом, и тот сказал, что напечатать три книги обойдется в полторы тысячи долларов. Обещал приготовить материал и карту Белухи. Вечером мы собрались у Порумы, Тарухан принес карту, показал Белуху, долину под ней и нужные места, Н.К. забрал с собой все, так что сегодня был важный день — решился вопрос о «Белухе», и были указаны места. Затем Н.К. читал Учение, я переводила. Тарухан и Нару сегодня намного светлее, возможно, что она оставит чайную. От Келлога получили странное письмо — в ответ на наше предложение ему сделаться почетным советником Музея он говорит, что должен больше знать об Учреждениях. Н.К. сказал вечером: «Когда он приедет, я буду его пилить деревянной пилой». Но в общем Н.К. рекомендовал в таких случаях не настаивать и людям объяснений не давать.
Подготовка к выставке. — О картине Н.К. Рериха «Сокровище Ангелов». — Вечер у Хоршей
Сегодня у меня удача — почти нет уроков. С утра была в Музее с Н.К., Светиком и остальными, кроме Нуци и Енты. Такое наслаждение и наука видеть Н.К., развешивать и менять места для картин. «Сокровище Ангелов» повешено там, где когда-то мечтал его иметь Нуця, закрыв оба окна, наверху «Вечер» на такой же стене, закрывая окна. «Saintly Visions» [ «Владыки нездешние»] внизу на длинной панели у входа, то есть там, где мама видела давно во сне эту картину. <…>
На «Сокровище Ангелов» запечатлена тропа восхождения, как нам сказал сегодня Н.К. Написана [она] в 1904 году — Ангелы охраняют Камень, на котором изображен распятый Христос, на другой же его стороне — змей и дракон. Н.К. говорит, что Христос является как бы символом смещения одной религии другой.
Завтракали мы вместе с Н.К. в чайной, проработав предварительно над развеской до 12 [часов]. И Воган был с нами, ибо как раз пришел в 11 часов, чтобы увидеть Н.К. Николай Константинович спросил и его совета, сказав мне: «Пусть и он попробует повесить что-нибудь сам — руки от этого не отвалятся, а удовольствие будет иметь большое». После завтрака мы продолжали работу, закончив на время, ибо завтра Музей будет открыт, а потом продолжим. Потом Н.К. много говорил нам о Мировом Служении, давая много полезных указаний. Между прочим, он изменил бланк
Потом мы пошли к Поруме на ужин, было чудно. Светик нас забавлял, изумительно подражая браминам и заклинателям змей в Индии. Он вообще удивителен, работает с утра до вечера, работал в Музее, развешивая, ко всем ласковый и всех и все любит — чудесная душа и огромный талант.
Потом у нас была дивная Беседа, по обыкновению. Н.К. сел с нами за стол, получили чудесные послания, изумительные видения. Потом еще долго беседовали. Н.К. рассказывал об Индии, разошлись в 11 часов. Незабвенные дни! Сколько мудрости и света льется на нас теперь. Как терпеливо Н.К. учит нас говорить со всеми, например с Таруханом <…>.
Как Н.К. нас любит, как ласково на всех смотрит. Забываешь всю усталость, жаждешь момента быть с ним вместе, но, увы — летит время, уже больше недели! И все время мы ярко чувствуем возле нас Е.И. Любимые наши, светлые учителя!
Общая встреча сотрудников в Школе
Сегодня в 10.30 утра собрались все с Таруханом и Нару в Школе. Н.К. продолжил чтение Учения. Затем мы пошли обедать с Н.К. и Светиком. После обеда пришли обратно в Музей, и там Н.К. рассматривал вырезки и сказал, что можно употребить
для музейного каталога виньетку на последней странице — изображение герба Н.К. с пальмовыми ветвями и шестиконечными звездами, но это работа не Н.К., а другого художника. <…>
Н.К. видел Реджинальда Пола, который пришел от Джинараджадасы, [чтобы] устроить с ним свидание, Н.К. хочет его повидать. <…>
У мамы было видение — глаза Елены Ивановны смотрели через Светика и старались подать какой-то знак Н.К.
О серии картин Н.К. Рериха «Его страна». — Встречи Н.К. Рериха с сотрудниками, сеанс общения и чтение из учения фрагментов о жизни Христа
Маме снилось, что приехала Е.И., и привезла три белых мешка, и начала нам показывать их содержимое — в одном мешке был белый металл, в другом как бы медь, а в третьем как бы стекло. Она сказала, что ей было нелегко принести эти металлы. Они с сибирских гор. Затем в комнату, где была Е.И., вошла молодая девушка, блондинка, очень красивая, а вторая [девушка] осталась в другой комнате, и мама подумала: как же Е.И. нам не сказала, что у нее есть еще две дочери помимо двух сыновей?
Сегодня утром Н.К. встречался с Колокольниковой, которая произвела на него очень хорошее впечатление. Он думает, что Колокольникова нам поможет в будущем в чайной, уже не говоря о Сибири. Мы вместе завтракали, а затем он показывал нам картины, прибывшие сегодня.
Трудно описать серию «Его страна». Они [картины] имеют в себе иное чувство и атмосферу и поражают своей нездешней духовностью и красотой. В особенности незабываемы «Матерь Мира» и «Учитель и Христос»[115].
Пришли сегодня Воган и Холл навестить Н.К., и он им сказал, что теперь они должны проявить себя в жизни, ибо достаточно прожили в уединении. Утром Н.К. дал мне перевести прекрасный текст, посвященный тем, кто придет с желанием работать с нами: что им сказать. Ужинал Н.К. с Селивановой у себя в отеле и указал ей на ошибки, совершенные в распространении ее книги
В 7.30 вечера Н.К. пришел к нам, и у нас был чудный сеанс, большой силы. Он сидел недалеко от стола, за которым мы стояли. Было между прочим Сказано: проявить находчивость нам. Мы после сеанса начали говорить с Н.К. о том, как обеспечить и приобрести его картины для Музея, но сделав что-нибудь для этого, а не принимая как должное. Затем говорили о том, чтобы все Учреждения были не на имя Логвана, ибо если в Америке будет политический переворот, ему будет невыгодно быть владельцем, а гораздо выгодней иметь их на имя Учреждений. Мы еще должны будем обсудить, как это сделать. Н.К. согласился с этим.
В 8.30 пришли Хорши, Модра и Светик. Читали чудесные письма, полученные Н.К. от Е.И., и потом подошли Тарухан и Нару, при них читали письма Чахембулы и Чистякова. Затем читали Учение — поразительные главы из жизни Христа. Все преображается, когда читаешь об этих никому не известных главах из его жизни. Материал, привезенный Н.К., изумителен, и мы счастливы оказанным нам доверием. Надеюсь лишь, что успеем переписать. Ояна мне сказала, что разговаривала с Н.К. Он ей сказал, чтобы мы поменьше судили о Тарухане — он нужен как проводник. Затем, чтобы мы не трогали Американский музей, пусть уже действуют Хорши, также что они — Е.И. и Н.К. — знают, что Логван «разбил немало посуды», а Порума его ведет по неправильному пути честолюбия.
Беседа З.Г. Фосдик с Н.К. Рерихом о делах и взаимоотношениях сотрудников
<…> Затем я сегодня была одна у Н.К. от 5 до 7 [часов] и о многом с ним говорила. Он мне сказал, что новые картины закрепляются следующим образом: Музей их приобретает за 50 000$, то есть за 1/3 их настоящей цены — 150 000$, по музейной цене. 25 000 вносятся сейчас же, 5000 из них — на имя Светика, 5000 — на имя Юрия, 15 000 — Н.К., остальная сумма на долгий срок для погашения; картины, которые будут присланы из Кашмира или Леха, — на таких же условиях. В случае исчезновения Н.К. и появления кого-либо из его родственников с претензиями на право владения картинами в бумаге будет стоять, что деньги хранятся до востребования Н.К. или Е.И. <…>
Затем я говорила Н.К. о честолюбии Порумы и что она толкает Логвана на неправильный путь и дает ему мало инициативы. Н.К. все это видит и даже сегодня на собрании обратил внимание, как она спрашивала отчет у Тарухана о каких-то мелочах. Он говорит, что она должна приближать тех новых, которые именно к ней идут, ибо это не случайно и люди приходят по Лучу, именно [при условии] одинаковости цвета [ауры]— синего к синему и т. д. И это мы все должны понять.
Н.К. сказал, что Воган и Холл — претрудные люди, гораздо труднее Тар[ухана] и Морея. Они уже пришли к Н.К. и сказали ему, что знают — у него есть Послание для них. Он им ответил: «Да — будьте проще». Они начали расспрашивать, но он только это и повторял и сказал, что они должны сами вникнуть [в это] и проявить в жизни. Затем он сказал: «Если Морей бежит от вас — бегите и вы от него. Если Тарухан приближается к вам — [и] вы приближайтесь к нему, чтобы проявить в жизни закон ответного действия, даваемого в Учении». <…>
Все время надо читать Указы, повторять данное и стойко идти, применяя распознавание. Но мы должны осторожно давать Учение, не все переводя.
Я просила Н.К., чтобы он мне лично указал мой путь. Он сказал: «Идите так же, миленькая, вы идете правильно и действуете правильно. Продолжайте так же». Затем сказал мне, что мы должны остановить пересуды о Тарухане, ибо это даже не практично, не говоря о том, что это не по Учению. Каждая наша плохая мысль или пересуды о нем ему же приносят вред, не помогая идти высшим путем, ибо, сказал Н.К., он оборачивается на каждую нашу злую мысль о нем. Н.К. очень серьезно просил прекратить пересуды о нем за глаза. <…>
Деловые вопросы
Утром пришел Келлог, Н.К. с ним очень серьезно говорил и спросил: на каком основании тот отказался от звания Почетного Советника, говоря, что не знает о нравственной позиции Учреждений? Тот крайне извинялся, чуть не плакал, в результате порвал свое письмо и извинился перед Хоршем. Потом Н.К. показывал ему свои новые картины, и Келлог был поражен ими и просил продать ему одну картину, на что Н.К. согласился.
Потом мы его пригласили с нами завтракать, и он, сидя за столом, развил идею издания журнала с проведением мыслей о красоте и искусстве с духовностью для молодого поколения; сделать журнал популярным и доступным по цене. Предложил нам принять участие, и Н.К. согласился. Возможно, первый номер выйдет 24 марта с репродукцией картины Н.К. на обложке. Много мы обсуждали идею этого журнала, Келлог очень мило и открыто говорил о многом — он теософ. Вечером мы ужинали вместе с Н.К. Опять было радостно слушать, как он говорит и дает советы и указания. <…>
Забавный эпизод — решили назвать журнал Келлога
Н.К. Рерих о делах и взаимоотношениях с людьми
<…> Говорила со Светиком, он был поражен Порумой, когда она при нем за чаем говорила с Шинази о высших духовных вопросах. <…> Но у него большой такт, он все подмечает и молчит. Чудесный дух.
Мы с Н.К. пошли в чайную. Там были Морей и Тарухан, и Н.К. два с половиной часа очень убедительно и серьезно говорил с Мореем. Присутствовали Нуця, я, мама, Тарухан и Нару при этом. Вначале разговор был о Нине. Н.К. опять повторил, что она не дитя, она должна работать и нужно совместить ее искусство, то есть музыку, с трудом практическим — заработка денег.
На указание Морея, что в Париже моральная опасность, разврат и грязь, указал, что лучше узнать о грязи раньше, нежели ждать до пятидесяти лет, и если у нее душа и сердце чистые, то грязь к ней не пристанет. При этом он рассказал о Куинджи. Тот настаивал, чтобы его ученики зарабатывали на жизнь вне искусства, если это было нужно, каким угодно путем, причем приводил в пример себя. Он в Одессе писал от 4 часов ночи до 10 утра, а от 10 до 6 был ретушером в фотографии. <…>
Затем Н.К. рассказал, что, когда он окончил Академию, ему предложили место помощника редактора журнала, которое он хотел принять. Но его товарищи закричали, что он погибнет, и тогда он пошел за советом к Куинджи. А тот его спросил: «А вы как, боитесь этого?» Н.К. говорит: «Нет, не боюсь». Куинджи ему ответил: «Ну и хорошо, а то иначе послал бы вас к дьяволу». Но Морей на все эти примеры продолжал доказывать необходимость ее занятий музыкой. Тогда Н.К. сказал: «Насильно никому ничего нельзя доказать. Если вы так в это верите — найдите сами решение и улучшите ваше положение здесь, чтобы ей помочь».
Затем он ему говорил, что растить обиды и иметь дурные мысли об окружающих, также братьях и сестрах, опасно и вредно. «Вы станете на улице, позовете городового, докажете, что это не по закону, будете протокол составлять, а другие уже пройдут куда надо, и двери за ними закроются, вы же все будете стоять и жаловаться. Не портите себе лично, не создавайте репутацию трудного человека, ее потом и вычистить нельзя».
Морей говорит, что он все делал так, ибо хотел остаться верным своему искусству. Н.К. говорит: «Чтобы остаться верным самому себе, надо пойти поверх всего, чтобы достигнуть цели. Вы думаете, что вам трудно, а мне было легко? Когда я приехал сюда и устраивал свою выставку, Бринтон мне сказал, что здесь такой обычай — дамы с собачками и обезьянами приедут, и вы им должны картины показывать. Я был удивлен, но решил — раз это надо, я сделаю. А ведь легко мне было обидеться, проклясть его и сделать из него врага. Взять хотя бы Шаляпина, который сам рассказывал, что, когда он пришел первый раз наниматься в театр, его спросили: «А вы петь можете?» — «Могу». — «Ну спойте». Я спел. «А вы плясать можете?» — «Могу». — «Ну попляшите». Я и поплясал, ибо нужно было добиться места». Этот факт показывает, что Шаляпин нисколько не стыдился этого факта. А вы уже многое потеряли и себе напортили. Да хотя бы с менеджером — один раз не так сделал, не вовремя — закапризничали и утеряли возможность. А вы, затронув одного менеджера, затронули всех, и теперь все вам враги. Или же случай с Кусевицким — наговорили ему в первый раз, придя к нему со мной, неприятности, потом кому-то плохо о нем говорили, что было ему передано, и теперь он враг, а ведь мог бы вам здесь помочь, ибо имеет огромный успех в Америке».
Морей начал отговариваться, что его ошибки <…> заключались в том, что он не потребовал сразу же контракта, а затем что он неудачно играл у Стенвея.
Н.К. отвечает: «Да неудача для вас не должна существовать. Знаете, как было с булочником Филипповым — ему показали в булке запеченного таракана. Он посмотрел: «В нашей фирме такого не бывает». Проглотил этого таракана и сказал: «Это изюм первого сорта». Вы считаете, что уже знаете Учение, что думаете правильно, а я знаю, что это не так. Вы мне писали, что я сделал ошибку, а какую — не сказали. Я вас в письме просил, чтобы вы написали мне об этой ошибке, а вы в ответ ни слова. Но я знаю из других источников, о чем вы писали, а именно о Ремизове». Тут Морей сказал, что Ремизов был жестоко обижен, когда Н.К. начал с ним сближаться через посредничество Тарухана. Н.К. говорит: «Да позвольте, я Ремизова уже двадцать лет знаю, и книгу «Звенигород» он написал еще в 1914 году. При чем же тут посредничество Тарухана? А если вы видите, как что-нибудь совершается членом из Круга, то не критикуйте и знайте: на то есть основание. Если же вы не понимаете, то придите и спросите: я не понял причины этого и прошу пояснить мне. А растить обиды (ибо они у вас были) против братьев и сестер и иметь злобные мысли — вам же вредно. Себе все время портите, а вас только и просят — не вредить самому себе».
Это была поразительная беседа, но Морей ушел «мохнатый» и, видимо, не принявший сказанного. Н.К. тоже так думает и просит к нему легко относиться. Он сказал, что Тарухан и Нару скорее поймут и подойдут, нежели он. Сказал, что мы не должны платить за его рояль. Потом мы пошли к Поруме на ужин, кроме
Тарухана и Нару. <…> Поразительные тайны и картины будущего были даны. <…>
Вечер с Н.К. Рерихом
<…> Мы все с Таруханом и Нару, кроме Порумы и Логвана, пошли ужинать к Н.К. в отель. Он рассказал о Боткине, как все члены его семьи принадлежали к разным политическим партиям, начиная от монархической и кончая крайней левой. Жили между собой в полном согласии, но это являлось страховкой на все случаи, так, например, когда кто-либо приходил, ему заявляли, указывая на члена семьи: ведь он у нас революционер, — разное бывает в семье! В общем, Н.К. был в чудесном настроении, много шутил и всех нас ужасно смешил. <…> После ужина пошли все к нам — пришли также Порума и Логван. Читали Учение, [также] очень сильные сообщения о Морее, указания Тарухану Были все в самом светлом и радостном настроении, закончили вечер тем, что после чая Н.К. сказал о необходимости составить список участников «Белухи», в целом семнадцать человек. «Лучше и не закончить вечер 7 ноября, как на этом», — сказал он, так мы и закончили. <…>
Принцип кооперации проводится повсюду. <…> Многим Н.К. недоволен, но молчит и не подает вида — например, недоволен, что выкрасили рамы его картин в золотой цвет, не любит очень черных рам, не любит ламп в Музее. <…>
Деловые встречи Н.К. Рериха
Утром у Н.К. было свидание с Бородиным свыше часа, значительное по многим причинам. Бородин сказал ему, что чувствует — Н.К. сделает важную работу в Азии. Также смотрел Музей. Затем Бурлюк пришел из здешней русской газеты интервьюировать Н.К., потом из другой газеты — Камышников, которого Н.К. считает недурным человеком. Бурлюком Н.К. тоже остался доволен. Затем пришел художник Фельдман, которого Н.К. знал раньше, но говорит, что он постарел и Нью-Йорка не любит.
Завтракал Н.К. спешно в Школе, в чайной, я пошла обедать со Светиком, чудный он человек, с очень тонкой душой, подарил сегодня Нуце Будду Майтрейю, что особенно понравилось Н.К. и тронуло его. Днем был Гольдин, пришла Колокольникова, Н.К. пригласил ее преподавать у нас русский язык. Затем Н.К. со Светиком поехали навестить Дерюжинского. Его жена им не понравилась, но он сам ничего — помнит все сказанное ему Н.К. и говорит, что все это было им во благо.
Встретились мы все для ужина в отеле, где живет Н.К., потом пошли к Поруме, куда пришел и Тарухан с Нару Н.К. читал Учение, потом Тар[ухан] прочел свою недурную статью об Н.К. Затем Н.К. передал Знак Нару и сказал: «Лучше нельзя и закончить вечера».
Трогательно отношение ко мне Н.К. С такой любовью и ласкою он смотрит на меня, гладит по плечу… Говорит мне, что Светик меня очень любит. Когда садится читать, зовет сидеть по правую руку для перевода. Незабвенные дни и вечера, с такой любовью он на нас глядит и окружает нас лучами своей ауры. Я его спросила, как поступить, когда прибудут его последующие картины, не перебраться ли нам в третий дом, уступив этаж для расширения Музея? Н.К. говорит, что картины из Кашмира еще можно будет разместить здесь, подняв выше картины на третьем этаже, но из Леха уже невозможно. Если не будет трудно, хорошо нам переехать в третий дом, а если не удастся, то повесить новые картины в одном или двух классах и открывать их по воскресеньям для публики, направляя ее туда. Последнее, как я понимаю, более желательно Н.К.
Беседа с Н.К. Рерихом о музее, «Белухе» и других делах
<…> Вечером Н.К. был у нас. При нем сеанс у нас был очень значительный, как и все время при нем. Очень много беседовали.
Н.К. против посещения Логваном Учреждений или школ для зазывания в Музей или «Корона Мунди», говорит, что это совершенно непристойно для президента, а если кто-либо идет навестить Учреждение, то [надо действовать] с подходом, то есть должно быть приближение в смысле кооперации Учреждений, но не сразу предлагать дать лекцию или зазывать к себе.
Н.К. против всех циркулярных писем и расходов по объявлениям — никогда ученики не придут таким путем. Рассказывал для примера, что однажды они с Е.И. пошли по объявлению покупать мебель в одном дворце и, придя, увидели, что она продается уже пять лет и объявление о ней никогда не менялось — все одно и то же. Также сказал, что он принципиально по объявлению ничего не покупал — в Кёльне на улице в магазине был выставлен чудный Тенирс, так и стоял долго, а он его не купил.
Если в «Корона Мунди» приходят люди покупать что-либо, барышня должна дать предварительное объяснение, для чего ее надо обучить, и если она видит, что действительно люди пришли купить, то сказать, что она пойдет доложить директору, а уже в крайнем случае, после того как директор переговорит с ней и найдет нужным, тогда доложить президенту. А не как Логван показал Келлогу все, что мы имеем, и тот «ушел в туман», а потом продали ему во второй визит чепуху (кресты и маленького Будду), что и не следовало, ибо Будда стоил 10$, а Логван по вдохновению сказал 20$. Н.К. говорит: чем мы будем отличаться от всех остальных галерей, если будем думать лишь о том, как бы дороже взять?
Н.К. очень улыбался, услышав слова Логвана о том, что он уже, дескать, изучил искусство. Да, он может два часа говорить о чем-либо, но, если увидит картину, все же не будет знать, чья она. Потому, говорит Н.К., было так мудро, когда он поехал в Вену и сам Бог знает что накупил, ибо он уже тогда вдруг решил, что понимает итальянское искусство. Н.К. вспомнил, как ему однажды принесли картину для продажи, она была уже совершенно черная, якобы от старости, и вся оклеена старыми тряпками. Н.К. содрал одну тряпку и видит, что под ней все новое, и велел унести «эту дрянь».
Говорили о статье Тарухана. Н.К. одобряет написанное в ней, в частности, что Н.К. выехал из России без гроша, а в Америку приехал на последние деньги. Говорит, что об этом всегда можно писать, а то, упаси Бог, подумают, что он награбил и вывез состояние из России. Говорил Н.К., что наши отношения с Таруханом сильно осложнил Морей своим приездом. Опять просил избегать пересудов о Тарухане, ибо он «из Азии» и все чувствует. Лама, к которому вы подойдете с внутренним смешком или иронией, это почувствует, и сколько вы ему ни будете улыбаться, — кланяться он будет, но ничего не скажет. Это свойство всех азиатов — такая чувствительность, а ведь дед Тарухана был монголом.
О «Белухе» — [она] должна быть поставлена, как и все акционерные общества: акции должны продавать по подписке, в банках и частным образом, но не на бирже. До 1927о года желательно собрать миллион долларов и, возможно, к тому времени послать инженеров для изысканий. Одобрил идею Тарухана давать лекции о Сибири на английском и таким путем приблизиться к Форду. Сказал, что Е.И. не понимает одного во всем плане — как это Н.К. не будет на Белухе в начале [дел], чтобы дать план всех начинаний.
Заговорили о книгах и ведении дел, и выяснилось, что мы понятия не имели о том, что каждое учреждение, как государство, должно иметь смету на год, то есть бюджет по затратам с всевозможными статьями расхода, например статья расхода для инвентаря, для перестроек, для покупки роялей и так далее. И потом все сравнивается и разбирается и докладывается. Для налогов и порядка [все это] необходимо, иначе все висит в воздухе. Например, «Корона Мунди» платит за помещение Мастер-института 6000 долларов — это должно быть указано в книге. Н.К. изумлялся, что мы этого не знали. Нуця ему говорит — это необыкновенно. Н.К. в ответ — наоборот, это обыкновенно! Очень смеялись, но многому научил нас сегодня Н.К. Говорит, что в самых простых и великих делах нужен порядок — смета на год, иначе немыслимо. Сказал, что, когда ему представят отчет, он поднимет вопрос о смете. Ему бы страной управлять! А при этом он может дать совет и понять психологию самого простого дела. Ушел в 12 ночи, ужасно дразнил меня, что я разволновалась и даже нос холодный у счетовода. Дивный светлый дух! Наполняет всю нашу жизнь и открывает мировые горизонты. Да будет благословенно имя Тары и Гуру, ведущих нас на пути к М.М.
Деловые вопросы, сборы для поездки в Чикаго
Сегодня утром Н.К. мне рассказал, что он уже внушил идею бюджета Логвану и Поруме, и они в восторге от этого, а затем
сказал им, что расходы по «Алатасу» — это приход для «Белухи». Ведь всем известно, что иностранцы хотят вывезти из Сибири горы золота, а потом на награбленные деньги там же богадельню построить. Ну а мы затеваем благодаря «Алатасу» настоящий кооператив, ибо печатаем книги надвухязыках и сносимся с русскими писателями, живущими в России.
Днем у нас было собрание с адвокатом, он длинно читал устав «Алатаса», и выяснилось, что каждый получает по 60 акций, передавая их на хранение Логвану, за что и получает расписку. Час продолжалось подписывание бумаг, затем все было объявлено Тарухану и Нару, которые были, видимо, довольны. <…>
Пошли после ужина наверх к Н.К., и он нам читал письмо, полученное от Е.И., — пречудесное. Потом Хорши и Модра ушли, мы же остались помочь упаковать вещи Н.К. и Светика, ибо они завтра едут с Хоршами в Чикаго. Было большое веселье при упаковке. Н.К. уверял, что смокинги умножились, все искал свой жилет с роговыми пуговицами, потом взял галстук какой-то и ушел. А Светик говорит: «Это мой». Н.К.: «Нет, мой!»
Закрывали сундук, я говорю: «Нужно силой», а Н.К.: «Нет, нельзя силой». А я придавила, и он закрылся, я говорю: «Вот видите, нужно силой». — «Ишь какая, смотрите», — смеется Н.К. Смеялись много, все сложили, запаковали, а Н.К. просил нас еще остаться. Мы посидели — говорил о Логване, что нельзя продавать вещи дорого и что нужно обязательно обучить секретаршу внизу говорить с людьми и разбираться в людях. Потом расцеловались с ними и ушли. Он на нас так любовно глядит, прямо лучи любви идут от него на нас, все время гладит по плечу каждого из нас, полон любви к нам и показывает это все время.
Сегодня утром получили чудное письмо к Нуце от Келлога, чисто духовного характера, в котором он обращается к нему как к самому близкому в духе и служении. Все были поражены этим письмом. Н.К. считает это очень значительным, именно как показатель явления, что по одному Лучу притягиваются люди, и он продиктовал Нуце, что ему ответить. <…>
Уже больше 2–3 недель, как у меня ощущение боли в затылке и в особенности под ухом. Боль не прекращается. Сегодня утром проснулась с ясным сознанием, что произносила имя Уру несколько раз. Когда я встала, боль совершенно исчезла.
Приезд Рерихов и Хоршей из Чикаго. — Деловые вопросы
Вчера поздно вечером пошли встречать Н.К., Светика и Хоршей. [Они] приехали в 10.15, и все мы поехали кХоршам. Все, видимо, устали от поездки, но она была очень удачной. Во-первых, нашли Бута, коллекционера произведений искусства и банкира, кажется, в Детройте. Нийл согласился начать изыскания, но, видимо, не совсем с полным доверием. Де Бей была очень мила, также мисс Леви и миссис Муди. Посетили Ниагару и зашли к Келлогу, которого не было дома, но все-таки посмотрели его дом, говорят, очень роскошный, большая коллекция картин, а купленный у нас Гоген висит в передней. Затем навестили его в магазине
Посетили Рочестер — школу Истмана, встретили Джорджа Истмана — милый человек, (глухой), выразил желание кооперироваться]. Н.К. ему написал чудное письмо отсюда. Навестили фабрику Форда в Детройте. Н.К. говорит — чудная система, повсюду чисто, а что самое главное — все улыбаются. В Бостонском художественном клубе Н.К. читал [лекцию] его членам неофициально. Повсюду устроены выставки для Светика. Встретили Валентайна, очень мил, еще не стар, приедет навестить в Нью-Йорк.
Н.К. казался чем-то недовольным, и сегодня это подтвердилось: <…> он сказал, чтобы мы следили за Логв[аном] и Порумой, ибо при всем желании и стремлении сделать как лучше они не умеют и не могут говорить с людьми. <…>
Затем Н.К. сказал, что Музей может в будущем предпринять издание по подписке книги с описанием новых картин гималайских, из Кашмира и из Леха, в виде монографии, отлично изданной, со 100 снимками, из них 10 в красках. Расходов никаких, ибо подписчики получают книгу и платят за нее, для нас же мы должны оставить 5, максимум 10 копий. <…> Печатать в небольшом количестве копий — максимум 500, можно это будет издать «Алатасу». <…>
В 6.30 сегодня мы вчетвером ужинаем с Н.К. и Светиком в их отеле. Мы счастливы, что Н.К. опять с нами, — чудесный свет идет от него. Н.К. говорил о «Белухе», что она должна идти исключительно деловым порядком, то есть как все подобные корпорации, мы должны просмотреть уставы подобных обществ, поговорить со специальными адвокатами, которые заведуют такими корпорациями, и не говорить о чудесах, ибо люди не поверят и разбегутся. А сказал он это потому, что Логван ему говорил во время их поездки, что наверно будут Указания и Послания от М.М. [На что] Н.К. ответил, что никаких [посланий] не будет. <…>
Говорили о поездке. Н.К. сказал, как туг на понимание Нийл, и предупредил, чтобы мы не удивлялись, если он, возможно, вернет Знак и, может быть, в будущем получит его обратно. Сказал, что он говорил с Мореем сегодня, рассказал ему о посещении Форда, а тот ему говорит, что там смерть и ужас, тогда как Н.К. ему рассказывает, как там чудесно. Конечно, Н.К. ему и говорит: «Вот вы говорите, что все знаете, а я вам говорю о том, что я только что сам видел, тогда как вы говорите со слов других. Опять, как и всегда, мыслите мохнато».
Н.К. говорит, что собственные картины Келлога, те, что он рисовал, очень плохи. Затем Н.К. говорил, что, когда его спрашивали о Гурджиеве, что так чудно и красиво его ученики танцевали, он отвечал: но сад Клингзора (злого кудесника из «Парсифаля») тоже был прекрасен. Пришли Тарухан и Нару, у нас был сеанс — семь видений. <…>
Открытие зала Е.И. Рерих в музее
Великий день — открытие зала Елены Рерих[116] в Музее. Уже с 10 часов утра я и Нуця, затем Модра, Ояна, Н.К., Светик и все остальные сошлись в Музее. Мы все купили цветы и [отдельно] корзину цветов для третьего этажа. Много беседовали с Н.К. о предстоящей монографии — Нуця имеет готовый макет, давно присланный Коганом. Сто иллюстраций, из них двенадцать в красках, остальные [напечатаны] коричневыми, или лиловыми, или синими, но не черными [красками]. По типу имеющейся монографии Н.К. Сто страниц текста. Также использовать диптих «Мессия» [ «Легенда» и «Чудо»] и «Мост Славы» как подзаголовки для статей. Статей три: Франсис Грант — об Америке — «Voice of the People» [ «Голос народа»], Тарухан — о Сибири, Н.К. — «The image of Himalayas (Strings of Earth)» [ «Струны Земли»]. <…>
Потом я пошла в новый этаж, там были четверо отвратительных русских, смеявшихся над картинами. Я и Ояна были возмущены и сошли во второй этаж. Сойдя туда, я сказала Енточке: «Как здесь мрачно, свет плох и так душно!» И как только я это сказала, свет потух! Поразительный знак! Темные силы с их нападением! Мы все были потрясены. Три четверти часа не было света, Грюнвальд не мог исправить [поломку], нашли электрика, тот был в ужасе [от того], как у нас скверно поставлено электричество: провода почти перегорели, и мог быть взрыв. Весь день электричество то гасло, то опять вспыхивало — поразительно, вспоминаю то же явление, бывшее у Кингора[117].
Логван был очень взвинченным, ходил нервным, сказал мне, что ему не нравится продажа русских книг, так как это пахнет русской пропагандой и скажут, будто это русское учреждение. Я рассказала об этом Н.К. Он очень недоволен, видит здесь влияние Порумы, говорит, что ей не нужно мелко мыслить, ибо она от космических мыслей спускается к самым ничтожным, а это ей даже физически вредно. И ей нужно помнить, что надо или всегда жить с мелкими мыслями, или, если уж добраться до космических широт, то стараться удержаться там. Порума не должна думать о вечном водительстве Логвана, ибо ей это не под силу. Затем Н.К. был недоволен боязнью Логвана русской пропаганды и сказал: «А ведь горы серебра на Алтае хочется каждому получить — и что было уже сказано — «каждому хочется ехать первым классом при личных удобствах и не поступиться ничем из своего»». Н.К. велел на столик с русскими книгами положить и английские, что мы и сделали и поставили столик при входе в «Корона Мунди». <…>
За весь день пришло 450 человек, много русских, среди них и темные. Много хороших, искренних друзей. Гюнтер с женой, она — темная, он же хочет помочь нам с паблисити. Н.К., говоря с ними, сказал ей, что в Тибете надо опасаться [плохих] мыслей, ибо там люди их видят, и мысли опаснее дел. Она при этом опустила глаза, ибо раньше при мне плохо отзывалась о картинах. Шнайдеры, вся семья, конечно, в восторге, Дерюжинский — очень посветлел с милой женой, привел миссис Хаммонд, очень влиятельную и богатую даму. Бурлюк в ярком жилете, с серьгой, очень себя хорошо выявляет, пишет дельно и совсем не плох. Не обошлось и без противного д-ра Бринтона, который все же был поражен успехом, и отвратительного Григорьева, который только приехал и лез повсюду. Мистер и миссис Сутро были милы, но они устарели (Н.К. говорит). Миссис Букман с мужем очень приятны, привели мадам Архипенко — очень мила. ЛеонтинаНирш — очень трогательна — видела свет [от картины] «Матерь Мира» и сказала, что это место святое и она боится ступать по полу. Публика разошлась в 6.30. <…>
Великий день — знаем друзей и врагов. Н.К. светит всем, и благо тем, кто получает от него.
О Хорше и его отношении к делам. — О Гурджиеве
Утром видела Н.К. мельком, завтракали вместе, он развил план, чтобы мы имели свой пресс-центр
Днем говорила с Н.К. Он огорчен отношением Логвана к Тарухану. Опять говорил о мелочности мыслей, что нельзя заниматься такой гимнастикой — от крупного к мелкому. Подошел Логван — он повторил [это] при нем. <…> Логван слушал, а потом заявил, что Америка будет удовлетворена, когда будет Американский музей, а пока удовлетворены русские — ибо американцы чувствуют национально. Н.К. сказал: «Худшие из людей думают подобным образом». Сказать такое, когда Музей — дар Америке!!!
Затем Логван вскользь заявил, что просит Н.К. дать ему письмо, в котором тот благодарит Логвана за отсрочку ему долга на 10 лет! То есть что Н.К. должен ему какую-то сумму! Сразу Н.К. и я почувствовали в этом скрытую опасность. Также Н.К. говорил о том, что именно теперь [настал] момент показать дружбу России, через год будет поздно, ибо тогда ее признают все.
Днем Н.К. посетили Льюиссон с музыкальным критиком
Н.К. якобы ему должен, и тут же Логван выдал ему письмо, что он ему ничего не должен. Какая-то фиктивность.
Потом мы втроем стали за стол [во время сеанса], Н.К. сидел рядом, и М.М. очень сильно подтвердил, что нужна бдительность, чтобы не запятнать и оберегать имя Рериха. Н.К. советовал тогда устроить все так, как если бы «Корона Мунди» была должна Логвану деньги, которые он выдал на 10 лет для покупки картин для Музея и для других нужд. Завтра Авирах осторожно поговорит об этом с Логваном. Во время Беседы Светик работал, потом все пили чай.
Много радости быть с Н.К. Какой юмор! Рассказывал о Келлоге, как он решил, что его сестра, член обществарозенкрейцеров, «наверху» будет давать совет, какие духовные книги читать, а Келлог «внизу» будет их продавать. Говорили о Нийле — он большой химик, ученый, но недоверчив — спрашивал о доказательствах [существования] Учителя после прочтения ему Указа! Н.К. читал нам чудное письмо Е.И. В нем Послание: «Рады Авираху». Долго и радостно беседовали, разошлись в 12 часов. Неповторимые вечера! Никогда не забуду их!
Деловые вопросы
Сегодня в 12 ч. Н.К. вернулся от Бородина, который дал ему много нужных советов, какие письма приготовить и кого увидеть в Париже и Берлине. Сказал, что Гувер интересуется Алтаем. Ввиду чрезвычайной важности всего, в связи с визитами [к] нужным людям в Европе, Н.К. решил, что Авирах должен поехать с ним в Париж и Берлин, чтобы лично привезти сюда сведения и все планы. Так что 10 декабря они едут вместе. Для нас всех [это] поразительная новость, и мы все рады этому. Конечно, 10 января Нуця будет обратно. Все взволнованы, ибо чувствуем начало больших событий.
Днем было собрание, читали и одобрили бюджеты на 1925 и 1926 годы, затем обсуждали монографию —
Утром говорила с Модрой» о вчерашней беседе. Она, оказывается, была уверена, что Н.К. должен деньги Логвану. Он ей сказал, что картины Музея даны [в дар], а временная выставка на известных условиях приобретается Музеем. Она этого раньше не знала и была поражена. Я говорила об этом с Н.К. Он решил четко прояснить всем этот вопрос.
Вечером был первый концерт этого года — играли Блейк, Феррентино и Клейнерт — чудесно. Много народу пришло, Порумы вечером не было — приходила днем, еще простужена. После концерта с Беннеттами пили чай — Н.К. бросил им идею о Сибири. Когда придет пора, они заинтересуются и будут иметь дело с «Белухой». Разошлись поздно — большой день.
О поездке Н.К. Рериха в Лех. — Другие вопросы
<…> Вечером у нас была Беседа. <…> Опять Указания на охрану Имени. <…> Мы чувствуем, что у Хоршей что-то неладно, и Н.К. это чувствует. Не все Послание им перевели. Пошли к ним позже, читали письмо Е.И., потом Учение. Разошлись рано, у всех радостное чувство. Н.К. шутил, со всеми тепло и любовно говорил. Но есть состояние какой-то напряженности со стороны Хоршей.
Н.К. просил, чтобы мы раздавали по библиотекам и частным лицам Книгу Учителя, но оставили для себя 200 копий. О Хрестоматии Учителя: в нее войдут «Легенда [о Камне]», притчи о Будде и Христе, личные материалы, и [надо] держать материал собранным. Может быть, через два года будут Указания. <…>
Деловые встречи Н.К. Рериха
Н.К. поехал утром с Франсис к Бринтону, говорил с менеджером издательского отдела, добился того, что [они] решили взять все наши английские книги для продажи на комиссию. Они отнеслись с большим уважением, жаловались на Когана, который до сих пор не присылает монографию и очень серьезно заинтересовался монографией
Н.К. не позволяет, говоря о себе, упоминать в печати [слова] «мистический» или «театральный» художник. Н.К. продиктовал письмо-статью для журнала Келлога. <…>
Вечером у него был на ужине Зиманд и Н.К. сказал, что ему теперь нужно быть осторожным при поездке в Лех, ибо англичане следят [за ним], и вообще, чтобы он ничего русского с собой не брал: ни книг, ни журналов.
О работе с посетителями музея Рериха
<…> Утром Н.К. учил нас, как говорить с людьми в Музее, — подходить к людям не по своей инициативе, а лишь тогда, когда видишь, что люди хотят узнать и желают спросить. Спрашивать их не «как вам нравится?», а «что вам нравится?». Если люди говорят о театральных декорациях, сказать, что из трех тысяч картин лишь триста посвящены этому роду искусства, так что не это главное в творчестве Н.К. Затем, если говорят, что картины мистические, сказать: «Живем с ними много лет и не знаем, что это за зверь такой. Если ваш портрет сюда поставить — разве это будет мистика?» Вообще [смысла] картин не объяснять, а направлять людей к
Затем мы все пошли завтракать, пришли обратно. Бурлюк привел группу из ста русских — рабочих и интеллигентов, и Н.К. объяснял им новые картины. Так просто и ясно. Деревня лам — точно наша русская слободка. «Матерь Мира» — издревле существующий культ Изиды, или Иштар, теперь вновь приходящий в мир из Азии. «Рождение мистерий» — рождение классических форм, их ритм и гармония. «Падма Самбхава» — магия и ее изощренные причудливые линии. «Чинтамани» — легенда, что из недр наверх будет вынесено Сокровище Мира — на коне, без проводника. «Его Страна»[118] — «Помни!» — тот, кто собирается на подвиг. «Гонец достигающий» [ «Спешащий»] — как скачут на своих маленьких лошадках там, где нужно перепрыгнуть бездну. «Книга мудрости» [ «Книга жизни»] — лама, изучающий Книгу на восходе, медитируя перед ликом Гималаев.
Удивительно объяснил Н.К. «Знаки Христа» — исторически известный факт, что Христос был в Лехе и сказал там: «Ногами и руками человеческими достигнем» и начертил на песке эти знаки. Кто-то спросил, зачем зеленые краски на картине «Звезда Матери Мира (Караван идущий)». Н.К. сказал: «Откройте окно к вечеру, часто увидите иногда голубое, синее, иногда зеленое, иногда лиловое небо». Говорил Н.К. об остроте мысли, о чувствах людей в Тибете: они все улыбаются. Его спросили: «Почему у старых мастеров не такие яркие краски?» Н.К. сказал, что краски тускнеют с годами и теряют свежесть: например, [любимым цветом] Рембрандта принято считать коричневый, а он в действительности любил синий цвет. <…>
Деловые вопросы
<…> Получили письмо от доктора Нийла — он очень грубо отказывается от кооперации со Святославом по предложенному лекарству. Н.К. продиктовал письмо Поруме, чтобы она написала миссис Нийл, спрашивая, не обременяет ли их Знаки не думает ли она, что должна объяснить их поступки в последнее время в ответ на их предложение и особенно на Зов. <…>
Н.К. утром ездил к доктору за мазью против раздражения кожи от холода.
<…> В начале 1926 года напомнить Логвану, чтобы ноты, подписанные Н.К., которые он ему дал для подписи, отдать Светику, и он их уничтожит.
Пояснения Н.К. Рериха к его картинам
Завтракали с Н.К. Потом Н.К. повел нас объяснять новые картины. Привожу объяснения[119]:
3. [ «Субурганы в Ташидинге»]. Священные Ступы в Ташидинге перед восходом Солнца.
4. Монастырь Нам-зе.
5. [ «Святые дары»(?)]. Дрона — ученик Будды — раздает священный пепел.
6. [ «Красный лама»]. Очертание горной гряды Эвереста. Лама в красном играет на флейте перед восходом. Наброски Канченджанги.
Серия «Сикким»:
7. «Санга Челлинг». Лама медитирует на камне, который дает трещину, если жизнь в монастыре нечиста (легенда).
8. [ «Канченджанга»]. Гряда Канченджанги.
9. [ «Ташидинг»]. Ташидинг с монастырем на вершине.
10. [ «Силуэты»]. Силуэты Города Будущего.
11. [ «Пемайандзе»]. Поселок лам вблизи Пемайандзе.
12. [ «Ринченпонг»]. Монастырь Ринченпонг во время муссона.
13. [ «Гималаи»]. Предгорья Гималаев.
14. Ступени к Гималаям.
15. «Лао-цзы». Возвращается на священном быке из Китая в Тибет. Бамбуковый лес.
16. «Цзонкапа». Медитирует на горе Менданг. Суровые скалы, будто непосредственное деяние духа.
17. «Падма Самбхава». Маг.
18. [ «Путь»]. Христос. Легенда о его хождении в Тибет в возрасте 25–27 лет.
19. «Рождение мистерий». Сочетание раннегреческих и восточных форм. Ритм и единство океанских волн и небесных облаков. Рождение нового культа[120].
20. [ «Матерь Мира»]. Основана на видении. Культ Предвечной Матери Мира. Рыбы — символ молчания. Пейзаж внизу — подходы к Тибету.
[Серия] «Его страна»:
21. [ «Помни»]. Начало достижений.
22. [ «Спешащий»]. Вестник.
23. «Книга Мудрости». Предгималаи.
24. [ «Ведущая»]. Ведет по Пути — над ледником. Гуань-инь — символ Матери Мира.
25. «Жемчуг исканий». Равновесие земного и небесного.
26. [ «Будда в подводном царстве»]. Глубже глубин.
27. «Выше гор». Эверест с высоты.
28. «Жар-цвет». Черный аконит, находимый в районе Канченджанги, не легенда, но быль.
29. [ «Конь Счастья»]. [Камень] Чинтамани. Белый Конь мудрости, приносит с гор священный Камень человечеству. Скалы в форме человеческих фигур — свидетели.
«Сжигание тьмы». Воинство Красоты, трудящееся во благо человечества. Место было узнано участниками экспедиции на Эверест[121].
«Звезда Матери Мира». Напоминает о новом культе Азии.
«Белый Храм». Зодчество облачных форм.
«Джелап-ла». Путь на Тибет.
<…>
«Турфанская Мадонна». Древнейшее изображение Богоматери[122]. <…>
Деловые вопросы
Сегодня утром Н.К., Нуця и Франсис поехали к Бринтону Чудно приняли Н.К. К сожалению, не могут принять [много] книг — «Адаманта» и Селивановой — для распространения, ибо они изданы и переплетены для продажи нехорошо. Монография уже лучше, очень заинтересованы «Гималаями», также желали бы издать серию цветных снимков, для чего и придут завтра смотреть Музей оба менеджера. Окажут нам во всем содействие.
Потом Нуця и Н.К. поехали к Бород[ину]. Последний много намекал о том, что получение концессии может быть и очень трудно, и очень легко. Но, главное, за этим должно стоять не общество, а Н.К. Он намекал на общее решение, говорил о единении Азии, упорно говорил об имени Н.К., а также о том, что могут быть и немалые трудности. Возможно, Н.К. придется поехать в Монреаль с кем-то встретиться. Тарухан получил номер гессеновского «Руля» из Берлина — ругают книгу Н.К. и говорят, что не хотят быть учениками учителя Рериха. Н.К. рад этому выпаду — ко времени. Н.К. написал очень сильное письмо доктору Нийлу и предлагает ему вернуть Знак. Пришел Меррит, был очень глубоко тронут Музеем, мы все с ним познакомились, Н.К. дал ему изображение «The King of the World». Он очень милый человек. Пошли все ужинать в отель. Н.К. сказал мне: не знаю, что было сегодня сделано — недоделано или переделано! <…>
Подписание деловых бумаг. — Протест 3. Фосдик против некорректно сформулированного Л. Хоршем пункта договора о передаче Н. Рерихом своих картин музею
<…> Было собрание с адвокатом об Американском музее, подписали много бумаг и все передали на хранение Логвану. Случайно я увидела бумагу, подписанную Н.К., о том, что он передает свои картины Музею Рериха за «1 доллар и прочие ценные вознаграждения, уплаченные мне». Меня этот пункт очень удивил, ибо можно подумать, что Н.К. получил миллион помимо 1$, чего не было. Я начала опровергать, Н.К. поддержал меня, и этот пункт о прочих вознаграждениях был вычеркнут весь.
Потом Н.К. меня хвалил, сказав мне с глазу на глаз: «Вот как защищала меня сегодня». Но он позже сказал: «Главная бумага замарана», и действительно — чернильная черта на даре Н.К. Музею!
Пошли ужинать все вместе, потом к Поруме, у нее перечитывали все записи, сделанные за последнее время, говорили о монографии, также [о] предстоящей работе для выставки Светика. Затем решили сдавать зал большой балетный всем учреждениям, кроме политических, на всех языках: русском, французском, немецком и т. д. <…> Чувствую, что сегодня я говорила вечером правильно, поддерживая эту идею, ибо начинаю понимать широту взглядов Н.К. —
Дивный, светлый Н.К.!
<…> Пошли к Поруме, все были на ужине, включая Тарухана и Нару. Потом Н.К. окончил чтение Учения. Потом был сеанс, у мамы было 10 видений — одно из них опять говорило об искании Н.К. одной бумаги среди груды бумаг на столе. Мы решили тут же пойти в Школу и просмотреть все бумаги, что и сделали. Многое уничтожили — бумаги и письма с подписью Н.К. Луис еще посмотрит среди своих бумаг и принесет все, что нужно просмотреть. Ушли из Школы и потом «по традиции», как говорит Н.К., пошли покупать газеты. Н.К. сказал, что Луис даст ему письмо, что он — Н.К. — ему ничего не должен. <…>
Дипломатические вопросы, затронутые в беседе Н.К. Рериха с Бородиным
<…> Пришел Бородин, долго разговаривал с Н.К., вызвал по телефону Монреаль и устроил так, что Н.К. не надо туда ехать, ибо оттуда пошлют телеграмму в Париж. Б[ородин] сказал Н.К., что главное для них — это объединение Азии, а дело, о котором они теперь говорят, второстепенно. Н.К. его спрашивает: азнаетли он, что объединение Азии может идти через религию? Он ответил, что знает. Азнаетли он, что это можно осуществить именем Будды? Он согласился. А будут ли с этим согласны и в Париже? Б[ородин] ответил, что там они не глупы. И так пришли к полному взаимопониманию, что сделало сегодняшний день очень важным. <…>
Деловые вопросы. — Сеанс общения с Учителем
Утром получили письмо от д-ра Нийла — пишет глупо, будто оправдывается, прислал обратно Знак. Барбара Янг прислала Н.К. поэму. <…>
[На собрании] я предложила [выделить] 2000$ на расходы по содействию в продаже картин в «Корона Мунди», имея в виду позже предложить дать Светику определенное жалование — 200$ в месяц. Логван неохотно принял [это предложение], хотя я и мотивировала это поездками и т. д. Но Н.К. поддержал меня. <…> Н.К. сказал, что Порума с трудом поднимается и воспринимает, иногда в явной оппозиции, но просто сдерживается. Просил нас выказывать полное благодушие, а главное, не говорить на собраниях о мелочах. Затем было первое заседание «Белухи». Решено, чтобы Тарух[ан] написал книгу «Жемчужина Сибири» со своими статьями, этнографическим материалом и [зарисовками] из народного быта. Литературную часть переведет Селиванова], а статьи — Модра. Также отдельные статьи издать в виде памфлетов. Книгу же [отдать] в переплет. Издать хорошо из средств, ассигнованных «Белухой», но, конечно, [чтобы] «Алатас» позже вернул деньги «Белухе». Н.К. подчеркнул, что Авирах привезет много материала о «Белухе». <…>
Все пошли ужинать к Поруме, все глаза не сводим с Н.К. и ловим каждое его слово — до новой встречи. Позже пришли Нару и Тарухан. Н.К. сказал, чтобы мы все сели за стол — тут произошли изумительные движения стола, сильные вибрации, стуки, стол совершенно опрокидывался много раз, потом подымался, ткалась невидимая нить около каждого, соединяя всех, у всех [возникло] чувство необычайной силы. У мамы было два видения, она сказала, что чувствовала около себя борьбу двух сил — ей мешали, но победа [была] за светлой силой. Затем стол поднялся, обошел всю комнату и привел нас к Учителю (статуя св. Роха), так что он был в центре, мы же вокруг. Все бурные движения прекратились, стол пошел плавно и стал там. Н.К. сказал, чтобы мы обратились к Нему[123], что мы и сделали. И все сказали, что донесут Чашу. Н.К. сказал: «Будьте все вместе». Чувство огромной гармонии и единения [охватило нас], ибо сегодня все были объединены М.М. Чувство огромной радости, святой вечер для всех. Упорно раздавался все время тридцать один стук — первых стуков было восемнадцать, потом многократно тридцать один.
Замечательно, что днем кольцо Модры потемнело, и мы встревожились, подумав: что-то забыли для Н.К. Но должны считаться с важным временем, осторожность нужна. Разошлись в 11 часов вечера. Завтра уезжает наш любимый учитель.
До радостной встречи, удача Плану и Вестнику Великому. Будем стараться исполнить данное поручение.
Отъезд Н.К. Рериха и М. Лихтмана в Европу
Сегодня утром проводили Н.К., уехавшего на
Вечером пошла к Светику по его просьбе, поужинала с ним, у него отличная квартира. Славный он, добрый, ласковый и такой проницательный и умный. <…> Я счастлива, что Авирах с Н.К. Что-то он привезет обратно! <…>
Встреча с Рерихами по приезде в Москву. — Рассказ Е.И. Рерих об астральном плане Венеры и о Центральноазиатской экспедиции Рерихов
Приехали утром в 11 часов, добрались до отеля и обнаружили там телеграмму, извещающую нас о том, что наши любимые [учителя] также прибыли этим утром. Позвонили к ним в отель и узнали, что они только что приехали (телеграмма была датирована 9-м числом, как нам неоднократно и указывалось). Мы помчались туда и, к огромной радости, обнаружили, что Е.И. приехала с сыном. Как прекрасно все они выглядели, и какая радость чувствовать их присутствие. Разговорам нашим не было конца. <…>
Е.И. рассказала мне об удивительных событиях своей жизни в Дарджилинге, где она напряженно работала каждую ночь (с помощью яснослышания и ясновидения) и все записывала. Так много болезненных ощущений, связанных с работой[125], но все они — великая жертва во имя знания, которое она даст другим. Прочитала мне удивительную информацию о Венере; о людях, ее населяющих (в уплотненных астральных телах), которые могут летать; о том, что там бушуют страшные бури и они борются с ними, возводя плотины. Там вместо газет информация записывается в воздухе. Они называют эту планету Тула. Как-то раз она [Е.И.] видела кольца вокруг Венеры, когда летала туда в тонком теле.
Также однажды ей была показана огромная жуткая тьма-туман, окружающая атмосферу и угрожающая Земле.
Путешествие было ужасным, судя по их описанию: невообразимые лишения, Е.И. двадцать шесть дней [ехала] верхом на лошади, были трудности при переходе высочайших перевалов, риск быть убитыми каждую минуту. Они претерпевали страшный холод, люди замерзали насмерть, грязь на пути была до такой степени, что их предупредили, что они пойдут по помету верблюдов, <…> пили самую грязную воду, но шли с радостью и верой.
А сейчас предстоит величайшая работа, много новых замечательных сердец уже найдено, и многие еще подойдут. А многим старым придется отойти. <…>
Беседы с Рерихами
Видели в это утро замечательные иконы в Русском историческом музее, также храм Василия Блаженного. Днем поехали к нашим любимым, вместе завтракали.
Удивительная беседа о Сестре Изар, которая вернулась после 30-летнего отсутствия[126], посетив новую планету, которая строится под великим Руководством Планетарного Духа. Он хотел избежать использования языка среди тамошних людей — они должны понимать друг друга внутренне, а звук и слово должны быть оставлены для красоты, для музыки и других искусств. Сестра Изар хотела остаться там дольше, но Он услышал зов Белого Братства и отослал ее назад. <…>
Он [Н.К.] еще долго будет оставаться после ее [Е.И.] ухода[127]. Сейчас она наверстывает упущенное в работе — «предначертано Владыкой Мира, что женщина должна стоять у руля и Ур[усвати] должна направлять шествие».
Также сказано о духовном Владыке Мира. Будучи Учителем М.М., Он сейчас Будда, а Его Учитель — Дхиани-Будда. Сейчас есть девять Будд. Но все рассказать нельзя!!! <…>
Завтра переезжаем в их отель — радость жить вместе. <…> Е.И. видела воплощение Безант (маленький клерикал пишет что-то в древнем немецком городке). Ныне никакой связи с М.М. у нее нет.
Одно из прошлых воплощений Н.К. — Державин. [Он жил] тогда же, что и Рокотова. Радостно знать все это и много больше.
О ларце Камня Чинтамани
Дни проходят в радости. <…> Вечером мы были на сеансе вместе (только мы четверо) и получили Послание. <…> После этого нам была показана Святыня[128] — дивная маленькая шкатулка, очень древняя, а также надпись на бересте, которая проявилась столь чудесно в присутствии Анатолия [Шибаева] в Дарджилинге[129]. Письмена удивительные, и трудно сказать, что означают слова. Затем [был показан] белый деревянный ящик, в котором прибыла Святыня, с написанным на нем адресом. В Святыне — чудесный бархат с вышитым орнаментом, напоминающим знак кольца и букву М. на нем. Внутри — красивейший лоскуток вышивки, как будто бы XIV века, с инициалами H.S.I. На Святыне — четыре большие буквы, по бокам — расписанные щиты, птицы и сидящая фигура. Сохранился прекрасный красный цвет. Пергамент — очень древний, семнадцать металлических орнаментов (розочек) вокруг него. Такое дивное чувство видеть это. <…>
Беседы с Е.И. Рерих. — Посещение музеев Москвы
<…> Е.И. прекрасно говорила о том, что мы не должны быть слишком привязаны к земле, но должны немного отрываться от нее, так сказать, быть между небом и землей. Иначе, будучи лишь земными, в практических вещах мы можем утратить нашу духовность. Она читала нам о пророчествах, касающихся разных людей, — как чудесно! Говорила об открытии центров, когда мы начинаем видеть различные цвета и вибрации. Говорила о великолепном времени в Дарджилинге, когда проходил ее эксперимент, — каждый день она слышала Голос одного из Братьев; прекрасны голоса Сестер, особенно голос Ориолы; когда она летает, она [использует] «Клич Валькирий». Конечно, некоторые голоса принимаются ею [Е.И.] сразу, к некоторым ей приходится привыкать из-за разного цвета [Лучей] вибраций. Но какую боль она испытала во время этого процесса! Все ее тело страдало — такая огромная жертва!!!
Посетили с Юрием и Н.К. несколько музеев. Видели прекрасные коллекции картин Сезанна, Ван Гога, Матисса, Ренуара, Пикассо и других художников этой школы. Прежде они находились в частной коллекции Щукина, теперь же национализированы. Н.К. любит Ван Гога больше, чем Сезанна, потому что он напоминает ему Гогена. Также он отметил натюрморт Сезанна. Пару картин Матисса, которые столь красочны. О Редоне сказал, что он был очень талантлив. Морис Дени ужасен, особенно его фрески. <…>
Затем мы посетили другую частную коллекцию прошлого, в которой были собраны картины лучших художников русской школы. Н.К. особенно любит последнюю работу Серова, некоторые рисунки Репина, он отметил Левицкого, Перова и других художников старой школы. Затем мы отправились в музей Бахрушина, ныне Театральный музей. Н.К. узнали сразу и с почетом сопровождали по музею. Бывший владелец коллекции Бахрушин сейчас директор музея и, конечно, живет в этом же доме. Как знаменательно!.. Когда мы ему сказали, что в Америке есть Музей Рериха, он прослезился и сказал, что ему стыдно за свою страну, за то, что у них нет музея, посвященного этому художнику. Бахрушин — очень милый человек, одет в старинный купеческий холщовый кафтан или, скорее, поддевку. Сказал, что будет сотрудничать с Новым Синдикатом. В газете появилась коротенькая заметка о знаменитом художнике Рерихе, недавно вернувшемся в Россию.
Картины Н.К. Рериха из серии «Майтрейя»
Видели сегодня восемь замечательных картин [Н.К. Рериха] — они превосходят все виденное нами прежде. Они составляют серию «Майтрейя». Сильные, величественные, мощные.
Ходили к издателям и получили материал — два пункта нам все же не нравятся, и мы постараемся их изменить. Теперь уже все знают о приезде Н.К., народ его просто осаждает.
Беседа с Рерихами о духовном воздействии лучей Венеры
<…> Нам рассказали сегодня удивительную историю о том, что по вечерам необходимо смотреть на Венеру — смотреть долго, временами закрывая глаза и сохраняя в памяти ее сияние. Если это вызовет сонливость, то не так уж и плохо. Затем, лежа в постели, думать о Венере, пытаясь послать себя к ней в пространство по лучам. Соединить себя с ней. Длительность и повторение этих экспериментов крайне важны. Как замечательно тренировать себя для полета к ней! Какая тема для романиста!
Е.И. Рерих о Сестрах Белого Братства
<…> Е.И. рассказывала о Сестрах [Белого Братства], она знакома со многими из них. Одна очень высокая и очаровательная, другая — небольшого роста, с красивым голосом. Она — сестра К.Х.
Голоса такие разные; один — голос Учителя Ракоци — было очень трудно воспринимать вначале: другой Луч. Некоторые звучат для Е.И. очень гармонично.
Сегодня посетили два музея. Один — каменного, бронзового, железного и скифского веков, другой — музей искусства XVII и XVIII веков. В последнем много работ крепостных. Мы были удивлены, увидев, какое огромное количество рабочих группами слушают лектора, сопровождающего их по музею и рассказывающего о различных орудиях труда доисторического периода, и какое внимание они к этому проявляют.
Рассказ о Хатшепсут и ее преемнике
Прочитали прекрасный рассказ о Хатшепсут и Мемсе II[130]: оба были учениками Иерофанта и оба покинули свое царство, чтобы отправиться к Нему за знаниями; совсем не так, как учит история — что они были враждебны друг к другу и из-за этого расстались. В действительности же они были очень преданы друг другу и работали в полной гармонии.
Предпочтения Е.И. Рерих в живописи
Утром мы с Е.И. посетили дом боярина Романова, что на Варварке. Прелестный маленький домик с чудными печами, маленькими оконцами — сразу же переносишься в тот период. Затем отправились в Музей изобразительных искусств, построенный Нечаевым-Мальцевым из мрамора, а внутри — только копии скульптур. Картины в основном второсортные, фламандской школы.
Е.И. не любит Рубенса, любит Ван Эйка, ФрансаХалса, Шнайдера, не любит Пуссена, любит Мане больше, чем Моне, не любит Коро, Грёза, не любит французскую школу, за исключением раннего периода — примитивистов. Она любит картины старых мастеров, изображающих толпы людей на фоне фантастических домов, крепостей, городов. В художнике она любит не характер, а то, что обычно называют шалостью, которую художник совершает из прихоти, и изображает это. Она вспомнила Дамота, французского антиквара, у которого была замечательная коллекция именно таких художественных прихотей, которую он ей показывал. Ей скорее нравится примитивная, но сильная сцена, чем сладкий пейзаж, который для нее утомителен. Она также сказала, что очень любит фламандскую школу, но любит картину не из-за имени художника, ее нарисовавшего. Она предпочитает не знать имени и не выяснять его. Затем мы отправились в храм Христа Спасителя, внутри он безобразный, хотя снаружи прекрасные пропорции. Е.И. любит Кремль с его стенами и изящными, словно кружева, башнями. Днем поехали вместе с ней и Н.К. на Воробьевы горы — совсем неинтересно, за исключением прекрасного вида на Москву, затем отправились в Музей мебели, бывший дворец Орлова. Прекрасный дом, мрамор внутри и снаружи и красивая мебель различных эпох — Екатерины Великой, императора Николая I и т. п.
Беседа с Е.И. Рерих об аурах святилищ, о работе Белого Братства, о возможности служения Братству в уплотненном астрале. — Посещение московских музеев. — Беседы о духовных вопросах: эволюция духа и главный фактор его развития; Дэвакхан и Докиуд
<…> Е.И. рассказывала о Босе Сене, как он хранит священные реликвии Рамакришны, Вивекананды, их портреты в особой комнате, держит там цветы, посещает ее для вдохновения и медитации, даже снимает обувь [входя туда], сам убирает комнату и не позволяет входить туда посторонним. Это было сказано в связи с нашей беседой о Святилище и о том, как однажды все там изменилось. Е.И. сказала, что все предметы там, с их аурой, создают ту особую атмосферу, которая должна сохраниться. Очень опечалилась, услышав об изменениях.
На следующий день были очень заняты. Рано утром помчались за паспортами, потом за разрешением музейного отдела на отправку предметов искусства в Нью-Йорк. Вернулись домой в 4 часа, беседовали с Е.И. Многое из того, что касается ее эксперимента, она не может нам прочесть. Но она рассказала о нескольких удивительных вещах, например о ткани, сотканной для того, чтобы ее носить, о вдыхании запаха цветов в качестве питания, но никакой еды, ткань же изготовлена из особого вещества для предохранения от инфекции. Полеты на другие планеты осуществляются не всеми, в основном Сестрами. Вивекананда также отправился на другую планету, и Платон, многие [духовные учителя] покидают Землю. <…>
Е.И. должна сейчас писать свою биографию, начиная с раннего возраста (с 4 лет), когда она впервые узнала о существовании Учителя, отмечая все фазы своей жизни (замечательно, что они состоят из семилетних периодов), когда она знала и чувствовала Учителя. Она также сказала, что только наше страстное желание не воплощаться снова на Земле, стремясь остаться сотрудниками Белого Братства, может сделать это реальностью. Но только если мы хотим этого не для своей личной радости и удовольствия, а для того, чтобы служить человечеству в уплотненных астральных телах. Какая величественная цель жизни в этой мудрости!
Посетили вместе с ней и Юрием Останкино и Кусково — прекрасный старинный дворец и поместье графов Шереметевых. Мебель эпохи Екатерины II — Павла I. Прелестная архитектура. Сейчас все это — публичные музеи.
В понедельник днем отправились с Н.К. в Кустарный музей — очень интересный музей. При нем существует школа, в которой учат рисовать, писать картины, шить, вышивать — всему кустарному творчеству, которое можно приложить в жизни. Затем пошли домой, беседовали с Е.И. Она сегодня печальна, не может выносить условий физической жизни. <…> Опять говорила о страшном чувстве при лицезрении тьмы. <…> Сказала, что Бальзак, как великая душа, тоже в Белом Братстве. Говорила, какая огромная сила — преданность: Дерки, слуга Вогана, сейчас с ним[131], потому что служил ему преданно пятнадцать лет.
Рассказала, как однажды явили ей семя духа, когда Его[132] руки показали ей на столе яйцо с синеватым пламенем, означающим дух. Теперь, похоже, после великой инкарнации и большого синего пламени, когда она ожидала, что следующее будет еще больше, — пламя едва различимо. Она объясняет это тем, что, видимо, эта личность также совершила в жизни великие дела, но мотив был эгоистичным или личным; главный же фактор роста духа, влияющий на будущую жизнь, — это всегда мотив действий — преуспеяний, достижений. Также говорила о космической тоске[133], о силе ее, о том, как мы должны привыкнуть к ней и победить ее.
Е.И. говорит с огромной тоской о [времени, проведенном в] Дарджилинге — там было ее [лучшее] время. Рассказывала о страшных лишениях путешествия — студеные ветра, холод, едва переносимый, ужасные проводники; мучения с багажом, паковка вещей, присмотр — все на ее плечах. Какая огромная жертва ради величайшего дела!!!
Сегодня был очень трогательный эпизод: официант, убирая со стола, спросил у нее, не дочь ли я ее, и она сказала «да» и затем сказала, что Мор[ис] — мой муж, а Юрий — брат. Она сказала это с такой любовью. Я поистине живу в каком-то другом мире и смотрю на все другими глазами.
Вторник. <…> Получили замечательные сведения — совершенный дух, прошедший через все воплощения, получает после окончательного освобождения светящуюся оболочку под названием «Люцида», но после этого он сбросит даже этот свет, последнее состояние есть тайна. Обычный человек идет в Дэвакхан» для накопления силы и после того, как накопит знание духа в Дэвакхане и почувствует, что уже готов, — уходит. Но дух, обладающий огромной энергией, может воплотиться сразу же, без остановки в Дэвакхане.
Докиуд» — это обитель Учителей на астральном плане, где пребывали Е.И. и Н.К. перед своим нынешним воплощением на Земле. Это ближайшее место к Белому Братству, и лица, находящиеся там, ближе всех к Учителям. Шорака сейчас там. Катаклизм Атлантиды может и теперь повториться, и поэтому мы должны делать все, чтобы предотвратить ужасную катастрофу.
Отъезд Рерихов и Лихтманов из Москвы на Алтай
Уезжали 22-го — знаменательный день — похороны [Ф.Э. Дзержинского] и толпы людей, музыка, пушечные залпы, все выдающиеся личности проходят мимо — мы стоим на балконе [гостиницы «Метрополь»]. Очень нервничаем, что можем опоздать к поезду; наконец подъехали три автомобиля, и мы, среди огромных толп людей, военных со знаменами, громкой музыки, удостаиваемся самых удивительных, необычных проводов. Люди дружелюбны, очень заинтересованы, наблюдают за нами, приветствуют нас, посылают приветствия далеким друзьям в Америке. Участники похоронной процессии на нашем пути великодушно расступаются, как по волшебству, даже почтительно, давая нам проехать. Незабываемый день, великий отъезд. Е.И. вспомнила виденный ею сон: пятеро идущих сквозь толпы, музыка, солдаты в синих фуражках, знамена, — и ей было сказано, что это в Москве.
Когда они вначале договаривались о приезде в Москву, пришла телеграмма от Чичерина о выдаче трехдневной транзитной визы, а затем вторая телеграмма — о гражданстве. Но консул в Урумчи сказал им, чтобы они ехали, онже скажет, что телеграмма пришла позже. И затем запечатал все важные бумаги и письма дипломатической печатью — тем самым рискуя своим положением, даже не заглядывая в бумаги, которых он прежде никогда не видел, ни мгновения не колеблясь и не сомневаясь, всецело доверяя Е.И. и Н.К. За это он получил кольцо и был приближен.
Все в Москве были изумлены, что такое огромное количество багажа не было подвергнуто таможенному досмотру. Грабарь сказал, что обычно даже два чемодана досматривают!
Е.И. описала такую картину: наверху, словно маяк, Учитель, от которого к ученикам протянуты тончайшие нити. Если кто-то теряет веру, начинает бояться или сомневаться — нить обрывается. Он все еще соединен с другими учениками, но оторван от Учителя, который не может защитить его при опасности.
Первый день нашей поездки очень радостный. Много говорим о будущем, разрабатываем план, чтобы всем нам вернуться сюда в марте или апреле следующего года и вместе с Б.К.[134] отправиться на Урал, где мы снова встретимся с Е.И. и Н.К. Должен приехать и Святослав. [Если будут спрашивать о Рерихах, можно] говорить, что с 1914 года они путешествуют по разным странам, что и было сейчас отражено во всех газетах. <…>
Днем проехали место железнодорожной катастрофы, которая произошла 19-го. Если б мы выехали 17-го, как намечали, мы были бы здесь именно в это время. <…>
Утром мы все вместе сидели и беседовали. Я спросила, что самое необходимое сейчас. Е.И. ответила: первое — устремление и затем — соизмеримость. Первое включает в себя бесстрашие, второе — мудрость. Затем я спросила, над чем надо сейчас работать. Е.И. сказала: изучайте состояние библиотек, как устроены детские отделы, что там читают, например, предлагают ли библиотекари детям книги по ботанике. Также санитарные условия в библиотеках, на фабриках, есть ли необходимая спецодежда. Хорошо бы посетить приюты для сирот и заведения для малолетних преступников. Сказать всем дома, что это будет моей работой. <…>
Отправившись в четверг, 22-го, 26-го мы приехали в Новониколаевск[135]. Путешествие было замечательным. Любовь и мудрость Рерихов превосходят все. Мы вели самые вдохновенные беседы, наслаждались каждой минутой нашего совместного пребывания.
Новониколаевск — маленький грязный городок, завтра на пароходе мы отплываем в Бийск.
Они оба [Е.И. и Н.К.] советуют нам не скрывать нынешнюю поездку от Гребенщикова. <…>
Необходимость в поездке на Алтай хотя бы на короткое время стала очевидной, еще когда мы были в Москве, и это будет наше первое посещение Алтая. <…>
Думается, что для нашей работы потребуются многие годы.
Вечером было Сказано: «Истинное мужество было явлено при передаче Моего Послания самым ужасным людям. Невозможно передать, в какой вы были опасности, когда были в Москве.
Малейшее сомнение или колебание могли бы привести к гибели. Потому просил вас понять серьезность момента. Учитель новых [душ] должен трансмутировать мысль в действие. Прежде чем привлекать других, надо работать над собой. Считаю, результаты, достигнутые в Москве, имеют историческое значение. Вы будете все жить в Верхнем Уймоне…»
Мы начали нашу поездку по Оби, сев на пароход в Новониколаевске. Очень жаркий день, но к вечеру становится прохладнее. Кругом леса, чудесный, благоухающий ароматом сосен воздух. Говорили о смерти. Е.И. так прекрасно сказала: Учитель будет с вами в последний час, Он не оставит своих учеников. <…>
Два дня — 27 и 28 [июля] — мы плыли по реке Обь, прекрасные места, вели такие беседы, так много было нам дано, о нас думали каждую минуту. Незабываемые дни. Правда, было очень жарко, бедная Е.И. страдала ужасно. Когда мы прибыли в Барнаул, оказалось, что пароход, на котором мы должны были плыть дальше, не пришел, и весь следующий день мы провели в Барнауле, аж до трех часов утра, пока не подошел следующий пароход. Становится прохладней. Огромная река Обь и такая широкая!
Вечером пришло: «Ручаюсь за успех. Примите неслыханную серьезность момента. Удержите ощущение центра Моей Страны. Бывшее в прошлом — лишь игрушки в сравнении с настоящим. Считаю, как жемчуг, мгновения вашего устремления. Так важно его присутствие. Ужасный ящер угашает огонь ваших шагов. Потому будем держать факел в неприкосновенности. С соизмеримостью Мы будем смотреть на подробности, которые подвержены превратностям, и тем охраним ствол дерева».
30-го прибыли в Бийск после долгого плавания по Оби. Опоздали на полтора дня в сравнении с расписанием. Город небольшой, тихий. Наняли возниц, четыре брички, упаковывали вещи, купались и целый день просидели вместе, принимая сообщения.
Путешествие из Бийска в Верхний Уймон. Дорожные проблемы
На следующий день приступили к делам позже, чем планировалось. Е.И. не понравился возница Едоков, сказала, что у нас с ним будут неприятности, умоляла нас оставить его и взять других лошадей, возницу и брички. Мы не послушались, но слова ее, как всегда, оказались пророческими: в пути мы все время подвергались опасности из-за Едокова.
Поздно вечером прибыли в Красный Яр, не могли устроиться на ночлег, пришлось идти в село Алтайское, где была изба, вся заполненная людьми, такчто Н.К. и Мор[ис] полночи просидели за столом, облокотившись, а мы — я, Е.И. и Юрий — остались в бричках. Мы начали понимать, что Едоков даже не знает дороги и лошади у него были слабые. На следующее утро опять бродили несколько часов в поисках дороги. Он повез нас по отвратительной, каменистой дороге в Баранчу — за несколько часов проехали 10 верст. По пути Авир[ах] вывалился из брички, но, к счастью, не ушибся. Это произошло после того, как Е.И. услышала: «Сын мой, держись левой стороны». Удивительно, что Авир[ах] все время сидел справа. Вот потому-то он и упал. Достали двух лошадей, и Авир[ах] и Юрий поехали верхом. В Баранче остановились в доме
Бочкарева, бывшего полкового солдата, весьма умного молодого человека, издающего здесь газету и возглавляющего кооператив. Нас посетило несколько кержаков[136].
Утром выехали в Таураг, пообедали в доме молодой незамужней женщины — учительницы, очень приветливой, но печальной. Днем мы тронулись в путь и сразу же попали под проливной дождь, так что были вынуждены остановиться на час в одной небольшой избе, затем отправились дальше. По дороге колесо, которое нам внушало подозрение еще с Бийска, сломалось, и мы в трех бричках поехали в село Марьинское, переночевали в убогом домике у одинокой татарки. Утром колесо починили, мы переправились через Единголь.
Природа становится все более и более величественной, такие чудесные виды, оттенки гор и ковры всевозможных цветов. Наконец прибыли в Черный Ануй. Остановились не в таком уж красивом, но очень чистом домике. Примечательно, что вблизи есть пещеры, приблизительно семидесяти саженей[137] в длину. В них находят кости и какие-то надписи. Погода резко изменилась, подул сильный ветер, появились комары. Покинув Черный Ануй, мы надеялись в тот же день прибыть в Усть-Кан, но не подумали о нашем ужасном вознице и лошадях. В пути две лошади остановились, никак не хотели идти дальше, и нам пришлось свернуть на Мульту, чтобы нанять еще двух лошадей. Там мы спали очень плохо, не раздеваясь, — мужчины на столах, Е.И. и я на кроватях. Рано утром на четвертый день пути приехали в Усть-Кан и остановились у одной очень гостеприимной старушки, пили чай, молоко, ели яйца. Она — бывшая учительница, революционерка, ходила в народ. Рассказывала нам много интересного, говорила, что Христос был первым проповедником коммунизма, что она и ее товарищи сеют, а жатву собирать будут внуки. Ее сын не такой смелый и энергичный, как его мать. Уезжая днем, видели молодого орла, журавлей, много диких гусей. Дорога и пейзаж великолепны, ковер всевозможных цветов — голубых, лиловых, желтых. Е.И. чуть не плакала от радости, видя такую красоту. Необычные, причудливые контуры гор лиловых и темно-синих оттенков. Неожиданная остановка в Кырлыке — лошади отказывались идти, казались почти мертвыми. Во всяком случае, это были очень слабые лошади. Едоков поехал в соседнее село за лошадьми, и нам пришлось здесь заночевать. Место очень красивое, видели много киргизов, живущих здесь, — весьма колоритные люди. В пяти милях отсюда находится место, где зародилось поверье о Белом Бурхане1, вокруг много глубоких пещер.
В пять утра со свежими лошадьми мы выехали в Абай. Остановились в доме мараловода туркмена Романова. Славные [люди] он и его жена. Достал для нас пять новых бричек и возниц. Рассчитались с Едоковым и избавились от него. Ужасный человек, предатель. Другие возницы — Василий и Карпов — приличные люди, но Александр также ужасен. Все они алтайцы из Ойротии. Упаковали все с новыми возницами в пять бричек и выехали. В Юстике бричка, на которой ехал геген[138], перевернулась, он выскочил из нее, и лошади понесли. К счастью, ни он, ни возница (очень плохой) не пострадали. Нам пришлось оставить сломанную бричку. Переложили все в четыре брички и отправились дальше. Ночью в тумане была опасная переправа через Синий Яр и Громатуху Все время лил сильный дождь, продолжавшийся четыре дня. Наш багаж превратился бог знает во что, весь вымок и разбух, кожаные чемоданы намокли и стали краситься. <…>
Поздно ночью, промокнув до костей, приехали в Коксу или Усть-Коксу Переночевали в конторе Госторга. Я и Е.И. спали в фойе на кроватях, мужчины — в комнате на столах. Наутро, несмотря на сильный дождь, выехали в Верхний Уймон, с трудом переправились на пароме. Морис, Юрий и возница толкали паром. Переправились через Катунь и в 11 утра были уже в Верхнем Уймоне. Лил сильный дождь, удалось снять два дома, очень хороших; один для Рерихов, другой для нас. Прелестное место, чистое. Примечательно, что во всех деревнях очень чисто и нет насекомых. Сейчас мы остановились у кержаков. В общем, ехали семь дней по опасным и почти непроезжим дорогам. Геген сказал — и очень правильно, — что на пути к Шамбале должны быть препятствия. Я все время была вместе с Е.И. Она научила [139]еня видеть и понимать гармонию и сочетания разных цветов, а также форму гор, тени, оттенки, открыла мне глаза на красоту природы. Теперь она знает и понимает природу и цвета. Все время она страдала от жары, болело сердце, особенно на пароходе, но по пути из Бийска сердце болит меньше. Теперь ее беспокоят колени. В Баранче она упала с лестницы и ушибла колено, которое и так уже было повреждено. Очень страдала, когда мы совершали опасные переходы, так как тогда ей приходилось выходить из брички.
Какое счастье быть рядом с ними! Н.К. такой терпеливый, мудрый и добрый. Е.И. такая любящая, Юрий задумчивый, всегда готовый помочь. Везде она называла меня своей дочерью.
Опечалена легкомысленностью Америки, упущенными возможностями.
Остановка в Верхнем Уймоне. Поездки по Алтаю
Сейчас мы устраиваемся на новом месте — условия очень простые, но люди милые, стараются сделать для нас все, что могут. Из-за дождя в деревне такая грязь, что к родителям[140] можно добраться только верхом на лошади. Н.К. и Авир[ах] собирают сведения о Беловодье — все здесь верят в эту страну. Попасть в нее можно только через степь, претерпев голод и всякие лишения, и многие отправившиеся туда не вернулись назад. Как-то раз оттуда пришла женщина, красивая, но темнокожая. Все говорят здесь о Беловодье. Создается впечатление, будто все староверы собрались на Алтае, чтобы отыскать Беловодье.
Дед Атаманова, у которого остановились Рерихи, много лет назад отправился на поиски Беловодья. Они, видимо, пошли в Монголию и там увидели темнокожую женщину в белом одеянии и услышали звон колоколов. Но они не смогли вынести лишения пути и возвратились. Жил здесь также и народ чудь. Не желая терпеть тиранию «белого царя», они ушли под землю. Мы видели место, усеянное камнями и большими дырами, через которые, как уверяют местные жители, чудь ушла под землю и спряталась там. <…> Такая же легенда о подземном народе агарти известна гораздо южнее, в Тибете и Индии.
В доме, где жили родители, на стене одной из комнат была значительная роспись — красная чаша. Дом считается историческим: в нем размещалось белое, а затем и красное правительство во время боев 1917–1921 годов[141].
Днем мы все собрались в доме родителей, писали, много работали. Пришли несколько человек, очень интересовались Америкой, надеются на сотрудничество с ней. Опять рассказы о Беловодье. Большие люди живут там, справедливые люди, многие подземные ходы ведут к ней. Не многие видели ее. Но некоторые из ее жителей живут в других странах, [например] в Америке.
Мы посылаем отсюда людей по разным направлениям, чтобы обследовать разные места, и они привозят интересные сведения. Предстоят две поездки к Белухе.
Долго обсуждали неприятности, связанные с «Алатасом» и Гребенщиковым, и, вследствие трудностей с книгоизданием в России, Германии и Франции, мы видим, насколько невозможно продавать там наши книги. <…>
Мы должны усвоить правило, что когда кто-нибудь говорит «нет» или отказывается от какой-нибудь должности, мы должны принимать это незамедлительно, не давая ему возможности переменить свое решение.
Вечером мы обсуждали, что мне говорить остальным по возвращении в Нью-Йорк. Нам разрешено говорить, что, как только мы прибыли в Москву, все двери распахнулись перед нами, стоило лишь нам произнести имя Н.К. Он приехал — и в первый же день чудесный прием у Чичерина, а затем — дома у Луначарского, Каменева, Крупской. <…>
О пребывании в Верхнем Уймоне
Третий день верхом. Ездим в разные места, ищем материалы, посылаем проводников в разные стороны. Особенно были интересны вести, принесенные одним из проводников об Аккеме — озере с белой, молочного цвета, водой (ак — белый). Он также привез рога маралов, которые используются китайцами для лечения.
Утром мы выезжаем верхом и общаемся с людьми, днем после завтрака переписываем Послания и Е.И. читает нам [новые], затем все вместе обсуждаем планы на будущее, маршруты и т. п. Затем идем домой ужинать и собираемся на вечернюю беседу. Сейчас, во время продолжительных бесед, дается третья Книга[142]. Какую удивительную жизнь мы ведем! Такая жизнь закаляет нас и расширяет наше сознание.
Отношение к людям разных национальностей
Говорили о неразумности людей, цепляющихся за свою национальность. Мы особенно должны это понимать — как мы должны называть себя, если не гражданами Новой Страны? Как же иначе осознать нашу работу и служение? Нужно много думать об этом и избегать узконациональных проявлений, например, даже при проведении выставок не ограничиваться работами художников только одной национальности.
Верховые поездки, поиск материалов
Утром опять выезжали верхом в поисках материалов. Удивительный край. Горы, таящие богатства. Скот, молочные продукты, чудесный климат, непревзойденная красота природы. Только строить, только создавать!
Мне Сказано в Нью-Йорке посмотреть, как создаются студенческие клубы, клубы женщин-работниц. Побывать в них, изучить, как они устроены и какова система их работы. Также сблизиться с детьми, молодежью в школах и работать с ними.
Прелестный день. Долгая поездка верхом в поисках материалов.
Нашли несколько прекрасных образцов. Учусь лучше ездить верхом.
Е.И. и Н.К. сегодня сказали мне, что настоящая аристократия — это не те, кто богат, владеет собственностью и состоянием, но — по-настоящему великие люди. Они надеются, что мы, в Америке, поймем, что не надо прибегать к каким-то особым приемам для привлечения богатых людей. Да, их надо приближать, но только если они принимают идею общины и желают работать для Общего Блага. Мы не должны стремиться привлекать их из-за их имен или богатства.
Сегодня в горах выпал снег. Стало холодно. Вечером нас посетили геолог Падуров, профессор математики, и студент университета, которые только что приехали в деревню. Первый очень симпатичный, из геологического комитета в Ленинграде. Они жили месяц на Аккеме, занимались научными исследованиями, нашли радиоактивность]. Взбирались на Белуху, рассказывали об удивительной красоте этой местности. <…>
Сегодня Е.И., проснувшись, увидела, что все ее четыре кольца потемнели. Мы должны были уехать завтра утром, но решили остаться до послезавтра.
Поездка в Уймонскую долину. — Беседа с Е.И. Рерих. — Первые знаки общения Учителя с Рерихами. — Продолжение путешествия
Сегодня утром переправились через Катунь в Уймонскую долину и видели прекрасную Белуху и ее снежные вершины.
День такой ясный, чудный, и Белуха видна во всем великолепии. <…>
Возникли трудности с паромом, все мужчины толкали его — мелководье.
Вечером Е.И. предложила мне сказать всем нашим сотрудникам в Нью-Йорке по поводу всех совершенных нами ошибок, что мы должны забыть о них, учась на них, и начать все заново. И чтобы мы не молчали, если видим промахи и ошибки со стороны наших сотрудников. Я буду просить других наблюдать за мной и говорить мне, в чем я неправа, также и я могу поправлять их. Е.И. просила нас упомянуть, что более всего она осуждает самомнение и тщеславие.
Она сказала, что мы можем рассказывать детям легенду о Камне, говоря вначале о магнитах, которые закладываются в основание городов. Далее, что некогда с Ориона упал камень и теперь он хранится Тайным Братством, и затем об осколке Камня, который сейчас путешествует. <…>
Нам было указано обратиться с письмом к китайскому послу, выразив удивление, что такому большому другу Китая, как Н.К., не было позволено пересечь Китай. Также Е.И. просила меня записать для нее все те возможности, какие были нам даны: те, что были использованы, и те, что были упущены. Также, если в следующем году я поеду с другими на Алтай, надо иметь в группе женщину-геолога. <…>
Н.К. был ведом М., когда ему было 17 лет, — три раза подряд во сне он видел высокую фигуру, обнимавшую его; он боялся этого сна. Е.И. получила прямой импульс от М. и его руководство, когда ей было около 24 лет — она стала читать Рамакришну, Вивекананду, учение йогов. <…>
Продолжили путешествие новым путем — через Черный Ануй, Туманово, Матвеевку, Карпово, Солониху — до Бийска. Этот новый путь гораздо лучше дороги, которой ехали в Верхний Уймон, — не сравнить! Дождило, а все же чудесный край. Все время сидела рядом с Е.И. <…>
Вчера на пароходе «Жорес» отплыли в Новониколаевск из Бийска.
В первый день все было прекрасно, но сегодня утром наскочили на песчаную отмель, большинство вещей выгрузили на берег, просидели до четырех часов пополудни, затем отправились дальше. Работали с Е.И. весь день.
Утром был сильный буран, все засыпало песком, да и мы покрыты им. Чувствуется Азия во всем ее многообразии.
Приехали в Новониколаевск. Застали телеграмму из Америки. Вечером было Сказано, что мы должны ехать домой в Нью-Йорк вместе, потому что мы нужны там, чтобы усилить работу. <…>
Беседа с Е.И. Рерих. — О Поруме и отношении Хоршей к делам. — О возможности планетарной катастрофы и усилиях Братства по спасению планеты
Работали сегодня с Н.К. Мне дали прочитать [книгу] «Космос» Вивекананды, где просто и мощно изложены идеи о реинкарнации. Е.И. посоветовала, чтобы мысли, изложенные в ней, были доведены до многих.
Юрий показал нам вечером портрет Е.И., когда ей было 20 лет, — какое наредкость красивое и одухотворенное лицо!!! Он показал пять монет с санскритскими словами, которые означали «Лев мужества». Они чудесным образом появились в Лондоне в 1920 году. Н.К. попросил одну из них дать мне, что и было сделано. Е.И. чувствует, что они принадлежали М.
Был очень серьезный разговор о Пор [уме]. Е.И. попросила сказать Логв[ану], что М. отплатил за все, дав им ребенка[143]. Как они смогут уравновесить на весах то, что получили, и свою ответственность? Пор[ума] должна если не физически, то духовно подняться сейчас высоко и страстно, всем своим сердцем стремиться к знаниям, впитывая их из всех великих источников мудрости и красоты. Осознать космический момент, чтобы не воспитать ребенка для страшной катастрофы! Но понять, что может наступить момент, когда на одном полюсе будет находиться Будда, на другом — Христос, на Эвересте — Матерь Мира, пытаясь сдержать страшные токи разрушения мира. Но если Учителя увидят, что человечество окружает себя злом и не стремится ко благу, Они оставят его и уйдут на Венеру, взяв с собой тех, кто оставался с Ними до конца. Из основной части человечества худшие пойдут на Сатурн, лучшие — на планету, которая сейчас за Юпитером. Простились с Юрием, который завтра уезжает в Верхнеудинск. Какая удивительная душа и блестящий ум! Надеемся увидеть его в будущем году в Монголии.
Приехал Б.К.[144], и мы целый день работали над нашими планами.
Беседы с Е.И. Рерих о Белом Братстве, Камне Чинтамани, жизни на других мирах
Пришла еще одна телеграмма из Америки. <…> Было Велено показать Святыню Б.К. Ему показали ее в моем присутствии, сказали, что шкатулка была сделана в XIII веке в Роттенбурге, кожа, которой она обтянута, принадлежала Соломону. Также было Сказано, что Камень, будучи седьмым чудом света, был послан в ней. Е.И. рассказала, каким образом он был послан, об адресе на пакете. Также о том, что Камень творит «чудеса», излучает тепло, передвигается по столу; что он — частичка Камня, упавшего с Ориона и хранящегося сейчас в Белом Братстве. Время от времени он исчезает и посылается только тому, кто является водителем новой эволюции.
Е.И. много рассказывала Б.К. о Белом Братстве. Она спускалась вниз, на огромные глубины[145], где находятся глиняные макеты построек атлантов, а также все, что относится к заре истории человечества. Также была она на двадцать шестом этаже, где выставлены предметы, принадлежавшие Христу и использовавшиеся в то время; картины и рисунки, изображающие Его (написаны маслом и акварелью). Очень широкий лоб, продолговатые глаза, длинные волосы, немного вьющиеся, с пробором посередине. Очень оригинальное лицо. Будда — небольшой лоб, небольшие глаза, вьющиеся волосы, квадратное лицо, очень мощное.
Люди на Венере живут в астральных телах, младенцы уже при рождении имеют такое же развитие, как семилетние дети на Земле, живут до сорокалет, затем растворяют свои тела. Называют свою планету Тула. Одно дерево оттуда растет сейчас в Докиуде, где с лепестков цветов падают капли праны.
Этот вечер я не забуду никогда. Я поклялась, что мы четверо не отступим и доведем до конца наше дело во имя Его. Я это выполню.
Последний день вместе в Новосибирске. <…> Завтра мы все уедем: они — навстречу великой задаче, мы — сражаться. Е.И. зовет меня воином — с помощью М. мы будем сражаться и побеждать.
Приезд в Улан-Батор и встреча с Рерихами. — Дом Рерихов в Улан-Баторе
В пять часов приехали в Улан-Батор. Добираться до города очень тяжело — такая ухабистая дорога! Мы должны были пройти таможенный досмотр, но нас пропустили, даже не взглянув на вещи. Город ужасно грязный, но тихий, интересный, с храмами, юртами, святилищами, прекрасными белоснежными горами, с такими контурами и оттенками лилового, розового и синего! Помчались в Консульский переулок — прелестный дом, большие ворота, которые распахнулись перед нами, и мы обняли Н.К. и Юрия, выбежавших нам навстречу. Е.И. осталась дома, лежала в постели: от простуды у нее поднялась температура. Мы были так счастливы, никак не могли нацеловаться. Они ждали нас уже два дня, посылали брички на дорогу, сами выходили встречать нас, и бедная Е.И. простудилась. Отдали нам комнату в доме своего хозяина, в том же дворе, где жили сами. Комнатка была маленькая, ни одной кровати, и они предложили нам свои раскладушки до приезда нашего багажа. Мы счастливы быть рядом с ними. Доктор (Рябинин) и В.К.[146] жили у Всесвятского, в полуквартале от них. Мы были такие грязные, что походили на бродяг, поэтому быстро приняли ванну и опять помчались к ним. Все они поправились, Юрий выглядел прекрасно, Н.К. немного постарел, но также выглядел великолепно, но бедная Е.И. совсем не казалась здоровой. Всю зиму она болела: горло, насморк. Атмосфера здесь ужасная, пыль, ветер, в воздухе так много микробов. Сердце ее также ослабло. Кроме того, все эти месяцы они очень много работали, Н.К. написал около ста картин, а Е.И. готовила к печати сразу две Книги.
А теперь я опишу, как они жили. Прелестный небольшой домик, низкое крыльцо с двумя ступеньками, большой широкий двор. Вы сразу же попадаете в столовую, где стоит встроенный деревянный шкаф, два сдвинутых стола и стулья, большая печь, отапливаемая дровами. От столовой ведет небольшой вестибюль, в котором стоит вешалка с меховыми пальто, а также раковина, где вы часто моете руки из-за страшной пыли. Крошечная комнатка Юрия: книжные полки, стол и раскладушка. Затем вы проходите в комнату побольше, в центре небольшой столик, несколько стульев, занавешенные полки с многочисленными лекарствами и материалами, на стенах очень красивые танки, делающие комнату столь красочной. В ней два окна. Н.К. рисовал в этой комнате всю зиму. Справа от нее расположена комната Е.И. Очень маленькая, с двумя окнами, двумя раскладушками (Н.К. тоже спал здесь) и небольшим столиком. Чудесные танки на стенах и Святыня, вся устланная лиловым бархатом (третье окно использовалось специально для этого). В центре стоял Будда, занавешенный хатыками, несколько меньших Будд, также занавешенных хатыками, много бусинок из сандалового дерева, хрусталя, медные чаши, где горело масло, священные маленькие фигурки и изображения — все это производило неизгладимое впечатление.
Е.И. работала всю зиму, и днем и ночью, чтобы подготовить к печати две Книги.
Во дворе также стояли две юрты — одна служила туалетом и ванной (ванна небольшая, цинковая), в другой юрте, побольше, жила и спала прислуга (буряты и тибетцы). Повар Людмила, прекрасная русская девушка, на которую было Указано еще в Урумчи, и ее четырнадцатилетняя сестра готовят еду. Рерихам прислуживают также два тибетских ламы и Кончок, который путешествует вместе с ними. Еще у них в доме есть Дедка, прекрасный тибетский старец; он убирается в комнатах и топит печь, но с ними он не поедет. Остальные слуги — буряты. Всего десять слуг, но неумелых, необученных, сырой материал.
Трудно описать, с какой радостью мы встретились — нам хотелось сразу же узнать обо всем и все им рассказать. У них также есть секретарь и технический помощник, Павел Константинович] Портнягин, молодой человек двадцати четырех лет — не очень приятный, но, возможно, он изменится, и от него будет больше пользы. Но самой важной новостью для нас было строительство двадцатичетырехэтажного здания, которое должно начаться в Нью-Йорке. Такие большие перспективы и возможности!
<…> Трудная у них была зима, никакой помощи от тех, кто ее обещал, только препятствия, мелкие неприятности, глупые советы вроде того, который дал Никифоров, — подарить монгольскому правительству картину, на чем он настаивал. Н.К. неохотно, но сделал это, раскрыв таким образом свое местопребывание. Но монголы были весьма учтивы и ценили его величие и значение. Спустя два дня после нашего приезда мы нанесли визит Джам-сарано, советнику правительства. Весьма образованный человек, говорил о возможном сотрудничестве с Америкой. <…> Перед уходом попросили его дать человека, который бы сопровождал экспедицию по стране вплоть до границы. Это было крайне важно, и он исполнил эту просьбу, дав такого человека — ламу. На следующий день мы пошли посмотреть на подаренную картину «Великий Всадник». Она висела в приемной премьера.
Подготовка в отъезду. — Беседа с Е.И. Рерих о духовных вопросах. Сон-видение Е.И. Рерих в России
Встали, как обычно, рано утром и пошли к родителям. Завтрак в 8.20. Затем Мор[ис] и Н.К. отправились в город по различным делам, которые надо было уладить до отъезда. Вернувшись домой, они рассказали, что ходили в Торгпредство и торгпред убеждал их уехать как можно скорее, он готов подготовить все машины к самому раннему сроку, ибо на некоторых участках дороги вскоре ожидаются движущиеся пески, что сделает их отъезд невозможным. Удивительно, что этот совет последовал после вчерашней беседы с одним человеком, посланным Блюмкиным, который настаивал, что они должны остаться и дождаться возвращения Блюмкина. Упаковали книги для их отправки домой, я и Юрий пошли в Министерство иностранных дел за пропусками для таможни, поскольку большинство наших вещей отправлено с первым аэропланом, асами мы летим на втором. Работали весь день, помогая Е.И. паковать вещи, работая с Н.К., записывая его советы.
У меня была замечательная беседа с Е.И. о душе. Как она объясняет в книге по буддизму[147], каждое воплощение есть как бы новый ингредиент[148]. <…> Вечером Е.И. рассказывала о Братьях, называя многие имена, а также о Сестрах. Одиннадцать Братьев и три Сестры находятся в физических телах, остальные — в уплотненных астральных. Она многих описывала, [в частности] Вогана, очень любит Сестру Пхон По. Получили длинные, серьезные Послания. На следующий день рано утром пошли к родителям, упаковывали вещи, затем все отправились в центр города, а я и Е.И. остались и долго беседовали о новом доме и помещениях для директоров.
<…> Сегодня отправили часть багажа с аэропланом, а в пятницу сами полетим. Ближе к вечеру пришел Джамсарано и сказал много прекрасных слов Н.К. Он рассказал, как в августе 1926 года у ламы было видение: все монголы, обратившись к западу, молились. Вдруг появился Великий Всадник и повернул все их головы на юго-восток. «А вы приехали в сентябре», — добавил он. Так что все они придают огромное значение картине «Великий Всадник», подаренной Рерихом. Он также попросил Н.К. сделать для них проект храма-библиотеки, где будут храниться эта картина, священные книги и вещи. Храм будет сооружен из порфира и яшмы.
<…> Вечером мы остались одни. <…> Е.И. рассказала доктору свой сон о двух сферах, приснившийся ей, когда она носила траур по своей матери. Она находилась в астральном плане, <…> видела большой зал с огромной лестницей, ведущей высоко наверх. По обеим сторонам ее стояло множество народу в красном, с неприятными черными пятнами. И чем выше они стояли, тем меньше было на них пятен. Очень красивое розовато-красное сияние заполнило лестницу, подымаясь все выше и выше. Вдруг она увидела, как сверху вниз стремительно пронеслась гигантская фигура в красном, с черной мантией, перекинутой через плечо. Необычайно красивое лицо, длинные черные волосы. Фигура полетела вниз, по направлению к Е.И., но, достигнув нижней ступени, в изнеможении упала на бок, но так грациозно и красиво. Это был Люцифер, и он был прекрасен. Она взирала изумленно, но равнодушно. Затем она сразу же увидела другую сферу в голубоватых, серебристых и белых тонах, больше приближающихся к солнечному свету. Также большую лестницу, людей в белом, с голубоватыми оттенками, стоящих по обеим ее сторонам, и гигантскую фигуру Христа, очень медленно спускающуюся вниз. Он дотрагивался до группы людей на каждой стороне лестницы, и они начинали излучать золотистый солнечный свет. Она была очень взволнована, думая, подойдет ли Он к ней, дотронется ли до нее и станет ли она светиться. И Он подошел, и она начала светиться и восчувствовала великий свет.
М. сказал, что она стала свидетельницей падения Люцифера.
Финальные приготовления к отъезду
Начали работать рано утром, до 10 часов паковали вещи. Е.И. удивительно энергична и проворна, практически все сделала сама. <…>
Днем опять паковали вещи, стараясь помочь Е.И. Так радостно с Рерихами — слышен постоянный смех, шутки, никакого раздражения или грубого слова, и тем не менее они суровы и требовательны, когда нужно. Вечером были гости, милые, но утомительные люди. Затем мы с Б.К. читали одну работу, разговаривали, а потом обсуждали будущее. Е.И. сказала, что те, кто в духовном смысле растет быстрее, должны чувствовать себя одинокими и изолированными от других, ибо те завидуют им и не понимают их. Говорила, что мы должны сохранять спокойствие даже в самые критические моменты. Сказала, что через три года мы снова встретимся. И ласкала меня, и обнимала, и целовала — будто солнышко согрело меня изнутри — так я чувствовала. Еще два вечера — и они уедут!
Пошли к Рерихам рано утром, позавтракали и только начали планировать работу, как пришел тиб[етский] полпред, приятный человек, принес хатыки и подарки на прощанье. К сожалению, кроме меня и Е.И., больше никого не было, и нам пришлось развлекать его три часа — слуга был переводчиком; наконец, не зная, что делать, я попросила его произносить тибетские имена и слова, так что у меня был часовой урок и очень хороший. <…>
Утром Е.И. сделали укол спермина (два грамма), боль была ужасная, она кричала и плакала. Весь организм получил нервный шок. Страшная боль, наверное, она чувствовала себя ужасно, если плакала.
Был очень трудный день. Столько всего надо было подготовить сутра. <…>
Неожиданно Е.И. увидела, что у всех машин только по одной запасной шине — и это для такой трудной и опасной дороги! Она настояла на том, чтобы шоферы пошли к торгпредам и потребовали все необходимые запчасти. Если бы не она — экспедиция началась бы ужасно, а главный торгпред, вместо того чтобы следить за отправкой экспедиции, ушел на охоту! Пришел лама и принес всем хатыки.
Грустно видеть, что доктор и Портнягин — два гостя в экспедиции, хотя и оплачиваемые, которые должны были бы сотрудничать, но не хотят работать, только все требуют, особенно доктор.
Невозможно описать всю любовь, которую Е.И. и Н.К. излили на меня в течение всех этих дней, и сегодня Е.И. все время целовала и обнимала меня и повторяла снова и снова, как ей грустно, что во время всей этой суматохи у нее не было времени поговорить со мной спокойно и почитать с нами. Чтобы вновь увидеть их любовь, я с радостью бы обошла весь мир, только бы встретиться сними. Н.К. положил свою руку на мое плечо и с любовью говорил со мной. Великие души. Когда мы их увидим снова?
Сегодня вечером мы расстались рано, Е.И. пришлось лечь, она чувствовала себя такой больной и уставшей. Она сказала, что видела меня во сне: я пришла и принесла ей книгу со своими мыслями, и она поцеловала книгу. Теперь она полагает, что в следующий раз я приду и поделюсь с ней своими мыслями о проделанной работе. Завтра утром они уезжают.
В шесть утра мы были у них дома. Подготовка к отъезду уже началась, вещи почти погружены на машины, раскладушки сложены, спальные мешки свернуты. Я помогала упаковывать вещи.
В семь тридцать пришел Джамсарано с одним чиновником, чтобы провести их через таможню. Мы вместе выпили чай. Замечательно, что он привел с собой ламу, который будет сопровождать их до границы. Сказал, что работал всю ночь, готовил необходимые пропуска для этого ламы, чтобы он мог отправиться вместе с ними. Такое уважение и внимание!
Около девяти мы вышли во двор, и вдруг Джамсарано спрашивает: «Где ваши номера и лицензии на машины? Без них вас не пропустят». Стало очевидным, что по небрежности или чего еще хуже торгпред не позаботился об этом вопросе. И началось самое необъяснимое и возмутительное. Н.К. и Юрий носились от одного места к другому, стараясь получить номера. Каждый чиновник сваливал вину на другого, пытаясь выгородить себя, а монголы, видя это, смеялись над таким проявлением некомпетентности.
Должно отметить, что Джамсарано тоже носился по всем инстанциям, стремясь поправить положение, — его желание помочь поразительно. Поползли различные слухи, что отъезд хотели задержать, но наконец в три часа они принесли номера — Н.К. и Юрий, оба измучены. <…>
Е.И. напомнила нам об Указании, что последние объедки не будут вкусны. Теперь это сбылось. Все это время с девяти до трех мы были во дворе, волновались, ждали. <…>
Затем пришел торгпред, который все утро охотился, вместо того чтобы за всем следить, и, устыдясь, предложил сесть в свою машину и показать дорогу до первого поста. Я ехала в его машине, В.К. ехал в машине Джамсарано, который также захотел их проводить. <…>
И так мы поехали их провожать, день чудесный, небо ясное, лазурное. Авир[ах] простудился и остался дома. Мы проехали двадцать одну милю до Сенгена и там простились. Нет нужды говорить, какую торжественность все мы чувствовали при расставании, зная, куда они отправляются, а также то, что мы расстаемся в последний раз, ибо при следующей встрече мы уже останемся вместе с ними. Е.И. и Н.К. обняли и расцеловали меня, просили рассказать дома обо всем, что я видела, и передать всем их любовь и мысли. <…>
Оба они выглядели замечательно, когда мы расставались, такие великие, но такие изнеможенные, любимые мои! Е.И. в мягкой серой шляпке, привезенной нами из Москвы, улыбающаяся. Она обнимала и целовала меня, называя Зиночкой. (Слово «зина» на санскрите означает «неотложность».) <…>
Мы отправляемся завтра в 4.30 утра на аэродром, ибо аэроплан вылетает в 5.00. Смертельно устали. Утром или, скорее, ночью встали, умылись, попили чай и покинули наш дорогой, маленький, но уже пустой дом. Дедка пропел несколько гимнов с пожеланиями счастливого пути и указал на счастливые знаки в небе, предсказывая хорошую погоду. В 5.45, простившись с горничной Дашей и Дедкой, сели в аэроплан.
Прибытие в Дарджилинг и встреча с Рерихами
В Дарджилинг прибыли в 12.43. Профессор] Р[ерих] и Юрий ждали нас на станции, родные лица.
Н.К. выглядел великолепно, как и прежде, только борода поседела, но такой энергичный, и молодой, и проворный. Юрий выглядит отлично. Мы [были] так счастливы видеть друг друга.
Дарджилинг — [город] большой, красивый, с извилистыми дорогами. Добрались до «Хиллсайда» на машинах, вышли, поднялись наверх, подъем был крутой. Рерихи живут на горной вершине, чудный дом, замечательный вид на всю гряду Гималаев и Канченджангу — только дождь и туман, из-за муссона, все портят, скрывая вид.
Азатем любимая фигура [Е.И.], вся в белом, быстро подходит к нам, чудесное, дорогое лицо. Вся наполнена любовью, целует, обнимает нас. Е.И. выглядит хорошо, но ужасно страдала, потеряла много здоровья, должна быть так осторожна во всем. Такой утонченный, чувствительный организм! Мы так счастливы быть с ними. Необычайное счастье для меня видеть их каждый год — это словно сон. Я могла бы все отдать ради них, и я так сильно чувствую их любовь ко мне.
Свет[ик] приезжает на следующей неделе.
Беседы с Е.И. Рерих; рассказ Рерихов о Центральноазиатской экспедиции
[Вчера] добрались из Салигури до Дарджилинга в 12.43. Приятная поездка, только такой туман, что не видно Гималаев. Нас встретили Н.К. и Юрий, оба выглядели великолепно — мы так счастливы. Подъехали к их дому, что высоко на горе, чудный дом, Е.И. вышла нас встречать, выглядит хорошо, загорела, как всегда прекрасна, но немного похудела. Такая радостная встреча, ее объятия и поцелуи. Нам показали наши комнаты; какая у нее потрясающая интуиция — сначала она хотела дать нам одну комнату с верандой, но затем догадалась, что нам лучше иметь две отдельные комнаты, так что я получила комнату с верандой, а Фр[ансис] — комнату побольше, с отдельными ваннами. А ведь я ей ничего не говорила, даже не упомянула ни о чем.
Так много они нам рассказали: какие ужасные месяцы они провели в Тибете, на высоте почти 22 тысячи футов, замерзали, не хватало топлива, еды, но какое это было чудо!
Каждое столетие Братство избирает одного, дабы принести предупреждение людям. Н.К. принес такое предупреждение России[149], но его не услышали.
Рерихов послали в Тибет сказать людям, что нужны перемены, и тогда наступит [для них] великое будущее. Но и там их не слушали. Учитель заранее знал, что так случится. Но предупреждение должно быть дано, и они принесли его. В конце концов, город Знания был предсказан Е.И. еще в Виши, а позднее подтверждена столица в Гималаях. Так и будет.
Н.К. на несколько дней потерял зрение из-за ослепительного солнечного света, зрение Е.И. сильно испортилось. Они стойко переносили все страдания. Теперь дана великая работа: перевести «Агни-Йогу», «Криптограммы Востока», третью Книгу и «Основы буддизма» и опубликовать их сейчас на английском.
Доктор небольшого роста, ленивый, плохо отзывается о полковнике, не написал книгу по материалам Агни-Йоги с точки зрения медицины, как было указано Учителем. Он наблюдал за состоянием Е.И. после того, как она видела огонь, пламя внутри себя и симптомы [раскрытия центров] впоследствии, и это все, что он делал. И она хотела помочь ему, но он был слишком ленив, чтобы писать книгу. Полковник сперва был мил, потом стал враждебен к Е.И.; не мог смотреть на нее и ненавидел Раю[150], приказал ей хорошенько сжигать книги, которые он хотел сжечь <…>. Странно — девочка лицом напоминает Жанну д’Арк, а он был в прошлой жизни Тальботом и предал ее тогда. Внешнее сходство тут же вызвало у него отвращение. Почти все время он был чем-то одержим, стрелял в воздух, сказал, что какая-то сила заставляет его делать это. Только к концу переменился, посетив Храм Майтрейи и испросив у Е.И. прощения. Сейчас он захотел стать епископом, дабы люди прислуживали ему, дитя!
Так мало им все помогали. И все же Е.И. говорит, что так мало людей действуют сообща, что каждый может сделать хоть что-то. Она имела замечательные видения — фохат», дезинтегрирующийся в солнечных лучах, и кристаллы
Недавно было сказано, что Беатрис Розен может снова приблизиться. Обо мне было сказано, что в эту зиму открылись мои центры, и Сестра Ориола сказала, что это было очень опасно и Учитель помог предотвратить эту опасность.
<…> Мы должны будем приехать в город Урусвати, который начнется с семи домов и небольшого храма. Там будут изучаться растения, биология, астрономия, химия.
<…> Е.И. так часто ласкает меня, она и Н.К. излучают такую любовь. Невероятно — мы в Индии, с ними. Изумительны святыня и рабочий кабинет Е.И., в котором много танок и произведений искусства. Чудные Будды. В кабинете также есть стул, обтянутый синей парчой, на котором никому нельзя сидеть. Это — Место Учителя.
Расстояние от нового города до Братства должно занимать три с половиной недели пути.
Летательный аппарат Братства имеет форму яйца. Многие видели его.
Они [Рерихи] добровольно остались здесь на год, чтобы закончить научную станцию, а затем уйти в горы.
Беседы с Е.И. Рерих по различным вопросам духовных знаний. — Миссия Е.И. Рерих, особенности ее духовного опыта
Не передать, насколько возмутительно вели себя полковник и доктор в пути, требовали слуг, совсем не работали, спали по 12 часов в день, говорили [только] о еде. Мучительно было лицемерие доктора, его мелочность, и [желание] командовать, и требования полковника.
Е.И. говорила о психической энергии — это основная субстанция мира и каждого живого существа. Это то, что неправильно называют духом. Ее нужно осознать и посылать, излучая из себя как посылки духа. Но нужно сознательно чувствовать психическую энергию в себе. <…> Тогда низшее и высшее сознание соединяются вместе и дух запоминает в последующих жизнях свое прошлое. Но личность, персональная личность, уничтожается. У тех же людей, у которых действует лишь низшее сознание, нет памяти о прошлых воплощениях.
Два антипода — две полярности, как и все в мире, должны соединиться для активной манифестации. Эманации — удары по сознанию — доходят до семени[151] (эго — дух) и насыщают его. Важно осознание и развитие психической энергии. Теперь это особенно нужно из-за неизбежно идущей на планету катастрофы. Но человечество отказывается принять этот дар, отказывается от развития духовности, а газ[152], посылаемый Платоном с Юпитера, не воспринимается Землей, не пробивает тьму[153]. Катастрофа может случиться в 1977 году. Но Братство упорно работает для ее предотвращения.
«666» в Апокалипсисе обозначает Будду, Христа, Майтрейю, каждого с числом «6». Додекаэдрон — знак Матери Мира.
[В случае гибели Земли] Учителя уйдут на Венеру с Их земными сотрудниками. [Лучшая] часть [основного населения] последует на планету, формирующуюся за Венерой. Остальные уйдут на Сатурн. Если Е.И. добровольно останется для основания экспериментальной станции[154], она сможет дольше побыть в Братстве, затем придет обратно, а потом совсем уйдет.
Ее миссия — (при обладании
Ей и Н.К. не позволено есть суп, темное мясо, можно копченую рыбу, курицу.
Н.К., обладающий одиночным проводом, общается [только] с Учителем. Потому у него нет столь болезненных ощущений и ему не требуется уход. Будет меньше в Братстве, ибо должен все время разъезжать. Пресса и паблисити нужны как шаги для будущей работы Н.К., но не ему лично. Е.И. сказала мне, что я и Нуця им нужны для Города Знания и будем работать вместе с ними здесь.
А остальные останутся в Америке. Сказала, что Модра из-за легкомыслия поставлена на последнем плане, перед ней Ояна, которая не поняла свою миссию идти сердцем.
Е.И. также говорила мне, что ни пранаямы, ни концентрации волевой и напряжения мне не нужно, а надо только сосредоточиваться на портрете Мастера, как она сама это делала.
Е.И. и Н.К. не верят в получение Беатр[ис] Розен санскритских слов и нахождение их в словаре. Сидней может быть директором Пан-Космоса, если сам все соберет и устроит без наших затрат. Должна быть комната для Пан-Космоса в Доме[156], и Беатр[ис] не должна быть забыта при делах в Доме.
Мы перевели с Н.К. «Искусство в Тибете». Написали три письма (я — Шкляверу). Н.К. недоволен памфлетом
Говорили об Ориоле — [нужна] хорошая няня для ухода — предпочтительна немка, а начиная с трех лет — учителя по разным предметам. И такая воспитательница, как мисс Лунсбери, чтобы рассказывать разные истории и сказки, но раз в неделю, не чаще, не мучая ребенка. Е.И. против русских и английских воспитательниц — [чтобы] не убить энтузиазма в ребенке. Мать должна очень следить за учителями, искать настоящих. Е.И. говорит, что Шугарман может быть приближен и для Енточки — он указан как полезный человек, даже желателен как директор.
Н.К. был Далай-ламой пятым, построившим Поталу. Он шутливо заметил, что делает себе рекламу, ибо хорошо говорит о нем в своей статье. Старое искусство Тибетахорошо, но не новое и [не] подражания Китаю и Индии. Когда устроим выставку, мы должны говорить об этом.
Мы живем как в мечте — не верится, что мы у Рерихов.
Чахемб[ула] лично желает стать священником — это не было ему Указано.
Теперь надо обращаться к Мастеру, называя Его Владыка Майтрейя или [просто] Владыка.
Беседы с Рерихами. — Работа над проектом Мастер-билдинг
Утром Е.И. себя очень плохо чувствует — ночью в астрале она летела в Америку, перелетела океан, увидела какой-то корабль, почувствовала как бы страшный взрыв бомбы, затронувший низ спины, и подумала: «Это враг меня убил. Как это отразится на делах, если так рано умру?» Потом она проснулась с болями во всем теле и сильной головной болью на весь день. Конечно, это был взрыв психической энергии. <…>
Говорили утром о Светике — я рассказывала о нем. Е.И. сказала, что при всей любви к нему (это ее любимый сын) она так не переживает за него, как было раньше. <…> Говорила о трудности его характера и [о том], какой огромный дар у него. «Он может быть оком мира», — было о нем Сказано. <…> За эту зиму его два раза похвалил Учитель.
Говорила, что [в одном из ее видений] Логв[ана] переносили на руках из комнаты в комнату — значит, сам он еще не может ходить [в духовном смысле]. Радовалась, когда я ей сказала, что он вырос из [-под] влияния Порумы.
Все после завтрака работали над Домом: даны указания на стиль ресторана «нордик — рустик — романеск» с простой тяжеловатой мебелью. Устройство библиотеки — XIII–XIV столетия, мебель все равно какой страны для холла отеля, испанские панели вделать в стену выпукло, как рельеф. Музей — изменены две перегородки, и прибавлена комната для хранителя Музея, уменьшен склад. Сдать пока под парикмахерскую, канцелярские принадлежности и книжный магазин свободную площадь Музея в подвале. Н.К. обещал написать картину для места над лестницей, куда мы должны были повесить «Сокровище Ангелов», — он этого не хочет, велел ее повесить на этой стене, но выше — к следующему этажу. Доволен комнатами в башне[157], но из большой советовал сделать небольшую спальню и студию, если понадобится. Модра все записала. О Тарухане Н.К. сказал, что он действует по-своему, и пусть. Н.К. не хочет быть почетным президентом «Алат[аса]» и в письме к нему упомянет об этом между прочим.
Е.И. сегодня нам читала в Учении, что было Сказано в прошлом апреле о Тар[ухане], — что он вреден для дел.
Опять говорили о докторе, как он жаловался на всех, никого не хотел лечить и неправильным лечением ускорил смерть ламы в лагере. И Кард[ашевский] говорил, что он приехал им помочь, что он водитель экспедиции, это его экспедиция, [а сам только] командовал, ничего не делал. Видно, они оба вели себя возмутительно и доставили Рерихам немало тяжелых моментов. Е.И. говорила мне, что Нуця и я будем с ними, что я буду работать, наблюдая и помогая, когда Е.И. уедет. Что я [тот] человек, которому она [эту работу] доверит и поручит. Я так счастлива, зная это, готова жизнь отдать, чтобы работать с ней и быть возле нее, здесь, в этой стране, которую я чувствую близко и люблю.
Вечером у нас была чудная Беседа, затем Е.И. читала нам Учение, начиная с [того] дня, когда мы расстались в Монголии. Днем получили телеграмму. Порума в положении, ждет ребенка в марте — мальчика. Е.И. счастлива, что у нее будет двое детей — легче воспитывать, малая разница в возрасте, и Ориола не будет испорчена, и ее характер улучшится. Мы все радуемся. Бумаги о Доме подписаны. <…> Франсис все время ходит злая, почти не разговаривает со мной, увы! — завидует, что наши любимые сердечно меня любят.
Деловые вопросы
Утром работали с Н.К. над докладом в Америку, телеграммой и письмом к американскому консулу здесь. Затем начали работать над «Алтай-Гималаи»[158]. Обложка должна быть темнее. Буквы черные, а не белые. «Ведущая» — ярче и чище (не так грязно, как теперь) или же «Чаша нерасплесканная»[159] в одном тоне — синем, но цвет бумаги не подходит к колориту «Ведущей». На карте должны быть Урга и Алтай. Работали над Книгой (первая часть)[160], много поправок. Е.И. не спала, чувствует себя плохо. После завтрака слушали девятую симфонию на фонографе. Е.И. ее очень любит, вспомнила, как изумительно поет Сестра Ориола «Клич Валькирии», который она слышала на астральном плане. Затем продолжали работу над Дневником[161].
Пришла телеграмма из Нью-Йорка. Левенстин хочет 50 000$, что нас очень огорчило. Много говорили о том, как неразумно мы поступили, не заключив с ним договора, ибо Н.К. сказал, что адвокат — это всегда жулик, «все равно что поручить вору быть швейцаром и дать ему ключи от имущества». Н.К. советует, чтобы American Bond & Mortg[age] и Guaranty Trust, которые его рекомендовали, помогли сбавить цену, также сказать ему, что Учреждения не могут платить, откуда они возьмут [деньги], если банк [их] нам не дает? Пусть он укажет, где взять деньги. Но, конечно, вина наша. Е.И. и Н.К. говорят, что без предварительно заключенных условий с кем бы то ни было мы не должны работать, иначе всякий надует. Также читали отчет о Доме, — огорчены малым размером дохода и условиями. Е.И. говорит, что нам надо еще иметь минимум 800 000$. Н.К. говорит, что в бюджете должен стоять также старый долг Логвану за дома с самого начала и наши обязательства за платеж ему. Чтобы мы смогли показать другим, когда будем говорить о денежной помощи Учреждениям.
Говорили во время обеда, что из Тибета еще не получена расписка на деньги, которые Н.К. послал в уплату за провизию, купленную караваном в пути, когда они были задержаны без средств и пищи. Решили писать письмо или телегр[амму] в Тибет от нас (комиссии), прося немедленно ответа, ибо деньги Н.К. послал еще 29 мая.
Имели чудную Беседу, успокоены относительно адвоката.
Решили картину Яна Стена продать не дешевле 4600$. Наши запросили в телеграмме. Н.К. недоволен ценами в «Корона Мунди» и переменит их — слишком низкие. Н.К. говорит, что нужно продавать вещи дороже, ибо принцип 100 % отменен. <…>
Очень Е.И. и Н.К. заботятся о менеджере для Дома.
Сидя в темноте, Е.И. все время видит цвета и насыщенную лучами темноту, хотя она говорит, что лучше всего видит к утру — очень отчетливо. Говорит, что кристаллы лучистой материи видела при дневном свете долгое время, минут сорок, причем, когда она лежала на кровати, кристалл был на стене, а когда она приподнималась, падал ей на грудь, ибо, как было объяснено после, притягивался Камнем. Она видит предметы и вещи с их цветом или окрашенным ее аурой. Например, ее губку видела окрашенной в чудный голубой цвет, цвет ее ауры. А вдевая нитку в иголку, видела все окруженным желтым цветом — интеллекта. В Городе Знания красный цвет не будет употребляем — лишь лиловый, синий, белый.
В 1940 году мир получит наплыв психической энергии. Е.И. выпишет музыкальные инструменты для Города Знания — фонограф, пианолу.
Работа с Рерихами. — Беседы с Е.И. Рерих
С раннего утра работала с Н.К. до позднего часа (ужина) над Дневником, сверяя и поправляя русский и английский текст.
Франсис в это время печатала доклад. Удивительно приятно работать с Н.К. У него такой тонкий юмор, он так широко на все смотрит, так всеобъемлюще. Пришлось ему менять все, касающееся Тибета, и в поздних главах — касающееся России. Тут мы хохотали до слез. В одном месте было сказано «третий интернациональный стол». Я, не прочтя последнего слова, говорю: «Н[иколай] Константинович], это надо убрать!» Н.К. говорит: «Да ведь это же стол. Это не III Интернационал. Халат красный — нельзя! Снег белый — нельзя! Вот до чего дошли».
Затем в последних главах, где говорится о путешествии пароходом по Иртышу к Оби, Н.К. говорит: «Все выкинуть. Опять пароход, опять матросы. Еще скажут, что я пропаганду делаю». Говоря о мальчике, встреченном на пароходе, Н.К. и это вычеркнул, говоря: «Еще неизвестно, каким он вырастет. А вдруг негодяем!»
Дивный, изумительный, светлый Н.К. И как он хорошо мне сказал: «Да, раз Радна здесь, ошибки не будет. Как вы вчера нашли путаницу в телеграмме Франсис!» (что истинно случилось).
Днем покупали покрывала, смотрели вещи, привезенные разными торговцами. Е.И. выбирает для меня цвета. Она себя плохо чувствует. Ночью сильно болели плечи, голова; она не выносит дыма, ибо он действует на открытые центры. Говорила со мной вечером о том, как ужасна была их поездка и как они были спокойны, когда все дрожали и боялись смерти. А поездка была нужна, но приход в Лхасу был не нужен — их бы не выпустили или отравили, ибо они не поддержали бы позицию Д[алай]-л [амы]. Ведь Новый Город и [новый] уклад жизни против [старых традиций] ламства — просто должны быть учителя с этикой и моральным укладом. Больше русских и американских, мало восточников, ибо они еще не разбужены. Они ждут событий, которые неминуемы. Да и Америка переживет трудную пору — 1930 и 1931 годы. Многие лучшие люди погибнут, а многие отбросы останутся.
Франсис <…> настояла на том, чтобы послать телегр[амму], чтобы с Вильяме хорошо обращались и не отказали [ей]. Говорила об этом с Н.К., желая его склонить на свою сторону. Я была против, но телегр[амму] послали. Сегодня вечером было сильное Указание против Вильяме. Е.И. говорила мне, что Франсис на последнем месте из-за ужасного легкомыслия. И сегодня Е.И. говорила широко, как ужасно легкомыслие, как мы должны крайне серьезно обдумывать, тщательно взвешивать, думая о будущем, и не думать о моменте или [не] поддаваться чему-либо без размышления. Серьезность, ответственность задела наши. Е.И. говорила о чудесности нашей сказки жизни, ибо мы прикоснулись к самому высшему. Говорила, что мы ведь спасены, ибо десять лет будет сильная борьба между Белым Братством и темными. Затем человечество получит возможность искать себе спасения, если пожелает воспользоваться данными ему дарами. Если нет, планета погибнет. А мы пойдем на Венеру с Учителями. <…>
Визит к настоятелю монастыря Чумби. — Е.И. Рерих о различных проявлениях психической энергии
Утром заканчивали с Н.К. чтение «Алтай — Гималаи». Затем поехали в Чум, кроме Е.И., которая себя очень плохо чувствует: руки, ноги ломит, и сердце болит — перебои, нет дыхания. Монастырь новый, построен 20 лет тому назад. Римпоче, бывший настоятель монастыря Чумби, — второе духовное лицо после Таши-ламы в Тибете. Поднялись наверх в его приемную, сидели на низких, покрытых коврами скамеечках, Римпоче — на возвышении вроде трона. Перед нами маленькие столики. Угощение — тибетский чай с маслом, противного вкуса, [его] беспрерывно подливают. Плохие статуи, танки. Переводчик — лама Мингиюр, учитель и друг Юрия. Н.К. все время упорно говорил о том, как возмутительно поступило с ними тибетское правительство, продержав пять месяцев на высотах, варварски относясь, а ведь титул Далай-ламы — «Защитник всего живого». А обращались власти с экспедицией, как с бандитами. А теперь и на письма не отвечают. Римпоче вначале уклончиво говорил, что его дело — религия, с правительством Тибета он никаких дел не имеет, никого не знает. Но потом сказал, что правительство там теперь очень странное и времена плохие. Спросил, много ли буддистов в Америке. Обрадовался, узнав, что много. Н.К. продолжал твердить о тибетских властях. Римпоче сказал: «У вас есть уши, и вы слышите. У вас есть глаза, и вы видите. И у вас есть сердце, и вы понимаете. Благо будет вознаграждено, а зло наказано». После ужасного чая пошли в храм слушать службу. Интересное пение с монотонной [мелодией].
Затем Н.К. просил, если Шклявер очень захочет приехать в Америку, сказать, что мы даже можем обратиться в несколько лекционных бюро и стараться устроить для него лекции через них. Но они должны быть сенсационные, иначе его престиж и имя погибнут в Америке. Конечно, это [надо] ему сказать, если он сам пожелает приехать и первый заговорит об этом.
Е.И. говорила, что М.М. против рукопожатий и против того, чтобы гладить или прикасаться друг к другу, ибо этим нарушается равновесие ауры. У нее опять сегодня были истечения психической энергии из ее организма[162]. Она в этот момент как бы теряет сознание. Даже не знает, куда идут [эти] посылки, но думает, что в Америку.
Воспоминания Рерихов о трудностях экспедиции
С раннего утра прочли с Н.К. главу о Монголии. Затем целый день наклеивали номера на предметы искусства, купленные для «Корона Мунди», — они составят чудесную выставку. Писали счет, считали.
Пришли местные жители, принесли новые вещи — купили чудного позолоченного Будду и [многое] другое. За столом говорили о том, что доктор и полковник спали по 18 часов в сутки, только ели, и думали о еде, и ничего не делали. Полковник, который должен был заведовать отрядом лошадей, отдавал приказания людям, а сам даже не думал осмотреть лошадей. На лошадь не умел сесть, ружье не умел чистить, платный гость в караване. Доктор — еще хуже. Никого не хотел лечить, тратил на себя все лучшие лекарства, предсказывал всем скорую смерть и дрожал за себя, боясь умереть. Знал некоторые магические формулы, но не имел никаких настоящих знаний. Душа болит при мысли [о том], что они ели: нам показали гнилую муку, вонючее масло с волосами яков в нем, хлеб как камень (Юрий сломал зуб и теперь [его] лечит), пшено черное, гнилое. И этим они питались несколько месяцев! А теперь смеются, вспоминая.
Е.И. все время плохо себя чувствует. Сегодня волнуется, ибо завтра приезжает Светик. <…> Е.И. хочет немного пожурить Франсис за ее легкомыслие. Мне поручено заведовать делами, имея секретаря. Модре — всецело перейти в Новый Синдикат.
Вечером после Беседы писали письмо домой, как Указано. Н.К. диктовал. Как я их люблю и какую ласку чувствую от них! Трудно даже передать словами!
Приезд С.Н. Рериха
С утра работали с Н.К. над Дневником.
В 9.30 приехал Светик. Е.И. очень счастлива. Продолжали работу с Н.К. до позднего часа и окончили перевод «Тибета». Светик привез интересные документы, которые достал Шклявер, касающиеся переписки Франции с Британией о визе Светика. <…>
Разговаривали вечером после Беседы. Н.К. говорит, что мы должны определить каждый свою работу, ибо иначе семь человек будут тащить один и тот же стул в угол. Советовал мне заняться работой в Школе, наблюдая за делами. Порума может следить за ведением бухгалтерских книг. Модре надо заняться Новым Синдикатом.
О делах «Корона Мунди» и научной станции в Гималаях. — О духовном опыте Е.И. Рерих. — Полезные растительные препараты; требования к питанию, предписанные Е.И. Рерих
С утра читали Дневник, говорили с Франсис и Н.К. о Новом Синдикате. «Алтай — Гималаи» вне ведения Нового Синдиката, ибо «Корона Мунди» ее издает у Стокса. Если мы печатаем цветные репродукции, открытки, фотографии «Корона Мунди» или Музея, это не имеет ничего общего с Новым Синдикатом. Буддийский Центр печатает репродукцию «Владыка Мира». Но книги или издания Учреждений могут идти через Новый Синдикат. Или он их печатает сам, или передает издателю, то получает за это комиссионные, но при этом принимая на себя всю ответственность за печатание и корректуру, иначе опять «шесть человек будут тащить один стул и наступать друг другу на ноги», как сказал Н.К.
Днем читали со Светиком и Н.К. отчет и цены на картины «Корона Мунди». Все указания, относящиеся к «Корона Мунди», мною занесены в доклад. В общем Н.К. доволен «Корона Мунди» в этом году.
Обсуждали, как [и что] говорить, когда поедем в Симлу Надо просить вице-короля быть членом научной станции — питомника, биологической, астрономической лаборатории. Нужно [иметь научную станцию] высоко в горах, ибо там нет муссона и ужасной сырости, как здесь. Когда здесь влажность 70 %, там лишь 15 %. Е.И. говорит, что 1928 год находится под лучом Будды, и она верит в успех этого дела.
Н.К. за ужином очень картинно и уморительно описал, как в Адьяре он был приглашен на святую трапезу к Кришнамурти, как они все сидели на полу на пальмовых листьях, им подавали какую-то гадость. Как нога Н.К. устала и потянулась к пальмовому листу святого человека, по правую руку которого он сидел. Как Н.К. подобрал свою ногу. Как все молчали. Потом аудиенция у Кришнамурти, когда надо было снять ботинки, и Н.К. сказал: «Ну, заяц — так заяц!» Знаменитая речь Кришнамурти после долгого молчания, когда он сказал: «Помогите нам», прося Н.К. дать рисунки здания, которое он собирался строить. <…>
Затем после Беседы (говоря о менеджере), Е.И. сказала, что его нужно заинтересовать возможностью повышения заработка, если он удачно сдаст квартиры. Е.И. говорила об Агни-Йоге, о том, что она видит огонь в себе, поднимающийся пламенем от сердца и соединяющийся с мозгом. После этого она всегда очень больна. Голова болит, и общее самочувствие плохое.
Очень рекомендуется самим заваривать корни валерианы и принимать, носить ботинки на сплошной резиновой подошве. Также полезно употреблять мяту и смолу для [в]дыхания (через нос), лакрицу для желудка.
Е.И. нельзя есть супа и темного мяса, но можно белое мясо, рыбу, копченые продукты.
Беседа с Е.И. Рерих на философские темы. — Важность терпимости как основы взаимоотношений с людьми. — История Чахембулы. — Астральный летательный аппарат Братства. — Рассказ о событиях прошлой жизни Е.И. Рерих
Утром проверяли «Корона Мунди» со Светиком и заканчивали русский Дневник. Немного гуляли с Е.И. После ланча [только] начали работу над планами со Светиком, как пришел индус-нотариус, но не принес печати и не мог зарегистрировать бумаги — завтра поедем в Дарджилинг за этим. Затем подошли американец и индус, оба члены миссии Вивекананды — тихие, молодые, первый изучает Веданту и будет жить в Калифорнии, где его родители дают землю [чтобы] основывать общество.
Разговор зашел о Брамане. Е.И. говорит, что Браман[163] меняется, но принцип Брамана совершенен. Что пралайя[164] — это есть накопленная энергия, подготовляющая в известном состоянии новую манвантару. И так это осуществляется по закону эволюции. Е.И. говорит, что сознание ограничено, мир ограничен, ибо может существовать лишь в границах сознания, такчто мы существуем ограниченно в безграничном. Е.И. дошла до этого сама, и М. ее назвал Находящая, ибо все ученики должны дойти до этой формулы сами, без Его помощи.
Светик заявил, споря с Е.И., что они принадлежат к разным школам. Н.К. говорил, что вчера до поздней ночи Светик их мучил пралайями и манвантарами, пока Н.К. не сказал ему, что теперь наступила пралайя и надо идти спать. Я очень смеялась.
Когда пришли молодые люди [из общества Вивекананды], Н.К. вышел со мной [из комнаты] и сказал: «Ну, начали говорить о пралайях, значит, теперь не уйдут». А Светик вдруг подружился с ними и говорит: «Они ничего, они — мирные!!!» Мы смеялись до слез. Затем Н.К. говорит, что надо спросить «генерала» (Светика) о ценах.
Чудесный день! Утром немного работали, составляли важные депеши, одну — нашим, о выборе почетных членов для научной станции, но как трудно было дать им понять, чтобы они не сообщали сюда об отказах кого-либо. Затем работали все над планами Дома, некоторые идеи хорошие, а некоторые неожиданные, как, например, относительно Нового Синдиката. Ему дается видное, серьезное место печатного агента всех Учреждений.
Потом беседовала с Е. И. Она мне сказала, что у М. нет сорной травы в Его саду, все полезно. И Тарухан, теперь работающий для себя, но, безусловно, талантливый, может быть полезен к 1936 году на Алтае, когда начнется «Белуха». А что он ищет свою выгоду, [это естественно, так как] все приходят для личной выгоды. Ведь было Сказано: «Лихтманы — лучшие люди». И если нам нужен человек практичный, умеющий успешно и четко работать, а наш сотрудник духовен, но слаб — [мы] временно переместим, сузив поле деятельности первого. Но самое важное — терпимость, ибо в нашем мире нет совершенства. Надо прощать малый вред, ибо от него может произойти большая польза. И, видя малые раны, наносимые делу, надо смотреть на них широко и терпимо, прощая и помня, что это сотрудники, и лишь при явном предательстве мы можем их отстранить.
Так, например, с Чахемб[улой]. Он ненавидел Е.И. все время и, лишь войдя в Храм Майтрейи, подошел к ней и просил прощения, и она такое ему сказала, что он излечился от своей одержимости и переменился. Это случилось не [только] по воле Учителя, а благодаря воле [самого] Чах[ембулы], стечению обстоятельств и словам, правильно сказанным Е.И. Конечно, он может вновь вернуться к состоянию одержания, ибо опасность возврата одержимости сохраняется 900 дней; он склонен к предательству, ибо, будучи Тальботом, он содействовал гибели Жанны дАрк и гордился этим. Но лишь при условии возврата одержимости можно его отстранить, а пока надо быть осторожным с ним. Он говорил, какую великую миссию ему дал М. Е.И. ему отвечала: «Но вы ошибаетесь. М. сказал, что вы сами выбрали тяжкий крест, а не Он дал его вам». А он все повторял свое.
М. сказал, что никогда не отстранит Ярую, ибо он, когда они были в Москве, посылал им благие мысли и думал о них хорошо, и это им помогло. А когда мы думаем плохо о Тар[ухане], это плохо отзывается на нем и [остальных членах Круга], ибо мы все так тесно связаны. М. выбирает прежде всего людей, связанных вместе кармически, уже работавших вместе, ибо с ними легче, и им самим легче быть вместе из-за прошлых опытов.
Е.И. говорила, что соизмеримость — ближайшая ступень к целесообразности, и я должна это постичь. А главное — быть терпимой ко всем, иначе сотрудники начнут меня бояться и не пожелают работать вместе. Это правда, ибо я это уже чувствую, и я должна быть, безусловно, терпимой.
Е.И. говорила, что в [летательном] аппарате Братства, который пролетел над ними, был Брат Джуал Кул с сотрудником в уплотненном астрале и летели они к Т[аши]-л[аме] упомянуть о них[165]. И сотрудник должен был передать ему весть, а Брат Д[жуал] К[ул] остался охранять аппарат (овальной формы, как бы из алюминия), чтобы, если кто-либо увидит их, уничтожить аппарат.
Затем она увидела в видении, что садится в аппарат, в котором позади нее находился М., который управлял им, и они летели над океаном, и их сильно качало. И когда она попросила М. прекратить качку, Он ответил, что это из-за магнитных токов. Потом Е.И. [в астральном теле] летела сама над пустыней и, припадая к земле, поднималась и сильно наклонялась набок, и это тоже было результатом воздействия магнитных токов.
Вечером чудная Беседа — ответ на наш дневной разговор. Е.И. рассказала, что прочла рассказ «Лес увел его» — о молодом помещике, который был придавлен падающим деревом, и М. сказал, что это из ее жизни, когда она была помещицей Рокотовой. Затем она читала рассказ про помещицу Натали Рокотову; она умерла от разрыва сердца на балу, и возле нее был ее сын, офицер. Это ее же смерть, и Святослав] был тогда ее сыном. Затем ее видение, как она прощается с сыном, который едет в город; она ему говорит, как одинока она будет, и просит, чтобы он дал ей знать [о возвращении] задолго до своего приезда, и она вышлет ему буланых, его любимых лошадей. Тоже она и Святослав] — Рокотовы, и поразительно, что все это она прочла и знала еще до того, как ей было сказано о ее прошлом воплощении. Дивные, святые люди. Завтра начнем переводить Книгу.
Беседа с Е.И. Рерих
Утром пришел корреспондент
Е.И. говорила о пренебрежении доктора, полковника, Портнягина к ней <…>. Как они командовали, требовали услуг, приказывали и грубо обращались с Людмилой и Раей и целые дни спали. Возмутительно! Что им пришлось перенести из-за них.
Е.И. говорит — М. сказал, что Люмоу будет заместителем Фуямы на Западе. <…> Вечером после Беседы (24-е — значительный день) играли Шуберта, «Шехерезаду» и «Валькирии» — радовались музыке.
Беседы с Рерихами. — О прошлых воплощениях Е.И. Рерих
Утром одна беседовала с Н.К., гуляя с ним, говорила ему о Святославе], его отношении к Дому, делам и так далее. Н.К. сказал, что [он] может быть полезен при развеске [картин в] Музее; что лучше брать стены одного материала и цвета: выкрашенные в зеленый или желтый, они быстро пачкаются, лучше взять образцом серый фон старого Музея; что девизом при постройке Дома должна служить простота всего и постепенность. В «Корона Мунди» Светика не тащить и не звать, если придут важные посетители, а лишь сообщать ему: если захочет, пусть придет. <…>
Затем мы работали над докладами Учреждений — они неполны и неточны, [не указано,] где прибыль от каждого года М[астер]-и[нститута]? Затем много говорили о Новом Синдикате в присутствии Франсис — конечно, жаль, что она неискренна и не сознается, что пренебрегала не только Новым Синдикатом, но и всеми Учреждениями. Бог с ней! Пусть теперь набирается знания, силы и жажды преуспеяния от наших.
Днем пришла миссис Финч — теософка, приятная, сидела у Е.И. целый день, когда мы работали. Е.И. рассказывала, как она не любит Джинараджадасу и Безант, говоря, что последняя пошла против воли Блаватской, ибо устроила себе место президента Теософ[ского] общ[ества] и читала повсюду лекции, хотя Блаватская ей это запретила.
Миссис Финч рассказала, что «Тайную Доктрину» — и редактуру, и корректуру — Блаватская поручила двум людям, придя и передав им всю кипу рукописей. Конечно, из-за этого была масса ошибок. Потом она хотела внести изменения после набора, но это было уже невозможно. Поправки в гранках набора стоили больше, чем сама книга. Е.И. и Н.К. возьмут ее [миссис Финч] с собой на место Нового Города, ибо она будет полезна, как было Указано.
Е.И. прочла нам главу из «Криптограмм [Востока]», когда она была дочерью Будды — Урусвати, и была отдана как приемная дочь на воспитание Майтри, йогине (единственному женскому воплощению М.), которая воспитала раньше Будду, а потом его дочь. Позже она сделалась настоятельницей общины монахинь, после смерти ее матери, жены Будды, которая сначала занимала этот пост.
Затем Е.И. говорила о своем воплощении в качестве Матери друидов — жрицы, когда ей было так тяжело, так как тайны [сокровенного учения] были узнаны врагом и извращенными выданы народу. Ее звали Вайдегунда. Замечательно, что это воплощение ей было показано во сне.
Потом в видении она видела себя молодой девушкой с золотыми волосами, которой на плахе отрубали голову. Это было, когда враг был тирольским герцогом, а ее мать была его сестрой, и он велел ее казнить, ненавидя ее. Ее Учитель назвал Дездемоной, ибо так Они называют всех невинно казненных. Затем Е.И. напомнила мне, что я была тронной дамой в Сирии и султаншей в Монголии после Чингиз-хана и ее сестрой тогда. Сказала, что Учителя не любят говорить о воплощениях, не желая, чтобы знающие не начали жить двойной жизнью.
Так как Майтри была найдена около озера Манасаровара как дочь мудрого Нага[166], там должен будет построен Город Знания. И туда они поедут искать место [для него]. <…>
Работа над переводами с Е.И. Рерих. — Е.И. Рерих о своем духовном опыте. — Воспоминания об экспедиции. — Духовные способности Е.И. Рерих и ее общение с Учителями
Вчера Е.И. говорила о том, что я должна предупредить мисс Лунсбери, чтобы она не ходила на сеансы ни с кем, ибо она должна быть довольна получением посланий от Блав[атской]. Что же, разве она не верит своим получениям? Пусть она подумает, с кем она находится во время сеанса, когда соединяет свою ауру с посторонними, с которыми приходят и низшие, и самые враждебные духи. Ведь ей лично дано Учение и книги для детей, и поэтому она должна прекратить хождение на сеансы.
Сегодня утром писала с Н.К. письмо домой. Опять получили телеграмму о лекционном бюро и Фикинсе. Н.К. просил сказать всем, чтобы, если от него приходит просьба на время что-то оставить [нерешенным] или он весьма лаконично на что-то отвечает, значит, и нам в Нью-Йорке надо временно оставить это и не писать об этом вновь. Вообще, надо понять положение вещей и быть осторожными в телеграм[мах].
Начиная с 10 часов утра и с перерывом на завтрак до 4 дня мы с Е.И. переводили. Изумительно, как Е.И., не зная английского языка [в совершенстве, тем не менее понимает] всю его тонкость и [имеет]
Она рассказала, что у нее появилось болевое ощущение — как бы лучи звезды зажглись внутри и пошли от сердца повсюду. Потом была мучительная реакция, как и после всех опытов. Это огонь в ней[167], который проявляется все больше. И потому Учитель, когда они были в походе и у нее был чудовищный жар от сильного огня внутри, применял к ней ледяной Луч и лечил ее. Также, как лечит ее сердце. Но у нее все время болевые явления, из-за них она не может повернуть шею, должна держать ее прямо, также боли в плечах, ломота рук и ног. «Стала инвалидом», — говорит она.
За обедом Н.К. рассказал, как доктор в караване всем, кроме них, рассказывал грязные истории и анекдоты и как Н.К., узнав про это, однажды сказал ему: «Что вы скажете про того, кто рассказывает грязь? Ведь мерзавец!» Тот ответил: «Нехорошо». А Н.К. говорит: «Да нет, сами сознайтесь, что мерзавец!» И тот должен был сознаться. Один раз он пришел к Н.К. и сказал ему: «А правда, я выше среднего роста!» Н.К. ответил: «Да нет, вы высокого роста!» Так он с ним действовал во всем. Учитель назвал его «ослиный доктор». <…> Как все эти люди, названные «осужденные», мучили Е.И. и Н.К.! Людмила и Рая были единственными сотрудниками, и было Сказано, что «легче учить Раю, нежели сорок полковников».
И все же они были нужны, ибо девять европейцев в караване являлись необходимым обстоятельством для того, чтобы англич[ане вынуждены были считаться с экспедицией].
Вечером после ужина Е.И. нам говорила, что в Городе Знания ее дом будет стоять отдельно и там будет башня. Ей нужно будет оставаться одной в покое и слушать голоса с дальних миров, ибо ей Указано услышать их с Земли и было Сказано, что она услышит. Затем она сказала, что раньше, в Нью-Йорке, Учитель посылал ей видения, теперь же ее дух, благодаря открытым центрам, сам получает видения и слышит. В ее руках провод не только всего Братства, но также и всего пространства. И она первая услышит язык и голоса с других планет.
Когда она хочет, она может услышать М.К.Х. или другого Учителя. Один раз она пожелала Его услышать, но ей ответил Мохамеди, ее дядя, что «нельзя», ибо, видно, М.К.Х. был занят. Раз она видела лабораторию [Братства], и Брат Астиа (Воган) проводил опыт, а две Сестры наблюдали за этим.
Затем она говорила, что М.М. и Брат Астиа следят за ней и работают над ней. Однажды она присутствовала на ночном служении в Храме, на огромной глубине внутри земли, где на возвышении на подушке лежал Камень и Братья мерно ходили вокруг него. Она слышала ритм Их шагов и дивную музыку. Потом ей
было Сказано, что служение было для того, чтобы предотвратить войну.
Затем она говорила, что чувствует и видит свое сознание как бы над головой, а не внутри, объясняя, что астральное тело больше материального и потому немного выходит из границ. Говорила о «мозговом дыхании», как Учитель дал его ей, и она почувствовала, как в ее мозгу будто стала подниматься и опускаться какая-то мембрана. Это она овладела космическим сознанием. Потом она говорила о «мостах» в мозгу, по которым сознание в процессе роста буквально
Затем она говорила, с какой силой притягивалась к Венере, когда летала туда в тонком теле, и как видела заграждения на планете и воду зеленоватого и других цветов и в движении. Затем Е.И. сказала, что первый раз, когда ее астральное тело вышло, и она почувствовала всю его легкость и пустоту, — она испугалась и вернулась обратно (чувство веса восстановилось постепенно). Н.К. тогда был в Нью-Йорке. Учитель одобрил этот опыт.
Много она видела в Гульмарге и Хотане. Ей нужен холод, удаленность от города и покой. Когда она задает вопрос, то сейчас же слышит ответ. Часто слышит молчаливый «голос», но не любит его, ибо ей нравится тембр и вибрации голоса, особенно Учителя.
Деловые вопросы
С утра читали книгу вопросов. Н.К. находит, что Яруя должен лишь 5000$ Логв[ану], ибо остальные Логв[ан] не имел права одалживать ему и позволять тратить, но все равно, будет он платить за 5000$ 4 % в год или 2 % за 12 000$. Н.К. советует передать все ведение [дел по] Нобелевской премии[168] на 50 % Шкляверу, но без наших затрат на это. Н.К. хотел, чтобы мы поехали обратно через Венецию, посмотрели бы ее, и жалел, что у нас уже есть обратный билет на Марсель.
Днем работали с Е.И., переводя книгу. <…> Пришли письма и телегр[амма] от наших. Н.К. и Е.И. крайне недовольны тем, что они так много сообщают о Буддийском Центре и невозможности помещения «Буддийского письма», а также о лекциях Н.К. Все это им очень неудобно здесь получать, а мы даже не можем наших предупредить, чтобы молчали обо всем этом. <…>
Кардаш[евский] написал, что откладывает на год священство, едет со своей невестой в Бельгию, женится гражданским браком; она будет служить в конторе, а он писать, то есть, другими словами, жить за ее счет. А затем он пойдет в священники. Здесь нам советуют очень его остерегаться в будущем.
Большое веселье вызвала искаженная телегр[амма] от наших, говорящая, что Яруя подарил изобретателя Учреждениям. Из
Деловые вопросы. — Работа над переводами
Сегодня утром [получена] телегр[амма], извещающая о странных условиях [договора] Яруи с изобретателем. Поехали с Н.К. в банк, затем отправились на базар покупать подарки. Пошли с Н.К. и Святославом] и накупили разных мелочей. Приехали домой и после ланча начали переводить с Е.И. Какое у нее изумительное чувство языка и как широко она смотрит на все. Где нужно — переводит свободнее, где нужно — дает смысл переводу без буквальности. И при этом с такой любовью все объясняет. Перевели восемь страниц.
Вечером имели чудную Беседу. Потом немного беседовали. Е.И. и Н.К. против того, чтобы в Восточном Зале позволять танцы, легкую музыку. Скорее можно делать это в библиотеке Музея Рериха в случае необходимости, нежели опошлить идею Буддийского Центра. <…>
Беседы с Е.И. Рерих. — Об одном из прошлых воплощений Е.И. Рерих; о ее духовном опыте и обретенных ею духовных способностях. — О новом воплощении Е.П. Блаватской
Утром разбирали с Н.К. письмо Логв[ана], говорили об Americ[an] Museum. Я записала указания, и Н.К. добавил, что будет пагубным, если люди после открытия Музея узнают, что он собирался 10 лет. Пусть собирает умело, спокойно, но не говоря, что для Музея, и не только произведения американских] художников, но и экспонаты, выражающие дух самого собирателя; затем Н.К. думал, что лучше не покупать Свет[ику] вещей для «Корона Мунди» и Дома. Я ему рассказала все об отношениях] Логв[ана] со Свет[иком].
Затем с утра до вечера переводили с Е.И. Перевели десять страниц — ужасно трудно переводить. Е.И. говорила, что в одной из прошлых жизней она была королевой Марго, женой дофина во время Жанны д’Арк, и Кардаш[евский], будучи Тальботом, строил ей ужасные козни, и интересно, что он, не зная всего этого, говорил ей, как он ненавидит королеву Марго. Также и доктор, живя во время воплощения Е.И. в Германии, нанес ей ужасный вред тем, что передавал ценные книги и указания врагу и повернул его мысли в опасную сторону, когда тот производил опыт. Он также открыл ключом подобран[ным] шкатулку и украл важные документы. Е.И. все-таки выказала ему доброту, как и Сестра Тереза, чисто из желания добра, помогает полковнику.
Е.И. рассказывала, как у нее из всего тела идет жар. Из ступней ног, когда они были в пути, шел как бы огонь; во время сильнейших морозов она заходила в палатку и мылась, чего никто не мог делать, затем, ложась в ледяную постель, чувствовала через пару минут сильнейший жар. Это огонь Агни-Йоги, ибо она на ступени
В «Агни-Йоге» Е.И. названа Сестрой Ур[усвати], но она это зачеркнула. Только подумать, что мы знаем, любим и близко соприкасаемся с Сестрой из Братства!
Е.И. рассказала, какую двойную жизнь она ведет, видя и слыша, когда она в покое, утром и вечером. Как она говорит с Юрием и Н.К. о вещах, о которых никогда не говорит [в обычном состоянии сознания], и при этом видит и слышит себя [как бы со стороны].
Говорила о видении, в котором она присутствовала в кабинете ученого; там было двое ученых, которые проводили опыт. Е.И. писала на черной доске и говорила им что-то важное, и потом сказала: «Вы должны уйти от земной мудрости». Потом Учитель пояснил, что она была в астральном плане у Мечникова, в его кабинете. Говорила о Докиуде, что там работают Учителя и что там есть подчинение и работа, а не как в астральном плане, где духи могут удовлетворять все свои желания, какие бы они ни были, создавая роскошь [окружающей обстановки] и так далее.
Затем читала нам, что Упасика[170] ушла, ибо был самый лучший момент для ее нового воплощения, и М. всегда знает, когда лучше ученику уйти для новых благоприятных условий из этого мира. Всегда Он выберет лучший срок для ученика. Упасика через несколько лет воплотилась в молодого венгра, который сохранил сознание о Е.П. Б[лаватской], и ушел в физическом теле в Братство, и теперь там находится как Брат Иерониус.
В Городе Знания не будет ничего красного, [даже] цветов, только белые, синие и лиловые. И абсолютно не будет мяса. Е.И. говорила, что для оккультных проявлений нужен сильный свет месяца, но она лично луны не любит.
Рассказала, что, когда она много работала на машинке и по дому раздавался стук, Н.К. говорил, что она уже начала работать ногой.
Вечером гуляли, ужасно смеялись. Сперва Н.К. пугал нас, сгибаясь и подкрадываясь, а затем Светка, изображая тигра, бросался на нас.
Беседа с Е.И. Рерих о духовных вопросах. — Духовный опыт Е.И. Рерих. — Воспоминания Е.И. Рерих о первой встрече с Учителями в Лондоне и о ее детских годах
Сегодня утром [вместе] с Н.К. прочла письма Б[ориса] Константиновича] и переписку о «Б[елухе]>> и «У[ре]>>. Н.К. нашел, что исследование Крыжановск[ой] экспедиции Пономарева[171] — ценнейший документ для нас, затем он сказал, что нигде нет явного отказа нам от них, и поэтому, если будет выбран Гувер и Бора будет дружественен Москв[е], мы можем искать компаньона и начать «Ур», конечно, с американскими] инженерами и без Б[ориса] Константиновича].
Затем я пошла переводить с Е.И. одна, ибо Франсис начала писать с Н.К. важные письма. И вот у нас был дивный разговор с Е.И. Она мне сказала, что Вивекананда [сейчас находится] на Юпитере, жена Будды — на Венере, Платон — на Юпитере. Но первые не пожелали вернуться на Землю, ибо хотели уйти от нее. А Великий Платон неустанно работает, посылая лучи, необходимые Земле. Как Е.И. сказала, что если все уйдут на дальние миры, кто же будет работать для Земли и помогать ей? М.М. остался добровольно, Е.И. осталась добровольно.
Затем она сказала, что при полном знании того, что должен наступить ужасный взрыв планеты в 1977 году, все же Учителя насыщают человечество [знаниями], повышая его сознание так, чтобы после взрыва, перейдя на другие миры, люди могли начать там свою эволюцию с той ступени, которой они достигнут до взрыва. Иначе, если Учителя их теперь покинут, они останутся на низшей ступени. Конечно, низшие пойдут на Сатурн, лучший элемент — на новую планету, а Учителя и их ученики — на Венеру.
М.М. обещано одно женское воплощение, а Е.И. было сказано, что может выбрать, «кем быть и когда». Е.И. сказала, что когда она в первый раз почувствовала огонь внутри себя и начала задыхаться, то в видении увидела, как М.К.Х. сидел напротив нее и лечил ее голубым Лучом, который отстукивал ритм и охлаждал ее. Она Ему при этом сказала, глядя на порывы своей ауры и понимая, что Он получил сильные ожоги, спасая ее: «Как же можно было быть столь неосторожным?» Он улыбнулся и сказал по-английски, что в такой работе Он может сам о себе позаботиться.
Затем рассказала, что однажды летала [в тонком теле] с Учителем над Землей и видела ее грязно-желтого цвета, всю покрытую чадом и ужасной тьмой, затем они поднялись к другой чудесной планете и остановились где-то на утесе. Но тут Е.И. почувствовала необычайное желание лететь и бросилась вперед, несмотря на то, что М. ее удерживал. Она услышала громкий крик (это был Галилей) и упала в бездну. Тут сильная рука (Учителя) подхватила ее, и она очнулась у себя на кровати, поняв, что была спасена от гибели.
Затем она рассказывала о встрече с Учителями в Лондоне, когда толпа расступилась, она увидела Их и поразилась открытой улыбкой ей М.К.Х., и даже обиделась на это. Придя домой, сказала, что, по ее мнению, — это Учителя, ибо они такие необыкновенные, но домашние только посмеялись. Они были [в Лондоне] в марте, затем уезжали, в ноябре были опять и тогда (в 1920 г.) она Их видела[172]. Они [Учителя] приезжали специально, чтобы их увидеть.
Говорит, какие изумительные сеансы у них были, с манифестациями». Раньше они устраивали сеансы с медиумом, а потом Соколов им посоветовал проводить сеансы самим, что они и сделали, и стол немедленно «пошел». А Яруя впервые сказал им про Учителей и Белое Братство. Но М. им себя не называл [на сеансах]: то говорил — «Аллал-Минг», то — «М. и К.Х.».
Десять лет будет тревожное время до 1936 года, затем начнется строительство, а в 1940 году будет дана психическая энергия. Таковы Указания. Лишь бы человечество осознало сотрудничество в высоком смысле! Иначе Учителя еще до взрыва уйдут на Венеру.
Е.И. говорила о своем детстве. Девочкой на нее сильное впечатление произвела «Иллюстрированная Библия» Доре (советовала ее для Ориолы, но не Старый Завет, там кошмарные картинки, а Новый), также книга с иллюстрациями о путешествиях по Центральной Азии. Затем «Урания» Фламмариона — эти книги дали ей толчок к любви живого Христа, Агни и полетам на дальние миры.
Осознание Учителя, который ею руководит, имела с раннего детства. Говорила, какой недалекой была ее мать, продав все редкие книги отца, даже отдав его рисунок синагоги, который Е.И. спрятала для себя. Государь написал на этом проекте: «Если она [будет] построена, то затмит все храмы!» Затем говорила, что мать ее не любила, а лишь гордилась ее успехами в обществе и в предыдущих жизнях всегда была ее матерью, но не любила ее.
Днем работ[али] над планами, Н.К. огорчен окнами и все упрощает. Лестницей тоже недоволен. Он не уверен, что архитекторы все переменят. Вообще они огорчены Домом. Затем пошли смотреть монастырь красной секты[173] (ему двести лет). Интересна библиотека с перегородками и книгами в них — так и у нас будет.
Беседа с Е.И. Рерих: ее духовный опыт, болевые явления из-за открытия центров. — Воплощения Учителя М. — Праздник Канченджанги в монастыре Бутиа Басти
Сегодня утром говорила с Н.К. и Франс[ис] об Учреждениях. Франс [ис] подала идею, чтобы все три Учреждения имели одного бухгалтера, одну стенографистку и мисс Лунсбери. <…> Н.К. согласился на это. Я вначале пыталась доказать невозможное, но, видя, что Франс[ис] против меня, не настаивала. Когда распределяли, кому заведовать каким Учреждением, Франс [ис] сказала, что она не знает, что делала Бита, кроме преподавания. Я ей напомнила, что она следила, проверяла и искала повсюду ошибки. <…>
Переводила почти весь день с Е.И. Она очень страдала сегодня, были сильные боли в солнечном сплетении, со стороны слепой кишки, объясняются тем, что она вчера по Указу посылала энергию в Америку, что всегда у нее потом сопровождается болевыми явлениями. Со времени [начала] ее Агни-Йоги она сильно страдает — горение внутри, невыносимая боль в горле, где очень важный центр, средства — ментол, валериан, мята, смола, мускус. Ледяное молоко при сильных болях. Иногда в пути у нее были такие [сильные] боли — думала, что не выдержит. У нее [происходят] излучения из ног, из пальцев рук. У Н.К. тоже были два раза, но главное, что Н.К. не так страдает, ибо он [имеет] одиночный провод, а Е.И. — пространственный. Иногда у нее были такие боли, что она лежала, скрючившись и подтянув колени к лицу. Лежать невозможно, стоять или ходить тоже. Бедная, родная Е.И.!
Очень интересный сон она видела зимой, видение, что она прилетела в Америку, мы все сидели вместе, будто в клетке, отвернувшись от нее. Я ближе всех к ней, она положила мне руку на плечо и сказала: «Радночка, когда вы приедете в Дарджилинг? Вы должны приехать!» Е.И. уверяет, что и у меня будут болезненные явления и чтобы я вспомнила ее, когда они будут, а главное — быть спокойной.
Е.И. говорила, что в физическом теле никто не может сознательно помнить свои воплощения. Только в момент смерти вспоминается прошлое.
Сильный дух сам выбирает поле деятельности. Например, Учитель шел по стезе царей, священников — организаторской работы. После Курновуу Он не должен был воплощаться. Соломоном уже не должен был быть, но пошел на Землю добровольно и принял на себя новую карму.
[Существует] закон, что последнее воплощение перед завершением всего цикла должно быть незаметным. Вот почему махараджа Черноя — после Акбара. Великое Сострадание заставляет Учителей не уходить на дальние миры, а продолжать работу для Земли. Бесспорно, Великие Духи все время воплощаются. Ведь великий музыкант может воплотиться в большую личность с другой задачей, но с большой любовью к музыке, как мы часто встречаем это на Земле. Три четверти человечества [в смысле духовного развития] ходит на четвереньках, так что Великие Духи все время идут обратно на Землю, чтобы вести его. Так сегодня говорила Е.И.
Днем пошли в Бутиа Басти (старый монастырь) смотреть праздник Канченджанги. Прекрасные танцы лам! Встретили
Ладен-Ла — хитреца и лису. По приходе продолжала перевод с Е.И., но потом она плохо себя почувствовала.
Праздник Канченджанги, как нам объяснил лама Мингиюр, существует уже около четырехсот лет. Его празднуют здесь и в Сиккиме. В нем приняли участие вначале две маски, очень страшного вида, затем четыре воина. Танцы очень ритмичны, в особенности воинов. Танцуют в открытом дворе перед храмом, вокруг фонтана, причем музыканты сидят недалеко — две длинные трубы, литавры, тарелки и барабан. Однообразное повторение ритма, но очень интересно. Четыре воина вначале долго танцуют вокруг фонтана, затем, становясь вокруг, рассыпают песок на землю своими мечами. Затем второй обряд — это форма самохваления двух воинов перед двумя другими тем, какие геройские подвиги они совершили. Танцуют мерно вначале двое, затем другие два. Потом они вчетвером, один за другим, с прекрасными прыжками и движениями, заканчивают. Вся толпа сиккимцев, тибетцев из Кама, непальцев, здешних лам стоит вокруг всего двора, выражая свое восхищение пронзительно тонкими вскрикиваниями, похожими на смех.
Потом нас угостили чаем, Ладен-Ла любезно говорил о себе. Он глава здешних буддистов, распространяет Учение, строит монастыри. Тем и окончилось. Затем состоялась стрельба из лука, за которую Ладен-Ла назначил приз, серебряную чашу, но мы не остались.
Беседы с Е.И. Рерих, ее воспоминания о первых признаках открытия центров в Лондоне; священные боли[174] как следствие открытия чакр. — О делах в Нью-Йорке и взаимоотношениях между сотрудниками
Сегодня утром Н.К. делился мыслями о Городе Знания, как искать для него ученых, продиктовал мне также аннотацию для Дневника, когда он выйдет.
Затем я пошла к Е.И. переводить. Она немного лучше себя чувствует, хотя и страдает. Рассказала, что огни[175] начались у нее еще в Лондоне в 1919 или 1920 году. Что вечером она видела, ложась в постель, определенной формы, в виде конуса, пламя. Вначале она и семья думали, что у нее в памяти сохраняется отражение пламени камина. Но так как это повторялось каждый день, то она поняла, что это что-то другое. Затем у нее начались изумительные видения, материализации, видения ликов, Учителя в профиль. Сильные приступы огней были у нее в Н[ью]-Й[орке]: горение внутри, пламя в голове и груди, ноющие боли в руках, ногах. В Нью-Мексико был один ужасный приступ, когда она подумала, что у нее перитонит, так как появилась опухоль в области живота и [начались] невероятные боли. Часто [были] сильные боли в животе. Главное же, что вспухал живот, появлялись сильная головная боль и тошнота. Но это так же внезапно и проходило. Те же явления были в пути и теперь. В пути особенно сильно это отразилось на горле, когда было такое горение и воспаление, что все подумали, что это простуда. Но Е.И. потом поняла, что это явления Агни-Йоги. Особенно сильное воздействие было в Нью-Мексико и на Монхигане, когда у Е.И. так сильно распухли локти.
Организм Е.И. подготавливался с детства для Агни-Йоги.
Когда Е.И. было тридцать пять лет, она тоже испытывала сильнейшие боли в животе, думая, что это из-за регулов и что это внутренняя женская болезнь. Но все врачи, к которым она обращалась, говорили, что это на нервной почве. Потом все неожиданно прошло. Страдания Е.И. испытывает все время.
Сегодня ночью [во сне] она видела, как на ее столик вскочила кошка, которая сердито уставилась на нее. Но сейчас же появился Лик Учителя в очках с сеточкой.
Много говорила Е.И. о делах в Н[ью]-Й[орке]. Рассказала мне, как Франсис ей призналась, что одно время ей было так трудно, что она даже хотела уйти. Е.И. сказала, что, если Франсис уйдет, дела развалятся. Не забыть этого и передать нашим.
Е.И. также говорила, что ее очень огорчили в этом году С[офья] Ш[афран] и Д., которые стояли перед Франсис в конце, ибо она из-за ее легкомыслия была поставлена Учителем последней. Первой стояла Порума. Е.И. просит всех быть терпимыми, ибо нет людей [без недостатков], нет совершенства. Пусть Франсис работает с инициативой, не ожидая проверки [со стороны] других, ибо наша вина, что мы это делали. Но она была слишком загружена работой. Пусть она не говорит с учениками и не имеет касательства к фондам Школы. Этот год ей вновь даются возможности и вместе с тем испытание. Е.И. говорит, что когда-то Модра была ей тяжела, но теперь она легче себя чувствует с ней. И мне Е.И. сказала: она довольна своим стражем, но я должна быть более терпимой. Так я и буду стараться делать, ибо она и Н.К. правы. Е.И. также говорила, что С[офья] Ш[афран] должна перестать раздражаться и начать культивировать терпимость, ибо иначе ее видения будут извращены и она не сможет правильно их толковать.
Я счастлива, что поговорила с ней и многое ей рассказала о положении дел, отношении Луиса, Франсис и других. В общем, чувствую, что на нас [лежит] вина за неумение находить и удерживать друзей и за то, что «шесть человек тащат один стул». Мы должны перемениться.
Вечером пришла неприятная телеграмма от Яруи, пишет об изобретателе, что достал ему визу, оплатил проезд туда и обратно, одел его и поддерживает его семью и предложил условия, выгодные для Америки. Чего же еще в Америке хотят? Все здесь очень недовольны, и Е.И. говорит, что нужно потребовать высылки денег обратно и что он не должен сюда приезжать. То же самое говорит Н.К. Недаром они говорят, что М.М. сказал, что больше не надо приглашать русских, за исключением Беатрисы. Но Говорит, [что] Н.К. ей [следует] лишь советовать, что надо сделать, но не брать ее сразу в дела. Пусть сначала выявит себя.
«Звезда М.М. — Уранус».
О духовном опыте Е.И. Рерих и ее прошлых воплощениях. — Воспоминания Е.И. Рерих о ее жизни в России; знакомство с Н.К. Рерихом; противодействие ее родни вступлению в брак с ним; родители Е.И. Рерих]
С утра писала с Н.К. письмо к нашим, затем подала Н.К. идею для второй книги, чтобы издал ее
Затем я высказала идею о том, чтобы вся теперешняя выставка картин, которую Н.К. посылает в Н[ью-]Й[орк] на временную экспозицию, а также те, которые он пришлет позже, были бы проданы в пользу Города Знания Н.К., то есть им лично, и чтобы все знали, что он все деньги с продажи этой временной экспозиции дает на научную станцию[176]. Идея очень понравилась Н.К. и Е.И. и была вечером одобрена Учителем.
Затем пошли с Модрой к Е.И. переводить, и Е.И. почти все утро беседовала с нами. Сначала она нам рассказывала свои видения. Она с Учителем [была] в лодочке, она у мотора, а Учитель и еще один Мастер — у руля. [Они плыли] под айсбергом. (У руля были два провода, соединяющих лодочку с Белым Братством.) Причем она видела чудесное сияние лучей солнца через весь айсберг, они то опускались, то подымались. Затем она уже одна, по указу Учителя, в лодочке опустилась на дно Индийского океана, оставила свою лодочку в узком проходе, пошла между почти совершенно изъеденными холмами и попала в такое место, где была группа вроде бы хорьков или сусликов, окаменевших в самых странных положениях, [как] будто их захватила катастрофа. Глядя на изъеденную поверхность скал, она поняла, в какой опасности находилась планета, ибо все взорвется и взлетит на воздух при малейшем извержении.
Затем — [в видении] она была в комнате, где сидели М.М., Учитель Ракоци и Сестра Пхон По, а мужчина, ассистент, стоял рядом. На столе перед ними лежали металлические пластинки. М.М. взял руки Е.И. и поднял над одной пластинкой, и из руки пошел свет желтых лучей. Е.И., видя руку М.М., быстро нагнулась и поцеловала ее, раздался громкий вскрик ассистента — и она очнулась у себя на кровати. Потом ей М. объяснил, что это делали ее фотографию через руку, ибо в Братстве должны быть фотографии всех членов. И что вскрикнул ассистент, боясь, как бы Е.И. своим быстрым движением не разрушила всей лаборатории. Но ничего не случилось, и портрет вышел прекрасно.
Еще Е.И. рассказала, что [во время экспедиции] по пути они рассчитали двух бурят, скверных слуг. И вот, лежа в палатке, Е.И. увидела, как прямо ей в глаз летели черные стрелы. Моментально появилась рука Учителя, которая необыкновенно спокойно брала и переламывала в пальцах каждую стрелу.
Е.И. рассказала, что она была женой царя в Казани, и, когда Иван Грозный пошел на Казань и победил, она велела всем своим женщинам пойти с ней в храм, где заперлась, отдав приказание поджечь храм, и все они сгорели, не желая попасть в руки войска. А сожгла она себя оттого, что, будучи Марго, женой дофина во Франции, была сильно потрясена пламенем костра, на котором сожгли Жанну д’Арк, и сила этого впечатления перешла на другое воплощение.
До королевы Марго она была монахиней-кармелиткой в Париже — Жозефиной Сент-Илер — и жила не больше 20 лет. «Криптограммы [Востока]» выйдут под этим именем. Вообще Е.И. воплощалась быстро, наибольший срок между воплощениями был 45 лет. Она сказала, что никогда не была в английском теле, ибо ее сердце не лежит к английскому [языку]. Н.К. на это сказал, что, очевидно, Далай-лама пятый (это было его воплощение) был молчаливым человеком и почти не разговаривал, ибо у него ни памяти, ни интереса к тибетскому языку нет.
Затем Е.И. опять вспоминала всю свою жизнь. Встреча с Н.К. в Бологом, имении князя Путятина. <…> Он был представлен Е.И. как знаменитый художник, и ей сразу понравились его «чистые глаза». Потом был приезд в Петроград и встречи на концертах, ибо мать Е.И. его не приглашала к ним домой. Затем ее визиты к нему два раза — в его студию; во второй раз он ей сказал, что любит ее и хочет видеть своей женой. Но она просила держать [это] два года в секрете, ибо семья будет против ее брака с художником.
Однажды Н.К. пришел поздравить ее с днем рождения и увидел у них дома гусара Аккермана, который в то время ухаживал за Е.И., желая жениться на ней. И тогда Н.К. попросил [разрешения] поговорить с ее матерью и просил ее руки. Та изумилась и не дала ответа сразу. Но потом произошла сцена, мать была против, вся ее семья [тоже], княгиня Путятина ужасалась даже мысли о браке Ляли с Н.К.
[Во время своей поездки заграницу] Н.К. писал ей письма, но их читала вся ее семья. Ей же было все это ужасно тяжело, и она пустилась на хитрость, сказав, что она не прочь покончить со всем, но хочет получить обратно свои письма, которые писала ему. А для этого они должны поехать в Париж, и она лично их получит. По приезде в Париж она и мать пригласили Н.К. якобы затем, чтобы потребовать вернуть ее письма. Е.И. отослала мать из комнаты и все ему рассказала. Затем они уехали в Италию, и Н.К. ездил за ними в Лидо и другие места.
Потом она и мать были срочно вызваны домой в Петербург, ибо умер ее дядя, оставивший им наследство, а к Вознесению, как она видела во сне, Н.К. официально сделался ее женихом, ибо получил должность секретаря Великой Княгини[177] и, будучи знаменитым художником, занимал уже настолько видное положение, что ее семья не могла идти против него. А кроме того, она с ним была уже обручена, хотя и тайно, и многие догадывались [об этом], и это было для нее компрометирующим.
В то время ей приснился такой сон: пришел ее отец и сказал ей: «Все будет хорошо к Вознесению». Затем еще в двух снах отец приходил и говорил ей: «Ляля, выходи за Рериха».
Мать Е.И. была ограниченной светской [женщиной], пустой, и, когда видела в руках Е.И. книгу по философии, говорила: «У нас в институте только дуры это читали». И она, и отец Е.И. были против ее поступления в университет, боясь, что она сделается революционеркой. И лишь после смерти отца мать ей позволила поступить в музыкальную школу Боровки.
Отец ее был идеальным человеком, большим мыслителем, гуманистом. После его смерти к ним приходили его рабочие и студенты его курса и говорили: «Он был отцом нашим, учил нас, как жить».
Ее тетка, княгиня Путятина, была редкой певицей, второй после Патти, пела в опере, с ума сводила весь двор. Она вышла [замуж] за Митусова, отца Степ[ана] Степановича], но развелась с ним, ибо он ее бил. Затем вышла [замуж] за князя Путятина.
Мы перевели уже восемьдесят страниц «Агни-Йоги».
Значение цвета аур
Сегодня утром переводили с Е.И. [Она] говорила об аурах. Мастер имеет синюю ауру, Будда — желтую, Матерь Мира — лиловую, Е.И. — лиловую, Учитель Ракоци — желтую, Н.К. — синюю, Светик — зеленую, Юрий — розовую, я — синюю, Франсис — желтую.
Лиловая [аура означает] возможность сношений с дальними мирами.
Синяя — водительство и степень учительства.
Желтая — принесение всех высших возможностей на Землю для реализации. Зеленая — сила синтеза и большой интеллектуальности.
Но, конечно, все цвета прекрасны, все зависит от чистоты и интенсивности цвета. Е.И. видела свою ауру, Н.К. и М.М. Последняя — сине-лиловая, с огромной окружностью всех цветов радуги, но красного и оранжевого почти нет.
Красный (алый) цвет нехорош; это цвет низменный, материально-земной.
Днем пришли письма — наши огорчены статьей в
Вечером [во время сеанса общения] задали много вопросов и получили ответы.
О самочувствии Е.И. Рерих. — Визит миссис Финч
С утра переводили с Е.И. Очень много успели. Е.И. жалуется на боль в шее. Ей трудно лежать. На спине нельзя из-за боли в кундалини, на животе можно, но не нажимая насердце, такчто ноги она поджимает. Подкладывает подушку под шею, а голова [лежит] не на подушке, и в таком искривленном положении тела спит. Часто просыпается, спит очень мало.
Платон, уходя на другую планету, сказал: «Творите героев». Е.И. очень любит Платона. Он ей близок, и она будет с Ним работать в будущем. Аура Е.И. лиловая, означающая назначение работы на дальних мирах.
Все мы удивляемся, отчего не получили номер
Е.И. жалела, что об американских консулах в Тяньцзине и во многих [других] местах в Китае говорят, что они грубы и не хотят помочь американским учреждениям, например нашей экспедиции — случай с Чахемб[улой] и доктором. Надо принять это к сведению и сказать кому надо.
Днем пошли на чай к миссис Финч, встретили много дам — почти все англичанки глупы, индуски очень милы, теплы, больше сердца, есть сходство с русскими. Сари — очень красивая одежда. Все были милы и очень притягиваются к Е.И. Она как магнит притягивает всех. Миссис Финч сама очень мила. Мистер Ладен-Ла тоже неплох, но, конечно, определенного типа — и нашим и вашим, но прежде всего — себе.
Я и Е.И. ехали на рикшах — было удивительно красиво возвращаться в тумане, видеть фантастические тени деревьев, листвы, огней.
Детали духовного опыта Е.И. Рерих. — Задачи Ф. Грант в просветительской работе
Н.К. продиктовал мне с утра содержание новой книги
Вчера к утру Е.И. слышала голос Учителя, говоривший с такой болью: «Яруя! Яруя!» Это ее ударило как ножом в сердце, и она почувствовала такую острую боль.
Она говорила, что видела Христа в помещении с Мастером — она вошла [и какое-то время] стояла за Их спинами; затем видела в Музее Братства изображение Христа в красках — крупная голова, густые волосы, — но при этом она сказала: «Совсем не похож». Затем она видела Его в профиль — описывает волосы каштановые, цвета скорее спелого колоса, огромные глаза темно-синего цвета, чуть раскосые, высокий лоб, длинные волосы, [лежащие] прядями ниже плеч. Очень оригинальное лицо. А Будду она описывает так: лицо огромной [духовной] силы, но не особенно красивое. Затем мы продолжали перевод, кончили «Агни-Йогу», принялись за «Криптограммы [Востока]», много перевели.
Днем делали покупки, вечером беседовали. Е.И. говорила, что Франсис получила огромный клад — все книги на английском языке. Она должна ими пользоваться, писать статьи об Агни-Йоге, сравнивая ее с ведантой, [чтобы] подготовить людей. Затем [надо готовить материалы] об астрохимии, в сравнении со спектроанализом и астрологией, также о перевоплощениях, психической энергии — врачи тоже прочтут; а потом можно дать им и Агни-Йогу. Надо проводить идеи Учения через статьи, потом [распространять] Книги[178]. Фр[ансис] уверена, что сможет распространить Книги. Е.И. ей сказала, что ей придется много сделать, ибо у нее дар писательницы.
Сны-видения Е.И. Рерих. — Ауры Сестер Белого Братства
Утром переводили очень мало, ибо начали паковать и почти все запаковали для «Корона Мунди». Днем переписывали. Е.И. вспомнила свое видение: она вошла в зал, в нем сидели на тронах большие, важные, полные Учителя. Все ей улыбались, но она подумала: нет, это не Учитель для нее — и пошла дальше. Затем она пошла на поле и увидела вдали коров с пятой ногой на спине. Она удивилась и хотела их поближе разглядеть. Подошла к горе, на ней стояла скамья. На ней сидел Св. Сергий и сказал ей: «Елена, Елена, наконец ты пришла». И она осталась сидеть возле него, ибо поняла, что Он — ее Учитель.
Цвет луча Сестры Ориолы зеленый. Но аура Сестры Ориолы лиловая. Цвет луча Сестры Пхон По — желтый, она [духовно работает] над Китаем. Сестра Радегунда имеет дивное меццо-сопрано, а Сестра Ориола — сопрано. «Клич Валькирии» — ее зов.
Чахембула был в Монголии давно, у одного Хутухты[179], и тот дал ему очень хорошее изображение Зеленой Тары[180]. Сестра О[риола] — Зеленая Тара. Учитель Ракоци — над Америкой.
В 5 часов пришла миссис Финч, затем Ладен-Ла, который говорил без умолку до 7.30 — [рассказывал] странные и глупые истории.
Вечером после Беседы слушали музыку. Е.И. говорила, что в Монголии многие ламы употребляют магнит, вешая его над теменем, чтобы пробудить ясновидение.
Видения Е.И. Рерих. — Вопросы развития творческих способностей детей. — Взаимоотношения с людьми
Утром работали с Е.И., закончили перевод «Криптограмм [Востока]». Е.И. рассказала, как [в видении] она видела Матерь Мира сидящей, повернув покрытую вуалью голову, — фигура довольно жизненная, на руках браслеты [такие же, как у] Е.И. А возле нее стоял Учитель, весь белый, борода и все лицо, даже будто нереальный — конечно, в облике Целителя Уру Несколько месяцев М. не хотел говорить Е.И., что это был Он, а затем сказал: «Урусвати права».
Е.И. говорит, что ей приходится бороться. М. не сразу говорит ей, когда Он показывается, — только в известных случаях.
У Е.И. было видение: она была в астрале, в гостях у своего дяди, который ждал к себе обоих Мастеров К.Х. и М. Вот они пришли переодетые, загримированные, даже глаза и бороды другие. Сели у стола говорить с ее дядей. Никто их не узнал, кроме ее дяди, с которым М.М. очень серьезно говорил. Е.И. уселась около К.Х. и поцеловала Его руку. Хотела поцеловать руку М., но при этом проснулась. Потом М. объяснил, что они спускались в астрал к ее родне, чтобы остановить слишком много разговоров о Е.И.
Изумительно, знак Женского начала[181] — додекаэдрон. Знак Мужского [начала] — шестиугольная звезда. Знак кристалла. Цвет Женского начала — лиловый.
После обеда немного побеседовали вместе со Светиком. Говорили, что Логв[ан] должен сам учиться искусству, находить каждый день время для этого. Изучать один день Франса Халса в Метрополитен[-музее], затем — другого художника, пока не запомнит, не изучит основательно каждого. Это должно быть его работой. Светик не должен для него покупать [картины] во избежание лишних разговоров — пусть Логв[ан] учится сам. А Логв[ану] не мешало бы поехать со Светиком в Европу, в Париж, когда он будет свободен, и там поучиться. Ходить, прицениваться, покупать — учиться самому. Теперь же ему лучше меньше покупать, а больше изучать.
Затем днем я пошла к Е.И. и беседовала с ней одна. Она мне передала Послание, направленное ко мне. Затем Е.И. говорила о необходимости расширить и подготовить мысли Порумы для космической работы, а не только для Учреждений. Ибо новая планета, похожая на Землю, будет формироваться по лучшим образцам земных достижений, и наша работа и лучшие мысли и достижения будут перенесены туда.
Потом, говоря о детях, Е.И. сказала, как важно, чтобы дети учились визуализации». Она говорила, что и мы, взрослые, должны учиться внимательно присматриваться к различным вещам, например коралловым бусам на шее, а потом очень отчетливо представлять их себе. Замечать даже оттенки цвета на них, а потом воспроизводить их с деталями в воображении.
Надо учить детей, гуляя и смотря на окружающие предметы, уметь их потом описать, до оттенка света солнца на лепестках. Можно давать им составлять целую мозаику из листьев, камней, которые так [легко] подходят для этого по форме и цветам. А можно поставить ребенка перед белой стеной и дать его воображению создать разные образы и формы на этой стене. В музыке то же самое — слушать тона, [представлять себе] их краски, различать цвета в природе.
Е.И. отметила, как это плохо, что дети, работая в школах и учась зимою, летом остаются без руководства. Когда именно летом так важны прогулки с опытным наставником, знающим и любящим природу, умеющим заинтересовать и увлечь детей цветами, растениями, насекомыми. Как это важно для развития детей.
Затем Е.И. говорила, как Порума должна развивать дисциплинированность в Ориоле именно теперь, до семилетнего возраста. Как дисциплина должна быть строга: определенные часы сна, еды, прогулок, настаивать на этом, не менять установленных часов, ибо ребенок привыкает, а после семи лет можно дать больше свободы, чтобы не мешать развитию. Но сначала Порума должна сама развить воображение и научиться визуализации, а потом дать это своим детям.
Е.И. также говорила, что мы должны прежде всего научиться терпимости, это важнее всего. Надо находить больше друзей, не жить сектой, а больше общаться, искать единомышленников, но [относиться к ним] с большим тактом, не уча других. Наша ошибка в том, что мы требуем от других полного бескорыстия и отдачи, но забываем, что людям тоже надо давать. Требуя от малых работников исполнительности, мы должны платить им. Мы же хотим, чтобы все приносили и давали, как мы [сами]. Все время Е.И. говорит о терпимости.
Н.К. сегодня говорил о Шинази — [нужно] сказать ей, как принято во Франции даже у людей из [высшего] общества: если они посылают к антиквару своих друзей и те покупают [что-либо], то они получают комиссионные. Это делается вплоть до президента Республики. <…>
Затем Н.К. рассказал, как Перкинс из
Однажды Н.К. посетил Барроуза в Детройте. Тот с ним был в большом клубе, и, когда Н.К. заговорил о Форде, он сказал ему:
«Но зачем вы о нем говорите, у нас триста миллионеров в Детройте». Н.К. его спросил: «А кто они такие?» Он ему указал на ряд людей, сидящих с газетами в клубе, и сказал: «Вот они». Тогда Н.К. спросил: «Чем они занимаются?» Тот, смеясь, ответил: «Кто его знает». Вот таких людей нужно вовлечь в жизнь и открыть их глаза на красоту во всем.
Сегодня Свет[ик] закончил портрет Н.К. Смотря на него, Н.К. сказал: «Человек приятный! И представительный!» Мы много смеялись.
Н.К. говорит о нашей плохой системе в Учреждениях. Говорит, что каждый из нас, продавая [что-либо] или направляя людей [за покупками] в «Корона Мунди», должен получать проценты [от суммы продажи]. А если при продаже присутствуют двое или трое, комиссия должна быть разделена между ними. Больше трех людей из нас при продаже присутствовать не должны.
Беседа с Е.И. Рерих на философские темы: огонь, психическая энергия, дух, энергетические центры
Утром доканчивала письма домой, готовила список слов для [перевода, который делает] Е.И. Затем паковалась, ибо мы завтра с Н.К. и Юрием едем в Симлу После завтрака мы переводили с Е.И. Она объяснила разницу между огнем[182] и психической энергией.
Огонь — это первичное вещество, чистый элемент, из которого создано все. Психическая энергия — это огонь, но уже как составной, смешанный, оттененный другими составами.
Лишь волей мы направляем психическую энергию. Потому самое главное — это воля. Развивая наши центры, мы развиваем психическую энергию, но центры развиваются лишь духом.
Дух наш называется психической энергией, но это не точно. Вернее назвать огонь — духом. Центров шесть, два в голове: в темени и в затылке (так называемый третий глаз), два центра оплечия, манас («чаша», в области груди) и кундалини. Головной центр, «центр колокола» в темени, образует серовато-желтый субстрат в виде «янтарного» шарика. При сожжении [тел умерших] в Монголии ламы всегда ищут этот шарик. Чем он больше, тем дух был выше. Он никогда не сгорает.
Эти шесть центров питаются духом, а остальные — кровью и потому являются физическими центрами.
Е.И. хочет узнать, сколько и за какие книги Юрия Логван заплатил. Она огорчена тем, что у Юрия недостает книг — прислали не те, которые ему теперь так нужны. Один том словаря вместо трех и так далее. Е.И. говорит, что «Батур Бакша»[183] был дан во многих копиях Нуце, когда мы были в Монголии, чтобы его напечатать и распространить. Я этого не помню и должна узнать.
Деталь: в Т[ибете] все знали[184], Д[алай-]л[ама] о Н.К. получал все сведения, ибо сносится с агентом по телефону. [Теперь в Тибете] говорят, что один Авалокитешвара[185] обернулся в дьявола и это плохо кончится. Знаменательно для Д[алай-]л [амы]. <…>
Вегетарианство и духовное развитие
Утром закончили паковку, [состоялся] чудный разговор с Е.И. Она говорит, что не нужно быть вегетарианцем ради принципа — мы все убиваем: зелень, яйца, сам воздух — тем, что мы живем; что касается оккультного закона, то дух развивается, и [одно] лишь вегетарианство не развивает высшие психодуховные способности. Светик говорил о «Письмах Махатм». Е.И. говорит, что все меняется; она бы не выбрала Учителя, который живет прошлым, но выбрала бы такого, который создает и находит все время новое, каждый день. Сказала она это с необыкновенной силой, утверждая, что на каждый период есть свое Учение, которое и дается Учителями.
Е.И. употребляет белое мясо[186], в пути ест много [того], чего обычно не ест, именно доказывая, что все не употребляющие мяса не делаются вдруг ясновидящими.
Она просила нас не ссориться, ибо нам нужна гармония для общего успеха нашего начинания. Она и Светик долго махали нам, когда мы шли вниз, пока мы не сели в машину. Ехали спокойно до Силагури, там пересели в поезд до Калькутты.
Поездки по Индии
Приехали в Калькутту, зашли в книжный магазин Тэкера, устроили наши книги на комиссию, затем пошли к
В Симле встретились с мистером Фрезером, нашим американским консулом — премилым человеком. Он нам сказал, выслушав весь наш план об устройстве станции, что не видит, почему идея не может осуществиться, и обещал свое содействие. Мы пригласили его и его жену на чай. Оба милейшие люди, пришли в восторг от картин Н.К. Завтра он обещал представить нашу записку Брею и поговорить о нашем деле.
Симла — большой город, кипит деятельностью и официальными людьми. Красивый город, хороший климат.
Деловые встречи Н.К. и Ю.Н. Рерихов в Симле
Мы уже второй день здесь. Сегодня утром мистер Фрезер встретился с Н.К. и сказал ему, что, получив все наши бумаги, он пошел на встречу с мистером Атчисоном, секретарем и ассистентом мистера Брея, и тот очень дружественно отнесся к идее [создания] научной станции, лишь приветствуя ее, и завтра днем хочет лично повидать Н.К. Мистер Фрезер очень, видно, этим интересуется и всячески старается помочь. Премилый человек.
Днем Н.К. и Юрий получили от вице-короля приглашения на завтрак завтра. Леди Ирвин, его жена, — в Англии, оттого дамы (то есть мы) не приглашаются. Конечно, приглашение последовало после того, как Н.К. расписался в книге визитеров у вице-короля. Также завтра утром Н.К. и Юрий посетят сэра Маршалла — очень видного ученого и крупного деятеля.
Все идет превосходно, и мы, вероятно, в воскресенье сможем уехать отсюда. Сегодня днем пошли смотреть базары — вонь и гадость такая, что, заткнув носы, пришлось повернуть обратно.
В Симле ничего особенно привлекательного нет, кроме хорошего климата и чистого города. Конечно, любопытно видеть все национальности Индии, собранные здесь во время летней сессии. Всевозможные чалмы, фески, костюмы, цвет лиц — разнообразие типов очень интересное! В отеле
Чудесно путешествовать с Н.К. и Юрием. Все идет размеренно, плавно, чувствуется во всем рука Мастера. Сегодня вечером они [Н.К. и Юрий] были приглашены к президенту Гималайского клуба на ужин, а мы с Франсис ужинали вдвоем в отеле. Здесь больше терпимости, нежели в Америке. Попробуйте встретить в ресторане [в США] сидящих рядом черных и белых! Н.К., придя вечером, сказал, что его пригласили участвовать в Гималайском клубе — записаться в члены. Затем мы готовили папку с бумагами для вице-короля на завтра.
Решение деловых вопросов. — Прием Н.К. и Ю.Н. Рерихов у вице-короля
Встали рано, приготовили письма, чтобы отправить домой, документы, подписанные у консула в Калькутте, и отправились с Франсис искать лучшую папку для бумаг Н.К., когда он пойдет к вице-королю.
Долго искали (магазины неважные, почти ничего нет, и все очень дорого), наконец пришли обратно домой. Как раз подошли Н.К. и Юрий после их визита к сэру Маршаллу — были очень довольны, их прекрасно приняли, с большим уважением к Н.К. Сэр Маршалл уходит в отставку; рассказал им, что три американские группы ищут здесь места для научных исследований. <…> Очень характерен этот американский наплыв именно теперь. Идеи носятся в воздухе. Мы получаем огромную возможность быть первыми, но другие подхватывают идеи и идут вслед. Вспомним — только мы начали осуществлять нашу идею постройки Дома, как в разных местах сразу же стали проводиться в жизнь те же идеи: Chicago Opera Building [здание Чикагской оперы], Church Building [здание церкви] и много других. Н.К. велел это отметить, ибо это знаки космического значения.
Н.К. и Юрий, придя от вице-короля, рассказали, что все было превосходно. Н.К. был почетным гостем, сидел по левую руку вице-короля. Тот очень милый человек, расспрашивал много о Тибете, интересовался научной станцией, был рад получению картин, репродукций. Одним словом, визит был во всех отношениях удачным. Было девять человек за столом. <…>
Затем мы днем отправились вчетвером к Атчисону, ассистенту сэра Брея. Он с необыкновенным уважением встретил Н.К., обещал сделать все, что в его силах, чтобы продвинуть это дело технически через нужные департаменты, записал, что мы хотим около трехсот акров в долине Кулу для научных целей. Он сказал, что мы имеем полное право покупать землю как американцы. Он не думает, что будут препятствия; [сказал, что,] наверное, мы будем кооперироваться со здешними учеными, что будет приятно всем. Одним словом, был очень мил и устроил на завтра свидание с сэром Мухаммедом Абиббулой, заведующим образованием и отделом науки и земель. На завтра в 5 часов дня жена консула миссис Фрезер пригласила нас к себе на чай. Придя домой, мы отправили телеграмму домой.
Н.К. прав, говоря: что́ бы мы ни посоветовали относительно здания, архитекторы все равно сделают по-своему. Так и есть. Теперь хотят новую градацию кирпичей, а также сделать мебель и холл отеля в стиле модерн. Очень это огорчительно. Вечером пошли в синема — такая гадость, что ушли почти сейчас же. Н.К. в чудном настроении, все время шутит <…>. Удивительно добрая и мудрая душа.
Деловые встречи Н.К. и Ю.Н. Рерихов
Утром поехали с Франсис в город, купили путеводитель по долине Кулу, смотрели мех для Н.К. и узнали, что хранение [багажа] в отеле
Затем сказал, чтобы мы за всем обращались к нему, ибо он источник всего. Настоящий восточный дипломат, напыщенный, надутый, но, что очень важно, приветствовал идею [создания] научной станции и поможет в этом.
В 5 часов дня мы отправились к американскому консулу мистеру Роберту Фрезеру и его жене на чай. Они были необыкновенно любезны, видимо, очень [хотели] произвести впечатление, так как Н.К. принял вице-король. <…>
Завтра едем из Симлы в Бенарес. Я помогла вначале уложить вещи Н.К., затем запаковала свои вещи.
В общем, поездка в Симлу очень удачна по результатам. Как Н.К. сказал, все сложилось так необычно и своеобразно. Все в восторге от нашего проекта американской научной станции, все сочувствуют и обещают содействие в здешних правительственных кругах. И все мы очень довольны нашей поездкой.
Поездка в Бенарес
Утром пришел астролог и за 65 рупий предсказал нам всем судьбу — много вздору, но [есть] и интересные моменты. Мне сказал про домашние неприятности и что буду больна в будущем сентябре.
Затем позавтракали и поехали в Калку; сейчас пересели на другой поезд и едем в Бенарес. Жара невероятная — проехали Дели, Аллахабад и добрались до Могул Сарай, здесь взяли машину. Приехали около 6.30 утра 17-го, все в пыли. Дорога была ужасной. Проезжали через очень красивую деревушку, видели обычную жизнь людей, как они работают, едят, торгуют, спят. Мы остановились в отеле
У нас в ванной бегают три ящерицы. Франсис принимает ванну, а я гоню их палкой наверх по стене, чтобы они не сползли вниз. На улице голый человек обмахивается опахалом, которое приводится в действие с помощью огромной веревки, протянутой через стену комнаты. Жара страшная. В комнатах нет окон.
Праздничное омовение на Ганге. — Поездка в Сарнат
Встали в 5 [часов], а в 6 отправились на машине к Гангу посмотреть праздник — женщины молятся и совершают омовение, чтобы выйти замуж. Но молились и купались все — мужчины, женщины, дети, среди них один прокаженный с огромными розовыми пятнами по всему телу. Они не только сами моются, но и стирают свое грязное тряпье, полощут рот, пьют воду, справляют свои телесные нужды — и все в одной и той же воде, невыразимо грязной.
Дворцы махараджей вдоль берега не такие уж древние, но некоторые из них довольно ветхие. В общем, весьма захватывающая картина, все эти красочные сари женщин и вся эта масса народа в воде.
Два часа мы катались на лодке, затем пошли обратно в отель, позавтракали и поехали в Сарнат. Здесь чувствуешь себя иначе. Мир, спокойствие, милосердие — здесь проповедовал Будда, строил свои первые монастыри. Уже по дороге любуешься большой прекрасной ступой, воздвигнутой Акбаром, а приехав в Сарнат — красивейшим столбом Ашоки, местом, где столь часто сидел и проповедовал Будда. Затем [любовались] музеем, с дивными, прекрасными камнями, фигурками, раскопанными там, где
стояли древние монастыри. Конечно, все сейчас лежит в благородных руинах. Восемь лет назад Стейн провел многочисленные раскопки, и находки его сейчас в Музее. Но каждому понятно, что многое еще предстоит раскопать — и как знать! — возможно, когда-нибудь и мы примем в этом участие.
Уезжали с прекрасным чувством. Затем отправились в Храм Обезьян и Золотой Храм. Толстые, отвратительные брамины, грязь, жадность, искажение чистой мысли взирают на вас из-за каждого угла. Храм Шивы — святые, измазанные грязью, почитание лингама быка — и все же это интересно, но там, где чистота и святость. Все это в Сарнате.
Вернулись домой обедать. Заклинатели змей дали нам представление. Десять змей, три страшные кобры, один питон — всем им заклинатель играл на странно звучащей дудке. А затем была борьба мангуста со змеей, в которой победил мангуст. После обеда поехали на машине в Могул Сарай, а теперь едем в душном поезде в Калькутту, куда приедем завтра рано утром.
Поездка в Калькутту. — Посещение мемориальных комнат Рамакришны и Вивекананды в здании Миссии Рамакришны
Приехали в Калькутту рано и пошли с Н.К. в магазин военно-морского ведомства, приценились к палаткам, походной мебели и шерстяному белью. Затем пошли к
К ланчу пришел мистер Отенс — милый человек, друг Юрия. Он рассказал нам, что едет обратно в Н[ью-]Й[орк] или Бостон изучать медицину. Потом пришел мистер Ботичарья, аптекарь, очень хороший человек, заинтересован в нашей научной станции, дает полезные советы, хочет войти в общение с американскими аптекарями, дал нам хорошие образцы [лекарств] против астмы и другие патентованные лекарства.
Он нас повез на своей машине в Миссию Рамакришны. Приятное место — посетили комнату, в которой хранятся вещи Его и Его жены. Прекрасный, чудный дух. Затем посетили комнату, где жил и умер Вивекананда. Много мыслей дает это помещение. Ушли сильные души, осталась хорошая атмосфера, но при хороших свами мало деятельности. Мало жизни, что́ они несут в мир? Не таков был Вивекананда!
Затем поужинали и теперь едем домой. Опять Н.К. в разговоре со мной подчеркнул, что год этот должен быть спокойным. Не надо много деятельности. «Даже фонтану отдохнуть надо». [Можно опубликовать] пару статей за год в журналах. Но в общем нам надо держаться спокойно. Опять Н.К. подчеркнул, что двое детей, но не больше [должно быть у] Порумы. Третий уже нежелателен для дел.
Возвращение в Дарджилинг. — Деловые вопросы
Сегодня в 10 часов утра приехали домой в Дарджилинг. Было радостно увидеть Е.И. и Свет[ика]. Масса писем и телеграмм из дому. Много беседовали о происшедшем у нас [то есть в Америке] и здесь за десять дней. Е.И. видела сэра Брея [в видении] очень неприятным, чувствовала тяжесть, но потом было сказано об удаче, и она также увидела его ассистента — приятного и дружески расположенного.
Вообще она чувствовала здесь большую тяжесть из-за сильных приливных волн, ураганов, происходящих в Вест-Индии и Южной Америке.
Радостно вновь быть всем вместе. Сегодня [было] важное Указание на нового менеджера[187] — явленное чудище! [Сказано,] что будет печальной ошибкой его пригласить. Завтра пошлем телеграмму.
Беседа с Е.И. Рерих о философских вопросах: эволюции, метаистории Земли, борьбе Добра и зла, деятельности Белого Братства. — О духовном опыте Е.И. Рерих
Утром 21 сентября послали домой телеграмму о менеджере, письмо в Тибет, (подтверждая получение денег, посланных профессором] Р[ерихом]), письмо Бейли. Затем я и Е.И. пошлина-верх, думая начать перевод «Общины», но Е.И. хотела поговорить об Учении. Беседовали об эволюции как совершенствовании ко Благу. Е.И. говорила, что раз все в мире прогрессирует спирально, то спирали миров, планет, тел, индивидуальных личностей идут как бы параллельно в пространстве. Но спираль, совершая круг, опускается очень близко от начального пункта, то есть довольно низко, а потом подымается выше и так совершает все большие круги, опускаясь и подымаясь. Это и есть закон эволюции.
Смена форм — Рим, достигнувший расцвета, уступает место галлам, готам, но его достижения остаются. Но форма вливается в другие возможности. Мы, идя к катастрофе [19]77 года, лучшие достижения понесем на Венеру, где и начнем эволюционировать с этого же момента — как бы начнем со своим багажом. Но там условия будут легче, и лучшей части человечества, идущей туда, будет гораздо легче в новых условиях, нежели на Земле, принадлежащей Люциферу, который, желая совершенных материальных благ на Земле, отделил нашу планету от взаимодействия с дальними мирами. Вот почему атмосфера Земли так сгущена, что лучи, посылаемые Платоном с Юпитера, и газ в капсуле не могут пробить земную атмосферу, ибо не ассимилируются ею, что очень печально для Земли.
Но печалиться ввиду предстоящих катаклизмов не следует, ибо мы должны думать о мирах, населяющих пространство, а не об одной Земле. Ибо наша задача — общение с дальними мирами. Одна лишь Земля на протяжении тысячелетий имела Братство, которое ею руководило. Но теперь Братство уйдет на Венеру, куда пойдут и его сотрудники на Земле. Другая часть человечества пойдет на новую планету, а худший элемент — на Сатурн.
Во время катастрофы Атлантиды Братство перешло на Гималаи. Другие планеты, как, например, [планета, которую посещала Сестра] Изар, имеют своего Планетного Духа-Создателя, который насыщает своим сознанием эту планету, принося туда лучшие образы красоты и знания. Он пришел с Венеры. Но всегда и везде будет борьба зла и добра — причем пропорционально с добром возрастет и зло. Конечно, зло утончается, постепенно вырастая из грубого, низшего состояния. Но грань между добром и злом [может быть] почти невидима. Лишь знание духа поможет разобраться. Ибо темные обладают воображением и силой и часто могут служить инструментами для продвижения сил добра. Цель оправдывает средства, если ко благу. Но иезуиты исказили эту благородную формулу, применяя для личных эгоистичных целей. Красота [стоит] на первом плане в мировой эволюции и пути к совершенству.
Брат Атриа — это Воган. Н.К. был [в одном из прошлых воплощений] Юта — богатырь из Исландии — основатель рода Рюриков. Одна их ветвь была Фризами.
Платон достиг новых лучей, которые дадут возможность летящим в астрале на другие миры удерживать во время всего полета полное сознание, не теряя ничего.
М.М., когда воплотится на Венере, сохранит полное сознание всех предыдущих воплощений, ибо Сам изберет свое следующее поручение. Но не все Мастера сохраняют сознание, воплощаясь опять. Сестра Пхон По вернулась из Китая, основав там Круг из семнадцати [последователей] — десяти женщин и семи мужчин. Жена Будды — на Венере, сын — на Юпитере. Не захотели вернуться на Землю.
Е.И., лежа на постели, видела себя [одновременно] летящей, также разговаривающей с кем-то и в то же время лежащей на постели. Во всех этих трех видах деятельности она сохраняла одно сознание, что изумительно. Когда Е.И. летит в другие миры или в Америку, она это делает в зерне духа, чувствуя себя как бы шаром света, сознавая полет и сохраняя полное сознание. Но тела она уже не ощущает.
Сон Е.И. Она видела Акбара вышедшим из дому в народ. К ней же пришли родственники, принося деньги и подарки. Она, приняв их, пошла за Акбаром и отдала их ему. Они вошли в бедный дом, он поговорил с одной женщиной и помог ей. При этом Е.И. с тоской подумала, что ей опять придется вернуться во дворец к родне и суете. Так мы беседовали весь день. <…>
Она [Е.И.] — эта великая душа — сказала, что ее мать совершила непоправимое преступление перед ней, всегда наедине с ней сомневаясь в ее способностях и умении, а при людях гордясь ей. И из-за этого она всегда сомневалась в себе, начиная с раннего детства, отчего жестоко страдала. И теперь сомневается, несмотря на абсолютное знание духа.
Е.И. также говорила о Франсис и о ее чудовищном легкомыслии, сказала, что ей надо подтянуться, ведь ей дана программа [деятельности] и возможность черпать из Книг для своих статей, лекций и роста Нового Синдиката. От нее зависит, будет ли она в «Урусвати», хотя она очень хочет работать именно там. Е.И. сказала, что Указано, что я и она будем работать в Городе Знания.
Беседы с Е.И. Рерих на темы Учения Жизни: эволюция, Добро и зло. Перевоплощения. Воплощения Учителя М. — Советы Е.И. Рерих относительно работы с детьми в Школе. — Воспоминания Н.К. Рериха об археологических раскопках в России
Сегодня утром перевели с Е.И. одиннадцать страниц «Новой Эры»[188], затем Е.И. начала со мной беседовать об Учении.
Она говорила: в эволюции одна форма, дойдя до совершенства, уступает место другой, как бы претворяется в другую, и так до высших ступеней. Это во всем космосе, но также и индивидуально. Это насыщение пространства духом — чем совершеннее дух, тем больше он насыщает. Добро и зло, свет и тьма, женское и мужское — это вечные два антипода, которые должны быть вместе. Их можно даже назвать одним законом, одной силой, ибо они как понятия относительны: зло — [это] несовершенное добро. Одно содержится в другом. При усилении одного начала растет и другое. Грубое зло делается в законе эволюции более утонченным, отбрасывая грубую, низшую оболочку, и в какой-то стадии может начать служить добру. Пользование им для целей блага необходимо, как и пользование всяким инструментом.
Люцифер отделил Землю от других миров, желая материального совершенства на ней. Но темные пользуются своим знанием для личных материальных целей, оттого «двуногие»[189] — человечество в массе — служат им.
Белое Братство обладает знанием высших законов, вплоть до разложения основ материи, и служит для Блага Человечества. Пример претворения темной силы в светлую: враг, ненавидящий меня, начнет подражать мне; постепенно, желая перещеголять меня в одежде, он сам начнет одеваться прекрасно и достигнет [обретения] чувства красоты; придя к совершенству, он сам удивится своему приобретению красоты. И начнет сам служить благу.
Бессмертия души нет, есть лишь бессмертие
Пример М. При всей ее мудрости, Майтри[190] учил ее учитель, ибо девочка не могла быть совершенно мудрой. Соломон, будучи молодым, хотел знаний, и Хирам, царь Тирский, указал ему на мудрецов и магов, и они вместе изучали [их учения] — оттого любовь его к Хираму Сергий, едва умевший читать и писать, не помнил Оригена[191], великого писателя, мыслителя и блестящего оратора. Даже больше, он не признавал в себе
Аполлоний Тианский, узнав от друга, что существуют мудрецы, мечтал к ним поехать и был допущен к Ним, забыв, что Он же, будучи Ибн Рагимом[192], Сам проводил Христа в Братство. Уже будучи Нефру[193], Он достиг полного знания, не был связан с Землей и мог уйти на другие миры, но жалость к Земле заставила Его принять добровольно ряд новых воплощений, принимая на себя и новую карму. Достигнув высших ступеней, Он воплощался для определенного поручения каждый раз по выбору Владык, не по своему. Выбиралось наиболее подходящее тело[194]…, ибо не было [ничего] лучшего. Уйдя, будучи раджой Черной ей (Он должен был стать земледельцем, чтобы очистить ауру, ибо как Акбар жил среди толп и разных эманации), и придя в Братство, Он прошел там через [определенный] период времени, пока не осознал, будучи Адептом, сумму [своих] предыдущих воплощений. Теперь это знание полное, но не исключено, что при новом воплощении на Венере Он может вновь забыть прошлое — градации Дэвакхана неисчислимы, и, попадая туда, дух наслаждается, создавая прекрасные образы по мере своего знания.
Дух может долго остаться в Дэвакхане, но активный дух силой воли может избегнуть его и прямо пойти под руководство М., где в Докиуде будет набираться знаний и учиться, пока в лучший момент не воплотится вновь, что может произойти крайне быстро. Йог Уру долго жил в астрале, работая как целитель, появляясь, исчезая. Это и было началом
Хатха-йога [как самоцель в духовном развитии] вредна, ибо, сильно развивая волю через упражнения, она усиливает астральную оболочку, которая после смерти очень долго остается в астрале, не спеша вновь воплотиться.
М.М. теперь Коган». В VII веке в Карфагене Е.И. была Кешиджа — святая женщина, а Учитель Илларион — мудрец и философ Хамид.
Нужно понять радость работы для пространства, [для других] миров, а не [только] для Земли и не отягощаться прошлым.
В наших Учреждениях мы должны обрести знания, дать лучших учителей детям, ученикам, ибо знание необходимо. Не надо давать детям теософию или [учение] одного Учителя, но надо знакомить их с учениями всех Учителей, говоря, что если мы учим в школах географию и историю, то должны изучать и всех Учителей — все Учения. Но не заставлять и не настаивать, а идти осторожно, развивая воображение, внимание, наблюдательность в детях. Рассказывать им чудесные сказки (о мальчике и Кришне в лесу из книги Сестры Ниведиты о Христе, который мальчиком лепил из глины птичек, и они все у него оживали).
Матерь Мира — Небесная Матерь — не есть Мария, простая чистая душа, имевшая детей от Иосифа, как все, а именно [Космическое] Женское Начало — Она, рукоположившая Будду, Христа. Потому Христос и сказал о Марии: «Эту женщину не знаю. Что мне мать?»
Енточка будет моей правой рукой в Мастер-институте и должна, кроме того, много читать Учение, другие книги и развиваться. По приезде я скажу всем — что Учитель послал нам всем упрек в нетерпимости, мы были неправы с Таруханом.
Если спросят об Индии, могу лишь сказать, что женское сознание начинает здесь широко подниматься. Женщины [участвуют в] политической, общественной деятельности. Так, племянница Боса,
Майя Бос, учреждает свой госпиталь, радиокабинет. Люблю Индию по ее великому прошлому, ибо все Учения зародились в ней.
О Светике Е.И. абсолютно не тревожится, ибо он приобрел массу знаний, вырос. <…> Н.К. рассказал забавные эпизоды из своей жизни, как он, будучи юношей, пришел к известному археологу Штетену, и тот дал ему покровительственно свою книгу, разрешил цитировать из нее, обещал учить его. А когда Н.К. послал в «Новое время» свой первый фельетон о раскопках, [который] был успешен, этот же археолог сказал ему, что ненаучно писать в газетах — вот он написал книгу, на что Н.К. ответил, что книгу прочтут десять человек, а газету — полмиллиона людей. И тот его возненавидел.
Н.К. рассказал также, как он производил раскопки в Новгородской губ[ернии], а известный археолог Веселовский сказал, что предметы, найденные им там, сделаны и закопаны в землю крестьянами. Затем сам поехал туда, забрал эти предметы, привез в Петербург и кричал повсюду, что сделал великое открытие. Тогда Н.К. его публично спросил на заседании Археологического общества, не думает л и он, что Н.К. закопал их там. Тот ответил: «Вы шутите». Н.К. сказал: «Но вы же говорили, что они подделка». Веселовский ответил: «Но я лично удостоверился», на что Н.К. ответил: «Но почему вы не молчали, когда сомневались, а публично объявили, что они подделка?»
Затем Н.К. говорил, как сильно мог Куинджи нападать, когда нужно было. Однажды один человек пришел ругать Н.К. в Общество. Куинджи как раз был там. Он сделал вид, что не видит того, стал к нему спиной и говорит: «А ведь говорят, что он осел и свинья!» Потом, обернувшись, сказал: «Вы извините уж, как это неудобно! Ведь я не знал, вы у нас в это время не бываете!» И тот, помявшись, ушел через две минуты.
Деловые вопросы
Утром писала письмо домой под диктовку Н.К. Затем снимала фильмы дома — комнаты Е.И., студии Н.К. и его самого. После ланча получили очень встревожившую всех депешу, что наши наняли менеджера, рекомендованного Шугарманом. Видимо, они это все проделали, не спросив нас вообще о нем. Е.И. и Н.К.
были ужасно возмущены, особенно Е.И., которая сказала: «Они, должно быть, с ума сошли! Посылают запросы о кирпиче, цвете, эмблеме для Дома, а когда приходят к такому важному [вопросу], не спрашивают и поступают самостоятельно».
Е.И. говорит, что писала Поруме письмо о важности выбора менеджера, ибо это все для Дома. Затем они нам писали о Холле, спрашивали совета, мы ответили. Но потом нам не написали ни слова, приняли его или нет. А теперь еще хуже — вели переговоры, приняли менеджера, а потом сообщили нам факт. Они [Рерихи] были возмущены, и Е.И. повторяла: «Когдаже они вырастут?» Она слышала Голос М. этой ночью, сказавший: «Ужас! Ужас! Ужас!» Относилось [это] к Америке. Затем она слышала их, говорящих: «Скучно сообщаться телеграммами!»
Мы отправили им сильную телеграмму (по Указу, полученному днем), а мы с Е.И. раньше разговаривали о том, можно ли использовать игру на бирже для «Ур», то есть выпуск акций. Затем я говорила: «Допустим, я могу помочь Учреждениям, совершив самый гадкий поступок и достав этим крупный капитал, как на это посмотрит Учитель? Можем ли мы применить принцип «цель оправдывает средства» для блага?» Е.И. сказала: «Лучше заменить эту формулу словами: целесообразность и соизмеримость. Надо думать о качестве сознания и мотиве, руководящем совершением поступка антиморального с точки зрения западной морали. Знание духа подскажет истину. И Сен-Жермен, будучи гигантом, кланялся Людовику и хвалил его. Но Адепт знает непоколебимо, ибо обладает полной соизмеримостью».
Затем пришла миссис Финч. Она рассказала, что Джинараджадаса ушел в отставку и уехал в Америку. Безант говорит, что она больше не должна воплощаться, так как она следующий Коган в Бел[ом] Братс[тве], и она заставила Кришнамурти принять на себя роль Учителя Мира. Он радикально изменился. Раньше был робок, а теперь уверен в том, что говорит.
Е.И. рассказала, что видела в последнее время Лик Учителя в три раза увеличенный, потрясающей силы лицо, огромные глаза и снопы света вокруг, и Он сказал, что это Его Лик для битвы, ибо теперь идет битва. Также рассказала, как она видела Будду и Христа. Вечером у нас была Беседа, и был ответ на наш дневной разговор, а также вибрации и накопление энергии.
Н.К. рассказал, что в Тибете самая мелкая монета называется «карма», но что это очень плохая карма для Тибета.
Деловые вопросы. — Беседа с Е.И. Рерих
Сегодня утром получена телеграмма, что контракт с менеджером еще не подписан и они стараются его аннулировать.
Я закончила с Н.К. поправку каталога Мастер-института, и мы поехали с Е.И. в город за разными покупками. Приехали к завтраку и узнали, что пришла новая телеграмма, извещающая, что они взяли менеджера, потому что был очень рекомендован им. Также сообщают, что недовольны Лунсбери, и спрашивают [можно ли] заменить ее. Последнее нас очень огорчило, ибо Е.И. и Н.К. оба чувствуют в ней хорошую, преданную душу — главное, преданную Учителям и делам. Они говорят: не смотрите на недостатки, усмотрите достоинства.
Прибыл сегодня ларец, купленный нами в Калькутте и принадлежавший некогда М.М., как нам было Указано.
Днем Н.К. диктовал мне свою статью
Днем Е.И. сказала, что кому-то из нас придется уехать раньше из-за серьезности положения дома. Думаю, судя по всему, мне. Вечером в Беседе было подтверждено, что надо принять Холла и беречь Лунсбери.
Работа и беседа с Н.К. Рерихом. — Деловые вопросы
Встала рано, пришла в студию Н.К., где работаю каждое утро — пишу под диктовку Н.К. Скоро и он пришел и начал диктовать свою статью
Затем мы говорили, чтобы Учреждения не платили арендную плату, но вместо этого каждое Учреждение платило бы ежегодно часть суммы, погашая долг Логвану Говорили, что выгодно сдавать зал разным менеджерам на определенное время (несколько дней в сезоне) <…>.
Затем мы писали статью
Послали утром телеграмму о Холле и Лунсбери. Пришло письмо от Ботичарья о лекарствах для Америки и возможности [съемки] индусских кинофильмов в Индии и кооперации с Америкой. Культурный человек с идеями!
Вечером я, Н.К. и Св[етик] проверяли суммы [затрат на строительство] Дома, высчитывая увеличение расходов; затем писали телеграмму, а потом я опять разговаривала с Н.К. Он предложил 10 % в «Корона Мунди» каждому директору, кто продаст вещь или найдет покупателя. Затем для Мастер-института [он] предложил платить каждому директору сообразно с его деятельностью, а также 10 % с каждого приношения через его посредство в Школу (последнее позже было отвергнуто Е.И. и Св[етиком]). Я предложила в М[астер]-и[нституте] прибыль делить поровну между директорами. Мы об этом позже все спорили, и было дано Указание о всех Учреждениях в Беседе. Затем Н.К. предложил также давать премии некоторым учителям. Конечно, в «Корона Мунди» тот, кто приводит покупателя, получает 10 %, но если этот же клиент приходит позже и директора, который его привел в первый раз, [с ним уже] нет, — он, конечно, не получает комиссии.
Атмосфера сегодня легче, но дома, видимо, тяжело, ибо мы это ощущаем.
Беседа с Н.К. Рерихом относительно будущей работы культурных учреждений Рерихов в Нью-Йорке
Сегодня утром Н.К. говорил, что мы по приезде домой должны подробно узнать, как обстоит [дело с] участием Ориолы в корпорации
Затем Н.К. говорил, что в М[астер]-и[нституте] и «Корона Мунди» нам лучше прибавить еще четырех директоров: Енту, маму, Юрия и Светика — сделать это легко. Семь попечителей выберут четырех директоров. Мы должны привезти с собой план для корпорации научной станции в Н[ью-]Й[орке], чтобы там инкорпорировать. Днем пришла телеграмма, что они возьмут Холла [в штат] с января, пока он будет помогать так.
Е.И. сегодня ночью слышала: «Новая опасность!» Думает, что это относится к Америке. <…>
После ланча я читала у Е.И. английский перевод, сверяя с русским. Франсис много пропускает, забывая фразы. Е.И. ей говорила, что лучше медленнее делать, но точнее. <…>
[Есть] одно место в Учении Агни-Йоги, где говорится, о том, что можно иметь близких. Е.И. объясняет, что, конечно, люди, имеющие семью, обязанности, имеют и чувствуют бо́льшую ответственность и шире думают, нежели одинокие, делающиеся эгоистами. Но близкие не значит лишь родня, близкими для нас становятся все людей, которые нам дороги.
Я работала в комнате Е.И. до вечера. Утром работала над статьей Н.К. под его диктовку. Н.К. сказал, что если класс рисования будет круглый, [то тогда] что мы по углам — квартиры для мышей построим?
Жалею о трудных неделях для меня, но сама виновата. Теперь чувствую все легче.
Христос — девятый Дхиани Коган.
Деловые вопросы. — Беседа с Е.И. Рерих по вопросам Учения; понятие огня. — Миссия Рерихов в России и Тибете. — О новых учениях и духовных Учителях мира. — О смешанных браках и браках между представителями разных рас. — О делах и отношении к Учителю
Сегодня утром читали статью
Днем я беседовала с Е.И. Говорили о понятии элемента огня. Е.И. говорила, что надо принять в сознание, что огонь везде, он очищает, сжигает, составляет материю, движет всем; надо принять его сознанием. А главное — надо знать настолько Учение, чтобы формуладанная всегда была в нашем сознании, и тогда усвоение сознанием понятия огня будет истинным.
Кроме того, надо упражняться в чистоте, остроте мышления, направив мышление по тому пути, который сам положишь себе: не допустить хаоса в мыслях, лишних мыслей. Но идти четко, по одному мышлению. Это очень трудно. Также надо иметь искренние мысли — не двойственные, находя себе же оправдание, когда ложно или неправильно мыслишь. Это крайне ценно — вечная искренность перед самим собой и Учителем.
Е.И. говорила о Франсис, что она одинока, ее натура требует привязанности физической. Ее надо пожалеть.
Как Учитель выбирает лучшие пути всегда: что было прекрасно один год, меняется в будущем, но всегда согласно с планом и предусматривая лучшие возможности для нас. Например, когда Рерихи направлялись в Россию, их заранее подготовлял М.: идти с полным энтузиазмом, видя прекрасное во всем. Иначе они бы не прошли вообще, а так, видя во всем лучшее, они пришли и сказали [то], что [было] нужно, предупредив, по космическому закону[195]. И почему России дано было первое место? Потому, что она от всего условного отошла, от своего имени отказалась.
Затем, во время поездки [Рерихов] в Тибет, им так же было Велено все хвалить, видеть все в лучшем свете. Они так и шли, и принесли Указ. Учитель знал результат заранее, но, если бы они тоже знали, что будет неуспех, как было бы все им в тяготу. Атак, в полном доверии и преданности к Учителю, исполняя Его указ, они шли, полные энтузиазма. И все совершилось клучшему. Вот в этом видно высокое знание духа.
Е.И. также говорила, что Мировой Учитель приносит не абсолютно новое Учение, а синтез прошлых Учений и дает их людям именно тогда, когда наступает нужный момент. Так сделал Будда, дав свое Учение народу — всем, не только одной касте. Но Учение было до Него, Он лишь дал синтез. Е.И. говорила, что мы должны глубже понять значение Шамбалы, больше идти этим Именем, ибо Им прошли через все опасности до сих пор.
Говоря о смешанном браке между индусами и белыми, Е.И. сказала, что не видит в этом ничего ужасного, ибо они люди одной и той же пятой расы. Вот хуже сочетание между третьей и пятой.
После Беседы нам было велено сидеть в темноте и не записывать, но запомнить. Было Сказано о желании М. дать больше денег Н.К., чтобы покупать старинные вещи. Затраченные деньги утроятся. Поменьше приобретать новых вещей. [Надо] освободиться от чувства личной собственности, тогда уже покупать. <…> Положение Н.К. и Е.И. высоко — это лучшая акция. Каждое слово об Учителе — это капля цемента на постройку. Это — слова пространства (Учитель).
Например, Кришнамурти — даже ему все дается: деньги, земли, ибо он проводит эту идею. Не стоит произносить понятие «теософия» в Н[ью-]Й[орке] — не надо идти этим понятием, любимым Олькоттом.
Н.К. должен написать семь картин Шамбалы.
М. сказал, что Будда жил до ста лет, а не до восьмидесяти трех, как известно.
Беседа с Н.К. и Е.И. Рерих. — Будущая работа Рерихов и планы посещения ими Ашрама Белого Братства. — Уплотненный астрал в будущем. — Нынешнее состояние Учителей Белого Братства. — Сложность духовной работы в земных условиях. — Огненный опыт Е.И. Рерих
Утром окончили с Н.К.
Н.К. сказал, что люди, говоря о великом Учителе или личности, прицепляют к его имени самые обыденные подробности, забыв про великое. Он вспомнил Джинараджадасу, который, как фокусник, вдруг вытащил мелки, которые употребляла Блаватская для записей во время каких-то светских затей в часы досуга, а не перо или то, чем она записывала высокое диктуемое ей Учение. Можно много говорить и писать об этом, но этому лишь обрадуются враги.
Затем я говорила о Франсис, что Н.К. ведь видит ее рассеянность и упущения здесь в писании писем и многом другом. Что же будет в Н[ью-]Й[орке], если над ней не будет контроля? Вначале Н.К. сказал: пусть научится ответственности, все равно сломает себе нос. Но я предложила проверку в Учреждениях Порумою. Н.К. на это согласился, и сегодня вечером это было Подтверждено.
Затем мы начали переводить «Клады» из монографии 1916 года[196] с Н.К. для его второй книги.
Днем после ланча я пошла к Е.И. наверх и начала читать перевод дальше, сверяя с русским. Е.И. рассказала, что видела сегодня в 8-м часу утра свет — светло-лиловый, идущий по одному направлению как бы искрами из шара. Затем она открыла глаза и увидела как бы полосу вокруг всей кровати из язычков пламени сильного лилового цвета. Продолжалось это так долго, что она его сама остановила. Это был пространственный огонь.
Потом она говорила о «часах счастья — 1928 годе, обещанном ей Учителем». Сказала, как она тосковала, поняв, что придется отложить их уход в Братство из-за дел в Америке, которые они не могут бросить. Теперь она не знает, когда они уйдут. Если она уйдет одна — она сможет пробыть там три года, если с Н.К., то дольше, он же будет уезжать и приезжать обратно в [Ашрам] Б[елого] Бр[атства], ибо ему придется организовывать город Урусвати. Его работа — организация, ее — [связь] с дальними мирами. А вернется ли она в Город Знания в физическом теле или в уплотненном астрале, она еще не знает, но не думает, что вернется в последнем состоянии, ибо чувствует знанием духа, что опыт не продвинется так далеко вперед, чтобы она могла им воспользоваться.
Ведь М.М. хочет, чтобы уплотненный астрал выглядел как физическое тело, чтобы оно могло быть видимо простым глазом, могло спускаться вниз на равнины и небольшие высоты для работы на Земле. При этом оно не будет иметь неудобств физического тела, функций еды и так далее.
Теперь Учителя [находятся] на 12 000 футах высоты, и приходить в физическом теле на высоту 7000 или ниже и долго оставаться [там] Им крайне трудно. Это было в Лондоне, но Они не часто это делают. Для такой деятельности одиннадцать человек в Б[елом] Бр[атстве] остаются в физических телах. Ушел из этого состояния К.Х. (его физическое тело теперь уничтожено) и находится в уплотненном астрале, но не в таком законченном состоянии, какого добиваются Мастера. Наш Учитель тоже очень скоро перейдет в уплотненный астрал. Но Е.И. бы очень хотелось еще застать Его в физическом теле.
Сестры [Белого Братства] невидимы простому глазу — те, которые в уплотненном астрале, ибо он не достиг нужной степени плотности.
Затем Е.И. говорила о радости. Как трудно испытывать моменты космической радости — такие редкие. «Радость — особая мудрость». «Твоя радость уйдет», — сказано ей. Как тяжело на Земле, зная все, что происходит, борясь, работая в трудных, обыденных условиях, сохранить радость. Как несравненно лучше быть в уплотненном астрале, приходя на Землю, когда нужно, и уходя в высшие сферы без затруднений и риска для тела. Освободиться от тяготы тела, болей, когда солнечное сплетение начинает двигаться и идет слюна при тошноте, когда мозг передвигается с места на место, когда все тело скрючено после болезненных явлений [Огненного] опыта, — все это так трудно чувствуется телом на Земле.
Прежде, в начале [Огненного] опыта, Е.И. плакала, дрожала при малейшем шуме, теперь ей уже легче и [организм] не так болезненно отзывается. М. ей сказал, что, когда она будет в Б[елом] Бр[атстве], она будет настолько [много] работать, что будет мечтать о минуте отдыха.
Сегодня Е.И. была грустна. Какой дух! Непоколебимо честный, прямой, все дающий, поясняющий всем основы Учения, но уже оторванный от Земли. Сознание ее уже в других мирах — это видно, когда она смотрит на вас, видя нечто другое, чувствуя нечто другое. Ибо ей тоскливо на Земле.
<…> Н.К. рассказал, когда он посетил Крупскую в Москве, она его спросила: «Вы уже давно здесь не были, ну что, как вам нравится, какими бюрократами мы стали!» — «Я ей про Великое Имя, — говорит Н.К., — а она все про бюрократизм». Затем он посетил одно ее учреждение и там одной ее сотруднице рассказал, как в Америке всюду написано: «Улыбайтесь непрестанно!» Та и говорит: «Это насилие над личностью!» Н.К., не моргнув, говорит ей: «Да, и представьте, до чего доходят, на рельсах пишут «остерегаться поезда». Какое возмутительное насилие!»
Беседа с Е.И. Рерих. — О Христе и Будде
Утром закончили с Н.К. две его вещи из монографии 1916 года, переведя на английский. Затем я пошла сверять дальше «Агни-Йогу» к Е.И. <…>
Е.И. огорчена медленным темпом работы, но не хочет торопить Грант, желая, чтобы она лучше все обдумала. После ланча я собрала «Криптограммы [Востока]» на английском вместе — они были разрозненны. Затем вновь проверяла перевод у Е.И.
Вечером, после Беседы, Е.И. говорила, что частицы астрального тела Будды могут быть Им передаваемы какому-нибудь высокому духу при его воплощении, потому говорят, что в нем луч Будды или даже что Он — частичное воплощение Будды.
Будда и Христос пришли с Венеры. Но Будда оставил свое астральное тело, а Христос свое совершенно разложил.
Когда Е.И. видела империл», она это видела как бы в виде трубочек, в которых были шарики, окруженные темными отложениями (империл), а светлая масса (психическая энергия) как бы проникала в них.
Она видела Землю в три раза больше Луны [во время своего астрального полета], все материки, горы, реки были очерчены ясно и желтоваты, а вокруг Земли была непроницаемая черная масса, черная, как грифель[197].
Сегодня ночью Е.И. плохо слышала, неясно — были обсуждения каких-то формул, алхимических также, и голос М.К.Х. сказал: «Какжаль, что нельзя этого дать людям — они не поймут». Но все было неясно Е.И., ибо она плохо слышала.
Вечером ставили Вагнера. Все радостно слушали музыку.
Н.К. Рерих о принципах сотрудничества. — Е.И. Рерих о развитии способности к концентрации внимания
Сегодня утром беседовала с Н.К. о работе в Н[ью-]Й[орке] и наших сотрудниках. Н.К. говорит: «Если вы все будете идти через реку, вы будете дружно идти и вместе, ибо это необходимо в такой момент. Вот почему вы были дружны при начале постройки Дома — это огромное дело, потому мелкие мысли отпали и все соединились. Ибо [в такие моменты] нельзя иметь разногласил — слишком большое дело, и потому большая опасность. Теперь наступила пора, что, если один из вас приходит к другому и говорит ему: «Так нужно!» — другой должен немедленно почувствовать это и ответить: «Да, так нужно!» Но особая дипломатия и подходы к каждому уже теперь не очень желательны».
Остался всего один год до окончания первого семилетия[198], и мы должны вырасти до нужного уровня сознания и установить его. Если мы не успеем и займем у второго семилетия, то надо новую работу второго периода сделать в меньший срок, что ответственно! И серьезно. Но «шестерым носить один стул» невозможно! Потом, необходимо искать себе заместителей. Все время надо думать об этом, ибо возможны неожиданные отъезды. Модре надо готовить людей, ибо не исключены ее поездки в Южную Америку или другие места.
Затем мы переводили с Н.К. Начали новый рассказ из монографии]. Пришла телеграмма, огорчены, что здание дороже, чем считали, и выпускаем 100 000$ второй закладной. В бюджете нет статьи непредвиденных расходов, что ужасно.
После ланча сверяла [перевод] у Е.И., затем беседовали о концентрации. Е.И. говорит, что концентрацию надо развивать так: направить мысль на определенное представление и не допускать других мыслей. Например, она себе представила, как серебряная нить ее провода[199] летит к Учителю через горы, ущелья, как она искрится голубым светом, затем после долин опять поднимается кверху, в башню М.М. Представляет М.М. в кресле — как Он выглядит, как принимает эту нить провода. Вот такой процесс — ясного представления[200]. Вот почему надо развивать наблюдательность с детского возраста, давать детям долго наблюдать цветы, листья, затем спрашивать их описание со всеми деталями. И так с всевозможными предметами, наблюдать краски природы, подмечать цвета и уметь их описывать.
Затем надо перейти к развитию воображения. Можно просить ребенка представить себе дерево, животное, сад, спросить, какой бы он хотел иметь сад, [просить его описать] цветы, деревья, дорожки; надо настаивать на деталях, ибо это развивает воображение.
А взрослому полезно, читая, например, «Тайную Доктрину», изучая одно место, отставить книгу в сторону и в мыслях точно и ясно воспроизвести это место, не допуская посторонние мысли. Это и есть лучший метод концентрации. Ибо святой или подвижник, уходящий для созерцания и процессов медитации в отдаленные места, может достигнуть и высоких планов и подняться туда, но, если его заставить спуститься с высот к людям, в другие условия, он окажется во многом хуже заурядных людей.
Итак, наблюдательность, добросовестность (так можно объяснить концентрацию простым людям) и, наконец, достижение концентрации.
Достижения зависят от качества духа. А дух питается тончайшими энергиями — это Амрита. Он должен их воспринять не мозгом, но именно сознанием — манасом», центром солнечного сплетения. И растем [мы тоже] качеством сознания. Е.И. не любит упражнений в медитации.
Затем Е.И. говорила, что нужно накоплять знание здесь, на Земле, ибо в астрале дух живет тем, что получил здесь. И не творит и развивается [по новым направлениям,] а живет в той же атмосфере и понятиях, [что и на земле]. Но если есть стремление неустанное, тогда дух не остается на месте, а стремится к новым опытам. Вот почему лучше не жить долго в одном теле, а возвращаться чаще и накоплять знания в новых телах и опытах.
И также надо накоплять все время знания в жизни и стремиться к высшему знанию. Днем также Е.И. и Н.К. говорили, что она и Н.К. не считают себя Адептами. Я же ей говорила, ибо глубоко верю в то, что они Адепты, ибо последний раз здесь и имеют чувствознание. Я твердо знаю это. Мы живем с Адептами. Наше великое преимущество! Е.И. настаивает, что они лишь сотрудники Бел[ого] Бр[атства].
<…> На чай пришел Чаттерджи, правительственный чиновник, не особенно приятный брамин, много доверять ему нельзя. Сидел бесконечно.
В Беседе вечером было дано много о концентрации.
Деловые вопросы
Утром получили из дому телеграмму, что архитекторы советуют стиль модерн во всем и наши советуют принять их предложение. Всем здесь эта телеграмма очень неприятна. Но Е.И. и Н.К. говорят: что бы мы отсюда ни посоветовали, все равно там архитекторы изменят. Поэтому лучше им предоставить выбирать самим. Но все же чувство неприятное.
Все утро переводили с Н.К. работы из монографии 1916 года. С Е.И. не работала, но зашла к ней на минутку, и она меня крепко-крепко поцеловала. Так отрадно. От нее веет непередаваемой человечностью понимания и высшей мудростью.
Затем мы ждали Ярую, он приехал к двум — выглядит хорошо, пополнел. Говорил, что их группа с докт[ором] Лукиным, его невестой, Чахемб[улой] и Е.Г. дали изобретателю в общем 500$, но больше не могут. А ждут они в Америке за это [изобретение] 10 000 000$. По описанию Яруи и чертежам видна простота изобретения, но не знаем, как все пойдет. Во всяком случае, [оно] очень интересно и может [все] перевернуть, если [окажется] применимо.
Я говорила с Н.К., что наши в Америке должны предоставить ему временную материальную помощь. Ибо мы видим, как Учитель велит М. Сигрист помогать ламам на монастыри и в стольких случаях. И мы тоже должны научиться этому. Н.К. одобрил меня.
Яруя говорил про полковника и его проблему женитьбы. Карточка его невесты нам всем очень не нравится — была Мессалиной — жестокое лицо. Яруя — как был — славный, наивный.
Е.И. говорила о Вогане, который теперь — Брат Атриа; о том, какое у него славное лицо. Сестра Ориола была Жанной д’Арк и была сожжена Тальботом (полковником), а теперь помогает ему. Вечером слушали музыку.
О работе с Н.К. Рерихом. — О записи текстов учения Агни-Йоги Еленой Ивановной
Утром писали письма и отправляли телеграмму в Америку об изобретателе. Потом Н.К., Яруя и я приводили в порядок все бумаги. Н.К. работает с истинной благостью. Шутит, помогает всем, дает самое мудрое и простое указание, как все делать, самую простую систему указывает и принимает все советы, так что всем кажется, что все возможно. Лишь незаметно он вставит одно, два слова, и все меняется и делается значительным и ясным. Мастер! И мы имеем радость с ним вместе работать и у него жить!
После ланча я пошла к Е.И. сверять [перевод]. <…>
Сегодня совершилось чудесное явление с Е.И. Утром она, по обыкновению выпив чай с тостом, принесенный Людмилой», легла на кровать, чтобы начать слушать [тексты Учения, диктуемые Учителем,] и записывать. Но легла неудобно, провалившись в ямку постели. Тем не менее она не захотела повернуться поудобнее, боясь нарушить процесс восприятия. И вдруг сильным физическим движением она была повернута на другую сторону, в ее обычное удобное положение — на край постели, лежа на животе, обе руки под подбородком, чтобы не давить на сердце и солнечное сплетение. После этого она начала слушать и записывать, что она обыкновенно делает одной рукой, послушав четыре, пять фраз и потом записывая их.
[Е.И.] легче запоминает [сказанное], когда слышит на разных языках, что обыкновенно и делается, чтобы она запомнила. Иногда она не успевает окончить мысль, как идет ответ. Иногда проходит пять, десять минут, иногда полчаса, прежде чем придет другая фраза, а иногда несколько раз одна [фраза] за другой. По утрам она слышит М.М. и К.Х. Обыкновенно в 7.15 она пьет чай, потом слушает до 8, потом встает.
Говорили об одиночестве [для] духа; [оно необходимо] хотя бы на пару часов в день, что так важно, ибо мы всегда среди людей, все время отдаем им, они у нас забирают психическую энергию, и лишь в спокойствии и наедине с собой мы восстанавливаемся. Важно иметь свою спальню, комнату
[Е.И.] говорила, что центр «чаши» около сердца и «змей [солнечного] сплетения» — <…> мало изучаемы врачами, а потому они не знают и названий.
Е.И. говорила, что надо наполнять пространство, трудясь, не думая о результатах. Ибо большие дела, как дуб, растут незаметно, а цветок, который сразу пышно распускается, так же быстро увядает. Возьмем дело Блаватской. Она создала и принесла все дело, дала знания об Учителях, создала Общество. Ее назвали шарлатанкой, запретили вернуться в Индию, и лучшие друзья отвернулись от нее. А теперь, спустя пятьдесят лет, люди читают ее книги, теософия как движение распространилось на весь мир благодаря ей и помогло стольким людям, и люди говорят о Блаватской, и ее имя горит ярко. А Безант пережила сама себя, ибо при ней, в конце ее жизни, все приходит к распаду.
Надо посылать все благое в пространство, трудиться для будущего, но не думать о результатах теперь, ибо они могут быть лишь через долгие годы.
Е.И. Рерих о полетах в астральном теле, о первых сеансах общения с Учителями в Лондоне, о полковнике Кардашевском
Е.И. говорила, что, когда она совершала полет в астральном теле, ей всегда давали в руки как бы маленький столик, нечто вроде круглого вращающегося предмета, который вращался с быстротой пропеллера и который она держала в руках, управляя им, во время полета.
Сегодня утром Н.К. говорил со мной о Блаватской и Олькотте. Малая капля его преданности и вера в Учителей хранили его в благополучии всю жизнь, хотя он был во многом и против Блаватской, даже губя [некоторые] ее начинания и идя против них. Вот капля преданности! <…> А у нас чуть не потеряли Лунсбери — ценного человека, забывая, как мало людей, преданных Учителям.
Затем мы работали над системой премиальных в Школе, доходов и бюджета. Потом сверяла у Е.И. [перевод], после ланча снимали Ларец Учителя[201]. <…>
За ужином Е.И. вспоминала, какие чудеса они видели вместе с Яруей в Лондоне. Как на воздух приподнялся их знакомый на стуле и держался в воздухе. Как кружились ковры в комнате, как играл Мусоргский на рояле, при этом Е.И. сидела в кресле, а на ней было вплотную другое кресло, которое ее почти придавило. Были приношения монет, предметов — явления потрясающей силы из-за присутствия Мастеров в Лондоне.
Им[202] очень нравится статья «Ашрамы» полковника. Все же они его ценят больше доктора именно за его преданность и стремление к Учителю, несмотря на его трудный характер. Он был одержим духом, который уже долго его преследует. Стрелял у них в лагере[203], так что надо было хитростью отобрать у него патроны. Ему было запрещено входить в другие палатки, ибо всегда после его визита у всех были кошмары.
Позавчера Е.И. слышала, что Учитель посылал духовную телеграмму в Америку, ибо там не все ладно. Видимо, Он был недоволен, но чем именно, не сказал.
Н.К. Рерих о сотрудничестве. — Беседа с Е.И. Рерих О духовной эволюции. — О перевоплощениях и состоянии астрального тела. — О Сестрах Белого Братства
Н.К. сказал, что, когда я приеду в Нью-Йорк, мы должны взять деньги, положенные на наше имя для Свет[ика], и отдать ему наличными. Сделать это [нужно] в январе, чтобы он не потерял процентов.
Мы с Н.К. сегодня утром беседовали. Н.К., когда приедет в Нью-Йорк, [думает] собрать всех нас одним хорошим вечером и сказать, что мы должны понимать друг друга с одного намека и работать в таком духе. Если кто-либо придет к другому и скажет: «Это надо сделать», другой должен ему ответить: «Сделаем!» без сомнений, подозрений, в таком сознании духа, иначе — сколько же мы будем оставаться детьми? Ведь нам дано семилетие на рост. Нельзяже всегда кого-то носить на руках и за кого-то бояться! Если мы уверяем, что многие из нас выросли [в духовном смысле,] то чем докажем свой рост, если не работой в гармонии! Так говорил Н.К.
Затем я немного поработала с Яруей, затем пошла к Е.И. сверять книгу. Е.И. говорила, что человек растет постепенно в сознании духа — это самый лучший путь. Это путь, которым идут Адепты. Если же кто-либо и падает сильно, а потом и поднимается сильно — все же получается «излом спирали», о котором говорится в «Агни-Йоге». Надо идти по спирали Космоса, иначе мы запоздаем. Мы уже запоздали, то есть все человечество, а между тем пришла эра Агни-Йоги. Она дается еще не подготовленному из-за своего падения в росте духа человечеству. Поэтому катастрофа нашей планеты неизбежна.
Е.И. говорила, что Блаватская потому должна была воплотиться в последний раз в венгерского юношу, что у нее было больное астральное тело, а ей надо было прийти в Братство в физическом теле, и для этого нужна была здоровая оболочка. [Перевоплощение было нужно] не потому, что якобы у нее были проявления гнева и раздражения. Она была совершенным агни-йогом.
Также Акбар воплотился в раджу Чернойя, ибо его астральное тело было повреждено, будучи всегда на виду, в придворной жизни, всегда принимающее уколы и поражения со всех сторон. А [ему] нужно было прийти в Братство в здоровом физическом теле, потому и [нужно было] это воплощение.
Затем Е.И. говорила, что Агни-Йога дается первый раз, хотя многие уже были агни-йогами, [такие] как Пифагор и др.
Степень полного труда для Общего Блага — это самое начало Агни-Йоги. Но знание Учителя и Учения — это сознательный подход к овладению Агни-Йогой. Конечно, все зависит от роста сознания. Причем физический рост идет наравне с духовным, ибо второй поднимает первый. Агни-йог часто [бывает] болен, ибо совершенствуется, не уходя от жизни. Но ему нужна известная дисциплина и бережное отношение к условиям своего покоя, некоторые правила для [сохранения] здоровья.
<…> Е.И. очень довольна моей сверкой двух текстов и сказала мне: «Теперь даю на проверку самому строгому и точному критику». Я нахожу пропуски и многие ошибки, но не всегда понимаю широкий смысл. Тут мне его объясняет Е.И., которая предпочитает широту смысла точному переводу.
Затем Е.И. говорила, что в физических телах [сейчас живут] три Сестры [Братства]: одна из них, она думает, Сестра Юсна, заведующая сельским хозяйством. В астрале [находится] Сестра Ориола — Зеленая Тара, заведующая образованием, а также ботаникой, изучением растительного мира. Сестра Пхон По — Желтая или Китайская Тара, ее миссия — в Китае, где она недавно была и организовала кружок из семнадцати китайцев. Она всегда работает с К.Х. Она прелестная, небольшая ростом, правильные черты лица, огромные глаза, совсем молода. Говорит по-русски; также по-русски говорит и Сестра Ориола, но со странным произношением.
Венера называется [ее жителями] «Тула». Е.И. называют в Белом Братстве Урусвати.
Теперь женщина вступает в свои права — хорошо быть женщиной. Тогда как раньше хорошо было быть мужчиной, ибо он шел по всем жизненным путям, аженщине оставались мелкие области, но она по ним приобретала больше знания и развития в широком смысле. Развивалась находчивость, рос дух. Так говорила Е.И.
Деловые вопросы
Утром беседовала с Н.К. об Учреждениях. Конечно, самое главное для нас в Круге — развить сознание или, правильнее, чувствознание. При этом будут и соизмеримость, и рост сознания. Но если это развивается у всех, тогда можно работать в гармонии, и тогда один член, говорящий другому «Это надо сделать!»,
будет понят и утвержден в этом действии другими членами. Но это не делает один разум, а именно чувствознание.
Н.К. больше огорчен состоянием «Кор[она] М[унди]», нежели Мастер-института, ибо в первом Учреждении нет коммивояжера и культурного отношения к искусству Н.К. советовал при окончании года и отчете вычитать цифру себестоимости вещей из дохода, чтобы ее можно было опять затратить на [покупку] произведений искусства.
Е.И. сегодня ночью было тяжело — она думает, из-за Америки, там не все ладно.
<…> Распаковали прибывший вчера из Шигацзе караваном груз — 330 томов Канджура и Танджура. Приехал полковник Бейли[204], на семи или девяти мулах с тремя тибетцами и слугой; он помог достать [эти книги]. Приезд их был очень живописен. Записала купленные восемь танок, привезенные этими же караванщиками для продажи. Очень хорошая статуэтка Будды за 78 рупий. Светик спросил меня, желаем ли я или Франсис его взять. Я сказала, что пусть возьмет Франсис, что она и сделала. Послали сегодня телеграмму. <…>
Затем я сверяла у Е.И. листы рукописей. Е.И. говорила, что нужно пересмотреть язык, ибо многие понятия входят в жизнь в искаженном виде. Нужно укоротить язык, следить за ясностью и определительностью выражений. <…>
Беседа с Н.К. Рерихом о делах учреждений в Нью-Йорке. — Беседа с Е.И. Рерих о символизме креста
Сегодня утром беседовала с Н.К., говорили об Учреждениях. Он говорил, что «Корона Мунди» — это все равно, что школа без учителей. Крайне нужен коммивояжер. <…> Затем, говоря о М[астер]-и[нституте], Н.К. сказал, что он еще может двигаться, если даже и не так хорошо, ибо есть учителя. Если будет случай продать коллекцию танок М[астер]-и[нститута], то хорошо продать, чтобы иметь капитал, ибо это является насущным. Е.И. сказала, что хорошо бы продать всю тибетскую выставку и наши старые танки за 20–25 тысяч.
Утром мы сели втроем с Е.И. читать «Агни-Йогу» — идет очень хорошо. Перевод хорош. <…> В половине третьего Е.И. поехала к Майе Бос отвезти ей монографию Н.К. в дар. Мы же все пошли гулять, но раньше я прочла и сверила все параграфы. Затем мы вернулись с прогулки, по дороге были чудные виды на Джелап-Ла, покрытую снегом, и на гору Фалют. Е.И. уже была дома, и мы опять почитали, после чего Е.И. пошла принять ванну (она принимает ее обыкновенно в 6 часов вечера), а затем встретились за ужином.
Уже четыре дня как мы все, кроме Юрия, — по совету Учителя — вегетарианцы. Очень дразним Юрия.
Вечером была Беседа, потом изумительные манифестации ритма стола и его левитация.
Е.И. мне вчера говорила, что крест является древнейшим символом — существовал задолго до Христа. Рисовался так
Е.И. опять себя плохо чувствует, странные ощущения в мозгу и невозможность концентрации мыслей. Вчера Е.И., сидя в ванне, начала медитировать на [понятии] Космоса — начав с неба и кончив мыслью о беспредельности, — даже делается страшно, она говорила, и все же это есть конечность в бесконечности. О начале вселенной Е.И. предполагает, что вначале появилось сознание, а законы создавались из него, хотя уже в сущности своей присутствовали.
Беседы с Е.И. Рерих. — Спор об искусстве. — Духовный опыт Е.И. Рерих; ее терафим в Братстве
Сегодня утром Н.К. диктовал мне аннотацию для «Криптограмм [Востока]». Е.И. ночью плохо себя чувствовала, плохо работает сердце. Под утро видела наших в Нью-Йорке, сидящих у стола. Логвана, который тряс пальцем и что-то кому-то говорил, — чувствовалось несогласие в Круге. И она услышала голос Учителя, сказавшего: «Я им дал мост, а они его упустили!» Учитель, видимо, недоволен ими.
На днях Е.И. говорила Учителю, что онане считает особенным то, что она видела кристаллы Фохата, материи Люциды, и Учитель сказал: «Невежество», — после чего она замолчала. Она очень смеялась, рассказывая это.
Утром мы втроем начали работать над книгой, потом присоединился Н.К., который со мной следил по русской [книге], а Е.И. и Франсис — по английской. Книга очень хорошо переведена. Затем мы завтракали, и после завтрака вдруг разгорелся спор. Е.И. рассказала, что Майя Бос недурно рисовала, но ее муж над ней смеялся, и она бросила [рисовать]. Причем она сказала Е.И., что, когда женщине наносят такую рану, она остается [навсегда].
Е.И. говорила, что Н.К. ей в молодости сказал, что пианисты и интерпретаторы не есть творцы, ибо они [только] передают, [а не создают сами] — это ремесло, а не творчество. <…> И вот загорелся спор. Е.И. утверждала, что исполнитель есть творец. Н.К. говорил, что мы не знаем [ни] характера Бетховена, ни его стиля, потому исполняем по-своему, но не по Бетховену. Светик был на стороне Н.К. В результате Е.И. сказала, что творец берет свои идеи из пространства, у предыдущих творцов, синтезируя, ибо сказано, что большой Учитель начинает с того, что имитирует большого творца, а затем присоединяет свое личное. Все мы исполнители и имитаторы!
Спор был долог, потом мы пошли наверх, и Е.И. сказала, что она не хотела говорить, чтобы не обидеть Святослава] и Н.К., но она знает всю кухню живописи, и художники [тоже] являются интерпретаторами, ибо берут из книг, из народного творчества (танок, бронз[овых] фигур) сюжеты для своих творений. ЭльГреко
брал у Веронезе, все берут из природы, жизни и других творений. И в музыке музыкант, исполняющий композитора, есть творец. Искусство одно.
Она сказала, что Н.К. один раз причинил ей боль, когда сказал ей в ответ на то, что она устала жить его интересами, — отчего она не имеет своей жизни и своих интересов? Тогда она сразу потеряла интерес к его делам, школе, работе, взялась за Рамакришну, Вивекананду и открыла свой мир, и Н.К. пришел в ее мир. Ибо она его научила и облака писать, и чувствовать краски и природу, [так], как он раньше не чувствовал.
Затем мы продолжали читать книгу. Е.И. говорила, что доктор в одном из его воплощений похитил ключ от ее шкафа, желая выдать формулу атомистической энергии врагу, и что он вообще был против нее. А она ему теперь платила добром, как и Сестра Ориола полковнику. Еще говорила, как была страшно больна в Нагчу, где чуть не умерла от огненной смерти. Тогда Мастер К.Х. несколько дней лечил ее синим лучом при ледяном холоде, что было необходимо, и ей давали холодное молоко, а доктор ей дал опиум и [этим] чуть не убил ее. Сам Будда был встревожен, ей сказали.
Там же [в Ашраме Братства] была сделана ее статуя — терафим, — она не знает из чего, но огромная, во весь рост, сидящая, волосы не седые, но как были у нее в молодости — «пепельные с красным вином», как их называли. На статуе надет монгольский халат в цветочках по синему полю, и желтая шелковая рубашка видна у шеи. У статуи пронзительно суровый взгляд и как бы белесоватое вещество — не то аура, не то эктоплазма — над головой. Е.И. соединена со статуей связью и к ней магнетически притягивается очень сильно. Однажды, увидев ее в видении, она так стремительно потянулась к ней, что упала и наткнулась на ее ауру. Этой статуе дается энергия, которая сообщается, когда надо, Е.И. Вначале был взят портрет Е.И. в Нагчу, а по нему в Братстве была сделана статуя.
Е.И. очень издалека, но очень отчетливо слышит голос Христа (больше теноровый тембр), голос Будды (баритонового тембра). А голос Учителя (глубокий баритон) слышит вблизи. Голоса всех в Братстве слышит очень ясно.
Рассказала нам вечером после наших изумительных манифестаций, что многое [происходит,] как в Лондоне. Однажды [в Лондоне] на доске стола запечатлелось два Лика: М.М. и К.Х. отчетливо, причем М.М. поворачивал глаза справа налево. Продолжалось это видение долго при электричестве.
Деловые вопросы. — Беседа с Е.И. Рерих о восточной космогонии. — Определения философских понятий Агни-Йоги: Фохат, психическая энергия, Тушита и другие
Сегодня утром отправляли почту, затем были неприятно поражены телеграммой из дому, сообщающей, что по совету Корбета выбрали другую ступу, а не посланную Светиком. Е.И. и Н.К. оба говорят, что глупо что-либо посылать отсюда — все равно архитекторы настоят на своем. Они решили ничего не посылать отсюда относительно Дома, но лишь попросить выслать последнее решение по плану Дома.
Потом я и Франсис пошли читать с Е.И. книгу, которую сегодня днем окончили. Н.К. со мной утром беседовал: во-первых, он говорит: жаль, что Нуця не сочиняет музыку. Он пишет прозу, поэмы — это могут сделать Сигрист и другие. А ведь у него дар композитора. Он единственный в нашем кругу мог бы написать музыкальные поэмы к картинам Н.К., начав со своих же фанфар, которые мог посвятить «Varangian Sea» [ «Варяжское море»] или же одной из гималайских картин. Ведь нам музыка будет нужна. Также Н.К. удивлялся, почему Нуця, когда получал «чаевые» от знакомых на покупку каких-либо бумаг, не покупал [их]. Как неправильно мы понимаем спекуляцию! Если бы мы посвятили все помыслы и время игре на бирже, то это [было бы] неправильно. Но так — какая разница между покупкой картины, чтобы продать ее [по цене] в три раза больше, или земли с той же целью и между покупкой акций, которые, если они поднимутся, можно продать? Это подлинные слова Н.К. Он сказал, что когда-то считалось правильным купить земельную акцию, а нобелевскую нет! Это, мол, спекуляция! Между тем вторая была результатом солидного, блестяще растущего дела.
Е.И. сегодня чудесно говорила о сознании Беспредельности. Что наше сознание может думать лишь в ограниченных формах, также как и творить, ибо каждое творение уже ограничено. Беспредельности мы не можем мне
Тайна первого импульса мировой энергии — начала всего —
Когда Высший Дух погружается в пралайю, он сохраняет свое сознание, и когда после периода покоя, который он сознательно переживает, он приходит в манвантару, он сознательно продолжает [свою эволюцию] с того момента знаний, которого достиг ранее, но не начинает сначала.
Когда Е.И. слышала музыку сфер, она при этом видела Дал[ай]-ламу. Он сидел маленький, сгорбленный. Мимо него проносились дивные звуки и свет, но он ничего не сознавал. Это было на пути из Монголии.
Сегодня были чудные манифестации вечером и принесена тибетская монета «шо» для Дома.
Прогулка в горах. — О бесконечности пространства
Сегодня утром горы сказочно красивы и сверкающе ясны. Н.К. позвал нас посмотреть их. День бирюзово-голубого неба — первый раз за все время, ибо целые дни, не переставая, лил дождь.
Утром решили пойти на прогулку, все, кроме Е.И. Франсис пошла с нами, но так как Н.К. с Яруей шли впереди и она их не догнала, а со мной и Светиком, шедшими позади, не хотела идти, то она надулась и пошла обратно, несмотря на наши зовы идти с нами. Мы же совершили дивную прогулку. <…>
Мы все шли с такой радостью, Н.К., как всегда, чудесно добрый, простой, любящий и указывающий все красивое и все время шутя. <…> Свет[ик] был тоже очень мил, аЯруя всему радовался.
<…> Е.И. чудесно вспомнила, как Учитель сказал, что особенно ценит Фуяму зато, что тот «готов исполнять всякую черную работу».
Днем пришла миссис Финч, а до того Н.К. сел со мной переводить «Лакшми» и писать письмо в Музей о даре Канджура и Танджура. Миссис Финч, славная, но несчастная душа, устраивает лекцию Франсис при содействии Victorian Hospital в Дарджилинге.
За ужином Светик начал спор о бесконечности миров. Е.И. сказала, что пространство бесконечно, но вселенная и миры конечны. Что слово «бесконечность» ужасно и если бы мы осознали это сознанием, нас бы в тот миг не стало. Ибо то, что мы осознаем, делается немедленно конечным, как и миры. Элемент огня бесконечен, его проявления грубо материального порядка — предельны. Движение как принцип бесконечно, но ритм — его проявление — конечно.
Светик дал пример: считать от одного до бесконечного. Но Е.И. ему сказала, что каждая цифра конечна, а считать мы их можем в бесконечности вот таким образом. Очень она меня ласкала, целовала сегодня, понравился ей синий цвет моей кофточки, нашла, что мне очень идет этот цвет. Она удивительно светилась, и было радостно на душе.
Сегодня сушили палатки. Чудный день.
Соответствие цвета и звука. — Философские понятия движения, инволюции и эволюции
Сегодня день рождения Н.К. Я собрала для него цветочков, потом принесли торт, заказанный мною к ланчу.
Е.И. дала мне утром гамму цветов, соответствующую тонам гаммы:
С (до) красный
D (ре) оранжевый
Е (ми) желтый
F (фа) зеленый
G (соль) голубой
А (ля) темно-синий с пурпуром
В (си) темно-фиолетовый пурпурный
(Розовый есть сочетание красного и голубого).
Е.И. вспомнила, какой чудный аккорд Нуця составил на цвета их аур. Do#, fa, la, si.
Утром мы все немного гуляли. Затем Н.К. окончил со мной «Лакшми», которую он мне диктовал из монографии 1916 года. После ланча опять была небольшая прогулка. Затем я села переписывать ритмы для всех; подошла Е.И. и сказала, что они замечательны по своему принципу нарастания — Махаван есть кульминация, а 6-й ритм — это уже замедление и замирание. Сказала, что можно его дать каждому композитору, пусть стараются сделать что-либо, написать симфонию.
Днем я читала с Е.И. «Криптограммы [Востока]», затем беседовала с Н.К. Он советует у нас в Зале Наций стулья [подготовить так], чтобы можно было передвигать их при необходимости: ряды на планках. Н.К. ничего не имеет против того, чтобы его две комнаты в М [aster] — b[uilding] [Дом Мастера] были бы где угодно — на верхнем (двадцать третьем) или срединных этажах и такие, которые не очень требуются для сдачи, ибо [с видом] нареку, как он сказал, можно скорее сдать.
Днем гуляли и на пути встретили змею. Яруя и Свет[ик] были против убийства, но Юрий, Н.К. и я стояли за, ибо это была ядовитая гадюка. Ее убили слуги. <…>
Вечером Е.И. рассказала, что, сидя в ванне, она подумала о движении. Оно бесконечно, подымаясь по спирали все выше и выше, нарастая к взрыву, не останавливаясь, и спираль нашего космоса идет в обратно пропорциональном порядке. Когда в бесконечном спираль идет ко взрыву и потом как бы опускается, в это время спираль нашего
Свет[ик] очень противоречил, <…>хотя Беседа показала правоту Е.И. и одобрение ее мысли Учителем. Но Свет[ик] говорит, что он живет по «Тайной Доктрине» и «Письмам Махатм». Е.И. ему ответила, что она эти книги знала раньше его, ибо в 1924 году он их еще не знал. Затем она говорит, что Блаватская писала, сама собирая материалы, прося своих друзей собирать источники, и под диктовку Учителей. Свет[ик] утверждает, что лишь Учителя написали «Тайную Доктрину». Но тогда в чем бы был ее личный труд? Тем более Учитель Сам сказал про это Е.И. <…>
О проблемах в Нью-Йорке. — Разное. — Беседа с Е.И. Рерих по вопросам Учения
Утром встали и решили поехать всем, кроме Е.И., в город за необходимыми покупками. Говорили об изобретателе и предполагали послать совет в Амер[ику] поддерживать его один месяц до нахождения им службы.
Поехали в город, мокли под дождем, ходили по лавкам, пока все купили. Приехав к ланчу, застали телеграмму, что изобретатель из-за болезни жены хочет немедленно ехать домой, но не имеет денег на жизнь и проезд. Советовались с Н.К. и Е.И. <…> Н.К. предложил, что он даст авансом из жалования Яруи 175$ изобретателю на проезд, а д-р Лукин пусть потом вернет Яруе. Но Яруя сразу отказался. <…> Очень это неприятно поразило Н.К. и нас. Легкомысленно навязал нашим [сотрудникам] человека на голову, но сам погашать долг не желает. А вся группа дала по 10$ каждый изобретателю, кроме Лукина, который дал 600$.
Е.И. видела сегодня ночью сон, что она сидела в светлом помещении с Н.К. напротив Сестры 0[риолы] и Та заметила, что Е.И. так любит лежавшие там какие-то предметы. Е.И. ответила,
что она их любит, ибо они имеют касание к Братству, и притом у нее показались слезы на глазах. Тогда Сестра 0[риола] нагнулась и поцеловала ее в лоб. А до этого она слышала целые беседы о космогонии, но как только хотела записать, сейчас же забывала.
Утром же, после чая, она лежала с открытыми глазами и увидела [мысленным взглядом] картину, как она, сопровождаемая молодой прислугой, которая несла мешок с древними вещами, идет в старом городе к антиквару, смотрит старые вещи, материю и упрекает его, что он ее плохо заштопал.
Сегодня вечером в ванне Е.И. видела Лик М. и вокруг черные неприятные тени, которых Лучом разил Учитель. После этого у нее все время были боли в сердце.
Е.И. рассказала, как Н.К., когда его учили в семь лет музыке, давали 5 р[ублей] каждый раз за то, что он играл, а он не мог играть двумя руками разное, а лишь унисон. Потому и играл «Буренушку» и нашел хор из «Африканки», где поется унисоном, и это играл. Мы смеялись до слез, тем более, что Н.К. удивительно музыкален и очень любит музыку.
Затем я пошла к Е.И. наверх и читала, сверяя, «Криптограммы [Востока]», которые мы с ней начали вчера. Она мне еще раз объяснила, что движение идет спиралью, достигая верха, как бы вздохом, что и есть Дыхание Космоса. А в момент совершения спирали, нисходящей книзу для оборота, наш
Огонь — это и есть пространство, ибо [он] есть бесконечный, основной элемент, проявляющийся во всем, то есть в пространстве. Потому они — одно.
Е.И. вспомнила, как она видела на месте Цайдама[205] древний город Атлантиды с красным быком на площади, старые улицы, дома с треугольной крышей, очень интересные постройки.
<…> К вечеру Е.И. читала мне Учение, ибо Учитель сказал, чтобы она мне устно его читала. Но кое-что мне можно записать.
В Братстве Е.И. может пробыть не три года, а гораздо больше. Возможно, с 30-го года. Какая она дивная, высшая душа! Н.К. сидел, когда Е.И. читала мне.
Е.И. Рерих о важности самостоятельного изучения Учения. — Любимая музыка Е.И. Рерих
Утром Е.И. опять себя чувствует плохо, спину ломит, колотье в сердце, и оно плохо работает. Видела черную пыль, желтые звезды, что означает предостережение, а вечером — черную звезду, что означает угрозу здоровью.
Утром я гуляла с Н.К. и говорили о Яруе и его обязательстве к
Потом я пошла к Е.И. сверять «Криптограммы [Востока]». Она говорила, как тяжело было в пути с доктором и полковником из-за их неверия, страха за свое здоровье, боязни смерти, думания о еде. Храбрыми и поддерживающими мужество всего стана явились Людмила и Рая. Оттого их и не любили доктор и полковник. Полковнику было дано серьезное предупреждение Сестрой 0[риолой] (Жанной д’Арк, которую он, Тальбот, предал и возвел на костер).
Е.И. была так больна в пути, так мучилась и все же видела опыт [восприятия] Фохата. М. настаивал: не стоять на месте, а передвигаться. Однажды Юрий настоял не двигаться, и они остались. Между тем атмосфера была губительна для Е.И.
Затем Е.И. жалела, что Франсис такая ревнивая, и просила, чтобы я ей не читала то, что я переписываю у Е.И. <…> Также сказала не переводить и никому не говорить об ужасном сроке [19]77 года[206], ибо все наши падут духом и не будут столь интенсивно работать.
Е.И. говорила, что мы должны каждый отдельно читать Учение и развивать сознание, но не собираться для этого вместе — [можно встречаться всем вместе] лишь для общих бесед о прочитанном уже после самостоятельного штудирования.
Было Указано: каждый должен работать сам над Учением. Затем Е.И. мне читала много из Учения — развертывание Плана, Указ на оставление Тибета, подготовление к новой столице, Указы доктору и полковнику — первый может быть в Сибири и работать там, даже его здоровье улучшится.
Потом я с Юрием перевела тибетскую газету об экспедиции Н.К. Прекурьезная вещь! После ланча читали «Криптограммы [Востока]», вначале одни, затем с Франсис и Н.К. Продолжали чтение после чая — до 6. <…>
Е.И. говорила вечером, что любила разучивать Бетховена, но еще больше любила других, более эмоциональных композиторов. Она любит арию Вотана и Брунгильды в последнем акте «Валькирии». Любит «Марш Грааля» и «Парсифаль», «Пеллеаса и Мелизанду» Дебюсси, «Хованщину» Мусоргского и «Бориса Годунова» [в исполнении] Шаляпина.
Сказано, что Смирнов и Баранов будут привлечены к будущей работе, ибо музыка будет необходима.
Деловые вопросы. — О прошлых воплощениях Е.И. Рерих
С утра Е.И. опять нехорошо: тошнота, повышенное слюноотделение — [все] из-за сердца. Утром говорили с Н.К. о Яруе, все думаем, как конкретно выяснить его отношение и обязательства к Америке. Потом поговорили с ним, но он все отрицает и путает. Вышло, что он во всем прав. <…> Решили, чтобы он составил отчет хотя бы приблизительно и рассчитал, что он морально считает долгом Америке и как он хочет организовать свой платеж. Увидим, как он составит, но все это довольно безнадежно. Одно ясно: из своего жалования он не желает платить.
Е.И. тоже была при разговоре. Она говорит, что таким людям, как Яруя, надо давать суровые указы и держать их в руках. Она нам прочла, что было сказано в 1923 году Яруе в Сент-Морице: прорубить окно в Рос[сию] — быть смелее, решительнее! Но ничего не было им сделано.
После ланча мы заканчивали работу над «Криптограммами [Востока]», затем добавили еще страницы к «Агни-Йоге». Н.К. сказал, что авторские права на «Агни-Йогу» и «Криптограммы [Востока]» должна взять Франсис. Обложка для «Агни-Йоги»
Из «Криптограмм [Востока]» можно печатать фрагменты отдельными легендами в газете или целым собранием в газетах, журналах, по совету Н.К. Где-то можно подписать имя — Жозефина Сент-Илер, а где-то — не нужно.
Это была молодая монахиня, жившая после немецкого воплощения Ядвиги (Е.И.). Затем Е.И. была музыкантшей в Голландии — Гертрудой Гедде — и имела большую семью. В древности она была жрецом Удрал ом — женщины не могли быть жрецами, но она скрыла свой пол и была жрецом до старости.
После чая мы упаковывали ящик для «Кор [она] М[унди]». Затем я беседовала с Н.К. о «Кор[она] Мунди» и важности наличия хорошего коммивояжера. Говорили и о том, что надо быть очень осторожными и не дать возможность Шугарману и Ловенстейну влезть и узнать внутреннее состояние Учреждений.
Е.И. слышала голос К.Х., который очень значительно ей сказал: «Сама купи, сама посмотри».
Е.И. говорила, какую огромную жертву принес М.М., оставаясь добровольно по выбору около трехсот лет на этой Земле. Тогда как другие Высокие Духи уходят на другие планеты. Е.И. просила не говорить никому, что Брат уйдет на Венеру в знаменательном году. Майтрейя дает направление и созидание Своей Эре. Тогда как Будда приносит синтез Знания и Учения. Майтрейя имеет наиболее сильную и важную задачу.
Деловые вопросы. — О работе в Мастер-институте и новых методах преподавания музыки. — О передаче людям учения Агни-Йоги. — Духовный опыт (полеты в тонком теле) Е.И. Рерих
Сегодня утром гуляли с Н.К. <…> Он сказал, что [нужно] написать Смирнову и Баранову — пусть изучают Учение, расширяют сознание, работают дальше и глубже по их специальностям и что в будущем при научной станции на Гималаях будет работа и по их отделам, и они смогут приложить свой труд.
Надо послать на имя Рупы для них Книги. С Бабенчик[овым] не переписываться. С Каем[207] — если он напишет, [но] самой не писать. Б.К., если он напишет об «Ур», сказать, чтобы представил полный хозяйственный план, а также санкции правительства], проект, куда и как вывозить асбест и другое, и стоимость вывоза.
Если спросят о деньгах, надо сказать, что американцам] надоело давать деньги на неудачные дела, и если будет прислан конкретный подписанный план с санкцией, тогда увидим. О «Б[елухе]>>, если он спросит, сказать, что пока ее не собираемся трогать, отложим это на будущее. Просить у него официальное письмо на оставленные у него картины «Пантелеймон [целитель]» и «Валькирию» — когда он их вышлет. За эскизы ему ничего не платить, ибо это вещи Е.И. и значатся так по монографии 1916 года. Написать позднее в Общество поощрения худ[ожеств], запрашивая о картинах Н.К., а также о дарах его в Музей — что с ними сделалось?
Нам следует встречаться для собраний раз в две недели и отдельно для каждого Учреждения. Я — докладчик по М[астер]-и[нституту], ибо мне он доверен. Если я предлагаю меру, а другие против, я все же имею заключительный голос и могу решить своим предложением, при этом занеся в протокол оппозицию большинства и мое настояние на данном решении. Пусть я несу ответственность. Так и все, каждый по своей работе. В Школе следить за всем — не сквозит ли из окон и т. п., входить во все интересы учащихся. Учителей искать широко, всеми мерами, всеми путями. Так говорил Н.К.
Затем я пошла к Е.И. У нее переписывала данное ей Учение и пророчества. Потом беседовала с ней. Пока она мне говорит, чтобы я употребила все мысли на Дом и Школу — это самое важное. Даже на время можно оставить изучение госпиталей и школ, как было мне Сказано, а сделать это позже, когда все наладится со Школой и с Домом. Также надо углубиться в Учение — знать его прекрасно, уметь прилагать в жизни, всегда цитировать, прилагая ко всему, выписать все касающееся музыки, искусства и применять его в моей специальности и со всеми и всем в жизни. Это главная работа.
Е.И. очень понравились мои мысли о новых идеях преподавания музыки — делать это новыми путями, вливая новое содержание и дух в музыку, не идя лишь технически, путем одного пианизма, устарелыми приемами. Е.И. согласна, что Шопен и Шуман устарели и их [одних] невозможно изучать и играть, что Шуберт свежее и ближе нам. Баха надо понимать не по мертвой форме, а искать его великий дух и человечно передавать его. Нужно идти новыми [именами] — Скрябин, Дебюсси, Равель, Франк — их изучать. Мало [существует] книг по новым идеям преподавания, надо черпать из Учения — оно даст новые подходы и мысли. Нельзя заключать детей и всех учащихся в клетки, навязывая им уже сложенные узкие формы, но надо дать им весь мир и указать на свободу в нем для духа и созидания. Всегда надо вливать новое содержание — синтез накоплений — в понятные формы. Это очень понравилось Е.И., и она вполне согласилась со мной. Говорила, что мы должны создать оркестр из учеников, который бы разучивал оперы, симфонии, камерную музыку — это так важно.
Вечером мои мысли были одобрены в Беседе. Затем Е.И. мне читала Учение, позволяя копировать кое-что. Сказала, чтобы я не переводила это на английский. <…>
Е.И. говорит, что все Учение, данное нам с самого начала, и есть Агни-Йога — все, не только новая книга. Но людям надо давать его, вначале привлекая [их] радостью, красотой Учения, доставляя свет, внося в жизнь радость. Не тянуть их приходить за Учением, а наоборот, так им его давать, чтобы они мечтали приходить и получать его. Так делала Е.И.
Не следует говорить о гибели планеты никому, ибо руки у многих опустятся. Но надо говорить о болезни планеты, постепенно, начиная с идеи о том, что «Огонь Земли пробиться хочет», т. е. соообщая о состоянии планеты. Нам надо не пребывать в изоляции, а искать людей, беседовать с ними, но не устраивать для них ужины и обеды, а [проводить] близкие беседы.
Е.И. рассказывала мне о многих своих снах и воплощениях. Была женой умного индуса в Ладаке, тогда принадлежавшем Тибету. Порума (Дзонг тогда по имени) была ее дочерью и умерла рано. Е.И. была казнена тогда.
Ядвигой она была феодалкой. «Дездемоной»[208], как ее называли в Братстве, была тоже при немецком воплощении, когда была племянницей герцога Тирольского (ее врага) и была обезглавлена из-за несправедливого обвинения.
Я была из рода Чингиз-хана — ханша Смарагда в Монголии.
Е.И. рассказала о своем полете [в тонком теле] над пустыней — внизу кактусы разных форм и цветов выглядят как змеи. Е.И. должна найти цветок алоэ. Летит обыкновенно Е.И. прямо, как будто в положении стоя, без малейших движений телом, и лишь когда хочет подняться выше, совершает еле уловимое внутреннее движение телом и сразу поднимается. Когда попадает в магнитные токи, ее наклоняет, и ей трудно держать баланс.
На Венере Е.И. видела лишь рыб и птиц — последних изумительного оперения и красок. Животных там нет. Когда она летела в пространстве, увидела Землю, окруженную серо-желтой аурой; вся планета была как бы окружена грязной серо-желтой, тяжелой атмосферой. Около Докиуда и подобных мест атмосфера, конечно, иная. Но когда она однажды с учениками Братства полетела в то место, где произвели взрыв земных газов для разряжения, ей стало дурно, и она не могла там находиться. А утром встала больной.
Когда у нее пламя в горле и как бы взрыв комка нервов — это всегда признак заболевания. Мастер К.Х. ее всегда лечит, ибо благодаря астралу может быстрее к ней направиться. <…>
Н.К. еще сказал, что [надо] сохранить с Тарух[аном] лучшие отношения. Он будет полезен в будущей «Белухе». Если в газетах или главным образом частно пройдет слух, что Н.К. — советский подданный, надо <…> ответить иронической заметкой, что масса стран считает его своим подданным, как то: Швеция, Норвегия, Финляндия, Германия, Латвия, Франция и так далее. Кроме того, он был похоронен уже два раза. Вот и пусть доказывают о нем!
Деловые вопросы
Сегодня утром я только вышла с Н.К. на прогулку и начала ему передавать мой вчерашний разговор с Яруей, как он подошел. Он опять начал крутить: Амер[ика] вызывала изобретателя и потому ответственна за его приезд, но не они в Риге. Н.К. был очень недоволен, велел ему говорить тише, не кричать во весь голос (это было в лесу на поляне), сказал, что когда он говорит, [то] лучше
бы не крутил, а держался того, что сказал однажды. Также сказал, что после 27 лет никто не юн, а ему уже 30 лет и пора осознавать, что делаешь. [Как сказал Н.К.,] «Вы все это устроили, Амер[ика] вас знает [в качестве инициатора], вы и ответственны». Одним словом, решено, что Амер[ика] заплатит за издержки адвокату, но не за расходы изобретателя на проживание. За это заплатит Рига, то есть Лукин, о чем и послана телеграмма в Амер[ику]. <…>
Затем я пошла к Е.И. и с ней побеседовала. Е.И. очень огорчена Яруей. Она говорит, что Учитель редко кого упрекает в пространстве, а тут Он недавно сказал с такой болью: «Яруя! Яруя!» И эта боль моментально отразилась в ее сердце.
Она также говорит, что, конечно, Логв[ан] не должен считать, [что] если 12 000$ не принесли ничего, а пропали в
Е.И. также удивлена, что Пор[ума] совсем не пишет. Они отсюда не должны [им] писать, ибо так Указано. А нашим в Амер[ике], с одной стороны, это испытание, а с другой — отсюда письма будут все реже, ибо лишь в случае значительности и нужды они будут посылаться, не иначе. Когда письма пишутся часто, их кладут в корзину и забывают. А в редких случаях получения писем больше думают о них. Кроме того, когда они уйдут, вообще не будет сообщений, и мы должны быть к этому приучены.
Затем Е.И. говорила, что мы должны понять, что мы им [то есть Рерихам] самые близкие [люди], и не ждать вновь уверений в любви. Это уже теперь смешно и не нужно. И им вначале М. говорил: «Родные, дети мои, родная!» А теперь другая пора, и это больше не является нужным.
Смотрели палатки и заказывали для отъезда кровати, складные стулья, столы и так далее. Днем все работали. Е.И. плохо себя чувствует, пошла прилечь, у нее все время тошнота, сердце плохо работает. Чувствует как бы открытую рану в сердце.
Мы все очень взволнованы и огорчены за Дом — ибо чувствуем, что архитекторы их [наших сотрудников] обходят. Также, что они так и не указали письменно, сколько будет стоить здание. А ведь без этого они могут строить до облаков, как сказал Н.К., и все время повышать стоимость постройки. Решили послать им телеграмму с запросом по этому поводу, но были остановлены М. Ибо Логв[ан] очень удручен, Е.И. видела его позавчера и сегодня очень несчастным. Послали ему бодрящую телеграмму.
Также, хотя Е.И. и предложила взять половину расходов по изобретателю на себя, я предложила разделить их между всеми, на что она и Н.К. согласились. Сегодня Е.И. ласкала меня, поцеловала и сказала: «Славный мой сотрудник!» Вот она все понимает! И Н.К. так хорошо смотрит на меня, и руку на плечо положит, и подшучивает. Чувствую с радостью, что они меня любят. Свет[ик] называет меня крокодилом, и все забавляются этим.
Самочувствие Е.И. Рерих, ее сны-видения. — Деловые вопросы. — Некоторые рекомендации по применению лекарственных растений
Сегодня утром Е.И. опять плохо себя чувствует — уже четвертый день, даже больше, колющие боли в спине и сердце, тошнота. Очень плохо ей было ночью. Смеяться трудно — колет сердце, точно иглами. Начать говорить трудно, а потом немного расходится. В общем, очень ослабела, видно, страдает, бедная. Еле сидит с нами за столом.
Видела она к утру три сна: первый, что она летела [в тонком теле] в Амер[ику], ей было очень трудно. Она думала, что не долетит, но все же она очутилась у Порумы и начала ей говорить, что прежде чем возжечь внешний свет, надо возжечь внутренний, и только тогда приходит извне озарение. При этом она ей показала как бы аппарат вроде маленького рояля и зажгла внутри свет, и все извне сразу загорелось. Та ее слушала с недоверчивой улыбкой. Затем выбежала Ориола и радостно ее приветствовала.
Второй сон: она очутилась в темном помещении, очень большом, где ей надо было охранять ребенка, близкого ей, не знает какого, но это будто был символ. Там же были разные люди, очень темные и гадкие, которые готовили нападение на ребенка, и она подумала — как же она сможет охранять его и днем и ночью, если ночью эти люди на нее нападут? Она увидела через окно Н.К. и Свет[ика] и позвала их. Прошли Н.К. и Свет[ик], она ушла и сразу очутилась в другом, большем помещении Мистического Братства, где было собрание будто бы розенкрейцеров. Лиц не было видно, [они] сидели у стола, все закованные в сталь. Их председатель, в зеленом кафтане и меховой шапке, с черными длинными волосами, высокий, стройный, стоял впереди. Она подумала, что Н.К. нужно быть здесь. Позвала его, ввела в круг. Они все встали и вытянули правую руку, и он тоже вытянул правую руку и со всеми вместе приносил присягу. Это было третьим сном. Как бы три картины.
Е.И. на высотах имела пульс 145 — что самое ужасное, человек не может жить [при таком пульсе]. Продолжалось это около недели. [У нее были] сильные перебои в сердце, и каждый раз, [когда это случалось,] оно совершенно останавливалось.
У Н.К. пульс был [один] раз 140, но он себя так плохо не чувствовал.
Сегодня днем беседовали с Н.К. о «Корона М[унди]», решили, что хорошо было бы продавать акции для привлечения нового капитала. Помогло бы принятие хорошего коммивояжера и расширение дела «Корона Мунди».
Также хорошо было бы начать кампанию для Учреждений в Нью-Йорке теперь, в ноябре. Можно было бы привлечь к этому хорошего организатора таких кампаний. Но мы решили сначала обо всем этом спросить.
Утром мы с Н.К. составляли Устав корпорации научной станции. <…> Послали подробную телеграмму домой с планом одной библиотеки и простых стен без полок для конференц-зала. Также сообщили, что делим издержки, авансированные изобретателю Логваном. И в конце подбодрили их верой в успех дел.
Затем Н.К. велел Яруе послать телегр[амму] в Ригу, чтобы полковник не принимал решения до получения письма отсюда.
Ибо, судя по письму, полученному Яруей от Е.А., тот[209] написал миссис Вебес, что должен уехать и посвятить себя священству. А она совсем убита [этим]. Н.К. главным образом хочет его спасти от католицизма. Конечно, жаль ее — Е.И. говорит, что он такой трудный и в своих внешних проявлениях, и внутренне, хотя и имеет стремление к красоте и преданность Учителю.
Е.И. опять говорила, как важно развивать в детях концентрацию и умение четко мыслить и наблюдать. <…> Мы выписали для Е.И. земляничный чай из Парижа. Очень полезно для сердца.
Е.И. выразила желание прочесть «Алису в Стране чудес», ибо Мастер К.Х. одобрил эту книгу, сказав, что таких книг должно быть написано побольше.
[Некоторые средства, рекомендуемые Учением: ] теплое молоко, валериана, мята. Лакрица, алоэ (сделать отвар из листьев и пить) — помогает от чахотки. Смолу надо использовать осторожно. Мускус (полезен для гланд). Холодное молоко для горла, также молоко и валериана или сода от простуды. Е.И. ест салат из помидоров; салат-латук ест мало, со сметаной. Это ее обед. Ей также было сказано употреблять творог и сметану.
Об отношениях с людьми, в том числе с сотрудниками
Утром ездила верхом с Юрием — очень хорошо, но [испытывала] чувство, будто сегодня решится, что нам здесь недолго осталось быть и в Кулу мы не поедем. Приехали домой, беседовали о Южн[ой] Амер[ике], о том, что брат Франсис может быть полезным. Н.К. вполне согласен с этим. Затем говорили о матери Франсис и вообще о родителях и родственниках. Н.К. говорил, что глупо поступать резко с родителями, все равно чьими — Модры, Луиса, моего кузена и многих тех, кто теперь нам враги, а могли бы быть друзьями и даже полезными, если бы мы их видели изредка, а не избегали, как чумы. Ибо, как сказал Н.К., даже в самой скверной лавочке найдется хоть один хороший предмет. Поэтому от всех и всего можно получить пользу.
Возьмем Сильверстейна. Он любит говорить и хочет, чтобы его слушали, не прерывая, а поэтому и с ним надо иногда видеться и слушать его вздор. А в это время пусть наш мозг думает о чем-то другом и выполняет творческую работу. Как Н.К. говорил о Нечаеве-Мальцеве, который каждые два дня приходил к Н.К. и говорил длинный и скучный вздор два часа. А Н.К. в это время мысленно создавал картину и потом говорил [Нечаеву]-Мальцеву, когда тот его спросил, когда он работает и пишет, если он так занят: «Да вы, мой друг, приходите — я отдыхаю и создаю мои картины». Так нужно все превращать в полезное действие. Но не отгонять никого, ведь нельзя знать, кого может этот человек нам привести. Главное же — забыть о раздражении, нетерпимости и не позволять себе ссор и раздражения с близкими. Лучше бросать разговор и уходить, бросать заседание, но не продолжать. Это тоже сказала Е.И. вечером. Ибо М.М. когда-нибудь скажет: «Больше не буду помогать!» Нет, не можем мы больше продолжать [так], как действовали до сих пор!
Днем была миссис Финч, очень славная, купили чудный старый храм[210] и раму для стен конференц-зала, непальской работы, очень старая, музейный экспонат. Днем поехали в школу с Франсис установить фонари и слайды. Вечером было дано дивное Послание, но, как я давно [пред]чувствовала, мы не поедем в Кулу, нам нужно через две недели ехать домой, ибо мы нужны в Амер[ике], а они [Рерихи] уедут в декабре в Симлу, а в марте — [в] Кулу.
Е.И. чудно объясняла Франсис, какая у нее задача и миссия путешествовать, нести весть и быть вестником Нового Синдиката и всех Учреждений в Южн[ой] Амер[ике]. И она, и Н.К. дают ей мужество, бодрость и веру в себя. Они усиленно это делают, именно [для того], чтобы она этим прониклась и выполнила свой долг и работу в будущем.
Мне Е.И. сказала, что у меня огромная задача быть напоминателем всем о вреде раздражения. Выписать красными чернилами сказочку о животных[211] и всегда во всех случаях раздражения припоминать и показывать ее!
Деловые вопросы. — Разное
Утром послали ряд телеграмм и писем. Затем составили с Н.К. ряд вопросов к Шкляверу, а также для интервью, беседовали и записали ряд мыслей для церемонии закладки Краеугольного Камня[212], говорили о визите к сенатору Бора и о том, как с ним говорить, когда поедем [к нему] с Логв[аном]. Логв[ан] не должен с ним говорить, а мы — [расскажем] о Тибете и об отношении к экспедиции, что продолжаем расследование, хотя и не получили от него (тибетского правительства) ответа на наши запросы. Возможно, Крейн даст рекомендации в Вашингтон Бора и другим лицам. Перед самым завтраком немного поработали; после завтрака — читали вновь сорок стран[иц] «Агни-Йоги». <…>
Е.И. говорила, что долго думала о раздражении и ссорах в Круге и даже утром начала писать письмо к нашим об этом. Не спала ночью, но чувствует себя хорошо. Затем она говорила о своем воплощении, когда была монахиней (дочерью Будды). Тогда она была названа Урусвати Учителем (бывшим тогда Майтри).
Беседа с Е.И. Рерих. — Отношения между сотрудниками. — Воплощения Учителя М. — Сен-Жермен и миссия Наполеона
<…> Сегодня утром клеила номера на храмы для «Корона Мунди», затем писали вместе с Н.К. письма, а немного погодя пошли к Е.И., чтобы она нам диктовала Учение. Е.И. начала со мной беседовать до прихода Франсис. Она рада, что Свет[ик] остается и начнет работать здесь <…>.
Затем мы говорили о том, что при осознании ответственности все же ценно принимать советы и мнение другого. Если другой знает и говорит из [своего] опыта, надо быть открытым и не отвергать, а взвесить и решить, лучше это или нет. Иногда человек не может видеть вашими глазами и даже сделает по-своему — труднее, но понятнее для себя. А иногда, если принудить человека сделать что-либо, он, не понимая и не желая, сделает так, что в результате выйдет хуже. Поэтому, заключила Е.И.: «Не принуждайте, не заставляйте, но советуйте». Как говорит Учитель: «Я не настаиваю, но советую». Пусть это будет для нас правилом. Не принявший разумного совета все равно получит свой урок. А мы должны избавиться от раздражения окончательно. Это будет одним из путей.
Затем Е.И. читала Учение. При этом разговоре была и Франсис. Е.И. прочла, что одно воплощение Учителя, когда он был Щагий, было в III веке до Р.Х. в земле Готл — теперешнем Тибете. Он был предводителем народа, она была Его сестрой. Через 47 лет Он воплотился в Ал[лал]-Минг[а]. В X веке до Р.Х. Он был предводителем племени, и Его Имя было, как и теперь.
Сен-Жермен, говорила Е.И., должен был бросить идею Общины именно в эпоху Людовика, и три понятия: Свобода, Равенство, Братство — именно были даны, чтобы дать идею о Братстве. Конечно, идея позже вылилась в безобразную форму, но дать ее было нужно.
Мастер Ракоци, на свою ответственность, также внушал Наполеону идею о Штатах Европы. Конечно, мысль не была о том,
чтобы достигнуть этого войной. Ошибки Наполеона состояли в том, что он не удержал данного ему Камня, расстался с Жозефиной, чего не должен был делать, и напал на Россию вместо того, чтобы сделать из нее союзника.
Не все Братство приняло эту идею, но [только] Мастер Ракоци[213]. Конечно, и теперь люди могут видеть, что если Наполеон желал объединить Европу в Штаты, то теперь это можно сделать без войны. Но тогда была мысль устроить также Штаты Азии, так разделив мир. <…>
Лекция Ф. Грант в местной школе о творчестве Н.К. Рериха
Утром писала под диктовку Н.К. меморандум для Бора, посылала приглашения на лекцию Франсис, звонила по телефону. Не читали с Е.И.
После ланча сели читать — я читала за Франсис, чтобы она не утомила свое горло. Н.К. и Е.И. следили по русской книге.
В 4 часа уже оделись и поехали с Чаттерджи и Яруей на лекцию в Queens Hill School, а Е.И. и Юрий приехали позже во втором автомобиле. Публика неважная — миссионеры и ученики школы и учителя. Читала Франсис отчетливо, красиво, спокойно. Опять изумительный случай со слайдами и электричеством. Оно потухло, и надо было поправлять его, чтобы продолжать лекцию и показать слайды. Всегда темные стараются на лекциях о Н.К. испортить электричество. Как Е.И. сказала: «Зная это, надо нам всегда и всюду осматривать провода и электричество».
Е.И. сказала, что Франсис нужно больше говорить о самой картине: указать на снег, воду, облака, подробно рассказать легенду. Показывая «И мы открываем Врата», надо рассказать случай в нашем Музее, когда мальчик плакал и просил маму: «Я хочу туда», желая войти в эти врата. Затем, говоря о Майтрейе, надо упомянуть Мессию и этот символ во всех религиях. Надо было больше говорить о Христе. Но в общем Е.И. понравилась лекция. Франсис же, чувствуя, что могла говорить лучше (хотя акустика зала была ужасная), рыдала, когда мы пришли домой. Я ее утешала. Учусь от Е.И. ее жалеть, ибо она ее жалеет и ласкает.
Н.К. дал две темы для лекции: «Heart of Asia» [ «Сердце Азии»] и «Message of Asia» [ «Послание Азии»]. Если Фикинс захочет другое название, согласиться, ибо все равно Н.К. будет говорить на свою тему. Конечно, если он будет требовать особенного названия, можно телеграфировать Н.К. Если пожелает непременно начать турне в ноябре, придется согласиться. Юрий может быть и в другом лекционном бюро и читать лекции в разное время и [в] других городах. Меморандум дать Бора лично в руки с докладом. При этом говорить [надо так], как намечено на другой стороне меморандума.
Е.И. говорит, что в «Чаше нерасплесканной» надо говорить про [изображенную] фигуру: «саньяси», а не «монах».
Беседа с Е.И. Рерих. — Отношения между сотрудниками. — О духовном опыте Е.И. Рерих. — Астральный план Венеры. — Е.И. Рерих о своей смерти
Е.И. сегодня читала Учение[214] и там прочла, как Учитель сказал: «Раднавоскликнула— бедная Е.И.! Да, Раднабеспокоится». Утром Н.К. диктовал мне свою статью «Урусвати», которую закончили. До того я с Юрием ездила верхом. Вчера тоже ездила. В общем три раза за все время, ибо не было времени. Я езжу уже лучше.
Сегодня дивный вид был на Канченджангу и все горы.
Затем пришла Е.И., и мы все начали читать «Агни-Йогу». Я сказала Е.И. при Н.К. о том, что я ей посылала вчера духовную посылку[215]. Она удивилась, что не получила. Н.К. сказал: зачем было посылать, если ее можно было увидеть, — и был прав, ибо это было Подтверждено вечером.
После обеда мы дочитали двадцать страниц, и я открыла Е.И. свою душу. Она меня поняла, сказала, что <…> она замечала тяготу и потому вчера меня ласкала. Но что она жалеет и усиленно выказывает любовь Франсис, ибо хочет ее поддержать. Ей трудно, у нее никого нет. У меня есть две опоры — мама, Нуця, преданные мне, а у нее — никого. Ее нужно жалеть и помочь ей во всем. У нее есть бесспорный талант говорить, писать, тонкость схватывания, выражения смысла, культура. Правда, она не проникнута духом Учения, не горит, может бездействовать, опять быть забывчивой. Но у нее есть ответственность, и ей дана большая задача. Второй приезд ее к Н.К. и Е.И. будет другим, завися от того, как она выполнит данное ей. Я обещала Е.И. поддержать Франсис и вообще показать собою другой лик, перемену во мне.
Е.И. говорила, что [надо] бросить разговоры о прошлом, ибо это изжито, мы знаем друг друга и наши недостатки, нечего о них говорить. Мы живем для будущего. И надо упорно говорить о раздражении, приводя указы Учителя. Иначе мы развалим дела и погибнем. Потом Е.И. меня долго обнимала и целовала, называя сотрудником, который понимает и так близок с ней духовно. Н.К. подошел и сказал, глядя на меня: «Он[216] славный!» <…>
[Е.И.] Прочла изумительную весть о Бр[атстве] и укреплении места по плану Бр[ата] В[огана]. Затем [описала] свои видения кристалла материи Люциды в виде столбика огня цвета электричества, но вибрирующего, продолжалось [это] 20 минут при открытых глазах. [Также рассказала о] видении отложений грануляции империла. Потом говорила о видении учебной поездки в Ледовитом океане с М.М. и нырянии в глубину Индийского океана, где видела, как разъедена [кора] нашей Земли.
Вечером гуляли, смотрели на Юпитер, который очень ярок здесь. На нем теперь Платон, Вивекананда и Ананда.
Е.И. говорила, что на Венере люди живут в уплотненном астрале до 40 лет, затем дезинтегрируются, а дети появляются, соответствуя нашему семилетнему [возрасту] на Земле. Чтобы иметь ребенка, мужчина и женщина вызывают энергию пространства и, фиксируя взор, создают новое существо.
Е.И. рассказала, что Людмила пришла к ней и сказала, что она тоже хочет дать часть своих денег на Новый Город. Е.И. ей сказала, что она очень ценит ее желание, но пусть подождет еще лет десять, не нужны ли будут ей деньги за это время, а потом она сможет дать. Так и нам велела — всегда раньше испытывать людей, иметь с ними терпение, а не сразу на все соглашаться, ибо многое меняется.
Если будут говорить, что в прошлом было Указано и записано другое, а теперь меняется, [надо] сказать, что Учение — это жизнь, и каждый раз поворачивает нам свой лик другим, и мы должны повернуться соответственно.
Е.И. говорила о своей скорой смерти, ибо вчера было Сказано ей: «Твоя смерть за плечами!» Она думает, что через два года она уже сможет покинуть физическое тело для своей миссии и продолжать свою работу в астрале. Похороненной хочет [быть] по обычаю Атлантиды, то есть три дня [тела] не трогать, покрыв цветами, благовонными маслами и священным покрывалом. Из ламп образовать круг. Потом отнести тело в пещеру в нов[ый] гор[од] и сжечь. Ей давно было дано число ударов по количеству лет, сколько она будет жить, а потом
Н.К. говорил, что, когда они приедут, он хочет иметь две комнаты, спальню и небольшую гостиную [для себя], а Юрию надо дать отдельную комнату.
Посещение храма. — О духовной жизни в Индии. — Разное
Сегодня утром отправляли телеграммы домой, затем отправились на пуджу[218] — религиозную церемонию в честь богини Кали. Пригласил нас Чаттерджи — поехали все, кроме Е.И. и Свет[ика]. Маленькое помещение — в нем совершенно балаганный образ со многими фигурами по бокам и позументами. Все очень аляповато и грубо.
Брамин очень гнусаво читал мантры, мы, женщины, могли войти, но мужчины стояли снаружи. Стояли в толпе индусок — многие абсолютно европейского типа, некоторые красиво молятся, складывая руки ладонями внутрь и отставляя большие пальцы вместе, прикладывая их ко лбу Молитва продолжалась недолго. Мужчины, стоявшие около брамина, читавшего по книге мантры, все отвечали ему хором нараспев и бросали цветы к ногам образа [богини]. То же делали и женщины.
Нам дали подношение из бананов и каких-то круглых лепешек из муки. Мы приняли. Затем каждому черпалкой из маленького тазика давали на ладонь грязную воду — все пили, затем прикладывали ко лбу, волосам. Мы не пили, но приложить ко рту пришлось. Миссис Финч, бывшая там, пила ее.
Затем мы поехали в Ашрам Вивекананды. Они строят помещение. <…> Н.К. пожертвовал 100 рупий на постройку. И напуджу дал 12 рупий. Он повсюду дает — нам надо этому выучиться! Он говорил: «Как жаль, что нельзя хорошо и говорить о теперешних свами. Какие были сильные духи Вивекананда и Рамакришна и что теперь!» Да и говоря об Индии, надо вспомнить о Вивекананде, который на вопрос своей ученицы о том, что ей надо делать, ответил: «Любите Индию!»
И в результате [только] и остается после посещения Индии, что любить Индию великого внутреннего побуждения Учения Будды и великого прошлого. Поэтому надо, несмотря на настоящее, любить Индию всеми силами, вопреки всему.
Днем прочли тридцать страниц, начав их после возвращения с пуджи — Франсис и я чередуемся при чтении, тогда Е.И. и Н.К. следят за русским текстом, или же Е.И. и Франсис следят за английским, а я и Н.К. — за русским.
Затем пришли пять человек из американской миссии — потеряно два часа. Потом читали пришедшую корреспонденцию. Думаем о выборе имени для отеля[219], ибо, как сказал Н.К., невозможно, чтобы Музей был в отеле, а [так] это и будет, если название будет одно, как, например,
Е.И. сказала, что мы не должны никому навязывать буддизм, вообще никакую религию. Надо очистить буддизм, сравнив его с чистым Учением. Это было сказано Е.И., говоря о миссионерах, ибо ей ужасна мысль об обращении кого-либо в какую-то религию.
Беседа с Е.И. Рерих
Сегодня рано утром ездила с Юрием верхом — езжу гораздо лучше, чем раньше, выезжала уже несколько раз. Приехала, Н.К. диктовал мне письмо для наших, затем я собирала материалы, [чтобы] взять [их] с собой, потом мы заканчивали чтение, которое продолжили после ланча, работали над письмами, закончили чтение «Агни-Йоги» — везем обложку. «Криптограммы [Востока]» будут изданы так, как это пожелает издатель.
Е.И. дала мне свое письмо домой к нашим.
Долго искали название для Дома — выбрали ряд имен. Е.И. сказала, что Атлу было священным именем М[атери] Мира, а теперь имя Сестры: «атл» — древнейший корень.
Затем вечером после беседы Е.И. объяснила, что взаимоотношение энергий [идет] в следующем порядке: Брама, или Парабрам[ан], — материя Матрикс — Фохат — материя Люцида — психическая энергия.
Фохат — это мост между материей Матрикс и материей Люцидой, но вместе с тем они втроем составляют одно, ибо материя Люцида входит как ингредиент в психическую энергию.
Е.И. очень огорчена тем, что Пор[ума] не переписала и не переводила с Ентой Учение, что у них нет Учения, что мы все его не знаем. Судя по вопросам, которые мы задаем, видно, как мало мы знаем. Детские вопросы — незнание! Е.И. мне сказала: «Вы должны указать другим на поддержание достойного отношения к Учению, больше любви, бережности, желания сделать все достойно, даже в переписке страниц Учения».
Сообщения Учителя о возможной близкой смерти Е.И. Рерих. — О взаимоотношениях между сотрудниками. — Укладка ларца по указанию Учителя
Уже три дня как Е.И. говорится о ее близкой смерти: «Смерть за плечами» — она должна готовиться. А по ночам ее лечит Учитель охлаждающим лучом. Сегодня утром писали с Н.К. Затем пришла Е.И., рассказала, что слышала вчера наши голоса, и что мы хорошо беседовали (что было фактом, ибо мы беседовали до двух [часов ночи]), и посылала нам добрые стрелы. Затем она с нами беседовала о том, что мы должны всем говорить о необходимости избегать [раздражения] и следить за раздражением — именно в эту пору.
Раньше нам была дана соизмеримость, но мы ее не поняли. Вместо того чтобы тренировать хороших людей в Школе и «Кор[она] Мунди», мы сами все делали — тащили ношу и пренебрегли Учением, ибо не изучали и не знаем его. А мы не можем идти дальше, не зная его. Е.И. очень просила нас не поддаваться раздражению, ибо оно на нас нахлынет[221]. Но надо всячески идти по Указу и не допускать его [раздражение].
Затем мы пошли сверять и закончили «Агни-Йогу». Днем, после ланча, читали «Криптограммы [Востока]» и завершили их. Потом Е.И. читала нам Учение, и я записывала части его. Мы побеседовали с ней немного, она просила (по моей просьбе) не говорить Пор[уме] и Енте о предстоящей катастрофе Земли, также не говорить Енте о том, что было о ней Сказано. Затем Н.К. пришел в мою комнату, и мы немного беседовали до ужина.
После Беседы мы укладывали Ларец по Указу[222]. Е.И. его вымыла, я высушила. Затем и Е.И., и Франсис вымыли 17 мексиканских долларов. На дно был положен пергамент, на него — печатное изображение Будды, поверх в синем шелке — изображение Учителя, сделанное Светиком, — очень хорошее. Тонкое удлиненное лицо, но выражение глаз, говорит Е.И., не совсем хорошо [передано]. Затем письмо, переписанное Юрием (пророчество, присланное Учителем). Это было положено в синий шелк и запечатано сургучом кольцом Н.К. Затем тибетская монетка, чудесно полученная во время Беседы пару недель назад, — тоже завернута в синий шелк и запечатана кольцом Н.К. Поверх положены два куска синего шелка, и наверх, в верхнее отделение, положено семнадцать монет в бумаге, тоже запечатанные сургучом. Пока Ларец еще не закрыт.
Встреча с Джагадишем Босом. — О духовном опыте Е.И. Рерих
<…> Е.И. очень рада, что мы едем в Лондон, увидим музеи, редкие коллекции и, что очень важно, почувствуем [духовно-психологическую] атмосферу. К 4 часам пошли втроем с Н.К. к миссис Финч на чай. Люди все те же, неинтересные, но пришел сэр Джагадиш Бос и долго и много говорил. Очень интересный человек, большой ученый, конечно, эгоцентричен, но многое говорил замечательно, как будто из Учения. Говорил, что любит сильных врагов, ибо потом они им же превращаются в друзей. Ибо он любит борьбу. А одобрение или порицание слабых людей ему не нужно. Говорил, что мы все тонем и нуждаемся в просвещении, которое начнется через искусство, науку, духовность. Также говорил, что во всех странах надо искать лишь лучшее, что его идеи интернациональны; еще сказал, что ученики должны искать учителя, а не он их. Очень увлекательно говорит. Ему около 70 лет, а он такой живой, подвижный, его поддерживает психическая энергия. На завтра пригласил меня и Франсис на чай и взять у него интервью.
Вечером Е.И. вспомнила, как она и Сестры 0[риола] и Щхон По] летали [в тонком теле] под водой, видели затопленный город, дома с плоскими крышами — ей кажется, что [это было] на севере Сиб[ири]. Сестра О [риола ростом] очень высокая, а вторая Сестра маленькая. Когда они опустились в воду, она сказала: «Вот видите, совсем не мокро».
Большие перемены плана места. Е.И. думает, что многое из-за ее здоровья изменено. Ибо, когда ее теперь лечит Луч, который работает в такт с ее сердцем, — все время было хорошо, а недавно, когда Луч оторвался, — это болезненно отразилось на ее сердце, как бы ударило ее. <…>
Визит к Джагадишу Босу
<…> [Только] начали с Е.И. вставлять новые места в Книгу, как подошел мистер Харди, солиситор[223] — мы делаем доверенности для Н.К. и Яруи от нас и Учреждений.
После ланча закончили с Е.И. Книгу и поехали к сэру Джагадишу Босу. Живет он в большом доме, богато, считаясь с индусским стилем. Очень много говорил о себе, показывал, как о нем замечательно пишут. Показал очень интересный опыт с уже увядшим листом, который поставил стеблем в бутылочку со стимулятором — и лист на наших глазах стал оживать и выпрямляться, пока совсем не ожил.
Он большой ученый, но уже стар, около 70, и любит себя и свою славу до нелепости. Сидели у него до 6 [часов]. Пришли уставшими. <…> Мы понесли сэру Босу монографию в подарок и пригласили быть Почетным советником Музея, на что он согласился. От имени Н.К. сказали ему, что в станции будет питомник его имени. Он поблагодарил, сказал, что там идеальное место для известных растений и опытов на высоте 12 000 [футов].
Работа над книгами Учения. — Предсказания о будущих трудных временах в США. — О воплощениях Учителей. — О разном
Утром Н.К. диктовал мне вставку в книгу Шамбалы — «Light of the Desert» [ «Свет Пустыни»]. Затем мы вставляли новые места в «Агни-Йогу» и «Криптограммы [Востока]». Потом я с Е.И. и Н.К. просмотрели «Общину», отмечая перемены для перевода на английский.
Е.И. и Н.К. беседовали со мной и просили указать Кругу на с. 250 в третьей Книге, а также во второй, где говорится о монгольском кафтане[224], если будут разговоры о переменах плана. Н.К. говорит, что есть вещи, которые не следует говорить.
Затем, мы должны продолжать хвалить Поруму, веря в ее огромные силы, талант, самоотдачу, новые идеи во всем — искусстве, науке. То, что говорила ему[225] Е.И., — правильно. 1928 и 1929 годы удачны, 1930 труднее, а 1931 еще труднее, и в стране будут затруднения, и у нас — вероятно, с Домом, как раз к тому времени, когда подоспеют платежи[226].
Н.К. говорит: «Когда мы наблюдаем процессию муравьев, мы не видим, когда один останавливается, ибо у него зуб болит, а у другого — нога. Мы многого и не видим, но общий план идет, а детали варьируются, ибо жизнь их вносит и свободная человеческая воля. Так мы должны расширять сознание и понимать Учение».
Днем мы с Франсис и Е.И. читали Учение и я записывала его. Мастер Серапис был великим Платоном. Мастер Ракоци был Сен-Жерменом. Е.И. говорит, что Мастер Серапис, даже когда Блаватская сказала что-то, чего Мастер Серапис не говорил, не опроверг [сказанное], ибо хотел увеличить ее авторитет, который и так подрывался ее же сотрудниками. То же делал и М.М. И вот в чем видна мудрость Иерарха. М.К.Х. иногда и говорил кое-что о М.М., чего не следовало тогда делать. И некоторые Его письма М.М. предложил Ему сжечь, но Тот отказался, ибо предпочитает полностью платить свою карму. Но Он был младшим Братом в Иерархии, а М.М. — старшим.
Платон в [19]24 году ушел на Юпитер, и до этого [события] следующим Владыкой Шамбалы был назначен М.М. Великий Платон был Им до того времени.
У Е.И. было видение — собрание неоплатоников[227] в школе — все в белом работали у низеньких столов, что-то записывая. Кто-то удивительно красивый, весь лучезарный был тоже — она его в первый раз видела и думает, что это М[астер] Илларион. Вечером, когда мы с Франсис тренировались одни, была чудесным образом принесена тибетская медная монета. Были очень сильные вибрации — они[228] говорят: как в Лондоне.
Мы должны послать Е.И. шубу из антилопы на два номера больше моего размера и длиннее, а также книгу о жизни Оригена.
Деловые вопросы. — Поездка к непальской границе
Утром немного беседовали с Е.И., адо того обсуждали с Н.К. содержание телеграммы домой. Н.К. сказал, чтобы послали телеграмму, твердо настаивая не превышать первоначальную цифру, согласованную с архитекторами. Конечно, они уже ее превысили, но, может быть, получив эту телеграмму, они будут тверже, не соглашаясь на все перерасходы архитекторов, которые им скоро сядут на голову. Потом опять беседовали с Е.И. и Н.К. о том, что
В 11 часов утра мы поехали с Н.К. и Светиком на непальскую границу, по дороге в Сандак Пу Там по этой дороге, возможно, позже они поедут выбирать место. Очень интересная деревня; старая ступа, кругом грязь ужасная, и даже солдат нет — вот и вся непальская граница. Затем на обратном пути мы остановились у скалы Гам. Там мы взобрались на самый верх и увидели место, где лежит пророчество[229]. День очень туманный, пейзажа не могли видеть, а говорят, он изумителен. Затем поехали домой. К чаю пришла миссис Финч. <…>
Н.К. говорил, что, если доктор напишет нам что-либо в Амер[ику] — прямо ему написать: пусть пришлет статью о «состоянии на высотах», с медицинскими и научными наблюдениями, это будет интересно в Амер[ике]. Пусть даст материал, хотя это под сомнением, ибо когда он был с ними в экспедиции, он не наблюдал и не записывал, имея при этом все возможности собрать редкий материал.
Проблемы в Нью-Йорке со строительством здания. — Беседа с Е.И. Рерих
Утром получили телеграмму, очень взволнованы. Херольд хочет пригласить Брэгдона [в качестве] редактора. Запросили, сможет ли Франсис в дек[абре] читать гранки книги, а также [сообщили], что ничего против Брэгдона не имеем, если он не изменит стиль и смысл. Затем послали [совет], чтобы держались первоначального расчета в 1 590 000$, не меняя условий. Также, [из чего делать] пол, пусть решают по прочности [материалов] <…>, а двери и основание — по солидности (хотят из кирпича, чтобы все удешевить).
Затем привели в окончательный порядок «Агни-Йогу» и закончили ее. Потом Е.И. читала нам Учение. Рассказала, что Брат В[оган] работает в уплотненном астрале и при этом может работать с физическими аппаратами и что Он работает [вместе] с Учителем.
После ланча получили письма — по всему видно, что дома неладно. Логв[ан] пишет, что [только] когда Дом будет готов, тогда будем знать его стоимость. Все в ужасе, говорят, что во всем мире берут расчеты [стоимости] раньше и заставляют архитекторов подписаться. На присланных планах видно, что холл Музея имеет лишь 7 фут[ов] длины от вращающейся двери до лестницы. А ширина входной двери 5 фут[ов]. Послали им запрос по этому поводу. Н.К. и Е.И. очень огорчены перерасходом в 180 000$, а строительство еще только началось! Е.И. говорила, что мы должны были настаивать на подписанной архитекторами цифре расчетов, и ни копейки больше, сказать — у нас нет [денег], и кончено.
После Беседы вечером Е.И. нас очень ласкала, обнимала, целовала и говорила: «Мои девочки, вам будет трудно! Как мне вас больше объединить? Главное — не ссориться, каждый в отдельности чудный человек и со мной все прелестны, а вместе грызутся!» Затем пошла с нами вниз и тоже говорила, чтобы мы держались вместе, внесли гармонию и стойко предупреждали всех о вреде раздражения. Ибо Учитель сколько лет уже это твердит. Ведь слова должны иметь силу, а они их слышат уже столько лет и перестали даже обращать внимание. Долго она с нами говорила, просила дома показать другим пример, держаться вместе, сказала, что мы — два столба дел. Франсис [поддерживает все дела] своим талантом публициста, а я во всех делах на страже, следя, чтобы ничто не было упущено. И мы должны быть вместе.
А в заключение сказала, чтобы мы не представляли все себе столь ужасным, ибо так много прекрасного впереди. Мы лишь должны открыть Учителю путь, чтобы послать нам все благое — те духовные посылки, которые Он готов послать нам, мы не допускаем к себе своим раздражением. Затем крепко нас обняла и поцеловала и оставила паковать наши вещи.
Неужели она скоро уйдет от нас и мы больше не увидим этого лучезарного лика и сияющих глаз, полных высшей мудрости и знания?
Подготовка ларца для закладки в основание Мастер-билдинг
Сегоня утром паковали немного, затем я показывала Юрию и Яруе, как работать с кинокамерой; Н.К. диктовал письмо Франсис для Зулоаги и Боса, потом к нам пришла Е.И. и немного помогла нам паковать. Она и это умеет чудесно делать.
После ланча мы беседовали с Н.К. Он говорит, что Святослав] ему сказал: «Как хорошо, что крокодил (это он меня так прозвал, и все это подхватили и очень любят) едет домой. Ведь он там очень нужен, ибо он единственный, кто никого не боится, а умеет со всеми сильно и твердо говорить». Н.К. и Е.И. оба как бы подтвердили мне это, что для меня было очень радостным, хотя я им и сказала, что теперь чувствую себя иначе, нежели в прошлом. Ибо я говорила твердо, но и «кусала», и набрасывалась на людей, а теперь этой тактикой дальше идти нельзя. Наоборот, всеми силами избегать раздражения и ссор и осторожно и умело говорить, что нужно.
Н.К. очень понравилось, когда я ему сказала, что у меня была идея, чтобы Логван одолжил деньги у нескольких банков, как он это сделал в одном банке для «Ур». Затем я и Франсис поехали к мистеру Харди подписывать наши доверенности, которые мы здесь даем Н.К. и Яруе от нас и Учреждений.
Затем мы поехали в город поискать материю и чашечки, лампадки для меня, но так и не нашли. Приехали поздно, очень усталые. За ужином Е.И. говорила, как она не любит Дарджилинг и хочет устроиться в Кулу, но придется иметь и около Фалюта место, в резерве. Вечером после Беседы Яруей была найдена на полу монетка, принесенная чудесно. Тибетская. Уже четвертая монетка приносится при нас во время вечерних Бесед, причем Е.И. оставляет или маленькое окно, или камин открытым.
Сегодня вечером мы вкладывали последнюю монетку в Ларец, ту, которая принесена в Лондоне. Ее тоже вложили в шелк и запечатали сургучом и кольцом Н.К. Затем внутри Ларец выложили шелком и закрыли на ключ, а ключ Е.И. вынула. Затем она весь Ларец протерла вазелином на ватке, ибо это лучше всего чистит железо. Если спросят на границе, надо сказать, что везем старый ларец, купленный для закладки в основание дома. Купили закрытым, в нем ничего нет.
Значит, в нем лежат: напечатанное на тибетской бумаге изображение Майтрейи; портрет М.М.; Его письмо; монетка, принесенная здесь; семнадцать мексиканских долларов и монетка, данная в Лондоне. Все это покрыто внутри синим шелком и было закрыто сегодня, 30 октября 1928 года, в Дарджилинге в
Е.И. просила ей ни шубы, ничего другого не посылать. Когда приедет Н.К., тогда она с ним перешлет список нужных ей вещей. Е.И. послала для [моей] мамы кашмирскую шаль и белое кружево, а для Мэри — шелковую шаль и цветные платочки.
Беседы с Е.И. Рерих
Порума была не тибеткой, а кашмиркой[230] в Ладаке, дочерью Е.И., когда она была замужем за индусом. Ее звали Дзонг, и она умерла 13 лет. Сказать Поруме.
С утра все время были с Н.К. и Е.И. Печатали портреты Учителя. Разводили в ванночке с тепловатой водой кристаллы Nipo. Негативы накладывали в рамочку, закрывали на печатную бумагу и выставляли на солнце, пока не чернело почти совсем, затем вынимали отпечатанную бумагу и клали на пятнадцать минут в ванночку, а потом в миску под воду из-под крана на один час. Затем вынимали и вешали на кнопочке сушить, а потом выравнивали в книге.
Е.И. все время обнимает и целует нас, говоря, что не может поверить, что мы так скоро уезжаем, ибо время буквально промчалось. В 12 часов пришел Харди, и мы подписали все доверенности. После ланча опять сидели с Е.И. и Н.К. (Немного начали переводить с Н.К. «Гайятри», но бросили, ибо все хотели беседовать.) Н.К. и Е.И. говорят, что кампания по сбору денег должна осуществляться со всех сторон — и большим менеджером, и лично нами, и клубами и друзьями, и [должна] идти все время, а не прекратиться вдруг.
Научная станция очень поможет кампании. Е.И. говорит, что я ничего не боюсь и должна бороться, что много тяготы на моих плечах, но мы должны верить в будущее, и Учитель нам поможет. Все время Е.И. целует и обнимает меня и Франсис.
Говорила, что этой ночью ей опять было Сказано, что она готова к смерти. Она не понимает этого, ибо как тогда она выполнит поручение? Она не думает, что сможет выполнять работу для Земли в уплотненном астрале. А Указания на ее смерть идут все время. Неужели в последний раз мы ее видим? Ибо она не знает, когда мы вновь увидимся! Не знаю, что и думать. Целый день мы с ней вместе. Она нас просит быть ее столбиками дел и показать пример, не раздражаться. Просит нас смотреть, не волнуясь, в будущее, веря в Учителя и не внося раздражение в дела.
После Беседы вечером (я получила монету, и одна есть для Порумы. Я так счастлива, что мне тоже принесли монету чудесным образом!) Е.И. долго нас не отпускала, все обнимала, целовала без конца, гладила меня по голове, целовала лоб, лицо, не могла расстаться. Обогрела меня всю и Франсис. Ее она очень, видно, жалеет. И Н.К. меня гладит по плечу и с такой любовью смотрит. Все, все выказывают любовь.
Неужели я больше не увижу Е.И.? Что это значит — такое чувство [выражено] у нее на лице, будто она знает то, что не хочет сказать?
Прощальное напутствие Е.И. Рерих
Рано утром Н.К. позвал в последний раз посмотреть на горы — чудесно выглядели. Затем получили телеграмму, что сталь Дома начнут возводить с 10 ноября. Все огорчены.
Е.И. все время с нами. Успела немного поговорить со мной наедине, сказала, как жаль, что даже не смогли поговорить вместе [наедине], [ибо] маленький цербер (Франсис) все время сторожит. Советовала сказать Енточке, что ей было Указано быть сердцем в Круге — чтобы она не забыла этого, и что великое сердце не знает обид и все вмещает. Она огорчена Енточкой, думает, [нужно,] чтобы я с ней поговорила, но не говоря, что знаю про письмо и телеграмму, посланные ею Е.И. Также [сказала], что Пор[ума] должна принять в сознание [научную] станцию на Гим[алаях] — это поддержит все Учреждения. Но что она должна понять это.
Е.И. говорит, что много тяготы лежит на моих плечах, но я должна говорить о вреде раздражения всему Кругу. Франсис пусть даст монетку и Будду Поруме, а я должна прочесть текст из Учения и говорить о нем, но не в два голоса, ибо этим мы ослабим Слово Учения. Это Е.И. сказала мне наедине и Франсис при мне.
Она нас без конца обнимала и целовала. Увидим ли ее и когда?
Свет[ик] и Е.И. проводили нас до автомобиля, и она вся сияла, напутствуя нас.
Н.К., Юрий и Яруя поехали с нами на станцию. Н.К. сказал, что расстояния стираются. Мы говорим, что увидимся в будущем году, словно это будет завтра. Со всеми крепко в силе простились и уехали. <…>
Приезд Н.К. и Ю.Н. Рерихов. Почетная встреча Н.К. Рериха в Нью-Йорке. — Первые деловые встречи
Наш великий учитель, член Бел[ого] Бр[атства]
<…> По приезде Н.К. был встречен на пирсе тремя членами комитета мэра Нью-Йорка и нами. В трех автомобилях и с полицейскими мотоциклами [в сопровождении] мы проехали через весь город, остановились у Музея, зашли вовнутрь, Н.К. посмотрел вход, вестибюль.
Потом мы поехали в Билтмор пить чай, затем обратно в Школу. Все это с полицейским эскортом, сиренами, останавливая для нас все движение в Нью-Йорке на Пятой авеню и повсюду.
Вечером [18-го] собрались в доме Пор[умы], имели чудную Беседу с изумительным Посланием. На другой день, 19-го, сутра ряд репортеров в Школе интервьюировали Н.К., затем [мы] пошли в дом — [показать] перемены в Школе. <…>
Утром была длинная беседа со Штрауссом. Н.К. одобрил идею «The Master» как название для Дома. <…>
Вечером от 8 до 11 [часов был] большой прием в честь Н.К. Присутствовали пятьсот человек, все известные, председателем был Чарльз Крейн. Был большой успех, все — ученики, учителя, друзья, чужие — жаждали познакомиться с Н.К. Прекрасно все декорировано флагами всех наций, цветами. Н.К. принимал [гостей] в Восточном Зале. <…>
Прием у мэра Нью-Йорка
Рано утром Н.К. и Юрий первыми пришли в Школу <…>.
Смотрели дивные новые картины Н.К. Джули снимал его в профиль, для медали, затем в 1 ч[ас] дня был устроен ланч в
Затем все в пяти автомобилях поехали в городское управление и в 3.45 были приняты мэром Уолкером. Фуллер представил Н.К., говоря о нем как об ученом, исследователе, способствующем делу мира. Н.К. опять чудно говорил мэру о своей радости вновь быть в Америке, о которой он всюду в Азии говорил с любовью. Мэр прекрасно ответил, назвав его «посланцем доброй воли» и сказав, что он приветствует его от имени семи миллионов жителей Нью-Йорка. Затем мы все пожали ему [мэру] руку и помчались в автомобилях и с эскортом домой.
Опять принялись за работу: послали телеграммы Е.И., Шкляверу, разбирали корреспонденцию.
Вечером у Порумы было собрание. Доклад по Мастер-институту].
Решено отказать Лунсбери в [такой] форме, что я [теперь] буду всем заведовать и мне нужен простой маленький секретарь, а она слишком хороша для этого. <…>
Затем Франсис доложила о своей поездке в Южную Америку. Видны огромные возможности. Н.К. говорит, что она в марте должна опять ехать туда.
Деловые вопросы
Н.К. поехал с Логв[аном] и Авир[ахом] в Метрополитен[-музей] исследовать освещение с потолков — оказывается, очень плохо. А оно такое же, что и у нас. Очень печально, что Логв[ан] не [подо]ждал до приезда Н.К., ибо теперь придется менять [освещение].
Затем составляли список людей, которых Н.К. должен увидеть, — включен даже Судейкин, который вызывал[231] сегодня Н.К.
Очень не понравилось Н.К. паблисити в
В час Н.К., Штраусе и Луис завтракали в доме Луиса. Н.К. потом пришел в Школу и говорил, что его [Штраусса] идеи хорошие, «но пока ничего нового и особенного [он] не сказал, а [все же] приятно, что они совпадают с нашими». Все Учреждения, даже «Корона Мунди», даже Новый Синдик[ат] будут [организациями] Музея Рериха. Им это поможет, а мы открыто выступим. Затем Штраусе советовал давать Н.К. жалованье 12 тысяч в год и застраховать его на полмиллиона в пользу его семьи. Это прекрасная мысль.
В 3 часа дня Н.К. уехал на дачу с Логваном, увидеть [его] детей. Странное у меня чувство — очень грустное, стараюсь побороть изо всех сил.
Н.К. Рерих о качестве строительства Дома. — Деловые вопросы
Утром в 9.15 у Н.К. было свидание с Беннетом при нас всех — он ему говорил, что не о России надо думать, а об Азии, начиная с Сибири. Говорил об Алтае, Монголии, как подойти там к местным правительствам через образование, говорил, что уже есть группа, которя начала шаги к концессии, и, если Беннет хочет говорить о бизнесе, Н.К. может передать ему деловые данные. <…>
Затем читали почту, в газету Вашингтона пролезло [сообщение] о свидании Н.К. с Гувером. <…> Брэгдон пришел увидеться с Н.К., и он передал ему монетку и кольцо. <…>
В 2 часа пришел Миндлин, высказал многие идеи, Н.К. одобрил и предложил демонстрацию фильмов давать всю неделю, а не лишь три дня. Ибо говорит, что если будет успешно, то конкурент организует показ на всю неделю. А концерты или лекции лучше давать в малом зале Музея на третьем этаже или же по утрам в Зале Наций.
Затем мы пошли смотреть квартиру Н.К., вероятно, решим на 22-м [этаже]. Н.К., увидев рисунок потолка в вестибюле Музея, сказал, что он не признает таких рисунков, что раньше была линия, а теперь дизайн. Потолок Восточного Зала тоже не нравится, и одно окно придется замуровать. <…>
Он был в ужасе от потолков, неровных окон, плохих стен, а наверху, смотря на нелепые комнаты, сказал мне тихо: «Это прямо ужасно». Потом он сказал: «Черт знает что настроили и внутри и снаружи». Он очень огорчен.
После ужина собрались у Нетти. Читали документы о покупке земли в Кулу. Им было очень трудно получать визу и покупать землю; теперь они продают фрукты, обрабатывают землю. Н.К. сказал Штрауссу, что он останется здесь на год. Лекции он не будет давать, заменит их выступлениями. Музей будет иметь членство. <…>
Деловые вопросы
Рано утром пришел Н.К., и я с ним беседовала. Н.К. говорит, что он ночью проснулся и все думал о Доме — какой ужас там настроили. Это чудо, посланное нам, что люди [все же] снимают квартиры, но не может же энергия Учителя идти на поддерживание балкона, чтобы он не свалился, и
Также он жалел, что ступы нет, ибо она именно связала [бы] нас с Востоком, а иначе «в чем мы проявили Восток, которым мы так интересуемся»? Рассказал, что в одном из писем к ним Логван «нервно и криво вниз (а не вверх, что всегда лучше) приписал, что он очень жалеет, что ступа не была ими указана раньше, что они ее не желали, тогда бы он действовал иначе, и что он рад, что видения и Послания можно понимать жизненно, то есть по жизни. Это в Индии их очень удивило, и Н.К. говорит: идея ступы им понравилась, но на ней никто не настаивал, и теперь жаль, что ее нет.
Затем я рассказала про нашу работу, составление каталогов. <…> Н.К. говорит, что каждый должен иметь глазок по своему Учреждению, следя за тем, что не исполнено или может быть забыто. Но работать могут все вместе, и надо советоваться друг с другом, и Дом строить вместе, в согласии — иначе как же? Он сказал, чтобы я училась на других школах, как все делается.
Затем я все рассказала про начало переговоров со Штрауссом. <…> Очень жалел Н.К., что у нас не было яхты Треболда его встретить, ибо две яхты встретили их пароход и было очень красиво. А так потеряна возможность с Треболдом, что очень жаль. <…>
Затем мы их проводили на поезд в Вашингтон — завтра свидание с Гувером. Н.К. сказал: «Если даже Учителя в Лондоне ордена надели и военную форму!» — в ответ на мои слова, что яхта и специальная встреча были нужны не ему, а нам, не для нас, а для Индии, Англии, Парижа.
Затем Н.К. говорил, как часто мы неправильно понимаем видения: если С[офья] Ш[афран] видит, что Бринтон вытаскивает у кого-то кошелек, это не значит, что он моментально должен быть заклеймен нами вором и выгнан вон! Нет, «просто, когда его видим, надо застегнуться», то есть быть с ним осторожным, но внешне все так же любезным.
Прием у Гувера
В 4 часа дня получена телеграмма от Н.К., возвещающая о чудном приеме у Гувера, что Америка может гордиться таким президентом и что Гувер предложил Рериху стать гражданином Америки.
Днем был англичанин, видимо, шпион, репортер
Вечером приехали Н.К. и все остальные из Вашингтона. Гувер его принял хорошо, но были и Блюм, и Луис, и Юрий, но не Франсис — Блюм был против того, чтобы она пошла. Гувер спросил про путь из Урумчи для торговли, затем советовал увидеть секретаря комитета осенью и приветствовал Н.К. для американского гражданства. Н.К. говорит, что Блюм во все вслушивался и при нем Н.К. не мог ничего говорить. Гувер принял в дар картину, о которой ему сказал Н.К., — видно, Н.К. жалел, что не повез ее с собой. Даже Блюм намекнул — не имеет [ли] Н.К. подарок для президента. Н.К., видимо, очень чем-то недоволен. Блюм за Англию, Гувер, говорят, тоже. <…>
Н.К. обеспокоен английским репортером от
Деловые вопросы, организационные и финансовые проблемы
Утром рано, в 8 [часов], пришел Н.К. Учил, какговорить с репортерами вроде вчерашнего шпиона, — ничего не отрицать! Хотят знать немного — рассказать уйму. И в Алтай поехали — другого выхода не было, а в Москву, конечно, из-за визы? Сколько дней в Москве? Да на визу дают три дня — приехали — числа не помню, но на визе стоит, а помню, что день был солнечный и многие люди даже еще босиком ходили. А Абиссиния? Да, одно время было так трудно, что хотели туда пробраться. А зачем? Живет на Инде племя, похожее на эфиопов, — так хотелось изучить их нравы, обычаи, а потом отправиться в Нубию и дальше. А какой паспорт? Да всех стран. А как насчет Советской] России? Да Швеция, Норвегия, Латвия, Финляндия, Франция, Америка тоже считают его своим — так что теперь все страны говорят об этом. И в таком духе заговорить его, чтобы [ему] уйти захотелось.
Пошли с мамой встретить Нетти в госпитале: оперировали гланды Ориоле — сошло хорошо. <…> После ланча понесли в Дом три картины смотреть демонстрацию освещения Музея — она ужасна, придется все менять, завтра покажут другие варианты. Н.К. совсем огорчен.
Вернулись обратно. Пришел журналист из
Сказал мне на мой вопрос, был ли он доволен Вашингтоном, что было все, как нужно для официального приема, но он ожидал от Гувера большего. А то он все улыбался, как царь Николай. Молчал и улыбался. Конечно, Блюм маленький человек, говорит Н.К., но ведь и он может быть полезен. Но с ним нужно быть осторожным. Н.К. говорил, что Франсис должна заняться паблисити, иначе что [же] она будет делать? Это, когда мы говорили, что Сермолино больше не нужна.
Вечером мы встретились, Н.К. сказал, что нужно проводить сеансы общения каждую неделю, ибо иначе слишком долгий срок, а атмосфера вокруг очень напряжена. После чудного общения говорили о Доме. <…> Главное — следить, чтобы не было торговли спиртными напитками из-под полы, ибо сегодня продадут вино, а завтра опиум. Очень надо за этим следить.
Н.К. пришел рано утром и беседовал со мной. Говорил, что Нового Синдиката] не существовало ни раньше, ни теперь, ни в будущем. Он растворился в Учреждениях. Модра любит разъезжать и будет этим более полезна, нежели в делах внутри. Четыре месяца в году она будет ездить, остальное время — паблисити по Учреждениям. Писем для нас писать она не будет — мы должны писать письма простые, но от сердца и иметь хороших секретарей. Вообще о Нов[ом] Синдикате] говорить поменьше, не затрагивать этой темы, она теперь неприятна. <…>
В 3 часа пришел Штраусе и говорил худо, как никогда, показывая все свои плохие стороны. [Предлагал создать] двадцать восемь комитетов, столько же президентов, «спрятать» Н.К. до ноября, а в апреле [пусть] он каждый вечер беседует с главами комитетов. Четыре дамы <…> за деньги от нас приведут к нам друзей. Н.К. должен один вечер иметь столик в
<…> Когда он ушел, Н.К. [сказал, что] был удивлен, что о его визите к президенту ничего не было сказано в газетах, а Кони Айленд, званые обеды [будто бы] нужны! Н.К. сказал: «Мы должны будем сами действовать, и многое делать…» Видимо, очень недоволен был Штрауссом. <…>
Вечером [было] собрание, посвященное делам. Установили цены на все курсы Школы. Будем посылать учителей на дом. Также давать несколько уроков, даже один урок, а не настаивать на целом курсе. Вообще, все [должно быть] подвижно. <…>
Н.К. рано пришел и, увидя меня, говорит: «Уже кто-то сидит у стола». Это он говорит каждое утро, когда приходит в Школу. Затем мы начали говорить о биографиях каждого из нас для энциклопедии. Я высказалась против, но Н.К. сказал, что это очень важно.
Затем Н.К. сказал, что у Штраусса склерозные идеи — западает что-то в голову, заседает в известковую почву — и не выгнать оттуда! Почему в Кони Айленд нужно поехать, чтобы быть на глазах у людей, а яхта Треболда могла испортить кампанию, непонятно никому. <…>
Н.К. пошел к дантисту, и тот сказал, что у него целый ряд зубов в ужасном состоянии и что у него удивительная выдержка — терпеть такие ужасные боли. Н.К. говорит ему, что у него никаких болей не было. Тот был поражен и хочет представить доклад об этом случае в стоматологической клинике. <…>
В 2 часа Н.К., Юрий и Франсис пошли к Фикинсу, вернулся Н.К. крайне возмущенным и говорит, что у нас теперь две опасности — освещение Музея и лекции Фикинса. Всего устроены четыре несчастные лекции, по 200, 300$. Н.К. делается рабом Фикинса, разъезжая, тратя свои деньги, и все равно дадут 200$ — он, мол, должен читать лекцию. <…> Это крайне опасно: после всех мировых успехов, славы, известности имени начинать сначала. «Это 1905 год, — сказал Н.К. — И то, когда я приехал в Чикаго, я дал пять лекций за минимальную плату — 200$ за лекцию и получил 1000$, а меня тогда никто не знал. Выдающемуся художнику хочется говорить, фонтан открылся, и он разъезжает повсюду и платит людям, чтобы его слушали». <…> Главное — узнать, что Штраусе обещал Фикинсу, ибо придется лекции отменить и заплатить Фикинсу. Или же, в лучшем случае, устроить все для Юрия. Н.К. поражен, что для Юрия ничего не организовано, ведь Фикинс ему сказал, что даже по 75$ не дают, так что он еще думает спустить цену. А это повредит Юрию в будущем, ибо это его первый приезд сюда, и если будут устраивать его лекции по таким ценам, то через два года, если он опять приедет, люди и 30$ не дадут. Главное, что Юрий вообще не хотел ехать в Америку, ибо боялся, что ничего для него не организовано, — и так и вышло! Ужасно трудно Н.К. видеть все это.
Сон С[офьи] Ш[афран]: Е.И. летела высоко над землей, и какие-то тонкие нити связывали ее с нами. Она начала спускаться, что было ей трудно, и она говорила: «Думайте, думайте и действуйте очень осторожно!»
<…> О Штрауссе Н.К. говорит, что он был Указан полезным, значит, нужно узнать где и как. К работе в Школе он не годен, Музея не понимает — очень смешно Н.К. его изображает. Величественным жестом и походкой.
Чудесный случай произошел с Лунсбери. Она утром сказала Н.К., что ее заветная мечта о Dream School for Children [Детской школе мечты] обещана быть исполненной на днях. Е.П. Б[лаватская] ей дала Указание, и это будет частью Мастер-института. <…> Я ей сказала, что на днях я говорила с Н.К. о ней, что ей будет большая работа, мы это все видим, и мне жалко, что она делает такую малую, несоизмеримую с тем большим работу стенографистки. И что нужно нам подумать, как она будет работать для молодого поколения. Она мне на это сказала, что одна богатая особа хочет дать деньги на основание такой школы для сирот за городом, и это решится в воскресенье. Это ей Указано Е.П. Б[лаватской], и она [школа] будет соединена с М[астер]-и[нститутом], иона [Лунсбери] ищет земельный участок за городом. Я ей тогда сказала про Мориах, о том, что мы имеем землю, дом, амбар — она была потрясена, и я тоже. Н.К., узнав, сказал: «Теперь понимаем, с какой стороны явилась ее полезность, как было Указано».
<…> Про Енточку Н.К. говорит, что им было Указано, если зайдет разговор о женитьбе — не вмешиваться. Они так и сделают, возможно, что она выйдет [замуж] за Шугармана. По ее словам им: все виноваты, а он непогрешим.
Вечером пришли Тарух[ан] и Таня. Н.К. был с нами. Тарух[ан] прочел отчет о Чураевке и «Алатасе». Н.К. сказал: «И красиво, и убедительно, и нужно». Он нам много читал из «Агни-Йоги». Чудесный вечер провели с Н.К.
Утром пришли Н.К. и Луис. Н.К. начал с Франсис составлять список вопросов для Штраусса на понедельник, главным образом относительно двадцати восьми комитетов. Н.К. находит, что кампанию надо начать в октябре, ноябрь, декабрь работать, подготовлять теперь, а не ждать апреля, как говорит Штраусе, ибо весь год так пройдет, а в феврале начнется наново его 25 тысяч жалования.
Я показала Н.К. письмо, которое посылается банкирам. Он <…> велел прекратить [рассылку]. Вообще Н.К. верит не в рассылку десятков тысяч писем, а в личный контакт. <…>
В 11.30 пришла Селиванова — повидать Н.К. Сказала ему, что лучшее лекционное бюро — это Понд, а Фикинс очень неважен и мало известен.
Днем пришел Миндлин — мы его видели с Луисом, без остальных и Н.К.; он дал деловой отчет, интересные идеи программы кинематографа: приключенческие, художественные, научные, образовательные, исторические [фильмы]. По его расчетам, мы выработаем за год чистых 20 000$ для нас, столько же для него, при 12 000$ арендной платы. <…>
В 4 часа к Н.К. пришел Зак — он прекрасно принял его, сказал нам потом, что он может быть полезен в Азии. Мы были с ним очень любезны и провели вечер вместе. Затем мы пошли с Нуцей ужинать к Н.К. и чудно поговорили.
Н.К. говорит, что Нов[ый] Синдикат не существует и что Франсис сама ему говорила, что не чувствует, как кристаллизировать его. Затем сказал, что она будет разъезжать в Южной Америке, читать лекции. Вообще лучше Синдик[ат] совсем закрыть и назвать «Информационное бюро Музея Рериха», а Франсис [назначить] его директором. Не [стоит] рассчитывать на работу с ее стороны, она и «Шамбалу», и статьи Н.К. переведет, когда захочет. Она будет незаменима извне и для лекций.
Затем говорили о Музее и о том, что будет лучше для Луиса, если он не получит обратно все затраченные им деньги. Психологически это ужасно для него — он как бы отрезан от Дома. А [можно] создать идею дара им картин Музею.
Затем мы работали над бюджетами Музея Рериха и М[астер]-и[нститута]. Конечно, всем директорам жалование — так что видно для всех, что Нуця и я не взяли причитающиеся нам 80 000$ за 8 лет. Это нужно для отчета. Н.К. учит всегда ставить приход значительно больше расхода.
Н.К. говорит эти дни
Перевели на английский «Лют Великан». Затем сидели вместе. Получили весть об идущей неприятности. Н.К. почувствовал это, еще когда мы работали, а я в этот момент ощутила [присутствие] Е.И. Он буквально святой человек.
Видение С[офьи] Ш[афран]: у нас было собрание. С нами была Е.И. Она сказала: «Будьте осторожны, спрашивая советы, ибо не всегда можно принять их».
Рано утром [я] позвонила Н.К. Зашла за ним, и вместе пошли погулять по проспекту. Дом Н.К. в целом находит недурным, но внутри — ужасным. О маме он говорил, что пусть имеет глазок над Домом,
Важно, говорил Н.К., быть практичными: Франсис едет давать лекции — значит, должна устроиться и получать за них [деньги], иначе невозможно идти, давая [все] даром. Это можно лишь вначале.
В 5 часов дня пошли в Дом — осмотрели все в Школе, потом выбрали для меня квартиру в четыре комнаты на двадцать четвертом этаже — передние, светлые. С одобрения Н.К. — маме там же две комнаты. Франсис — этажом выше[233] на Риверсайд Драйв две передние комнаты. Все довольны. А в результате всего директорам и Холлу дано двадцать пять комнат, то есть около 7 % от всего Дома. <…>
Пошли к Н.К. на квартиру, имели чудную Беседу, затем обсуждали бюджеты и установили для Франсис бюджет. Каждое Учреждение платит ей жалованье за год, дает по 400$ на поездку и лекции. Одним словом, должны помочь ей жить и иметь секретаршу. Н.К., помогая ей сегодня, обеспечивает общественное положение для другого члена Круга на завтра. Видно, у него великое милосердие ко всем. <…>
Н.К. опять говорил, что субсидиями Учреждение жить не может, а должно искать что-то, продавать статьи, издавать другие книги, ибо ведь это Издательство Музея Рериха, как Оксфордское издательство. Пути должны быть найдены.
Н.К. вспомнил, как, когда его избрали секретарем Общества поощрения художеств, граф Сюзор ему представил наитруднейший бюджет, а когда он протестовал, сказал ему: «Но вы гений, изобретите на 365 дней в году [идеи], это ваше дело, как вы это сделаете, вы известны вашим умом, не мне вас учить».
Н.К. говорит, что мы должны делать такой бюджет, чтобы он балансировался, а жизнь устроит много неожиданностей. Например, возьмем Послание о том, что Рузвельты будут опасны, атакуя Н.К. Кто мог это знать раньше? Ну, Англия, большевики, кто угодно! А вдруг [опасность выявилась] с неожиданной стороны — и так и во всем.
Н.К., придя в Школу утром, говорил, что мы должны перестать думать, что живем над пропастью, наоборот, мы живем хорошо, есть доходный дом, а Штраусе — это лишнее окно: может быть, что-нибудь придет оттуда, но не [стоит слишком] надеяться на это.
Я ему [Н.К.] говорила про то, что Луис хочет повсюду быть главным — «стеклится», когда его что-либо спрашивают. Он [Н.К.] мне на это говорит: «Зачем его спрашивать, когда вам дано следить за Учреждениями. Делайте сами, следите сами — дела слишком выросли, чтобы считаться с настроением одного или другого. А кто сделает, что надо, тот и главный. Надо научиться быть незаменимым».
Нетти из-за детей на долгое время отошла от дел — она уже не в делах. Что касается Франсис — главную паблисити, статьи должна писать она. Ей надо письменно посылать письмо, что к такому-то числу нужна статья. У себя надо сохранить копию [этого письма]. Когда исполнит — пометить, если не исполнила— тоже записать и через год собрать эти факты. <…> Но не ссориться в течение года, а лишь собирать факты. Она же может делать как хочет.
К 12 [часам] пришел Штраусе — был очень нервен. <…> После его ухода Н.К. позвал меня к себе на завтрак и опять сказал, что мы должны действовать нашими средствами. Главное — заплатить долг Логвану. Кампания может и не удаться. <…> Вечером мы собрались, прочли и закрепили все бюджеты. <…>
Сегодня утром случилось пренеприятное и серьезное событие — получили письмо из Вашингтона от Акерсона, секретаря Гувера, о том, что на картине, посланной Н.К. в подарок президенту, написано 10 000$ страховки, поэтому президент ни от кого не может принять такой дар. Это нам страшный удар. Н.К. был очень расстроен. Он должен был лично повезти картину в Вашингтон, судя по видениям мамы, или же, в крайнем случае, [картину должны были привезти] Луис или Морис, нельзя было передавать ее через Будворта. Мы можем теперь потерять всю связь с Вашингтоном. А ведь это был совет Штраусса — не везти картины. Сейчас же Луис и Нуця поехали в Вашингтон увидеть Акерсона и сказать, что 10 000 — это страховка картины агентом по отправке ее.
Второй удар был нанесен Н.К. тем, что Франсис была у Фикинса и он ей сказал, что у него был ряд конференций со Штрауссом и Луисом и что все его действия по устройству лекций,
все цены в 200, 250, 300$ и так далее были одобрены Луисом и Штрауссом. Другими словами, выходит, что его наняли для паблисити, а не для устройства лекций. Он написал во все Музеи, Харшу, и тот ему отказал. Теперь Н.К. не может предложить выступление Харшу в Art Institute [Художественный институт], как он предполагал, ибо это покажется очень подозрительным. Н.К. говорит: еще два таких удара, и мы сами себя зарежем. Это несмотря на все, что нам дается. Н.К. сильно расстроен и говорит, что во всей жизни ему ничего подобного не встречалось. Теперь надо все начинать сначала, заводить дружбу, ездить по городам, тратить время. Душа болит за него. А Луис не говорил правды. Н.К. прекрасно видит, что он не может говорить с людьми, не может писать писем. «А кого же поставить проверять все письма, вас? Тогда как я могу вас забрать из Школы?» Он мне сказал, что Нуця должен будет следить за всем выходящим из Школы, особенно за письмами. <…>
Заметил, что не придается большое значение видениям мамы, велел мне позвонить ей днем и узнать, что она видела. Сон ее ночью был, что мы все шли, ведомые Н.К., по дороге, перед нами были препятствия, глыбы, камни. Н.К. умел обходить их, мы же падали, были ранены о камни и были задержаны из-за неумения обходить препятствия и этим самым задержали Н.К. Проснулась она вся разбитая, и ей хотелось почему-то плакать, до того тяжело ей было на душе. Н.К. считает это крайне значительным.
Затем мы собрались вечером у Пор[умы]. Луис позвонил, что Акерсон принял картину для Гувера на условиях, что мы напишем письмо, что она не имеет финансовой ценности. Идиотство невероятное, чтобы офис президента так поступал. Но для нас это спасение, ибо отношения с Гувером не будут порваны.
Н.К. на меня смотрит так ласково, гладит по плечу, как бы чувствует, что я понимаю его, и [так] дает мне понять это, что у меня все радуется в душе.
Сегодня утром получили очень славный бюллетень от New Center of Rosicrucians[234] с изумительной передовой статьей о Н.К.
Так что он сказал: «Это, наверное, враги пишут, друзья о нас так не пишут». Произнесена большая формула, и чужими: если они умеют ее сказать, и мы должны ее уметь произнести и не бояться больших формул. Тем более что мы, как лидеры таких больших Учреждений, стоим на должной высоте, и немыслимо нам уронить себя, а этим самым и Учреждения. Для всех, для всего пространства надо повторять большие формулы. Если у человека маленькое сознание, наш долг — постараться расширить его. <…>
Вечером к 6 пришел Луис в Школу и первым делом взялся за папки и стал чистить ящик. А великий учитель, приехавший из Индии для наших дел, бросивший самое священное, сидел рядом, и Луис не понял, что важнее — говорить ли с Н.К. или чистить стол. <…>
Вечером собрались у Н.К., говорили о комитетах в новом Доме и новых отделениях Общества Друзей Музея[235] во всем мире. <…>
Н.К. очень скорбит за Дом, за Музей — тяжело ему здесь. <…>
Вечером было Указано избегнуть столкновения с архитекторами. <…>
Отношения сотрудников к делам. — Позиция Хорша относительно затраченных им на строительство здания денег
Н.К. утром беседовал со мной и Нуцей. Он видит все и всех насквозь. «Пока я говорю Франсис: «Вы замечательны, великолепны! Вы завершили так много страниц, идите, поработайте еще немного», она будет работать. А если этого не будет, перестанет». Мы сможем с ней продолжать [работать лишь] с соской и погремушкой. А так как сосок и погремушек много, то пока все ладно. О Поруме Н.К. говорит, что он на нее недавно смотрел и даже испугался — серо-синее мертвое лицо, абсолютно переменилось на его глазах. И хотя Ента, приехав к ним, уверяла, что Логван и особенно Порума [духовно] очень выросли, Н.К. этого не видит совсем. Наборот, не находит, что она выросла.
Ента ему говорила тоже, что когда он сюда приедет, чтобы он на все говорил: «Это хорошо», то есть все хвалил. Он же ей сказал: «Ну, а если дом горит и балки падают, разве можно говорить, что все прекрасно?!» Теперь это сбывается.
Н.К. хочет лично все организовать и обеспечить все, что только может, ибо он такую серьезную вещь сегодня сказал: «Это все хорошо, пока я здесь и все устрою, а как же будет дальше без меня?» Он видит все недочеты, очень грустит, и ему тяжело в этой обстановке.
Опять он говорил, что Логв[ан] хочет получить обратно все свои деньги, даже с процентами за эти шесть лет. То есть он прекрасно поместил свой капитал, одолжив деньги, и теперь получит 6 % и деньги обратно. Даже то, что за это время деньги обесценивались, были кризисы — его не касается, ибо он хочет получить все сполна. Значит, с его стороны дара не было, Музей не был им основан. Мы буквально поражены всем. Но Н.К. запретил нам даже заикаться ему об этом, иначе, он сказал, вы нарушите его карму, а он должен ее пройти. Значит, теперь мы устроим кампанию, чтобы в первую очередь отдать Логвану деньги. А затем Дом будет приносить прекрасный доход и долг банку будет постепенно погашаться.
В 10.30 мы поехали автомобилем все к Логв[ану] на дачу. Провели там [время] до 8 вечера. Решили план открытия Музея 17 октября, всю программу, затем отделения в Америке Общества друзей Музея и целый ряд других важных вопросов. Н.К. дал дивную идею организации дела продажи репродукций-открыток, высчитав, насколько это будет выгодным. Рассказал, что в 1905 году он это начал для Общины Св. Евгении — Красного Креста, начали с капиталом в 10 000 руб., а в 1914 году они имели 200 000 руб. годового дохода. «Зачем нам ждать прихода денег от невидимых друзей, когда мы имеем возможности вокруг нас!»
Н.К. говорил о Яруе, что за плохой [он] работник, не любит своей секретарской работы, готов от нее увильнуть всегда, делать все, кроме того, что должен. Говорил об энтузиазме работников, силе, которая двигает нас всех. Затем мы читали письма Енты ко всем, полученные вчера. <…>
Отношения между сотрудниками
Утром Н.К. говорил об Ориоле, что она хороший дух, если ее родители не испортят, не задергают восхищением ее необыкновенностью. Нельзя так дергать ребенка.
Затем Н.К. сказал, что Логв[ан] произнес цифру в 900 000$, которую непременно нужно ему отдать. Вся кампания для этого и делается — значит, он забыл о даре. А если он получит деньги, нельзя знать, как[им] будет воздействие на него. Может быть, ему и нужен такой толчок.
Затем говорили о Енточке. Вчера мы читали ее письма, каждому отдельные, кроме Франсис, и это дало неприятный осадок. Н.К. говорит, что он ей говорил писать одно общее письмо, лишь в особых случаях вкладывать в письмо запечатанный конверт с письмом кому нужно. Иначе видно, как написано письмо каждому, разница в обращении и при общем чтении. Это очень бросается в глаза. Так что если мы сами создадим чувство «это хозяин, хозяйка, а остальные — работники», в этом мы будем сами виноваты, ибо испортим отношения. «Ведь известно — кто главный? Тот, кто больше сделает». Н.К. велел послать телеграмму в Индию, чтобы Енточка не писала отдельных писем, а посылала одно общее письмо всем.
Н.К. говорил: пока человек не отрешился от мысли, что мое — это мое, а не мое — это чужое, до того времени его нельзя трогать и насильно пробуждать сознание. Ибо сознание растет изнутри, а не внешними толчками.
У меня был ланч с мисс Лунсбери, я сказала ей про должность библиотекаря-бухгалтера в библиотеке при Музее, а также о том, что она должна пройти курсы обучения этим специальностям. Она была очень счастлива и согласилась.
Н.К. рассказал мне, что говорил за ланчем Поруме и Логвану, как он рад, что они не испортят Ориолу И что вообще родители теперь всеми силами портят детей и только тогда рады, когда ребенок делается ничтожным, как и все. Конечно, говорил он это для них, чтобы они задумались над этим.
Н.К. много говорил с миссис Аттватер, пригласил ее на должность заведующей «Кор[она] Мунди». Организовал все лично, ибо, как сказал мне недавно, боится, что выйдет безобразно, если не он все установит. <…>
Затем мы вечером беседовали, мне велено было вдвоем сидеть во время сеанса с Н. К. Огромное счастье — сидеть напротив этого великого человека. <…>
Планы издательской деятельности при Музее Рериха. — О разном
Получили письмо от миссис Аттватер с принятием поста исполнительного директора «Кор[она] М[унди»]. <…>
Мы должны выпустить от Издательства Музея Рериха серию книг, посвященных выдающимся людям — художникам, ученым и так далее. Издать популярно, десять биографий в книге, уже одну к октябрю приготовить, с Кролем, Спайкером и всеми другими врагами — и они же будут нашими друзьями. Идея дивная, вечером была одобрена Мастером. Он [Н.К.] мне рассказал, как он говорил Франсис, хлопая ее по плечу: «Миллионершей будете, приготовьте мешок для денег, но не растеряйте, тяжело будет!» Он видит ее насквозь и нагружает работой — надо только работать не толчками, а ровно, продолжая — но не взлетая, а потом падая. Именно как спираль, нарастая. Ибо работа толчками плоха. <…>
Получили письмо от концессионного комитета о том, что мы утратили права на «Белуху». Н.К. говорит: все равно нам ее не уместить, даже если бы и были деньги, — людей нет, чтобы вести ее. Но все же мы не можем никого заинтересовать в том, что уже есть. Раз у нас ее нет, [только] лишь говорить об Азии — это даром давать идеи другим. Пишем письмо с просьбой продолжить опцион[236].
Поехали смотреть нашу мебель. Н.К. не нравится, хотя он и говорил: «Она ничего, хорошая». <…> Затем поехали
Картины Р. Кента поразили его, до чего он стал плох. Это современное движение слишком долго продолжается, и в нем все еще нет смысла. Ведь Ренессанс продолжался столетие. Все эти художники, артисты не живут современной жизнью, а лишь имеют такую мебель, а сами такие, как были [раньше]. В колониальную эпоху люди жили, мыслили, одевались и окружали себя именно этим стилем — колониальным. И это было красиво и правильно. А то, что сейчас, — дешево и искаженно. И характерно, что мысль людей теперь, вся современная цивилизация — это черная мебель, красный письменный стол, сумрак и уродливые вещи. Иначе, если бы все было прекрасно, Мастерам не пришлось бы работать и говорить об опасном времени, как Они это теперь делают.
В такси Пор[ума] сказала, что ей нравится серия книг об американских художниках, люди, мол, не будут говорить про Музей одного человека. Меня это как ножом ударило.
Вечером Н.К. сказал, что мы должны говорить с Мастером очень часто, ибо у нас нет полной налаженности [общения]. <…> После чудной Беседы послушали записи Франсис. <…>
Франсис сказала Н.К., что она хочет писать книгу об Акбаре. Он ответил, что идея превосходная, но может ли она взять отпуск на год, чтобы собрать и изучить все многочисленные источники об Акбаре, и плохие, и хорошие, историю того времени, иезуитские миссии, которые приезжали к его двору, чтобы написать прекрасную книгу? Ведь писать по двум книгам, которые у нее есть, — это компиляция фактов двух книг, и это никому не нужно. А Юрий при этом добавил, что ей придется изучить персидский, ибо лучшие источники об Акбаре — на персидском и не переведены. Н.К. думает, чтобы Франсис издала в будущем популярную книжечку об Акбаре <…>, а большую книгу ей теперь немыслимо писать, ибо к такой личности, как Акбар, надо отнестись серьезно и научно, а не делать из нее беллетристику.
Опять Н.К. говорил, что вся кампания нужна теперь для Логвана, чтобы ему отдать деньги. Нам эта кампания не нужна, мы и без нее можем жить. Потом Н.К. говорит, а вдруг все повернется так, что Логвану все вернут, а потом его вдруг спросят: желает ли он и считает ли он возможным остаться в списке жертвователей. Что он на это сможет ответить?
Говорили о Тарух[ане]. Н.К. предложил вернуть Тар[ухану] его обязательство на уплату нам всем долга и получить его в виде земли в Чураевке. Так что мы все будем иметь там землю. Конечно, мы эту идею с радостью приняли, ибо она так достойна. А то деньги, которые он выплачивает, все равно расходятся, а потом Логв[ан], когда все будет уплачено, еще спросит: а где эти деньги — и будет ждать новой уплаты. <…>
Очень много ценнейших идей Н.К. дал для Мастер-института.
У него была Колокольн[икова]. Он говорит, [что] она славная душа и еще нам, может быть, в будущем пригодится, ибо, если Лунсбери уйдет, она сможет быть библиотекарем и бухгалтером. А пока пусть учится в галерее, где теперь она служит.
Н.К. говорил, что с Издательством Музея Рериха все должно быть на деловых основаниях, столько-то процентов автору, столько-то издательству, столько-то книгопродавцу — Музею как последнему. Книги могут продаваться в каждом Учреждении, у Холла внизу. Учреждение, покупая, имеет уступку как книгопродавец.
Н.К. днем поехал к Судейкину, вернулся, говорит, что у него ужасная атмосфера и он там себя очень плохо чувствовал. Но теперь огромная дружба, и тот сказал: «Если вы меня будете хвалить, я на вас молиться буду». И не исключено устроить в «Кор [она] Мунди» его выставку. Поехали в
Вечером — чудная Беседа. Н.К. говорил, что главное — не испортить дух Ориолы, ибо все видения о ее похищении относятся к краже духа.
Утром по приходе в Школу он мне сказал: «Вами только все и держится. Не будь вас, все развалится». Меня это глубоко тронуло, ибо это ведь сказал учитель наш.
Как больно, что Пор[ума] и Логв[ан] не с нами в воскресенье, ведь Н.К. считает воскресенье лучшим днем для работы. Где их уважение к великому человеку? Торчать у себя на даче, когда Н.К. здесь. Недаром Н.К. хочет спросить Енточку, почему она уверяла, что Логв[ан] и Порума необыкновенно выросли. Он видит, что наоборот — [не выросли в духовном плане, а] пошли назад. Потом, ему не нравится чрезмерная дружба Енты с Порумой — это опасно и приведет к нежелательным результам, как это бывает.
О разном
Н.К. пришел утром в Школу и сказал, что у него есть определенное чувство идущей неприятности. Ему тяжело в Нью-Йорке. Он уже вчера сказал, что токи теперь гораздо хуже, нежели четыре года тому назад. Пришел Логв[ан], «остеклившийся», выслушал про предложение перенести долг «Алатаса» на землю в Чураевке.
Н.К. поехал к Вейкерту, говорит, вернувшись, что он полезный и хороший человек, очень интересуется торговлей и лекарствами в Азии, много расспрашивал его об Азии. Будет работать по линии научной станции. «Конечно, — добавил Н.К., — если бы я его видел не один, ничего бы не вышло». <…>
Затем Вейкерт пригласил Н.К. и Юрия на будущей неделе к себе в загородный дом покататься на яхте. Н.К. предложил и Луиса. Тот, видимо, удивился, но из любезности пригласил. Н.К. говорит, что на две трети было бы лучше, если бы они поехали без Луиса. Все видит Н.К., не уходит от него честолюбие Луиса и Пор[умы].
Вечером беседовали с М., писали план работ для открытия в октябре Музея и кампании… Н.К. хочет, чтобы Франсис пошла к Штрауссу и представила ему все это. Мне Н.К. сказал, что для Франсис лучше, если все будет написано, для работы лучше. Завтра Н.К. не будет на собрании Общества друзей Музея Рериха, но [он] выработал для нас всю программу. Иначе все будет инсценировано, если он будет на этом собрании.
О Хоршах
<…> Н.К. говорит, что Логв[ан] в духовном отпуске, он раздираем на части, но Порумадома одна, с детьми, спокойна, и если ее мысли нечисты, то она отравляет Ориолу. И как она не понимает, что надо постоянно мыслить и в духе Учения?
Н.К. тяжело здесь, он видит все. Даже Юрий заметил, что, когда Логв[ан] с ними и один — он другой, а как приезжает от Порумы — то совсем «остеклившийся». И в квартире Логв[ана], где живет Н.К., атмосфера неприятна. Ужасно жарко, отвратительная прислуга. Завтрак Н.К. с Лебланком и тремя большими банкирами, судя по словам Логв[ана], был чудом из чудес. Н.К. говорит, что все было хорошо, знакомство хорошее и Лебланк — неплохой человек.
Вечером Н.К. говорил со Шнайдером, [он] не был на собрании Общества друзей Музея Рериха, но мы выбрали Шнайдера президентом, [избрали также] других важных членов, Сидней предложил кампанию, она была принята. Все шло как по маслу благодаря тому, что Н.К. выработал для нас всю программу заранее.
Н.К. Рерих о делах в Учреждениях, основанных Рерихами в Нью-Йорке
В чем заключается сила и величие Н.К.? В том, что он все прощает во Имя Учителя и для служения Ему.
Сегодня утром мы говорили о будущем. Конечно, как он сказал: «Пока я здесь, мы живем, а что будет дальше, когда меня здесь не будет?» Все же он готов на многое закрыть глаза и не придавать этому значения. Школа, он сказал, будет существовать, ибо мы, если у нас будут триста учеников, будем иметь благополучие. «Корона Мунди» — увидим. А Музей, конечно, самое главное. Но нужно делать все самим. Франсис не могла написать проспект для Общества друзей Музея Рериха? Прекрасно, Н.К. продиктовал его Нуце по имеющемуся уже образцу, и он готов. Письма Н.К. диктует мне, Нуце, кому только можно. Издательство Музея Рериха захочет сделаться миллионером? Может, [а если] не захочет, не толкать ее [Франсис], не настаивать. Главное, чтобы к октябрю вышла первая книжка, а потом она может спать или поступать, как хочет. Дано ведь каждому.
У Н.К. тревожное чувство: он знает, что будет неприятность, — из Вашингтона от Акерсона еще нет ответа. Н.К. завтракал с Даусоном: «Ничего, но что выйдет, не знаю». От Е.И. телеграмма: три недели назад была суровая сердечная атака, теперь ей лучше. В конце телеграммы вопрос о здоровье детей. Н.К. встревожен. Заметил, что не надо так много говорить о здоровье детей, это превращается в культ. А то, как с ним: в детстве [был] болен все время, так что вообще и не ходил в гимназию. А один умный доктор сказал ему: «А вы ездите зимой на охоту!» — «Как на охоту, с температурой?» — «Да, с температурой». Так он и излечился. То же было и с детьми Е.И. Один врач сказал ей: «Пусть они по земле ходят. Пустите их ближе к земле».
<…> Вечером работали над программой к 17 октября. Дивный человек Н.К.! Сверхчеловек! И так ласков ко всем, ровен со всеми, помогает всем. Удивительно хорошо с ним работать, все делается. Он все помнит и замечает.
О разном
Опять Н.К. говорит — все делайте сами и не спрашивайте Франсис. Пришла статья, написанная журналисткой для
Получили письмо от Е.И. к Н.К. В нем она пишет обо мне: «Передай Радночке, что Ояна — для Америки, а Радна — для Звенигорода». Я бесконечно счастлива и сказала это Н.К. Но он эту фразу хочет исключить, когда будем читать всем письмо. Там сказано еще, что Е.И. много думает обо мне, просит меня радостно и твердо смотреть вперед, ибо каждый работник незаменим. <…>
Н.К. говорит, что главное — следить, чтобы о нем хорошо писали в прессе как о художнике. Это главное, ибо у нас Музей. А о писателе, ученом и так далее — это неважно, что не пишут. Иначе скажут: у него великая мысль в картинах. Так для чего он марает полотно, писал бы лучше книги. Теперь важно писать о его искусстве, и писать ярко.
Статья из
[Н.К.] рассказал, как Буренин из «Нового времени» одно время каждую пятницу писал о Н.К., сравнивая его с Толстым, Горьким, Андреевым, [писал] очень плохо. Куинджи был этим очень огорчен и не знал, как это прекратить. А однажды Н.К. встретил Буренина в театре, подошел к нему и говорит: «И находятся же такие плохие люди, говорят, что я вам плачу за то, что вы обо мне пишете каждую пятницу». Тот весь вскипел, но писать о нем моментально перестал. Куинджи очень хохотал, узнав про это.
Н.К. разработал очень важный план — Юрию придется поехать к Таши-ламе в Монголию до поездки его домой в Кулу. Ибо с ним начать дело легче, нежели чем через банкиров здесь или [через] Россию. Это план огромной важности.
Беседа Н.К. Рериха с Хоршем
<…> Утром Н.К. беседовал со мной — как ввести долг Логвану в кампанию. Невозможно собирать для него! С другой стороны, невозможно писать на каталоге «временная экспозиция». Значит, Н.К. не сможет никогда, никому продать своих картин. Все отдал, теперь приехал помочь всему, что могло бы развалиться, а Логван, [оказывается,] никакого дара не давал и хочет получить обратно деньги!
Затем Н.К. велел мне пойти смотреть квартиры. <…>
Н.К. рассказал, что завтракал с Логваном и сказал ему, что директора занимают такие дорогие комнаты в Доме, люди будут говорить об этом, лучше нам всем переселиться из Дома. Луис ему сказал на это: «Да, вы правы, ибо люди спросят, а где живет профессор Рерих? А на 22-м этаже! Значит, он выбрал себе лучшую квартиру! Вы все видите, он — великий человек!» Н.К., услышав это, сказал: «Да, нам всем причитается по две комнаты, вот мы будем жить в другом доме, и за нас, за квартиры, будут платить. Наши квартиры будут сданы, и, вычтя из этой суммы на уплату за нас [наши квартиры], для Дома еще останется прибыль». Логван согласился с восторгом. <…>
Мама позвонила в 12 ночи — видела два видения. Первое — Е.И. говорила Н.К.: «Папочка, что дети болтают!» Второе — Дедушка держал в руках конспект, составленный Юрием о научной станции, и обвел карандашом слово «estate»[239].
О сотрудниках
<…> Н.К. говорил утром, что если у людей настолько забыто понимание Учения, что они должны начать с самого начала, с азбуки, тогда нам нужно обязательно переселиться и не жить в Доме. <…>
Днем приехала Порума, Н.К. ее тем же начал охаживать, она казалась очень подавленной, не могла поднять глаз на Н.К., ибо он все время говорил про дурные мысли, с которыми мы живем и которые опаснее фактов и действий. <…>
Вечером мы с Франсис <…> зашли к Н.К., и он рассказал, что Лунсбери была у него, впала в транс, описала Сестру Ориолу, и что у нее было испытание, и что она его прошла сама. Она хочет остаться, и Н.К. ее оставил на наших условиях: сорок пять [долларов] в неделю, быть только библиотекаршей, потом быть, по предложению Порумы, коммивояжером, разъезжать, организовывать комитет, привлекать людей.
Затем Пор[ума] просила Н.К. остаться в Доме, а он сказал, что если до пятнадцатого сентября Холл не сдаст квартир, то мы увидим. Н.К. говорил, что у Франсис больше тонкости сознания, чувства и за это надо ей простить все: и забывчивость, и ненаписание статей, и взятие денег из кассы — и быть с ней друзьями. Ибо надо усилить наш фронт, как в битве, подвести к нам войска, дать им провианту и тем самым укрепить нас.
А про Енточку он сказал, что такая дружба: «Какая вы чудесная и какой дивный у вас ребенок» — может привести к тому, что она может стать приживалкой Пор[умы]. Так что Н.К. сказал Нуце направить ее на правильный путь. Затем он сказал про Поруму, что она много [бывает] одна, ничего не делает, [все время] с детьми и может и поглупеть. Вспомнил, что Е.И. говорила, что все няни — это вообще святые.
О разном
Утром пришел Н.К. и сказал, что эпизод с нашими квартирами забыт нами до 15 сентября. Мы не должны о нем говорить, но хорошо, что нарыв вскрыт, ибо лучше, чем [когда] он гноится, а потом [приходится] отрезать руку. Одно лишь надо помнить: когда вскрывается нарыв — иметь наготове перевязку. На время пока все хорошо. Про Ригу Н.К. говорит, что они в приготовительном классе, когда читал письмо Лукина ко мне. Главное — сделать 17 октября [днем] огромной важности, очень большим должен быть этот день.
В 10 часов дня поехали к Нетти в Scarborough [Скарборо]. По дороге Н.К. рассказал, как он применял
Пропал день у Порумы — серо, скучно, они [Хорши] немного лучше, но все же натянуты. Приехали домой, стали на Беседу — получили серьезное Послание. Затем поехали в кинотеатр смотреть звуковое кино. <…>
Н.К. находит, что очень полезно знать, кто живет у нас в Доме, ибо он [может быть] от спецслужб. Звуковое кино ему не нравится — это примитивно, но восторгаться первым граммофоном, первым аэропланом — это просто глупо. Потом Н.К. отметил, насколько картина Японии, их музыка, голоса, танцы — вообще Восток — тоньше Запада.
Из личного письма Е.И. к Н.К. Рериху от 08.06.29[240]
<…> «Прилагаю совет. Новую страницу надо начать. Чую, придется Ф[уяме] быть судьей среди сотрудников. Желаю начало устойчивое. Желаю изъятие легкомыслия. Желаю полного сознания приказа М. Бывает лучше замена полевыми цветами увядших роз. Работа процветает, когда применяется максимум желания. Сознание утончается явлением вмещения. Не годно больше быть школьниками в деле Моем. Не годно растить сад обид. Не годно себя в престол Гуру вмещать. Истинно говорю: родоначальники Моих дел — У[русвати] и Ф[уяма]. Знаю, кто не замечает. Знаю, кто горит. Знаю, кто даст, потому запомните: школьничество уже прошло. Хочу видеть сотрудников. Явите родоначальникам утверждение полностью. Судья Ф[уяма] поможет. Обиды много являют задержек. Явлю меч, явлю мощь и победу!»
«Радночке скажи, что О[яна] — для Америки, но Радна — для Звенигорода. Очень много думаю о ней. Хочется помочь ей в переходе к новому сознанию. Пусть твердо и радостно помнит, что каждый незаменим на своем месте».
Деловые вопросы. — Необычные явления во время сеанса общения с Учителем
<…> Мы должны быть очень осторожны с нашим бюджетом, так что Н.К. просит цифры за все прошлые годы — прибыли и убытка. Ибо ведь видел Н.К. прибыль на тех бюджетах, которые мы ему привозили. Я говорила с миссис Рубенофф и убеждала ее в [полезности] открытия Ассоциации Общества друзей Музея Рериха в Нью-Джерси. Затем мы поехали днем смотреть стулья и столы для чайной внизу. Н.К., по-моему, нельзя нам таскать для таких мелочей, тем более что я с ним уже ездила туда и выбрала стулья и столы.
Получили очень серьезные письма, говорящие о воспалении нервов у Е.И. из-за огорчений. Ей прислано правительственное письмо, что ввиду того, что они не заплатили пока еще всей суммы за свое поместье, им нельзя продавать фрукты и собирать урожай и их считают арендаторами. Это придирка Англии и желание их вытурить оттуда. Н.К. очень огорчен и думает заплатить отсюда все деньги, чтобы поместье считалось вполне их. Надо спросить Ловенстейна, как поступить.
Н.К. посетила [миссис] Букман, она организует комитет. Вечером у нас было собрание, говорили о делах, о том, что надо готовить для открытия. <…> Н.К. больше слушает на собраниях, собирая все мнения, затем дает совет. Все мы видим, что Дом ему не нравится, а на Музей он смотрит так: уже построили, и ничего не поделаешь.
После отъезда Пор[умы] мы говорили с Учителем. Очень сильные манифестации — стол поднялся на воздух, повел нас к статуе Учителя, затем очень ритмично и сильно взлетал много раз на воздух. Было Сказано серьезно, но с затемненным смыслом. Н.К. говорит об удивительной технике [передачи информации от] Учителя. Когда все благополучно — тогда идет Учение, длиннее Указания, а в серьезное время идут короткие фразы, часто неясные, чтобы не нарушить кармы, и сопровождаемые сильными вибрациями, насыщенные психической энергией.
Н.К. говорил вчера о собственности — это мое сегодняшнее платье, а завтра и нет его, ибо как коротка жизнь, когда человек пользуется тем, что имеет. И человеку пора понять это и отучиться от мысли, что это его состояние. <…>
Деловые вопросы. — О разном
Н.К. мне утром говорил, что он в России, когда был директором школы, всегда пользовался следующей тактикой. Он предлагал на собрании свой хороший план, за который стоял, но не так уж упорно его отстаивал, а затем предлагал другой план, более трудный. Конечно, все выступали за первый, и тогда он добивался нужного решения. Так и мне Н.К. советовал.
Затем мы пошли в здание посмотреть Hall of the East [Восточный Зал] и подумать, как его устроить. Н.К. очень решительно сказал: «Мы поставим статую Будды, и пусть все спрашивают и говорят что угодно. А мы скажем: «У нас и Мадонна, и Христос, и Будда — всех чтим, всех возносим»». Он был очень серьезен, когда сказал это.
Н.К. на днях сказал, что Воган признался Юрию о главной причине его ухода от нас — то, что он не имел возможности слова сказать. Очень характерно, ибо Пор[ума] и Франсис «учили» его.
Джоунс был у Н.К. утром, был счастлив его видеть, даст в октябре первую лекцию.
Днем Н.К. был у доктора Кеппеля и в разговоре с ним увидел, что тот заинтересован в публикации. Это его направило на мысль передать привет Азии от Америки в форме книг на монгольском и английском языках. Кеппель был очень заинтересован этим, просил смету на стоимость таких изданий и сказал, что лично представит эту мысль. <…> Вечером, собравшись у Н.К., беседовали об устройстве общего бюджета всех Учреждений, чтобы мы шли по линии жизненности и того, что можем сделать сами своими силами.
Затем имели Беседу с Учителем. Опять изумительные манифестации, столик подымался в воздух с необычайной легкостью, взлетал, вел нас к статуе св. Роха, и были чудесные видения.
Говорили о Штрауссе — Н.К. озабочен многим происходящим: молчанием из Вашингтона, событиями в Кулу и опять сказал сегодня утром: «Я вообще не вижу, как я смогу уехать».
Сон С[офьи] Ш[афран]. Она видела, какЯруя собирался уезжать из Кулу.
Н.К. удивительно ровен, не перехваливает людей, не затрагивает их дурных сторон, принимает все спокойно и с достоинством.
Затем мы уехали с Франсис на ланч к Рубенофф в East Orange, приобрели многих друзей, помогли основать отделение Общества друзей Музея Рериха в Нью-Джерси. Приехали, но Н.К. и Юрий уже уехали к Ч. Крейну в Вудшелл на уик-энд. <…>
Н.К. Рерих о своем посещении Ч. Крейна
Утром неожиданно приехал Н.К. — очень радостно его опять видеть. У него было очень удачное посещение Ч. Крейна и его семьи в Вудшелле. Он горит и зажигается именно идеями о Махатмах и Учителях. Любит и ценит картины Н.К. Между прочим, Н.К. отметил, как один четырехлетний внук Ч. К[рейна] плавал и нырял в океане, а другой, тринадцати лет, на лошади с ружьем был отправлен на ранчо без копейки денег, на год, чтобы жить и зарабатывать самостоятельно. Наловил рыбы, получил за это деньги и так далее. Н.К. ценит такой труд с раннего детства и награду за него.
Затем говорили о займе, как собирать деньги. <…> Составляли меморандум для Кеппеля, собирали материал для памфлета о Музее, по совету Ловенстейна. Нам очень нужен такой памфлет. <…>
Вечером беседовали — чудное Послание и видения. Истинно, «сидя с Учителем, и наши мозги шевелятся», как сказал Дедушка.
Вопросы организации управления Музеем Рериха. — Коллективное решение о передаче Музея Рериха в дар американскому народу
Н.К. пришел утром с мыслью предложить Штрауссу [осуществить] все идеи по кампании и выпуску облигаций. <…>
Вечером собрались вместе. Н.К. дал идею избрать двенадцать вечных попечителей (одиннадцать нас и двенадцатого — Учителя), чтобы они при жизни назначили преемников. А преемники, когда вступят в должность, назначили своих преемников. Это очень ценно для нас и людей.
Затем Н.К. избран Почетным президентом в отставке для людей, а в делах — председателем правления. Это крайне важно. Эту идею предложил Нуця. Затем мы торжественно решили постановить: Музей Рериха — дар нации, а мы вечные его стражи, также и наши преемники. Это будет запечатлено на пергаменте, упомянуто в нашем письме президенту страны в связи с 40-летним юбилеем деятельности Н.К.
Чудный вечер провели вместе. Вчера и сегодня — какие-то особые дни.
Сон С[офьи] Ш[афран]. Мы все были вместе. Е.И. сказала: «Это преждевременно — отказываться от кампании, ибо деньги нам нужны. Но нужно собирать их не путем благотворительности, а найти другие выходы».
Деловые вопросы
Н.К. говорил, что он, когда увидит Енточку, скажет ей, что у нас одно дело, хозяев нет, а есть работники. И каждый растет и может расти по мере роста сознания. Культа быть не может, ибо он опасен. <…>
Н.К. также говорил, что лучше пусть один ученик придет с улицы и не заплатит, посещая класс, нежели десять учеников вообще не придут. [Нам надо] идти не по мертвой букве закона, а жизненно. <…>
Н.К. дал чудную идею предоставить Federation of Arts [Федерации художников] комнату у нас в здании. Ведь мы чуть было не дали жулику и вору Босвеллю комнату на год, а тут не думаем, что через Federation of Arts, которая имеет виднейших представителей, мы получаем [полезные] связи, ничуть не мешая их работе. И на конференции мы должны ехать, если приглашены, и не отбрасывать истинные возможности и новых друзей. Ибо ведь очень худо, если мы двадцать лет обхаживаем Треболда, пока не надоедаем ему до смерти. Нам было сказано, что мы ждем помощи, упираясь лишь в одну сторону и забывая искать со всех концов.
Поехали с Н.К. выбрать матрац и кровать для Е.И. — самую простую. <…> Днем Н.К. видел отца Лазариса, Фреди и сказал ей, чтобы она усиленно организовывала греческую группу. <…>
Затем к Н.К. пришли мистер Ричард и Шлосс. Ричард пришел говорить об основании им Школы философии и [о том,] как Н.К. будет ему помогать. Н.К. ответил: «В духе». Но тот сказал, что это требует материальных работ, а он этим тяготится. Н.К. посоветовал ему нанять хорошего секретаря. Тот говорил, что хотел бы иметь уже готовую организацию, а Н.К. ответил ему: «Но у вас уже есть последователи!» Одним словом, по всем пунктам!
Вечером встретились — чудесные видения, Беседа. Радостно видеть свои недостатки под руководством Н.К.
Видение С[офьи] Ш[афран]: Гувер хотел подойти к Н.К., уже приближался к нему, но на него смотрело такое количество глаз со всех сторон, что он испугался подойти.
О разном
<…> Пришел Воган встретиться с Н.К. Он очень может быть полезным, говорил, что хочет устроить[242] статьи Юрия в
Днем мы подписали бумагу о даре Музея нации и его вечном состоянии как Музея Рериха. У меня целый день было очень тяжелое состояние, которое усилилось к вечеру. Вечером была Указана крайняя осторожность из-за серых мышей кругом. Н.К. сказал, что и у него тяжелое состояние с полудня. <…>
О разном. — Об отношениях между сотрудниками
Н.К. утром говорил, что капитал, собираемый для Учреждений, является общим для всех дел и делится сообразно. Также, что мы должны назначить цены на картины из временной экспозиции, ибо многие пожелают подписаться на пожертвование и дать в дар картину Музею. <…>
Настроение серьезное и подавленное у всех нас. Но Н.К. говорит, что нельзя поддаваться ему и думать именно о беде. Часто [нарастает] напряжение перед серьезным событием, иногда дающим хорошие результаты.
Письмо из Кулу [полученное] сегодня говорит о жаре [стоящей] там и не особенно хорошем состоянии здоровья Е.И.: трудно ей из-за жары. Как замечательно, что, именно когда мы писали, чтобы Музей не был никогда распущен, могут появляться [такие] мысли, как было у Н.К. в Петрограде. Григорович, хранитель Музея, предложил сделать выставку костюмов в Музее, а потом вообще его продать. Потому Н.К. хочет развесить картины в классах Школы, директорских комнатах, библиотеке. Чтобы не осталось много неповешенных картин и чтобы не заниматься развеской каждые три месяца, ибо будут неприятности.
Затем Н.К. советовал мне не обращать внимания на Поруму, когда она нудит, а думать о своем, сочинять письма, прикрыть рот, если хочется зевнуть, но не возражать ей. Или же, как сделал Н.К., когда после революции собрался совет всех художников, хороших и плохих, он им всем предоставил право высказываться сколько угодно. Говорили до часу ночи, никакого толку, его просят: «Нельзя ли прекратить?» А он: «Ни за что! [Собрание] исторической важности!» В 2 часа заседание так ничего и не решило, а он все продолжал [его], и когда в 5 часов утра он предложил составить комиссию, все согласились. Комиссия, предложенная им, была выбрана, и все пошли, шатаясь, домой. Так он их и «извел»! <…>
Как бы нам достать деньги и обеспечить все будущие затраты! Н.К. хочет, чтобы выдача жалования всем обязательно началась с октября, как в бюджете! По 100$ в месяц каждому в начале года!
Деловые вопросы. — Беседа с Н.К. Рерихом о здоровье духа
<…> Н.К. хочет повидать мать Франсис и сделать из нее приятного человека, именно потому, что та неприятная. Не велика штука видеть только приятных людей. <…> Н.К. вспомнил, как сказал Рамбовой, чтобы она приближалась к Дому физически и духовно, дал ей монетку[243], а она ему ответила, что будет исполнять все, что он ей скажет. А сегодня уже решила жить у нас в Доме, просила дать ей две комнаты за 1800$ — что Н.К. посоветовал сделать, ибо она привлечет в Дом [других] людей.
Н.К. говорит, что Штраусе прямо-таки цинично относится к нам и ему нужно писать письма, спрашивая его советы и идеи проведения кампании; [также] мы должны иметь копии того, что мы пишем. Советовал Луису выйти из комитета Штраусса, ибо там затевается нечистое дело образования нового банка.
Также Н.К. говорил о Ловенстейне: нужно ему написать, что он пропускает все нужные для нас сроки с налогами и т. п. Что нам с того, что он хороший адвокат, если он ничего для нас не делает. Н.К. видит его в таком положении, что [он] не может ничего ни указать в здании, ни дать совета, ибо его потом обвинят во всем, что окажется уродливым и скверным, скажут: он посоветовал. Поэтому он реже бывает в здании и даже сегодня, когда Луис его спросил: «Какого цвета должен быть потолок театра?», — ответил: «Белого», ибо услышал от Луиса, что разные цвета вместе удорожат плату. Что же тут советовать!
А если бы Н.К. не приехал теперь, что бы было! Страшно подумать! Ибо он ведь учит нас, как действовать, говорить с людьми, а сколько полезных людей он уже привлек!
Он [Н.К.] нам рассказал, что он говорил Джульет Шинази, — дал большой урок Поруме, которая присутствовала при этом. Он ей сказал, что она несчастна. А когда та спросила, откуда он это знает, то ответил, что у него глаза есть. Сказал ей, что ей не веры нужно искать, а знания. Знания законов будущей эволюции человечества, знания красоты. И что пора меньше думать о здоровье тела, а больше о здоровье духа. И что в будущем будут госпитали духа, в которых будут лечить дух и именно психической энергией. И что надо не сидеть в кресле, ибо завтра его может не стать вообще, а лучше сознавать себя хранителем [а не владельцем] собственности и научиться давать, а не только считать один цент, два цента и так далее.
Также нужно иметь и развивать в себе энтузиазм. Это все было сказано в укор Поруме. Чему только не учишься возле нашего благого учителя! Такое счастье быть подле него.
Деловые вопросы. — О сотрудниках
Н.К. пришел утром, опять говорил, что его беспокоит Порума: она «не в форме» и даже мешает делам, когда начинает входить в них. Она долгое время не была в делах и теперь из-за детей приезжает не часто, не в курсе многого, хочет что-то делать, а только тормозит. Действительно, трудно и нудно с ней работать, все останавливает, на все говорит «нет». Тяжелая она!
Утром работали над конвертами для отправки за границу. Писали телегр[амму] Шкляверу, заказывая медали. Днем составляли список выступающих, проверяли гранки Элинова. Вечером была Беседа. Изумительные вибрации стола, он взлетал к потолку, но не легкая атмосфера, и не легко идет азбука.
Логв[ан] и Порумавсе еще [в духе] тяжелые. Н.К. очень ценит Вогана, тот обещал многое сделать для Юрия, поместить его статьи в «AsOOl.a» — очень полезные контакты [могут быть налажены] через него. Дабо нравится Н.К. — культурный человек. Все же Н.К. отдает большое количество своей энергии из-за несогласованности нашей внутренней атмосферы.
Деловые вопросы
Утром Н.К. сказал мне и Нуце, что мама узнала, что Холл получил от прачечной взятку в 500$. Лучше в такие дела не вмешиваться, а узнать, каковы у нас концессии, что они приносят, и посылать всех к Холлу. Что все управляющие берут [взятки], Н.К. знает, а вот не будут ли жаловаться жильцы на плохую еду и обслуживание? Ибо, как сказал Н.К., он предпочитает умного жулика честному дураку. Ибо умный жулик сам имеет доход и другим дает.
Затем говорили о Поруме — опять Н.К. говорил, что она волнуется, что она выброшена из дел и потому у нее с нами создается [во взаимоотношениях] тягость. Я предложила Н.К. дать ей работу написать о «Женщинах в искусстве» — книгу для наших серий. Н.К. идея эта понравилась, и он днем нам всем говорил, что мы все должны писать — она на эту тему, а каждый из нас о чем-либо важном для серий. Дал нам чудесные идеи и огромную программу [деятельности]. <…>
Но для всего мира мы должны показать энтузиазм и благополучие, ибо мы первые провели на практике идею искусства в жизни, и в этом мы успешны. Не дай Бог нам просить денег в виде благотворительности — мы проиграем все. Ведь мы уже 60 % [квартир в Доме] сдали, мы успешны, но нам нужен лишь оборотный капитал. Это естественно, и все поймут. А собирать деньги внутренне — тоже не спеша, ибо мы желаем получить теперь 30 000$ за комнату Музея, а в будущем сможем получить больше.
Потом Н.К. уже несколько дней чувствует, что должны прийти деньги из одного места. Завтра мы хотим позвонить сэру Эсме Ховарду в Вашингтон, ибо от него еще нет ответа. <…>.
Н.К. послал
Об отношениях между сотрудниками. — Необычные явления на сеансах общения с Учителем
Утром Н.К. говорил, что, если Порума или вообще кто-либо будет опять нудить и обращаться к повторению уже решенных вопросов, лучше выйти из комнаты. Ибо иначе как же мы сможем жить, когда он уедет? На один час ушел к Дерюжинскому, а мы на год отошли назад. Затем [Н.К.] говорили о том, что к родителям Луиса, Франсис, Нетти надо относиться дружелюбно, не возбуждая [в них враждебности]. <…>
Я завтракала с матерью Франсис, очень дружелюбно и хорошо поговорили. Н.К. был очень доволен результатом, сказал: «Это хорошо, что именно вы с ней говорили». Луис и Франсис были у Штраусса, он предложил им пойти к его другу, банкиру, за займом на деловой основе. Особенных результатов от этого не предвидится. Днем говорили о продаже книг от Издательства Музея Рериха Учреждениям. <…>
У нас была чудная Беседа — уже три дня [происходят] изумительные явления, столик поднимается на воздух, к потолку — определенный ритм, магнетизирование предметов.
Составляли списки людей, которые могут собирать для нас деньги за комиссионные в 10 %, причем это правило и для директоров. Н.К. сегодня страдал от жары.
Отказ британского правительства признать право Рерихов на приобретенное ими поместье в Кулу
Е.И., видимо, беспокоится.
Утром Н.К. очень одобрил идею Нуци, чтобы он [то есть Н.К.] написал предисловие к книге [про] американских художников и американских музыкантов. Это ведь будет для нас щитом, если Рерих напишет такое предисловие.
Также Н.К. очень понравилась моя идея написать статью «Roerich in Music» [ «Рерих в музыке»] — и он мне уже продиктовал несколько страниц.
Сегодня разразилась бомба, тяготу которой мы чувствовали все время. [Пришла] телеграмма из Кулу, извещающая, что правительство не позволяет им купить землю и хочет вернуть уже уплаченные ими деньги. Это самое серьезное, что можно было ожидать. Н.К., Юрий, Франсис, Луис немедленно поехали в Вашингтон на встречу с сенатором Джонсоном и [потом] пойдут к английскому послу. Это уже объявление войны, и придется бороться.
Конечно, Н.К. внутренне очень обеспокоен, боясь за здоровье Е.И., но все же проявил изумительную выдержку и мудрость и, конечно, победит. Увидим, какие новости будут завтра. Жаль, что он не послал сразу отсюда всю сумму сполна, как он хотел, ибо, ожидая свидания с Ловенстейном, он потерял много дней.
Сегодня у Н.К. были на завтраке полковник Бейли с женой и старик Крейн. Потом пошли смотреть картины. Н.К. подарил им и Крейну по картине. <…>
<…> Вечером приехали из Вашингтона Н.К., Логв[ан] и Франсис. Говорят, что все прошло успешно — сенатор Джонсон свел их с мистером Каслом из Госдепартамента, который [оказался] очень милым человеком, и он обещал послать телеграмму американскому консулу в Калькутту (Фрезеру, очевидно) для исследования «недоразумения», почему Н.К. не дают право на землю, уже им приобретенную. Затем они были у Акерсона, и тот сказал, что Гувер скоро напишет письмо с благодарностью за картину, ибо он ее принял и весь неприятный эпизод забыт. Был очень любезен и просил написать ему письмо о медали для Гувера.
Потом они были в английском посольстве, их очень любезно принял секретарь, Н.К. дал ему приготовленный меморандум, они любезны, но, конечно, видны их истинные намерения. Н.К. был чудно принят в Федерации художников, и они [ее руководители] были поражены предложением иметь даром помещение в Доме. Доктор Кеппель и доктор Форест — два их попечителя, и мисс Менскен им сообщит об этом.
Хотя все и получилось удачно, все же Н.К. говорит, что из этого случая[244] надо сделать большую паблисити, ибо это не просто и протянется долго. На все нужно быть готовым, ибо у нас битва. <…>
Н.К. очень озабочен, ибо время тяжелое и идет атака на Е.И.
Деловые вопросы
Н.К. сегодня утром говорил о том, что если Штраусе опять скажет, как вчера мне, что мы рассылаем слишком много приглашений, то надо ответить, что это наше самое маленькое и нормальное дело, и каждая галерея высылает 15 000 приглашений на каждую выставку. Затем прямо предложить ему, чтобы он через своих людей, на комиссионных началах, продавал у нас классы, комнаты, стулья — именные в помещениях. Посмотрим, сделает ли он что-либо.
Рассылаем письма — Н.К. настоял, чтобы сегодня было отправлено письмо королю Георгу и Макдональду. Н.К. говорил, что он себя чувствует «depaysee» — не на твердой почве.
Днем мы с Франсис помогали вместе с Н.К. вкладывать приглашения в конверты. Вспомнили, как мы это делали вместе с ним и Е.И. еще на 54-й улице. <…>
Н.К. сегодня весь светился, хотя и говорил, что у него не особенно приятное чувство. <…>
Получили телеграмму от Е.И. На их предложение заплатить сполна за землю правительство еще не дало ответа. Н.К. говорит, что вчера вечером, когда он сидел на постели, ему на руку упала капля большая — как слеза. Это пот Учителя — знак, уже данный раньше Н.К. и Е.И.
Затем Н.К. предложил пересмотреть бюджеты и сократить все возможные статьи расходов.
Днем все работали, были в Доме, смотрели освещение в Музее — Н.К. очень огорчен: радиаторы занимают так много места на стене, что придется их закрыть, иначе картины погибнут. <…> Вечером поговорили и распределили статьи бюджетов, решили очень серьезно поговорить со Штрауссом. <…>
Я и Юрий были у Пальм еров. Мы чувствуем, они смогут быть очень полезными в будущем. Они были очень милы к нам. <…>
Н.К. просил, если Пор[ума] говорит о мелочах, выйти из комнаты, заняться чем-то другим или стараться прервать разговор. Иначе мы ей помогаем и делаемся такими же, как она. Вообще Н.К. сказал, что лучшие дни — это воскресенье, без нее, когда она не приезжает. Тогда все можно успеть.
Н.К. упразднил стипендии, заменив их Фондом средств на образование. Причем помощь идет лично через учителя, а не через Школу. Учитель рекомендует и выбирает учеников, достойных помощи, но не жюри и экзамены — все это надо упразднить, ибо люди делаются паразитами, а потом врагами, и это пахнет благотворительностью. <…>
Управленческие ошибки Хорша при проектировке и строительстве Дома. — О разном
Н.К. говорит, что мы не знаем, кто и где виноват в недостатках, допущенных при строительстве Дома, — например, если что скажешь про неправильность чего-либо, отвечают: «Мистер Хорш это одобрил». Значит, выходит, что говоришь против своих же людей. Бесспорно, архитекторы предъявят свой список обид и жалоб. Конечно, Логв[ан] делал многое сам, а говорить теперь поздно и нельзя. <…>
Мы все были днем в Доме. Н.К. увидел, что Школа далеко еще не готова и мы не можем [туда] переехать. <…>
С Истманом мы по картинам Н.К. выбрали рисунки для витражей в Доме и Музее и также для занавеса театра. Днем пришел Штраусе, был отвратителен, сказал, что никого не приведет и мы должны сами находить людей, а также нанять организатора, чтобы он устраивал комитеты. Он ужасен. Н.К. недоумевает, что, где и кем было испорчено между ним и нами и в чем он вообще будет полезен. <…>
Трудное время и трудно здесь Н.К.! Сегодня мне сдавило горло до слез, когда мама сказала, что Е.И. больно за Фуяму, ибо ему тяжело здесь.
Воган о Н.К. Рерихе
Н.К., видимо, очень ценит Вогана, тот говорил Юрию, что Н.К. считается предтечей приходящего теперь на Землю Спасителя и его можно было бы и объявить сейчас повсюду таковым, но это вызвало бы слишком разнообразную литературу. Он хочет писать статью в
Н.К. сегодня утром уехал в Elboran к миссис Букман на день, Нуця и я проводили его на поезд.
Деловые вопросы. — О разном
<…> Н.К. сегодня говорил, что у Букман вчера ничего особенного не было, кроме неприятного доктора Метснера <.. > и доктора Бринтона, который хотел нам служить за 30$ и саркастически говорил о миссис Аттватер: «Посмотрим, что великого она совершит!» Н.К. находит его опасным.
Н.К. ничего нам не говорил и не показывал писем Енточки и Е.И. — последних, полученных вчера.
<…> Днем поехали к Миндлину смотреть наши фильмы. Фильм «Кулу» очень хорош — можно что-нибудь сделать. <…>
Пришли Потоцкая, кузина Е.И. и племянница, навестить Н.К. и уехали с ним обедать. <…> По приходе Н.К. обсуждали приглашения к 17 октября. Флаги Музея и Дома, общую вывеску для всех Учреждений, приглашения, общие бланки, объединяющие все Учреждения под Знаком Музея со всеми Почетными советниками, много чудных идей дал Н.К. Но напряжение, как он сам сегодня сказал, все еще продолжается.
Пришло очень глупое, безграмотное письмо от Гувера, без малейшего знака благодарности за картину, и очень хорошее письмо из Госдепартамента. <…>
Беседа с Н.К. Рерихом. — Встреча с ясновидящим
Н.К. говорил, что не видит, как он вообще сможет уехать отсюда. Все приняло настолько большие размеры, что те, кто не могут вместить, должны будут барахтаться, биться о камни, но все же будут унесены общим потоком. Как было с Боткиным — он шел против, был врагом, но все же должен был хоть и против своей воли, но плыть вместе со всеми.
Затем Н.К. просит не повторять попугайской формулы: «А я это говорила!», «А я это знал или знала!» Это лишь возбуждает раздражение. Затем Н.К. говорил, что, безусловно, есть и будет неприятно, что мать Франсис будет жить в Доме. Но если заходит бесконечный разговор о ней или других неприятных вещах, лучше переменить разговор, выглянуть в окно, сказать, что где-то пожар, наконец, разбить стакан, но не продолжать вместе со всеми вредный для мыслей и развития сознания разговор.
Днем работали, вечером были все на ужине у Нетти, пришли миссис Уайтсайд и доктор Стоддарт, последний — замечательный медиум. Н.К. дал ему подержать монетку. Он почувствовал сильные вибрации, увидел пещеру, вероятно, в Индии, в ней трон, на нем высокое лицо, ритуал. Затем мы все подали ему по одному вопросу на бумажке. Он с завязанными глазами трогал каждую и отвечал изумительно на все вопросы. На мой вопрос: кто даст деньги на станцию «Урусвати» — увидел женщину темной кожи, гладко зачесанные волосы, глубокие глаза и сказал, что помощь придет между третьим и серединой октября. Он очень милый и культурный человек.
Они оба рассказывали много интересного. Н.К. дал мне прочесть последнее письмо Е.И. В нем она очень хвалит Ояну, называет ее истинным сокровищем, говорит, какие у них чудные беседы, и сбоку приписывает: «Жалею, что не удалось иметь такие же часы с Радночкой» — что могу сказать! Вспоминаю, как Франсис сторожила нас на каждом повороте, была всегда вместе, не дала поговорить спокойно, не говоря о ее враждебности ко мне и отравлении времени, которое могло бы быть самым незабвенным и священным! Но, очевидно, так было надо, и я должна была пройти через это испытание. Лишь бы вырасти сознанием и не жить малыми мыслями!
Значение Учителя. — Комната Учителя в Музее. — Деловые вопросы
<…> Сегодня с утра достигаю сознанием мыслей Н.К. и чувствую себя прямо на крыльях. Он при Франсис мне и Нуце начал говорить о понятии Учителя, Иерархии, что Индия лишь этим и держится — пониманием Учительства. Иначе бы давно распалась. И что в северных странах это понятие так высоко стоит — [в] Финляндии, Германии, Швеции. Конечно, это было [сказано] для нас всех, а в особенности для Франсис и понимания поручения, данного ей Н.К. <…>
Затем я опять говорила с Н.К. о квартирах. <…> Я сказала, что мы должны иметь две комнаты на случай приезда Мастера, как я это понимаю, как это было Сказано давно, при постройке Дома. Это нужно нам как наше Святилище, должно это быть не в доме Порумы, а изолированно от всех помещений, ибо там мы говорим с Мастером. Н.К. это очень понравилось, и он сказал, чтобы я подняла этот вопрос вечером, а он меня поддержит.
Н.К. чувствует, что Учреждения «Корона Мунди» и М[астер]-и[нститут] должны иметь с ним контракт, датированный 1923 годом, по которому все картины поступают в Музей с правом их покупки от Музея. Это крайне важно закрепить, я это чувствую. У меня удивительно радостное чувство, и Н.К. сказал, что мыслью о Святилище показывается рост духа и сознания. <…>
Вечером имели чудную Беседу, я предложила идею о [том, чтобы создать] Святилище, Н.К. поддержал, и решили устроить его на 28-м этаже, украсив священными предметами и посвятив Учителю. Все радовались этому, кроме Франсис, которая в отвратительном настроении, куксится на всех, огрызается, и Н.К. на нее смотрит и улыбается мне, что она, мол, сердится. Жаль ее и смешно вместе с тем. Истинный урок, глядя на нее, как не надо поступать.
Н.К. послал телеграмму, приглашая капитана Беннона на неполную рабочую неделю, оклад 150 рупий в месяц, как консультанта для научной станции. У него было чувство сделать это сейчас же, показав англичанам, что он со своим планом по-прежнему идет вперед.
Удивительно радостный вечер. Н.К. ласково на меня смотрел, по плечу гладил. А когда он касается моего плеча, будто целительная сила входит. Великий йог с нами!
Деловые вопросы
Важные постановления Н.К.: Ориола и Флавиус официально установлены директорами пожизненно, у нас тринадцать директоров, каждый имеет право на две комнаты, итого двадцать шесть комнат. Это должно быть в протоколе, и каждый директор получает об этом бумагу. Кроме того, сегодня был составлен документ о контракте между Н.К. и Учреждениями в 1923 году о том, что он предоставляет право на покупку своих картин исключительно нам для Музея. Это очень важно, ибо мы должны стараться закрепить картины для Музея за нами. <…>
Приходил Морей, предлагает устроить у нас в Музее концерты симфонического оркестра с его трансляцией. Пусть ищет людей и возможности для этого — мы принимаем его спокойно, может, и не так скоро это получится, и даже не он сможет это устроить, но надо дать ему возможность, ибо он этаким путем говорит о нас.
Днем пошли все на 28-й этаж обсуждать устройство Святилища[245] — превосходное место. Смотрели квартиры в Доме, некоторые ужасно выкрашены!
Вечером смотрели фильмы экспедиции, потом была Беседа. Н.К. опять говорил, что мы в океанских волнах и должны идти этим размахом. Мы успешны и не можем просить благотворительности, нам ее не нужно. Когда 17 октября всё всем будет показано, мы сможем начать нашу кампанию на все публичные возможности в Учреждениях, продажу стульев, комнат и так далее. Иначе нам не пройти.
Логв[ан] и особенно Порума опять не откликаются полностью на идеи Н.К. Что-то есть скрытое!
Утром Н.К. комментировал вчерашний разговор вечером с Логв[аном], когда тот ему при нас сказал, что он разочарован, что работа не делается и что у нас осталось мало времени. <…> Выходит, что мы прямо желаем денег как таковых, а лично работать для этого не желаем. Н.К. очень огорчен. Говорит, что абсолютно не видит возможности для себя уехать [в Индию в ближайшее время].
Писали письмо от имени Логв[ана] к Н.К., официально извещающее его об избрании Почетным президентом и Председателем совета. Иначе, как Н.К. говорит, его вообще не существует в Учреждениях, ни как президента, ни как попечителя.
Днем Н.К. встречался с матерью Франсис, говорит, что она производит неплохое впечатление, только очень запущена. Что ей, в крайнем случае, можно и работу дать на дом, пересмотреть листы, сравнить [какие-либо тексты]. <…>
Порума пошла с нами в Музей и опять нудела про стулья. Н.К. на это ей указал под лестницей, около лифта Музея, в комнатке [на]против библиотеки, места — все для стульев. Но уже довел [ее идею] до абсурда — [надо было] построить стены, истратить капитал только для того, чтобы потом найти место для стульев.
А картины можно куда угодно развесить, разложить, но главное — стулья. Как Н.К. говорит: предметы искусства, картины Музея в особенности ненавидимы Порумой. <…>
Вечером Н.К. предлагал выбрать цвет для флага Музея, заказать печати, [организовать выступление] оркестра на площадке Музея после открытия 17 октября, также чтобы многие пришли в национальных костюмах из International House».
Сегодня я нашла у себя негативы после того, что Юрий просил Франсис найти их, говоря, что он дал их ей в Дарджилинге.
[Н.К.] говорил о Логване, что он широк по замыслу, и вчера сказал, что, если бы он был богатым человеком, он бы продолжил Музей на весь этаж Школы, а ее передвинул бы на следующий этаж. Конечно, Порума его все время задерживает. Затем Н.К. говорил о стипендиях, надо давать из Фонда средств на образование на пробу — один месяц или больше в зависимости от успехов ученика, а не на год. И судить об этом может только сам учитель. И не проводить экзамен на стипендию, а прямо извещать в каталоге Школы, без особой паблисити, жюри. <…>
Затем я присутствовала при свидании Бурлюка с Н.К. Тот принес набросок своей книги о Н.К. — очень неплохо. А затем Н.К. показывал ему картины — в его [Бурлюка] грубом теле сидит очень чуткая душа. Он назвал картины Н.К. аккумулятором внутренних ощущений и сказал, что они заряжают зрителя электрической энергией! Редко кто это говорил до сих пор! Совсем недурной человек.
Вечером Н.К. предложил читать каждый вечер полчаса второй том[246] «Агни-Йоги» (я об этом с ним совещалась утром с Нуцей вместе), все радостно согласились.
Всем были розданы письма о пожизненном праве каждого директора на две комнаты в Доме. Было получено сильное Указание про Гувера, что он погибнет. Потом читали памфлет для всех Учреждений — очень приятное чувство. Если бы только Порума продвинулась вперед! Светлые, неповторимые минуты с Н.К.! Терпим до необычайного, но также может, иронизируя, показать абсурдность ситуации там, где люди тупо упираются в точку. <…>
<…> Утром Н.К. говорил, что Порума вчера вечером была гораздо лучше, говорила, что Учреждения держатся лишь духом.
Затем Н.К. сказал, что все важные дела закрепляются этими днями: попечители на всю жизнь, пожизненное пользование двумя комнатами каждым попечителем. Утром была выдача дипломов, памятных знаков лучшим художникам Школы. Франсис прекрасно выступала, Корбет был очень неприятен и плохо говорил.
Днем выбирали цвет Музейного флага, что очень трудно, ибо Н.К. решил, чтобы он был из фуксина[247] со светло-голубым. Смотрели образцы очень интересных открыток для [разработки дизайна] наших будущих рождественских открыток.
Вейкерт, Альберт Коте, миссис Мигель приняли [звание] Почетного советника Музея Рериха. Днем Н.К. и мы беседовали, что нужно добиваться гражданства, ибо этот самый важный вопрос будто бы остановился. Решили на будущей неделе устроить свидание в Вашингтоне с министром труда Дэвисом.
Утром у Н.К. был мистер Мелон из Цинциннати: почитает Махатм, едет в Россию, чтобы понять душу народа. Все его восемь детей имеют «Himalaya», и он велел всем им изучить каждое слово и каждую картину. Очень хороший, духовный человек.
День был очень тягостный своей атмосферой. Н.К. и мы все чувствовали сонное состояние среди белого дня. Вечером начали читать «Агни-Йогу», а Франсис — сверять перевод.
Н.К. — воплощение доброты и радости за других. Сегодня утром он радовался, когда я ему показала готовые статьи для отсылки Бурлюку и Тарухану — «Рерих в музыке». Затем мы пошли [посмотреть] на здание, и ему было больно видеть, как много внимания архитекторы положили на ресторан, где соблюдена симметрия, потолок правилен, а на Музей никто внимания не обращал, торчат неровные колонны, никакой симметрии — обидно было за Н.К. И чайная комната внизу отличная, и хранилище «Корона Мунди» больше, чем нужно, а Музей самый убогий в смысле построения и планировки.
Н.К. дал ряд указаний Истману для Тибетской библиотеки, вошел во все детали, выбрал рисунки и цвет — желтый фон, а также алый — будет замечательная комната.
Днем я была у Райкера в «Musical America», он принял статью «Roerich in Music» [ «Рерих в музыке»], я пришла и рассказала об этом Н.К. Он был рад, советовал мне рассказать Поруме, что у меня, мол, было интервью с ним, и Логвану сам рассказал. <…> Он ласков, добр, во все входит, готов всем помочь, даже карточки с Порумой читает для рассылки к 17 октября, чтобы и она была довольна. Со мной трогательно ласков, подшучивает, одобряет, дает советы, как самой все делать, чтобы другие и не знали, а дело бы двигалось вперед, что есть самое главное. Дивный, светлый учитель — Махатма с нами!
Утром беседовали о том, что Франсис не должна находиться в таком скверном состоянии, как она сейчас. Н.К. говорит, что Учитель ей дал огромное дело, увеличил жалованье, помог в семейных делах, а она ходит, внося дисгармонию в дела…Если придет кто-либо, кого мы пожелаем приблизить, а у нее будет такое скверное настроение — это будет вредно для дел.
Затем мы пошли с Н.К. в Дом — смотрели наши квартиры. Н.К. должен будет взять передние комнаты Светика, а ему отдать свои, ибо у него плохой свет — не северный — для писания картин. Затем Н.К. поехал к Дабо смотреть его картины — тот был очень тронут и подарил Н.К. свою картину. Он очень нравится Н.К.
После ланча я поехала с Юрием, Н.К. и Нуцей в магазины искать большого Будду для Тибетской библиотеки. Н.К. шутил, говоря о Доме, что теперь лифты
Сегодня Юрий именинник, решили вечером идти в театр. Записали сегодня двух новых учеников и так радовались, что Н.К. сказал, что, видно, у нас это большая редкость — записывать новых учеников.
Был Бурлюк, Н.К. очень хочет получить для прочтения его рукопись, ибо он может написать на руку большевикам — ему-то что! Вечером беседовали с Учителем — Учитель всех хвалил, повторено пять раз: «Доволен». Н.К. говорит, что это неспроста, мы должны готовиться к боевым действиям — какие-то события произойдут, и Учитель нас готовит.
Видели фильм «Four Feathers[248]» — английское обожание и пропаганда войны. Они ведут в Америке изумительную пропаганду, работая в массах через романы, пьесы, фильмы. Это нам очень ценно знать. «Journey’s End», «Black Watch» и этот — все о храбрости и славе англичан. Н.К. очень это отмечает.
Вчера был разговор о машинках, нет денег купить новую, и Н.К. был недоволен, ибо у нас дела огромные, а приходится говорить о малых вещах. Значит, теперь нужен оборотный капитал.
В понедельник решили звонить в Вашингтон и пригласить нью-йоркского сенатора быть председателем программы мероприятий 17 октября.
<…> Были Таня и Тарухан. Он строит отель, будет иметь аэропорт у себя. Мы едем его навестить в эту пятницу. <…>
Вечером говорили о том, чтобы собирать наших ближайших учеников и беседовать с ними два раза в месяц об Учении, Н.К., его идеях и искусстве. Называть эти беседы «Talks on Art» [ «Беседы об искусстве»]. Оказалось, что Бурлюк распространил слухи о посылке экспедиции Рериха Ленинградской академией наук. Значит, с ним надо быть настороже.
Говорили о родных, Н.К. с юмором говорил о своей сестре, что она уникальна, что ее никогда в семье не портили, ибо она уже родилась кристаллизованной, хотя и была единственной и старшей дочерью. Между ней и Н.К. десять лет разницы. Их семья состояла из восемнадцати человек, а осталось лишь четверо.
Опять Н.К. говорил, что надвигается что-то большое. События идут серьезные. <…> Н.К. устало выглядит — ему нелегко. Атмосфера вокруг тяжела, да и мы нелегки.
Отношение сотрудников к делам и к коллегам
Очень тяжелый день. С утра Н.К. себя чувствовал плохо, уши будто заложило ватой, и все внутри дрожало. Принимал мускус, пил валериану, но, видимо, страдал.
Говорил о том, что все должны плыть вместе, в одном потоке, немыслимы плохие настроения, недовольные лица. Говорил, что нам нужны новые люди, и мы должны искать их, привлекать их, дать им свободу и не ожидать, как от рабов, немедленной работы. Как, например, Логв[ан] говорил, что миссис Аттватер уже в сентябре сможет продать массу картин. Ведь так думать — это абсурд и опасность] для дел. Или, говоря о Енточке, сказал, что ей надо научиться понимать, что дружба очень хороша, но хвалить людей во что бы то ни стало вредно и для них, и для себя, и для дел. Хозяева ушли из дел, остались лишь общие работники. Надо избежать чувства приживальства — это очень вредно. Например, человек скажет, что на дворе солнце, когда льет дождь, кто-то, желая ему сделать приятное, поддакнет. Тот выйдет на дождь, хорошо промокнет и будет ругать своего же льстивого друга, зачем тот не доказал ему, что на дворе дождь. Если у Порумы духовный нарыв, надо об этом знать, обойти это, но не хвалить ее за это!
Видно, Н.К. недоволен был ее отчетом и неумением отличать вред от пользы. Н.К. работал с нами над проспектом Общества друзей, закончил его; видимо, все торопит. <…>
Вечером было сильное Послание с призывом торопиться и направить все мысли на Музей. Логв[ан] и Пор[ума] были на даче, в город не приехали, боимся, что они не очень уж правильно мыслят, когда остаются одни, особенно она. Очень было тяжело.
Деловые вопросы
Замечательно то, что какие-то разговоры были вчера между Порумой и Логв[аном] — мы это чувствуем. Н.К. сегодня лучше, он говорит, у него очень редко бывает такое настроение, как вчера, — его энергия нужна Учителю для многих других дел, и нам теперь Указано сидеть на сеансах вместе лишь два раза в неделю.
Н.К. был у Корбета, завоевал его на свою сторону, тот единственный пока из всех людей в Нью-Йорке, как говорит Н.К., сказал ему, что Восток с его миллиардами людей очень нужен Америке для взаимных отношений. Он еще нам будет полезен. Н.К. передал ему подарок. Затем он посетил миссис Роберте, тоже вручил ей подарок, и она ему говорила, что все люди поражены ростом наших Учреждений и потому болтают о нас вздор. Она хочет прочитать у нас в Школе [лекцию] «Making of a magazine» [ «Создание журнала»].
После ланча Н.К. был очень расположен, шутил. В 4 часа приходила миссис Дэйл, Н.К. говорит, что произошла «великая трагедия» — она слышала, что мы изумительно успешны, нашу площадь арендуют на 75 %, и картины Н.К. величайшие сокровища, и что мы должны их хранить, но не продавать на сторону. Вот и вышло, что это правда, против этого не пойдешь, а как же она теперь нам будет полезна и как даст деньги! При том, что она еще и скупа! «Величайшая трагедия!» — говорит Н.К.
Вечером пошли на лекцию миссис Уайтсайд о Жанне д’Арк в Rosicrucian Center [Розенкрейцерский Центр] — все очень добрые, симпатичные люди, ищущие Учения. Н.К. опять вчера сказал: покуда он с нами, все хорошо, а как только уедет, все пойдет плохо. Потому Юрик его пилит, спрашивая, когда он вообще сможет уехать!
Утром Н.К. говорил, что Логв[ан] вполне [все] понял, когда Н.К. сказал ему, что дети не могут гулять на Бродвее среди низших эманации и, наоборот, когда они вырастут, как они оценят возможность иметь террасу и свою комнату. Несчастны же дети, которые должны гулять на Бродвее, но что Н.К. первый протестует, если дети Логв[ана] будут делать то же самое. Логв[ан] почувствовал, что Н.К. из всего делает самое возвышенное.
Сегодня было послано длинное письмо Корбету о возможностях, имеющихся в Азии для Америки. Приходил Яременко, будет печатать на английском книгу о Н.К. с иллюстрациями.
Н.К. вечером говорил, как их большой друг, адвокат, их предупреждал: «Помните, не берите адвокатов, вовлекут в дела, ибо должны же они существовать». Затем вспоминал известного Гржебина, редактора социологической прессы, жулика. Он долго должен был Н.К. деньги за статью, но не платил. Однажды пришел и принес чек на 300 рублей. Н.К. изумился, но взял чек и дал ему расписку. Тот же попросил вдруг большую сумму взаймы. Н.К. сказал, что не имеет столько. Тот начал спускать запрошенную сумму, дошел до 350 руб[лей] и сказал: «Ведь 300 руб[лей] вы уже имеете». Н.К. расхохотался и дал ему деньги.
Мадам де Во Фалипо просит сегодня в письме Н.К. дать одну из его картин [с изображением] Гималаев в дар Люксембургскому музею от имени Французской ассоциации. Н.К. даст картину «Майтрейя».
Н.К. вспомнил, как мать Е.И. не [могла] запомнить названия Талашкино и все говорила «Калашниково». Однажды Е.И. ей сказала: «А что бы ты сказала, если бы люди называли твое имение вместо Конищево — Вонищево?» Это ее заставило [за]помнить название Талашкино моментально.
Н.К. очень удивлялся наглости банка и взяточничеству во всей постройке, особенно со стороны профсоюзных работников. И сказал, что образуется профсоюз из непрофсоюзных работников, в него войдут миллионы людей и в стране произойдет революция.
Финансовые проблемы Учреждений. — О разном
Положение серьезное.
О детях Логв[ана] Н.К. говорит: «Мы все говорим о том, как они чувствительны, а вот не понимает Пор[ума], что нельзя же им гулять по Бродвею. А то тоже будем все извинять — они, мол, чувствительные, а глядишь, и вырастут упрямые, своевольные, капризные». Вот где нужно разграничить. Вообще нельзя ставить детей в красную, особенную рубрику.
<…> Получили телеграмму от Свет[ика], будет на следующей неделе. <…>
Н.К. плохо [вы]глядит, очень встревожен. Вечером Логв[ан] принес плохие новости — придется ему платить некоторым подрядчикам, иначе пойдет плохая слава. А завтра он, по совету Ловенстейна, вручит Моору письмо о том, что мы его привлечем к самой суровой ответственности. Увидим, что выйдет. Решили выбраться в Дом раньше. Указано спешить. Трудное время.
<…> Н.К. утром чувствует обостренность положения. Днем Луис сообщил, что American Bond сказали, что не в том дело, прав ли он или виноваты ли они, а в том, что у них нет денег, и нужно, чтобы он перезанял 200 000$. Ловенстейн посоветовал, чтобы Луис добился от них письма о том, что даже если Луис теперь авансирует деньги подрядчикам, все же их обязательство по отношению к нам по контракту остается по-прежнему. Луис пошел днем к Моору и после упорной беседы с ним в полтора часа добился от него этого письма. Конечно, это письмо нам нужно, а пока Логв[ан] даст самые необходимые суммы контракторам.
Н.К. озабочен, что нам нужны 27 000$ для начала дел, ибо как же мы начнем наш год до притока денег — не ходить же за каждой мелкой суммой к Логвану Банк, где Логван имеет друзей, отказал ему в займе в 25 000$. Н.К. предложил, чтобы мы взяли в банке деньги под его ценные бумаги, ибо теперь они ему ненужны. Н.К. советовал Логв[ану] поехать завтра в Олбани для консолидации всех Учреждений. Я устроила так, что завтра мы начинаем переезжать. Масса дел, прямо разрываешься на части. Н.К. даже сказал мне, как жаль, что я не могу разделиться на три части и действовать на три стороны. Завадский привел менеджера, который хочет снять у нас театр на интересных условиях. Увидим. В субботу мы увидим Миндлина.
Вечером ужинали с Н.К. уЧайлдса, беседовали, работали. <…> Решили работать по вечерам, чтобы успеть и подвинуть дела быстрее. Все же Н.К. чувствовал, что все затруднения ко благу.
Деловые вопросы
Сегодня Н.К. заметил, что, когда кто-либо из учащихся опаздывает к назначенному часу, надо не ждать его, а менять время занятия на другой раз — пусть приучается к дисциплине. Когда Франсис сказала, что жители Южной Америки всегда опаздывают, Н.К. сказал: «Значит, они не будут успешны».
С утра пошли с Н.К. в Дом следить, чтобы маляры красили в нижних этажах. <…> Днем, по желанию Луиса, мы переезжали, но вообще было глупо это делать. Н.К. говорил, что не нужно, чтобы его знали как писателя статей, и поэтому [не стоит] особенно стараться, чтобы его статьи Франсис носила в журналы. Другое дело — это книги Н.К. Их можно выпускать сколько угодно. <…>
Он, видимо, устал, ибо выдает огромное количество энергии и часто безрезультатно. В Доме многое ему неприятно — безобразное фойе, уродливые ниши в ресторане. Но он говорит [глядя] на все: «Ол раит [хорошо]».
Вечером открыли, что Викман, наш бывший учитель, которого Порума выгнала прошлым летом, — мультимиллионер. Узнав, как это случилось (на его место взяли Бистрана, а его просто выставили), Н.К. был поражен этой неэтичностью. Устала я невероятно, да и мы все!
Утром говорила с Н.К., что мне очень неприятна мысль о том, чтобы одолжить деньги под залог ценных бумаг Н.К. Он согласился со мной, но спросил, как же поступить иначе, если деньги нужны для Учреждений, чтобы войти в жизнь. Больно трогать деньги Н.К. <…>
Говорили об Ориоле, которая заявила матери: «Если ты не разрешишь мне играть, я начну плакать». Ведь это может вырасти истеричное, капризное, своевольное существо! <…> Вечером все беседовали о текущих делах, пошли в Дом — там все двигается. Потом Пор[ума] и Логв[ан] уехали, и мы с Н.К. читали гранки книги Бурлюка, хохотали до слез. Абсолютно безграмотно и бессмысленно написано, совершенно бессвязно. Он какой-то невежда. Но что делать! Он ведь выпускает эту книгу.
Днем Н.К. очень понравилась моя идея употребить уже имеющуюся корпорацию «Ур» для сотрудничества, торговли с Азией. Пошли ужинать с Заком, и Н.К. этот вопрос с ним очень подробно провел, ибо тот умница, имеет массу связей и может быть очень полезным. Тем более что он очень зажегся всем! В общем, возможности огромные, авось найдем нужных людей через него.
Н.К. вспомнил днем, что, как Учитель говорил, так и вышло. Франсис абсолютно ушла от общих дел. И теперь занимается одним: Издательством Музея Рериха.
Переезд в новое здание Школы
Переезжали в новое помещение Школы, в 310 Риверсайд Драйв, с раннего утра и еще не закончили — завтра закончим. Очень устала.
Вечером приехали Н.К. и Юрий из Чураевки, где договорились, чтобы в уплату за долг Тарух[ан] дал нам на 370 000$ земли.
Деловые вопросы
Сегодня с утра продолжали переезд, закончили в 5.30. Устали все. Пор[ума] приехала с утра и следила за всем. Н.К. показал мне письмо, в котором он пишет Е.И.: «Бедная Радна стоит на сквозняке, ибо в конце концов весь переезд был сделан ею».
Затем Н.К. продиктовал мне коротенькую заметку о Дягилеве, которую он послал в журнал
Говорили об «Ур», ибо Зак предлагает финансировать это дело. Решили вечером объявить, что истратили уже 97 000$, включая экспедицию Н.К. и нашу поездку в Монголию. Пошли смотреть Дом — многое в нем продвинулось.
Завет Н.К. Рериха З.Г. Фосдик
Н.К. сказал замечательную вещь, когда я ему говорила, как трудно работать: «А вы смотрите в будущее, только в будущее! И на все, что теперь, не обращайте внимания». Так и запомню.
Все еще устраиваемся в Школе, досадно, что многое не сделано, как должно было быть. Но что поделать. Н.К. тяжелее, чем кому-либо. Однако он молчит и улыбается.
<…> После ланча мы поехали с Н.К. в студию Истмана. Окна с витражами, которые он делает, вышли очень хорошо. Н.К. отметил большое сходство со Св. Сергием. Н.К. говорил: в закладку Дома положен портрет Учителя. Эмблема Дома, а над Домом — «Master of the House», где еще можно найти сочетание всех таких высоких знаков. Для этого и стоит работать!
Пошли на квартиру Светика в
Деловые вопросы
Утром занята, вижу людей по Школе, телефоны, диктовка писем, Н.К. беседует со мной о денежном вопросе — все же думает дать свои бумаги, чтобы получить для нас, то есть Учреждений, 10 000$. Ибо такой долг, он правильно чувствует, нам придется ему отдать. <…>
Вечером ужинали у Луиса, высчитали, что нужно для Учреждений 9300$ на сентябрь. Светик премил, Н.К. обо всех заботится и желает, чтобы всем было хорошо и удобно. Как отец родной для всех.
<…> Днем мы ходили по Дому, все рассматривали, а вечером Н.К. устроил, как он говорит, «benevolent conspiracy»[250]. Просили меня одну приехать к Светику в отель поужинать с ними, тайком от Франсис. Я так и сделала, беседовала с ними всеми, и решили, чтобы Н.К. своих денег не предлагал напокрытие расходов первого месяца, ибо этот шаг не нужен с моральной точки зрения. Деньги должны прийти другим путем.
Затем мы поехали — я, Н.К., Юрий и Светик — смотреть «Hallelujah» [ «Аллилуйя»]. Чудное звуковое кино, прекрасно провели вечер. Так радостно с Н.К. <…>
Логв[ан] еще днем уехал домой. Завтра мы едем к нему на дачу.
О Хоршах
Утром в 9.30 Н.К. мне диктовал письмо к Блюму, и вдруг на моих глазах мое кольцо с чашей совершенно почернело — так продолжалось до вечера. Конечно, мы встревожены, но пока еще не знаем причины. Поехали на дачу к Поруме. Н.К. вручил Флавию письмо о попечительстве.
Сцена была прелестна — сняли фильм и фотоснимок. Ориола больна и уже сильно испорчена уродливым воспитанием Пор[умы] и Логв[ана]. Вырастет истеричной барышней, как говорит Н.К. А это очень жаль. Н.К. ее не чувствует, но Флавия ощущает. У них в доме очень серая обстановка, провели тяжелый день. [Хорши в духовном плане] сильно пошли назад, особенно Порума — ее методы воспитания те же, что и при Джин.
Деловые вопросы
Сегодня беседовала с Н.К. об Ориоле. Н.К. говорит, что у них в доме атмосфера психической инфекции и нет веры в то, что сказал Учитель. Все это положение неправильно, и у них тяжелая, серая атмосфера в доме и трудное положение. Н.К. также намекал на это и Логвану.
Затем мы [по]шли смотреть Дом. Н.К. удивлен, что и Холл, и Логван неделю тому назад говорили, что Дом готов и что все идеально, а теперь все надо перестраивать и перекрашивать и тратить новые деньги. Кому тогда и верить! <…>
Очень мы смеялись, когда Н.К. спрятался в чулане и пугал [нас] оттуда, а Юрий и Светик потащили меня туда. Затем смотрели их квартиру, думали об устройстве полок и кухни.
Днем Н.К., Юрий и Свет[ик] поехали в Вашингтон повидать секретаря Дэвиса относительно гражданства Н.К. и Юрия. Н.К. так трогательно ласков ко мне эти дни, отметил, что я вчера страдала в доме Нетти, все гладит меня, берет под руку, говорит, что я все знаю и права в том, что говорю. Прямо не верится, что он так тепло и хорошо думает обо мне. Хожу как на крыльях.
Приезд Н.К. Рериха
День жары, грязи, пыли и труда в Школе. Н.К. приехал поздно вечером, и мы его не видали.
Деловые вопросы
Поездка в Вашингтон была нужна тем, что Дэвис сказал, что Н.К. может получить подданство лишь через билль, одобренный Конгрессом. Тут сможет пригодиться Блюм. <…>
В английском посольстве секретарь им сказал, что думал о них всю ночь на воскресенье (вот почему потемнело мое кольцо!) и просил их дать ему доказательства, что Н.К. не был в Ленинграде, а лишь в Москве.
Н.К. недоволен Луисом. Он говорил о том, что Школа и Дом в превосходном состоянии, еще неделю назад, а теперь признается, что ничего не сделано. И действительно, у нас грязь, сумятица и все в безобразном виде. И кому нужно было, чтобы мы переехали в этот бедлам? Неизвестно.
Я плохо себя чувствую. Н.К. очень участливо ко мне относится и все спрашивает, как мне. Затем мы говорили о денежном вопросе — у нас буквально нет денег в Учреждениях. Решили сегодня, чтобы Логв[ан] просил заем для Учреждений в Chattam and Phoenix Bank. Нам необходимо иметь 10 000$ на месяц. <…>
Утром говорила с Н.К. о Франсис, что она ничего не хочет писать для Учреждений. Н.К. советует тренировать Пауэлл, диктовать ей, чтобы во всем была свежая кровь. Иначе все время тот же язык, те же слова Франсис. Ибо, как он говорит, если он ей диктует «the best»[251], она пишет «the worthiest»[252]. И он это заранее знает. Все думаем, как бы достать денег на необходимые нужды Учреждений, решили пока одолжить у Логв[ана], что я и сделала при всех. Он пока даст. <…>
Ездили с Н.К. смотреть фильмы о Кулу у Миндлина — они чудесны. <…> Вообще, несмотря на трудное положение, Н.К. весел и бодр, верит в будущее.
Получено чудесное письмо от Е.И.
Н.К. все спрашивает, как я себя чувствую, находит, что я плохо [вы]гляжу, озабочен этим. И мальчики так нежно заботятся обо мне, что [это] меня глубоко трогает.
Утром говорили с Логв[аном] о деньгах. <…> Видно, туго с деньгами. Но мы полны все надежд. Свет[ик] и я были у Миндлина, добились хороших идей от него для открытия театра. Он — дельный человек. <…> Затем вечером, перед тем как я ушла от Н.К., он мне сказал: «А мы Енточку отправим домой, а вас [возьмем] с собой в Кулу. Она приедет толстой». (Тут я добавила: «А я поеду тощей!») И мы все смеялись.
В эти дни я счастлива, несмотря на нездоровье и усталость.
О разном
<…> Бурлюк писал портрет Н.К., пришел сутра; портрет плох, но Н.К. не мог ему отказать. У меня целый день была работа по приему учеников.
Н.К. предложил Луису показать, что мы занимаем 60 % объема Дома, ибо оставшиеся комнаты, помимо наших, идут под коллекции Американского музея. Идея блестящая, поможет нам для налогов. Днем Н.К. ушел с Франсис смотреть картины Кубини (бывшего иезуита). Я со Свет[иком] и Юр[ием] была в Школе. Франсис вернулась в Школу, а мы с Юр[ием] и Свет[иком] пошли домой к Н.К., оттуда поехали к Свет[ику] и у него ужинали. Затем он повел нас на пьесу «Follow Through» [ «Следуй до конца»]. Мерзость, стыдно было смотреть. А такой святой человек, как Н.К., должен был высидеть. Вышли из театра, ливень, час мокли, пока достали такси. Н.К. говорит, когда идешь смотреть гадость, ничего из этого хорошего не выйдет. И что ужасно — людям это нравится. Люди буквально озверели. Жутко жить в городах.
Деловые вопросы
Утром немного беседовала с Н.К., искали телеграммы для английского посольства в Вашингтоне, чтобы доказать им, что Н.К. не был в Ленинграде. <…> Затем немного беседовала в Школе с Н.К. Настроение у него и мальчиков превосходное. Потом они уехали со Свет[иком] к нему, приглашали меня с ними, но я отказалась.
Пошла с мамой, Франсис и Логв[аном] ужинать, ему очень нравится роль управляющего и домоправителя. В 8 часов пришел в Школу Зак, я присутствовала при общей конференции с Н.К., Юрием и Светиком. Результаты будут, ибо он полон энтузиазма, хочет наладить экспедицию в Азию при содействии Музея Рериха, найти большие средства и [привлечь] видные фирмы для участия в этом; будет одним из попечителей. Одним словом, крайне полезный человек. Ушел поздно, ибо мы показывали ему Музей и Школу. <…>
Замечательно Н.К. ответил Заку на его слова, что он очень занят и сможет уделить мало времени нашему делу: «Когда Ришелье был нужен человек для очень ответственной миссии, он всегда просил: позовите того, кто наиболее занят!» Заку это так понравилось, что он моментально согласился взять на себя наиболее сложную работу подготовки доклада Клейну в Госдепартаменте.
Утром Логв[ан] очень раздражен и взволнован, был в банке, и те отказали одолжить нам 30 000$ под Учреждения. Нужны деньги, а их нет. Днем Н.К. поехал с Логв[аном] к Ловенстейну. Тот сегодня утром видел Моора и говорит, что они прямо сказали, что не имеют денег, чтобы дать нам закончить постройку. Так что Логв[ан] должен дать 65 000$ в этом месяце. Положение трудное. Надо найти деньги, ибо в будущем месяце нужно дать 100 000$.
Приехала Нетти, жаловалась, что Ориола крайне раздражительна. Днем я видела много подающих надежды учеников. Вечером беседовала с Н.К. о трудности положения и что нужно продавать комнаты, стулья, самые разные вещи. Деньги нужны!
Вечером поехали Н.К., Свет[ик], Франсис и я, Морей и его жена к Рут Денис, по ее собственному приглашению танцевать специально для Н.К. Она [все] еще чудесно танцует, несмотря на свои 60 лет, видна большая артистка. Он очень хороший танцор, но без ее огня и духовности. У них чудесный дом с верандами, огромной студией. Очень хороший вечер провели у нее.
День упорного труда, приема людей. Н.К. позирует для бюста у японца-скульптора Ногучи. Суссман его интервьюировал для
Вечером он, по приглашению Рамбовой, встретил Спалдинга у миссис Скотт. Пришел и рассказал нам, что этот человек или изумительный жулик, или же на службе у Скотланд-Ярда. Слишком все гладко говорит и имеет свой Spalding Foundation [Фонд Спалдинга] в Англии и Калькутте. В Гоби открыл города, около Кучар, редкие манускрипты на шелке и привез редчайшую вазу, за которую Британский музей предложил ему 300 000 фунтов. Н.К. хочет навести о нем справки, и Франсис поедет его интервьюировать. Он — автор книги «Master of the East» [ «Учитель Востока»]. <…>
Получили наглое письмо из английского посольства в Вашингтоне, требующее дополнительные документы о происшествии с экспедицией в Тангмарке. <…>
Приняли миссис Бузениус для [открытия] кампании, она будет очень полезна. Логв[ан] дал сегодня 84 000$ за облигации
С утра кабинет Н.К. заполнен: Бринтон и Аттватер, затем Селиванова и издатель. Вдруг приходит Морей с двумя очень подозрительными княгинями. Очень затруднительно, что Музей Рериха не имеет своего собственного кабинета. <…>
Днем пошли с Н.К. смотреть у Миндлина фильм «Jerusalem» [ «Иерусалим»], но он не годится для открытия нашего театра. <.. >
Вечером были у Н.К., подготовляли вопросы для Стоддарта назавтра, когда он будет у Н.К.<…>
Нелегко, денежный вопрос серьезен, деньги нужны извне. Хорошо если бы кто другой, но не Логв[ан] дал деньги.
<…> Миссис Бузениус старается достать деньги из фонда миссис Лидс для нас. Н.К. сегодня положил мне руку на плечо и лечил меня, ибо у меня опять очень болит спина. И делает он это так ласково. <…>
Логв[ан] старается продать облигации, которые он принужден был купить у American Bond. В общем, он и Пор[ума] кислые, и Н.К. приходится особенно с ними говорить. Н.К. переезжает в
Вечером у Н.К. были доктор Стоддарт и миссис Уайтсайд. Он был приглашен профессионально и изумительно ответил на все наши вопросы. Он и она очень славные люди, но он поразителен: как он говорил про Рокфеллера, Форда — чудо из чудес, если все это сбудется. Ушли от Н.К. поздно, ибо потом разбирали вопросы. Н.К. подарил миссис Уайтсайд кольцо Майтрейи, а ему кольцо с бусиной.
О разном
Утром Н.К. получил письмо от Зака, в котором тот выражает свое восхищение Домом. Н.К. ответил ему на это и на прошлое письмо (отказ принять участие в работе экспедиции) прекрасным письмом, но «выдавливая воображение», как он говорил. <…>
Луис узнал, что American Bond становится банкротом, это, возможно, будет нам выгодно. У Н.К. днем и к вечеру было тревожное чувство. Вечер чудно провели [все] вместе у Порумы, смотрели фильм «Kulu» [Кулу] Свет[ика], потом много смеялись; Н.К. шутил, и было очень радостно.
<…> Затем я поехала с Н.К. на обед к Колокольниковой, и она нас так накормила, что мы чуть не заснули после обеда. Очень смеялись по дороге домой, ибо Н.К. все время ей говорил, что, если много есть, можно очень располнеть.
Приехали днем к Н.К., я и мама начали паковать его вещи, закончили, и он переехал на время к Светику в
Вечером были у Н.К. и рассказали ему, что Шугарман был сегодня у Логвана и требовал дополнительно 15 000$ за свои планы для Дома. Н.К. возмущен и говорит, что ему надо не только не платить, но и выдвинуть обвинение против него.
С утра началась серьезная работа приема учеников и рутины по Школе. Н.К. видела утром мало, лишь читали вместе письма. Он послал прекрасное письмо Корбету в ответ на появившееся интервью его в
Миссис Бузениус приводит людей, которые могут достать деньги. Увидим. На ланч Франсис и я поехали к Н.К. в
Масштаб реального участия Хоршей в строительстве Мастер-билдинг
Говорила с Н.К., чтобы отделить для Енточки две комнаты, а потом их сдать для того, чтобы был доход и она могла бы его иметь, как мы уже давно решили, что каждый попечитель имеет право сдавать свои комнаты, иметь с них доход, то есть делать с ними, что захочет.
Потом Н.К. говорил, что, хотя мы и написали во всех бумагах, что мы равные директора, но все же у Логв[ана] и Пор[умы] сидит эта мысль, что они еще хозяева. Но жизнь постепенно изживет это. И слава богу, что все на деловой почве, что Логв[ан] не жертвовал и не основывал, а просто одолжил деньги на Музей и Учреждения. Мы их отдадим и тем установим равенство. <…>
Деловые вопросы
Утром мельком видела Н.К. Он огорчен состоянием Музея, стены в пятнах, их нельзя закрасить, а найти новый холст невозможно. И выйдут обрубки в Музее, как говорил Учитель.
Днем пришли письма. Н.К. дал мне читать их для всех вслух. Миссис Бузениус действует недурно, приводит людей, и мы надеемся на хорошие результаты. Вечером Н.К. принимал у себя в отеле доктора Стоддарта. Я работала в Школе. Юрий зашел к нам вечером и рассказал много интересного из того, что увидел ясновидящий Стоддарт.
<…> Вечером у нас было собрание и решен был ряд вопросов о Миндлине и других делах. Н.К. сегодня мне сказал, что мы должны держать наш фронт вместе с Франсис, ибо нас больше. Он знает, что теперь идут неприятности, и готовится к ним. Бедный наш Н.К., он плохо [вы]глядит, замучен Домом и всем происходящим.
Получили характерное письмо от Зака, пишет, что нам нужен человеке солидным окладом, чтобы [от]дать делу Азии [все] свое время. Он явно намекает на себя, и мы рады, что избавились от него. Н.К. меня утешал и пел все время: перетерпим и спасены будем.
Пор[ума] <…> отказалась помочь мне в устройстве комнат, был неприятный разговор. Н.К. и говорил мне, что она «out of shape»[255] и не знает, что ей делать. Она приходила к нему плакаться и спрашивать, что он хочет, чтобы она делала. А он ей ответил: «Общество друзей».
Потом Н.К. говорил о своей уверенности, что Ента приедет другой, ибо она проводит все время в Учении. И по приезде должна будет взять прямую линию. Днем он со мной долго и дружески беседовал, говорил, что теперь все столь сложно и глаза всех обращены на нас. Потому нам и тягостно. Но мы через это тоже пройдем. Н.К. все гладил меня и жалел, что мне трудно. Люди миссис Бузениус пока не очень приносят пользу и сегодня не особенно понравились Н.К. Но увидим.
Вечером Н.К. пригласил меня к ним на ужин, было очень радостно. Затем мы были у Пор[умы], имели Беседу. Н.К. позже очень просто сказал о квартире для Енты. Пор[ума] была поражена, но должна была согласиться.
Н.К. все поет: «кто перетерпит, спасен будет». <…> Днем Н.К. велел заснять плохие места в Музее для архива. <…>
Н.К. был поражен, узнав, что в Музее около 100$ и что 1000$, данные Ансбахом, которые вложили на счет, были моментально взяты Луисом. <…>
Сегодня утром советовалась с Н.К., не лучше ли Поруму опять привлечь в Школу. Но Н.К. не хочет этого, ибо говорит, что она будет толкаться со мной, а если и Ента приедет, то будет объединение против меня, поэтому Порума должна работать для Общества друзей, чтобы это Учреждение развивалось. Н.К., видимо, против ее работы в Школе. «Все для всех Учреждений и для всего, но каждый в своем Учреждении», — сказал Н.К.
Н.К. сегодня устраивал приемную со старой мебелью, а свой и Светика кабинеты перевел в 23-й этаж. В кабинете Н.К. Нуця имеет свой стол. На этом же этаже находятся кабинеты Порумы и Логвана. Но Н.К. сказал мне: «Не буду же я филином сидеть наверху, а придется сидеть и быть внизу».
Днем случилась замечательная вещь. Пришел жилец Дома требовать, согласно контракту, лекции и классы[256] в Доме. Мы хватились — и действительно, в контракте мы обещаем лекции и классы бесплатно. Вызвали Ловенстейна, он сказал: «Будьте великодушны, это поможет вам с налогами». Мы решили дать три курса: искусство, музыка, литература — даром жильцам, три вечера в неделю. <…>
На ужин Свет[ик] и Н.К. пригласили меня, и мы все удрали от остальных. У них было очень весело, мы много смеялись, Н.К. шутил, было очень радостно и весело с ними. Такая радость быть с ними вместе.
О разном
Утром приехал Нуця после месяца отсутствия в Белых Горах из-за сенной лихорадки. Опять масса работы с утра, прием людей. Н.К., конечно, все время внизу, а наверху в кабинетах никто не сидит, как раньше и сказал Н.К.
К 6 часам вечера Н.К. и Свет[ик] пригласили Нуцю и меня на ужин. Мы поехали, Франсис дала лекцию в Rosicrucian Center, но из нас никто не пошел. Н.К. очень смешно изобразил, как он присутствует на лекции и все время кланяется, когда о нем говорят. Мы хохотали до упаду. Затем мы все сели и беседовали с Учителем — было чудно, и нам было Указано проводить Беседы раз в неделю в этом составе.
Н.К. прекрасно видит непорядок в Доме, но все пройдет. Нам всем нелегко, а все же мы переходим через препятствия. Когда Порума вчера сказала Н.К., что на лекции трудно найти публику и следует давать меньше лекций, Н.К. сказал ей — тогда надо закрыть и церкви, ибо люди в них мало ходят, и музеи все тоже закрыть. И она не знала, что ответить.
Франсис пришла позже со своей лекции, злая и надутая, ибо Н.К. нас пригласил, а ее нет. Н.К. был, как всегда, добр и ласков, трогательно, любовно относится ко мне, все гладит меня по спине, прямо лечит меня, ибо я очень устала. Было сказано на мой вопрос, что я скоро поеду в Кулу — осенью, но не с Н.К. и Светиком. Увидим. Так мечтаю поехать туда, прямо рвусь.
Деловые вопросы
<…> С банком неладно. Н.К. говорит, что он [Хорш] не разбирается во всем, ибо все говорится неясно, цифры все время меняются и выходит тягость. Настроение трудное. Атмосфера у них в доме тяжелая. Сегодня и дети заболели — оба сразу, причем Ориола нервна до истеричности, и поэтому у нее усилена астма.
Ужинали с Н.К., пригласили его и Юрика в
Идея Н.К. о предоставлении зала Музея для имени старика Рокфеллера одобрена Учителем.
Смерть Ориолы
Сегодня в полшестого утра Луис позвонил сказать, что Ориола умерла. Оказывается, у нее развилась пневмония вместе с астмой, при сильных средствах и вспрыскиваниях сердце не выдержало. Это сильный удар для всех. <…> Флавий опасно болен тем же, и все внимание на нем — дай бог, чтоб он выдержал. Порума и Логв[ан] изумительно крепки и спокойны. Но душа болит за них. Это случилось в разгар полного успеха Дома и всех дел. Мы абсолютно не знали, что дети уже вчера были так больны. Мы просто думали, что у нее вечером был приступ астмы и пройдет, как и другие.
Н.К. говорил, что уже теперь видны знаки новой эволюции — ускорение сроков воплощений, что гораздо лучше для человечества.
Время очень тягостное. Уже вчера днем я и Светик определенно чувствовали тягость и теперь понимаем, к чему это шло. Н.К. нам дает теперь всю свою силу.
О разном
В 9 утра похоронили Ориолу — золотую птичку. Недолго она прожила с нами. Н.К. остался с Порумой [на] все утро и буквально исцелял ее, ибо она совсем без сил. Но она держится прекрасно, да и Логван, хотя у них глубокая рана, и больно чувствовать их страдания. Флавий очень серьезно болен — находится в кислородной палатке. У него бронхопневмония. Лишь бы он выжил. Все мы еле держимся на ногах от работы и последних тяжелых дней.
Но жизнь идет. <…> Ловенстейн был сегодня у нас — мы должны достать 250 000$. Нелегко! Бриз был, по-видимому, серьезно работает, чтобы достать фонд на итальянский Музей и отделы. Конечно, возможностей много, но когда они материализуются — неизвестно. А пока Н.К. говорит, чтобы мы высчитали, сколько денег нам нужно к 1 октября по всем Учреждениям. Где их вообще достать?! Переживем и это!
Одним словом, говорил ловко и блестяще, обещал довести до кардинала Хейза сведения о Н.К. и Музее. Теперь, как Н.К. говорит, со всех сторон хвалят: большевики, англичане, католики — все!
Затем днем доктор Флейчер говорил буквально тем же языком, что и доктор Келли. Католик и еврей — знаменательно! У нас желание расстаться со Штрауссом, сказав о трудности нашего положения. <…>
Вечером было первое заседание сибирской группы, организованной Тарух[аном] у нас в Школе. Было человек восемь сибиряков — люди славные. Н.К. сказал им чудесное слово, напомнив о Беловодье — о Сибири — центре Азии. Затем Москов прочел свою прекрасную статью о Н.К., Тарухан читал свои отрывки из книги.
Затем мы пошли наверх к Поруме. Флавию лучше. Они держатся бодро. Говорят об Ориоле очень спокойно и правильно. Светлый, дивный дух Н.К. Если бы не он, не знаю, что бы здесь было!
Сегодня утром прибыл мистер Дэйрз, миллионер из Филадельфии, привез его доктор Бринтон, он хотел дать серебряные рамы на все картины Н.К., прислать черный бархат для стен, занавесей. Но в общем, возможно, что-то он даст.
Забавный случай рассказал Н.К. Пришла старушка из Rosicrucian Center к Н.К. и все говорила: я, я, я. Одним словом, о себе. Потом просила помочь ей. Н.К. и сказал ей: «Вы очень эгоистичны и должны отучиться от этого». А она в восторге говорит: «Вы мне помогли, ибо никто мне никогда об этом не говорил».
Днем Н.К. начал развешивать картины в Музее. Я случайно до развески пошла вниз и [только] зашла, [как] мне говорят: «Повсюду потух свет». Я вызвала сейчас [же] электрика, обслуживающего Дом, и он исправил освещение. Конечно, Н.К. это предвидит все время — проблемы со светом.
К вечеру мы зашли к Поруме, а затем Н.К. пригласил Нуцю и меня к ним в отель на ужин. <…> Было очень радостно с Н.К., Свет[иком] и Юр[ием]. После ужина мы имели Беседу и получили ответы на очень важные вопросы. О Музее, Доме и так далее. Затем еще мы с Юриком, поехав домой, побыли у нас дома, пили валериану. Радостно быть вместе с Н.К.
Деловые вопросы
С утра прием людей, учеников, записи новых, урок. Затем Н.К. пригласил меня и Нуцю к ним в отель. У нас был очень характерный разговор. Н.К. говорил, что, когда он сказал Франсис об указании написать Гуверу и Бора лично, она его упорно расспрашивала — получил ли он это [указание] один и как он его получил, слышал ли и так далее. Одним словом, она подозревала, что мы получили его вместе. Вот он и говорил о ее ревнивой натуре и о том, что у нее все на столе пропадает и что теперь он кладет бумаги на стол секретаря, а Франсис его при этом спрашивает: «Значит, вы мне не доверяете?»
И все же он настаивает, что паблисити мы должны писать сами, все делать сами, и говорит, что это очень просто: надо взять старую паблисити как пример для [на]писания новой. Увидим, как это можно будет провести. <…>
Затем я была до 7 в Музее, помогая при развеске картин. Порума просила послать телеграмму, что она хочет ехать с Флавием в Индию. Вечером Нуця и я ужинали у Н.К., получили в Беседе одну фразу, чтобы заботились о Музее для спасения дел. Все невероятно устали.
День упорной работы. Н.К., видя, что мечусь повсюду, воскликнул: «Ну а где же Катенька? Ведь так же нельзя, ведь ему было указано Учителем помочь вам!» Я ответила, что я его больше просить не могу, а буду делать сама как могу (Катенька Голем — прозвище Нуци).
Н.К. прошел по классам, сказал, что нужно взять все-таки людей [для помощи]! И шесть человек мыли и чистили, пока не пригладили и не привели все хоть в мало-мальски приличный вид. Н.К. заходил мельком, погладил меня по плечу, сказал: «Миленькая моя», но он сам замучен. Развешивает до ночи [картины в] Музее, а целый день занят.
Пришла телеграмма от Е.И. с Указанием, что Золотая птичка [Ориола] опять вернется. Порума мечтает поехать в Индию, но не знаем, когда сможет. Время трудное.
Школа началась при трудностях, служитель не пришел: пришлось нанять спешно кого-то и лихорадочно спешить, чтобы все приготовить, ибо все классы начались сразу. Но при всем наплыве учеников и новых приходящих записываться все шло хорошо. <…>
Работы было по горло до позднего вечера. Была получена телеграмма, чтобы Порума с ребенком приехали бы по возможности скорее, а Логв[ан] позже с Н.К. поехал бы в Индию, а там его бы встретила Ента в Бомбее.
Вечером нам было сказано, что нужно провести совещание трех адвокатов и судить банк за убытки. Если мы не атакуем их, нам будет плохо. Затем сегодня было открытие ресторана, Штраусе и другие ужинали там и все хвалили. Музей подвигается в развеске. <…>
Сон С[офьи] Ш[афран]. Е.И. была с нами, прошла в Школу, вынула из сейфа и папок бумаги и облигации, начала их просматривать и была крайне огорчена. Затем пошла в Музей, все посмотрела и сказала: «Картины висят слишком скученно». Потом она прошла повсюду, по всем Учреждениям, и сказала: «Когда же у вас будет порядок?»
Я беседовала с Н.К. об этом сне. Конечно, с бумагами трудно, не знаем, что Луис запутал и о чем он умалчивает. Но Ловенстейну верить нельзя. Относительно картин, говорит Н.К., это отчасти Светик устроил, развесив их так тесно и говоря, что это прекрасно, при всех. Но потом придется их распределить.
Вечером при развеске Музея я помогала, устала невероятно. Н.К. сам еле ходит. Были у Порумы позже, решили отказать нашей домработнице, ибо она никуда не годится. Ходили с Н.К. смотреть все внизу — грязь невероятная, прямо антисанитарно.
День усиленной работы для всех. Все устали, Н.К. сам еле на ногах держится. В квартире Н.К. потолок до того намок, что провалился. [Он] написал сильное письмо Шугарману, увидим, что тот ответит.
Получено прекрасное письмо от Бора. Н.К. пригласил меня и Нуцю к себе на ужин. Завтра идут к адвокату узнать мнение о возможности действий с Домом. Рекомендован известный адвокат. Ловенстейн действует как бы в пользу наших врагов, но не на нас. Н.К. не думает, что Пор[ума] скоро поедет в Индию с ребенком, но просил нас не говорить об этом вообще. Пусть это будет пока в пространстве. Музей хорошо развешивается.
<…> Развешивали [картины в] Музее, были у Порумы, имели Беседу. А поздно [вечером] Н.К., Юрий и Светик пришли к нам, и Свет[ик] открыл моего Будду из Дарджилинга. Нашли редкие старые манускрипты и изображения на шелке. Будда приблизительно XVI столетия, очень старый. Одним словом, было огромное волнение. Разошлись поздно. Чудный вечер.
Утром в Школу пришел Дэвид Грант — дельный адвокат. Тоже удивлялся нашему Ловенстейну. Затем мы все поехали к нему. Говорил он [Ловенстейн] прямо как адвокат нашего врага
Завтракали с Н.К. у нас в ресторане. Днем были заняты, я — по Школе, затем развеской картин. Открывали Будду Франсис, но он не такой старый, как мой, и в нем мало что нашли. Затем вечером опять принимали участие в развеске, уже много картин развешено. Потом Нуця, я, Н.К. и мальчики ускользнули потихоньку и поехали к ним и там имели чудную Беседу. У них радостно, чувствуется такое любовное отношение от всех. Н.К. поцеловал меня на прощание — дивный, светлый наш учитель. Чудный сон мне снился, будто я с Н.К., Юр[ием] и Свет[иком] ходили по пещере в Гималаях, нашли ряд ходов, священные предметы в одной комнате, будто принадлежавшие св. Сергию. Было чувство, будто это одно из пристанищ Учителей.
Об отношениях между сотрудниками
Днем имела разговор с Н.К. Говорила ему, как враждебно Франсис относится ко мне и как она всех третирует. Н.К. сказал, что до 17-го мы должны все перетерпеть, даже если она на голове ходить будет. Иначе многое не будет закончено, а главное — это не упустить 17-е, ибо с этим числом придут все большие возможности. Н.К. сказал, что она сегодня и с ним не хотела говорить, и Светику не отвечала, и он мог бы рассказать о ней в сто раз больше, чем говорит. Но теперь не время. А после 17-го ее отделят от других дел и ей придется показать работу по большому делу Издательства Музея Рериха, а сейчас кто имеет больше всех терпения, тот и вырастет. <…>
[Н.К.] говорил о Боткине, что тот после 17 лет вражды к Н.К. однажды пришел к нему и сказал: «Вы мой друг и всегда были им». И это была истинная победа. Вообще, когда Боткин говорил ему: «А я думаю взять ваш кабинет себе», Н.К. отвечал: «Отлично, правильно, берите!» А тот ему: «Ну а вы где же будете?» — «Найду, не беспокойтесь», — отвечал Н.К. А тот этого пугался и говорил: «А не лучше ли оставить по-прежнему?» — «Да ведь вы же хотели?» — «Ну, я передумал. Я с вами останусь в кабинете». — «Как хотите, и это можно», — говорил Н.К. Так и нам, и мне поступать. <…>
А вечером мы с Франсис ужинали у них, затем была Беседа, и мы получили ценные Указы. <…>
Деловые вопросы
Н.К. видел Брисбейна, говорит, что он глуповатый, но хороший человек. Во время завтрака Н.К. говорил ему о Тибете, а тот записывал. Обещал прийти в Музей. Миссис Бузениус пока еще ничего полезного не сделала, а устройство итальянской комнаты вряд ли даст что-либо Музею, как говорит Н.К. Еще нам будет стоить содержание такой комнаты.
Трудно у нас работать, беспорядок. И нелегко, ибо, когда что-либо говоришь, все против. Не знаешь вообще, как и поступать. Вечером поехали к Н.К. и сидели, имели Беседу. Было Сказано, что надо иметь Беседы три раза в неделю, как и было Указано. Много трудного накопилось теперь, когда же будет легче!
Н.К. решил пригласить всех русских на открытие. Будет и бывшая Великая Княгиня Мария Павловна, и другие видные русские. Утром получено письмо от Бэттла, адвоката, что нам отказано в освобождении от налогов. Это будет трудно, если надо будет платить. Вечером Н.К. выступал по радио. Мы его слушали: говорил он необыкновенно ясно и звучно — отлично звучало. Потом мы отправились к нему на дом и имели Беседу. Получили ответы на вопросы.
Завтра утром Н.К., Юрий и миссис Аттватер едут в Филадельфию повидать мистера Дэвиса и миссис Тэйер — очень богатых и полезных людей.
Сегодня звонила Юрию в Филад[ельфию] сообщить ему, что Фикинс достал ему приглашение читать лекции в [городе] Гранд Рапиде штата Мичиган за 200$. Потом подтвердила его согласие Фикинсу Днем у меня были Катрин, миссис Велч и Светик на чае. Было очень мило. До того Свет[ик] повесил у меня две свои картины. Затем он пригласил нас к себе на ужин с Нуцей. Уехали домой рано. Н.К. еще не приехал обратно.
Штраусе заложил облигации стоимостью 12 000$ за 10 000$. Так что с пожертвованиями Штамма и тем, что одолжили Джудсон и Розенталь, у Луиса [есть] 32 000$, которые он уплачивает подрядчикам. Мы чувствуем, что деньги у него есть, но он их не хочет давать. Он говорил Свет[ику], что заработал недавно на бирже 100 000$.
Н.К. утром говорил, что в Филадельфии было все очень успешно: доктор Бринтон познакомил [его] с молодой барышней, мисс Вент, у которой шесть миллионов и которая совершенно одинока — она интересуется «Урусвати». Затем Н.К. обедал у миссис Тэйер — известной миллионерши, она сказала, что знает про Н.К., ждала его и видела Учителя.
Мистер Дэвис даст свою выставку к нам в «Корона Мунди» и будет полезен в будущем. В общем, все шло хорошо, и миссис Аттватер и доктор Бринтон оказались полезными. Я завтракала с Н.К у нас в ресторане. Он говорил, что люди приходят через Учение и хорошо, что есть новые люди и иногородние, ибо из Нью-Йорка не придут.
Н.К. отсоветовал Пор[уме] ехать теперь в Индию, ибо, если она сейчас не едет, потом будет невозможно, ибо в Кулу суровая зима. Днем были миссис Ителсон и мистер Старр из
Вечером Н.К. приглашал к ним ужинать, но я отказалась, ибо было много работы по Школе. Н.К. пригласил к себе в
Были на лекции Юрия, которую он дал для сибирской группы Тарух[ана]. <…>
У Н.К. был Скидельский, очень намекал, что ему следует [дать] за картины (два панно) больше, чем он получил пару лет тому назад, — от него можно ожидать пакость. Затем Н.К. навестил Лапрадель. Очень много людей теперь приходят — все хотят видеть Н.К. и очень утомляют его. Днем мы все пошли смотреть «Storm
over Asia» [ «Буря над Азией»] — чудная картина Совкино, но такая пропаганда для большевиков, что нам невозможно ее показать. Затем Нетти и Луис поехали домой, а мы все к Н.К. Имели Беседу — опять Сказано беречь здоровье Н.К., Поруме и мне. Указано, что Великий Князь познакомит Н.К. с миссис Хёрст. Я задала два молчаливых вопроса: скоро ли я поеду в Индию и будет ли мне легче на душе в ближайшем будущем после 17-го. На оба вопроса Отвечено было положительно. Я все недоумеваю, почему мы встречаемся отдельно от Луиса и Нетти — это на них действует тягостно. Это, вероятно, тягостно и Н.К., ибо он намекал на это и хочет вообще переехать в Дом. Как это возмутительно, что его квартира еще не готова. Все мы живем уже месяц, а его еще нет здесь. <…>
Подготовка к открытию Музея
Получили замечательную телеграмму «Учителю Красоты и Мудрости, сочлену из Гималаев», и в этот момент Нуця поднял флаг над Музеем в первый раз, пробуя его. Уже получаем телеграммы — замечательная от премьер-министра из Кулу, от Альберта Эйнштейна. Завтра ждем письмо от президента Гувера — устроенное Юриком через Пель. Сегодня утром все работали напряженно. <…>
Днем был майор Рапикаволи, который вчера приехал из Италии специально к открытию Музея. Вечером ужинали у Н.К., потом все сидели на Беседе вместе. <…>
Прибыли телеграммы от президента Французской Республики, Генерального прокурора. Изумительные послания и приветствия. Но пропадает масса писем для прессы, и было Указано оповестить прессу больше. Пропало важное письмо о Музее как национальной собственности в кабинете Франсис. Н.К. знает все, но все же поддерживает ее при всех и поднимает. Очевидно, так нужно.
Сегодня за ланчем были с майором Рапикаволи — премилый человек. Вечером смотрели театр и электричество. Дай бог, чтобы завтра все прошло благополучно.
День открытия Музея в новом здании
Изумительный вечер — около пяти тысяч человек посетило Музей. Свыше семисот в театре присутствовали на программе речей. Все говорили хорошо и стройно; когда Логван сказал свою речь и вручил медаль Н.К., и тот встал, чтобы ему ответить, поднялась вся толпа в театре и стоя прослушала его речь. Говорил он изумительно, просто, ясно. Чувство у всех было самое возвышенное. Все чувствовали силу этого исторического события — открытия Музея опять в новом Доме.
После того как толпа разошлась, мы немного побеседовали с Логв[аном], Пор[умой], Таней, Тарух[аном], а затем Франсис, Нуця и я поехали проводить Н.К. домой и у него посидели до 2. Н.К. особенно ласков с Франсис и ее явно выделяет.
Маме сегодня снилось, что Дедушка принес Н.К. белое одеяние и сказал: «Сегодня ты надень его, брат, и носи с сегодняшнего дня».
Дивный, великий, полный красоты и значения день сегодня — 17 октября 1929 года, четверг, 9 часов вечера!!!
Деловые вопросы
От Акерсона получена телеграмма, что канцелярия Гувера теперь очень занята и не могли прислать приветствие. Возмутительно! В каких руках президент! Ведь это опасно для администрации — Н.К. говорит, что все знают, что президент сам на почту не ходит и телеграмм не пишет, как и король или император. И что это за секретарь, который обещал послать приветствие от имени президента, а потом отказался. Пель, друг Юрия, подымет теперь целое дело.
От Рокфеллера отказ, — он не дает своего имени для Музейного зала. Сегодня вечером все удрали без Франсис, и мы поехали
к ним ужинать с Н.К. и мальчиками. Она звонила, требовала Н.К. к телефону, но все же ее не пригласили.
Потом мы сидели, имели Беседу и ответы на вопросы. Н.К. говорит, что теперь самое трудное — финансовое положение.
Сегодня Дэвис и Бринтон приехали из Филадельфии, встречались с Н.К., и Дэвис сказал, что хочет часть картин из Музея выставить в своем доме в Филадельфии, а на их месте устроить выставку своей русской и французской коллекции в Музее. Возмутительная идея, поддержанная миссис Аттватер! Н.К. им сказал, что он не против, ибо ничего другого не мог сказать. А затем мы сообща решили, что ужасно и думать [об этом], и объяснили Аттватер, что Н.К. согласен, но попечители по конституции Музея не могут согласиться, ибо мы в прошлом отказали видным Музеям. <…>
Вечером у нас была Беседа с Учителем. Потом открывали Будду Порумы. Разошлись поздно. Мисс Джонсон составила преинтересный гороскоп Н.К. Я ей дам и свой составить.
Беседа с Н.К. Рерихом
<…> Днем разговаривала с Н.К. Сказала ему про ужасное отношение ко мне Франсис и про то, что все это видят и это плохо влияет надела. Н.К. говорил, что у нее невероятная ревность, но она сама создает свою карму, и мне лучше от нее отойти и действовать в Школе самостоятельно; не говорить при ней ни о чем, что я и делаю, а искать новых людей и действовать повсюду, приводить группы [посетителей] в Музей, встречаться с людьми, но никому не сообщать.
Затем Н.К. сказал, что учитель — это точка в центре, а от него радиусы по всем направлениям, но далеко, на расстоянии друг от друга — это ученики. «От меня и вперед, не ко мне, а именно от меня вперед».
«Почему апостолы Христа разошлись по всем странам? — Может быть, они не могли быть вместе не только духовно, но и физически. И Франсис, может быть, навсегда уедет в Южную Америку.
И Порума буквально то же самое говорила мне о Франсис, что и вы, но только по-английски». Так говорил Н.К. <…>
Потом Н.К. сказал, что она говорила про издателя, что он обещал и она [была] уверена, что книги выйдут, но все-таки они не вышли, а мы теряем на сотни долларов продажи, ибо сегодня было около пяти тысяч человек в Музее. Н.К. очень недоволен Франсис, что книги не вышли. А у нее в контракте и не стояло, когда они должны были быть готовы.
Затем он нас всех собрал и указал, чтобы мы имели одно центральное управление финансами всех дел — Дома и всех Учреждений. Одного эксперта-бухгалтера. И деньги все идут в общее управление — в одну казну, и расход оттуда контролируется. Все были в восторге, кроме Франсис.
Н.К. сказал, чтобы я больше интересовалась учениками, нежели учителями. Вечером мы поехали с Нуцей к ним ужинать, Франсис не было. Н.К. очень хочет переехать, ибо, живя в Доме, все его будут видеть и не будет тайн, с кем он и что он делает.
Деловые вопросы
Получили письмо от Стивена Хёрша с отказом быть у нас на факультете. Н.К. сразу сказал, что это нападение на нас американских художников. Велел мне с ним хорошо [по]говорить, что я и сделала, но он явно завидует Н.К., его успеху, Музею. Увидим, что он теперь напишет.
Затем я говорила с Бородиным в Музее, он нагло допытывался о поездке Н.К. Я говорила с ним очень холодно и указала, чтобы он читал «Altai — Himalaya».
Сегодня у меня были Форест Грант и Джайлс и мы совещались и получили от доктора Фореста Гранта обещание дать кредиты от Министерства просвещения на курсы по искусству. Вечером мы все и майор Рапикаволи были вместе с доктором Стоддартом, и он прекрасно отвечал на вопросы. Затем Юрий, по обыкновению, зашел к нам вечером выпить валериану, и мы славно побеседовали.
Н.К. говорил с Джайлсом сегодня и сказал, что тот произнес чудную формулу: «Все за одного и один за всех». И что его нужно будет в будущем сделать деканом факультета искусства.
Утром пришло письмо от Дэвиса с отказом выставить свою коллекцию, ибо он не может получить комнат в Музее. <…>
Днем пришли изумительные письма от Е.И. и Енточки, особенно письмо Е.И. к Поруме. Мастер объявил ее Сестрой Белого Братства. Я при чтении письма Е.И. совершенно преобразилась — все мелкое отпало, и я, говоря с Н.К., сказала ему, как мы его не понимаем. Он сказал: «Главное — идите широко, во все стороны, дела слишком огромные. Не так важны враги на листе, которых мы знаем, как внутренние враги. Их надо опасаться».
Так радостно было беседовать с Н.К. Он меня обнял и поцеловал — пора мне избавиться от мыслей о Ф[рансис], а лишь думать о благе дел Учителя. Н.К. чувствует беспокойство и тяготу сегодня.
Вечером мы были у него. Он поехал с Юрием на Стоковского — мадам Стоковская пригласила их в свою ложу. Мы же со Светиком провели вечер вместе — пошли в театр. Н.К. очень хорошо думает о Джайлсе.
Когда я сказала Н.К., что хочу отказать Макдональд и взять другую секретаршу, он ответил: «Но кем уж она ни будет, вы должны взять ее до конца сезона, иначе ученики будут протестовать». Замечательно! Ведь это справедливо, иногда полезнее оставить не очень желательного человека, но не менять.
Н.К., видимо, устал. Был очень ласков, положил мне руку на плечо. Вечером у нас было очень хорошее собрание Общества друзей.
Н.К. рассказал, что Руманов предложил ему дать на издание книги Вел[икого] Князя «Union of Souls» [ «Единение Душ»] 300$, и Н.К. не мог отказать. Затем сегодня Н.К. интервьюировал журналист из Цинциннати и сказал, что о Музее [ходят] разные слухи и надо бы их остановить. Н.К. ему на это ответил, что слухи никогда остановить нельзя. Его хоронили три раза по слухам, а он все еще жив. И писали про него, что он царист, папист, атеист и тому подобное.
Вечером было открытие синема — «Silver Valley» [ «Серебряная долина»] — Кулу; очень хорошая вещь. Людей недостаточно. В общем, плохой менеджмент. <…>
Письмо от миссис Дэйл — она принимает комнату своего имени в Музее — надеемся, что она даст крупную сумму. <…>
Вечером Fox Movietone [кинокомпания Фокс] пришли в Музей, снимали Н.К., и он говорил об искусстве как единственном паспорте во время всего путешествия. О Гувере — как гиганте, питающем нации, — как о нем говорят на Востоке. Затем мы говорили с Учителем. Н.К. писал о нашем единении, ибо в этом и есть истинное братство.
Н.К. был у Великого Князя Александра Михайловича, говорил, что тот может дать связи, ибо говорил о знакомстве с миссис Хёрст, Армстронгом и другими нужными людьми. Его книга будет печататься в Издательстве Музея Рериха, и Н.К. дал ему (Вел[икому] Князю) 400$ за известное количество книг.
Вечером у нас было общее собрание, читали все бюджеты и решили, что Музей платит за телефоны, электричество, топливо!!! (по настоянию Холла и [при] поддержке Порумы). Но Пор [ума] не сообразила, что таким образом Музей имеет право на доход с Дома, ибо он является владельцем. Затем решили платить 8000$ в год проценты за 200 000$ стоимости временной экспозиции (4 %). Таким образом, у нас нет временной экспозиции, ибо мы ее приобретаем.
В общем было хорошее настроение. Н.К., говоря об издательстве, сказал: «Это огромные возможности, и увидим, как оно вырастет».
Сегодня Н.К. предложил, чтобы Джайлс, Дабо, Шнайдер были американским комитетом Об[щества] др[узей] Музея Рериха. И что после того, как мы выпускаем паблисити от всех Учреждений, надо одну копию дать в издательство, пусть там будет архив паблисити.
Днем мы слушали бюджет Дома, по нему чистого доходу 100 000$, а по вычитании всех расходов, включая платежи Луису, Н.К. и всех дефицитов по Учреждениям, остается 18 000$ прибыли. Вот над чем Н.К. работал с июня и чего наконец добился сегодня. Это истинная победа.
Вечером Свет[ик], Нуця и я ужинали у мистера Мэри и миссис Стейрас, потом приехали к Н.К. Там был Юрий — мы беседовали. Н.К. было Указано на опасность для здоровья. Юрий и Светик начали пилить Н.К. заботами о здоровье. Нелегко ему с ними. Они не понимают, что на нем как на учителе лежит вся тягота.
Начало финансового кризиса в США. Падение цен на бирже
Страшная паника на бирже продолжается. <…> Вся страна в ужасном состоянии. Н.К. говорит, что это работа Англии, но где же правительство? Что же значат слова Гувера, который вчера уверял, что все в блестящем состоянии. Это страшная вещь! Но мы вспомним, что 1929 год — год кризиса был Указан.
Сегодня пришла Кошиц, завтракала со мной и Н.К. Она отвратительна, стала гораздо хуже и пришла явно выспрашивать. Днем был доктор Ногучи, известный хирург и антрополог из Японии. Вечером мы ужинали все с Рапикаволи, потом пошли к нам наверх. Н.К. со мной беседовал немного <…>. Луис не говорит Н.К., что он потерял, и мы не знаем ничего, как обстоят бумаги Н.К. Акерсон и ему подобные являются изменниками Гуверу и правительству. Н.К. имел вечером свидание с миссис Блэйр и уехал, а мы остались и очень задушевно провели вечер с майором Рапикаволи. Он хороший, духовный человек.
Как мы узнали, Гувер отказался сделать заявление по поводу положения страны, Уолл-стрит[258] возмущена им. Англия скупила массу бумаг, устроив всю эту панику, и, видно, люди около Гувера вроде Акерсона помогли в этом. Паника продолжается — финансовый кризис хуже, чем во время войны. Положение прямо ужасное. <…>
Ночью Н.К. говорит, что он проснулся и почувствовал вокруг себя такую сумятицу, такой сумбур! У него тревога.
Получили чудное письмо от Е.И. к Порумочке. Она, возможно, поедет туда без Флавия. Вечером беседовали с Учителем. Было вновь Указано единение. Н.К. подтвердил потом: главное — единение во всем и всем вместе. <…>
Н.К. рассказал, как Боткин говорил: «Никогда не верьте рекомендациям. Я всегда даю прислуге прекрасные рекомендации, когда она уходит. А если б она была хорошей, я бы ее никогда не отпустил».
Деловые вопросы
<…> Вечером с Н.К. ужинали Ловенстейн и директор музея Амстердама, Луис и Нуця. Директор музея, [как] мне потом рассказал Н.К., говорил, что в Германии ужасно относятся к искусству. Желая узнать, настоящая ли картина, смотрят на нее, перевернув ее вверх ногами.
Я поехала к Светику ужинать, позже приехал Н.К. и сказал, что он мечтает о том, чтобы облигации были распроданы и жильцы заплатили бы за квартиры; когда он видит идущие пароходы, ему тяжело и он хочет уехать домой. Вообще нелегко нам всем теперь.
Увидим, как будет с платой за квартиры. Ведь от этого зависит благосостояние всех Учреждений.
Н.К. сегодня завтракал у миссис Дэйл, говорит, что они прекрасно поговорили и она, возможно, и даст [деньги на учреждения], но нужно перестать думать о получении денег от отдельных личностей — надо расти изнутри и даже не просить больше денег у людей.
Н.К. рассказал, как он вчера задал мисс Венц [вопрос]: живой ли она человек или чековая книга? И когда она сказала ему, что не даст [денег] от своего имени, а лишь анонимно, он спросил, а почему она бережет свое сокровенное имя? Вот Христос — тот отдал свое имя. Потом, дело не в выписке чека, а в работе. Она ему сказала, что знает все, что написано в «Агни-Йоге», а он ей сказал, что это даже страшно и преступно — ибо если она все знает, но не живет по принципам, то как это назвать? Она сказала, что слышать это для нее — шок, а Н.К. ответил, что это здоровый взрыв.
Когда Н.К. заявили, что через три года положение дел уляжется в Америке, — он сказал, что никогда не уляжется, ибо это начало трудных лет. Мучительная атмосфера вокруг. <…>
Юрик поехал в Вашингтон, был вызван телеграммой Пеля по поводу английского посольства. <…>
Утром была группа, [изучающая философию] Спинозы — очень хорошие молодые люди. Н.К. говорил с ними, потом я провела их через Музей. Они симпатичные, и доктор Кеттнер, их учитель, очень славный. <…>
Вечером был Ловенстейн, говорили с ним. Затем мы все поехали к Сутро на ужин. Потом приехал Юрий из Вашингтона. Передал, что Акерсон скоро будет удален и что британское посольство теперь благосклонно.
Затем мы говорили, что Пор[ума] поедет в Индию в феврале, а Н.К. и Юр[ий] — в апреле, она же с Ентой вернется обратно к июню. <…>
Затем мы, то есть я и Н.К., беседовали об «Урусвати». <…> Я же сказала Н.К., что надо заботиться о росте «Урусвати», ибо это создание целого города, и я, будучи сотрудником, смогу по отъезде Н.К. и Юрия продолжать работу и думать о созидании. У меня идея пригласить Клемин и Свифт и других дать лекции под покровительство «Урусвати», аденьги на это дать от Школы, ибо это наша образовательная программа. Н.К. это очень понравилось.
Затем говорили, что хорошо бы привлечь богатых людей и их назначить президентами. Но, конечно, тогда будет опасность — служить Рокфеллеру, а не Учителю, как сказал Н.К.
Пригласила Дабо в учителя. Бистран предложил дать курс теоретического дизайна. Отчего нет? <…>
Раз день начинается трудно, то и кончается трудно. Получили ужасное письмо от Эрскайна Луису против Н.К. и Музея. Устроила же эту историю Франсис, тем, что велела Миндлину пойти к Эрскайну, чтобы он был в жюри для выбора кинокартины. Никто не знал про это, и как Н.К. сказал: «Это преглупая и нелепая идея, чтобы видные люди выбирали бы для нас картины каждую неделю целым комитетом».
Вечером Завадский устроил заседание для содействия симфоническому оркестру. Пришло тринадцать человек, в том числе Вел[икий] Князь Александр Михайлович. Было преглупо. Отец Келли тоже был — прехитрый иезуит. Глупая речь произнесена Мореем, и, конечно, все чепуха и без толку. Ничего не выйдет из этого.
Опять ужасная паника на бирже — все упало. Н.К. говорит: «Что это за ужасное правительство, которое позволяет [такое] и помогает разрушению страны?» <…>
Беседа с Н.К. Рерихом о делах и взаимоотношениях между сотрудниками
Имела большой разговор с Н.К. Сказала ему все про Франсис, что она чувствует свою силу, давит на всех, портит дела, душит меня, отравляя атмосферу. Просила Н.К. соединить нас, иначе дела после его отъезда распадутся. Н.К. сказал, что я во всем права. Надо еще больше удалить издательство и ее от всего; ей надо развить это дело, ибо Н.К. подчеркивает его огромные выгоды. [Также он сказал,] что каждый из нас, при всех огромных недостатках, все же выбран Учителем и что лучших на их место Учитель пока еще не нашел. Порума еще более опасна, ибо ее можно окрутить, она не имеет своего мнения. Каждый должен усиленно работать по данному ему делу.
Я сама вижу, что могу писать паблисити без Франсис и должна обходить ее совершенно. <…> Главное — не обращать на нее внимания. <…> «А ей нужно показать, — сказал Н.К., — что она не так уж нужна». Паблисити теперь кончено, флаг Музея — наше паблисити. Памфлеты и книги написаны, теперь она должна их продавать. Н.К. еще сказал, что он часто сидит за Беседами один, намекая, что члены Круга, кроме Франсис, не стараются и встречаться с ним, и слушать его, и спрашивать его мнения. Как больно, что Пор[ума], Логв[ан], Нуця не ловят каждый момент, чтобы быть с ним. Боже мой! Если б я не была так безумно занята!
Затем Н.К. сказал, что было ошибкой уступить Светику и собираться без Пор [умы], Логв[ана] и мамы у них в квартире Светика, вначале с нами, а затем с Франсис. Это принесло много непоправимого вреда. Затем он сказал, что Франсис приносит вредную волну, а через нас перекатываются непоправимые волны, и мы должны соизмерить, какой волны опасаться. И поэтому надо забыть о Франсис, ибо Америка в опасности и мы в опасности и должны об этом думать. Н.К. глубоко прав, и так и нужно действовать. <…>
Маме сегодня снился сон. Н.К. правил лошадьми, сидя в чудесном фаэтоне. Но лошади были ужасны, все тянули в разные стороны и разносили фаэтон на части. Н.К. из последних сил, с огромным напряжением старался остановить фаэтон.
Второй сон. Я страшно ругала маму за какие-то деньги — один доллар, требуя у нее отчета и говоря, что я ей их дала. При этом сидел Мастер М. и все слышал. Она Его видела, а я нет, и ей было ужасно больно, что Он все слушал. Она пыталась меня остановить, выдумала, что она ошиблась, а я все же ее ужасно ругала. Господи, как мне исправиться, что делать с моим кошмарным характером!
Деловые вопросы
Н.К. сегодня опять говорил, что у Логв[ана] и Пор[умы] не выросло сознание. Он может их учить и проводить в жизнь тысячу вещей, а на 1001-й они сами сделают неправильно, ибо сознание не выросло. <…>
Поканадо быть крайне экономными, не тратить лишних денег. Ибо у нас [их] нет. «Все на бумаге, и все бумага», — как сказал Н.К.
Вчера у Боссома был Гуггенгейм, миллионер, и сказал, что Америка не сможет оправиться от этого краха. Боссом сказал, что Америка уничтожена извне в смысле влияния и финансов. Конечно, не отрицает, что это Англия. Днем Великий Князь привел миссис Хёрст. Она была в восторге от Музея, говорила о необыкновенной красоте картин, обещала прислать человека из
Вечером был Рапикаволи, провел вечер, простился с нами (завтра едет в Италию домой), премилый человек. Везет письмо Муссолини от Н.К. и книги.
Самое лучшее — это вообще не говорить о Франсис; пусть покажет сама в жизни, как она сможет развить издательство.
Я вынесла твердо это убеждение из разговора [с] Н.К. Он на днях отметил, что она с июня до сентября не написала ни одного письма Е.И. — значит, не о чем было писать. С другой стороны, она нужный человек в деле, и ей необходимо развить издательство. Лучше всего и не думать о ней. <…>
Н.К. предлагал печатание его биографии отложить на будущий год, чтобы иметь эту возможность попозже. <…> если напечатаем книгу «American Artists», на нас накинутся все другие американские художники, не вошедшие в эту серию.
Я и Франсис с Н.К. поехали в церковь Св. Марка на улице Бауэри, где Н.К. выступил [с речью] об Учительстве. Он чудесно читал первым о понятии Учителя, затем читал Ричард, отрицая все, чтобы прийти к Беспредельному, — слабовато, потом англичанин Велчман. <…>
Затем я и Н.К. поехали к нему домой и долго беседовали о бюджетах. Конечно, Н.К. говорит, что бюджеты [должны быть] по жизни, и увидим, как они проникают в жизнь. Если театр будет убыточным — закроем его. Вообще после завтрашнего заседания многое покажется нам ясным.
Мама видела сегодня сон, что Е.И. усиленно закутывала Н.К.
Имела важный разговор с Н.К. Луис написал письмо, предлагая сдать деньги из Мастер-института в общую казну в «его офис», «мой офис» — как он выразился. Я протестовала, говоря Н.К., что, если эти деньги пойдут на Дом и разные долги и нам нечем будет платить учителям, будет очень плохо. Н.К. сказал, что мы теперь делаем этот опыт, чтобы видеть: Учреждения мы или нет. Увидим. Я послала чек в 4500$ в общую кассу. <…>
Затем мы с ним днем беседовали, и я предложила, чтобы у нас было правление Почетных директоров в Мастер-институте, чтоб привлечь новых людей. Идея понравилась Н.К., и он решил подумать о ней.
В 5 часов у нас было назначено деловое собрание. Нуця, я, мама, Юрик были ровно в 5 в кабинете Н.К., прошло 20 минут, прежде чем появились остальные. Нуця, я и Юрий дали точные отчеты. Луис по Дому — никакого, кроме дурацкого письма Холла. Миссис Аттватер прислала детское письмо, но [не представила] ни денежного отчета, ни бюджета. Миндлин прислал приход за три недели без расходов вообще. А Франсис устно проболтала об Издательстве Музея Рериха, не представив вообще никакого отчета. Это было очень знаменательно, ибо я говорила Н.К., что мы в понедельник ни о Доме, [ни о] ресторане и театре знать ничего не будем, и так и вышло. <…>
Приехали [к Рерихам], Н.К. шутил и говорил, имея в виду меня, что «крепость сегодня не сдавалась», сказала — «не дам денег». Мы поехали в театр, посмотрели хорошую картину «Condemned» [ «Осужденные»]. <…>
Н.К. сказал, что случилась знаменательная вещь. Люди начали покупать золото, как это сделал Джудсон. Биржа абсолютно беспомощна, что это за правительство вообще? Он поражен терпением и покорностью американской публики, вроде знаменитой истории о цыгане, который сказал: «Жаль, я почти что уже выучил лошадь не кушать, а она взяла и околела!» Ведь в России при царском режиме разнесли бы биржу, во Франции была бы уже перемена кабинета [правительства]. А здесь ничего, терпят.
Были днем мистер и миссис Дюпон, привел их Руманов, который и меня познакомил с ними. Н.К. их повел по Музею, может быть, они дадут деньги на комнату Музея.
Мама сегодня была у Таберози, изумительной ясновидящей, которая живет на 100-й улице — цифра, которая два раза была указана маме. Она ей сказала изумительные вещи о смерти Ориолы внезапно от сердца, о больных зубах Н.К., о том, что он несет Учение Будды, Христа и Моисея людям в жизнь. <…> Все были поражены, и Светик с Н.К. поедут к ней в будущую среду.
Вечером пришли пятьдесят человек из клуба
Я их повела [на экскурсию] и показала им Музей, они были поражены Музеем.
Н.К. сказал замечательную вещь, что те, кому дают, всегда [потом] разбегаются. Так было и с Христом — приходили за исцелением, за получением, кому [что] было нужно, и поспешно уходили. Но сами ничего не давали. И теперь приходят многие к Н.К., богатые, значительные, и получают от него слово, книги, помощь, а сами и не думают, чтобы дать что-либо.
Сегодня биржа опять пошла вниз. Через два месяца мы почувствуем настоящую серьезность положения. <…>
Сегодня день моего рождения. Порума пригласила всех на ужин, потом все собрались у меня в квартире и читали чудесные письма, от Е.И. полученные как раз сегодня. Е.И. пишет о Таинстве Иерархии.
<…> Сегодня беседовали с Н.К. Я высказала мнение, что Миндлину нельзя позволить показывать кинокартины всю неделю, ибо это стоит дороже и нам не будет прибыли. <…> Шнайдер написал письмо, что не может дать деньги на обещанный им бюллетень, ибо потерял деньги на бирже. Н.К. советует объявить это всем членам, что мы не можем из-за этого выпустить бюллетень. <…>
Н.К. простужен, мы беспокоимся, ибо знаем, что ему опасно иметь простуду — она всегда у него затягивается. <…>
Н.К. говорит, что нужно обязательно иметь ведомость учителей, чтобы знать, сколько лет каждый учитель был с нами, ибо это нужно знать для бонусов и будущих пенсий. Днем на чае у меня были Палмеры и Н.К. с Юрием и Светиком. Было очень мило, они хотят купить картину Н.К. Надеюсь, что выйдет.
Потом мы поехали с Н.К. и Светиком к ним. Н.К. рассказал, что старик Клевер, известный художник в Петербурге, говорил, когда кто-либо хотел купить его картину — а он уже тогда больше не писал: «Хотите мою вещь, а приблизительно какого рода? С деревом, зиму, вечер?! Трудно, но постараюсь достать для вас такую из моих. Приходите через три дня». Шел домой в мастерскую, где у него работало восемь человек и говорил: «Пишите № 3, зиму, вечер, с деревом» — так и продавал. Мы очень смеялись.
А чернила ирадикатор[259] Н.К. называет живой и мертвой водой.
Н.К. был нездоров со вчерашнего дня, не приехал в Музей. <…> Днем мы поехали к Н.К. и остались у него ужинать. У него простуда, надеемся, она скоро пройдет. Он получил письмо от Вел[икого] Князя — престранное. Тот пишет, что хочет работать в духе с Н.К., но совершенно автономно и самостоятельно. И иметь кабинет у нас в Доме. <…> Н.К. нелегко с сыновьями. Он думает с Юриком в марте ехать домой — боюсь, что слишком рано для дел. Но Н.К. замучен всем — и делами, и положением страны.
Обедали у Порумы, она думает ехать в январе в Индию. Мы все надеемся, что облигации будут проданы, ибо к январю нужны 60 000$, чтобы платить по векселям. Днем заехали к Н.К. <…> Вечером в Тибетской библиотеке была лекция доктора Сойса о буддийской философии.
Получено письмо от Акерсона о получении им книг для президента. Днем завтракала с Джульет и Тини, уговорила их заказать свои портреты, чтобы Светик их писал. Вообще надеюсь, что Джульет можно привлечь в «Кор[она] Мунди». Н.К. одобрил эту идею. К вечеру мы к нему заехали и очень поздно беседовали. <…> Н.К. хочет ехать уже 24 марта домой, ему тут очень тягостно и хочется поскорее уехать.
А я сегодня ему сказала: боюсь, что он уезжает слишком рано и дела пострадают, ибо Логв[ан] будет многое делать самовольно, чего мы даже и не узнаем. Тут и Юрик, и Нуця говорят, что голосованием будем все решать. И что будем посылать все отчеты всем попечителям и обязательно в Индию, и что в случае нужды будем телеграфом запрашивать о важных решениях. Все это хорошо, но все же вижу, что будет много произвола и самовольных действий, которых остановить нельзя. Но я высказала свое мнение, а будущее нам многое покажет.
<…> День большой работы. Вечером поехала к Н.К., помогала укладываться. <…> Сегодня вышел буклет «Урусвати» — хорош, очень достойно выглядит.
О разном
Сегодня Н.К. и Свет[ик] были у Таберози. Она говорила, что это последнее воплощение Н.К. на Земле, что он будет жить до 90 лет и что он — великий дух. Также сказала, что Свет[ик] найдет растение, подробно описанное ею, которое он употребит как средство против рака. Очень много замечательного она говорила, и Н.К. ее находит лучше Стоддарта — не такая предубежденная.
Мы с Нуцей помогали Н.К. и Светику укладываться, ибо они завтра переезжают в свою квартиру над нами, на 25-м этаже. Н.К. и Юрий уедут отсюда 20 марта, возможно, что и Светик поедет с ними. Н.К., видимо, хочет поскорее уехать. И так все уедут, останемся лишь Нуця, я, Луис, мама. Очевидно, так надо и все ко благу.
Переезд Н.К. и С.Н. Рерихов в Мастер-билдинг. — Деловые вопросы
Н.К. переехал сегодня в Дом — наконец он живет в Доме. Днем Н.К. говорил о том, что раз мы занимаем 51 % Дома (это Учреждения), то нам нужен человек, который будет заведовать технической частью, то есть ремонтом электричества, тепла, следить за всем. <…> Чудесная мысль! Вызвана она тем, что у нас мучение с радиаторами в классах рисования и не от кого буквально искать помощи. <…>
Было у нас сегодня деловое заседание. Все представили отчеты, но заем еще не представлен Луисом. Доход ресторана еще не представлен как следует. Н.К. решил закрыть кинотеатр, ибо от него один убыток. Решили сдавать под театр, концерты, лекции и так далее. Сегодня собрались у Пор[умы] для Беседы. <…>
О разном
<…> Беседовали сегодня с Н.К., Пор[умой] и Логв[аном] об электричестве, решили, что Музей платит за все Учреждения, но что Общество друзей должно платить за свет и охрану на лекциях, концертах и вечернем открытии Музея.
Н.К. рассказал, что однажды один миллионер в России пришел покупать у него картину и так торговался за 500 руб., что Н.К. сказал ему: «Ну, знаете, столько мы времени потеряли, и так мне это надоело, не могу поверить, что вы, богатый человек, сделаетесь банкротом, если заплатите на 500 руб. больше. Берите вы себе эту картину, надоело мне это, а дайте мне расписку, что, не будучи моим другом, получили ее от меня даром». Тот опешил и сказал: «Вы шутите!» Н.К. ему говорит: «Да, и вы, наверное, шутили, и я теперь шучу!» Тот, конечно, поспешил дать полную цену за картину. Мы очень смеялись этому.
Вечером я осталась дома, ибо у меня насморк и я не хотела быть у Порумочки, где читали дивные письма, полученные от Е.И., и чудное письмо от Енточки. Был у меня Моор, я ему дала десять книг «Агни-Йоги» — он славный человек.
Юрий пришел пить валериану поздно. Каждый вечер мы с ним беседуем за валерианой, которую он регулярно приходит пить.
Провели светлый день. <…> В 1 час дня пришла Пэтти Хилл с сестрой. Мы с Н.К. и Юрием обедали с ними. Они нам рассказал и, как теперь ужасно в России, в каком напряжении и страхе живут Макаровы. Они произвели хорошее впечатление на Н.К., который потом им показывал Музей.
Днем Н.К. сказал Луису <…>, что мы должны развиваться изнутри, а не лишь искать денег извне. <…> Работали весело, с шутками и смехом, встретились наверху у Пор[умы], читали дивное письмо Е.И., затем второй том «Агни-Йоги»[260], сравнивая с английским переводом, присланным из Индии. Затем имели Беседу с Учителем, потом пошли к нам пить валериану.
Нетти была у Таберози — та ей говорила много замечательного, читая, очевидно, по ее ауре. Затем Н.К. и мальчики пришли к нам пить валериану. <…>
О финансовом кризисе в США
Н.К. замечательно сказал сегодня, что Гувер сделал заявление с просьбой стабилизировать бизнес!!! Ведь это ужасно, выходит, что хваленый американский бизнес нуждается в стабилизиции!!! Он сегодня завтракал у Вел[икого] Князя, и тот ему сказал об Указании, что Великий Учитель придет из России, и при этом добавил: «Ну, мы с вами в этом не будем соперниками!» Прекурьезно!!!
Руманов говорил, что и Дюпон и Бач потеряли миллионы и мистер Хорш потерял много миллионов. Н.К. ответил: «Не много, а несколько! Ибо ведь в хорошей компании», — добавил он мне. Мы много смеялись. <…>
Н.К. потом был у нас, беседовали, пили валериану. Нетти думает ехать с ними в марте [в Индию].
Деловые вопросы
<…> Вечером Бринтон читал лекцию о России — убогая пропаганда.
Затем мы читали «Агни-Йогу». Потом Н.К. и Юрий пили у нас валериану. Н.К. говорит, что узнал грустную вещь, что у нас в будущем году амортизация поглотит 50 000 из 100 000 дохода, так что у нас будет недочет для покрытия всех расходов. Это вещь серьезная — Логв[ан] забыл вписать.
Н.К. ищет художника, который бы писал по его рисункам декорации к «Весне Священной», ибо он думает в марте ехать, а «Весна Священная» идет в апреле. <…>
Доктор Фридлиб уверял Н.К., что вовсе нет ничего страшного в финансовом положении страны — люди, мол, все прячут, и через четыре месяца весь бизнес будет [идти] по-старому. Пошли в класс 5 с Н.К. слушать «Parcifal». Н.К. сказал мне, что днем он и Луис говорили о делах и Логв[ан] очень хвалил меня, как Школахорошо идет. Но, конечно, я сказала Н.К. — главное, если он [то есть Н.К.] меня хвалит. <…>
Потом сидели [за Беседой] вечером, получили Указание, что Порума может ехать в январе с ботаником. Н.К. думает на будущей неделе поехать с Юрием в Вашингтон и повидать Ритчи, секретаря Гувера, и передать ему медаль для президента. <…> Затем Н.К., Юрий и Свет[ик] пошли к нам пить валериану.
Пришло письмо, подписанное Ритчи, где тот от имени президента Гувера благодарит за присланную медаль. Какая тонкость Учителя! Предупредил вчера, что надо послать, а сегодня было послано нам уже как ответ. <…>
Н.К. получил диплом от Общества розенкрейцеров и не особенно доволен им, ибо источник этой ложи ему неизвестен. <…> Учитель говорил, что надо держать настроение духа высоким, ибо мы знаем про финансовую тяготу и должны думать, как помочь этому, но не говорить о том, что кто-то отдал последний цент.
Вечером я пошла с Порумой в оперу на «Don Giovanni» [ «Дон Жуан»] Моцарта.
Кризисная ситуация с финансированием Учреждений
Имела разговор с Н.К. Он мне говорил, что видит и знает недостатки каждого, но «претерпевший до конца — спасен будет», как он говорил, начиная с лета. [Также сказал,] что вначале мы перестаем многое говорить, но самое важное — это очистить мысли, ибо мы говорим мыслями — и лишь потом наступит продвижение. Главное — не давать ход нежелательным мыслям.
Говорил, что Пор[ума] сказала ему, что из шестидесяти [возможных] комитетов мы имеем лишь два. На это ей Н.К. сказал, что можем иметь хоть сейчас шестьдесят, но выдержим ли? Она на это промолчала.
Н.К. говорил о непонимании того, что теперь творится в стране, — полное неразумие, начиная с Вашингтона. Говорил, что доктор Фридлиб сказал ему, что он пытался продать наши облигации, но ему давали такую низкую сумму, что он не может ее повторить. Еще говорил, что у нас очень серьезное положение, ибо никто не хочет дать денег ни на что. Сказал также, что, если не получим хотя бы 5000 с театра, придется его закрыть.
Днем у нас было деловое совещание, вечером были у Бистрана. Он показал Н.К. свои картины. Н.К. находит их неплохими, но не сильными.
О разном
Н.К. слушал музыку Алисы Салафф к поэме «То the Hunter entering the Forest» [ «Ловцу, входящему в лес»], и ему очень понравилось.
Фридлиб прислал своего знакомого купить 25 облигаций по 75. Хотя и с потерей, но, если продадим, будет прекрасно. <…>
Днем было заседание с Дэвидом Грантом относительно того, чтобы потребовать 165 000 за убытки с
Последствия финансового кризиса
Была в городе, ездила за покупками — ужасный кризис: платье за 180 продается за 25. Шляпа в 40 — за 5$.
Н.К. на днях думает поехать повидать сенатора Бора.
Читали «Агни-Йогу», затем пошли все в синематограф, потом Н.К., Светики Юрий прошли к нам, и мы долго беседовали. Н.К. очень смешно говорил, что он на днях у нас в синематографе спросил Уайтсайд: кто [-либо] поедет в Индию? А она моментально заявила: «Я еду, в любой момент готова». А мадам Кэффри вытянула шею и заявила: «И я еду». Аза спиной у Н.К. кто-то заблеял:
«И я еду в Индию!» Н.К. испугался и говорит: «Да никто не едет, я так просто спрашиваю». А он это к тому говорил, что Колокольникова хочет ехать с Нетти в Индию.
Деловые вопросы
Масса работы в Школе, зорко надо за всем следить. Н.К. сегодня утром говорил, что вопрос о долгах всех Учреждений Мастер-институту надо представить в форме вопроса: как будет выплачиваться этот долг и как насчет процентов? Вообще, всегда такие заявления на собрании надо представлять в форме вопросов. Так и Н.К. делал в прошлом в России. Он говорил: «Если хотите, можно и закрыть Школу».
Утром были Крейн и Райерсон, восторгались Музеем. И комнату своего имени видел Крейн, однако никаких результатов[262] от него не произошло.
Пришло дивное письмо от Е.И. Вечером читали письма. Решили «Foundations of Buddhism» [ «Основы буддизма»], которые тоже пришли, печатать в
Утром говорила с Н.К. о Юрии. Он обеспокоен тем, что ему не платят жалования, что его лекционный тур испорчен и т. д. <…> Н.К. думает, что придется ведь Юрию платить жалование, ибо он на том же положении, что и Франсис, то есть директор «Урусвати», а ведь она, будучи директором Пресса, получает жалование. В это время зашел Логв[ан], Н.К. ему и сказал, что Юрию нужно платить [еже]месячно 200$ и директорам выдать хоть что-либо наличными, ну хоть 50 в месяц, а остальные — облигациями. Л [огван] ответил, что так как наличных почти нет, то лучше ничего не давать деньгами, потом предложил, что не лучше ли зарегистрировать только в книгах. Н.К. ответил, что это не по-деловому. <…> [Все] это не особенно понравилось Логв[ану], но все же он принял. <…> А вечером Юрий сказал, что не признали 12 000$ субсидии на «Урусвати» и выдали ему 40$ — за неделю.
Я сказала Н.К.: если он [Хорш] с утра до вечера при Н.К. все переменил, хотя и принял все утром, что же будет при отъезде Н.К., в особенности если он неверно понял обращение Е.И. относительно того, что он должен принять на себя решение дел? Н.К. согласился со мной и сказал, что отъезд его явится самым большим испытанием для Логв[ана] и увидим, как он его перенесет. И если он будет настаивать на проведении опасных решений — дать им [Рерихам] телеграмму.
Вообще надо все решать большинством голосов, ибо это право попечителей. Один президент вообще никогда не может решать!
<…> как сказал Н.К.: «Главное не положение извне, а состояние духа изнутри». Бедный Н.К., как ему тяжело! Ведь непонятно, почему невозможно достать денег на наш Дом — во всей Америке не достать! Н.К. не верит и в получение подданства теперь, не верит, что Блюм что-либо сделает. Аукциона Н.К. тоже боится, ибо можно [на нем] и потерять. <…>
Сегодня первый раз собрались в новом Святилище, на 28-м этаже. Чувство дивное — такая изоляция от всех и спокойствие. Чудные видения и сообщения. Я и Н.К. стояли за маленьким столиком и говорили.
Беседа с ясновидящей Таберози; ее предсказания о будущем
<…> Днем я пошла к Таберози, показала ей часы Н.К. Она сказала, что покупка земли с четырьмя буквами (Кулу) очень успешна и что там будут копать и найдут массу ценностей в земле. Говорила, что Н.К. стремится уехать, ждет парохода и что он Мастер, Великий Вождь, и если к нему все придет, то и мы будем иметь [все], ибо у нас общая связь и мы все испытываем финансовые неприятности.
Затем о Юрии сказала: ученый, лидер, масса книг, «произносит речь, стоя на помосте», «большой успех в январе». Про Нуцю: что его здоровье неважно теперь, он не должен волноваться и сомневаться, но иметь веру. Мне: что у меня никогда не будет детей, что я не должна «волноваться и унывать. Счастье скоро придет», в марте я еду с тремя людьми, у меня большая целительная сила в руках, и она видит, «как я выступаю на помосте. Я еще не выказала свои большие знания другим, но обязательно сделаю это». Уеду на два года, если все устроится. Заменят меня мужчина и две женщины, и еще один мужчина, чье имя на букву W. Я должна готовить заместителей, буду выполнять много организационной работы.
Спросила, занимаюсь ли я астрологией, и [сказала], что я могу это делать. Также сказала, что меня трудно заменить в деле, ибо я делаю так много.
Очень интересно она сказала, что вчера у нее были два члена правительства из Вашингтона и она им сказала, что Гувера убьют и у власти будет Кёртис. Условия здесь будут крайне плохими. У нас же через три недели все улучшится финансово.
Вечером мы пошли смотреть у нас «Shiraz» [ «Шираз»] в кино, потом к нам — валериану пить. <…> Были немного наверху у Н.К., смотрели найденные Свет[иком] картины. <…>
Положение сотрудников учреждений
<…> Днем Н.К. беседовал со мной. Разбирал, почему Нуця подавлен, ибо, как он говорил, он многого не может сказать. Хотя и начинает, но бросает говорить, понимая, что время все изменит. Вообще над нами нагнетение больше, чем угнетение. А живем мы в Доме, имеем по две комнаты каждый и как попечители — доход в 200$ в месяц, что избавляет нас от мыслей о мелких земных нуждах. Это и есть забота Учителя, а полного благополучия и отсутствия нужды у нас никогда не может быть, ибо это возможно лишь в мертвых делах. Кроме того, каждому из нас дано кое-что изжить. <…>
Вечером сошлись все у нас: пить валериану и беседовать до 12 часов, что делаем каждый вечер.
Беседа с Н.К. Рерихом о взаимоотношениях сотрудников
<…> Разговаривала с Н.К. Он говорит, что один путь — это уйти от человека, который тебе делает зло, а другой — ответить ему любовью, ибо от одного человека зависит не нарушать единения, а не от двух. <…>
Н.К. говорил, что у нас потому есть единение, что мы не уйдем от Учителя и от дел, кроме того, извне мы единение покажем тем, что будем защищать наших членов Круга от чужих нападений. Но внутри [Круга] — не так важно, если нет определенного единения. Пусть каждый покажет его в высшей мере, не обращая внимания на другого, и даже если другой посылает ему стрелы вражды, надо подойти к нему на расстояние стрелы, тогда стрела не заденет. Так говорил Учитель. Н.К. опять привел как крайний пример Боткина, который 18 лет был врагом Н.К., а последние два года говорил, что он его единственный друг, и спас его от многого.
<…> Вечером сидели [за Беседой], потом пошли к нам пить валериану. <…>
Пришли письма от Енточки, первое письмо к нам за все время. Утром видела мельком Н.К. Днем он поехал в Вашингтон с Франсис увидеть Бора и [всех,] кого нужно в Госдепартаменте и английском посольстве. Будет отсутствовать два дня.
О разном
<…> Луис думает, что нам удастся получить заем от банка. У Светика ночью материализовалась старая индусская монетка. Вечером был в театре концерт взрослых учеников. Играли все хорошо, но зал слишком велик, и из-за снежной бури было мало народу. В будущем будем устраивать в аудитории Музея. <…>
Был звонок от Н.К. Он встречался с Бора и Каслом, завтра днем приезжает. <…>
Н.К. сегодня у нас утром завтракал, как он это теперь делает по воскресеньям со Свет[иком] и Юриком. Это для нас истинный праздник. Говорили об «Урусвати». Н.К. говорит, что о денежном отчете и вообще всех делах «Урусвати» должен заботиться Юрик. Затем Н.К. говорил, что Луис теперь ко многому привыкает, к новым решениям, положениям дел. <…>
Днем Н.К., Франсис и я читали «Агни-Йогу», затем к Н.К. пришел Сорин, принес отлично изданную свою монографию ему в дар, выразил большую дружбу. Потом мы с Франсис докончили чтение и проверку «Агни-Йоги».
Вечером Нуця, Свет[ик] и я были приглашены к Рамбовой и провели с ней очень приятно вечер. Позже Н.К. и Свет[ик] пришли к нам пить валериану.
<…> Вечером я, Н.К. и мама пошли на концерт Голтье, было недурно, хотя и поет она однообразно. Затем пошли к нам наверх, ибо удрали от всех людей в Музее и повсюду. Подошли Свет[ик] с Нуцей, которые были в кино. Мы устроили экзамен Свет[ику], <…> очень смеялись, ибо Н.К. задавал смешные вопросы Свет[ику]. <…>
Затем Н.К. говорил утром Бистрану, когда кто-либо выступает против идей Музея, Школы, вообще искусства, надо сказать ему, что он враг культуры, и это подействует. Н.К. однажды был вызван свидетелем на суд, когда генерал Верещагин обвинял княгиню Тенишеву в ее работе; тогда он [Н.К.] сказал, какую благородную работу для искусства делает Тенишева и что именно Верещагин — враг культуры. На следующий день это было во всех газетах.
Вечером Н.К. говорил, что нам больше не нужна газетная паблисити, у нас ее слишком много, и Америку надо оставить на время. А посылать статьи изредка в иностранные журналы, но с новой нотой — подчеркнуть искусство Н.К., иначе, Н.К. говорит, будут смотреть как на диковину. Это Миллер, которого привела Аттватер, сказал эту фразу, и Н.К. говорит, что он прав, и поэтому советует писать о картинах, творчестве, красках.
Деловые вопросы. — Финансовые проблемы Учреждений Рерихов
Сегодня утром Н.К. со мной беседовал и говорил мне, что у нас теперь организация в тысячу человек, со всеми членами Общества, учениками, учителями, их надо ценить, давать им концерты, лекции, не жалея затрат на это, ибо они наша сила. Мы думали, что нам нужна кампания, чтобы собирать как бы милостыню, а наши жильцы, наша организация в тысячу человек — они и есть кампания. И вот в этом Штраусе нам и был полезен, он нам и показал, что значит кампания, и комитеты, и трудности, связанные с этим, и потеря достоинства. И мы, обойдя все это, имеем свой верный доход и наших людей. Н.К. боится, что Ента еще этого не поняла, и просил меня написать им туда об этих мыслях. И главное, чтобы Порума отучилась от мысли закрывать концерты, учреждения, сокращать, экономить и так далее. Сбережет 10$, а потеряет ценных людей. <…>
Сегодня банк отказал в займе, все очень подавлены, ибо мы очень надеялись на это. Увидим, принесет ли завтра новое развитие событий. Нетти даже намекала, что, возможно, не поедет. Н.К. очень трудно.
<…> Н.К. думает предложить в пять республик Южной Америки, во Францию, Италию свои картины, чтобы там висели два или три года, в отдельной комнате или занимая стену, и значились бы от Музея Рериха. Тогда Музей делается мировым, а не только американским. А к тому времени, когда картины придут обратно, можно будет здесь взять больше комнат для Музея. Жаль, что сейчас нельзя расширить Музей, а с другой стороны, распространить картины по музеям мира — тоже отлично.
Банкиры нам не дали денег, Луис повсюду бегает и старается. Откуда же нибудь придут деньги! Н.К. говорил, что такое состояние страны его пугает. Он начинает думать, что не страна обанкротилась, а люди — овцы и слишком просты. В момент и разбойничать готовы, а там от всего и всех отказаться рады. <…>
Выступление Н.К. Рериха перед учениками Мастер-института
Пока ничего не идет благополучно с нашим займом. Н.К. говорит, что, раз все банки нам отказывают, он боится, что наши облигации станут не пользующимися спросом.
Сегодня Н.К. выступал перед учениками классов Бистрана и Джайлса. Я была при этом. Он говорил изумительно. Начал с того, что поздравил их с учебой под таким мастерским руководством, как Джайлс и Бистран. Говорил о том, как незначительно людское «Holy name» [ «Святое имя»] и что мы не знаем имен великих египетских и китайских мастеров древности. Затем говорил, что иногда, когда имя употребляется, то это есть отдача собственности для блага. Мы ведь знаем, что от собственности должны отказаться.
Также говорил, что психическая энергия есть творческая, духовная энергия, что ее нужно развивать, ценить ее присутствие, но не заглушать. Что творим мы под ее благотворной силой, ниспосланной нам, и тогда она питает нас, дает силу. При ней можно работать 20 часов в день без устали, ибо мы сменяем разные центры.
Еще он говорил, что ничто не должно быть отрицаемо, даже враг или вред, но лишь покрываемо благом, тогда все вырастет. Рассказал о Куинджи и о том, как тот сказал ученику, жаловавшемуся на семью и необходимость работы для заработка от 10 до 6, что работать надо от 4 до 9, как и сам Куинджи делал, будучи ретушером в студии фотографа. Тот же Куинджи говорил, если кто жаловался на непосильный труд и ответственность: так ему лучше сразу погибнуть, если он такое экзотическое растение. Говорил также, что если родня и семья мешают, то на них надо смотреть другими глазами, освещая их, тогда и они будут другими.
Все ученики были в восторге, а Джайлс мне прямо сказал: «Он истинный Учитель». <…>
Деловые вопросы
<…> Вечером у нас было собрание Общества друзей Музея. Шнайдера не узнать, до того осунулся, тик у него какой-то, посерел, видно, почти все потерял. Н.К. говорит про него, что он уходящая тень. Собрание было коротким. Н.К. предложил Манди и Дабо в вице-президенты, а Вогана и Маккормика — в Почетные члены. <…>
Н.К. говорит, что время смутное, и устроена паника, и теперь немодно зарабатывать. Так что все должны при разговоре сообщать, что потеряли. Конечно, как дальше будет, трудно вообразить. Но пока очень сложно. <…>
Утром Н.К. был огорчен, имел длинный разговор за завтраком с Нетти и Луисом, они настаивали на именных арендных договорах всех попечителей, [как будто] они, мол, платят за квартиры. Н.К. же говорил, что, если дать в руки Холлу эти документы, он будет шантажировать нас. Вообще нельзя устраивать подлог — якобы платить за наем квартиры, а наделе не платить.
Потом, заработок у Франсис, например, 4000, а платит она за квартиру 3000. Кроме того, нам придется платить большие налоги. Нетти и Луис, видно, настаивали на этом, Н.К. же отказался от этой мысли.
Н.К. днем позвал Дэвида Гранта, тот тоже сказал, что это — мошенничество и опасная вещь. Лучше, как советовал Н.К., чтобы Мастер-институт нанял все эти комнаты, платил за них Музею, Музей же дает субсидию Школе на бюджет, администрацию и так далее, на ту же сумму. Кроме этого, Мастер-институт предоставляет жилые помещения попечителям. Подошел Луис, и ему это было сказано. <…>
Вечером приехали Светик и Нуця из Вашингтона. Им обещано полное содействие для бумаг Светика со стороны Криста, члена комиссии по натурализации[263].
Н.К. порвал сегодня свой арендный договор, мы еще наши не получили. <…> Он очень обеспокоен отсутствием точных цифр и отчетов по отелю и ресторану на наших деловых собраниях.
Днем был Бурлюк, показал письмо Голлербаха, где тот [пишет, что] хочет напечатать монографию о Николае Константиновиче.
Сегодня утром Н.К. опять настаивал на том, чтобы в отсутствие Холла проверить отчеты и цифры по Дому и общим расходам. Иначе сегодня у нас 90 000 прибыли, а завтра столько же убытку. <…>
Самое отрадное — когда Н.К., Юрик и Светик приходят поздно вечером пить валериану. И шутки, и смех, и деловые разговоры — все вместе. <…>
Финансовые проблемы Учреждений Рерихов. — З.Г. Фосдик о трудных временах
Сегодня утром Н.К. сказал мне, что хотя и был вчера против моей идеи, чтобы оклады администрации все были бы от Музея, но сегодня он пришел к этой идее и одобряет ее. Говорил со мной об увеличении доходов Школы. <…>
Сегодня National City Bank предложил Луису, чтобы он представил один арендный договор от Дома Музею, ибо они считаются лишь с Музеем и с ним одним желают заключать договоры. Возможно, они дадут деньги под облигации. Дай-то бог, ибо положение очень трудное. Большой платеж в январе, время очень сложное. Луис совсем убит, Нетти плохо выглядит. Все мы ходим напряженные. Н.К. очень трудно жить во всем этом и переносить это. У нас никогда так трудно еще не бывало.
Вечером собрались в Святилище, оно уже убрано, и в нем чудесное чувство. Сегодня еще вешали материи и танки на стены. Н.К. имеет свое кресло и Учитель Свое — на эти два мы никогда не садимся. Перед собранием играем «Parcifal» [ «Парсифаль»]. <…>
Завтра Рождество — 1930 год. Самый трудный год в нашей и, в частности, моей жизни. Как даже Венер сказал через своего водителя — Белое Облако, что у меня сильные приступы печали и что я не должна им поддаваться. А я из этих приступов и не выхожу.
О разном
Все утро писала письма Е.И. и Енточке. Утром был в Музее Хьювит, очень все хвалил, говорил про чудные рамы и на вопрос Н.К., не тесно ли висят картины, ответил, что это ведь картины одного художника и потому составляют одно целое. Так что увидим, пошлем ли мы вообще картины в другие музеи. Луис и мы все против этого, и Н.К. сам начинает соглашаться.
Днем Н.К. завтракал у Вел[икого] Князя, и ему не понравилось, что тот так открыто идет против них и говорит «заученные и привычные слова». Днем мы с Луисом, Франсис, Нуцей и Н.К. разбирали отчет и суммы на завтра для банка, чтобы получить заем. <…>
Вечером были все у мамы с Н.К., ибо пришли Таня и Тарухан. Было очень славно, Н.К. читал Учение, комментировал его. Затем советовал Тарухану пустить обзор об Агни-Йоге в русские газеты. Разошлись поздно после чудного вечера, проведенного вместе с Н.К.
Н.К. показал сегодня мне телеграмму от Буймистровой, где она просит места в Музее для выставки скульпторов, художников, для «этически духовных целей».
Затем Руманов был у Н.К., потом мне сказал, что он был духовным советником Н.К., что тот подарил лучшую картину его жене и что теперь пришло время «соединить под одну эгиду Великого Князя и Музей — практику и духовность».
Н.К. говорит, что они могут сделаться совсем нежелательными. <…>
Забавно было, что Н.К. сделал ужасный беспорядок на моем письменном столе. Я пришла в ужас, думала, что это Нуця, и Н.К. начал смеяться. Все мы очень смеялись, когда он сказал, что это вид рабочего стола.
Луис еще не получил ответ от банка, дадут ли они деньги, — положение трудное. <…> Вечером все были у нас, пили валериану, много смеялись, что я такая сильная и в битве победила Юрия,
и он ретировался. Н.К. очень шутил. Но он очень устал, замучен, побледнел. Ему тягостно. <…>
О ясновидящих и отношении к ним
<…> Сегодня Бурлюк приезжал благодарить Н.К. за устройство его выставки в «Корона Мунди», говоря, что это для него великая честь. <…>
Днем я спросила Н.К., хорошо ли, что мы идем все в будущий четверг к Таберози и вообще ходим к разным ясновидящим? Не думаю, чтобы Е.И. ходила к ним. И боюсь, что Луис и Нетти начнут к ним и позже ходить, ставя их выше Учения. Н.К. говорит, что мы идем [для того], чтобы учиться, это поучительно, и нужно знакомиться с такими явлениями, и если кто и пойдет потом за советом, получит по шапке. И хорошо, что мы были у Венера и видели, что он — ноль, и что мы убедились в незнании Стоддарта. <…>
О разном
<…> Н.К. сегодня говорил про Таберози, что и ее, после визита к ней в четверг, надо будет обобщить со всеми прочими и поставить на место. Вообще таких людей надо ставить на свое место, изучая их как любопытное явление. Ходить же [к ним] хорошо всем вместе, но не отдельно. <…>
С утра тягостное чувство, будто что-то висит в воздухе. Н.К. хочет, чтобы отчет по Школе заключал лишь факты об учителях, учениках и событиях за этот год. Поэтому я работала два часа с Мэри Сигрист над материалом. <…>
Вечером работала с Луисом над бюджетом. Н.К. предложил жалованье администрации установить по Музею, как я давно ему об этом говорила. Луис согласился, плохо он выглядит, и у него, видно, очень тяжело на душе. <…>
Затем пришли Н.К. и Светик. Н.К. говорит, что интересно, что Бора ответит на план Art Treasures Protection [Защиты сокровищ искусства], который они оставили у него. Н.К. тоже чувствует с утра беспокойство. Что-то должно произойти! Здорова ли Е.И.? Лишь бы с ней все было благополучно.
Н.К. говорит, что Штраусе — святой человек, глаза нам открыл, иначе мы бы всегда надеялись, что деньги сами придут и кто-то их достанет.
Говорили о предстоящем концерте Морея и что он обязательно хочет, чтобы Н.К. сказал речь на концерте. Смеялись до упаду, когда Н.К. ответил: скажите ему, что могу говорить речь только в короне, а раз там и Великий Князь тоже, то при нем неудобно носить корону.
Н.К., вероятно, поедет со Светиком в апреле, после аукциона, ибо событие такой важности, как аукцион, где такой капитал поставлен на карту, должно произойти при Н.К. Затем Н.К. пробудет два дня в Париже, где ему министерство устроит большой прием, хотя и не хочется ему «подымать пыль Парижа», как он выразился. А Юрий поедет один в марте. <…>
Затем читали очень серую и бледную аннотацию Тарухана о «Криптограммах [Востока]», которую он хочет поместить в русской газете. <…> Потом мы поехали на 25-й этаж, где Светик расставлял мебель. Все опять перевернуто, и я спросила, есть ли перемена в спальне Н.К., а он говорит очень деловито: «Нет, кровать еще стоит». Очень смеялись. Потом пошли все к нам пить валериану. Смотрели фотографии [сделанные] на Монхигане. Светик уверял, что у Н.К. хитрый вид, затем хохотали тому, что Юрий сказал: «Его можно убить, но не ограбить». Было радостно видеть у нас Н.К. и провести с ним вечер. Н.К. очень озабочен Светиком, ибо он плохо выглядит, очень нервен, и лучше ему его забрать с собой в Индию. Да и сам Н.К. очень плохо выглядит.
Утром пришел представитель Chemical Bank, не понравились ему арендные договора Учреждений, но все же сказал, что все здание оставило у него благоприятное впечатление. Н.К. говорит, что мы вообще, когда просим заем, должны спросить у банка, какие условия они хотят. А мы уже так и сделаем. А то, как мы ни предложим, кому-то не понравится.
Днем Н.К. поехал к Сорину, тот ему жаловался на Америку и жизнь здесь. Говорил про Отто Кана и его жену. Если она говорит «да», то это еще «может быть», но если он говорит «да», то это значит «нет». А в будущем году приезжает сюда Бенуа со своей выставкой.
Вечером собрались в Святилище. Затем, получив чудные благословения и послания на Новый год, пошли к Поруме, где и встретили Новый год. Год был трудный, а что будущий несет? Судя по всему — нелегкое. А одна радость все же есть — встречали мы его вместе с Н.К., Светиком, Юрием и все вместе. Что-то будет в будущем году? Потом Н.К., Светик и Юрий пошли к нам наверх пить валериану.
О разном
<…> Н.К. говорил, что люди часто судят по результатам, а не по фактам. Например, кто-то думает [о том], чтобы свалился с неба миллион, и, если ему кто-то даст в этот момент 10 000, он и не возьмет. А ему в этот момент, может быть, вообще нужны только десять тысяч, а не больше. Или взять миллионера, возможно, и у него наличных денег так же мало, как и у нас теперь, и приходится изворачиваться, ибо все деньги уже лежат в каком-нибудь деле. <…>
Вечером пошли смотреть опыт с литием к Светику. Горит белым ярким светом. <…>
<…> Вечером мы все пошли к Таберози на сеанс. Она якобы впала в транс. <…> Очень это было глупо и ничтожно — все разговоры и советы. Лев Толстой, царь Николай с семьей и Петр, конюх Н.К.!!! Ничего не вынесли, а лишь убедились в убогости такого медиумизма. Потом пошли к нам пить валериану. Разошлись поздно. <…>
Сегодня утром Chemical Bank вызвал Луиса и сообщили ему, что они дают заем в 70 000. Для нас всех это большая радость. <…> Вечером собрались для Беседы с Учителем, но из-за Франсис, которая была у кого-то на ужине, мы должны были отложить Беседу на час позже. Потом у нас были Н.К., Светик и Франсис.
Сидели до полпервого ночи.
Сегодня был подписан заем на три месяца — условия легкие, ибо Дэйл дал обеспечение. Это была тяжелая пора для всех. Логван приложил все усилия, искал повсюду, везде отказывали, прошел через много разочарований и все же добился своими усилиями.
Утром Н.К. чудно говорил, что здесь преступное правительство, если суды переполнены на четыре года вперед. Азавтра будут [в таком же положении] школы и надо будет ждать образования детям, а потом больные будут ждать операции два года. Говоря о тюрьмах, он говорил, что преступники должны испытать суровый труд, а не быть называемы «несчастненькими». Это он говорил за завтраком. <…> Н.К. видел Моора и его группу в девять человек, затем Стокса, который привел приятного раджа-йога — лектора. <…>
Днем я была у нас в Tibetan Hall[264] на лекции преподобного Тара — Maha Bodhi Society[265], с которой соединился Buddhist Center. <…> Затем пошли к нам на «валериановый вечер». Н.К. ездил днем к Германовой, считает ее очень духовным, хорошим человеком и говорит о кооперации с ней.
Сегодня утром, как и все время, Н.К. читал при мне вслух свои письма и одно — из
Вечером был разговор о бюджетах, хвалили Школу за рост учеников и сравнительно малые расходы. Вечером собрались, ибо было Указано, что это Праздник Наполнения Чаши. Чудная Беседа и записи Н.К. Затем все собрались у нас пить валериану. Н.К. днем заметил, что он испытывает тягостное чувство.
Утром получили письма от Енты к Н.К. и нам, затем чудесное письмо от Е.И. к Н.К. Праздник гармонии, когда приходят письма Е.И. Теперь, после получения нами займа от Chemical Bank, нам предлагает заем и National City Bank.
Н.К. начал сегодня писать картину для Палмер. Просил меня позвонить Моору и просить его совета, как устроить свидание Н.К. с Рокфеллером, ибо об этом говорили в Rockefeller Foundation Юрию. А Моор оказался лгуном, вилял и потом заявил, что контакт с семьей [Рокфеллеров] у него очень слабый. Н.К. мне напомнил, что он потому так легко и относился к Моору и его группе, что не особенно верил ему.
Сегодня был концерт Рагини, было около шестисот человек народу, переполнено, очень понравилось, успех огромный. <…>
Потом пошли с Н.К. к нам валериану пить. <…> Говорили о росте и что закрывать-то легче всего, вначале во время завтрака, потом на день. И расходов не будет, и дела помрут!!! Затем говорили о том, что надо создать работу, тогда дела вырастут, иначе это пассивно — лишь отвечать на письма.
Потом Н.К. диктовал Нуце археологическую статью, возможно, для помещения в
Сегодня утром получили письмо от графа Ледэн из Парижа, что он отказывается вернуть картины и заплатить деньги — 40 000. Мы чувствовали перед отправлением картин, что он жулик. Теперь надо угрозами получить их обратно. <…> Приходил утром сумасшедший, русский портретист, грозил, скандалил, требовал денег и [хотел] видеть Н.К. Вышел Н.К., спросил его адрес, говорил с ним холодно, но спокойно, направил его к Руманову, но после позвонил тому и просил его поступить с ним «политически». Вот я научилась, как поступать с такими людьми. <…>
Вечером Н.К. был на обеде у Букмана. Свет[ик] пошел с Франсис в театр, а я, Нетти и Юрий — в кино. Вечером Н.К. пришел с обеда, говорил, что видел Бенненсона, у которого от лица ничего не осталось — облили серной кислотой. Тот за Советы и их экономическую базу, а Н.К., которого тот вызвал на разговор как авторитета по этому вопросу, сказал, что если это база, то не культуры. Если при этакой экономической политике учитель получает 36 руб[лей] в месяц, то тело работает рукой, но без головы. <…>
Получили от Маккормика письмо, что он отказывается быть Почетным советником, ибо как католик не может быть в Учреждении, где любят Будду и почитают его. Мы изумлены его поступком. Н.К. рассказал, что Кубини ему передавал, что кардинал ему запретил видеть профессора Рериха, ибо он такой большой человек, что «вы никто его не убедите, а он вас всех убедит».
Выступление Н.К. Рериха перед артистами Московского художественного театра
Сегодня днем мне выпала большая радость поехать с Н.К. в Laboratory Theater, куда его пригласила Германова, известная артистка Московского художественного театра, выступить перед ее молодой труппой — ее учениками. Если и были у меня горести и непонимание, то как завеса спала с глаз моих, и я не забуду этого дня. А когда мне будет опять что-либо непонятно, вспомню этот день и что говорил Н.К. молодежи.
Приехали мы в 2 часа, сцена была освещена, на ней сидело человек 25 учеников, в середине кресло, готовое для Н.К. Театр был в темноте.
Н.К. начал с того, что поздравил их с успехом, который был вчера на премьере «Трех сестер». Сказал, что они делают огромное дело, они несут красоту и дают, и должны давать все время. А дающие всегда получают. Поэтому они и получат всегда, неожиданно, из пространства, отовсюду, а не именно из одной темной двери, через которую люди обыкновенно ждут получки. Затем он говорил против отрицания — все покрыть благословенным «да», а не отрывистым «нет». Даже по звуку они характерны. Одно позитивно, другое негативно. Одно строит, созидает, а другое разрушает. Одно — животное состояние, другое — человеческое. «Да» можно и врага покрыть, привлекая его на свою сторону. Также [следует] избегать недоразумений — их надо тушить, прощать, а это возможно при единении. Вот чем и сильна группа или организация — своей сплоченностью. Поэтому Н.К. советовал им не разъединяться.
Н.К. говорил о психической, или творческой, энергии: ее нужно реализовывать, прислушиваться [к ней] — она и дает радость творения. Осознав ее, человек не устает при усиленной работе, ибо все его центры работают, сменяя друг друга. Говорил, что правильна вечная неудовлетворенность, ибо что есть радость грусти или грусть радости? Просил их задавать вопросы, беседовал с ними, отвечал им и зажег много молодых чутких сердец. Германова была очень тронута. Он обещал им прислать «Агни-Йогу». Говорил по-английски — чудесно, плавно.
Затем мы поехали к Мейровичу выбирать очки, где все узнали Н.К. и окружили его необычайным вниманием. По дороге Н.К. говорил, что советует путешествовать, ибо в дороге меньше повода для ссор. Лишь на стоянке армия распадается, а в походе держится. Незабываемы его слова: главное [что] меня поразило — не отрицать ничего.
Вечером у нас была Беседа с Учителем — чудесная. Потом пили у нас валериану. Думали, как начать католическую группу Св. Франциска Ассизского, что было сегодня указано Учителем, когда я стояла за столиком с Н.К.
Объединить все религии под кровлей нашего Дома — изумительная задача!
Получили очень значительное, серьезное письмо от Е.И. с указанием на то, что вице-президентство дается и надо чтить его как дар и что для «Урусвати» были Указаны все члены и в каком порядке. Это относится к Модре. И, кроме того, она получила личное письмо от Е.И., в котором ей послан упрек в легкомыслии по отношению к Учителю, как мне говорил Н.К. Она, конечно, это письмо никому не показала и не покажет.
Послание в Америку — Послание Учителя — очень сурово и сильно. Велено каждому переписать и знать его.
Новая трудность: в одном деловом журнале было объявлено, что
Затем Н.К. пришел к нам, подошли Юрий, Свет[ик] и Нуця, и мы беседовали до полпервого ночи. Говорили о грядущей мировой катастрофе, ибо срок уже надвигается и все время будут происходить сдвиги [в природе].
О разном
Утром получили письмо от мадам де Во Фалипо. Она считает долгом сообщить, что говорят и пишут, будто Н.К. образовал новую религию — вроде теософской. Ватикан против нее и недоволен [ею], и мадам де Во, как преданная католичка, думает, должна ли она быть в таком движении. Одним словом, враг не дремлет, а действует через дружеские ряды.
Днем беседовала с Н.К. о бюджетах — решил сделать новые, открытые всем. <…> И люди будут нам тогда охотнее давать [деньги]. Затем у нас было собрание, после чего мы разошлись с чувством недовольства Холлом — его отчеты плохи, без цифр, и фразы пустые. Ресторан имеет убыток в 16 000 вместо 5000 по бюджету. <…>
Явно идет новая сильная власть на мир — католицизм, а английская власть слабеет. Или же, как сказал Н.К., не скрывается ли одна за другой! Отец Келли, видно, немало знает от Завадского. Вспоминаю, как на днях Н.К. сказал, что вместо «но» надо говорить «и». Большие построения. И еще сказал, что величайшее открытие Эйнштейна состояло в том, что он произнес слово «относительность». Это даже важнее всей его теории.
Тягостное чувство у Н.К., у меня, Нуця нездоров, не спал всю ночь, Флавиус нездоров — что-то в атмосфере. Днем видела мельком Н.К. Он просматривал статью Мэри Сигрист о Мастер-институте. Потом поехал к Стоковскому. Вечером я и Светик, стоя в коридоре Школы, видели мелькание как бы крыльев летучей мыши, пролетевшей над лампой. Чувство неприятное. <…>
Н.К. рассказывал, как однажды в Новгороде его пригласила одна старушка посмотреть ее картины. Отличные были копии, но на одном портрете не было глаз. Н.К. ей сказал об этом, а она говорит: «Не может быть». Он ей говорит: «Да нет, посмотрите сами». Она ответила: «Наверное, золой на Рождество прочистили, ибо раньше были». А на другом отличном портрете на руке было шесть пальцев вместо пяти — мы много смеялись этому. Затем все пошли окуривать Школу эссенцией балю.
Утром просмотрела статью о Школе с Н.К., потом прочла ее с Сигрист и передала ей. Напряженно работала целый день, устала невероятно. Перед ужином беседовала с Н.К., говорили, как опасна мелочная экономия со сдачей зала, урезыванием ставки сторожа в «Кор[она] Мунди», Музее.
Н.К. говорил, что Поруме крайне важно теперь поехать к Е.И. и многим проникнуться. Говорили о новых статьях дохода для Школы, Н.К. предложил иметь членов, как в «Урусвати», что и было вечером одобрено Владыкой. Очень поощряет Н.К. открытие отделов Школы в других городах. Даже при малом приходе это даст рост в будущем, новый контакт.
Вечером у нас была Беседа, слушали принесенные Н.К. пластинки «Sacre du Printemps»[266] [ «Весна Священная»] от Стоковского. Потом собрались у нас пить валериану.
Утром пришла мама и сказала, что, вероятно, ночью что-то случилось, ибо она была разбужена тремя сильными стуками, и ей тревожно. Флавиус болен, высокая температура. <…>
С утра напряженное преподавание, только в три часа дня видела Н.К. — говорили о заметке Завадского в
Днем был д-р Макгоффин, президент Archeological Institute of America [Американского археологического института], пригласил Н.К. в вице-президенты и сказал, что всю свою разведочную работу в Индии они будут делать через «Урусвати». Это большая победа, тем более что было давно Указано, чтобы Н.К. был выбран от их института. Устроил это доктор Ньюэт.
Затем вечером пришел Норвуд, пастор Епископальной церкви, и рассказал Н.К., что на Рождество он прочел проповедь об Н.К. Вообще он считает Н.К. Учителем, распространяет Агни-Йогу и говорил, что 15 лет тому назад имел видение — Мастера в лилово-серебряном свете. Н.К. его очень хвалил.
Была у Порумы и советовала ей, что взять в дорогу.
Утром, в 9 часов, как всегда в воскресенье, Н.К. завтракал у нас. Мудро говорил, что мы все осознали, что нам некуда уйти от дел, что все должны работать в делах. А то, кто как действует, покажет его рост. Если во время Бесед с Учителем есть и шутки, и смех, и рисование карикатур, то остановить или указать кому-либо нельзя. Через 10, 50 или 200 лет человек припомнит, как он вел [себя] на этих заседаниях.
Вообще, то, как на человека влияют внешние действия, и показывает его внутренний рост. Иной уже выше поднялся, на него меньше все влияет. Значит, он вырос, а другой еще не может освободиться. Потом Н.К. говорил, что нужно начать с себя, подмечать [недостатки] у себя, а не у другого.
Утром Н.К. немного работал со мной, прочел каталог, дал ряд ценных советов. Днем пришел доктор Кеттнер, Н.К. дал комнату для его группы. Они могут вырасти. <…> Вечером у Нетти беседовали с Н.К., затем Нуця, Н.К. и я пошли навестить Юрика, потом к нам — пить валериану. Светик составлял мой гороскоп, мы читали русские и английские газеты. Чудесно быть с Н.К. Он весь светится. <…>
Утром беседовала с Н.К. около часа. <…>
Днем <…> пришла Германова. Я водила ее учеников (группу в 35 человек) по Музею. Затем Н.К. беседовал с ними. Славная молодежь. <…>
Вечером у нас пили валериану. Светик читал мой гороскоп, много смеялись. <…>
Сидели поздно, беседовали с Н.К. — радостно проводить с ним вместе каждый вечер.
Утром пришел Завадский, Н.К. не мог его принять и поручил мне. Он мне сказал: «Я работал шесть месяцев, чтобы основать
Н.К., узнав про это, сказал, что здесь есть рука отца Келли и леди Армстронг, глава тайной английской полиции здесь. И мы решили повидать Завадского вечером при свидетелях. Он пришел, разговор был с Н.К. при мне, Тарухане и Нуце. Н.К. начал с того, что за сорок лет впервые его имя сняли с названия общества, в котором он является Почетным председателем. Затем он спросил Завадского, назвал ли он свой оркестр по месту, то есть потому, что это Roerich Hall [Зал Рериха], или по человеку? Сказал, что в своей жизни ни разу не участвовал в анонимных обществах и ему не советует, ибо это для всех подозрительно, если кто-то анонимен. В общем, сурово говорил с ним полтора часа и в результате сказал: «А теперь продолжайте, как начали, без моего имени, вообще не упоминая его. А потом увидим».
Конечно, Завадский — безнадежный дурак и пешка в руках отца Келли, который дал два дня тому назад рекомендательное письмо для леди Армстронг, и таким путем Завадский пригласил ее в комитет. Как и говорил Н.К. Но разговор был изумителен тем, что Н.К. ему доказал свое желание иметь оркестр у нас и дал бы ему зал на 5 февраля, но Завадский сам бестактно ушел и снял имя Н.К. с названия общества.
Была у нас сегодня Беседа, где было сказано, что Руманов будет удален [из числа ближайших сотрудников]. Как думает Н.К. — за то, что он пытался втянуть его в корпорацию с Фридлибом, а это подозрительная афера. Потом пили у нас валериану. Много смеялись — Юрий приподымает меня на воздух, а Н.К. говорит, что это неудобно и не лучше ли ему приподнять статую носом или ухом. <…>
Н.К. шутил, что если деньги очень нужны, [можно] написать на старинной доске свежую картину, [отправить] в Европу и дать знать таможне здесь. Когда начнут ее исследовать, то смоют ее и ничего на доске не останется. А тогда требовать 200 000 убытку. Мы очень смеялись. <…>
<…> Вечером Н.К., мама и я заехали за Таруханом и Таней и поехали вместе на обед, устроенный Maha Bodhi Society. По дороге Тарухан рассказал, что Н.К. у нас на концерте, когда певицы вышли кланяться, сказал: «Скорее бы пели, а то публика разойдется». Они пели. Потом опять были аплодисменты, и Н.К. сказал Тарухану: «Пойдемте скорее, а то опять будут петь». <…> Н.К. рассказал, как он на совете школы у них в Петербурге искоренил курение. Все курили, Н.К. зажег кусок бумаги. Все начали кричать: «Что ты, с ума сошел?» А он: «В чем дело?» — «Да ведь дым идет!» А он в ответ: «Да и от вас дым идет!» Вот они и перестали курить. Принцип доведения до нелепости — как говорит Н.К.
Обед сошел скучно, курили до невозможного. Потом все собрались у нас, говорили о Холле и его плохом управлении, лени и попустительстве к кражам. Обнаружено, что мы платим за провизию на 30 % дороже, чем другие отели, что наполняет, очевидно, чьи-то карманы. Решено выразить недовольство Холлу и избавиться от него. <…>
<…> Очень много работала сегодня, вплоть до нашего собрания в 4.30, которое бывает каждую субботу. Убедились, что Холл нечестен, из-за его управления будут убытки в ресторане и по Дому. Решено, чтобы Сидней с ним завтра поговорил.
Вечером была Беседа, потом пили у нас валериану, Франсис тоже была, она два раза в неделю, после собраний, приглашена к нам. <…>
Деловые вопросы
Утром — воскр[есный] завтрак с Н.К., днем — обед у мистера Александера и Уайтсайд — веемы, кромеЛуиса, Нуци, Свет[ика], которые уехали в Принстон видеть профессора Мазера, и Юрия, который еще в Филадельфии. <…>
В 5.30 немного беседовала с Н.К. Он говорит, что главное — это продолжать активную политику повсюду: в Школе, Прессе[267] — везде, иначе замрет все. <…>
Н.К. на днях сказал, что теперь поездка в Южн[ую] Америку должна будет показать, как они будут реагировать, только ли брать от нас или что-либо давать. И группы тамошние, которые ничего не пишут сюда, — будут ли они заменены другими?
В 8.30 йог Кескар выступал в Тибетской библиотеке, [говорил] просто, искренно — хороший человек. Н.К. говорит, что он мог бы сказать это и на улице, а не [только] избранной аудитории.
Концерт Розы Манди прошел хорошо, я зашла на короткое время в зал. Затем Н.К. и Свет[ик] пили у нас валериану. <…>
Н.К. об общении с людьми
Получена телеграмма от Форда о том, что из-за невозможности видеть Н.К. в назначенный им срок встреча не состоится. Конечно, выдумка!
Днем Н.К. выступал перед группой женщин из Общества денверских детей, больных туберкулезом, говорил об образовании, красоте в быту, повседневной жизни — негативное, отвратительное «нет» и положительное, приятное «да». Говорит он просто, спокойно, красиво, ведет к пониманию новой эволюции, новой эры через красоту, труд, знание. После того как он окончил, он вышел, а меня просили остаться и рассказать дамам о его жизни, деятельности, работе, что я и сделала. Они были все очень милы и хорошо все приняли. <…>
Н.К. сегодня сказал Руманову, что не может участвовать в корпорации с Фридлибом, ибо банк не отвечает его роду работы.
Говорила пару минут с Н.К. о докторе Кеттнере, Maha Bodhi. Н.К. говорит: мы не должны очаровываться, чтобы потом не быть разочарованными. Все эти люди имеют свои ссоры, мелочность, и у нас будут от них мучения и затруднения. Все же мы должны открыть им двери и полный доступ ко всему. Я сказала Н.К., как нам будет трудно после его отъезда, ибо будет ужасно, если мы начнем все допускать или же все уничтожать по принципу, что все возможно. Н.К. ответил, что формула «для чистых все чисто» тоже может оказаться ужасной, ибо «для грязных все грязно».
Вечером была Беседа, собрались ненадолго пить валериану.
Очень тяжело и грустно. Не понимаю, почему Н.К. выделяет Ф[рансис] до наивысших пределов.
Приходил утром доктор Хоффнер, специалист по итальянским примитивистам, — ему хорошо заплатят за сертификаты для аукциона, который еще неизвестно как пройдет. Н.К. сегодня мне говорил о разговоре с Нетти, что и ее поездка должна быть обставлена на деловой почве, то есть Учреждения платят за нее. <.. >
Профессор Ростовцев навестил Н.К. Показав на кончик мизинца, Н.К. сказал о нем: «Вот столько! Чем люди живут!» <…>
Телеграмма из Белграда — просят картину Н.К. для крупной выставки знаменитейших художников. Вечером имели Беседу с Владыкой. Изумительное Указание, чтобы Н.К. миновал Париж. Там был убит Кутепов — генерал белой армии, — и вообще там теперь рискованно. Изумительный поворот! Значит, Н.К. и Юрий поедут только в Лондон. <…>
Н.К. пришел на завтрак рано. Говорили о вчерашних видениях. В Париже Н.К. представится президенту, Бриану, продлит визы на три года и уедет. Лекции в Сорбонне и других местах — это глупо, никакой пользы не принесет. А если будет много показываться, русские скажут, что он себе паблисити устраивает, появятся новые враги. <…> О Штрауссе Н.К. говорил, что он сослужил великую пользу, ибо мы узнали, что кампания с обедами и комитетами нам ровно ничего не принесет.
Утром я была занята, днем пришла Германова с ученицами, я их повела по Музею. Затем я пошла с ней к Н.К. Он замечательно говорил о кресте, что это символ желания и воображения, и где они соединяются наперекрест, там-то и зарождается атом. И еще он думает, что у Христа тоже был крест и Он носил его. А свастика — это крест, брызжущий огнем. Крест — древнейший символ. <…>
Деловые вопросы
<…> Н.К. <…> показал письмо Шклявера, где тот пишет, что Лига Наций к нашим Учреждениям отнеслась холодно, ибо в 1928 году, когда они сделали запрос в Вашингтон о Музее, им ответили, что они такового не знают. Хорошо! Америка нас не признает! Ужас, что здесь творится, — весь мир знает, а они не знают!
Н.К. говорил, что надо поехать в Вашингтон и все налаживать снова. Италия хочет объявить о неприкосновенности Музеев, то есть [поддержать] идею Н.К. Потому решено пустить ее здесь в Associated Press, ибо Бора, получив доклад об этом, все же молчит и поныне. Разошлись поздно. Н.К. хочет написать статью о коллекционерстве и поместить ее в какой-нибудь журнал. Она будет ко времени.
Утром беседовали с Н.К. Он поручит Судейкину следить за открытием «Весны Священной». <…> Днем у нас было собрание совета директоров, опять Холл мямлил и представил наивные доводы для успеха. <…>
Поехала сегодня с Н.К. купить туфли для Е.И. и ботинки для него. По дороге говорили, что Порума боится ехать, оттого и больна теперь, и все у нее начинает болеть — зубы и так далее. Н.К. говорит: она долго сидела на одном месте, и ей трудно сдвинуться. Также вспомнил, что Тарухан перед приездом сюда написал духовное завещание.
Сегодня прошел билль о гражданстве, предложенный Блюмом. Надеемся, что он пройдет в Сенате. <…>
Затем Н.К. пришел к нам. Говорили, что люди снимают у нас квартиры в Доме из-за разных обществ и что надо это сказать Холлу.
Юрий приехал из Филадельфии, наладив новые контакты, успел прекрасно. Н.К. был у Франкеля
На душе очень больно за многое, тоскую, почему творится так много непонятного? Ласка, любовь, заботы — для иных, а для других — холодное отношение. Но терпение приведет ко многим переменам. Вечером все у нас пили валериану, но без Луиса и Нетти — ибо она простужена, плохо выглядит, а в пятницу уезжает в Индию.
Хотя Франсис и дала вчера в пять газет
Потом пошли к нам. Я немного рассказывала Н.К. о маме, что она приуныла. Н.К. на то говорит, что мы поневоле теперь разделены в делах, а через три года одному будет Указано быть в Чили, другому в Англии и так далее. Когда дух растет, он грустит не от личных, а от космических причин. Н.К. понимает, что она видит многое, что и сказать не может. Но ей трудно.
Н.К. говорил о распределении комнат в Музее: «Скоро все отдадим богатым, и останется Коридор Бора, Выход Гувера». Мы очень смеялись.
Утром Н.К. говорил, что пророков никогда не спрашивали про предсказания, боялись их, ждали, пока они сами заговорят. Напомнил, что Е.И. не любит, когда ее спрашивают, что она видела. Это он говорил относительно мамы.
Днем были с Н.К. в ложе на «Lohengrin» [ «Лоэнгрин»]. Он говорил, что постановка ужасна, но что Ерица ему понравилась — она единственная артистка из всех. Говорил, что, если изъять Вагнера, некого поставить на его место, ибо за последние 25 лет творческий дух падает, подобного Вагнеру композитора не появилось. Также и в живописи — когда-то выставка художника в Париже или России была событием, о ней писали, готовились, а теперь — ничего. И не потому, что их много, а потому, что притупился интерес к развитию духа.
Говорили, как Юрий взволнован заметкой о лекции Уайтсайда, а Н.К. вспомнил, что Эдисона в начале его карьеры называли сумасшедшим, и все ученые сначала объявляются шарлатанами.
Вечером были у Порумы, имели Беседу, затем немного побыли у нее. Ей лучше, хотя и простужена. Появился вчера в
Получили письмо от Е.И. с посланием для Франсис и меня — «бросить старые привычки, ибо время грозное». Сурово, но заслуженно. Жалела себя, завидовала, сомневалась! Надо вырвать из души с корнем!
Переговоры с менеджером для кампании, для «Урусвати». Пока соглашаются на наши расходы в 3000$ и проценты им с поступлений, которые ожидаются в апреле. Но это еще не решено. Завтракали с Нуцей у Нетти, она сегодня уезжает. <…>
Поехали, проводили Нетти, она уехала в очень счастливом настроении в Италию, на «Saturnia», к Е.И., то есть из Италии в Индию. На пароходе Н.К. говорил мне, что уже мечтает об отъезде. Он и Юрик едут 4 апреля, Свет[ик] — 15 апреля, а Франсис решила 18-го, то есть через две недели после Н.К. <…>
Беседа с Н.К. Рерихом о взаимоотношениях между сотрудниками и об отношении Учителя к ученикам
Сегодня наконец произошел долгожданный разговор с Н.К. Сказала ему все, что мучает меня уже несколько месяцев: наверно! он мною недоволен. Он так приветлив к Франсис и заботится о ее настроении, и так холоден ко мне. Чувствую себя не в курсе дел, не вижу его, всегда он в издательстве, большее время проводит там; извиняет «божественную ревность» Франсис, но ревность может быть и у других. Сказала все, что накопилось на душе, очень при этом мучилась и не смогла сдержать слез. А при этом показала ему письмо Е.И. с ее упреком мне и Модре и напоминанием изменить старые привычки, пока не поздно, чтобы не очутиться перед закрытой дверью.
Н.К. долго со мной говорил, от 7.30 до 11 часов вечера. Говорил, что если Гуру признан, то и его действия признаны, а он действует с каждым именно как нужно. Что я могу заходить к нему, когда хочу, спрашивать, что хочу, и спрашивать надо. Нужно искоренить в себе «кажется». Развить в себе эту благую вселенную и расширенным сознанием смотреть на все и вся. Где можно — помочь другому, по возможности, не показывая [этого] людям. Ибо «когда скажешь человеку, что он теряет брюки и потому смешон или что перед ним яма и он должен быть осторожнее, он того и обругает, кто его предупредит». А главное — забыть себя, ибо, думая об общем благе, [нужно] забыть прежде всего свою самость. Ведь делать благо — выгодно, быть святым — выгодно. Но [надо] всегда распинать именно себя, винить себя: «Я виноват!» Если что не вышло, значит, не сделал достаточно хорошо. Это сознание надо держать в себе, ибо это путь совершенствования.
Я привела в пример Москву: когда мы там были, он предпринял сверхчеловеческие усилия с большевиками, а все же не вышло. И потом Вл[адыка] сказал, что
Иногда лучше послать сознание Логвану (например), представив себе его ярко и отчетливо, нежели даже видеть его. Соизмеримость поможет понять, где надо указать другу или близкому [на ошибку], а где предпочесть, чтобы он споткнулся, ибо так будет полезнее для него. А главное — думать меньше [плохого] о других, но искать вину в себе. Мыслями убивать можно сильнее ножа, поэтому [надо] развивать благие мысли.
Иоанн был любимым учеником Христа, Мария сидела у ног Его, а Марфа пекла лепешки для Его трапезы, но Он все же любил Марию больше — трудно сказать за что. И так ли это? Все относительно. Иоанн единственный из всех Апостолов не пошел распространять Учение, а умер в глубокой старости. И неизвестно, за что он был любимым, и кто это сказал, и как записали. Отношение же Христа было, наверное, разным ко всем, сообразно с нуждой каждого.
[Надо] забыть личные чувствования, настроения, жалобы, не обращать внимания, даже если явно происходят несправедливости, даже не помнить их. Ибо дела растут так быстро, что мы должны поспеть за ними и спешить с [духовным] ростом, при этом не вспоминая мелких вещей и обид. Остается лишь большое. Надо забыть про личную горошинку.
Н.К. хвалил Школу и сказал, что нельзя себя отделять отдела, ибо главное — это дело. Говорил так мудро и просто. Все надо понимать, все прощать, при этом не делаясь бесчувственным. Но и не думать о личных чувствах.
Мне надо лишь найти силу выполнить его указы и идти вперед, не мучаясь маленькими болями, которые не нужны. Очистить дух и мысли — для этого молю Вл [адыку] послать мне помощь.
Деловые вопросы
Как и всегда, Н.К. завтракал с нами. Просматривали газету: до чего большевики преследуют церкви и как ловко папа [римский] воспользовался этим, начав на них атаку. Затем имела ряд деловых встреч. Утром к Н.К. пришла Германова, затем он работал с Франсис над «Основами буддизма» и сделал важную поправку там, где сказано, что Будда не признавал Бога.
Днем я и Юрик поехали в общество «Наука», где Юрик прочел по-русски прекрасную лекцию со слайдами о Тибете. Затем я с ним поехала к миссис Шинази, пригласили ее в члены комитета кампании для «Урусвати», та приняла [предложение], была очень мила. Вечером мы все поехали в театр смотреть «Green Goddess» [ «Зеленую Богиню»]; Н.К. заметил: фильм с намеками на Кулу — подбираются к Гималаям. Говорили позже у нас за валерианой, как можно было бы поставить фильм о Кулу, ибо места удивительно красивы.
Затем говорили об аукционе, сегодня
Н.К. говорит, что облигации продать невозможно, разве что, заработав деньги с аукциона, нам самим их купить.
Возмутительно, что когда Н.К. выразил желание посмотреть костюмы для «Sacre du Printemps» [ «Весны Священной»], ему ответили, что их видели миссис Рис, мистер Мэкан и поэтому ему их видеть не нужно. Он жалеет, что писал костюмы и декорации для «Sacre du Printemps»! <…>
Вызывала Шинази завтракать с Н.К. и мною завтра, и, к нашему изумлению, Джульет заявила мне, что хочет работать для «Урусвати». <…>
Имели Беседу вечером, и [когда] по окончании включили свет, Н.К. сидел весь белый, тихий, как будто спал. Но это было необычайно. Продолжалось это долго, потом он открыл глаза и сказал, что в России произошло что-то неладное и лично против него. Было очень знаменательно!
Потом все пили у нас валериану. Н.К. настаивает, чтобы мы не нарушали наших собраний, а наоборот, соблюдали их всегда по субботам. Разошлись рано, около 11.15 вечера. <…>
Н.К. говорит: какой-то трудный день. Н.К. и Юрий пошли в британское консульство, [там начались] вопросы: почему вы едете в Кулу и когда? Потом они вызывали Луиса — те же вопросы. Будут делать пакости.
Днем работала без конца. Луис говорил, что продал несколько облигаций по 65. Также получил чек в 7500 в уплату долга в 55 000 от American Bond. Увидим, будут ли они выплачивать. <…>
Узнали, что в день нашего аукциона днем будет [другой] важный аукцион. Говорили о кампании, надо работать и увидеть, что эти люди сделают за пять недель, иначе мы не будем продолжать, лишь заплатим им 3000$. <…>
Деловые вопросы. — Беседа Н.К. Рериха с группой молодежи
Н.К. получил от Бора письмо ко всем консулам при проезде за границей. Сегодня советовал Логв[ану] в каталоге не выставлять некоторые картины, был удивлен, что некоторые выставили для аукциона. <…>
Немного беседовала с Н.К. о бюджете будущего года: советовал платить за электричество и телефон в конце года, также аренду — сообразно с доходом. <…> Говорили о выпуске к десятилетию Школы юбилейной книги (к 1931 году), собирая подписку в 2$ с учеников. Н.К. идея эта нравится.
Вечером была на заседании сибирской группы с Юрием и Нуцей. Обсуждали, работали над уставом. Вечером поздно пили у нас валериану. Решили на понедельник пригласить Германову к нам на «валериановый вечер». Сегодня она была у Н.К., а потом зашла ко мне. Чудесная душа, я ее очень люблю. <…>
Н.К. очень был недоволен тем, что печатник, заказанный нашим бывшим глупым бухгалтером, переменил шрифт. Решил, чтобы мы всегдадержались одной формы и шрифта. Днем поехали на «Валькирию». <…> Н.К. говорил, что все же люди, и послушав эту дивную музыку, [не меняются в духовном плане,] приходят домой и [продолжают] делать то же самое.
Вечером я и Нуця с Н.К. поехали к доктору Кеттнеру на собрание его группы. Очень понравились Н.К. 30 человек, больше из рабочих, кто из Бруклина, кто из Кони Айленд, молодые, вопросы задавали прекрасные, обдуманные, видно, изучают Агни-Йогу Ничего глупого не спросили. И не сравнить с группой Моора — те прямо тупые. Н.К. говорил нам, как это прекрасно, что существует такая группа, которая стремится к свету, и советовал, чтобы мы ее посещали и к нам приглашали.
Н.К. замечательно отвечал на их вопросы. Сказал, что для того, чтобы не получить стрелы врага, то есть чтобы его стрелы нас не ранили, [нужно] подойти к нему вплотную, то есть хорошо изучить врага и принимать его с улыбкой. На вопрос, как соединить каждодневную работу и духовное устремление, Н.К. ответил, что даже пол можно мыть красиво, то есть радостно, с песней, с восторгом. Говоря о единении группы и работе вместе, он сказал, что две руки лучше одной, шесть еще лучше, а шестьдесят рук — отлично, ибо можно больше сделать.
Еще он говорил, что центр «чаши» накопляет весь опыт и очень ценен для чувствознания. Надо просто принять психическую, или огненную, энергию, ввести ее в жизнь, подумать над странными болезнями, эпидемиями и раком и вспомнить, что к сороковым годам огонь усилится [и может действовать разрушительно], если мы его не осознаем в нас.
Надо думать не о себе на этой маленькой Земле, но [в духе] соединиться со всей Вселенной, тогда чувство собственности, эгоизм, мысли о себе исчезнут. Чувство любви тогда чисто, когда, забывая о себе, думаешь о принесении блага другим. И еще важно — держать в мыслях Лик Учителя, отчетливо, сильно, со всеми деталями — этим соединяешь Его сознание со своим.
Деловые вопросы
Н.К. видел днем Германову, потом направил ее ко мне, он ее очень одобряет — хорошая душа. Приходил ко мне Москов, его друг, американский адвокат, хочет купить картину Н.К. Я при Н.К. и разговаривала с ним, причем Н.К. узнавал, какую сумму он собирался на это затратить, чтобы потом решить этот вопрос.
Также советовал насчет «Весны Священной», которая им теперь написана. Затем днем Юрик читал памфлет «Урусвати» Н.К. и мне. Я внесла поправки о включении имени Е.И. и Н.К. как основателей, ибо их имена не были упомянуты. Вечером была лекция доктора Кескара — прекрасная — «Послание из Гималаев». Я шепнула Н.К., предлагая просить Стокса [организовать] еще две лекции доктора Кескара для Общества. Н.К. понравилась эта идея, и я ее [вы]сказала Стоксу от имени Н.К. Он был очень тронут и тут же объявил ее. Стоке вообще, видно, все устраивает для доктора Кескара. Он и его жена полезные люди. <…>
Н.К. настаивает, что если что-то происходит в классах — проблемы с отоплением, порча оборудования, — надо писать письмо менеджеру Дома, ибо будет доказательство [того, что было обращение поданной проблеме]. Вспомнил Боткина, который говорил в таких случаях, когда ему подавали письмо: «А зачем же писать было, могли и на словах сказать!» — «А я это для памяти», — отвечал Н.К.
Затем обсуждали с Н.К. устав сибирской группы, и он дал ряд полезных советов. <…>
О разном
Как быстро наступил март. Сегодня был день хороших мыслей — хоть бы побольше таких дней. Утром обе Палмер смотрели в кабинете Н.К. картину «Ведущая», которую он написал для них. Пришли в восторг от нее, заплатили 5000$ и повезли ее к себе в Нью-Лондон. Н.К. заедет к ним 16 марта, ибо будет в этот день в Йеле и посмотрит, где ее повесить.
Немного беседовали с Н.К. У него идея, если у нас будет очень хорошая секретарша, одинокая, дать ей комнату по дешевой цене.
Было деловое собрание, Н.К. предложил выработать форму аттестатов и дипломов для Школы. <…>
Увидим, что принесет март — Сказано о его значительности.
<…> Говорили о России. Теперь там, возможно, многое скоро переменится, и надо будет опять обратить внимание, ибо Америка даже и в гражданстве отказывает. Но Н.К. говорит, что долго нужно будет держаться политики строгости, ибо озвереют люди.
В
Была с Юриком утром у Шинази, она очень заинтересована «Урусвати» и думает деятельно помочь. <…>
Вечером у нас была Германова, пришли с обеда у Кларка с Джайлсом Н.К. и Свет[ик], но он сейчас же ушел, а пришел Юрий — провели чудный вечер вместе с Германовой — хорошая душа. Портрет Н.К. [работы] Светика, а также «Unspilled Chalice» Н.К. отправляются в Венецию. <…>
Н.К. получил чудное письмо от Джона Финлея, редактора
Днем была в городе, искала рояль, затем заехала к миссис Сутро, она в госпитале для богатых людей. Вечером я пошла вместе с Н.К., Юр[ием], Свет[иком] и Нуцей к Шинази — провели хорошо вечер после ужина — надеемся, что она даст деньги для «Урусвати». Пришли очень уставшими и, выпив валериану, сейчас же разошлись. <…>
Письмо из посольства Англии, из Вашингтона. Любезно пишут, что ответа из Лондона о визе для Н.К. и Юрия в Индию не имеют, но что здесь они ничего сделать не могут, ибо все зависит от Лондона. Одним словом, та же формула, употребленная раньше для Светика. Н.К. говорит, что не удивится, если вообще откажут в визе. <…>
Вечером были на лекции Гребенщикова о святом Сергии — очень недурно. Н.К. потом тоже сказал чудесное приветствие, была записана стенограмма по-русски. Был митрополит Платон, Гребенщиков и Н.К. целовали ему руку, также другие из публики. Потом Н.К. всем показал Музей — было больше ста человек недурной публики.
Воспоминания Н.К. Рериха о работе в Школе ОПХ
<…> Долго Нуця и я беседовали с Н.К. до ужина. Он рассказывал, как Государь однажды подарил их школе дом и землю Морского ведомства в центре города. Он, то есть Н.К., приехал в Морское ведомство, а там удивились и сказали: «Нам ничего не было сообщено, может быть, Его Величество думал что другое». Так школа и не получила [дар]. Затем на одном репорте школы Государь написал: «Жаль, что столько иностранных имен» — Н.К. не знал, что и делать, ибо был там и барон Фредерике, и министры, но пометку Государя надо печатать, а неудобно! Запросил, была прислана новая пометка: «Это только для Вас». Потом однажды дал дар, а когда Н.К. пришел разузнать, как получить, опять никто ничего не знал. А позже пришла пометка: «Отменить!»
Четыре раза в год Н.К. ездил к Государю, несколько раз в году Государь приезжал на выставки. Но было нелегко, ибо граф Сюзор[268] сказал: «Делайте что хотите, продавайте, покупайте, но дефицита не должно быть».
Заведовал Н.К. одной лишь школой, музеем заведовал Боткин, а Обществом поощрения художеств также кто-то еще. <…>
О разном
Утром Н.К. получил письмо от Кланделя, французского посла, о том, что он не может разделять его взглядов, ибо он католик и его взгляды совершенно противоположны [взглядам] Н.К. Ведь он сам себя зарезал, ибо для нас это изумительный документ. Ему было отвечено Н.К. о симпатии к его взглядам и послана «Мадонна [Орифламма]» Н.К. И Шкляверу было сообщено об этом — пусть знает. <…>
Об отношении сотрудников к работе. — О строительстве часовни Св. Сергия Радонежского. — Другие деловые вопросы
Утром Н.К. поехал в студию Бергмана смотреть декорации, находит их очень плохими. <…> Видно, выйдет очень плохая постановка к «Sacre du Printemps», говорит Н.К.
Днем получили письмо от Е.И. с самым суровым указом Владыки относительно Модры, и Е.И., видно, очень недовольна ею, ибо отвечает подробно на ее письмо, сурово осуждая его. Также говорится о том, что Авираха нельзя умалить. Н.К. был очень потрясен этим письмом. <…>
Я с Н.К. почти до полночи беседовала. Все об этом письме. Н.К. говорил, что Нуця предложил не показывать никому, и Модре тоже, эти суровые страницы, направленные к ней, иначе будет взрыв для нее, Луиса, Светика. А она едет, и ей нельзя ехать с таким чувством. Хотя восстание против Учителя — страшная вещь, но он не понимает, в чем происходит восстание к Гуру, как пишет об этом Е.И.
Также Н.К. говорил, что не понимает, кто и как умалил Авираха, но, очевидно, произошел такой факт. Хочет его расследовать, думает, что, может быть, ему нужно было со всеми ехать в Вашингтон. В конце концов, всем, кроме Юрия, письмо покажут сокращенным. <…>
Говоря об этом годе, Н.К. сказал, что все выросло, дела невероятно расширились и все в космическом течении, поэтому обстоятельства решат многое. Ибо все попали в водоворот и завертелись. И против воли, и барахтаясь, а все же несемся. Я могу писать письма в Индию по отъезде Н.К. со всеми фактами, но без комментариев.
Трудно все, сложно. Невменяемым нельзя ничего сказать, должны пройти опыт сами, говорит Н.К. Приносить жертву без сожаления о себе — истинно по Учению. «Мы отличаемся от иезуитов тем, что они работают для блага своего Ордена, а мы на благо всего мира». Это фраза Учителя. Все лишь в применении и понимании. <…>
Вчера был Тарухан и сказал Н.К., что собирается строить часовню Св. Сергия в Чураевке. Н.К. дал ему 100$ и обещал дать рисунок. Я спросила Н.К.: «Как же, видя, что Тарухан хочет чужими руками жар загребать, вы ему все же даете?» Н.К. ответил: «Да, но в Америке где-то будет стоять часовня Св. Сергия — вот что важно, а кто построил — неважно». А ведь Н.К. знает Тарухана насквозь и, как мне сам сказал, ценит его большие достоинства и видит все недостатки. Но он полезный нам человек, наша связь с Сибирью, ибо сибиряк.
Затем за ланчем у Логв[ана] я заговорила о предложении Мордкина снять с Улухановым театр на год за 10 000, задаток в августе 1500, с сентября по 800 в месяц и 25 % с валового дохода. Луис сказал, что думает, надо обеспечить себе минимум 7000 или 8000 задатку, иначе не сдавать. Пора бросить сентиментальность, иначе нас надуют. Н.К. его моментально спросил, как мы себя обеспечиваем, если некоторые жильцы выезжают и нарушают контракты, не требовать ли с них за полгода вперед, установив принцип во всем? Конечно, Н.К. хотел довести все до абсурда.
Видно, Логв[ан] понял это, и ему не понравилось, ибо он сидел, криво улыбаясь.
А Н.К. потом сказал: он вырастет, а кривая улыбка все же останется. Ибо даже Архаты изображены каждый со своим атрибутом, а не со всеми вместе. Один имеет чашу, другой лотос — каждый свое. Так и мы все. <…>
О разном
Н.К. ездил смотреть, как висят картины в American Art Galleries. Днем у него были дамы из Филадельфии и миссис Ителсон — она будет действовать в комитете, 29-го днем устраивает чай и большой прием в Музее.
Затем был редактор
За валерианой у нас были Н.К., Юрий и Свет[ик], говорили о кампании [для] «Урусвати», увидим, что [и как] устроится вообще. Конечно, Юрик надеется на Филадельфию. Н.К. очень устал, весь бледный.
Флавий очень болен, сильный бронхит, привезли для него кислородную палатку, устраивают консилиум два раза в день. Мы все очень встревожены. В час дня «Gotterdammerung» [ «Гибель Богов»], последняя из «Ring of the Nibelung» [ «Кольцо Нибелунга»] опера — впечатление чудное, но очень грустное — ослепление людское, незнание Зигфрида, и кончается все его гибелью. Все, кроме Луиса, были в ложе Н.К. <…>
Н.К. на днях сказал, что он, как полководец, не должен уехать, пока все не одумаются.
Чистое несчастье: опять высокомерие и оскорбительный тон со стороны Франсис — буквально пренебрежение ее ко мне неслыханно. <…> Я говорила Н.К., что трудно работать, когда есть нежелание кооперации и оскорбление со стороны сотрудника. Все же жалею, что говорила об этом Н.К. Право, лучше пережить это все и переработать, ее не исправишь. Она опять заплачет перед Н.К. и скажет ему, что у нее ужасная натура и она такая же, как ее мать. А завтра опять уничтожит словом и поступком все, что я думаю делать. Бог с ней! Но я буквально замучена ее стрелами. Она раньше не была такой. Это за последние полтора года.
Днем у нас было собрание. Юрий уехал в Филадельфию. Флавию лучше, только бы с ним все было благополучно! Вечером Н.К. пригласил нас всех на ужин с Джайлсом и мистером Кларком — премилый человек, президент Grand Central Gallery — очень нам полезен. Он просил у Н.К. «Чашу нерасплесканную» для выставки в Венеции, куда и отправил ее, а также портрет Н.К. [работы] Светика.
Вечером был вечер
Потом все собрались у нас, и Германова приехала. Было славно, пили валериану. Она славная, но ей нелегко. Завтра Н.К., Юрий едут в Нью-Хейвен, а я вместе со Свет[иком] и Нуцей едем к Палмерам в Нью-Лондон, позже и они приедут.
Мы выехали все вместе после завтрака у нас. В поезде составляли списки приглашений на прием в честь Н.К. 29 марта. Н.К. не очень доволен этим приемом, ибо хотел уехать без всякого шума, а выйдет, что теперь все об этом узнают. Он и Юрий сошли в Нью-Хейвене, ибо ехали к профессору Ростовцеву, а я, Нуця и Свет[ик] поехали в Нью-Лондон. Там нас встретили Палмеры и повезли к себе, чудно приняли, гуляли, смотрели фильм, который они сняли с меня и Юрия, когда мы у них были летом. Я очень хорошо вышла на нем — все говорят, что мне нужно идти в кино.
К 5-часовому чаю приехали Н.К. и Юрий. Н.К. подарил им по тибетской вещице каждой, чему они очень обрадовались. <…> Они были в восторге от места, которое выбрал Н.К. для своей картины в столовой, и вообще от его приезда к ним. <…>
На свое американское гражданство Н.К. теперь смотрит спокойно: он приложил все усилия, а что американских граждан их правительство вообще не защищает — мы знаем. <…>
Было чудно ехать вместе в вагоне и беседовать с Н.К., ведь он через семнадцать дней уезжает. Приехали домой к 12. Флавию немного лучше. <…>
Н.К. вчера рассказал мне, что проснулся в 6 часов утра, очень ясно услышав звон колокольчика, очень продолжительно, а это у него обыкновенно является предупреждением. <…>
Вечером мы сидели, имея Беседу с Учителем. Я видела изумительное явление: когда Н.К. писал, из-под его пальцев пробежало синее пламя — точно электричество. Это случилось два раза — удивительно красиво — видела лишь я одна. <…>
<…> В
Получено письмо от английского консульства, что все еще «рассматривается разрешение на въезд в Индию и Вас известят, когда оно придет». Английская наглость изумительна! Послали телеграмму Шкляверу, чтобы он там действовал и нажимал бы на английского посла в Париже. Н.К. говорит, что это наглое письмо, полученное сегодня, еще можно обратить на пользу, умело действуя. Очевидно, «Sacre du Printemps», кроме неприятностей, ничего больше не принесет Н.К. Порвали и испортили только что сделанный Н.К. рисунок, посланный миссис Рис. Она и Стоковские никуда не годны. <…>
Кампания Юрика мирно замрет после приема. Сами Баркеры отказались ее вести, ибо якобы наши дамы не активны. Это урок Юрику, как нам говорил Н.К.: легко ничего не приплывает. А эти общественницы умеют время отнимать, но не работать. Вечером мы были на лекции Кескара — очень хорошо, почти буквально читает по «Агни-Йоге». Затем Тарухан показывал нам слайды Алтая. Приятно было вспоминать места, знакомые нам. Германова скоро уедет в Европу — ее театр лопнул.
Вечером у нас пили валериану. Сегодня были развешены картины в Anderson Galleries. Светик волнуется и говорит, что мы все потеряем. Увидим!
Обе Палмер станут пожизненными членами «Урусвати», дают 1000$. Крейн написал письмо, отказываясь быть в комитете «Урусвати». Очень характерно. <…> Придя домой, застала Н.К. и Нуцю. Н.К. делает рисуночек для часовни Св. Сергия в Чураевке — чудная церковка. Н.К. и Светик ушли пораньше — Н.К. немного простужен и устал. Юрий уехал в Филадельфию.
Деловые вопросы
<…> Сегодня воскресенье. Н.К. завтракал с нами, потом подошел Луис, я предложила посвятить мой класс Е.И., что было одобрено Н.К. Говорили об аукционе: трудно что-либо предусмотреть, ибо это истинная авантюра. Днем у Н.К. были восемь учеников из класса Бистрана, беседовали об Агни-Йоге — умеют задавать вопросы, в общем, они славные — сказал Н.К. Днем Нуця и я поехали с Логв[аном] смотреть, как наши картины висят в American Art Galleries. Чудные вещи — прямо как музей — что-то будет! <…>
Днем Н.К. был у Судейкина. Вечером мы говорили о бюджете Дома, с натяжкой у нас дефицит в 10000$,но если платить налоги, то гораздо больше. <…>
<…> Вечером адвокат заверял новое завещание Н.К. В нем он все отдает после смерти своей и семьи Музею. Вечером пришла телеграмма от Шклявера, что через Париж можно будет действовать на Лондон, когда Н.К. будет там. Днем Логван подарил икону Св. Сергия, которую мы ему привезли, для будущей часовни. Когда Н.К. понес ее вниз к Тарухану, то они оба определенно почувствовали запах ладана в комнате. <…>
Вечером мы сидели. <…> Затем получили огромной важности Указ Учителя.
Потом все у нас пили валериану, беседовали. Сегодня был большой день[269]. Н.К. с утра чувствовал сильные вибрации.
Н.К. крайне возмущен поведением Англии с его визой в Индию и решил, чтобы Луис и Нуця пошли запросить у консула то обоснование, которое они имеют для отказав визе Н.К., и пойти с адвокатом, чтобы он записал это при них. Это обыкновенно действует.
Получили письма — одно от Е.И. Есть место, где Е.И. говорит, что «итак, Н.К. поехал в Америку, чтобы основать Издательство Музея Рериха». Н.К. этого не понял, чувствует иронию и расследует это на месте.
Затем Е.И. пишет, чтобы Ояна по приезде продолжала связи по «Урусвати», налаженные здесь Юрием. Но и Н.К., и Юрий оба говорили со мной и решили, чтобы я эти связи продолжала и наблюдала за кабинетом в отсутствие Юрия, ибо я уже знаю рутину дел и буду беседовать с друзьями Юрия из Филад[ельфии] и учеными и так далее. Ученых надо направлять к Перцову, его же просить прочитать осенью лекцию. Оба они говорят, что раз я уже этим была заинтересована и многое знаю, то и смогу это делать.
Нуця и я завтракали у Луиса, потом поехали все в Аудиториум[270], где Н.К. прочитал лекцию «Одеяние Духа» для Лиги композиторов. Было свыше тысячи человек, переполнено толпой, успех у Н.К. был изумительный, говорил он чудесно, просто, сильно, плавно. Мисс Бэтрик вела стенограмму. Потом показали костюмы из «Sacre du Printemps», а потом записи оркестра Стоковского.
Когда приехали домой, Юрий просил меня быть на заседании комитета с миссис Ителсон. Рада, что была, ибо в субботу на приеме в честь Н.К. они все хотят подписаться на «Урусвати». Вещь опасная для имени Н.К. и Музея, и нужно это остановить.
Была у Н.К. Германова, он ей сказал ее [эзотерическое] имя и велел ехать домой к мужу — по Указу. <…>
Утром разбирали почту с Н.К. Много смеялись, когда пришла телеграмма от Леонтин и ее мужа, которые поздравили нас с годовщиной свадьбы[271]. Мы-то и забыли, а слепые вспомнили.
Пришли через Шклявера письма от французского посла, извещающие о благодарности короля Англии и принца Уэльского за получение медали Музея, с благодарностью Музею и лично основателю наших Учреждений Н.К., а также личное письмо Макдональда, английского премьер-министра, [с благодарностью] за медаль. Это огромная победа, все мы чувствуем, как повернутся из-за этого события. Но, несмотря на это, когда Нуця и Луис пошли с Дэвидом Грантом к консулу сэру Армстронгу запросить о причине невыдачи визы, он сказал, что это не его отдел, а капитана Тейлора — паспортиста. Послали телеграмму Шкляверу, чтобы он там действовал. Н.К. чувствует, что получить визу на Лондон придется через Париж, а в Лондоне — визу для Индии.
Сегодня Н.К., я и Юрик завтракали внизу в ресторане, Франсис имела с кем-то завтрак и была так зла с утра, что даже не смотрела на нас. Н.К. все это видел и сказал, что хоть на один день можно оставить кислоту и злобу, ибо завтра аукцион, и как же у нас будет успех, если мы наполняем пространство таким настроением?
Н.К. сегодня весь светился, был такой ласковый со мной, добрый, как в начале своего приезда. Сказал Германовой ее [эзотерическое] имя — Альбина. <…>
Днем, окончив уроки, мы беседовали с Н.К. Опять он шутил, был полон ласки, хвалил мою вечернюю секретаршу. <…> Вечером в 7.30 мы встретились у Луиса и слушали по радио лекцию Франсис. Она сказала между прочим, что Издательство Музея Рериха основало «Урусвати», говорила о градации цвета нашего Дома. Но в общем хорошо. Потом мы с Н.К. пошли паковаться, он все шутил и говорил, что я умею паковать, а мама меня в этом не признает. Подарил мне чудную подвеску из бирюзы. Потом пошли к нам пить валериану все, кроме Франсис. <…>
Мы же ставили цены на картины аукциона, то есть нашу предлагаемую цену. Я завтра иду на первый день аукциона. Разошлись все с радостным чувством, полные гармонии. Не забуду я чудного чувства этого дня. И как был полон любви и света Н.К. Он посылал чудные «стрелы»[272] всему пространству, и, конечно, если мы все можем создать такую гармоническую атмосферу, то успех будет во всем.
Утром пришла телеграмма от Е.И., что Нетти приезжает сегодня. Также получена виза на Лондон от английского консула здесь (капитан Тейлор, отвечающий за паспорта). От Шклявера пришло известие о том, что визу в Индию можно лучше устроить в Париже, а также дар земли на французской территории около Калькутты для «Урусвати» от французского правительства.
Н.К. поехал прочитать лекцию в Дальтон Скул (под покровительством миссис Стоковской). Очень хвалил чудное помещение, кабинеты, театр (лучше нашего), комнаты факультета, комнаты [для] медитаций, советовал мне навестить их. Говорил мне утром, что когда я буду посещать клубы, заводы, госпитали, как мне было Указано, [надо будет] заводить там контакты для Учреждений, точно так же, как и набирать знание для будущего. Также говорил, что хорошо, что я буду получать жалование, — будет больше времени для контактов.
Днем была снежная буря, все волновались, что помешает акуциону <…> Вечером пошли на аукцион Луис, Сидней, Франсис, я. Было продано 86 картин за 42 000$, нам осталось за вычислением расходов около 18 000. Иль Содома, Bishop пошли по 750$ — ужасно мало. Мабюз 7000, Гоген [ранние работы] из Бретани 2000 — что нелепо. В общем, Н.К. говорит, что ничего, ибо очень нужны деньги. Заем продлен на три месяца; Шугарман вызвал Луиса объявить ему, что помолвлен. Н.К. при этом сказал: «Слава богу».
Утром пришла телеграмма от Боссома с запросом, откуда достать визу на Индию и почему отказано в ней. Решено с ним поговорить в Лондоне, иначе он может напутать и сделать лишь хуже. Пошли на последний спектакль Вагнера «Тристан и Изольда». Удивительно пели, а музыка идет все ввысь, весь порыв вылит в ней, столько щедрости, широты, как сказал Н.К.
Вернувшись домой, поужинали и поехали на аукцион. Неважно шло, в общем — получили обратно Райдера, Мартини, Веронезе, Давида, в общем, чистый результат у нас 55 000, ау Светика 12 000 (его Эль Греко пошел за 9500, малый Фрагонар за 1600, а Ренуар за 1000). Конечно, это вычислив все расходы. Ожидали мы 300 000, а потом уже минимум 100 000. Луис очень подавлен, говорил, что нам недостает еще около 100 000. Светик очень недоволен. Н.К. ничего вслух не говорит, но видно, что огорчен. Послали результаты аукциона Е.И. сегодня ночью телеграфом. <…>
Нелегко на сердце, но надо не показывать. Указано радоваться, несмотря на какие бы то ни было результаты.
Прием в музее Н.К. Рериха
С утра начались приготовления к приему. Палмеры очень жалели, что не были на аукционе, когда узнали, какие малые цены давались за картины. В 1.30 дня я заехала за Н.К. к Дэйлу, он у них завтракал, чтобы поехать с ним в Пресс Клуб, где он читал [лекцию]. Он прочел чудесное выступление на тему «Красота как краеугольный камень грядущей эволюции». Говорил о практичности красоты, об устранении уродства из домов, жизни, о разрушительном влиянии отрицания, о самом звуке «нет» и его грубости, и о благом звуке «да» во всех языках. Он имел очень большой успех, все дамы оценили его речь. Он также говорил об энтузиазме и св. Терезе и Жане де Лакруа, которые во время экстаза поднимались на воздух.
Мы приехали домой, надо было смотреть, все ли в порядке. Был получен Флаг для сохранности науки и искусства[273] и первый раз сегодня показан всем на эстраде. В 4.30 зал был переполнен, Луис председательствовал, первым говорил доктор Макгоффин, очень хорошо, так сильно о новом учреждении «Урусвати», о заслугах Н.К. в археологии и науке.
Затем Франсис прекрасно говорила об «Урусвати», потом чудесно просто говорил Н.К., обратился к добрым друзьям, приветствовал их всех, говорил о Звезде Утра, во имя ее он и говорил, о красоте, о том, что «великий ученый есть великий художник, а великий художник есть великий ученый». Он произвел огромное впечатление, все встали, аплодируя и желая ему удачи.
Затем был показан фильм о Кулу, потом все направились на второй этаж Музея, где был чай и прием. Было свыше шестисот чел [овек] народу. Были Джеймс, Спей ер, Адольф Оке, Гугенхайм, Леман, Моргентен, Чарльз Крейн, французский консул мистер Монжендр — одним словом, очень большие люди. Все были полны воодушевления и радости, говорили обо всем с восторгом, была замечательная атмосфера подъема. Очень нужная после вчерашней неудачи с аукционом. <…>
Н.К. сегодня был весь светящийся, ласковый, такой огромной доброты и терпимости.
Сегодня последнее воскресенье, что Н.К. с нами, потому все вместе сошлись у нас на завтрак. Имели чудную беседу, я высказала идею, чтобы книжный магазин был бы в отдельной комнате в фойе отеля, что Н.К. было одобрено.
Решено печатать открытку [с изображением] Дома на восьми языках — европейских, китайском и хиндустани. Театр передан в ведение Общества друзей Музея Рериха, которое дает Дому 10 000 арендной платы, а остальное берет себе. «Не делайте недействующих законов и убийственных принципов, — сказал Н.К., — а судите, как обстоятельства покажут».
Утром Н.К. дал Германовой читать письма Е.И., также дал ей [материализованный талисман — ] монетку. После затрака имели деловое общее собрание. До этого Н.К. прошел со мной и Германовой в «Кор[она] М[унди»], очень одобрил картины Джайлса, хвалил Бистрана, которого все-таки признал не таким превосходным, какДжайлс.
Обсудили все общие дела на последнем собрании с Н.К., а затем Н.К. сказал в заключение, что он уезжает с чувством, что все изумительно выросло и что мы должны открывать ход всем возможностям. Самое хорошее чувство у всех, все пожимали руку Н.К., благодаря его за все сделанное им для дел.
Затем читали с Н.К. стенограмму (очень плохую), записанную на его двух последних лекциях в Wanamaker Auditorium и Дальтон Скул. Смотрели картины Н.К., прибывшие из Калифорнии, за которые он предлагает, чтобы мы дали 500$.
Затем Н.К., Нуця и я пересмотрели, какие репродукции пойдут для комнаты Нуци, как было решено сегодня. Ужинали все у Логв[ана], потом, проверяя цены аукциона, убедились, что мы пострадали на 100 000, потеряв их. Вечером сидели [за Беседой].
Приготовления к отъезду Н.К. и Ю.Н. Рерихов
Пришло письмо от Сутро, он очень заинтересован идеей Пакта Мира, хочет внести и свою лепту. Говорили об охране Н.К. в пути, ношении Юрием револьвера. Н.К. говорит, что это не только физическая опасность, но и клевета, нападение в печати.
Днем было собрание «Урусвати», Н.К. предложил из наших Почетных советников три комитета — художественный, научный, финансовый, затем, чтобы мы писали письма-дневники под копирку в тетради, отражая каждый по-своему факты и настроения. Вечером Германова дала чудный вечер, читала и «Гонца»[274], очень тонко, большой талант. Н.К. сказал ей приветствие от Музея, сообщил об избрании Почетным членом Общества друзей. Затем был прием в Музее, потом все вместе с Германовой собрались у нас. <…>
Получена телеграмма от Е.И. о том, что она не желает, чтобы Н.К. был в Париже. Возможно, это связано с тем, что я ей писала в письме, переданном с Нетти, что я ее прошу повлиять на поездку Н.К. в Париж из-за Указа. Слава богу, Н.К. отменил поездку в Париж, едет прямо в Лондон. «Избегнуто этим большое несчастье», — было сегодня Сказано. <…>
Доктор Кеттнер поселяется в Доме и будет иметь комнату Спинозы вместе с квартирой. <…>
Вечером мы имели Беседу с Владыкой, а потом до поздней ночи помогали Н.К. упаковываться.
«Растите в жизни, шире широкого», — сказал мне Н.К., когда я спросила насчет новых отделов или классов. Сапожные, шляпные, портняжные, столярные, тиснение по коже — все мастерские, но художественные. А программу давать опасно — вдруг жизнь все переменит.
Н.К. говорил с Джайлсом и Бистраном о духовном. Потом оба декана — Нуця, Джайлс — и я присутствовали на собрании с Н.К. Главное — расти шире, кооперироваться. Пришел Мансветов, [им была высказана] интересная идея, кооперативные банки в Праге, в Чикаго и так далее. Сильный человек. <…>
Германова приходила, обменялись с ней крестами, она верный человек. Вечером все были у миссис Уайтсайд, там была Таберози — имели глупый сеанс. Придя домой, после валерианы принялись за упаковку и закончили сегодня.
Деловые вопросы
Удивительно отрадное воспоминание осталось от вчерашнего вечера. Это то, что Таберози велела нам соединить руки, и я, сидя рядом с Н.К., держала целый вечер его руку. Удивительное чувство, будто живительная рука Благости держала меня — его благословенная рука!
Сегодня утром читали письма, как всегда, вместе с Н.К.
Ужасно обидно из-за нашего каталога: по вине печатника на обложке вместо «lectures» напечатано «lecture»[275], и теперь все надо перепечатать. Н.К. согласился со мной в том, что лучше заплатить немного больше и иметь лучшего печатника.
Н.К. видел утром Крейна. Затем целый день приходило много дам и разных посетителей. Н.К. мне говорил, что, когда Бурлюк принесет для редакции книгу Голлербаха, я [должна] за этим следить: ненужное — убрать, например о поездке Н.К. в Россию, нужное — подчеркнуть; не стесняться с Бурлюком, ибо в России их цензура, а у нас наша. <…>
Затем Н.К. говорил, что много плохого идет от Холла, например, он против Тарухана и комнаты Св. Сергия, все хочет поставить какой-то счет.
Вечером мы все сидели наверху, имея Беседу с Учителем, затем пошли к нам пить валериану. <…>
Н.К. и сам чувствует, что здесь будет нелегко с денежными вопросами. Увидим! Потом пошли закончить паковку [вещей] Н.К. — он изумительно аккуратен.
Отдала ему вечером послание от Школы — от учителей и учеников, чтобы повезти в Кулу. Вчера был у Н.К. видный кооператор, создавший банки в Праге, Чикаго, — Мансветов, сибиряк. Теперь он едет создавать [банк] в Канаде, думает и в Нью-Йорке. Он большой человек и будет очень ценен в будущем.
Последние напутствия Н.К. Рериха. — Отъезд Н.К. и Ю.Н. Рерихов из США
Отъезд Н.К. из Америки в Лондон на
Утром читала письма с Н.К. Очень много прекрасных ответов на Peace Pact Flag Н.К., лишь один отрицательный ответ от доктора Свифта. Как Н.К. сказал, что он, вероятно, поддерживает военную организацию.
Н.К. говорил, что нужно бы было, когда будем писать историю [наших] Учреждений, упомянуть, что Рокфеллер отказал [в финансовой поддержке], Carnegie Foundation [Фонд Карнеги] отказал и так далее. Характерный факт получится для всех. <…>
Н.К. подписался на построение часовни Св. Сергия — 120$. Я — 31$. Так что сегодня был открыт сбор пожертвований для этого указанного Учителем дела. Масса людей шли прощаться с Н.К. Мы еще допаковывали вещи, бумаги.
Главная опасность, сказал Н.К., — это желание остановить рост дел, Школы, как вчера, например, Логв[ан] сказал, что класс нельзя открыть с восемью учениками, а можно лишь с двадцатью. <…> опасность остановки роста дел — вот это страшно. <…>
Вечером все ужинали у Луиса. До этого Юрик передал мне ведение «Урусвати», кабинетом, секретаршей. Надеюсь, что я смогу найти время и умение продолжать здесь «Урусвати» Именем Учителя.
Н.К. говорил, что теперь мы уже живем без программы и без мертвых правил, а как сложатся условия жизни и обстоятельства.
Пришла М.Н. Германова — хорошая душа — и просила меня быть с ней на «ты», ибо чувствует во мне сестру, как и я чувствую в ней мою Машу. Потом она простилась с нами и ушла к себе во второй класс, ибо она тоже едет сегодня на
Мы в последний раз смотрели на Н.К. и любовались на его доброе, мудрое лицо, его ласку каждому. Затем к десяти часам простились с ним, расцеловавшись, простились с Юриком, прося его усиленно охранять в пути Н.К.
И мисс Джонстон в присланном ею гороскопе пути Н.К. говорит о грозящей ему в дороге опасности. И видения мамы все совпадают с этим. Мы еще около 20 минут стояли снаружи и кивали, и махали Н.К., который стоял до конца на палубе с Юриком и Марьей Николаевной и кивал нам, и посылал привет. Так чудно четко обрисовалась его фигура, борода и тонкая, мягкая рука, которой он все время махал нам.
После 10 часов, около 10.05,
Изумительным оказался этот год по строительству. Был он и тяжелым — смерть Ориолы, потеря поддержки банка во время финансового краха, внутренние нелады. Но, очевидно, это нужно было пройти. Теперь идем к новой ступени под благой рукой нашего сегодня отбывшего Гуру.
Приезд Н.К. и Ю.Н. Рерихов в Нью-Йорк в 1934 году
Приехали наш светлый Гуру и Юрий. Н.К. весь светится любовью к нам и терпимостью, которая в каждом его слове. Юрий превосходно выглядит, возмужал. Н.К. не изменился ни на йоту. Говорил, что в Париже Шкляв[ер] работает хорошо, мадам де Во просила его приезжать каждый год или же раз в два года! Правительство там теперь дружественно нам — Думерг и др. <…>
Таубе говорит, что в Германии очень туго: молодежь приходит на лекции профессоров вооруженная револьверами, и профессора их боятся. С Германией нам работать невозможно. В Италию к Муссолини большевики прислали какую-то красавицу, которая так его подчинила, что он расположен к большевикам. В Белград Н.К. не поехал из-за расходов, и потом, их дружелюбие вовсе не было высказано на Конвенции, где представитель Югославии даже не выступил вообще.
Н.К. говорил об иезуите, отце Ганском, который спросил Н.К., отчего он не сделается католиком. Н.К. сказал ему: «Я рожден в ортодоксальной православной церкви, ответьте мне по сердцу, должен ли я стать католиком?» Тот ответил: «Нам лучше иметь вас другом».
<…> Н.К. встретил нас словами:
Вечером опять встретились у Нетти ненадолго, затем мы зашли к Н.К. на пару минут. Н.К. мне сказал, что я такая же, ничуть не изменилась, смотрит так ласково, что от него все светлеет в сердце. Ему понравились Донн и Хелен, сказал, что они славные. Друг (Уоллес) вызывал Франсис [по телефону], и завтра утром она сними [Н.К.Р. иЮ.Н.Р.] едет в Вашингтон, увидят Друга в 6.30 — важно решить вопрос об экспедиции[276].
Мама видела утром, будто я приехала к Е.И. и начала командовать прислугой, разбирая свои сундуки. Е.И. мне сказала: «Вы, Радна, должны немедленно вернуться обратно, когда ваш характер исправится, вы сможете приехать сюда, а теперь я не могу этого вынести». <…>
С приездом Гуру у нас радость — все тягости отпали.
Деловые встречи, беседы с Рерихами
<…> Видели Н.К. коротко в его квартире, затем поехали его проводить с Франсис на вокзал. Юрий в последний момент не поехал из-за простуды.
Н.К. расспрашивал про Формана и сказал, что он ему скажет при свидании о людях, которые ждут своего Мастера всю жизнь, и когда им говорят, что он приедет завтра, но нужно бодрствовать всю ночь до приезда, они уверяют, что для их здоровья им необходимо спать именно в эту ночь!
Также рассказал про Асеева, очень хорошего человека, но вначале интересовавшегося только лекарствами из Агни-Йоги. Так что Н.К. написал ему в конце концов, что лекарства эти применимы, если Учение принято духом.
Также Н.К. говорил, что Каменская, теософка, живущая в Швейцарии, утверждала, что Агни-Йога [дана] не из истинного источника!!! Еще говорил, что Б.К. возмутителен бездействием, главное, себе же не помогает, а доктор Орлов с его возмутительным письмом все же выказал действие! <…>
Затем он и Фр[ансис] уехали в Вашингтон. Н.К. буквально излучает свет. Организовала для него свидание на воскресенье днем с Сутро, которая ругала меня за то, что я не известила о его приезде раньше. Юрий со мной немного беседовал. Оказывается, пожертвование Сутро в 2500, данное ею мне в 1932 году, вообще никогда им [Хоршем] не было выслано [Рерихам], а также около 3 тысяч из 9 тысяч пожертвования Стокса.
Его [Юрия] забота — обеспечение «Урусвати», ибо у них средства лишь до мая. Затем продвижение их, но это, он надеется, будет покрыто экспедиционными средствами. Когда там будет учрежден центр, здесь будет отделение — все это в пределах ближайших лет. <…>
Был днем генерал Глисенда, чех, с женой — мы с Юрием водили его по Музею — очень духовные люди, и он и жена. Форман дал вечером лекцию — вот уж Н.К. видит его насквозь. Он пытался отложить свидание с Н.К., которое я ему устроила, с субботы утром на вторник. Затем пытался меня уверить, что [это] я хочу отложить, а все для того, чтобы уехать на уик-энд в Бостон, где он дает лекцию в понедельник. Изумительно знание людей Н.К.!
Послала три заметки в русские газеты, одну — собственную Н.К., а две другие — мои, о его приезде.
Забавную вещь рассказал Н.К.: когда он в Париже узнал о скандале с авиапочтой в Америке, он сказал, что все разрешается в мирную сторону: военные авиаторы возят почту, артиллерия действует в похоронных процессиях, в шлемах — молоко, а мечи — на плуги!
Сегодня беседовала с Юрием. У него вместе с ясным пытливым умом появились за эти годы и терпимость, и даже мягкость. Говорили о будущем «Урусвати», о необходимости выработки бюджета «Урусвати» на будущее. Я предложила установление дотации от разных лиц для «Урусвати».
Затем Донн с нами провел совещание, как вести обмен журналов — бесплатное распространение, папки не как раньше велось, а как нужно — по алфавиту
Юрий говорил также о (ботанике) Колзе — тот, видимо, заняв деньги у местных жителей, этим себя погубил и много вреда причинил.
Пришло письмо от Е.И., очень серьезное, суровое к нам за наше легкомыслие и непонимание. Мне упрек за то, что стремилась напечатать «Напутствие Вождю» и распространить его для новых [последователей Учения].
Встречали Н.К. и Франсис, приехавших вечером из Вашингтона. Н.К. чувствует, что экспедиция идет хорошо. Друг действует, дал ему письмо о руководстве, представил Н.К. Райерсона, но он ему не понравился. Друг должен быть тверже, ибо он на пути к президентству, должен уметь говорить с людьми тверже. [Н.К.] передал ему кольцо, Портрет и порошок йога ([чтобы принимать его,] когда очень большое напряжение). Друг предложил Н.К. встретиться с президентом, но Н.К. не нашел нужным.
Они встречались с Гилом Боргесом и южноамериканскими дипломатами — понравились Н.К. Он решил [предложить], чтобы они действовали своим комитетом за принятие Пакта южноамериканскими странами, но [чтобы] не [один] наш постоянный комитет [занимался этим]. Видели они Скотта, но Н.К. нашел его притворным (актер).
Затем Н.К. всех оценил в нашем руководстве. Главное — это огромная работа для будущего, уже через шесть месяцев начнутся действия и будут новости. Для этого нужно работать, ибо все мы будем там. Все беседовали у Нетти, затем мы пошли с Н.К. и Юрием к нам пить валериановый чай. Затем я поздно переводила для Франсис письмо.
Удивительна мудрость Н.К. И терпимость, и ласковость ко всем — при этом оценка всякого по достоинству и снисходительность к дурным качествам. Утром видела его мало — мы прошли с ним и Фр[ансис] в комнату попечителей, там разбирали корреспонденцию — мне Н.К. поручил заведовать русской, а Фр[ансис] английской — так что мы заведовали двумя дивизиями!
Кроме явно нежелательных личностей, Н.К. готов видеть всех и каждого обласкать. Я привела к нему Формана, он с ним был около часа, потом сказал нам: «Форман как Форман. Сказал, что он хочет много работать, все сделать, а я его спросил — кто же вам мешает?» Н.К. припоминает покойного Боткина, как тот, проводя что-то нежелательное для кого-либо, говорил именно ему: «Ну, я и сделал, как вы хотели!» Тот моргал, недоумевал, но ничего сказать не мог. А когда о Боткине написали, что он занимает восемнадцать платных должностей, он сказал: «Вот если бы меня спросили, я бы им сказал, что девятнадцатую должность они забыли!» — Тактика адверза!
Н.К. говорил с Луисом о финансах и потом мне передал, что у нас очень плохо обстоят дела. Сутро и Стоке больше не дадут денег, надо искать новых меценатов! Теперь Н.К. скажет миссис Дэйл, чтобы ее муж помог в отсрочке нашего долга Chemical Bank, ведь не до зарезу же им нужны эти 16 тысяч! Иначе, как Н.К. предложил, можно было бы их спросить: «Ведь какое должно быть ужасное положение в вашем банке, если вам так срочно нужны 16 тысяч!!!»
Н.К. передал мне ряд русских статей для разных газет, затем статью для будущего югославского календаря. Потом он нас повел посмотреть его новый портрет — работы Светика, только что прибывший — удивительный! Будет висеть на лестнице в Музее. Затем [показал] его новую картину «Ныне Силы Небесные с нами невидимо Служат», причем он указал, как звезды на этой дивной картине сливаются с огнями!
Потом мы пошли в Школу — он слушал издали наш оркестр, хвалил его, оказывается, оркестр играл «Кавказский марш» Ипполитова-Иванова — марш, которым Н.К. и в Париже, и на пароходе, и всюду встречают! Замечательно, ибо этот марш будет выбран для будущего — в духовом оркестре! Прошли в кабинет Нуци — [Н.К.] говорил о подозрительных советниках. Боттомлей оказался негодяем, когда у них было затруднение с визами — он боялся им писать. Рамон тоже — на письма не отвечает; профессор Каун прокис и т. д. Мы много смеялись.
Затем мы зашли ко мне — начали смотреть папку, которую я приготовила для Н.К. Подошли Таня и Тарухан. Он им уделил много времени — потом сказал, что Тарухан сегодня лучше, и сам заговорил о будущем, о сиб[ирском] центре. Затем Н.К. пошел на открытие у нас выставки вашингтонских художников (Washington Square Artists[277]). Разговаривал с миссис Дэйл, Флейчер, Колокольниковой, Бурлюком (тот хочет его интервьюировать для «Голоса» — большевистской] газеты!!!). Я повела к нему на третий этаж Сутро — он у меня в студии принимает людей. Он также видел Стерна (адвоката).
В 7 часов вечера мы встретились для Беседы. Н.К. обратился к нам, чтобы мы сидели спокойно, посвятив мысли будущему. Замечательные стуки в столе, разные ритмы, движения! У мамы было одиннадцать видений! Н.К. затем писал — было чудное Послание!
Потом все прошли к нам пить валериану. За столом Н.К. очень смеялся, когда Нуця описал поездку в омнибусе в Вашингтон. Я передала Н.К. манускрипт Голлербаха. Н.К. его просмотрел и велел хранить, ибо он, хотя и из Советской] Рос[сии], а все же во многих отношениях превосходно пишет о Н.К. <…>
Н.К. посидел до 10 и ушел. Позволил, чтобы Клайд, Дорис и Дедлей приехали его видеть! Живя с Н.К. рядом и соприкасаясь с ним в жизни, видишь в нем Мастера на каждом шагу.
Пришла телеграмма от Б.К. — 19 февраля он выслал план. Также прибыло очень хорошее официальное письмо от Друга (Уоллеса) к Н.К., приглашающее его быть руководителем и покровителем экспедиции.
Деловые вопросы. — Беседы с Рерихами
Утром Н.К. завтракал у нас, и Фр[ансис] была. Какое светлое чувство видеть его у нас, как он прост, мудр, ласков ко всем, выказывает сочувствие к каждому, прямо все оживает в его присутствии. Потом Н.К. прошел ко мне в кабинет — я ему показала некоторые цифры и спросила совет, зная, что к лету у нас будет критическое положение. Он советовал мне выписать все доходы, затем нужную цифру, также упомянуть о прибыли в 2600 за 4 месяца, показанные недавно, и дать эти цифры и отчет на собрании. Таким образом я подготовлю почву на будущие летние месяцы. <…>
Затем мы пошли на собрание. Сидней выбран председателем Финансового комитета — даст нам отчет о состоянии дел. Луис предложил внести Мастер-институт в общую организацию для того, чтобы не платить отдельно налоги, но Н.К. посоветовал оставить как есть, то есть Мастер-институт отдельно. Говорили, как постепенно устранить Шрака. Нетти призналась, что он для нее тоже труден. Его и Рунеса решено тронуть после реорганизации. Установили: приготовить бюджеты к будущему заседанию.
После собрания Н.К. показывал нам всем свои новые картины изумительной красоты и его новый портрет [работы] Светика.
После ланча Н.К. имел свидание с Кеттнером. Затем приходил Стоке, и Н.К. думает, что он поможет в будущем. Потом Н.К. был со мной и Фр[ансис], говорил об издании книги о Сибири по-английски от имени Сибирского центра с кредитом на год, ибо сейчас нет денег платить издателю. Затем я поехала с Н.К. и Юрием к Сутро — повезли ей медвежью шкуру и альбом фотографий «Урусвати» с коллекцией medica[278] ее имени. Она пригласила Н.К. и Юрия со мной на будущей неделе на обед, но Н.К. не чувствует, что она окажет нам какую-либо поддержку; готов, скорее, поехать навестить Пальмеров.
После ужина Н.К. и Юрий пришли ко мне вниз, мы просмотрели список картин — поставили цены, я показала материал, который держу для Н.К. Он пересмотрел, многим интересовался. Потом пришел Флейчер, который должен был читать лекцию. Н.К. подарил ему свою картину. Затем мы пошли все на лекцию Флейчера, которая оказалась абсолютно бессмысленной.
Потом все пошли к нам, валериану пить. Н.К. очень смеялся, как Нуця изображал Кеттнера, заболевшего по дороге в автобусе.
Жду возможности поговорить о будущем, покалишь спросила, что мне делать для будущего. Н.К. сказал: «Держите в руках русские газеты, как до сих пор. Если это было важно до сих пор, то станет очень нужным позже». Он ласков и участлив изумительно.
Деловые вопросы. — О Г. Уоллесе
Какой Н.К. великий дух — понятно, почему он явится представителем Новой Страны. Сегодня утром я и Фр[ансис] встретили его в ее кабинете. Получили прекрасное письмо от [представителя] Пан-Американского союза — Гила Боргеса. Затем Фр[ансис] уехала, а Н.К. пришел ко мне, и мы чудесно поговорили. Я ему говорила о Школе, он научил меня, как готовить отчет на будущие месяцы. Говорила о мольбе к нему о единении. Он согласился, но сказал, что формула великодушия — это единственное действие для всех. Все равно, принимаема ли она кем-то или отрицаема, — это как прием валерианы: кто-то будет пить и скажет, что пользы до сих пор не видит. И на это ему скажут: а вы продолжайте (не судя, есть ли польза или нет). «Не ведают, что творят» — формула незнающих, но мы-то знаем! И с таким чувством, что все [наши] мысли [находятся] перед Самим Владыкой, мы должны действовать великодушием. И это во времени повлияет на других.
[Н.К.] говорил об Уоллесе: не очень доволен им — он, оказывается, и письма-то сам не пытается написать, а стремится подсунуть Фр[ансис], чтобы она писала. И литературно это письмо не из замечательных! Да и со своим подчиненным он держал себя так, будто он его боится, недостойно, вместо того чтобы прямо представить его Н.К., сказав, что это глава экспедиции. Не государственно! Затем, когда Н.К. сказал ему о президентстве, тот решил, что это в 1940 году, и Н.К. спросил его, почему не раньше.
Мама видела сегодня утром, что Уоллес попал в лужу и кто-то сказал ему: «Генри, будь осторожен. Ты в грязи». И это удивительно оправдалось, ибо сегодня случайно в конверте его письма Луис нашел личное письмецо (Уоллеса к Н.К.), в котором он просит Н.К. ничего не говорить японскому консулу об экспедиции и вообще не указывать ему на сношения с Вашингтоном. Вот он и попал в лужу. Ведь нельзя же Гуру указывать! И потом У[оллес] написал официальное письмо Н.К., приглашая его быть главой экспедиции, — зачем это скрывать!
А визит у Эрнста был таков, что, когда Н.К. ему сказал, что в Париже говорили о возможности разрушения Лувра, он спросил: не фашистами ли? Эрнста нужно остерегаться, ибо он не заботится о будущих шагах для нас. Н.К. боится, что именно после реорганизации возникнут опасности и будут атаки разных держателей облигаций.
Затем Н.К. посетил японского консула и очень доволен свиданием. Тот ему сказал: «Вы едете в Японию благодаря своим личным заслугам и не нуждаетесь в рекомендациях ни одного американского ведомства. Вас ждут за личные заслуги». Вот в чем видна чуткость Востока! Н.К. ему говорил о Сиб[ирском] центре — тот понял. Также об У[оллесе] как о возможном будущем президенте и друге их страны.
Днем Н.К. чудно говорил с Хелен — она парит над землей от восторга. Сказал ей, что Школа — это ее Школа и она должна смотреть на все как на свою работу. Это ей даст огромную радость в жизни. Долго с ней говорил, потом сказал мне, что она очень хорошая душа, очень славная. Опять говорил со мной об У[оллесе], его непонимании, видимо, Н.К. опасается, что он [Уоллес] еще многого не понимает и чего-то боится. Затем у него были Косгрев, Селиванова.
Я с ним еще беседовала: он все время заходил ко мне. Одобрил мой бюджет по Школе, одобрил отчет, составленный мною. Говорил о будущем. Советовал мне не очень расширять Школу, пусть спокойно все идет. Готовиться для будущего. Я ему сказала, что Хелен может замещать меня. Н.К. чувствует, что ему долго здесь нельзя задерживаться. Очень ласков ко мне, открыто показывает [это] — весь мир светит мне. И Юрий заходил, беседовали о разном; он говорил о будущем. Вначале пойдут 30 человек, потом в Харб[ине] все расширится, потом Внутренняя Монголия или Алтай — на месте будет видно.
Днем были Тарухан и Таня. Н.К. говорит, что Тарухан стал будто лаковый, не весь открыт, переменился, и не к лучшему. Вечером Джайлс его видел.
Пили у нас валериану, потом Н.К. продиктовал мне письма к Шкляверу и Кириллову. Затем слушали у меня в студии марши: они ищут пару хороших духовых маршей. Затем мы расстались. Я пошла печатать письма. Чудесно с ним: все озаряется, все сверкает, все хорошо в его присутствии. И Юрий очень умен, зрелый ум. Радостно с ними — все понятно!
Видение мамы вечером: Голос: «План успешно продвигается. И средства материальные придут». <…> Затем Голос: «Важные бумаги при себе держать».
Деловые вопросы
Светлый день. Много прекрасного говорил и решил Н.К. Решил издать книгу о Сибири под редакцией И. А. Кириллова в Париже. Фр[ансис] просилаХелен или ее брата напечатать книгу, но с платежом через год. Хелен, поговорив с мужем, пришла сказать, что не только ее муж возьмет гарантию на себя, но и она также считает, что ей дана привилегия сделать это. Н.К. говорит о ней, что она чистая душа, ласково о ней говорит.
У нас было собрание Агни-Йоги — прекрасно прошло. После него я говорю: «Н.К., что, если бы у нас все собрания так шли!» Затем обрисовала ему пару собраний с резкостями, упреками и обвинениями Франсис и т. д. Н.К. сказал, что уж если, издавая Учение, комитет не может себя хорошо держать, то нужно ставить на стол Портрет Вл[адыки М.] во время заседания. Тогда я сказала, что и это уже имело место [за] два дня до приезда Н.К., и рассказала про все собрание. Но затем я мучилась из-за того, что сказала Н.К. о том, что говорила Нетти, и просила Н.К. простить меня за разговоры о прошлом и [за] то, что упомянула имена.
Н.К. говорил, что все идущее к будущему идет легко: экспедиция, Япония, новая книга. <…> Вечером все мы с Франсис пили у нас валериану. Светлый Н.К., дивный дух.
Когда я говорила Н.К. о прежних собраниях Агни-Йоги и о том, как на них нападали на Фр[ансис], он сказал, что она должна была посылать записки о том, что не может дать отчета, потому что не получает его от Плоткина, и она просит Логвана, который заведует отделом Плоткина, обязать его предоставить такой отчет. И все время посылать эти записки к каждому заседанию.
Беседы с Н.К. Рерихом. — Деловые вопросы. — О будущей Маньчжурской экспедиции
<…> Утром Н.К. диктовал мне письмо И.А. Кириллову об издании им книги «Сибирь и ее будущее». Сейчас же напечатала и отослали. Книга будет в 150 страниц, с географической картой.
Позже Н.К. видел Донна, очень серьезно говорил ему, что его пессимизм — это болезнь, которая не дает ему быть успешным и отражается во всем — и в духовном, и в материальном. Если он верит в Иерархию, он не может быть пессимистом.
Как удивительно Н.К. в момент определяет характер человека. Затем Н.К. опять меня расспрашивал, отчего Авирах курит, ведь он знает по Учению, что никотин хуже алкоголя. Тут Н.К. сказал, что как лекарство, в малых дозах, алкоголь бывает нужен. Например, в болезни, при слабости, нужен коньяк, а из вин лучшее — портвейн, остальные вина слишком слабы. При отравлении нужно пить портвейн. Опять сказал об Авирахе, почему он начал курить и какой это плохой пример для других.
Затем Н.К. говорил о делах: нужны новые люди, приток средств и т. д. Ему понравилась моя мысль — получить пожертвования от Стокса, Крейнаи т. д. по 2–3 тысячи в год, если возможно. Но он говорит, что новая возможность идет через кооператив в Маньчжурии, прислан план — [нужно] туда очень естественно привлекать средства, как на паях. Очень его озабочивает мысль о деньгах, в «Урусвати» есть деньги до мая, у нас здесь почти ничего нет. <…>
Опять Н.К. говорил о великодушии. Говорил о маме, что она должна во всем снять с меня бремя дома и помогать мне. Я просила Н.К. не забыть узнать: взято ли Логваном его письмо, гарантирующее Химическому банку 30 000, ибо это серьезная опасность. <…>
Н.К. продиктовал мне письма в Белград Асееву и [Дукшта]-Дукшинской». Днем опять приходил ко мне, хвалил Хелен, говорил, что она славная и чистая душа, и пусть она поможет Донну избавиться от пессимизма. Я ему говорила, что Авирах был в нашем Кругу самым ярким примером пессимизма, он улыбнулся и сказал: «А вы будьте таким же ярким примером оптимизма». Спросила его, как действовать в будущем, он сказал, что, если будут клеветать на него или распространять нелепости, — напомнить, что он уже и похоронен был, и пропал в Тибете — мы привыкли к слухам и удивляемся, как другие еще верят в это. А если люди будут удивляться, как художник может быть руководителем, напомнить профессора Масарика, пианиста Падеревского.
Мне же здесь надо готовить заместительницу — Хелен, в случае, если меня позовут туда. Если Франсис сделает здесь связи, ее позовут туда для организации прессы. Днем Н.К. пришел к нам пить молоко и говорил маме о том, чтобы она не смущалась, продолжала говорить показанные ей видения, но не толковала их, не говорила о своем чувстве, а только рассказывала то, что она видела. Также опять повторял о великодушии, что этим человек оздоровляет атмосферу вокруг себя и самого себя.
Приехал Друг (Уоллес), и Н.К., Юрий и Фр[ансис] были с ним от 6 часов вечера. <…> Вечером я и Нуця сошли смотреть с ними вместе новые картины, затем на короткое время пошли к ней [Франсис], [чтобы] побыть с Другом, затем ушли, оставив их. <…>
Наши любимые Гуру и Юрий пришли вниз пить валериану, рассказали, что все было обсуждено с Другом, Н.К. доволен сегодняшней беседой, указал ему на будущее, на его работу здесь; в общем, вся экспедиция закреплена — сумма будет выдана на будущей неделе. Отсюда командированы два ботаника, остальные люди присоединятся в Харб[ине]. Н.К. сказал, что хочет иметь японца в качестве майора экспедиции. Все чувствуют, что у Друга чистое сердце.
Я и Фр[ансис] зашли к Н.К. вниз, и нам показали Хоругвь, изображающую св. Сергия. Знамя с Его Ликом на одной стороне и явлением Богородицы Сергию на другой стороне — вышито на синем шелку. Итак, все во Имя Преподобного. Затем Н.К. вынул реликвию св. Сергия (принесена была Германовой) и благословил ею меня, положив ее мне на лоб, а затем на лоб Франсис. Чудесное чувство — не забуду никогда.
Деловые вопросы
Н.К. пришел ко мне в кабинет утром, чудесный, ласковый, прочел свой меморандум о положении Учреждений. Я предложила размножить его для близких друзей, чтобы узнали об истинном положении вещей. Ему очень понравилась эта идея, и я это сделала в своем кабинете.
Затем я и Нуця спросили его о World League of Culture [Всемирная Лига Культуры] — он сказал, что не надо распространяться об этом, ибо, во-первых, Шнайдер председатель и он бездеятелен совершенно, а во-вторых, могут быть нападки со стороны, так что надо быть осторожными.
Затем он говорил о ничтожестве Лиги Наций: то они приняли решение о признании Пакта Мира, то через три года отказались от него — это детская игра, им вообще верить нельзя. <…> Council of Peace [Совет Мира] тоже теперь основать нельзя, ибо у нас нет новых, свежих людей, а с теми же людьми нельзя — не поймут! Пока держать все тихо.
Отдала Н.К. письмо, которое он дал нам в 1921 году, — я хранила его в сейфе; он открыл его и дал нам прочесть — это старое пророчество, теперь сбывающееся. Затем пришел репортер из «Evening Journal», я его представила Н.К., и он дал ему интервью. Также фотограф из этой же газеты, которого я знаю, — мистер Хорлан, снимал Н.К. При интервью я присутствовала — чудесно говорил Н.К., так конструктивно, положительно — о кооперации, гармонии труда.
Днем он опять пришел ко мне в кабинет после завтрака у миссис Дэйл, сказал нам, что просил ее поговорить с Chemical Bank об отсрочке нашего платежа. Н.К. говорил, что она несчастливая женщина и ей недолго жить. Затем мы все разбирали бюджет Франсис, я предложила, чтобы к осени Донн жил у нас в Доме на таких же условиях, как Джесс, и работал для «Урусвати» и для Пресса. Н.К. понравилась эта идея. Затем мы читали письма Асеева, Шклявера и другие, прибывшие днем. Н.К. диктовал мне письмо к В.К. Мы все условились пойти с Н.К. на «Parcifal» на будущей неделе.
Вечером Н.К. был на финансовом заседании с Логв[аном], Мор[исом] и Сиднеем — видно, все очень скверно, судя по отчетам.
Я имела чудный разговор с Юрием о будущей стране и управлении ею — весь план так прост и вместе с тем будет весь чуть ли не завершен в 1936 году Не верится во всю эту чудесную сказку Вечером Н.К. прошел к нам, и мы собрались в радости (увы, Л[уис] и Щетти] не с нами, не понимаю, что с ними, — пошли на лекцию). Юрий мне сказал, что я буду помогать Е.И. в народном образовании и школах. Авираху придется организовать еврейство.
Каждая минута с Н.К. — это великая радость!
Беседа с Н.К. Рерихом о делах в рериховских Учреждениях
Н.К. утром пришел ко мне в кабинет — показал прекрасное письмо от Пан-Американского союза, начал говорить о наших Учреждениях. В Музее пульс замер, в Издательстве Музея Рериха пульс замер, не работает, в Школе пульс слабо бьется — например, было 85, а теперь 62, в «Корона Мунди» пульс замер, в R[oerich] Soc[iety] то же самое, ведь не на сборищах можно сказать, что пульс бьется, ибо и на литературные завтраки приходят сотни людей, а ведь как они — друзьями или врагами уходят, — это не известно. Н.К. сказал, что надо работать, создавая новые контакты, развивая комитеты, и с новой силой оживлять пульс. Ибо если пульс слаб, что-то случилось с сердцем. Насильно сердце оживить нельзя, но, усилив кровообращение в новых частях организма, можно оживить и парализованные части.
Относительно Щетти] и Логв[ана] Н.К. сказал: «Насильно никого нельзя объединять или заставлять любить, а можно лишь оздоровлением пульса создать единение в будущем». Привел, как пример, Боткина— он сидел с ним рядом 19 лет, а потом, когда за Н.К. стояла сила в 70 учителей, тот уже не мог его выжить, хотя и старался все время. «Также и вы, — сказал Н.К., — найдите себе десять таких Хелен — она живой человек, в ней пульс бьется — и создадите новые возможности, новый комитет, который представит силу». <…>
У нас здесь было такое положение, что нам задерживали жалование и мы не могли свободно распоряжаться деньгами, не получая их. Я сказала Н.К., что очень тягостно получать жалование с такими неприятностями. Он был поражен и сказал, что не должно быть произвольной задержки [выплаты]. Нужно хотя бы предупреждать, что будет задержка [выплаты жалования] на известное время, и нужно сказать это в начале месяца.
А главное — Н.К. говорил о великодушии: выказывать его повсюду, на заседаниях, при беседах, даже видя, что другой несправедлив, посылать всегда стрелы благодушия, ибо одно молчание — отрицательно! Ане приходить вообще на заседания — это отступление! Все можно сделать при великодушии — иным мы не излечимся и не достигнем успеха. О великодушии Н.К. говорил целый день, когда только был со мною.
Замечательно, что фотографические карточки Светика, Юрия и т. д., за якобы потерю которых меня так сильно упрекали Е.И. и [даже] Юрий по приезде, что они, мол, у меня, и я их еще не прислала Е.И. — оказались у Нетти!!! Нашел их у нее Юрий и пришел сказать мне [об этом] и извиниться. Оказывается, Е.И. дала Енте поручение привезти ей эти карточки, а она Нетти вообще не спрашивала об этом и говорила, что они у меня или у мамы. Главное, что я спрашивала Нетти два года тому назад, когда искала их, но она говорила, что не имеет их, а Ента вообще об этих карточках не заботилась. Сегодня же в две минуты она отдала их Юрию! Они написали письмо Е.И. об этом. <…>
Н.К. очень хвалит Катрин, она трогательно беседовала с ним и хочет работать. <…> [Течение времени, или] текущая вода — все меняется, говорит Н.К. Затем на мой вопрос, как помочь Фр[ансис], когда ей нужно ехать в Вашингтон, Н.К. сказал, что будет отложена сумма, и она [Франсис] будет как посредник между экспедицией и департаментом земледелия.
Дивный, светлый дух — сердце радуется, лишь глядя на него.
Деловые вопросы
Founders Day [День Основателей]. Утром пришел Н.К. и продиктовал мне меморандум для всех Учреждений. Замечательное напутствие и указ на будущее. <…>
Пришли письма из Индии. Чудесное общее письмо для всех — Учение. Затем Н.К. дал нам прочесть письмо Енты к нему, отрывок из письма Яр[уи]. <…>
Затем Н.К. уехал к Стоксу. Утром в 12 часов Н.К. видел Дедлея (приехавшего рано). Потом сказал мне, что он ему нравится, он хороший дух. Был очень заинтересован эпизодом с кражей писем у Дедлея и уверен, что определенная организация [стоит] за этой горничной из отеля. Сказал, чтобы Дед [лей] дал мне ее описание, ибо она может явиться сюда. Хочет его еще раз увидеть и дать ему кольцо.
Я имела днем серьезный разговор с Дед [леем], доказав ему, как он сам себя сделал больным из-за своих мыслей. Много говорила об Н.К., Мастере, Иерархии — будто понял, но надолго ли?
Вечером Беседа. Н.К. писал и сообщил два значительных срока — ноябрь 1935-го и 11 июня 1936-го. Были на вечере, устроенном мисс Беккер. Члены [Общества] Спинозы читали напевом стихи Н.К. — очень славно. Затем вновь у нас пили валериану (мои славные Дед [лей], Донн и Хелен были на этом вечере тоже). Н.К. высчитал, что всего пробудет с нами еще 31 день, думал о получении денег из Вашингтона на экспедицию.
О разном
Утром завтракали у Франсис с Н.К. и Юрием — они огорчены мыслями Лог[вана] о сдаче квартиры на 25-м этаже. <…>
Затем у нас был разговор о Тар[ухане]. Н.К. поражен, что он вообще писал такую поэму, как «Царевич», [это] доказывает, что он вызывает к жизни Романовых, — ужас! Н.К. решил не присутствовать на этом чтении в будущее воскресенье и просил меня написать об этом Тар[ухану], что я и сделала!
<…> Затем Нетти опять язвила [по поводу] мисс Грант, Луис упрекнул ее также за то, что она говорила о Джеке, что он подозрительный человек! При этом тягостный, мучительный тон отношений между нами сквозит во всем! У меня все плачет внутри, когда я думаю о том, что наш Гуру с нами и он видит эту гущу вражды и недоброжелательства.
Утром немного поговорила с Дедлеем, днем показывала им троим (Хелен, Донну и ему) новые картины. А затем имела с ними чудную беседу о будущем, о том, как работать для него, — хорошие, любящие души!
Н.К. был занят встречами [в] это время, затем он зашел к Франсис (Форману дал тибетское кольцо), и мы были с ним, говорили вновь о денежной тяготе и необходимости достать деньги. Юрий поговорит со Стоксом и Ителсон, но на медитацию к Стоксу в субботу Н.К. не поедет, узнав, что там бывает Толстая. Затем Н.К. и Юрий обедали со Шнарковским. <…>
Опять видели нашего родного Гуру и провели с ним вечер, как это делаем теперь все время. Незабываемое время! Но и Н.К. и Юрий видят, как забрали власть в свои руки Лог[ван] и Пор[ума]. Логв[ан] также спрашивал Юрия несколько раз: «А что я буду делать в Новой Стране?» и был, видимо, недоволен, когда ему была указана возможная роль американского посла, — ужас!
Сегодня мне грустно: наш великий учитель с нами, а все-таки нам это не помогло сплотиться! Н.К. указал, что если бы Тарухан за это время понял нужды всей работы и сделал бы должные связи, то им можно было бы взять его с собой туда теперь же! И это он теперь потерял! До сих пор думал и думает о Чураевке и о себе, не зная, не понимая, кто вообще будет лидером! А ведь десять лет прожил здесь, видя все чудесное, зная якобы Учение! Чудовищно! Теперь через писание таких поэм он распространяет мысли о лже-Дмитрии!
О Хоршах. — О будущей экспедиции
Утром Н.К. диктовал мне письмо Шкляверу, затем я с ним немного беседовала, говоря о том тягостном чувстве, которое мы выносим из каждого общего заседания. Он сказал, что считает это
В отношении же финансовой зависимости, в смысле администрации и жалования, я тоже рассказала Н.К., но это трудный вопрос — придется, может быть, затронуть это позже. <…>
Затем Н.К. сказал Дед [лею], Донну и Хелен, что нужно наблюдать все факты, даже свои мысли о них готовить в письменной форме, но не подвергать себя без толку нападкам темных (относится к статье в газете о том, что brain trust[279] ведет эту страну к разрушению и посадит нового Сталина на место Рузвельта). Затем у нас было заседание Permanent Peace Committee[280] с Н.К. — очень хорошее. <…>
После ужина Франсис позвала меня в кабинет, там уже были Н.К., Юрий и Нуця, и показала письмо от Друга. Он пишет, что Райерсон советует пройти через позволение Госдепартамента и японского посла; там [также говорилось] против поездки и остановки в Японии, также [против] японского парохода. А жалование будет выдано по их прибытии в Маньчжурию]. Значит, все это работа бандитов, черной руки англичан, которые действуют за Райерсоном. Мы страшно огорчены.
Н.К. говорит, что, если бы были 12 000, они бы моментально отказались от экспедиции, а прямо занялись бы своей работой. Придется им поехать в Вашингтон, ибо возможно, что план будет теперь действовать через кооператив, а не экспедицию. Очень осложнено все. <…>
Об экспедиции и отношениях с Уоллесом
Утром беседовала с Н.К. Он, видно, недоволен Другом, подробно разбирал детали его письма, опять указывал на неумение Друга высказаться твердо и ясно даже в письме. Затем Друг позвонил Франсис и сказал ей, что все улучшается, но что остаются трудности технического характера и о них должны поговорить Юрий и Райерсон. Решено поехать завтра в Вашингтон. Утром Фр[ансис] получила еще более пространную записку от Друга (Уоллеса), тот пишет, что Райерсон делается более чутким, читает между строк и что Юрий и Райерсон должны поговорить друг с другом. Н.К. говорит, что его (Уоллеса) абсолютно нельзя оставить одного и он прямо садится в лужу третий раз. Во-первых, Райерсон не должен читать между строк, во-вторых, Друг боится его. Также они думают предложить Другу разделить экспедицию на две части — одну с ботаником, а другую — их, с уклоном на сельское хозяйство. Также хотят настаивать на японском пароходе, не заменяя его американским. Но как может человек, будущий президент, быть столь слабым! Днем прием в честь японского посла — очень славно!
Вечером складывали листы докладной записки о кооперативе. Потом говорили о финансовых трудностях. Юрий получил сегодня от Стокса 1000$. Беседовали с Н.К. до пол-одиннадцатого. Говорили о завтрашнем дне в Вашингтоне, настроение хорошее.
<…> Утром Н.К. и Юрий зашли ко мне в кабинет, готовые к отъезду в Вашингтон. Н.К. опять говорил, что не думает отказываться от японского парохода, ибо Друг (Уоллес) его не предупредил. Н.К. винит Друга, что тот вообще не нашелся сказать, что с пароходом его вина, ибо он ему не сказал, чтобы тот не покупал билетов на японский пароход. Затем Н.К. опять сказал, что в Вашингтон ему теперь незачем ехать, а едет он из-за непонимания и неумения Друга, что эта поездка должна быть оплачена за счет экспедиции. Н.К. говорил, что чувствует твердость и именно так и будет говорить в Вашингтоне. <…>
Затем Н.К. со мной говорил о том, что надо
Имела прекрасный разговор с Дедлеем о новом плане кооператива в Маньчжурии, а также с Хелен и Донном. Надеюсь, что
Донн получит место здесь и ему не придется уехать в Чикаго. Вчера Н.К. передал Дедлею кольцо[281].
О разном
<…> Получена телеграмма. В Риге умер доктор Лукин. <…>
Утром приехали Н.К., Юрий и Фр[ансис] обратно из Вашингтона. Н.К., видимо, доволен Уол[лесом], хотя говорит, что трудности, о которых тот писал, очевидно, его личного характера, ибо: Госдепартамент не нужен, в Японии они могут остаться, сколько нужно, потом экспедиция идет для изучения медицинских трав, ботаник от Друга выедет позже их, жалованье идет от 5 апреля по третям — одним словом, все улажено. Одно лишь остается: им нужно ехать на американском пароходе, так что придется выехать 22 апреля. В общем, поездка была нужной, Н.К. во всем готовил Друга для будущих путей президентства и рассказал ему также про встречу Мастеров [с] Е.И. в Лондоне, про Камень, про Чашу, про все — почти по Учению.
Н.К. провел со мной почти весь день. Я полна радости. <…> Говорил, что каждое Учреждение должно пытаться жить по новому бюджету три месяца, а потом, если не получается, переделать бюджет. Н.К., видимо, за то, чтобы Донн остался, и одобряет, чтобы Дедлей платил за него, если он получит обратно свою должность. Я уже говорила об этом с Дед[леем], и он чудесно это принял, так что все зависит [от того,] получит ли он обратно свою работу. Он мне будет телеграфировать по приезде домой — едет завтра.
Н.К. уже три дня чувствует беспокойство. Вначале он думал, что это из-за смерти Лукина (позавчера), но теперь он думает, что это что-то другое. Удивительно ласков ко мне Н.К. Я прямо живу под его лучом. Он сказал мне готовиться по образованию, присматриваться к школам, также держать русскую прессу.
Получили письмо от Е.И. о чуде нахождения или, вернее, принесения к ним Чаши 3 марта. Н.К. читал нам это письмо отрывками.
Е.И. также прислала письмо к ней Флейчера, и Н.К. считает его сумасшедшим. Н.К. считает, что мы должны читать его письма к новым [последователям]
Затем Н.К. говорил Нуце при мне о неубедительности молчания, даже вреде его, ибо это не есть великодушие; великодушие не отрицательное качество, в то время как молчание там, где нужно сказать свое слово, является отрицательным. Например, на наших заседаниях, когда Авирах молчит, не говоря о том, что он видит во время спора, не покрывая спорящих каждого долей его же правды, он создает вред. Ибо тот, кто неправ, может подумать, что Авирах на его стороне, или, [наоборот,] против него, [тем] что молчит, и может возненавидеть его за это. А тот, кто обижен, безусловно, не забудет этого Авираху, ибо он не принял его сторону. Великой мудрости наш Гуру. <…>
Вечером, когда они пили у нас валериану, Н.К. с Юрием вспоминали о нашей поездке по Алтаю и комических эпизодах ее. Н.К. диктовал мне о своих картинах в Музее, письмо к Шкляверу, говорил о своих статьях. Радостный день!
Приехали Клайд и Дорис — славные они. Мы все ужинали с ними. Имела чудный разговор с Дед[леем] о будущем, указала ему, что ему делать. Счастливый был день, но одно серьезно — это беспокойство Н.К.
Утром пришел Н.К. и диктовал мне статью «Сердце Азии» для новой книги «Сибирь и ее будущее». Затем у него начались встречи. <…>
Н.К. виделся с Дедлеем перед его отъездом и сказал ему, что ему нужно понять: он теперь служит Мастеру и находится всегда в Его присутствии, и он должен жить с этой мыслью. Потом Н.К. видел Клайд отдельно, и та вышла и начала рыдать — оказывается, как потом передавал Н.К., она говорила о своем ужасном муже, а тот ведь интересуется Учением, и Н.К. заметил ей, что нигде в Учении не сказано, что нужно уничтожать семейную жизнь и гармонию. А она вообще забыла, что у нее дети. Н.К. напомнил ей, что ее священный долг — дети, которые являются ее друзьями. Грустно, но она не поняла, что личная проблема у нее перешла [в] стремление к Учению.
Затем Н.К. говорил с Дорис, нашел ее более подвижной и способной работать (она теперь едет в Вашингтон и будет полезна нам в Обществе). <…>
Н.К. потом опять вспомнил, как Хелен, придя к нему, ничего о себе не говорила, а беседовала лишь о работе.
Вечером была Беседа. Н.К. опять писал. Дано вновь 11 июня 1936 года.
После этого мы долго сидели наверху. Н.К. и Юрий вспоминали забавные моменты из экспедиции: доктора Рябин[ина], Кардашевского. Очень мы все смеялись, и Н.К. сам так благодушно и сердечно ко всему относился, что было самое радостное чувство. Вечер закончился у нас питьем валерианы. Затем Н.К. опять показал нам реликвию св. Сергия. Дедлей уехал поздно днем — радостный, духовно и физически (после своей болезни) совершенно оживший.
Утром был завтрак у нас с Н.К., Юрием и Франсис. Говорили о Тарухане, как он тяжел для работы — какую ужасную вещь он сделал, [на]писав в своей статье о 77 сионских мудрецах. Он также писал, что из-за Н.К. и Музея он потерял друзей, и это дошло до Н.К. Поэтому Н.К. опять говорил, как нам воспринимать людей. Например, Морей: ушел от нас, соединился с нашими врагами (русскими художниками), снял помещение около нас и открыл школу на манер нашей, а все-таки приходил уверять Н.К. в преданности Учению и ему! Вот как надо распознавать людей и судить их по тому, что они уже сделали.
Было у нас собрание — постановили иметь список всех пожертвований, говорили о Рунесе, сделали Хелен помощником директора. <…>
На всем можно учиться, беседуя с Н.К. Все просто и сильно доказано.
Утром Н.К. закончил диктовать мне свою работу «Сердце Азии», которую он диктует мне уже три дня. Говорила ему о разговоре, который был вчера у нас с Франсис о Донне. Она говорила о его недостатках, но не признавала его способности; о том, что его нужно усиленно тренировать, — одним словом, речь шла как бы об обращении Донна в раба, если он будет работать у нее в Издательстве. Сказала Н.К., что я подумала — если он согласится — лучше мне взять Донна на место Гудкайнда и готовить его для Школы. Донн тогда будет работать вместе с Хелен. Н.К. одобрил идею и сказал, что это прекрасное решение и вообще не нужно мне настаивать, чтобы Франсис приняла Донна, если ей это не подходит или нежелательно. <…>
Утром Н.К. поздравил Хелен с избранием в помощники директора Мастер-института — она была очень счастлива. После ужина Н.К. был у меня в кабинете, затем мы пошли смотреть польский фильм — плохо!!! Ушли с половины. У нас за валерианой говорили о том, как мало времени осталось, а ведь нужно добиться рассмотрения кооператива — еще ведь ничего пока не налажено из общей программы. <…>
[Деловые вопросы]
<…> Затем говорили о распределении комнат — я предложила устроить комнату Св. Сергия на 3-м этаже. Н.К. очень одобрил эту мысль, мы пошли и выбрали № 9. Н.К. дал идеи, как ее украсить, и был очень доволен этим решением, сказав, чтобы я была хранителем этой комнаты. Сказал также, что очень был огорчен, узнав, что комната Св. Сергия, которая уже была у нас, вдруг исчезла, была изъята из жизни, а ведь это есть Имя Вл[адыки], и только это Имя мы можем вообще произносить вслух. Н.К. был очень доволен закреплением этой комнаты на нашем этаже. Я счастлива. <…> Решили пригласить митрополита Платона приехать освятить комнату и Знамя Св. Сергия у нас через две недели — завтра начнем чистить и приводить ее в порядок. <…>
Переводили вместе с Н.К. и Франсис статью Н.К. «Будущее» на английский.
Говорили о будущей программе, ведь осталось мало времени, о финансовом вопросе. «Подавайте требования все время, — говорит Н.К. — подгоняйте!!!» Трудности у нас будут. Н.К. это видит, но ведь будущее прекрасно, и мы служим в Учении — значит, все личное уходит. Вечером собрались у нас пить валериану. Светло и радостно подле Н.К. Таня и Тарухан тоже как бы меняются на наших глазах. Днем было слушание дела у третейского судьи, были наши адвокаты и Никаби — говорят, что он лучше говорил о Н.К. как о мировой личности, и о Музее, нежели наши адвокаты, — враг!!! Знаменательно, но в общем все сошло хорошо. Через неделю еще раз будет закрытое разбирательство и все решится.
Настроение бодрое. Как бы хотелось уехать вместе с ними, но, видно, еще не пора.
Сегодня Н.К. был очень силен в выражении своего негодования из-за упразднения комнаты Св. Сергия. Говорил, что было кощунством допустить подобное — изъять Имя Влад[ыки] после того, как комната Его была утверждена. Н.К. винит Тарухана за то, что тот допустил это и не написал своего протеста нам, говоря о таком допущении кощунства. Н.К. спрашивал сегодня, в чем мы разнились от большевиков — те действовали во имя принципа, уничтожая святыни, а мы-то во имя чего? А ведь они сами могут спросить нас про такой поступок, если узнают!
Н.К. сказал, что как же мы после этого можем удивляться на наши последующие несчастья! В таких случаях нужно сделать, как Нуця сделал однажды, — поставить Портрет Вл[адыки] — при нем многое не скажешь! Видно, что он был очень огорчен этим ужасным фактом. Слава богу, что вчера я начала говорить о комнате Св. Сергия, выпросила ее на 3-м этаже, и мы уже сегодня целый день мыли и чистили ее, переводили класс гобелена из № 9 в другие две комнаты, а в № 9 уже и мебель понесли, и картины. Сегодня Н.К., Авирах и Тарухан поехали к митрополиту Платону затем, чтобы он приехал позже благословить комнату и Знамя, но он уже настолько болен, что, вероятно, не сможет этого сделать. После ланча мы тоже работали все, составляя письмо о передаче нам книг Таруханом в оплату своего долга на 3700$.
К вечеру Н.К. видел Дорис, дал ей тибетское кольцо, сказал, что длинный волос, найденный ею в «Mahatma Letters» [ «Письмах Махатм»], — это волос Е.И. Та в восторге, вся горит. Очень хорошо Н.К. сказал о Хелен, что она ему очень нравится и что он себя чувствует непринужденно при ней.
Потом Н.К. зашел к нам до ужина, ибо Юрий из-за простуды целый день был у нас. Мы беседовали о докторе Кеттнере, как благодаря Н.К. он получил связи в Индии и теперь даже не ставит имени Музея или R[oerich] Soc[iety] в своем журнале.
Затем Н.К. указал на то, что Тарухан повсюду устраивает Чураевки — [как] в Риге через покойного Лукина, то есть [нужно] иметь все это в виду, не закрывать глаза на его истинный облик.
После ужина (с Дорис и Клайд) мы опять вместе с Н.К. и Франсис переводили на английский «Сердце Азии» — работу Н.К. для книги «Сибирь и ее будущее». Затем пошли к нам пить валериану. Н.К. сказал, что Катрин отдала сегодня кольцо. Я спросила: «Под пыткой?» Он очень смеялся. <…>
О разном
Утром Н.К. опять говорил об ужасном поругании, которое нанесено нами Имени св. Сергия уничтожением Его комнаты; также говорил о поругании комнаты Св. Франциска <…>, ибо эта комната употреблялась Рунесом для чтения отвратительных порножурналов. Затем Н.К. диктовал мне ряд писем.
Получено опять нелепое письмо от Друга (Уоллеса), говорящее, что Госдепартамент пронюхал про экспедицию и ему нужно их видеть, но он надеется, что все сойдет благополучно. Эти письма выраженным в них колебанием очень тревожат Н.К., а ведь пишет лучший человек в стране, как же он будет управлять!!!
Днем Н.К. опять диктовал. Приехали Гребенщиковы. Оказывается, икона св. Сергия у них в часовне — привезут ее, обещали. Комната приняла чудный вид — и Кат[рин], и Инге тоже принесли иконы для временного пользования.
Почти весь день была с Н.К. Сколько радости быть с этим великим духом — терпимость в нем безмерная!
Вечером Н.К. видел Москова — дал ему книги, советовал мне его [по]видать. Затем пили у нас валериану, опять смех и радость за столом. Вся атмосфера насыщена присутствием Н.К.! Пришла телеграмма от Друга — все улажено!
Н.К. пришел утром, как он это делает каждый день, в мой кабинет, сказал мне, что около пяти месяцев мы сможем говорить о Музее в Киото в Яп[онии], пригласившем его, затем говорить о поездке в Среднюю Азию — опять экспедиция — картины, археология <…>. Если возникнут легенды, говорить о них как о нелепых. Диктовал мне ряд писем. Прибыли книги Св. Сергия[282], распределяли их.
<…> Н.К. говорил о Франсис, что она растеряла полезнейшие контакты в прессе и что у нас нет ни одного [дружественного] журнала, ушли
Говорили о переводе комнат Пор[умы] вниз, в
На чае были Н.К. и Юрий. Был разговор с Юрием о происшедшем за эти три года. Они, видно, все там знали. Вчера было собрание — с денежными делами плохо. Очень смеялись за валерианой, ибо Н.К. сказал, что Юрий за эти три дня болезни пополнел и заболел желудком от восьми стаканов молока с содой[284]!
Утром говорила с Н.К. об оплате учителям — в банке почти ничего нет, что делать? Н.К. говорит, что без ссуды невозможно дальше прожить, значит, что-то должно произойти. Если же заплатим учителям, а тут нам предъявят иск, что хуже — сплетня или иск? Значит, будем ждать и работать. <…>
Затем Н.К. говорил, что опять получил письмо от Друга (Уоллес), будто Старый Дом[285] пронюхал об экспедиции, делает запрос, но он надеется, что все пройдет хорошо. Опять нелепо! Люди приглашены участвовать в экспедиции, через две недели им нужно ехать, и вдруг их еще проверяют! Но днем получили телеграмму от Райерсона, адресованную Юрию, о том, что все улажено и он просит Юрия приехать во вторник или понедельник.
Написала письмецо Енте сегодня, предварительно получив одобрение этого от Н.К., который сказал, что он приветствует мысль написать ей первой.
Днем все вместе выбирали картину для Друга — Фр[ансис], Нуця и я с Н.К. Узнали, что Ладен-Ла — тибетец, британский шпион — едет сюда, потом в Калиф [орнию], конечно, понятно [для чего: ] для слежки здесь и позже — опасный человек. Надеемся, что через Друга удастся его задержать и не допустить сюда. Новость очень неприятная. Н.К. очень сердечно говорил с нами, указал опять на то, чтобы пустить в ход марки и наши открытки через клубы, общества и т. д. <…>
Вечером мы собрались для Беседы, затем вновь пили у нас валериану. Страшно подумать, что Н.К. так скоро уезжает. <…>
Н.К. сегодня мне сказал, что он как бы целый день отсутствует — не чувствует себя здесь.
Создание комнаты Св. Сергия Радонежского
<…> поработали немного над комнатой Св. Сергия. Франсис дала две свои иконы, мы — свою, мама — свою. Затем было собрание — Н.К. давал чудные идеи о членстве для R[oerich] Soc[iety] и освобождении от налогов. Я просила занести в протокол, чтобы мы достали обратно от Никаби письмо Н.К., гарантирующее 30 000 держателям облигаций. Это не понравилось Нетти и Луису. Но собрание было в общем приятно. После обеда днем с Клайд я, придя в свой кабинет, написала письмо В.К., продиктованное Н.К.
Н.К. мне сказал, что он уже всем говорил и мне теперь [говорит]: нужно употреблять высшую меру великодушия, не ожидая, чтобы ее применил раньше всего другой. Если это будет исполнено, будет успех. И [еще он советовал] собирать русских, приближать их, заводить связи с прессой. Также надо стараться искоренить пустоту [вокруг нас в смысле контактов].
Мы составили список для комитета Музея Рериха, говорили о младшем комитете Музея Рериха (из детей).
Все пошли смотреть комнату Св. Сергия. Я назначена хранителем этой комнаты, все директора будут иметь ключи. Комната готова. <…>
Написано письмо Марголису от Н.К. и вручено ему лично. Вечером Н.К. зашел в студию посмотреть его работу, очень хвалил его, считает сильным и интересным, также и Юрий говорит это. Н.К. сказал ему: «Экспериментировать может тот, кто имеет на это право благодаря своему таланту, а вы его имеете».
Опять заходили в комнату Св. Сергия (Часовню). Мы ее очень любим.
Вечером пили у нас валериану с пасхой и составляли список для переписки — очень смеялись. Н.К. рассказал, как Микешин говорил: «Пусть я буду проклят, если съем еще что-нибудь!» <…> Хохотали мы ужасно. Рассказывали смешные эпизоды про Ярую, также как его укусила его лошадь, а Енту лягнула лошадь Юрия, и она очень была этим обижена и потом полчаса ходила и сама с собою разговаривала. Н.К. спросил Нуцю, не знал ли он за ней такого.
Мы прошли днем в хранилище и нашли там (о ужас!) одиннадцать картин Н.К.!!! Кроме того, старую мебель, вещи Светика, иконы — безобразие, до чего мы отличились некультурным отношением к искусству. <…>
О разном
Получили письмо от Гила Боргеса с полным утверждением Пакта их Комитетом — в апреле 1935 года Пакт должен быть признан всей Южной Америкой. Я вызывала по телефону Сутро. Она меня уведомила, что едет в Вашингтон с Рабиновым, который собирается получать огромные деньги за права на свою схему Я сказала ей о нем все, что следует, напомнив, что через пару лет она пожалеет о своей ассоциации с ним. Н.К. был очень недоволен ее легким отношением к большевикам. Они с Юрием уехали утром в Вашингтон.
Н.К. по возвращении от японского консула сообщил, что консул ему сказал о ненужности виз, ибо у них французские паспорта.
Катрин была у меня в кабинете, сказала, что пожертвовала бы иконы для Часовни Св. Сергия, если бы знала, что вся комната не будет разбираться и все дары не исчезнут. Я рассказала Н.К. Он сейчас же пошел со мной наверх в кабинет Енты, сказал ей, что во всем нужен порядок, что все будет записано, под контролем, ибо где порядок, там и ясность. Затем сказал, что раз нет употребления комнатам Енты — ее трем кабинетам, то их нужно разобрать (ибо он там ни разу не был), а ковер, стол и шкапик оттуда временно употребить для Часовни; стулья, танки Светика надо отнести на 25-й этаж.
Н.К. понимает и скорбит, ибо Катрин права в своем неверии в то, что пожертвования у нас вообще существуют, а не исчезают. Говорил, что Тарухан не имел права увезти к себе икону св. Сергия, а должен был перед нами протестовать против разрушения комнаты Св. Сергия, и мы все, умолчавшие об этом, виноваты. Недаром столько несчастий свалилось на нас. Опять Н.К. говорил, что он [Тарухан] для него
Жаль, что у Пор[умы] и Логвана «окисление» к Катрин — что-то, видно, произошло в их письмах с Ентой.
Затем Н.К. при мне и Нуце (для него) говорил о смешках и шутках, что это надо прекратить, что он это укажет Логв[ану], ибо за ним это водится. <…>
У меня днем был на чае Завада (японский консул) с женой. Говорила с ними о Н.К. — мировом лидере, что о нем говорил Метерлинк, о значении Японии и России в будущем. Они меня поняли. Дала им несколько индусских журналов, про которые консул сказал, что пошлет в Министерство иностранных дел.
Затем подошел Н.К., показал им Часовню (они — христиане), очень хорошо ее приняли. Н.К. сказал, что, если будут какие-либо особые события в 1936 году, надо напоминать тотчас же, что этот год был предсказан, 1936 год все несет. Именно, необходимо указывать на это людям.
Получили дикое письмо от Ачаира[286] — страшно подумать, к каким издерганным русским едет Н.К., как они его будут мучить. Вот именно отряд сумасшедших, как говорит Н.К. Простые солдаты больше поймут его, нежели высокие интеллигенты, — каким опасностям они будут подвержены!
Вечером у меня в кабинете Пор[ума] принесла памфлет R[oerich] S[ociety]. Начала [с] Музея картин Н.К., а кончила кухонькой и апартаментами. Я и сказала об этом потом Н.К. Он говорит, что это «остатки отеля»: как когда-то говорили, что отель — это самое главное, без него не прожить! Все же это очень тягостно Н.К.
Говорила Н.К. о Енте, как она внесла не мир, а раздор. Н.К. много знает сам. <…> Вечером Фр[ансис] звонила, но нового ничего нет, ибо она увидит Друга завтра утром, а Юрий ужинал с Райерсоном.
Вечером у нас [в комнате] Н.К. сказал, чтобы мы потушили свет и сели вокруг стола. Мама увидела тринадцать видений! Из них много предупреждений о слежке и опасности для Н.К. Стуки в столе и повсюду, большое нагнетение энергии. Нуця ночует с Н.К., пока Юрия нет.
<…> Н.К. читал письма, пришедшие от Ачаираи В.К. Нудные интеллигенты, очень боюсь, что будут мучить Н.К. канительными вопросами! Так бы хотелось его оградить и охранить! У него утром было большое беспокойство.
Нуце пришла мысль ехать вместе с Н.К. для его охраны. Когда Фр[ансис] вызвала [позвонив] из Вашингтона, чтобы сообщить, что все идет хорошо, я ей сказала, чтоб она поговорила с Другом о том, можно ли включить Нуцю в экспедицию, но она была не за это. Тогда я предложила Н.К. поговорить с Катрин и попросить у нее денег в качестве займа. Н.К. одобрил, но сказал, чтобы об этом никто не знал — как я буду проводить эту идею в жизнь. Увидим! Н.К. предлагает дать 300$ от картины [проданной] Голтам, я дам скопленные 100$ (на сенную лихорадку), и если достану еще 600$, все будет хорошо. <…>
Днем были Таня и Тарухан. Н.К. определенно считает его «лакированным» — он вдруг заявил, что Ачаир — розенкрейцер, а мне три года об этом ни слова. Днем Н.К. наносил визиты, вечером говорил, как он благодарен врагам своим за школу жизни. Когда его назначили в секретари Общества Поощрения, председатель совета граф Сюзор ему начал говорить длинные цифры, потом сказал про смету, а потом сказал: «А теперь действуйте». Н.К. говорит: «А как же?» Тот отвечает: «А мне какое дело, я вам все сказал». Н.К. говорит: «Вы повторите хотя бы». А тот: «Я не привык повторять». Тут Н.К. должен был усесться и припомнить. Жил он как на военном положении и теперь благодарен за пройденную школу!
Вечером мы выбирали картины для японцев. Затем они приехали из Вашингтона: все хорошо. Юрий прошел все технические детали, получил деньги за продовольствие вперед, жалование же идет помесячно. Франсис говорила о Рабин[ове] и Лад[ен-]Ла, чтобы принять насчет его меры. Н.К. меня дразнит, спрашивая, кто поедет — я или Нуця.
Н.К. сошел ко мне в кабинет и сказал, что он определенно почувствовал, что до конца реорганизации Нуця не может уехать — он ведь подписывался повсюду с Луисом — выйдет, будто это бегство какое-то. Так что я с Катрин не говорила. Получили хорошее письмо от И.А.Кириллова, и Н.К. продиктовал мне ответ — тот уже почти собрал всю книгу о Сибири.
Очень Н.К. озабочен чем-то. Пришли письма — от Е.И. общее письмо нам; чудно она хвалит Логв[ана] за его борьбу и победу Н.К. уехал на ланч (400 человек, на нем были Сайто и Завада). Приехав обратно, одобрил достройку колонн в Часовне Св. Сергия, побыл немного внизу, но больше встречался с людьми. Понравились ему Врионидесы. Я потом им показывала картины. Они говорили про греческий собор и желательность иметь в нем картину Рериха.
Была у Н.К. с Франсис в ее кабинете, он говорил, что Друг должен понять: решения в самом малом зависят от их приложения к Великому Плану — так и мы должны поступать. Затем он опять говорил о великодушии, о том, что надо проявлять его, не ожидая этого от других, но именно начиная с себя. Он, безусловно, святой!
Вечером Н.К. был у меня в кабинете, очень огорчен отсутствием средств, видит всю тяготу нашего состояния. Говорит, что только заем нас выручит. А где его достать? Затем пошли к нам, Н.К. велел позвать Логв[ана] и Пор[уму].
Мы сидели вместе, и у С[офьи Михайловны] Ш[афран] были видения. Страшно подумать, что он так скоро уезжает. <…>
Н.К. пришел утром и очень неодобрительно отозвался о вчерашней нотации мамы, которую она высказала после своих видений при Логв[ане] и Пор[уме]. Н.К. против назиданий вообще, ибо они именно разъединяют, но никак не вносят единение, о чем она говорит. Затем Н.К. сказал мне еще немало грустных фактов и своих мыслей о других членах [внутреннего круга] — о болезни, которая зашла далеко и которую невозможно излечить. Также говорил о Клайд, что он в самом начале не почувствовал в ней ничего [хорошего] и боится, чтобы она не испортила Дорис, которая окажется хорошей работницей. А ведь она себя все больше выявляет!
Затем пришел Лисицын, старый интеллигент, начал с ругани заглавия «Твердыня Пламенная», а кончил как большой поклонник этой книги и [сказал, что] приведет [весь свой] кружок русской культуры к нам. Н.К. и Юрий его оба видели.
Потом беседовали с Н.К. Сегодня было второе заседание судей с адвокатами, и, говорят, [дело] не очень хорошо, ибо восемь владельцев облигаций пришли ругать нас. Говорят, еще одно заседание будет 23-го. Спросила Н.К.: состояло ли одно из заданий Енты, когда она сюда ехала, в том, чтобы объединить нас всех, или нет? Н.К. говорит: это было одним из главных заданий, данных им ей. Но я о ней мало говорю.
Вечером Н.К. и Юрий видели Шперковского, который основывает Русское Общество при Часовне Св. Сергия — мысль прекрасная. Боюсь, что Н.К. устал. Грустно думать, что через девять дней его не будет больше с нами.
Утром Н.К. беседовал со мной относительно Донна, что ему нужно все время давать жалование, летом также — не может быть иначе. Н.К. находит, что в нем больше оптимизма и что он выправляется. Диктовал мне письмо для Четвертынской, затем уехал относительно своих налогов с Логв[аном] в налоговое управление. Мы все не понимаем, почему еще не пришли деньги из Вашингтона.
Днем Н.К. говорил с Хелен, сказал ей, чтобы она во все входила, всем заведовала, так что, если меня вызовут уехать, чтобы она могла вступить в эту работу. <…>
Мне было очень радостно получить указания от Н.К. на мои мысли о том, что я хочу писать о нем статьи государственного характера <…>. Великий дух!
Юрик видел Броди, и он обещал телеграфировать Крейну, чтобы тот помог, дав заем или под картины, или как-нибудь еще, от 5—10 тысяч. Затем мы пошли в Музей смотреть на чудеснейший портрет работы Светика — Н.К. во весь рост, — который повешен в зале. Потом Н.К., Юрий и я поехали вместе к Сутро на чай. Она передала Юрию 1769$ 60 центов, грозясь, что это последняя сумма из этого фонда.
Н.К. чудесно говорил, что нет сверхъестественных вещей, а есть лишь реальность. Говорили о России и разрушении [сознания] молодежи, [нравственных] принципов, идущем там. По дороге домой Н.К. сказал, что из этого дара Сутро он одолжит 700$, из которых 300 даст на уплату [жалования] учителям, а 1000 пошлет Е.И. Как трогательно он заботится об учителях. <…>
Вечером были на вечере [Общества] Спинозы в честь Н.К. Очень славно выступала молодежь, а Н.К. изумительно говорил о сердце, сотрудничестве, огненной энергии, которую мы должны осознать, красоте, вечном труде; он приветствовал их группу, затем отвечал на ряд вопросов. Особенно подчеркивал сердце: исходя от сердца, идя сердцем, — затем говорил искать в природе, у звезд, у красоты чувства истинного понимания. Необыкновенно говорил — так просто, но таким чудным языком — великий Дух — Мастер между нами.
Затем опять прошел к нам, пил с нами валериану и шутил, смеялся над письмом Тарухана в Харб[ин] к Ачаиру, говоря, что Тар[ухан] его представляет как Почетного члена Чураевки, едущего к ним. Сколько любви ко всем, какое снисхождение он показывает ко всем нашим слабостям — никто не изгоняем, но он видит всех, каковы они и есть, и лишь просит нас принимать меры и предупреждать вред и изгонять глупость.
О визите Г. Уоллеса. — О разном
Сегодня утром приехал Друг. Н.К. с ним много говорил о будущем, указывал ему, как готовить себе президентство, как идти в общем Плане, ибо его успех не будет вне Плана. Дал ему две свои картины в дар, показал ему Часовню, которая его глубоко тронула, благословил его реликвией, показал Знамя. Относительно экспедиции все закреплено. Друг подтвердил то, что 5 миллионов] украинцев было уничтожено на Украине голодом и другими мерами (вчера об этом же говорила Сутро). Говорил, какое отрицательное впечатление произвел прием у советского] посла (говорят, стоил 50 тысяч). [Друг] рано уехал, ибо спешил обратно. Вообще Н.К. доволен им.
Утром Н.К. немного диктовал мне, говорил, что Нуця должен проявить решительность характера и, будучи хранителем Музея, многое должен был не позволить, например уродливый жестяной покров на вентиляции второго этажа Музея. Н.К. подчеркивает, что пустота и безобразие недопустимы. После ланча Н.К. мне
диктовал письмо к Шкляверу, затем я пошла с Юрием к нему, и мы уложили книги Е.И. в отдельные ящики, чтобы пока хранить их до той поры, когда можно будет их отослать. Книги Е.И. были в ужасном состоянии (да и книги Юрия), свалены в шкафу как хлам! Окончили, пришел Н.К. и все в шутку спрашивал, а когда же уложат его сундук?
Вечером у нас была Беседа. Н.К. писал — что он делает в каждую Беседу — дивное Послание, писали Фр[ансис], Нетти, мама имела массу видений. Потом все у нас пили валериану. Н.К. против платы в Музее, [ибо она] развивает пустоту [вокруг нас] и лишает нас дохода на [продаже] книг, открыток.
Дивный он человек, ласковость его, заботливость безграничны. Опять сказал, что всякий носит в себе единение и разъединение! Опять говорит о великодушии. Так грустно, что скоро Свет наш уедет!
О разном
Н.К. и Юрий завтракали у нас. Показала объявление Гребенщикова о книгах «Алатаса» — сообщает, что готовится к печати «Сибирь — страна великого будущего». Название то же, что и для сибирского сборника! Будет неприятность. Н.К. советует предложить Кириллову ряд названий. Затем пошли вниз, на заседание.
Н.К. изумительно говорил о великодушии, своем собственном, не ожидающем, чтобы оно проявилось раньше у другого, а именно начиная с себя, чтобы как магнитом притягивать других. Говорил, что мы должны уничтожить пустоту вокруг нас, изгнать раздражение, ссоры, разбирать вопросы без личных ссор, говорил о единении, чудесно, незабываемо внушал нам, что мы уже стоим на пороге великих событий, что в 1936 году Сам Вл [адыка] ополчится на битву с темными, следовательно, нам нужно быть готовыми к этому времени и встать твердо с силами Света. Закончил он, опять написав: «Великодушие 1934»! Было решено упразднить входную плату в Музей, ибо мы, зарабатывая 100$, может быть, теряем 10 000. <…>
Я была приглашена Н.К. присутствовать на его завтраке с Яременко. Н.К. принял его по душе, обласкал обозленного на нас человека и сказал ему, чтобы по части книг он сносился со мной. Н.К. мне потом рассказывал, что Яременко ему справедливо говорил о том, что из-за неприязни к нему Франсис и вообще Музея [мы] нанесли вред Н.К. тем, что не помогли распространению его книги[287]. В наш каталог мы ее не включали, аннотацию о ней не помещали, значит, нанесли вред Н.К. В этом он прав! Н.К. умиротворил его, написав ему прекрасное письмо, продиктовав мне аннотацию для этой книги в русские газеты. Таким путем он остановит клевету и злобу.
Юрий получил письмо от Броди, в котором тот сообщает, что Крейн готов помочь Н.К. лично на содержание его дома в Индии, но не Музею. В пятницу Юрий повидает его.
Днем я видела Клайд и Дорис — первая очень как-то изменилась, спорит, придирается, вертится повсюду, влезает с любопытством в разговоры. Дорис куда лучше стала за это время!
Вечер провели с Н.К. и Юрием — вначале Н.К. диктовал мне, потом мы все пошли укладывать его вещи. Было весело, все смеялись и, боюсь, перепутали его вещи. Юрию я помогала укладывать днем — в два часа все уложили. Потом у нас пили валериану — незабываемые дни!
Деловые вопросы
Пришло письмо от Друга к Н.К. — красивое, но малопонятное, а главное, до сих пор деньги не присланы! Вот мертвая казенщина! Прислали правила — тратить 5$ в день на еду и отель, что есть нелепость, а чаевые нельзя давать! И жалование платят по истечении месяца!
Утром Н.К. немного диктовал мне, но, главное,
Я его спросила, как отвечать, если будут спрашивать в связи с передвижениями Н.К. — как это он, творец Знамени Мира — участвует в этом! Отвечать — ради мира! Если тигр гуляет на свободе и убивает, надо его обезопасить! Говорил, что Франсис нигде контактов не имеет и не устраивает их в прессе, а их можно создать. Есть же дружелюбные газеты! И ведь только «Тайме» враждебна. И если они опять напечатают ложные слухи, поехать к ним с адвокатом и потребовать не объяснения в газете или извинения, а ответа за ложные факты, грозить обвинением в клевете — требовать! Могли бы снестись с нами до выпусков лжи! Даже о картинах новых Франсис не написала в газеты. Я спросила ее по просьбе Н.К., а она ответила: «Конечно нет!» Он говорит, что темп у нее остановился! Она не приводит полезных людей. Между тем как иногда, приводя нового человека, нужно передать его и другому из нас — смотря, к кому он ближе подойдет. Но Н.К. знает, что она этого не сделает, а это часто нужно делать! Огорчен Н.К. нами: пустота вокруг нас, будто люди отошли.
Утром он был у митрополита, тот освятил Знамя Св. Сергия и пришлет своего священника освятить Часовню. Н.К. диктовал мне чудную аннотацию к «Агни-Йоге» для русских газет. Говорил, чтобы я запомнила, что деньги, данные Крейном на содержание «Урусвати», теперь снимут бремя с бюджета, ибо ведь мы должны были высылать каждый месяц 900$ Е.И. Также сказал мне: малые суммы за картины, если поступят как наличные, переслать прямо Е.И., не кладя на текущий счет.
Вечером опять чудно беседовал со мной, так ласково, чувствую, вновь надеется, что оправдаю его доверие. Постараюсь! Потом у нас все пили валериану, смеялись, как всегда, позже я зашла к ним согреть руку Н.К. лампой солнечного света (она у него болит с января). Он святой! <…>
Утром Н.К. получил предлинное письмо от Москова и дал нам [про]читать — предлагает основать Институт русской культуры. Н.К. сейчас же мне продиктовал письмо для него и советует ему начать Институт у нас. Много забот с экспедицией — еще до сих пор возмутительная халатность в Вашингтоне, а ведь Уол[лес] должен понять, что истинное почитание Гуру — это не одни только слова. <…>
Н.К. пришел ко мне побеседовать. Удивительно, как он во все входит, все подмечает. <…>
Н.К. видел Григорьева. Говорит, что он сумасшедший и живет ненавистью.
Затем мы опять паковали наверху вещи Н.К., потом пили валериану. Было удивительно весело. Подумать, так сердце щемит — еще четыре дня! Мы говорили, едучи в город, о разложении Европы и Америки. <…>
Беседа с Н.К. Рерихом о делах и взаимоотношениях сотрудников
Утром Н.К. мне сказал: «Итак, вы остаетесь одна». Я поняла прекрасно. Перечислив всех, он подчеркнул, что будут моменты одиночества и горести, не искать физического, внешнего утешения, а идти к Влад[ыке], к Учению, знать, где помощь. С этой стороны одиночества не может быть. Было радостно слушать о его доверии ко мне, когда он говорил опять, что мне именно и нужно быть миротворицей и не думать о других, а следить за собою. Главное, чтобы самой не впасть в раздражение и не видеть недочетов другого — исправлять себя во всем, помогать миру между другими.
Получили письмо от Друга к Н.К. Он пишет, что во второклассном сыскном бюро есть удостоверение о слежке за ним [Уоллесом] и что он был с дамой — признаки указывают на Мод[ру]. Поэтому он понял, почему ему нельзя ехать одному. Теперь нужна крайняя осторожность: передавать можно лишь через Б[ора] — слежка либо его политических] врагов, либо жены, но это серьезно!
Н.К. видел Леонтин — я при этом была, видела самое чудесное: он долго молча сидел с ней, гладил ее руку, затем голову, лоб, при этом от него шла необычайная сила, все было нагнетено — свет шел от него на нее, необыкновенные вибрации. Она сидела вся под его энергией, чувствовала себя очень счастливой. Он ей в конце сказал, чтобы она имела веру в Мастера, и Его благословение будет с нею. Но это было незабываемо — этот момент, когда он ее лечил. <…>
Н.К. говорил о сплетнях: приходящего с ними надо прежде всего слушать без негодования, наоборот, выставить все в ином свете — нелепым, смешным, превратить в карикатуру, говорить, что это, мол, ничего, а если вот это может случиться? — говоря явную нелепость — и сплетник скиснет и уйдет, не добившись ничего. Еще хорошо записывать все, что он скажет, — это обыкновенно пугает людей. Главное, осведомлять всех о сплетнях, но не придавать им масштаба трагедии, искоренять их умеючи.
Н.К. жалел, что во время последнего заседания он не вынул зеркала и не начал рассматривать свое лицо, чтобы, если бы его спросили, ответить: смотрю, нет ли раздражения на моем лице, — хотите и вы [на себя] посмотреть?! Опять просил не раздражаться — ведь это главное для дел! Также говорил, что нельзя раздражать ненормальных людей. <…> Потому лучше соглашаться с ними, особенно в патологических случаях. <…>
Было у нас заседание, посвященное Знамени Мира. Очень хорошо Н.К. говорил о конструктивности, распространении Знамени — чудно и просто. Рунес подсел в ресторане к Нуце и Катрин — ругал капиталистов, говорил, что он коммунист и они тоже должны сделаться ими, и дал Катрин книгу о большевизме — в этом несомненная провокация, ибо лишь вчера он говорил с Н.К. по-другому, а сегодня вдруг такие разговоры.
О разном
Утром Н.К. пришел огорченным: Америка начала проявлять дружелюбие к Китаю и вражду к Японии — могут быть осложнения. <…>
Утром мы устраивали последние приготовления для Часовни. В 4 часа приехал архиерей — митрополит Веньямин, служить, с регентом и дьяконом — красивое служение. Освятили Часовню и Знамя Св. Сергия. Н.К. до службы сам зажег лампаду — было чудное чувство. Сегодня же пришел чек на 4$ от священника Крошкевича, редактора [газеты] «Свет» за десять книг св. Сергия, и появилось мое ревю о св. Сергии в этой же газете «Свет» и статья «Радость». <…>
После ужина мы с Н.К., Юрием и Тар[уханом] поехали к Завадским слушать его гимн «Да воскреснет Бог и расточатся враги его». Превосходная вещь, но симфония возле гимна — запутана.
Приехав домой, мы все пошли к Н.К., помогая укладывать вещи — завтра они уже отсылают их. Веселья и хохоту при этом было масса. Н.К. очень добродушно шутил надо мной, вспоминая, как я устала, уселась на стул и спросила: «А где ключи?» Потом пили у нас валериану. Он прямо святой человек! Мастер, по земле ходящий. <…>
Замечательно, что Н.К. сказал Завадскому после того, как он сыграл часть своей симфонии: «И назовите это «1936 год».
Мама видела сон, как Н.К. говорил Катрин: «Присмотрите за Музеем».
Утром Н.К. был очень озабочен — получили письмо от Друга, на него ужасная атака там, и он, видимо, боится: ботаник его спрашивал про отношение Ф[уямы] и Уд[раи] к Японии. Видно, что там немало вещей теперь рассматривается, и Друга будут запрашивать. <…> Н.К. знает, что на Уоллеса теперь нахлынут нападения, и как он устоит — неизвестно. Утром также получили 5 тысяч для Н.К. и Юрия. Эта экспедиция причинит им немало неприятностей. <…>
Днем снимали Н.К. и Знамя Св. Сергия в Часовне. Затем помогали паковать. Н.К. к четырем часам почувствовал беспокойство, сказал, что чувствует особый, неприятный ему запах цветов, как на похоронах, но мы не знали, что и думать. Затем позже Тарухан нам сообщил, что как раз в это время скончался митрополит Платон, а ведь последнее, что он сделал, — это благословил Знамя Св. Сергия.
Н.К. диктовал мне письмо [Дукшта-]Дукшинской, также видел [мою] маму, говорил ей о великодушии (потом сказал мне: «Надолго ли усвоено?»), подарил ей свой эскиз. Дал Хелен свой эскиз чудесный. Велел мне и Нуце выбрать эскиз. Мы оба, не сговариваясь, выбрали «Майтрейя». Также дал эскизы Франсис и Катрин (сказал ей следить за Музеем). Был немного с Донном, всех обласкал.
Затем вечером мы читали с ним мучительное письмо от Гущика в Эстонии — он немного свихнулся. Потом было собрание — все было очень хорошо. Пор[ума] еще очень раздражена, но уже склонна порвать с Рунесом, ибо Н.К. сказал, что от него нечего ждать ничего хорошего. Были обсуждены вопросы финансов, ведения дел — в общем, все было мирно.
В заключение Н.К. сказал всем свое слово. Во-первых, если идет сплетня или клевета, надо сообщить об этом всем на собрании попечителей, ведь очень важно, чтобы их знали. Затем, не забыть великодушия по отношению друг к другу. Также, если секретарша жалуется на попечителя, выслушать ее, а потом сказать очень значительно: «Вы знаете, я этого не люблю». И на этом прекратить всю беседу. Разошлись поздно. Пили у нас валериану.
Родной Гуру, как бы хотелось оградить его от мелочей и забот, ведь его миссия так велика.
Деловые вопросы
Утром читали очень плохое письмо из Риги от Иогансен — ругает Стуре, против его избрания в президенты. После смерти Лукина начался распад. Серьезное письмо Юрию от Друга. У него был Райерсон, который сказал ему, что из-за создавшегося положения с экспедицией — из-за каких-то отклонений, о каковых его запрашивают, а также возможных затруднений с Японией, лучше или все прекратить, или же назначить Макмиллана главой экспедиции. Ботаники боятся ехать, не верят в безопасность, он [Уоллес] же заявил ему, что вся ответственность за жизнь ботаников лежит на Н.К., и Н.К. ручается за них, что ведь очень глупо с его [Уоллеса] стороны обещать. Откуда мы знаем, что они за люди и как вообще будут себя держать! По всему видно, что наш Друг очень боится.
Броди звонил Юрию, чтобы сказать: Крейн телеграфировал ему, что в данный момент он не может помочь семье, — одним словом, черные начали работать.
Райерсон был у Юрия — видимо, все лучше. Он сам сказал, что можно нанять и русского ботаника, если Макмиллан пожелает уехать в Китай или же вернуться домой. Конечно, Райерсону верить нельзя. Он определен Щиколаем] Константиновичем] как черный.
Поехали все на ланч, устроенный Das Gupta [Дас Гуптой] в центре города. Очень хорошо чествовали Н.К. В его честь был весь обед. Н.К. сам чудесно говорил о конструктивности, мире — в это время начался какой-то уродливый шум. Н.К. обратил внимание всех, сказав, что сила разрушения начинает работать там, где ее оппозиция.
Днем Н.К. мне сказал, что ему вчера на собрании не понравился смех Порумы — недобрый смех! И при этом выражение ее лица было недобрым. Это Н.К. сказал к тому, что можно дать хоть сто обращений, в смысле вчерашнего панегирика Л[уиса] и Щорумы] по случаю приезда Н.К., но они ни к чему без сердца.
Помогла Юрию уложиться. Вечером была Беседа. Н.К. чудно теперь пишет — много Указаний Галахаду (Уоллесу). Вечером у нас были Тарухан и Таня, провели вечер вместе. Н.К. подарил каждому по своей чудесной картине. Я и Нуця получили «Майтрейю». Франсис — «Pilgrim» [ «Пилигрим»], Нетти и Луис — «The coming one» [ «Грядущий»], мама — «The White Monastery» [ «Белый Монастырь»]. И Хелен получила чудесную картину, и Катрин.
Напутствия Н.К. Рериха сотрудникам перед его отъездом
<…> Н.К. пришел ко мне, продиктовав письмо к Яременко, указав мне открывать письма Шклявера прежде, чем посылать их дальше, а также пересматривать письма на имя Н.К. до отсылки Е.И. или Н.К., ибо ведь они будут в больших путях!
Затем Н.К. сказал мне, что, если Логв[ан] скажет, чтобы Школа одолжила ему деньги для платежей по Музею, не отказать, но послать письмо Финансовому комитету, указав в нем, что если деньги теперь одолжены, то мне понадобится определенная сумма для учителей, а если их не будет, то пусть комитет сообщит мне, когда и как он их возместит.
Н.К. говорил о Катрин, что она дает деньги на печатание материалов работы съезда, ее нужно беречь, она права в том, что хотела получить отчет [по использованию] ее пожертвований и всего, что она дала. Можно было не помещать этот отчет в протокол, но ей надо было его представить.
Затем я пошла наверх, помогла закончить упаковку вещей Н.К. и Юрия. Трогательно, как Н.К. и гладил меня по плечу, и взял за руку, и вывел из комнаты Юрия, где я была, чтобы я пришла паковать его вещи, а не Юрия. Сколько ласки и любви во всех его обращениях! Затем Н.К. был с Луисом и Нетти, также после завтрака. Я пошла заканчивать работу с Юрием, он мне дал определенные инструкции, поручил ряд посылок, платежей, разных поручений и т. д.
К четырем часам Н.К. опять пришел вниз, сказав, что имел прекрасный разговор с Нетти, пошел с нами к себе, докончили паковку. Он зашел в «Урусвати», ему многое нравится, пошел с нами в Часовню, побыл там немного, затем с кое-кем увиделся, а к 5 часам с нами всеми пошел на самый последний этаж, в нашу комнату [для] Бесед. Мы немного там почистили (ужасная пыль, грязь и все свалено), начали с [прослушивания] «Парсифаля», потом Н.К. дал нам важнейшие указания.
Портрет Учителя стоял на столе, и Н.К. сказал: «Буду говорить перед Ликом Его и в Его присутствии». Говорил о необходимости выполнения всего Плана, а не части его, также Галахаду это необходимо, иначе у него не будет успеха. Также отметил, насколько серьезен теперешний момент, и мы все, несущие ответственность, должны понять это. Иначе мы явно вредим Влад[ыке] и губим План. Сравнил нас с альпинистами, идущими по одной веревке наверх, — если один свалится, то будет опасность для всех! Говорил, что без великодушия, без тесного единения нам не пройти, мы все погубим. Велел помнить сказанное, ибо сроки последние, и если мы не выполним всего, мы не люди вообще. Напомнил, что́ мы упустили из-за вражды, разъединения, велел брать зеркала, чтобы смотреть на себя, а не на соседа, во время своего раздражения. Говорил, что нелегко, что будет еще труднее, но мы должны гордиться трудностями, ибо живем в космическом плане и масштабе и должны примерять все согласно с этим мерилом. Потребовал, чтобы мы запомнили это.
Мы, каждый из нас, торжественно обещали. Впечатление от силы слов Н.К. было огромно. Он сказал, что Е.И. часто видела, как молнии и искры шли из волос Влад[ыки] из-за этой огромной напряженности, и какой позор нам, если Он должен послать нам Луч на устранение нашего личного раздражения и из-за этого не может послать Луч на спасение страны!!!
Не забудем его напутствия нам. Все мы обещали выполнить это и выполним!!!
После ужина Нетти просила зайти нас всех к ней, что мы и сделали. Затем все пришли к нам пить валериану, опять мы прошли в Часовню, затем поехали на вокзал Pennstation[288]. Провожали [Н.К. и Юрия] Хелен и Донн, также Завадские, Гребенщиковы, Москов, мы все, Катрин и Инге.
Беседовали около часа в комнате для отдыха, затем поцеловали наших родных в добрый час, и они уехали на великую миссию — спасение России. Дай Бог быть их достойными.
Дорогая моя, родная Елена Ивановна!
Дни тянутся так медленно без Вас, несмотря на всю работу, что даже трудно себе представить, что вот наступит вечер, и мы не сидим вместе с Вами за столом и не наслаждаемся Вашей беседой. У меня остались дивные воспоминания от нашей пятинедельной жизни вместе, но это время кажется теперь лишь дивным далеким сном. Но все время утешаюсь мыслью, что Вы скоро приедете, хотя, как мне ни хочется Вас поскорее увидеть, советую Вам остаться подольше на Monhegan’e. <…> Хорш твердо уверен, что в ближайшем будущем понадобится дом для развития «Corona Mundi» и школы, и предложил мужу[290] пока уже смотреть дома. <…>
Не нахожу слов описать Вам, как Хорши и Грант преданы делу, с каким восторгом они говорят о будущем и с каким глубоким благоговением относятся к делу Мастера и его желаниям. Когда я им перевела отрывки из книги, касающиеся нападок и борьбы в связи с Его именем, они все были в отчаянии, отчего мы им раньше обо всем этом не сообщили, ибо они бы совершенно иначе действовали, если бы все это знали раньше. <…>
Ваша любящая Вас и преданная Вам Зина Лихтман. <…>
<…> Мы все чувствуем Ваше постоянное пребывание с нами, и Ваши учения, наставления и любовь сопровождают нас всюду.
Любимые друзья и учителя! <…> Мы всегда ощущаем Ваше присутствие, и это нам помогает во всех наших делах и задачах. При духовной близости нет расстояния. Как часто мы говорим здесь: «А вот Ник[олай] Константинович] так бы сказал, а Ел[ена] Ив[ановна] так бы решила» — и верьте, родные мои, мы проникаемся в этот момент частицей Вашей мудрости. <…>
<…> мы все ближе и ближе имеем возможность подходить к Учителю. Я счастлива Вам рассказать, дорогая моя, что мы 4 раза в неделю беседуем с Учителем и Он нас учит. Каждый такой вечер является для нас праздником, мы углубляемся все больше в Его Учение, повторяя и проходя пройденные уроки, мы с любовью и благодарностью принимаем каждое Его указание. Уже несколько раз нам было сказано: «Чую, растете с каждым днем. Учу вас любви и гармонии. Зовите меня, и Я приду. Любовь должна новых привлечь к Нам, любовь-жертва». <…> мы чувствуем растущую любовь к Учителю и стараемся погрузиться в мудрость Его Учения. <…>
<…> вчера ночью я Вас видела во сне так ясно и рельефно, была с Вами, говорила, а сегодня решила Вам писать и описать мой сон, и утром получилось Ваше письмо! Для меня это очень знаменательно, ибо уже 3-й раз это происходит — Вы мне снитесь перед получением от Вас письма, и я чувствую, что между нами все больше закрепляются нити духовные и пространства нет! Я могу Вас видеть, когда интенсивно думаю о Вас, и очень этому рада и счастлива. <…>
Дорогие, любимые мои друзья и учителя!
Хочу Вам описать первым домом великое чудо, которое случилось сегодня. Уже 2 дня, как здесь Хорши, с которыми мы видались в первый день их приезда и на второй, в субботу. Вечером они с нами не сидели[291], ибо были уставши. Сегодня в воскресенье мы пошли к ним днем с мамой по их приглашению, ибо они сказали, что никого из родни не будет. Пришла также Frances. Nettie вынула Знаки и каждому дала. По получении своего Знака мама его хотела вложить в портфелик, где у нее портрет М.М. Вначале она стояла у стола, а потом пошла и села в кресло, положила Знак себе на руку рядом с портретом Учителя и начала на них смотреть. Мы же все в это время стояли у стола, смеялись, разговаривали, и Nettie раздавала всем подарки. Я случайно посмотрела на маму и заметила, что она упорно смотрит на Знак и бледнеет и у нее начинаются вибрации. Я хотела ей сказать, чтобы она запрятала Знак, но она в это время произнесла: «Дай мне воды». Я начала наливать воду, но в это время мама начала сильно дрожать, мы все замолчали и начали смотреть на нее. Она поднялась, держа в вытянутой левой руке портрет и Знак, а правой рукой начала щупать в воздухе и с закрытыми глазами пошла по комнате. Подошла к другому креслу и правой рукой начала его ощупывать, вначале сверху, а потом по сторонам в глубине его. Она вынула из глубины руку, сильно сжатой, и пошла по комнате, нагнулась к полу, опять выпрямилась, дошла до другого конца комнаты и буквально упала в кресло. Все сопровождалось сильными вибрациями. Упав в кресло, она еще немного времени тяжело дышала, потом открыла глаза, с удивлением посмотрела на нас всех, протянула сжатую руку Хоршу, открыла ее и дала ему маленькую монетку, русский грош 1896 года. После этого ей надо было растирать руки спиртом, давать воду, ибо ей было очень холодно, а после стало очень жарко. Мы все были потрясены, ибо это случилось часов [в] 5 в Hotel Plaza, в чужой обстановке, и никто из нас ничего не ожидал. Мама рассказала нам, когда успокоилась, что как только она начала смотреть на Знак и Портрет, она увидела глаза портрета Н.К., которые ей велели встать и искать, что она и сделала. Но когда она начала ходить и щупать в воздухе свободной рукой и, наконец, нашла монетку и дала ее Хоршу, всего этого она не сознавала. Родные мои, это чудо нас глубоко потрясло, и мы счастливы, что он получил свой талисман. Вчера это было показано в одном из видений, а сегодня это сбылось. Мы долго не могли опомниться и продолжали говорить об этом, и посреди нашего разговора тяжелая дверь, выходящая из комнаты в коридор, тихо открылась. Мы вскочили, начали пробовать, смотреть, ее абсолютно нельзя было открыть снаружи!
Как нам заслужить, как быть достойными всей этой Сверхчеловеческой Любви к нам! Работой и самоотречением! Со дня приезда Хоршей они, не переставая, говорят о Вас, мои родные, о Вашей любви к ним, знаниях, данных Вами им, ценных указаниях на будущее. И мы счастливы узнать все, что они получили, счастливы их любви к Вам и огромной вере и любви к Учителю. Не знаю, как описать Вам нашу радость при мысли, что мы все будем дружно и гармонично работать для Великого Грядущего. Какие чудесные вести привезли нам Хорши — весть о Камне, весть о Вас в будущей России! Боже, что нам делать, чтобы оправдать такое огромное доверие к нам? Как развернулась вся будущность, мировые нити нас окружают со всех сторон. С нетерпением ждем [от Вас] Ояну, чтобы узнать остальные ценные и глубокие Указания. Много перемен поразили нас, но мы видим их значение и мудрость <…> Хорш полон идей, планов и прекрасных мыслей на будущее. <…>
<…> Нет часа, чтобы мы не говорили о вас, и при возникновении каких-либо вопросов мы сейчас же стараемся представить себе Ваше отношение к данному делу. Но, дорогие мои, все-таки делаем ошибки, ибо к мудрости Вашей лежит длинный путь для нас всех. <…> Пару дней тому назад прибыло в школу письмо от одной барышни о том, что ей очень хочется преподавать у нас в школе, служить «под нашим флагом» и т. д. В этот же день днем мама видела видение-фразу: «Принесенное Мною берите немедленно». И вот мы решили, что это относится и к этой особе <…>, видали ее я и Хорш и пригласили ее, все время видя и сознавая, что она для нас не годится. После ее ухода мы, сконфуженные, сознались в нашей ошибке, а вечером пришло нам порицание. Конечно, мы эту фразу поняли узко. <…>
В эту субботу мы и школа переезжаем в новое помещение <…> С большим нетерпением мы ждем время, когда Хорши нам покажут все, купленное ими под Вашим руководством, и мы узнаем историю и значение каждой покупки. <…> Ждем не дождемся Енточки и вестей о Вас, и указаний, и учения, которое, надеемся, она привезет. <…>
Я с Вами говорю, слышу Ваши голоса и чувствую Вашу любовь к нам. Дай Бог, чтобы, благодаря Нашему Учителю, эта нить с Вами укрепилась на наши последующие жизни. Мы можем это заслужить только через служение Его Великим Делам. <…>
<…> Теперь мы все дружно работаем, гармония между всеми, работа подвигается прекрасно, и мы стараемся из всех сил, стараемся следовать Великому Учению. Мы все время читаем данные раньше указания, и многое в них становится яснее теперь. Только бы понять все правильно и применить полностью! Как это трудно! Когда ум наш вначале понимает с одной лишь стороны <…> Одно лишь навсегда ясно и непоколебимо, и мы все это чувствуем — силу полного служения, принесения всех жертв с радостью, не считая ничто жертвой, на Алтарь Великого Будущего для Его Прихода. Готовимся к Великому Дню и мысленно все время с Вами, ощущаем творящееся вокруг нас и радуемся бесконечно возможности ожидания и сознания Чуда. Родная моя, сколько счастья разлито вокруг нас, в какой радости мы живем и только вечной любовью к Учителю и работой во Имя Его можем заслужить доверенное нам! <…>
<…> заняты целиком два дома под Музей и школу. <…>…когда вникаешь в жизнь и ее чудеса и, хотя и не вполне совершенно, но начинаешь сознавать Великий План, как Вы писали, — чувствуешь себя песчинкой, и хочется знать и знать все глубже и дальше. Я так остро чувствую, что времени не хватит на все, но что нужнее, с чего начать и что, главное, не пропустить? Помогите, дорогая, я себе не доверяю, ибо мало знаю; стараюсь вникать в Учение, там все. Живу радостью будущего, а пока хочу без конца работать. Думаю все время о приближении Великого Дня. <…>
<…> Столько событий, переживаний, новых учений со дня приезда Ояны <…> сейчас же начала нам сообщать все посланное Вами для будущего. <…> Я уже многое прочла из книги Учителя, данной Вами, родные мои, для нас <…> В субботу, день первого соединения круга после летнего отсутствия, случилось много. Утром — приезд Ояны, переезд школы в новый дом <…> Енточка передала нам Ваши указы и напутствия для дел Учителя, и многое, родные мои, теперь становится наместо и понимается благодаря тому, что она привезла.
Я Вам бесконечно благодарна за сказанное и посланное лично нам, мы все постараемся это применить и ввести в жизнь <…> От русской книги я в восторге, в ней много не вошедшего в английскую. Мы все счастливы, что ее нужно посылать постепенно в Каменец.
<…> 6 октября, в субботу, в 11 часов утра приблизительно пришла телеграмма с дивной, радостной вестью от Вас. Мы были все потрясены и радостно поздравляли друг друга с Великим Чудом, пришедшим к Вам для Блага человечества <…>
Завтра повесим портрет Н.К. для приветствия новым, пришедшим в Храм для красоты, чтобы они видели, кто первый произнес это слово в наших душах и зажег священный огонь в нас. <…>
<…> 2 дня тому назад пришел человек кХоршу, <…> и он уже его взял к себе в дело и, видно, вложил известную сумму для начатия дела с серебром <…> Оба они такие чуткие, светлые души и исполняют все, посылаемое Учителем. Мы видим, родные мои, как мы бережно охраняемы от всех вражеских попыток и какая Великая Любовь нас окружает. С этой уверенностью живется очень легко, и даже все будущие битвы не страшат, ибо они ведутся во Имя Его. У нас с Хоршами самая тесная связь, гармония и любовь, мы решаем все дела вместе, совещаемся во всем. <…>
<…> Вчера днем получили Ваше дивное письмо с описанием получения Великого Чуда <…> Ковчега — Святыни, данной Вам <…> Этот день, 17 октября, Великий День в нашей памяти, ибо, посвященные в мировую Тайну, почувствовав, до чего бесконечно Ваше доверие к нам, мои родные, мы все прониклись сознанием чувства, как свято мы должны охранять доверенную нам тайну о Чуде <…> Чудо получения кольца до получения Ковчега мне представляется глубоким символом. <…>
<…> Любимая моя, мы не смеем верить этому огромному счастью — возможности услышать Голос нашего Великого Учителя! <…> Не имею слова, чтобы благодарить Вас за обещанные карточки[292] Учителя, мы все ждем их с огромной радостью. Мы все в восторге от скорого получения колец, и этот день будет для нас праздником. <…>
<…> Как радостно мы проводим всегда субботу! Утром читаем Ваши письма, которые всегда приходят в этот день, вечером, собираясь у Хоршей, читаем опять перед сеансом. Затем идем в нашу комнату — где будет Shrine[293] и где всегда будем сидеть — и, садясь у круглого стола, посвящаем нашу радость, любовь и служение Учителю. На столике стоит портрет Н.К., около всегда цветы. Так начинается наш праздник. Ваше присутствие ощущается все время, буквально Вы сидите около нас, и мы говорим с Вами и видим Вас. После окончания, когда мы обсуждаем и стараемся разобраться во всем написанном и видениях, мы чувствуем такую огромную радость за то, что нам дается! Мы еще не умеем осознать всего нашего счастья, еще, по малолетию, хочется «дотянуться пальцем ноги до рта», как Вы видите из 2-го видения. Но мы все работаем и постепенно стараемся исправлять свои ошибки. Конечно, родные мои, много сухих листьев еще должны будут отпасть от школы, но также теперь важно не привлечь новых негодных. Понимание данного нам — вот где вся трудность! <…>
<…> С чувством истинной и глубокой радости пишу Вам это письмо, ибо Вы получите его перед отъездом в страну нашего Великого, Благого Учителя. Счастлива, без конца счастлива, родные мои, за Вас, вступающих на путь полной победы духа, путь, ведущий к высотам, к которым Вы идете «легкой поступью, еле земли касаясь». И, приближаясь к завершению пути, Вы беспрерывно, заботливо оглядываетесь на нас, полные любви к нам, старающимся идти за Вами. Вы нам дали жизнь, пробудили в нас дух, понимание бытия, научили понимать и думать о Великом Плане и дали каждому из нас чашу труда и радости. И самый великий дар Вы дали нам, любимые мои, привели нас и приблизили к Единому, великому нашему Мастеру! Свято Его Учение для нас, и Его Слова к нам — наш воздух и пища, ибо без Них мы больше не смогли бы жить. Его Беседы <…> составляют всю цель нашего существования, ибо, вникая в Его Святые Слова, мы можем духовно развиваться и расти.
Как убога была наша жизнь до встречи с Вами и как сказочно прекрасна она теперь!
Все мы работаем с радостью в Храме Учителя, служа Ему по мере сил наших. <…>
<…> Снимки с Сокровища поразительны <…> Снимок конверта нами долго рассматривался, пока мы точно не разобрали слова адреса. Родные, неужели это почерк Учителя? <…> Спасибо Вам, родная Е.И., за присланные карточки для меня и мамы. Как прекрасно вышел на этих снимках Лик Учителя. <…>
<…> Как мудро Вы нас учите — мы лишь и можем держаться единением и любовью, как круг, созванный для Его Великих Дел <…> Буду работать изо всех сил, и главное, над собой, чтобы совершенно подавить ненужный, подчас тяжелый балласт в моем характере, видимо, сидящий там еще со времен Иеровоама.
Вчера получили кольца, радости нашей нет границ — всем впору, все почувствовали прилив силы, надев этот священный знак единения на палец. <…>
<…> мы теперь заказали много снимков с картин Ваших, дорогой Н.К., и разного размера — в виде открыток и побольше <…> начинается работа по музею. <…>
<…> Музей уже почти закончен, и через 2 дня приедут Ваши картины, готовимся к этому светлому празднику <…> Любимые мои, мы всегда и постоянно чувствуем Вашу близость и в трудный момент всегда стараемся себе представить, что бы Вы сделали [в таком случае]. Конечно, это редко удается — или действуем слишком поспешно, или же думаем рассудком [вместо высшего, духовного понимания] и задерживаем решение. Но я теперь прихожу все время к одному убеждению: голос сердца ведет наиболее правильным путем. И мне кажется, что даже ошибки на этом пути скорее будут оправданы. <…>
<…> Сегодня все соберемся в школе и пошлем Вам рекорды наших голосов и машину [для опытов с записью голоса Учителя].
<…> что за дивная атмосфера в Музее! Там «воздух поет» от радости сознания великих творческих сокровищ, висящих кругом <…>
И легко будет нам говорить со всеми спрашивающими, ибо идею и значение Музея знаем мы! <…>
Получили чудные письма от Гребенщикова и Завадского. Последний решил приехать с женой в апреле. <…> Чувствуем, оба будут очень полезны для школы и дел <…>
<…> о Завадском. В первых их письмах к нам всем была видна нерешительность, но мы их звали и подбодряли, внушая веру <…> после долгих колебаний, как нам писал Тарухан, [они] взяли билеты <…> Если они все-таки теперь приедут, мы приложим все усилия, чтобы согреть их и развить в них мужество и энергию, а главное, желание служить, забыв личное «я». За Гребенщикова мы все радуемся, ждем его с нетерпением. Огромный дух! Полный энергии <…> не мечтаю о личном росте, главное — это рост дел доверенных. <…>
<…> 24 марта. Дивный, прекрасный день! Начался он светло и радостно, при теплой, солнечной погоде. Утром мы все украсили комнаты корзинами цветов, красными розами, лилиями и фризиями. Комната была полна цветами. К 2 часам мы все были в сборе, и уже начали приходить люди. В общем было около 200 человек. <…> Были все хорошие люди, которые глубоко прониклись духом картин. Мы много прекрасных, от всего сердца, слов слышали и видели на лицах чувство умиления. <…> Столько красоты и радости кругом, любимые! Сердца наши переполнены благодарностью за доверенные нам сокровища! <…>
Родные, любимые, трудно описать 24 марта <…> Четыре угла Постройки заложены («Cor Ardens», «Master Institute]», «Corona M[undi]» и Roerich Museum). <…>
<…> Первое воскресенье как открыт Музей <…> Целая толпа посетила Музей! Люди приходили беспрерывно <…> Прекрасная публика, интеллигентная, среди них учителя других школ, ученики наши и чужие, много из тех, которые были на открытии, пришли опять <…> Как Вы и сказали, дорогие мои, Музей спокойно и достойно войдет в жизнь! <…>
<…> Сознавая ответственность в делах за себя и за всех, я тем не менее затрудняюсь в решении вопроса — чувствуя часто решение противоположное принятому, — но, видя бесполезность настаивания, приходится молчать. Если же результат бывает отрицательный и есть ущерб делу, я страшно мучаюсь, ибо предвидела раньше, но не могла добиться нужного. Но ведь вина все же на мне, видно, не умела правильно подойти к вопросу, когда он обсуждался? Дам Вам пример: перед тем как Логв[ан] поехал к Сутро, я советовала обратиться к Mrs. Сутро, ибо видела в ней более близкого школе человека. Затем, когда он на это не согласился, я предложила, прежде чем ехать к нему, вызвать по телефону и условиться о часе. Но Логв[ан] не послушал, поехал прямо, первый раз не был принят, вызвал позже и получил appointment лишь на другой день, и, как мы знаем, неудачно окончился этот визит. Между тем, Mrs. Sutro была на открытии Музея и так трогательно говорила о Вас и сказала, как бы ей хотелось получить весточку от Вас и как она Вас любит. <…>
Мне было указано «молчать, где трудно говорить». Приходится очень часто это делать, но, исполняя указанное, я духом чувствую, что недостает мне знания людей, их психологии, удобного момента, чтобы повернуть отрицательное действие в хорошую сторону. Виню очень себя, ибо все члены круга дают все свои силы делу, каждый дает все самое лучшее, что в нем есть. Порума трудится неустанно, обо всем сама заботится, сердце Логвана вмещает в себе так много прекрасного и светлого, и он очень широко на все смотрит, Frances приходит первой и уходит последней из школы, работая без перерыва, и сколько у нее любви и нежности ко всем нам. Все мы стараемся изо всех сил и видим, как на наших глазах укрепляются опоры здания <…> И все время думаю, превысили ли [наши] достижения в делах [сделанные нами] упущения? Да, сделано много, но как много впереди, и хочется перегнать время, не упустить сроки, а главное — правильно двигать дела. Родная, под Вашими крыльями легко работалось и работается, Вы всегда с нами, направляя нас, поднимая дух наш! Но иногда я думаю, имеем ли мы право лишь ожидать посылок, указаний, объяснений? Я теперь пишу Вам одна, в первый раз за все эти месяцы, сидя в комнате и (верите!) в первый раз оставаясь сама со своими мыслями. Все некогда, иногда даже боюсь, когда же я научусь чему-нибудь нужному? Перечла, и стыдно мне, все время пишу о себе. Но все-таки отошлю Вам что написала, ибо чувствую, что Вы мне поможете, как и всегда, во всех моих затруднениях. Припоминаю, как светло было мне сидеть у Вас, исповедоваться Вам и слышать такие ласковые и мудрые слова Ваши! Родная, все Ваши речи сохранены в душе моей и постоянно звучат во мне. И каждое Ваше письмо к нам — это ответ на что-то нужное и ценное каждому и всем вместе. Обнимаю и целую Вас крепко и стремлюсь все время изменить свой порывистый характер и дух (иногда мне кажется, что даже тело легче переменить, нежели дух обуздать).
Ваша бесконечно любящая Вас Радна. Целую Вас всех крепко, мои любимые, в духе всегда с Вами.
<…> 28 апр[еля] приехал Тарухан с женой — чудные, светлые души <…> Он — большой дух и опытно поведет «Алатас». Она — чудесная, нежная душа <…> Человек он очень сильный, готов бороться, а битвы, конечно, будут. <…> Тарухан привез 400 дол[ларов] и 1780 фр[анков], которые помещены на текущий счет «Алатаса». <…>
Кстати говоря, о черноте кольца у Логвана: оно по неделям совершенно черное, редко вообще когда у него блестящее. Это наблюдаем лишь на его кольце. <…>
У нас в круге прекрасная гармония, ибо приезд новых братьев нам показал многое, а именно — сплоченность любви. <…>
<…> Тарухан был резок и даже сказал: «Значит, вы угнетаете авторов, как и другие издательства, и между «Алатасом» и другими издателями разницы нет». Тогда я ему сказала, что в Делах Учителя нет ни угнетенных, ни угнетателей и что никто до сих пор приходящий не был еще в потере, но всегда в духовном и материальном выигрыше. О будущем он не хочет говорить: «Слишком долго ждать». Я, говорит, «земной человек и думаю о себе» <…> Если бы он хотя бы говорил или спрашивал о духовном, тогда была бы почва, на которой можно бы было понять друг друга легко. А то ведь почти ничего не спрашивает и даже не хочет подумать о работе «Алатаса» для будущего. Мы теперь все время думаем, с чего раньше начать с ним беседу. <…>
<…> Письма Тарухана, к сожалению, ничего утешительного пока для нас не принесли. В них явная лесть Логвану и Поруме, длинное и подробное описание своих чувств, читая каковое не чувствовали искренности писавшего их. <…> Как ловить новые души? Я до сих пор думала, что, давая Учение, мы знаем, как поступать с новыми. Но мы видим наше неумение на новых братьях. <…> С новыми мы постараемся быть крайне осторожны, ожидая приезда Н.К., ибо верю, что лишь чудо его приезда сможет их потрясти и переменить. Все другие средства, перепробованные нами, не помогают. Тарух[ан] прислал нам копии Ваших писем и ни одним словом не обмолвился о впечатлении, произведенном на них ими <…> От Морея ничего не получили, судя по письмам Тарух[ана], он растит на нас обиды. <…>
<…> когда думаешь о будущем, хочется плакать от радости. Как можем говорить о жертвах, когда знаем, что они лишь «новые возможности»! Как хочется сделать больше для Его Дома и думать шире, ибо вчерашние горизонты уже малы сегодня. Мы рассуждаем, предполагаем, что будем делать в будущем, как развернутся дела, а приходит Ваше письмо, и мы видим, что опять открылся новый мир. <…>
Мы здесь каждый день наблюдаем исключительные закаты, таких красок и разнообразия, что и описать нельзя <…> Любимые мои, Вы нас научили видеть и чувствовать, ибо смотрим на все теперь иными глазами. <…>
<…> Я вижу и понимаю все обстоятельства за то, чтобы Тарухан был присоединен к делу. Мы все беспрекословно исполним то, что от нас ожидается, и постараемся оправдать доверие. Но одно прошу Вас, родная Е.И., — поверить нам: мы никогда не отталкивали новых. Наша вина заключается лишь в том, что мы их слишком тащили и боролись за них с ними же, то есть с тем нехорошим, что подымалось в них против нас. Мы никогда не запрещали им ходить к русским, мы им говорили лишь о нескольких русских, указанных Н.К. и известных нам, и указывали им на вред встреч с ними, но на вред дела, а не для них лично. Мы, правда, слишком уговаривали, слишком упорствовали, но даже в те моменты, когда видели их непонимание и нежелание понять Учение и явную борьбу против нас, и тогда мы отстаивали их и не допускали мысли об отталкивании их. Мы Вам о многом писали, но еще больше не писали, ибо трудно было, да и не хотели Вас огорчать. Послезавтра мы едем домой, и, я опять повторяю, мы исполним все с великой радостью, что нам Указано М. и Вами, нашими светлыми и мудрыми учителями. Это будет нелегко для нас, ибо пока мы еще не чувствуем в Тарухане искренности по отношению к нам. Морей же и М[арья] А[лексеевна] явно враждебны теперь. Конечно, мы сильно надеемся на приезд Н.К. и на то, что их сердца откроются и дух посветлеет, ибо как же иначе они смогут служить делу, если им нельзя оказать доверия не только в больших делах, но даже в мелочах. Но мы понимаем нужность людей и на будущее хорошо примем к сведению пройденный нами урок. Верьте, родная, ничто так не радостно для нас, какповиновение Указам, и мы только лишь думаем, как бы все понять и не упустить. <…>
<…> Ваше последнее письмо, полное указаний на детей, заставило нас всех серьезно призадуматься над текущей задачей — как именно вести их. <…> Приближая детей к красоте, природе, давая им яркие облики Великих Духовных Учителей мира, мы этим самым разовьем в них духовную сторону их жизни и у них же сможем учиться <…> Порума и Модра будут читать о легендах и сказках всех народов, я постараюсь, говоря о музыке и ее выдающихся представителях, провести параллель с жизнью и служением через искусство человечеству. <…>
Тарухан и Нару уже присутствовали пару раз при чтении и были с нами вместе одну субботу. <.. > Школа очень понравилась Н.К. и Светику, и уже дано нам много ценных идей для будущих построек. <…>
<…> Только что уехали Н.К. и Светик с Хоршами в Чикаго. <…> описание событий со времени приезда Н.К. Было сделано очень много: укреплены все новые дела, «Алатаса», «Белухи» — оформлены наиболее точно, при полном удовлетворении Тар[ухана] и Нару, не говоря уже о нас. В делах Master Institute] и Cor[ona] Mundi произведены важные перемены, Н.К. указал необходимость составления бюджета по каждому учреждению. <…> Сделаны многие изменения и в Музее, способствующие колоссально улучшению гармонии красок. <…> В прессе большой интерес в связи с приездом и новыми картинами Н.К. — интервью и статьи появились во всех газетах здесь и иногородних. С Таруханом установлены хорошие дружеские отношения, ибо мы поняли многое, чего раньше не знали, и видим, что внешними уступками можем добиться огромных результатов для плана всех дел. От Н.К. исходят лучи любви и света на нас всех, целые дни стараемся побыть около него, уловить все им сказанное, спросить все, что накопилось и накопляется, и получить самый чудесный и ясный ответ, разрешающий все трудности <…> все делается поразительно скоро и легко. <…> мы чувствуем буквально крылья за спиной! Н.К. для нас является мудрым отцом, учителем, дающим щедрою рукой каждому из нас. О новых картинах трудно говорить — они священны. Не только мы, даже посторонние, видевшие их, глубоко это чувствуют. Светиком мы все не можем налюбоваться, его умом, громадным духовным ростом и блестящими достижениями в области живописи и медицины. Какой это блестящий талант и при этом такая тонкая и ласковая, нежная душа — всех любит, и все его любят. <…>
У нас начался класс, с 2 ученицами, русского языка. <…> Все полно значения, и мы ежеминутно видим, насколько необходим был приезд Н.К. именно теперь. Стараемся «проявить понимание» и укрепить все во время его присутствия. <…>
<…> Да, жертвы нет, есть лишь возможность, данная нам, — приобщиться к пониманию всего Плана и умению работать для будущего, а не жить мыслями о сегодняшнем дне. Я как-то внезапно прозрела и начала теперь остро понимать, что такое подвижность и гибкость мышления. И так радостно, родная Е.И., сознаваться во вчерашних ошибках! В особенности я начинаю видеть, как преступно упорно держаться того, что я сказала когда-то, раз я вижу, что это на настоящий момент непригодно. Любимые! Чему Вы только нас не научили! Привели к Нему, открыли глаза на Свет и Красоту, дали радость труда и приобщили к постройке Новой Страны. Какая тут может быть даже мысль о жертве с нашей стороны, когда на нас льется поток Благодати? Я вижу на нашем любимом Светике внушенную ему Вами с детства широту мысли, и гибкость, и подвижность в действиях. Умение взяться за все, оценить все обстоятельства, направить энергию по разным пунктам при исключительном художественном таланте — все это поразительно! И ведь он еще так молод! Вижу в нем все время Вас, родная моя, Ваше золотое нежное сердце и ласковость ко всем и люблю его за это еще больше. <…> Опять все почувствовали тесное, общее единение и любовь друг к другу, о которой так чудно нам пишет сегодня Н.К. Тарухан и Нару подходят все ближе, и с ними нам все легче работать вместе. <…>
Родная моя, сколько любви Вы даете нам в каждом Вашем слове, и так радостно сознавать, что радость одному есть радость для всех. Каждый из нас, получающий знание и ласку Вашу, обогащает этим весь круг. Что может быть выше радости при словах: «Очень радует Меня круг — итак, взошли на новую ступень»! Мне трудно этому поверить, то есть сознавая все свои упущения и недостатки, слышать Слова Его Любви и Одобрения!
Теперь, родная, обращаюсь к Вам с моей самой сокровенной просьбой — помочь мне в вопросе, который уже продолжительное время преследует меня: я знаю, что должна начать какую-то работу теперь для будущего, что-то очень серьезно изучать, но не знаю определенно, что именно. Ведь моя деятельность, как чисто преподавательская, не будет стоять на первом плане в будущей постройке, она важна лишь до известной степени теперь. Вопрос детского образования, изучения детей, разных методов образования — в этом и лежит моя задача? <…> Дух что-то чувствует, но я еще не осознала, и это меня очень тяготит. За что именно мне сейчас надо серьезно приняться, ибо время летит так быстро, что я часто боюсь — успею ли, смогу ли принесть хоть малую пользу в будущем? Я готова работать для этого все время, ибо так рвусь в будущее, но знаю, что должна сама прийти к нему. <…>
<…> С Тарух[аном] и Нару прекрасные отношения, они растут и подходят к нам все ближе. Грустно сознаться, но они теперь светлее Л[огвана] и Щорумы]. По-прежнему вижу неприязнь Логв[ана] к Тарух[ану], но мы поддерживаем дружеский контакт все время. <…>
<…> Настроение в школе опять нелегкое: маленькие, трусливые мысли, Пор[ума] от всего удерживает Логвана, приходится за все бороться. Больно, родная, но должна сказать, что со времени отъезда Н.К., да и во время его пребывания они опутаны какой-то мглой. Молю Бога, чтобы оказалась в этом случае неправой в своей интуиции. <…>
<…> У меня радостная весть для Вас: чувствую, что мы начинаем правильно подходить к детям, они уже начинают, как цветы, открываться нам навстречу. Пор[ума] и Модр[а] работают с детьми над пьесой, Miss Livingston вызвалась добровольно репетировать с ними китайскую пантомиму, для которой дети из класса живописи Miss Kettunen напишут декорации и костюмы, а наши дети по классу рояля дадут нужный элемент музыкантов для обеих пьес. Самое отрадное — это то, что дети наши начинают сами создавать, так что теперь они не только играют, но и говорят свои мысли, впечатления, читают маленькие доклады и начинают задавать вопросы. И как чудесно слышать их веселые голоса, смех и эти трогательные мысли, которые они высказывают. Я даже думаю, что в начале лучше не останавливать и не поправлять их, что бы они ни говорили, иначе они будут робки и замкнутся в себе. Но постепенно вводить их в мир красоты и направить их дух к истинному пониманию искусства и служению ему <…> При малейшем проблеске нашего сознания, при первой попытке, идущей от голоса сердца, путь открывается перед нами все шире и прекраснее, и Рука ведущая заботливо и с любовью указывает нам на него. И без устали, с великим терпением повторяется нам слово о любви, терпении и бесстрашии. <…>
<…> Наруи Тар[ухан] <…> купили или купят участок земли в Connecticut] и будут приезжать сюда раз в неделю. <…> вместо желания работать с нами они на целый день ушли по своим делам. <…> Все время мысли о мелкой наживе, жадные мысли о печатании своих книг, искание своих выгод. <…> чем больше дается Тарухану, тем больше разгорается его аппетит и тем жаднее он делается. Он понял свою полезность и требует плату занес <…>
<…> были нам даны большие возможности и открыты, и даже указаны пути приближения к нему. Но самое главное не было принято во внимание — путь духа. Появились сомнения, желания идти мелким обыденным путем, даже ссоры, упорство, доходящее до нелепости в некоторых из членов, — и результат налицо. <…> <…> Прилагаю здесь перевод, сделанный мною с английского из одной книги — исповедь ученика, относящаяся к проявлению его способностей и его действию, если бы при нем поносили Имя его Духовного Отца и Учителя. <…>
«Держите меч ваш острым и днем и ночью, ибо он во Имя Мое»[296]. Наш Меч — красота, мудрость, вера, смелость, находчивость, решимость и самоотверженность, поддержанная и скованная знанием. Красота царит во всех Делах Учителя, мудрости полны Учения, верою исполним поручение, смелостью поразим врага, находчивостью откроем его слабости, решимостью и самоотверженностью преодолеем все препятствия, ибо пойдем на все для победы, а знание Учения и сроков, изучение исторических и научных фактов будет нашим оружием.
И любовь будет нашей победительницей.
Враги бывают 2 родов — тупые и умные.
Если враг тупо будет отрицать и поносить, высказывая злобу и невежество, устрашу его, указав ему на его безумие и гром, могущий поразить его, и напомню, к чему всегда вели и ведут легкомыслие и предательство. Положу конец клевете, если встречу врага — клеветника и предателя. Но если враг придет умный, употребляя слова о красоте, и, действуя своим талантом и лестью, сначала пожелает привлечь, а потом поносить Дорогое Имя, буду сражаться его оружием. Он будет говорить о красоте своего мира и своих дел — укажу на красоту наших дел; он будет говорить о своих успехах и достижениях — укажу на результаты нашего строения через любовь и служение.
И скажу о красоте любви, а не ненависти, ибо любовью построен наш Храм.
Если будет отрицать существование Учителя, укажу на исторические и научные факты, на жизни Великих Учителей Прошлого и Настоящего.
Пошлю стрелу, где нужно будет поразить его находчивостью, и нападу на него, когда нападет на Имя Учителя и Дела Его. Отвечу фактами на его факты, пением на его пение, ударами на его удары. И спутаю его следы, если придет подкапываться, и умолчу там, где пожелает выведать. И если уйдет враг, не забуду его, ибо не буду бояться его нападений.
Употребив все оружия борьбы и храня в сердце Щит Преданности, смогу защитить Имя Учителя и Дела Его от врагов и предателей».
<…> я проверяла себя за последний год и пришла ко многим выводам Вашего письма — увидела болезнь своего духа. Все время это я ожидала Ваше письмо, родная, почти заранее уверенная в том, что его содержание будет таким, как оно пришло. Не скрою, как несказанно больно мне было читать его, но нарыв надо было вскрыть, иначе страшусь думать, что могло бы произойти. Всем сердцем приношу преданность и благодарность Вл [адыке] за Его Указ ко мне, с радостью распяла себя, чтоб взойти, уничтожить в себе чувство самости. Умоляю Вас, родная, лишь об одном, верьте мне, никогда Вы не умирали в моем сердце, ибо без Вас и нашего Гуру мне бы лишь оставалось умереть. Я не имею права ни в чем оправдываться, но молю Вл[адыку] и Вас верить мне в моем устремлении теперь, попытаюсь сделать немедленно все, чтобы исправить уже сделанные ошибки и исправиться самой.
…я уже давно мечтала устроить классы для детей, для развития духа, характера, морали, короче говоря, сознания, дав им знание Великих Учителей, Мировых Учений и героев Культуры и всей нашей эволюции. Мне представлялись эти классы с детьми от 8 до 11—12-летнего возраста <…> Я так мечтаю об освобождении детского духа от ужасов современной семьи и часто пагубных наслоений школы. Родная, если Вы одобрите все предложенное мною здесь, сообщите хотя бы парой слов телеграфно — ввести ли эти меры в жизнь или изменить что[-либо] нужно. <…>
Дорогая, родная Е.И.!
Нетти приехала пару дней тому назад и привезла Указы Вл [адыки] и Ваше письмо к нам. С сердцем, полным любви и желанием помочь, она осветила все мои ужасные поступки за эти годы, все мои непростительные дефекты духа и скудость сознания. Что могу я Вам сказать? Никакие мучения не могут сравниться с состоянием прозрения, когда видишь свой дух обнаженным. Какие страдания и боль я Вам причинила, какие ужасные прегрешения перед Вл[адыкой], перед родным Н.К., в какую страшную бездну я бросилась, будучи поглощенная чувством самости и всеми ужасными порождениями ее. Я знаю, что никакие человеческие силы не простили бы мне все то, что я совершила, и лишь верховная жалость и милосердие Вл[адыки] и Ваше дали мне еще один зов и указали путь света и просветления сознания. Пройдя в духе шаг за шагом эти годы, вникнув во все Указания и выслушав все, что сказала так огненно Нетти, могу лишь сказать, что постараюсь всеми силами сердца и устремления жить и действовать новым пониманием. Я многое обещала Вам в прошлом и не выполнила, не выполнила поручение Вл [адыки], потому даже не имею права обещать теперь что-либо, но молю лишь поверить мне в одном: буду стремиться и идти голосом духа и сердца. Никогда еще не чувствовала Нетти так близко, как ныне, ибо знаю, какую помощь она мне привезла. И не только мне одной, ту же помощь и любовь она привезла маме, и теперь, после реализации всего, нам остается в действиях каждого дня показать поворот в нашем сознании. Всей моей жизни не хватит на то, чтобы загладить в служении Вл[адыке] все зло, сделанное мною, и лишь сердцем могу сказать благодарность за то, что не отставлена совершенно, получив последний зов. В это суровое время, когда силы тьмы особо яростно атакуют все светлые достижения, во дни мировой болезни мне мучительно больно сознавать, что страж не только ушел со своего поста, но и легкомысленно и преступно открыл позиции врагу.
Родная моя, можете ли Вы, несмотря навею причиненную Вам мною боль, простить мне и посылать мне вновь помощь? Готова бесконечно работать над самоисправлением и казнить себя в полном распинании, пока не почувствую, что переменилась в духе и мыслях. Стремлюсь всею любовью к Вл[адыке] и Вам. <…>
<…> То, что Вы советуете для детского класса Мисс Лунсбери, я ей передала, и она в восторге от мысли ставить «пежентс»[297], в которых дети будут олицетворять героев и великих учителей. Она также хочет составить из детей «Круглый Стол Короля Артура», как она уже это делала в прошлом <…> Она превосходно ведет детей, теперь она им дает жизнь Будды. Они уже изучили в Музее 2 картины, для чего она с ними идет в Музей и заставляет их отмечать и записывать все, что они видят в картине. Потом они идут обратно в класс и рисуют на память облик, виденный ими. Наблюдательность детская изумительна, а также их чуткость <…> Как же внушить всем другим матерям, что без питания духа расширение сознания замедляется?
Мы начали в этом году еще одну важную идею проводить в жизнь: мы даем трехлетний курс «файн артс», основанный на «динамической энергии», который, помимо ежедневной работы по живописи, включает 60 лекций по искусству, философии, астрономии, музыке, контрапункту, так что идея объединения искусств и науки проводится в жизнь в нашей школе. Эта идея Джайлса, нашего превосходного учителя и сотрудника, была обсуждаема им с Н.К. и разработана в деталях позже <…> Мы же очень счастливы тому, что идея синтеза искусства делается близкой некоторым учителям, а через них и ученикам.
Др. Кескар <…> делает также превосходную работу, давая лекции об аналогии между Евангелием и Бхагават Гитой. Он дает прекрасное новое толкование, многие ученики посещают его лекции. Он также дает лекции по Патанжали и Восточной философии. Его беседы с учениками и довольно обширной, уже составившейся у него аудиторией на тему о творчестве духа и его потенциале, заложенном в каждой личности, очень ценны <…> Раз в две недели у меня встречается небольшая группа, желающая изучить и применить в жизни Агни-Йогу, обыкновенно мы читаем и разбираем прочитанное в широком толковании, стараясь привести каждый пункт к жизненному приложению. Группа подобралась серьезная, и я много думаю, правилен ли мой подход — полная терпимость к каждому толкованию, при равенстве всех. Очень бы просила Вас помочь мне, ибо чувствую всю ответственность этих бесед. <…>
<…> Вы пишете, чтобы я Вам написала, как я понимаю Служение, ибо Вы хотите каждому помочь его же письмами. Я Вам бесконечно благодарна за эту помощь, ибо никогда еще так не стремилась к ней, как теперь. В письме, привезенном Пор[умой], Вы говорите то, что было сказано мне: «Радна — страж верный, замечающий и оповещающий об опасностях упущений в исполнении работ по делам» — и это чистое и суровое понимание на пути служения, данное мне, я не поняла и не выполнила. Поэтому теперь стремлюсь к благожелательному сотрудничеству все время, но должна сознаться, что не имею еще чувства радости, которая, как Вы нам писали, может «магнитным током привлечь из пространства радость», ибо стараюсь прежде всего припомнить, в чем была моя вина за последние несколько лет. Поэтому пока, кроме сурового самобичевания, не могу многого выявить. И мне жутко при мысли, что я полагала в прошлом, что выполняю Указы. Как ясно я теперь вижу многое и как много мне нужно пройти! Успею ли? Я перестала себе во многом доверять, и что я делаю в работе над собой, мне кажется недостаточным. Родная Е.И., я Вам не описываю мои настроения, но говорю Вам, как на исповеди, о том трудном процессе, через который прохожу теперь. Много думала о понимании Служения, и кажется мне, что прежде всего закрепляя мысли на космической важности всех дел Вл[адыки], на принятии их в сознание, проникаешься устремлением служить им шире, более всеобъемлюще. Хочется достичь этого сердцем, применяя Канон — «Господом твоим». Ответственность мне теперь видится в кооперации со всеми сотрудниками, с самым искренним желанием учиться у них. Постараюсь проводить это в жизнь ежедневно. Не в этом ли заложены первые шаги служения? В малом и великом, поскольку чуткость направляет это замечать, явлен поток эволюции. События развертываются настолько быстро, каждый день жизнь приносит такие доказательства силы этого стихийного потока, что служение «совершенствованию жизни» делается как бы неотъемлемой необходимостью. Но это, как мне чувствуется, невозможно [продвигаться] без осознания всем духом понятия Учителя. Поэтому стремлюсь мыслить о Нем во всех действиях и поступках, как если бы Он находился в непосредственной близости. Далеко не всегда мои поступки соответствуют моему старанию — не научилась еще в полной мере главному: служить всем приходящим во имя Блага. Так хочется идти наиболее этим путем, ибо, кажется мне, в этом одна из главных основ Служения. Иначе как идти с волной эволюции? Служение должно жить в сознании, поэтому мне верится, что мой долг — кристаллизовать чистые, ясные мысли. Со дня получения Вашего письма я думаю все время о том, как глубже понять и провести служение в мою работу. Ведь в этом было все мое непринимание и упущения — в неосознании служения. Поэтому я чувствую, родная, Вы мне дали эту тему.
Также думаю собрать все относящееся в Учении к Служению и держать это неустанно в сознании. В работе по школе стараюсь о дружеских взаимоотношениях с учениками и учителями, ибо сознаю, какая огромная у нас ответственность в давании ученикам знания, которое должно быть истинным. Ведь они приходят с верою к нам, значит, и с верою нужно служить им. За их будущее развитие, за тот свет, который они потом понесут в жизнь, — свет духа, красоты, знания — мы ответственны. Стараюсь ближе же соприкасаться с учениками, входить в их интересы, любить их всем сердцем, ибо надеюсь у них научиться служению. Имеем несколько истинных сотрудников среди учителей, которые дают истинный пример служения ученикам. Всем духом принимаю принцип Иерархии и все величие ее. Буду изыскивать новые пути служения и в этом прошу Вашей помощи. <…>
Несколько дней назад у нас было первое собрание Общества единения женщин Музея Рериха. Мы, [Нетти, Франсис и я,] собрали несколько преданных Музею женщин, которых знали как активных и чистосердечных, и обсудили с ними цели и будущую работу. Все с энтузиазмом восприняли этот духовный Женский центр… Франсис и я состоим в Женском комитете American] Slav[ic] Colonization] Trust…
<…> всею силою устремления к Вл[адыке] и Вам, всем желанием служения и его истинного понимания, я жажду и надеюсь исправиться и искупить все мои ужасные легкомысленные поступки, и заслужить великий Дар. На вопрос Вл[адыки]: Кто готов получить их? — Чем могу поручиться, что имею право на получение, когда все недавнее прошлое мое указывает на отсутствие преданности, непонимание служения и эгоистичность побуждений! С Великим милосердием Учитель и Вы указали мне путь исправления, но, проверяя себя и оглядываясь назад, вижу, как мало еще достигнуто мною и как долог путь предо мною. Часто мне казалось в прошлом, что я утеряла право на доверие Ваше, моих Тары и Гуру И Ваши письма, зовом сердца и любви, зовущие меня к исправлению, являлись самыми ценными знаками на моем пути. При всем отчаянии, испытанном мною за последние месяцы, все время я твердо осознавала мою вину и посылала благодарность Вл[адыке] и Вам за посылаемую помощь. И теперь со всем устремлением сердца молю лишь об одном — искоренении чувства самости, ибо верю, что если поборю его, придет расширение сознания <…> если я еще имею право на доверие Ваше, молю всем сердцем дать и мне Дар Учителя. Крупица Магнита Учителя будет для меня даром новой жизни, но не для себя, а для дальнейшего служения <…>
Родная и любимая, при осознании всей Вашей великой работы для человечества, которой Вы отдаете магнит Вашего сердца и всю Вашу жизнь, шлю все мои мысли о сохранении Ваших сил и Вашего здоровья. С радостью отдала бы свою жизнь для восстановления Ваших сил. Шлю всю преданность и любовь и непередаваемую словами благодарность за все Ваши заботы и ласку. Ваша.
<…> тягостно и мучительно осознавать, как много было упущено и не вмещено, особенно когда я вспоминаю, как много Вы мне дали и старались вложить в меня, когда я была в Дарджилинге. Особенно остро вспоминается мне последний день перед отъездом, когда Вы говорили со мной наверху у себя и просили выполнять все указания, когда приеду в Н[ью]-Й[орк]. А потом пришел наверх Н.К., и его и Ваша ласка ко мне и все заботы о будущем, которые Вы с таким сверхчеловеческим терпением старались вложить в меня, этот момент не может быть забыт. Нет сильнее судьи, нежели голос своего сердца, и когда я вспоминаю, во что я превратила все Ваши указания и мысли, я переживаю муки несравненно острее. <…> еще не искупила прошлого, но [знаю] со всем устремлением и порывом сердца, направленным к Вл[адыке], что радостно идти вперед в общей работе, сознавая всю любовь к нам Великого Сердца.
Родная, теперь я не чувствую одиночества уже долгое время. <…> Настоящее трудно, но будущее лучезарно, и мы проломим стену, но не отступим. <…> Улыбаемся всем неслыханным подлостям и ухищрениям бандитной тактики, которая вообще воцарилась. <…> Знаем, что победим, и сколько чудесных новых сердец пришло к нам со всем порывом негодования и желанием помочь. <…>
<…> во всех действиях, малых или больших, я всегда иду именем Ф[уямы], во имя его говорю, его духом стараюсь проникнуться. <…> При этом у меня всегда в сознании тесно соединены оба образа — Вл[адыки] и Ф[уямы], для меня это одно великое целое, так неразрывно я чувствую величие Их объединенного сознания. <…>
<…> из Вашего письма я вижу, что Вл[адыка] требует великого единения. Каким путем мы можем его достигнуть, если три человека, имеющие между собой полное единение, исключили остальных трех из своей среды? Обсуждения общих дел не существует уже давно, дела решаются тремя и потом [Логваном] сообщаются остальным. <…> это делается так публично, что от посторонних и служащих не скроешь, особенно от последних, и очень печально, видя, как они отражают в своих действиях поступки их хозяев. <…> всеми силами старалась подойти к Ен[те] и Пор[уме], но это невозможно, ибо они этого не хотят. <…> [от Логвана ничего,] кроме холодности и выказывания при служащих неуважения и часто пренебрежения. <…> поддержка учреждений друг другом прекратилась. <…> мы ждали [Енту] как самого светлого посла, помочь <…> делам. Сделалали она это? Единение ее с двумя членами полное, разъединение с остальными — тоже полное. Несколько месяцев тому назад я имела с ней серьезный разговор, умоляя ее о кооперации[301] и о сердечном отношении и терпимости ко мне, ибо с приезда ее <…> после нескольких недель ее пребывания она резко изменила свое отношение ко мне. <…>
<…> Пишу Вам это письмо, преисполненная отчаяния, и потому умоляю Вас, помогите мне. [Зачеркнуто: Очевидно, я совершила или продолжаю совершать что-то, возбуждающее Ваше недовольство, я пытаюсь, вникая в Ваши письма, читая Учение, проследить это, но не могу. <…> я сознательно удалена Луисом от участия в общих делах, и это происходит уже долгое время. Я не знаю, как и чем я могу доказать свое желание, всю устремленность своего сердца к кооперации со всеми, со времени получения вашего письма 2 года назад и приезда Нетти я стараюсь выказать свое раскаяние именно в кооперации,
Неужели справедливо игнорирование на каждом шагу, оскорбление, унижение <…> Защищая основы, такхочется почувствовать силу единения, радость совместной борьбы, напряжения общих усилий. Ведь в этом радость и уверенность победы. <…> Скажите мне, родная, что я делаю такое ужасное <…> чем искупить прошлую вину, чтобы почувствовать ласку и любовь от тех, которых стремилась любить больше чем когда-либо и которые отвергают мою любовь и желание работать вместе с ними. <…> Я бы никогда не написала Вам всего этого, если бы не дошла до крайнего предела. <…>
Вы и Н.К. были всегда, ко всем доброжелательны! Какой редкий пример Вы нам всегда давали, да ведь было с самого начала сказано в Учении, что «ученик должен иметь глаз добрый». <…> [я] была в периоде ослепления, ибо забыла о радости служения в духе терпимости к другим, терпения к окружающему и строгой проверки в каждодневных действиях. <…> вижу с болью, какую ничтожную часть пути я прошла, если вообще прошла что-либо, поэтому не хочу опять писать обещания, но постараюсь в действиях проявить «доброжелательство и широту мыслей». <…>
<…> Прочла Ваше сегодня полученное письмо и Учение и ужаснулась тому, что сделала за это время своими действиями и поступками, а главное — мыслями, которые так неслыханно резко и глубоко несправедливо выразила в своих двух письмах. <…> Какое безумное заблуждение с моей стороны! Мне казалось уже несколько месяцев, что ко мне есть недружелюбие, что доброжелательность именно отсутствует по отношению ко мне, тогда как причину я должна была
<…> Бесконечно счастлива Вашему одобрению моей лекции и буду продолжать, где только смогу, говорить то, чем так неисчислимо богата наша сокровищница — Учение и мудрость слов Ф[уямы] и Ваших. Еще не было случая, чтобы мне не пришлось черпать из этих великих для нас источников, где бы мне ни пришлось говорить, и какие новые богатства при этом обнаруживаются каждый раз! Говоришь ли в женском клубе или в Психиатрическом институте, цитируя слова мудрые Ф[уямы], — я всегда вижу, как открываются новые врата и новые души и друзья приходят к нам. Если Ф[уяма] — миллионер идей, то он и нас сделал колоссальными богачами! <…>
<…> Припоминается мне лама на Алтае, который, когда ломались брички, нельзя было достать лошадей и верных ямщиков и происходили разные задержки в пути, воскликнул: «Но ведь так и должно быть, ведь это есть век Майтрейи!» Чем труднее теперь, тем лучше <…> и я отказываюсь подчиниться унынию. <…> помню первое время Вашего пребывания в N.Y., помню факты крайних затруднений и Вашу при этом непоколебимую веру в правильное разрешение всего; помню Ваше пребывание в Санта-Фе и все трудности <…> но чудесный свет веры и непоколебимого устремления к Вл[адыке] привел кразрешению всего на благо. И все эти годы Учение и Вы, родные наши вожди, вели и ведете нас к чудному созидательному будущему. Мы уже прошли много прекрасных вех, не нам бояться и дрожать за завтра! <…> Понимаю, почему, родной Н.К., Вы, будучи здесь, указывали, что «нужно идти с потоком, а не барахтаться против потока». Учение — это самый могучий поток! <…>
Ваше искусство истинно приближает будущее, ибо при великом мастерстве и глубине значения каждой картины оно учит Вечному и Прекрасному. Понимаю теперь, что значит получаемое откровение при лицезрении Красоты. Шелуха обыденности спадает с глаз, когда дух напитывается Вашим искусством, родной Гуру. <…>
Вы нас все время окрыляете, родные, помню, как Вы, родной Н.К., меня учили этому, когда были здесь — уйти от малого, не видеть маленького, а видеть прекрасное, большое и работать в этом направлении с учениками. <…>
<…> нашла ключ к чудесному сердцу Логв[ана] — могу с ним говорить самым откровенным и честным образом, могу от него принять все порицание за ошибки с благодарностью, чувствую его большое сердце, полное участия ко всему происходящему, и желание всем помочь. Его великодушие приносит самые благие результаты — он очень огорчен и подавлен существующим положением вещей и старается воздействовать на всех. <…> буду еще сильнее стремиться избавиться от раздражения. <…> страшно больно читать о том, что Вы чувствуете, видя состояние нашего круга. <…> Мы все сознаем, что губим самые прекрасные возможности, разваливаем дела и разрушаем самих себя. Мы решили сегодня с Лог[ваном] идти по пути честности и благожелательства, прилагая максимум усилий для этого. <…>
<…> Наша школа наряду с преподаванием искусств должна быть и школой жизни, в которой понятие о Служении, о развитии сознания, о применении высших духовных принципов в жизни каждогодня должно быть даваемо ученику — это моя мечта. <…>
<…> мы все горим желанием успеха предстоящей Конвенции в Вашингтоне]. <…> И как раз идут изумительные возможности, посланные нам именно теперь Вл[адыкой] в виде Друга Фр[ансис] [Уоллеса]. <…> Как она сообщила, начало было изумительно: ее Друг сразу загорелся и начал готовить свидание с Президентом], кроме того, повел ее к Вуд., который принял ее прекрасно, затем уже представил ее крупным личностям своего Департамента. Но тут опять началась вражда и неприязнь со стороны поехавших туда вчера Л [огвана] и О[яны]. <…> Остановиться в другом отеле, игнорировать ее[303], делать все официальные визиты вдвоем, хотя, судя по полученному Указанию, это не было сказано. <…> Разве нам указано разъединение, и вражда, и недоверие, и скрывание фактов в делах <…>.
<…> Руз[вельт] <…> был глубоко тронут всем сказанным ему и сказал, что будет ждать встречи с Гуру. <…>
[Дантист, доктор Шиф] говорит, что начал верить в чудеса после своего знакомства с Профессором] Рерихом, ибо он убедился, что Проф. Рерих силою своей [воли] остановил разрушение своих зубов, которые пришлось бы все удалить, если бы этот процесс случился с обыкновенным человеком. <…>
<…> Уже несколько дней как я здесь, в чудной горной местности <…> с 2 чудесными, преданными до самой высшей жертвы душами. <…> редко встречала такую преданность до самозабвения, такую любовь к Вл[адыке] и Вам. <…> Clyde Gartner <…> 2 года как <…> подошла к Учению, приняла в сердце Священный Облик и посвящает свою жизнь Учению, ища, где бы и как лучше провести служение Владыке в жизни. <…> Ей 32 года, очень несчастлива в своей семейной жизни, но прекрасно несет свой крест. <…> Dorris Kerber, ее близкая сестра по духу, вере и служению. Пытливый, светлый ум, абсолютная преданность Вл[адыке], желание приложить Учение в жизни каждого дня, очень гармоничная натура, потеряла все состояние, но твердо знает, что Вл[адыка] с нею.
<…> мне стало стыдно и больно за нас, главное за себя, ибо, имея прямое Руководство, имея Благодать, идущую на нас от Великого Сердца, от Вас, все эти годы, мы не дошли до этого непреложного понимания Учения, единения и гармонии. На одной из самых высших ступеней достижения в Учении (я помню, это сказано в Агни-Йоге) говорится, что достигший этой ступени не может быть более унижен или обижен, ибо кто может обидеть? Эти две молодые женщины, только что начавшие свой путь, уже достигли этого, это бремя уже не существует для них, а я, после всех этих лет, обижаюсь на своих самых близких, думаю об обидах и отдаляю путь к гармонии. Повторяю, мне стыдно, родные, и если данное мне Вами позволение приехать сюда было лишь для того, чтоб я восприняла урок смирения и потери самости, от этих ясных, любящих душ, я благодарна Вам бесконечно за эту возможность и не забуду этого урока. <…>
<…> Хотя я на последнем заседании тростис[304] не вымолвила ни слова, стараясь не ухудшить и без того ужасного состояния, но должна сказать, что если будет так продолжаться, мы дойдем до верхов вульгарности и взаимного непонимания, или, вернее, нежелания понимать друг друга. Одно утешение — это работать беспрерывно, выполняя Указы Вл[адыки] и Ваши и твердо зная, что Вл[адыка] и Вы, родные наши, все знаете и видите. <…>
<…> Лишний раз приходится убеждаться, что перед посторонними, особенно новоприходящими, мы должны быть безукоризненными во всех отношениях. Ведь они на нас смотрят как на людей с высшей этикой, с самыми высокими духовными принципами. <…>
<…> Вы мне отвечаете на мой вопрос относительно ритма в сотрудничестве. Конечно, родная, Вы правы, напоминая мне о том, что ответ был дан давно — великодушие, доброжелательность и дисциплина духа. <…> стараюсь, поскольку могу, жить по указаниям Вашим. Это не очень легко, и не только потому, что по человеческой слабости мне хочется, чтобы и брат мой тоже пошел ко мне навстречу, когда мое сердце стремится к нему, но и потому, что иногда не знаешь, правильно ли молчание — не приносит ли оно вред делам. <…> Например, если при мне незаслуженно поносят члена круга, видя лишь одно плохое во всех его действиях, должна лия молчать, не заступаясь за этого члена, или же помочь ему своей поддержкой? <…> Если Вы мне скажете, что мне лучше вообще молчать и не возбуждать прения, я с радостью исполню это. <…>
<…> Какое счастье, родные, работать для светлого Будущего под Вашим Руководством. Ничто не страшно и ничто не тягостно. <…> Суровые слова, если идут от Вас, приносят чудесные ростки.
<…> Если я когда-либо жалуюсь, то это минутная слабость, ибо стоит лишь мне подумать о Вас, родных наших Руководителях, как я ощущаю Вашу близость и в этот же момент чувствую Вашу помощь. Все больше понимаю, что значит консепт[305] объединенного сознания между Учителем и учеником. Далеко мне еще до полной реализации, но бывают моменты, когда я это чувствую, и тогда Ваш чудный луч доброжелательства, терпимости и желания блага для дел доходит до меня. <…>
<…> Нет желания кооперировать — чем дальше, тем хуже. Мы друг с другом не говорим, а ведем переписку <…> грустно видеть прекращение человеческих сношений. <…> С молением в сердце жду Н.К. <…> благодарю за Ваши мысли об обращении с отсутствующими сотрудниками. Дружелюбие, посылаемое сотрудникам, находящимся в отсутствии, особенно нужно им при исполнении ответственной работы. Как много не удается и разваливается, когда идут мысли враждебные и гневные [по отношению к] отсутствующему <…>
<…> слышала от некоторых хороших душ мысли о том, что их деятельность не только не удовлетворяет, но противна и мучительна им, являясь тяжелым бременем, которое они влачат, не зная, бросить ли его или же дерзнуть на новые пути. И тогда же я подумала, как чудесна наша жизнь, в которой уже намечены пути прямой работы для каждого из нас под Вашим водительством.
Вы пишете, родная наша, что «чудо творится сотрудничеством», и просите нас «не препятствовать чудесам», «дела могут стоять лишь при единении указанных и собранных сотрудников». <…>
<…> открываю мотивы нетерпимости в самых неожиданных проявлениях (в себе) и стараюсь удержать их — не легко, но вижу, что не продвинемся иначе. Слишком хорошо вижу, как вина одного является виною всех, также как и удача. <…> Не первенство, а служение <…> это будет мерилом нашего понимания к приезду светлого нашего Гуру. <…>
<…> Наши родные Гуру и Юрий прибыли. <…> Гуру нас приветствовал, сказав «итак, мы пришли к будущему». Этим он открыл перед нами все надежды, всю радость труда для будущего. <…> Родная и любимая наша, Вы меня поймете, если скажу Вам, что все это чувство, с каким я готовилась встретить нашего Гуру, можно лишь выразить, сказав: «Гуру, примите труд наш, ибо радостно идти по пути, Вами указанному. И каждое слово Ваше примем как дар драгоценный со стола Владыки, и каждый дар Ваш преломим в сердце нашем, ибо радость лишь с Вами, и будущее встретим лишь с Вами». <…>
<…> все, к чему прикасается наш родной Гуру, дает чудные ростки. <…> о Юрии <…> — какой это прекрасный, сильный дух, какая глубина мысли, широта заданий, зоркость, понимание людей — многому учишься, беседуя с ним. <…> Замечательные указания дал мне Н.К. для будущего — мудрость его неисчерпаема, и он открывает все время новые горизонты. <…>
<…> с раннего утра и до вечера наши светлые и родные, наши чудесные сокровища, с нами. Каждый свободный момент мы с ним, слушаем, учимся. Родной наш Гуру диктует, направляет, указывает, входит во все детали, дает самые благие пути для преодоления трудностей. Конечно, их немало, но мы верим, что, идя путем великодушия, путем терпимости, мы все преодолеем. Даже то, что кажется самым серьезным, а именно острый денежный вопрос, и это, я чувствую, уладится. При расширении сознания, при применении всего того, что Вы, родная, нам пишете и Гуру теперь указывает, найдутся новые пути, и мы найдем средства для того, чтобы начать с новыми силами построение временно приостановившихся действий. <…>
<…> Им диктуются письма, указываются решения на будущее, на оздоровление учреждений, как привлечь поток новых сил, новых людей, усилить работу наших Комитетов. Одно только грустно — что время летит слишком быстро, хотя Он и с нами с утра до ночи, как великий врач, все время ставящий диагнозы и дающий лечение. Радостно и близкое сотрудничество с Удр[аей] — какой широкий ум, мыслящий свободно, без предрассудков и смотрящий зорко в будущее. Очень рады мы все тому, что он так активно входит во все дела наши и старается помочь советом и мыслями. <…>
<…> Он[308] здесь видит[309] целый ряд людей, помимо сотрудников по разным отделам и обществам. Давая характеристику многих из них, он помогает нам в наших будущих отношениях с ними. Как всегда, видим его мудрость — ничего не отсекается, ничто не нарушается, но умело и осторожно поворачивается ко благу. <…>
<…> еще собираем наши комитеты, ибо понимаем, как нам крайне необходимы все новые элементы, как в людях, так и в обстоятельствах. <…>
<…> Жалея непонимающих, все же должно каждому оглянуться на себя, не вызвал ли он чем-нибудь раздражение сотрудниках…> Вспоминаю Ваши слова <…> что, возможно, именно Панама будет первой в официальном признании [Пакта] — так оно и случилось. <…>
<…> Сегодня пришли очень неприятные вести от Друга [Уоллеса]. Во время его отсутствия, а его не было в Вашингтоне] больше месяца, Р[айерсон] <…> отправился в Стар[ый] Дом и сказал там о нежелательности иметь главой экс[педиции] не своего соотечественника], так что Ст[арый] Д[ом] уведомил по телеграфу] Яп[онию], а также и Хар[бин] о том, что эскорт и необходимая поддержка может быть дана лишь в том случае, если М[акмиллан] или С[тивенс] будут во главе экс[педиции]. <…> Теперь понимаю, почему письмо Е.И. было столь серьезным, приводя Указания о сомнениях Друга и его прислушивании к малым подчиненным (выражения мои — передаю лишь смысл). <…> Он должен был устроить свидание с Шатающ[имся — Рузвельтом], должен был осветить все значение приезда, но все это не было им сделано. Е.И. <…> просит М[одру] говорить ему правду и сказать сильно обо всем плане и его работе для всего плана <…> Хотя он уверяет, что все улажено, но я этому не верю. <…>
<…> Сегодня знаменательный день — официальное появление в здешних газетах [информации] о том, что Муз[ей] переходит обратно под первоначальное управление <…> Теперь последует письмо к бондх[олдерам] и известная процедура, и, вероятно, к осени мы сможем уже получать известную цифру для просветительной] программы, каковая и была установлена и одобрена. Так после двух с половиной лет борьбы с всевозможными препятствиями мы пришли к предуказанной победе. <…>
<…> Возмущаюсь тем фактом, что суммы, следуемые Н.К. по договору с департаментом] Друга, приходят в урезанном виде. Трудно разобрать вообще что-либо во всей этой путанице и неразберихе. <…>
<…> я не могла понять <…> как примириться с принципом «это мои друзья и не трогайте их». <…> Я сказала Лог [вану], что мое правило — всегда говорить о [всей] нашей группе. <…> Указания для меня закон, слова Ваши и нашего Гуру для меня святы, поэтому прошу Вас, указывайте мне там, где я не вижу правильного пути и делаю упущения. <…>
<…> У меня нет слов выразить то негодование, которое я испытывала, читая самую возмутительную переписку, которую мне когда-либо приходилось читать, — между М[акмилланом] и Рай[ерсоном]. Эту переписку Фр[ансис] привезла из Вашингтона] — отказываюсь понимать, как Друг, прочитав ее, не применил моментально самые решительные меры. Ведь это больше чем криминальный неглект[310], и превышение власти, и неповиновение высшему начальству — тут прямо измена, клевета, предательство, за которые обыкновенно карают по высшей суровости закона. Эти периодические репорты[311], посылаемые почему-то Рай[ерсону], которые тот, в свою очередь, почему-то скрывал и не показывал своему шефу (не верю, чтобы он, как он старался уверить, не читал их, ибо был в отсутствии), доказывают <…> определенный заговор — доносить о главе эксп[едиции] и явно повсюду выказывать свое неповиновение. <…> негодяи говорят о том, что они за все время не видали главу, не получали от него указаний, поэтому должны были действовать сами. Они осмеливаются говорить о том, что экспедиция] была задержана в своих планах из-за главы, не говоря о том, что они повсюду злоумышленно запаздывали и не давали о себе знать. <…>
Значит, или мне нужно перестать вообще писать о многом, или же сказать себе самой, что я во всем страшно неправа. Да, во многом я сделала много серьезных упущений и вреда и горько плачу за это ежечасно, но, родная моя, я также видела и вижу то, что делают другие. Вы зовете к великодушию — забитый в угол человек готов на все, какое он может оказать великодушие, от него лишь требуется слепое повиновение, он сделался безгласным, и с ним мало считаются. А стоящие у власти и облеченные высшим доверием — им-то, кажется мне, нужно проявить великодушие к тем, которые упали вниз. <…>
…Нет, двум людям все можно: и ранить, и оскорблять, и пренебречь, и вообще не считаться с существованием другого человека, рядом стоящего, но требовать от этого человека, чтобы он проявил максимум усилий в острый финансовый момент. <…>
…Жду не оправдания себе, ибо все, что Вы говорите о моем характере, об упущениях, о необходимости очищения духа, — все это справедливо в высшей степени, и я принимаю все и благодарна за все указанное мне, но [то,] как другие реагируют на то, что Вы пишете по отношению ко мне, — очень далеко от великодушия.
<…> Получили Ваше письмо от 10/10/34, и я спешу ответить на него. <…> Родная, хочу сказать опять, что если я многого не понимала и теперь, часто не понимая, запрашиваю Вас о волнующих меня проблемах, то делаю это лишь потому, что хочу всеми силами своего духа пойти по пути истины, а не лишь уверений в преданности, которые, как Вы справедливо замечаете, очень часто являются пустыми и сладкими словами. Если в чем-либо в своих предыдущих письмах я вам нанесла боль своими запросами, то сделала это потому, что так мучилась многим, не разбираясь в принципах, руководящих мотивами и действиями, что решила просить Вас просветить меня. <…> Буду обращаться к Лог[вану], как Вы указываете, за советами и принимать их — лишь вчера я просила его и Пор[уму] направлять меня, указывая мне на мои ошибки. <…>
<…> Слова Вл[адыки], Ваши и моего Гуру для меня закон, и [мне их] радостно выполнить — даже если я подчас не понимаю многого и не выполняю точно, все-таки я верю, что просветление наступает, и я потом прихожу к пониманию всего сказанного Вами и счастлива идти под Вашим руководством вечно. Поэтому от всего сердца прошу Вас продолжать мне писать все, что находите нужным для моего роста и для лучшего понимания служения, — лишь таким образом я смогу продвигаться и расширять свое сознание. <…>
…У меня было абсолютно неправильное толкование многого, ибо я видела вещи лишь с одной стороны — [со стороны] своей самости. Думается мне, что теперь я искренне начинаю смотреть на мысли и действия своих близких сотрудников другими глазами. <…>
<…> В прилагаемой статье Моск[ова] есть недурные места. Но в параграфе] об Америке он не совсем согласился с моими поправками. Не Америка «ответила ему, что богатство людей и народов будет прочно только тогда, когда темнота и страсти людские получат просвещение науки и украшение жизни красотою, выражение которой дает искусство», а он[312],
<…> Как Вы уже знаете из посланной Вам телегр[аммы], у нас огромная радость: по личному желанию президента Рузвельта подписание Пакта[313] произойдет в Белом Доме 15 апреля при личном участии Президента. Он будет говорить по радио, и это пройдет по всей стране. Мы — тростис — будем присутствовать при этом торжественном событии в Белом Доме по полученному приглашению. Трудно и передать Вам, как мы счастливы этому великому продвижению Пакта. Но как могло быть иначе — эта всеобъемлющая мысль, направленная на благо всего человечества, притянула и притягивает к Вам, как к магниту, все лучшие сердца. Истинно, Ваш Пакт начинает новую эру для человечества! Только что узнала, что «радио бродкаст»[314] будет слышно не только в Америке, но и в Южной Америке, и в Европе. <…>
Раз в неделю я собираюсь с <…> Элен [Зайдель], Дад[ли] Ф[осдиком], его братом и женой и читаем и разбираем Учение — теперь читаем «Сердце». Много серьезных жизненных фактов разбираемы на этих беседах. <…>
<…> В разговорах с моими славными друзьями самым замечательным для них является момент нашей встречи с Вами, первые беседы, Ваши первые слова об Учителе — как все это было необычно, как влекло и звало, выявляя на жизни самые сокровенные мечты! <…>
<…> Вы уже знаете из телеграмм Мод[ры] к Вам о происшедшей страшной перемене в Гал[ахаде], перемене, которая граничит с безумием (боюсь назвать более страшное слово) и которое побудило его идти против Гуру. <…> Самовольная перемена им намеченного пути экс[педиции] без предварительной консультации Г[уру] и Т[ары], также его намерение прекратить все осенью <…>…мне страшно за него и то чудовищное направление, в которое он ввергает свою родину и себя, неужто он забыл все ваши предостережения, всю помощь, посылаемую ему, все спасение его до сих пор. <…>
<…> Когда Вы получите это письмо, Вы уже будете иметь и телегр[амму] от него, посланную им, если не ошибаюсь, 3 июля, а также и телегр[амму] от Фр[ансис], которую она Вам послала сегодня, вернувшись вчера ночью из Вашингтона]. Конечно, она Вам сообщит все детали его чудовищно жестокого обращения с нею и с Мор[исом], который также поехал с нею, надеясь на него[315] повлиять и переменить ход его мыслей и действий. Они оба просидели почти неделю в Вашингтоне], он их видел только один раз, во время которого он сказал Фр[ансис], что он ее больше не желает никогда видеть, что она не исполнила своей миссии, что теперь это делается другими вместо нее, что он получает свои указания, но отказывается получить что-либо через нее, ибо все, что она приносила и передавала ему, не аутентично, но указания, которые он теперь получает, настоящие. <…>
Затем он отказался видеть кого-либо из них[316], когда была получена телегр[амма] Е.И. о том, что ее указания, посланные Мод [ре], были аутентичны и что никакие другие указания не имели главенство над ними. Они оба хотели передать ему эту весть, но он сообщил им через своего доверенного, что он не будет видеть Мор[иса] и не желает получать от него какие-либо письменные документы. Несмотря на все их попытки, он уехал, так и не увидевшись с ними, — уехал на месяц. Последние его слова, переданные [Франсис и Морису], <…> были, что он будет принимать Messages[317] только через Луиса <…>
[Накануне в письме к Франсис он] сообщил, что он знает, как ему теперь действовать с экспедицией]. <…> решил не выпускать стейтментов[318] в печати для опровержения тех ложных слухов, которые появились 24-го [в газетах] <…>
Поразительнее всего, чтобы не сказать сильнее, является то, что другие члены сидели в это время в отпуску, и, несмотря на то что Фр[ансис] уведомляла их все время телегр[аммами] о происходящем, они не сделали ни одной попытки поехать туда и исправить ужасный вред и предотвратить дальнейшую опасность с его стороны. <…>
<…> родная и любимая, приступаю с болью в сердце к описанию сегодняшнего заседания <…> Л[огван] произнес следующие слова: «Не удивляйтесь, если теперь будут получаться совершенно другие письма, и немало придет их, с содержанием очень различным от получаемых раньше. Меня эти письма не тронут, ибо я больше не намерен быть обвиненным в чем-либо или в проступках других, я это испытывал все годы. Я остаюсь совершенно спокоен при получении всех этих писем, ибо намерен жить и действовать по-новому и по-иному. То, что я сказал, также чувствуют О[яна] и Щорума], и мы так намерены действовать. Возможно, что другим членам это покажется тяжелым, пусть они серьезно подумают о том, что они хотят делать. <…> При этом О[яна] также сказала, обращаясь ко мне: и ты была «блеймед»[319], а завтра другой, и так все время. Пишу Вам, любимая наша, с болью невыразимой, зная, как углубляю этими сообщениями Ваше горе. Но ведь это какое-то чудовищное ослепление и непонимание. Ведь это именно и есть порывание нитей, о которых Вы говорили в последнем письме. <…> Без преувеличения могу сказать, что отдала бы 10 лет своей жизни, чтобы эти формулы сегодня не вошли в пространство. <…>
<…> вчера <…> произошли открытые, резкие, грубые обвинения [со стороны] Л[огвана] и О[яны]. <…> Он всецело под ее влиянием, весь взвинчен, нервен, она же все время молчит, но жуткие эманации идут от нее. Одержание чувствуется в обоих, но мне его жаль, ибо, не подпади он под это разрушающее влияние, он никогда бы, мне кажется, не зашел так далеко в своем ослеплении. <…> [Логван] грубо заявил, что он Чэрман[320] Постоянного] Ком[итета] и знает, что делает, и будет поступать как нужно по своему усмотрению. На это я возразила, что ведь Профессор] и M-me Р[ерих] выбраны почетными президентами] Комитета, на что он мне ответил, что почетн[ое] президентство не дает решающего голоса, и что он знает закон, и его не интересует baby talk[321] <…> Должна сказать, что у него мания уже давно — думать, что Президент или Чэрман облачен абсолютной властью и что Trustees — это ничто и [они] не имеют права голоса! <…> Затем последовало <…> заявление Л[огвана] <…> что отсюда деньги не могут быть посылаемы больше за границу [Институту Урусвати и Европейскому Центру] <…> нет никаких забот о ком бы то ни было, кроме [забот] трех членов [правления] о самих себе! <…> мы видим, что они ведут к разрыву, хотят его поскорее добиться и нас удалить отсюда. <…> Страшно на них посмотреть, до того они изменились — злые, жестокие лица! <…>
<…> деловые заседания намеренно ведутся без других двух членов, но минитс[323] этих заседаний для получения всего количества голосов представляются для подписи им также! Но всех фактов, и деловых обсуждений, и распределения средств — все это столь важное для будущего хода дел — не докладывается даже на общем Муз[ейном] заседании! <…> Было сказано, что ведь здесь был в годы просперити[324] глава[325] со своими сыновьями, однако не достал денег, а вот Л[огван] привел своих друзей, и они все дали [деньги] на учреждение; <…> все, что произошло в делах, является результатом экстравагантности Ф[уямы] и Т[ары], на которую Л[огван] неоднократно им же указывал!! <…>
<…> сегодня вечером <…> [Хорш] начал с того, что он дал лично профессору] Р[ериху] свыше ста тысяч дол [ларов], платил его долги повсюду <…> давал и авансировал деньги другим учреждениям <…> показал большое количество чеков,
Сидней <…> сказал, хотя и со смущением, что, ознакомившись с фактами, он разделяет чувства, высказанные г-ном Х[оршем]. Обе дамы[327] присоединились. <…> мы ответили заявлением (привожу его в переводе): «М-me Лих[тман] и Мисс Г[рант], выслушав все заявления, которые были сделаны г-ном и г-жей Х[орш], г-жей [Эстер] Л[ихтман] и г-ном Щьюбергером], вновь подтверждают и заявляют о своей абсолютной лояльности и преданности основателям всех наших учреждений — профессору] и М-те Р[ерихам], имена которых в течение 14 лет украшали нашу деятельность и принесли нам успех и великие возможности, а также и интернациональную репутацию. Будучи прекрасно знакомыми с историей учреждений с их самого начала в 1921 году, они в состоянии утверждать, что было бы невозможным когда-либо выплатить духовный долг благодарности, который следует им за их неустанный и жертвенный труд во всех наших делах. Эта признательность была все время выражаема всеми тростис Музея и Маст[ер]-института до апреля 1935 года. Для М-me Лих[тман] и Мисс Г [рант] профессор] и М-me Р[ерихи] продолжают быть основателями этих учреждений, и они видят в них своих вождей и лидеров».
Затем Л[огван] заявил, что он прекрасно знает, что в течение тринадцати лет Рад [на], Мод[ра], Ав[ирах] и С[офья] М[ихайловна] писали о нем и о них ложные и унижающие их письма, и этого больше не будет. Они теперь ведут дела, и он през[идент], и будет вести все согласно с американскими] законами, а не по закону Рери[ха] или закону Урус[вати]. Когда он говорит, его должны слушать[ся]. <…> мы спросили, каков же в данном случае статут Музея. На это он заявил, что музей — его [собственность] и картины принадлежат ему, ибо он за них заплатил, за исключением одной партии картин. <…> Я спросила, как насчет Щиколас] Р[ерих] пейнтингс[328] и арт. колл.[329] — он сказал, для напугивания, очевидно, что он
Если бы мы очутились в аду — не могли бы испытать более гнетущего и отравляющего все вокруг чувства. <…> Если мы [и] питали какую-то слабую надежду на то, что еще что-то возможно сделать, [то вчера] она умерла окончательно. Мы видели перед нами три трупа <…> Предать дела, убить человека, украсть — все это преступление, но предать Дух и Высший Источник — это только может сделать сатанинское воинство, ибо действует преднамеренно и зная, на что идет. <…>.
Отсутствие Авир[аха] вчера я считаю преступным по отношению к Вам. <…>
…мы спокойны, чего еще можно ожидать — самое страшное случилось. <…>
<…> В здании продолжается преступное выполнение их замысла — уже снято со стены Музея в главной лобби[331] Знамя Мира. <…> все переменено на вывески «Мастер-билдинг» <…> телефонистки отвечают теперь не «Рерих Музеум», а «Маст[ер] Хотель»! <…> происходит мелкая месть и издевательство. <…> [Нетти Хорш говорит] о себе, что она теперь представительница Бел[ого] Бр[атства]. <…> убрана вся литература с главного входа в Музей. <…> Но какой ужас, что О[яна], очевидно, все время собирала (неужто она была «свидетельницей» в сторону зла?) все, что читалось и говорилось, чтобы потом предать всех и все! <…> они сознательно разрушили и разрушают все, что мы ни делаем <…> — говорю о школе.<…>
<…> Харт[ман] узнал о том, что между Леви и Н.К. была переписка о таксес[332] последнего (эти письма были как будто представлены Леви на этом заседании), из которой видно, что Леви предупреждал последнего о том, что ему нужно платить таксес, и что срок прошел, и он будет просить отсрочку, но все же он, Леви, его предупреждает, что будут неприятности, если Н.К. будет дальше неглижировать[333] этим вопросом. Это ведь совершенно дико и абсолютно не похоже на Н.К.!!! Но при этом Леви заявил, что он не платил первые годы таксес за Н.К., ибо последний платил их сам, аза 1926 и 1927 [годы] он его предупреждал, но Н.К. не обращал на это внимания и
<…> говорил о нас, что если мы согласимся уйти от работы с Н.К. и Е.И., то он согласен на то, чтобы мы остались, но в другом случае он нас удалит в ближайшем времени из квартир, должностей и т. д. <…> можем убраться с нашими учреждениями! <…> управляющий нашего дома и его помощник показали против нас письменно, что мы втроем вредим в смысле доходности дома. <…> Опять подкупленные люди — любимая тактика Леви. <…>
«<…> один из [наших адвокатов] (Давис) пошел в суд и добился <…> отложения дела. <…> Покаже заседание <…> было признано недействительным. <…> Это является первым открытым выступлением нашим против них, и оно именно сделано на почве защиты культурных прав и желания продолжать просветительскую работу. <…> [Мы] не узурпировали их права, не порочили их имя и репутацию, а лишь все время защищали великое имя наших основателей и те высококультурные и гуманитарные принципы, которые они заложили в основание дел и учреждений, созданных ими. <…>
<…> они прикрывались Вашим именем и позволением! Как будто Вы когда-либо дали им право разрушать и душить своих же братьев и сестер и попутно дела, которыми мы заведовали! <…> Надеюсь, что мы не впадем в эту страшную ошибку — упоминать всуе Ваше имя, говоря, что Вы этого хотели или же писали об этом! <…> Вам не платят экспедиционных денег, начиная с июля, так что Вы принуждены тратить из Вашего жалования на Ваши теперешние расходы по составлению отчета и продолжению [не законченной еще официально] экспедиции. <…> картины были Вами продаваемы до 1923 года, а позже все уже шло в Музей <…>…Подали на Леви (от имени Мор[иса]), требуя выдачи книг и всех документов организации, Леви ответил, что у него и жены его нет этих книг. Так что теперь они его будут судить уголовным порядком, ибо это уже пахнет укрывательством. <…>
<…> мы именно видели Вас за эти два года на экспедиции и сможем принести присягу, как скудно Вы тратили на себя, как заботились о людях, членах экспедиции, всем караване, и как выше всего думали о том, чтобы возвеличить учреждения Вашим великим творчеством, новыми коллекциями тиб[етского] искусства, редчайшей библиотекой и всеми теми накоплениями, которые Вы неутомимо собирали для учреждений в Америке. Мы сможем дать верную картину полной отдачи всего духа и здоровья Вашего в трудах и лишениях для пользы страны. <.. > Очень также меня волнует мысль о книгах Аг[ни]-Йо[ги], которые в руках г-жи Леви. <…>
<…> На следующий день после суда [01.02] Леви выпустил «новую прокламацию»: он прекращает Музей Р[ериха], а вместо него будет иметь музей, посвященный интернациональному искусству и американским] артистам-художникам. <…>
Пришел человек от такс департамент[337] <…> не знаю, на какие именно Ваши картины — на музейные или же частные — он наложил лин[338] <…>
…Пресса пока в большинстве поняла, на чьей стороне правда.
<…> г-жа Леви <…> отказалась от [издательства] Аг[ни]-Йо[ги][339].
<…> Вчера [17.02] я переняла официально Агни-Йогу и все то имущество и документы <…> мебель и т. д., а также книги. <…>
<…> знайте, что если сегодня мы будем выброшены предателями на улицу и лишены всего (ибо законы и справедливость людская часто далеки от понятий Живой Этики), мы так же твердо будем верить в светлое будущее и радость работы с Вами, под Благой Рукою Вл[адыки]. Что может быть прекраснее этого пути! Мы сохраняем полное спокойствие, совещаемся с адвокатами и ждем суда в апреле. <…>
<…> [В пасхальную неделю] думается о Великом Облике, принесшем все для блага человечества, и начинаешь все глубже понимать, что не может быть жизни без жертвы, особенно жизни или жизней таких, как Ваши, любимые мои, которые в определенное столетие, по Высшему Назначению несут Чашу Подвига в мир. Проникаясь этим сознанием, можно смотреть на теперь происходящую вакханалию предательства как на необходимый атрибут Вашей великой жертвы. Как иначе объяснить это? Поэтому боремся радостно и идем к победе, ибо она с Вами. <…>
<…> [14.05] судья Вассерфогель присудил решение в пользу трио <…> выбросил наше дело из суда. <…>
<…> судья не может менять вынесенное им решение, но когда Плаут[342] ему сказал, что в таком случае он идет немедленно в Апеллат дивижен[343], судья предложил ему, чтобы он прекратил это дело и начал новое в этом же суде-эквити <…> в этом новом деле он соединит нас всех. <…>
<…> самое мерзкое и возмутительное, что только могло еще сделать трио, совершилось вчера в 6 часов вечера. На состоявшемся заседании, накотором также присутствовал Мор[ис] <…>, все наши учреждения были уничтожены, и мы выброшены. Они только не тронули «Корона Мунди». <…>
[Гребенщиковы] пришли вчера утром, видно, с желанием объявить о разрыве. Говорили о том, что у нас царила и царит неправда, что от нас уходили лучшие люди. <…> что у него не повернется язык сказать, что Леви предатель, что он всегда прекрасно к нему относился и, вообще, что он во всем изуверился (вернее, именно в нас), раз наш круг распался. Надо видеть правду, а не считать себя святыми. Напомнил, как он указывал, что нельзя было печатать некоторые места в книгах Учения и что он, мол, говорил Вам об этом, а Вы настояли на своем <…> [Гребенщиков] главным образом говорил, как он страдает из-за Вас. <…> затем они зашли ко мне в офис, спрашивая, могут ли проститься со мною и как-то чувствую[344] себя плохо (видно, предполагаемая ими подлость как-то их же смутила). Они что-то начали говорить, я же в ответ показала им бумагу с решением вчерашнего заседания трио[345], сказав, что если они хотят нам помочь, то мы рады этому, если же хотят уйти, то это их воля. Тут они оба заплакали, видно, увидя на мне и после прочтения бумаги, какой ужас сделан трио, и сказали, что просят простить их <…> Он [Гребенщиков] сказал, что хочет все обдумать и написать Вам <…> что они с нами и т. д.
<…> Все неприятные учителя мне наговорили за последние дни, что они ничего не получали, что их заработок у нас ничтожен и они при этом теряют много времени и т. д. <…>
Адвокаты говорят, что в деле о таксес все затруднено из-за влияния Глиина [Г. Уоллеса]. <…>
<…> вчерашний день можно истинно окрестить днем скорби в истории нашего Музея. Утром, придя в школу, <…> мы увидали, что все замки на дверях моего офиса, а также [офиса] Мор[иса], его студии, часовни (!!!) были взломаны и вставлены на их места новые замки, все двери студий и классов были закрыты, ключи исчезли <…> [а кроме школы] замки Пресса[346] и «Урусв[ати»]. <…>…На всех тех дверях <…> [были] надписи, говорящие о том, что мы можем забрать нашу личную собственность, обратившись для этого за ключами к менажменту[347] дома. <…>
[Сделали] фотографии с оборотной стороны картин в Музее (они все замазаны черной краской, на местах, где были наклейки с обозначением названия и номера <…> два месяца тому назад)
<…> Кат[рин] мне рассказала под секретом, что Миллик[ан], когда она ему сказала о своем деле [присвоении Леви ее 10 000 долларов золотом], прося его начать [судебный процесс], сказал ей, что она явится ягненком, ведомым на заклание, и он ей указал на серьезные последствия, как то — [неприятности] в ее семейной жизни, скандал, паблисити и т. д. <…> Я не имею права винить Кат[рин], ибо прекрасно понимаю, что она рискует многим <…> [но] так больно при сознании, что есть возможность уличить Леви в факте кражи, мошенничества именно делом Кат[рин], и это не применяется. <…> Неужто люди не могут иногда перестать думать о себе и [о том,] что произойдет с ними, а [начать] думать о служении Иерархии в истинном значении, а не только в мыслях и на словах?! <…> Может быть, я не права, но я бы лично не остановилась ни перед чем: семьей, сыном, состоянием и т. д. Это все преходяще, но истина и долг — вечны, и рекорды[348] пишутся по ним. <…>
<…> Вчера очень думала, родная, что, вероятно, к Вам дошли мои «отчаянные письма», и мне стало больно за то, что так нагружала Ваше сердце. Знаю ведь, что многое меняется, и могла бы себя остановить, а не писать Вам о том, чего уже больше не существует, но, увы, поддалась порыву момента, обиды, глупых неприятностей и послала Вам жалобу. Прошу, родная, верьте, что теперь-то я действительно стараюсь об охранении мира и дружбы между нами и не поддамся вновь на порывы раздражения. Зная столько лет людей, с которыми работаю, знаю, что люди меняются очень туго — могу лучше всего судить по себе. Все еще скачу вперед, без удержу, не сдерживая себя и обдумывая объективно положение. <…> Как, в конце концов, я безрассудна, особенно принимая во внимание то, что теперь разыгрывается в мире — кровавая драма. И мы не только наблюдатели, но участники ее. Особенно чувствуется мне, что Ам[ерика] катится вниз, без удержу — больно видеть это, ибо Ваша весть была в эту страну и многое было в ней построено Вами. Неужто не останется здесь то, что было намечено?! <…>
<…> Очень занята теперь по школе: вижу[349] уже учителей, учеников, устраиваю классы и т. д. Стараюсь начать 1 октября, как всегда, что требует большого напряжения из-за злоумышленников, которые всячески нападают и стараются убить школу. <…>
<…> [Нетти Хорш] теперь заведует новой школой. <…>
<…> [Сотрудник Хорша Вильям] рассказал, что в тот день, когда была нам дана инженкшен[350], Леви пришел в большое волнение <…> пошел в мой офис и офис Ав[ираха], а также в студию последнего и из каждого помещения вынул массу бумаг <…> материал, относящийся к самому началу школы, как-то корреспонденция 1922 года, чеки. <…>
<…> Я рассылаю широко статьи моим американским] друзьям. Последние две русские статьи послала <…> в «Свет» («Беловодье») и в «Рассвет» («Мастерская Куинджи»), последняя газета уже напечатала «Литву» и «Чурлёнис». <…> чудо продолжается — мы живем и продолжаем деятельность [в школе] <…> [адвокат] прислал мне для сбора подписей бумаги для инкорпорирования Рер[иховского] Общ[ества] и Аг[ни] Пресса — надеюсь, что теперь не произойдет больше задержек. <…> Приглашена выступить в Обществе биософов (Спиноза) в конце этого месяца. Также приглашена Ньюарк Клубом дать им лекцию о Н.К. <…>
<…> Сегодня мы все наконец подписали у нотариуса бумаги инкорпорации Р[ериховского] Общ[ества], и они отправлены [в последнюю инстанцию]. <…> [Адвокат Стерн] уже показал ясно, что он только обещает, как бы усыпляя наше желание немедленных действий, а затем все укладывает наглухо куда-то, и все пропадает. Эту тактику я замечаю уже долгое время! <…>
<…> Я, возможно, сошла с умай перестала понимать, но, родные, если прислушиваться к голосу сердца, то я должна сказать, что нас теперь предают те, на которых мы больше всего надеялись. <…> Нет худшего чувства, как разувериться в тех друзьях, которых считаешь оплотом дел, нет ничего страшнее, как увидеть, что они намеренно и систематически действуют во вред нашему делу, чтобы как-то покончить со всем, ибо им все надоело, в лучшем случае, а в худшем — им хочется сыграть на руку [адвокату] Эрнсту. <…> Почему теперь, когда мы начали одерживать победы, наши советники резко пошли против течения и хотят буквально загнать нас в угол этими ужасными компромиссами. <…> я предпочитаю, чтобы мы честно и достойно проиграли, ибо всем известны подкупные суды и судьи, нежели пошли на такое унизительное и гадкое соглашение! <…>
<…> Мне отказано в залах Музея на декабрь, так что в этом году школа не будет иметь никаких выступлений. <…>.
Я верю, что в жизни любого человека бывает такое выдающееся, необычное событие, которое часто полностью меняет всю его жизнь, ведя ее по новым путям, о которых он ранее и не мечтал, — почти как если бы одна жизнь кончилась и другая, новая началась с этого момента. Именно это случилось со мной в тот день, когда я встретила профессора Николая Константиновича Рериха.
Первая выставка работ этого всемирно известного художника должна была открыться в Нью-Йорке зимой 1921 года. В ежедневной прессе печатались рассказы об этом великом художнике и его успехах в европейских столицах, за пределами его родной страны России, где его ценили по праву высоко. Многие знаменитые люди из числа так называемых четырехсот были названы в каталоге выставки как ее патроны.
Я знала, что в день открытия соберется огромная толпа, и сомневалась, идти ли мне на открытие и не лучше ли посетить выставку на следующий день. Однако, как будто притянутая какой-то мощной силой, я решила пойти на открытие. Позже я читала в газетах, что пришедших в первый день было около десяти тысяч, однако все, что я почувствовала, войдя в залы галереи, был огромный, величественный мир с великолепными горами, лазурным небом, облаками, напоминавшими образы иного мира, — необыкновенно мирная, гармоничная, неописуемо прекрасная держава, совершенно новая для меня. Я стояла перед «Сокровищем Ангелов», «Русью Языческой», «Экстазом» — тремя огромными полотнами сверхчеловеческой красоты и покоя, которые только великий ум, родственный Леонардо да Винчи, мог представить и воссоздать в красках.
В моем восприятии толпа отхлынула, затихла. Я стояла лицом к лицу с Бесконечностью — с первым человеком, строящим себе жилище, поклоняющимся божественным образам и приобщающимся к Богу. Огромные пространства космической важности, горы, потоки, массивные скалы, земные и небесные вестники, смиренные святые и герои населяли мир Рериха, который он в свою очередь отдавал людям с той щедростью, которая отличает человека истинно великого искусства. У меня перехватило дыхание, слезы подступали к глазам, мысли и чувства переполняли сердце. Мой до того момента замкнутый мир уступал место другому — миру неземной Красоты и Мудрости.
Из моей поглощенности этим великим миром меня вывел кто-то из знакомых, упорно хотевший познакомить меня с автором. Я пошла, почти против воли, только теперь заметив огромные толпы людей и думая, насколько усталым и безразличным должен быть сам художник, глядя на тысячи лиц, встречаясь с людьми, которых он тут же, немедленно забудет. И вот он сам — среднего роста, с полными света голубыми глазами, остроконечной бородкой, благородной головой, излучающей какую-то невидимую благожелательную мощь, и с необыкновенно проникновенным взглядом; казалось, он мог увидеть глубину человеческой души и найти самую ее суть. Рядом стояла его жена, Е.И. Рерих — настолько красивая, что захватывало дух. Меня представили, я услышала их голоса, говорящие со мной с улыбкой, на нашем родном языке, и, к своему удивлению, как во сне, я услышала их приглашение прийти к ним в гости в этот же вечер в Отель художников. Все переживания этого дня, сильнейшее впечатление, произведенное на меня великим искусством, — все это оставило меня в состоянии как бы тумана. Я приняла приглашение, удивляясь только, почему меня пригласили. Незнакомая им и тем не менее удостоенная приглашения посетить великого художника и его не менее великую жену (это я чувствовала, глядя на нее), я едва могла дождаться вечера. Когда я вошла в большую студию и была принята с прекрасным гостеприимством, так естественно присущим русскому характеру, меня ждало много других, не менее удивительных сюрпризов. Этот великий человек и его жена приняли меня так, как будто они знали меня! Более того, они начали говорить со мной о своих планах на будущее, их миссии в Соединенных Штатах и о том, что должно было последовать, в то же время выражая глубокий интерес к моей музыке и преподавательской работе. И что самое удивительное, наши пути должны были слиться; работа распространения искусства и знания среди молодежи Америки должна была ближе связать меня с ними!
В тот же самый вечер были заложены идеи общей работы — создания первой из наших организаций, основанных профессором Рерихом, — Мастер-школы Объединенных искусств. Много других центров должно было последовать: «Кор Арденс», «Корона Мунди» и позже музей Рериха, Пресса музея Рериха, многочисленные Рериховские общества и другие организации. Этот вечер стал началом моего ученичества, которое впоследствии переросло в духовное ученичество мое под руководством Николая Константиновича Рериха, в теснейшей сотрудничестве с ним и Еленой Ивановной Рерих.
Но самой глубокой радостью в этот первый вечер нашей встречи было осознание того, что я нашла своего Мастера. С самых первых слов, сказанных им, исполненных глубокой мудрости и говорящих мне всегда так тихо и просто о Красоте и Труде, я почувствовала и узнала в нем благородного Вестника, посланного к людям, чтобы устремить их сердца и души ввысь, к поискам истинного знания, и научить их быть бесстрашными и постоянными в этих поисках.
Он сам был мудростью небесной и земной, всегда полный сочувствия, облегчающий сердца тех, кто приходил к нему. Никогда он никого не умалял — только возвеличивал, находя зерно добра даже в малейшем сознании.
Как могу я поведать все, чему он учил меня? Вспоминая все эти годы, когда я внимала его великой мудрости, училась в ежедневном контакте с ним, как обращаться с людьми в конфликте и печали; как прощать, но не идти на компромисс; как чувствовать радость, в то же время не закрывая глаза на действительность; как любить Красоту, принимая ее как одно из высочайших достижений человеческого духа; как познавать и почитать Великих Учителей человечества, — я могу только повторить, что для меня было высочайшим счастьем и удачей найти моего Учителя в этой жизни. Со смиренной благодарностью я думаю о нем как об указавшем мне Путь Света и Знания и мою миссию в жизни.
Божественные помощники человечества, всегда полные сочувствия к нам, посылают нам время от времени своих посланцев, которые с радостью выполняют этот сверхчеловеческий акт самопожертвования — служить людям и, насколько возможно, отвращать разрушение, причиняемое человеческой несправедливостью. Таким посланцем был Николай Константинович Рерих — Мастер для меня, Учитель для многих. Его чистое и благородное искусство можно найти сегодня во многих музеях и частных коллекциях мира. Написанные им труды переведены на разные языки и читаются множеством искателей Красоты и Мудрости. Он объединил в себе всеобъемлющие знания древнего мудреца и синтез гения — в одном лице художник, философ, писатель, ученый, исследователь и владелец огромной державы идей, глубина которых простирается далеко в будущее.
Он внушал несгибаемое мужество и дерзание бороться с препятствиями жизни. Это им было сказано: «Благословенны препятствия — ими растем». Он щедро ценил даже малый прогресс, тем самым вдохновляя на еще более высокое служение. Радостно приветствовал он добрые души и замолкал, когда зло появлялось в его присутствии. И по этому молчанию можно было научиться распознавать приближающееся зло. Великий созидатель, он объединял людей для совместной работы на общее благо. Сверхчеловечески терпеливый, неутомимый в своем творчестве, которое обнимало такую широкую сферу человеческих деяний, он учил тех, кто был рядом с ним, служить культуре, и любить радость служения, и — через культуру — бороться за мир для всех людей во все времена.
Быть близким к Николаю Константиновичу Рериху было похоже на обучение в нескольких университетах одновременно; это было как погружение в колодезь великого прошлого, в историю человечества; это было подобно стремлению к сверхземному знанию и попытке предугадать судьбу рода людского, живя еще в настоящем течении эволюции. Он знал все это, но он всегда помогал другим, стремившимся к знанию, приподнять завесу, когда это было возможно.
Он приносил радость, здоровье, гармонию и мир многим, кто искал его, и он излучал все эти силы. Он отдавал несказанные духовные богатства многим, таким образом делая их жизнь неизмеримо богатой. Он неустанно отдавал самого себя и великие сокровища своего духа, принося величайшие жертвы совершенно бескорыстно. Он был сеятелем — не для себя, но для человечества. Общаясь с Высшими Мирами, он никогда не забывал землю, служа Общему Благу.
Он говорил о мире, создавая всемирно известный Пакт Рериха и Знамя Мира, потому что само его существо излучало мир. Он предвидел тяжкие бедствия до того, как они обрушились на человечество, — две мировых войны, и он предупреждал, с великой скорбью в сердце, о третьей мировой катастрофе. Он посылал вести мира во все части земного шара, чтобы очистить пространство, чтобы помочь росту человеческого сознания. Он был зодчим, создавшим множество великолепных построек, видимых и невидимых. Он заложил много благих краеугольных камней в странах, через которые проходил его путь. Эти благословенные магниты сохранились и зажгли множество благородных стремлений в человеческих сердцах. Его творчество, его искусство, его мысли — все был пронизано святым огнем. Его сознание было космическим сознанием.
Мой Мастер вечно жив. Он учил меня, что смерти нет, нет конца — есть только Вечность. Редкая привилегия была дана мне в этой жизни: встретить Великую Душу, Мастера, и мне было позволено стать его ученицей.
С невыразимой благодарностью в сердце я надеюсь следовать по его пути. Я знаю, что опять встречу его в вечном течении жизни.
Предвидение [Еленой Ивановной в детстве] многих случавшихся позже явлений пугало мать и близких, и девочка научилась о многом умалчивать. Ей было запрещено говорить о своих видениях и переживаниях, и она жила наедине со своим внутренним миром.
В детстве мать Е.И. обращала исключительное внимание на ее маленького брата, ребенка поразительной красоты. Мальчик умер в раннем возрасте, и мать была долгое время безутешна. Лишь позже она занялась воспитанием своей дочери.
Е.И. всегда в детстве твердила, что выйдет замуж за художника, хотя воспитывалась в высшем свете и никогда художников не встречала, и первый художник, с которым она познакомилась, был Н.К. Много она мне рассказывала о воспитании своих детей. Юрий ведь когда-то был Тамерланом. Она говорит, что он с детства отличается исключительной храбростью и, если бы не воспитание, данное ему, мог бы быть справедливым, но очень жестоким человеком.
Е.И. много рассказывала опять о своих видениях, снах и многое из своей жизни. В Лондоне, когда она в толпе видала Мастеров[351] Кут Хуми и Мориа, она, тогда не зная Их, была поражена Их ростом над толпой и красотой лица. Больше она смотрела на М.К.Х., и он как будто ей улыбался, а М.М., немного прищурившись, смотрел на нее. Она говорит, громадная толпа, в которой они шли, как бы совершенно исчезла (влияние Их ауры), она тогда была возмущена, что Они на нее упорно смотрели, ибо индусы обыкновенно никогда не поднимают глаз на женщину. А они на нее все время смотрели, и М.К.Х. даже как будто наклонился к ней, желая заговорить, когда она подходила. Она сухо посмотрела и прошла мимо и потом даже не оглянулась.
<…> Мастера, когда она Их видела, были в военной форме и на целую голову были выше толпы обыкновенно рослых англичан. Мастер К.Х. имеет дивные синие глаза, выше и плотнее Мастера М.
Она [Е.И.] всегда обращала наше внимание на «неожиданное», указывая на необходимость присматриваться и прислушиваться ко всему окружающему. То, что часто казалось незначительным, выявлялось позже в новом освещении…
В ранние годы замужества она проявляла глубокий интерес к искусству, часто путешествовала с Н.К. по древним русским городам, когда он зарисовывал свои архитектурные этюды соборов, церквей, монастырей, городских стен, башен. Она была с ним в 1902–1904 годах, и ей первой он всегда показывал рисунки, полагаясь на ее тонкий вкус.
Во время первой поездки в 1902 году, 16 августа, в деревне Окуловке Новгородской губернии родился старший сын Юрий. Именно в эти первые годы замужества Е.И. начала проявлять интерес к буддийской литературе, ее древним источникам, истории Будды и буддизма, книгам Рамакришны, Вивекананды, великим подвижникам Индии нашего века, эзотерической литературе — это чтение имело сильное влияние на Е.И. Рост и накопление знания в ее внутреннем мире отмечают этот период.
Н.К. постепенно также начал проявлять интерес к занятиям Е.И. и входил в них, несмотря на свою деятельность широко известного художника и большую общественную работу. Он уже тогда был известен как художник, писатель и археолог, не говоря уже о его обязанностях директора Школы Общества поощрения художеств и председателя «Мира Искусства» — нового направления в искусстве.
У Е.И. и Н.К. были общие духовные искания, запросы, интересы. В это время Е.И. была уже матерью двух сыновей, родившихся один за другим, — Юрия и Святослава. Она оставила музыку и всецело посвятила себя их воспитанию. Необычайный интерес Е.И. к наукам, истории перед рождением Юрия, видимо, передался ему в его детские годы. Летом приглашались учителя и воспитатели для мальчиков по ботанике, естественной истории и др[угим] предметам. Все свое время Е.И. посвящала образованию и воспитанию детей. Ее личное самообразование, изучение философии, основ религий также продолжались. Она лично занималась с детьми изучением природы и науки, поощряла их к ведению записей, дневников с самого раннего возраста. Святослав проявлял интерес к ботанике, минералогии с юных лет, а Юрий интересовался военной стратегией, а позже — древней историей народов.
Чуткость и интуиция Е.И. в обыденной жизни поразительны. Она направляет и руководит многим, что на первый взгляд кажется незначительным. Но позже, если ее решение принимается, оказывается, так было нужно для пользы дела духовного значения, для охраны истинной ценности, для прихода к красоте.
Общие интересы в жизни Е.И. и Н.К. стояли перед нами в ежедневной работе, направлявшей нас к применению знаний в жизни. В тот период, начиная с 17 ноября 1921 года, уже функционировала Школа — Мастер-институт, а «Корона Мунди» — Международный художественный центр искусства был основан в 1922 году. Обязанности членов группы, работавших в этих учреждениях, были сформированы.
Во время отсутствия Н.К., его поездок по крупным городам Америки, где проходили его выставки и лекции, он был в сношении с нами, а Е.И. руководила и помогала работе групп, следя за исполнительностью и вниманием ко многим проблемам. Параллельно с этим она поощряла самостоятельный рост мысли и сознания в каждом. Ее постоянное напоминание о красоте во всех явлениях жизни, умение ощущать ее осталось в памяти на всю жизнь. По возвращении Н.К. из поездок подводился итог всему пройденному. Чувство взятого на себя долга понималось в полном значении. Учреждения росли и вливались в жизнь Америки, также росло сближение с культурными деятелями, американскими и иностранными.
В то же время почти ежедневно продолжалась работа Е.И. с членами группы над Учением Живой Этики. Оно изучалось для его широкого применения. Эта философия, широко известная на Востоке, объединяющая древние йоги в одном синтезе, являлась для нашей эры человечества духовным и практическим учением под названием Агни-Йога. Учение, даваемое Махатмами, живущими в Гималаях, указывало на значение жизненного подвига в его проявлении. Если сотрудник хромал, он получал исчерпывающие указания от Е.И., она их щедро давала, по сознанию каждого. Велись отдельные Беседы, но также и общие. Знание и мудрость Н.К. и Е.И. были настолько обширными, что все области жизни затрагивались ими. Много Бесед было посвящено «умному деланию» — разуму и сердцу. Труд поощрялся в его постоянстве, причем подчеркивалась смена труда, не полный отдых, в виде ничего неделания, а замена другим трудом, в чем и являлся истинный [отдых].
Так прошел 1921 год; летом Рерихи уехали в Санта-Фе, Нью-Мексико, где проходила выставка Н.К.
Первое лето [в Америке] Ф. Грант уговорила поехать в Аризону, Санта-Фе. Там Н.К. писал серии «Arizona», «Grand Canyon». Им очень понравилось в Санта-Фе. Е.И. очень нравились американские индейцы, их танцы, посвященные природе, их одежда, обиход.
[В Нью-Йорке]. Долгое время искалось помещение для Школы объединенных искусств. Наконец нашли на 54-й улице, в доме греческой церкви на втором этаже, очень просторном. Они [Рерихи] руководствовались постоянными Указаниями, где искать. И когда было Указано «чистое место», Н.К. и Нуця пошли и сняли его. <…> Этаж был переустроен.
Печатались конспекты, каталоги, приглашались известные учителя по всем видам искусства. И во всем этом Е.И. принимала самое деятельное участие, вплоть до запечатывания конвертов и клеяния марок на рассылаемых нами приглашениях. Она была с нами в нашей общей работе, поддерживая наш энтузиазм.
Она также вводила меня в Учение. Когда была дана книга «[Листы сада Мории]. Зов» (она началась в Лондоне и продолжалась в Нью-Йорке), мы с Морисом шли с полной верой во все Указания на будущее. По русскому изданию «Зова» (первому) можно проследить, как ежедневно давались личные, общие, для Школы и для будущего советы.
Были трудности, но все покрывалось чувством окрыленности и веры в будущее.
[На Монхигане]. Беседы принимали все более интенсивный характер при чтении и обсуждении книг Живой Этики, их применении к общей работе. Появлялись новые вопросы для будущей работы, также обсуждалась будущая экспедиция по Центральной Азии, намечались ее этапы. Казалось подчас невероятным, что придет пора, когда нужно будет жить и работать без любимых учителей.
[В Индии]. По возвращении из экспедиции в 1928 году начались поиски дома — базы для будущих экспедиций, а также для приведения в должный порядок обширного экспедиционного материала, собранного в течение пяти лет.
Переписка Е.И. с группой в Америке, а также со многими друзьями и сотрудниками в других странах возобновилась с большой активностью… Н.К. неутомимо руководил культурными учреждениями в Америке в еженедельной переписке, а Е.И., обладая исключительными знаниями, делилась ими с нами, помогая нам в росте духа. Сердце ее всегда откликалось на зов другого сердца. Письма их приходили вместе, в одном конверте, и день их прибытия создавал праздник. Все становилось прекрасным, сияющим и вело в будущее. В начале 1929 года две сотрудницы отбыли из Нью-Йорка в Индию для работы с Н.К. и Е.И. — получения новых, подробных инструкций на будущее.
Надо добавить, что в Н[ью]-Й[орке] была также начата деятельность по Пакту и Знамени Мира — проекту исключительной важности для охраны сокровищ и памятников культуры во всех странах. Проект Н.К. был начат им еще в России в 1902 году, но не получил тогда должного внимания. Между тем Н.К. и Е.И. придавали огромное значение этому Пакту… Видные общественные деятели, ученые, писатели и художники примкнули к идеям по продвижению этого проекта. Были основаны комитеты в Америке и Европе, активно поддерживающие идеи охраны культуры всех стран Пактом Рериха, число примкнувших росло, около 90 комитетов Пакта и Знамени Мира проводили активную деятельность.
В 1931–1932 годах состоялись две международные конвенции по Пакту Рериха в Брюгге, Бельгия. В 1935 году, 15 апреля, состоялась торжественная программа ратификации США и всеми двадцатью одной латиноамериканскими республиками Пакта и Знамени Мира в Белом Доме, в Вашингтоне. Президент Рузвельт произнес замечательную речь по международному радио о значении Пакта Мира.
В 1934 году Н.К. и Ю.Н. прибыли на короткое время в Н[ью]-Й[орк] из Индии. Н.К. был вызван по приглашению министерства земледелия США, главой которого был Генри Уоллес. Он просил Н.К. снарядить экспедицию для нахождения засухоустойчивых трав в Китае и Монголии. Западные штаты Америки в то время страдали от сильной засухи, и нужно было принять меры для лучшего засеменения почвы. Н.К. согласился руководить такой экспедицией и вместе с сыном Ю.Н. отбыл из Н[ью]-Й[орка] 22 апреля 1934 года.
В этот период наша главная деятельность сосредоточилась на Пакте и Знамени Мира, все шло с исключительным успехом, и в 1935 году, во время пребывания Н.К. в Китае, они были ратифицированы.
[О Е.И. Рерих]: Великая душа! Подходит к каждому по уровню его духа и расширяет сознание.
Хочется собрать вместе те незабываемые дни и часы, а главное — впечатления после каждой встречи и беседы с Е.И. и Н.К. Все это осталось в сознании как чудесный букет из необыкновенных цветов, гармонии красок и любования ими. Все притягивало мысли и чувства, все зажигало сердце огнем радости, красоты и нового понимания жизни и сущности ее. Все яснее становилось, как строить Школу объединения всех искусств, как давать приходящим знания, как находить истинных учителей. Е.И. указывала, что многие
Е.И. была ярым врагом пошлости и вульгарности во всем — больше всего в искусстве, музыке, в личной жизни, разговоре — сурово осуждала эти качества. Но также понимала и считалась с человеческими слабостями и жалела
«Помните о клятве данной, о завете великодушия! Сколько красоты в постоянном самоусовершенствовании, но как ничтожно число понимающих и владеющих этим великим искусством. Правда, это доступно только сильному духу. Лишь высокий дух может идти кратчайшим путем…
Пора оставить всякую грубость. Сказано, что «не столько подлость, как именно грубость является препятствием на пути эволюции». Непристойно действовать секирою. Разве возможна трансмутация центров, даже их открытие при грубости… Когда же начнем сознательную жизнь?!»
Читая эти материалы, невозможно не чувствовать себя в какой-то степени если не участником, то, во всяком случае, свидетелем уникального явления: зарождения и развития рериховского движения в США.
Нам, друзьям и сотрудникам нью-йоркского Музея, повезло — мы имели возможность слышать живые воспоминания первых учеников Рерихов: Зинаиды Григорьевны Лихтман-Фосдик, Катрин Кемпбелл-Стиббе, Гизелы Ингеборг Фричи, Франсис Грант. Таким образом, целый век — от детства и юности самих Рерихов до ухода из жизни их первых сподвижников — прошел как бы перед нашими глазами.
Из записей Елены Ивановны и ее рассказов своим ученикам мы знаем о самых первых ее контактах с Учителями. Сейчас, почти сто лет спустя, мы видим всю историю рериховского движения и развития философии Агни-Йоги. Для нас это живая история не только Учения, но и людей, стоявших у его истоков.
Наверное, по прочтении настоящего издания читателям интересно узнать о дальнейшей судьбе сподвижников Рерихов и о том, как работает нынешний Музей. Попробуем хотя бы вкратце осветить эти вопросы.
Луис и Нетти Хорши, хотя и продолжали вести материально благополучную жизнь, не избежали личной трагедии. Их сын Флавий, как говорится, «пошел по плохой дороге», а в начале 70-х годов был убит в подвале здания первого Музея, к тому времени принадлежавшего Хоршам.
И. Фричи и К. Кемпбелл рассказывали, что Елена Ивановна очень любила Нетти Хорш, но знала, что материальное
благополучие было слишком важно для нее и Луиса. По воспоминаниям И. Фричи, Мастер через Елену Ивановну предупреждал, что если у Хоршей будут дети, то стремление к богатству станет для них главной целью жизни и отвратит от Учения. Так и произошло…
Большая часть захваченных Хоршами картин Н.К. Рериха была распродана частным коллекционерам. Около ста работ были переданы Хоршами Университету Брандайс, под Бостоном.
Ориола Хорш стала художницей. Луис Хорш умер в конце 70-х годов. Его жена, Нетти, провела последние годы своей долгой жизни во Флориде в состоянии полного слабоумия и умерла в 1991 году.
Морис Лихтман очень тяжело пережил трагедию первого Музея. Надо сказать, что Рерихи любили и высоко ценили Мориса. Например, его знание каббалы было настолько глубоким, что они обращались к нему за консультациями. Морис был мягким, добрым и в высшей степени порядочным человеком, и предательство его сестры Эстер, «Иентусь», явилось для него такой травмой, от которой он так и не смог полностью оправиться. Но, с другой стороны, будучи всецело на стороне Рерихов, он не смог, подобно своей несгибаемой жене, вступить в «схватку» с бывшими друзьями и соратниками, ставшими теперь открытыми противниками. А это, в свою очередь, привело к тому, что они с Зинаидой Григорьевной решили расстаться.
После развода Морис переехал в Санта-Фе (штат Нью-Мексико), где вместе с двумя компаньонками — Клайд Гартнер и Дорис Кербер — открыл художественную галерею «Арсуна». Для продажи в этой галерее Елена Ивановна даже отдала Морису свою коллекцию картин Н.К. Рериха. Однако по натуре Морис не был бизнесменом, и дело не пошло. Он женился, пытался заработать на жизнь преподаванием музыки и концертированием, но все это давалось ему с большим трудом. В последние годы он почти прекратил контакты с остальными членами «первой группы».
Об Эстер Лихтман известно очень немного. Мы знаем, что до приезда в Соединенные Штаты она жила в Швейцарии со статусом беженца, и в начале 20-х годов Луис Хорш помог ей перебраться в Америку, где она сразу же стала активным членом первой рериховской группы в Нью-Йорке. Известно также, что она сыграла ключевую роль в роковой истории предательства
Рерихов Хоршами и затем лжесвидетельствовала против Рерихов на суде. С какой-то неизвестной нам целью она ездила с Л. Хоршем в Германию в самом конце 30-х годов. Последние годы Эстер жила в штате Коннектикут; после того как на нее упал книжный шкаф, она превратилась в полного инвалида и умерла в доме престарелых в начале 80-х.
Франсис Грант внешне отошла от рериховского движения как такового и занималась почти исключительно делами стран Латинской Америки, помогая развитию демократических государств в этом регионе. То есть, по сути, она продолжала деятельность, порученную ей Мастером.
В 1928 году, когда Франсис гостила у Рерихов в Дарджилинге, Учитель через Рерихов дал ей поручение. Одна, без помощников (что в то время для женщины было делом неслыханным) она должна была объехать все страны Южной Америки, чтобы подготовить проведение выставок картин Н.К. Рериха и проложить дорогу Пакту Рериха. Одной из главных целей этой миссии было поднять политическое положение стран этого региона, которые в то время играли весьма подчиненную по отношению к США роль. Также она должна была помочь усилению культурных связей США со странами южного континента и содействовать расширению прав женщин в них. И все это Франсис выполнила — в одиночку, как ей и было поручено.
Это было просто удивительно — перед ней открывались двери всех нужных ей организаций, включая посольства и министерства; ее принимали главы государств… В результате Пакт Рериха был подписан в 1935 году США и
Надо сказать, что в миссии, порученной Франсис Грант, была еще одна сторона, о которой даже ей не было прямо сказано. О глубинном аспекте этой миссии пишет Елена Ивановна в письмах президенту Ф. Рузвельту — это инициированная Мастером попытка объединения стран Северной и Южной Америки в один союз.
Хотя после распада первого Музея Франсис Грант уже не поддерживала близких отношений с З.Г. Фосдик, К. Кемпбелл и И. Фричи, тем не менее стоило в печати появиться каким-либо нападкам на Н.К. Рериха, «леди» собирались вместе и дружно давали отпор клевете — писали опровержения и разъяснения, отстаивая чистоту имен своих Наставников. Франсис продолжала дружбу с С.Н. Рерихом, не раз навещала его в Индии. Время от времени она встречалась с К. Кемпбелл и И. Фричи и даже ездила к ним в Швейцарию. Она прожила очень долгую жизнь и ушла из жизни, когда ей было уже далеко за девяносто. В последние годы она почти потеряла память, но о Рерихах, Агни-Йоге и Мастере неизменно говорила с огнем в глазах…
Зинаида Григорьевна и ее второй муж Дадли Фосдик после падения первого Музея и связанных с ним учреждений создали несколько других рериховских организаций.
Мечтой Зинаиды Григорьевны, Дадли, Софьи Михайловны Шафран, Катрин Кемпбелл и Ингеборг Фричи было возрождение Музея Рериха в Нью-Йорке.
После войны такая возможность представилась, и они начали искать подходящее здание. Нашлось оно только в 1949 году по предсказанию и рекомендациям Е.И. Рерих, которая писала им о том, где именно будет найден дом, и что владелицей его будет одинокая старая женщина, которая сначала и слышать не захочет о продаже, но потом Дадли подружится с ней и сможет переубедить ее.
Именно так все и произошло. Сначала здание купил Б. Боллинг, и Музей Рериха начал свою вторую жизнь. Затем Боллинг уступил дом Катрин Кемпбелл, которая передала его в полную собственность самого Музея. Так, с 1949 года в Нью-Йорке по адресу 319 West 107 Street живут и работают, как дух и тело, две организации: Общество Агни-Йоги и Музей Рериха. Члены обеих — люди из самых разных стран и самых разных слоев общества.
Общество Агни-Йоги, которому Е.И. Рерих передала в 1948 году все авторские права по книгам Живой Этики, занимается всеми вопросами публикации и распространения этих книг на английском языке, а также руководит переводом и изданиями Учения на других языках.
Музей Рериха принимает посетителей, издает и распространяет книги Николая Константиновича и о нем, открытки и репродукции картин, видеофильм о жизни и творчестве художника. В Музее регулярно проходят концерты, главным образом молодых музыкантов и певцов. Несколько лет назад Музей начал проводить поэтические вечера и организовал ежегодный конкурс, победитель которого получает премию имени Н. Рериха. Новая общественная организация — Ассоциация по сохранению русского культурного наследия среди американских детей и юношества — проводит часть своих собраний в Музее. Ее участники — семьи русских эмигрантов и смешанные русско-американские семьи. Проводятся двуязычные вечера классической русской поэзии (параллельно в оригинале и в переводе на английский язык). По традиции, вход в Музей, на выставки, концерты и вечера бесплатный.
1991–1992 год был объявлен Далай-ламой годом Тибета. В качестве символа Его Святейшество выбрал рериховское Знамя Мира. В течение всего этого года Музей проводил разнообразные лекции и выставки, связанные с историей, культурой и религией Страны Снегов.
В Музей часто приходят школьники и студенты колледжей; многие из них выбирают рериховские темы для сочинений и курсовых работ.
Удивительно, но факт: даже самые маленькие дети ведут себя в Музее на редкость тихо и спокойно, и все посетители отмечают особую атмосферу этого места — атмосферу тишины и покоя. «Здесь чувствуешь себя, словно в горах», — говорят многие из наших посетителей.
После возрождения Музея Рериха в новом здании главной задачей было собрать достаточное количество картин Николая Константиновича. Некоторые приобрела для Музея Зинаида Григорьевна, многие работы были пожертвованы владельцами частных коллекций — старыми поклонниками идей и творчества художника, покупавшими его картины у Хорша. Основная же часть сегодняшней коллекции была подарена Музею Катрин Кемпбелл, которая отдала остаток своей коллекции Музею искусства народов Востока в Москве. Сейчас в нью-йоркском Музее находится около 250 картин Н.К. Рериха и 60 картин С.Н. Рериха.
Катрин Кемпбелл подошла к Учению Агни-Йоги через Святослава Рериха, с которым познакомилась в 1924 году. За ней к Рерихам пришла и ее компаньонка Ингеборг Фричи. Всю жизнь Катрин любила Святослава, поддерживала его и его творчество, помогала ему материально.
Как и Зинаида Григорьевна, Катрин и Инге остались верны своим Учителям. Они не только дали Музею дом, но и постоянно материально поддерживали его. В начале 50-х годов по их инициативе Музей начал выпускать открытки и репродукции работ Н.К. Рериха. Начало этого проекта было профинансировано Катрин Кемпбелл. Она же оплачивала издание первых переводов книг Агни-Йоги на английский язык.
В 60—70-е годы Катрин и Инге, которые значительную часть своей жизни проводили в Европе, помогли организации Рериховского общества в Германии — построили для негодом, оплатили переводы и публикации книг Агни-Йоги, а также издание журнала «Рериховский Форум».
Вторым их европейским детищем стала женевская рериховская организация «Корона Мунди», занимающаяся координацией издания рериховской литературы и художественной продукции в Европе, и вот уже более двадцати лет ежегодно в мае в Женеве встречаются переводчики и издатели книг Н.К. Рериха, открыток и репродукций его картин, книг Агни-Йоги из разных стран.
Весной 1996 года Гизела Ингеборг Фричи умерла в возрасте 97 лет. Из первых учеников Е.И. и Н.К. Рерихов с нами еще оставалась одна Катрин Кемпбелл. В свои 98 лет она по-прежнему принимала самое активное участие в рериховском движении, входила в состав Совета директоров Музея Николая Рериха и Общества Агни-Йоги, продолжала материально помогать Музею. Но судьба распорядилась так, что будучи абсолютно неразлучными в земной жизни, эти женщины и теперь не смогли расстаться надолго. В августе Катрин Кемпбелл покинула нас, подведя черту под всей эпопеей первого этапа нашего движения, осененного непосредственным руководством Николая Константиновича и Елены Ивановны Рерихов.
Одним из уроков истории первого Музея Рериха стал печальный опыт передачи всей исполнительно-распорядительной и финансовой власти одному члену Совета директоров, что и погубило великое и благородное дело. Л. Хорш располагал генеральной доверенностью на ведение всех дел первого Музея, включая личные дела Рерихов, и никому не отчитывался.
Устав нового Музея исключает опасность повторения истории с Хоршем, поскольку каждому члену Совета директоров принадлежит только один голос, все голоса равны, и все серьезные вопросы решаются общим голосованием. С самого начала нынешний Музей осуществляет свою деятельность с минимальными материальными затратами и на чистом энтузиазме, так как все его сотрудники работают на общественных началах.
Все герои драмы, прошедшей перед нами в записях дневника З.Г. Фосдик и в письмах Е.И. Рерих ее американским ученикам, были реальными, живыми людьми с очень разными характерами. И хотя они дружно работали как единый коллектив, не редки были и конфликты, которые часто были очень громкими — в буквальном смысле.
Например, когда Франсис Грант с З.Г. Фосдик, а позже Зинаида Григорьевна с Илайной Юсуповой работали над переводами книг Агни-Йоги на английский язык, они могли целыми днями яростно спорить из-за одного слова, фразы или параграфа, когда каждая громогласно настаивала на своем варианте перевода. Такие же споры случались и по другим поводам: о цвете обложек книг, качестве открыток, самым разнообразным вопросам ведения дел… Даже Николай Константинович, будучи в Нью-Йорке в 1929 и 1934 годах, не выдерживал этих «боев» и скрывался в кабинете Катрин и Инге в поисках тишины и покоя.
Но самое важное — это то, что все сотрудники, вставшие на сторону Рерихов в конфликте с Хоршами, остались на этом пути до конца и благодаря единству своих духовных целей и ценностей могли работать вместе, несмотря ни на какую разницу характеров.
Основное финансирование Музея, как уже говорилось, с самого его возобновления и до сегодняшнего дня, обеспечивалось Катрин Кемпбелл-Стиббе, а Зинаида Григорьевна Фосдик была его бессменным директором с 1949 года до самой своей смерти в 1983 году.
В Музее она жила и работала, принимая посетителей, отвечая на их вопросы и письма, — короче, была служителем и стражем. Именно эту роль поручил ей через Рерихов сам Мастер. Все ежедневные решения и ответственность за них ложились на плечи этого самого первого из рериховских учеников. Она была человеком невероятно сильного характера — настолько, что за абсолютную несгибаемость при маленьком росте русская эмиграция в Нью-Йорке прозвала ее «Гвоздиком».
Кроме того, Зинаида Григорьевна обладала неординарными способностями. Несмотря на то что она никогда не демонстрировала их, они не раз проявлялись в тех или иных жизненных ситуациях. Так, например, однажды поздно вечером, когда Зинаида Григорьевна осталась одна, произошел редчайший случай: в Музей проник вор. Однако ему так и не удалось ничего украсть, а покидая Музей, он прошел мимо Зинаиды Григорьевны, сидевшей у входа, чуть не задев, но при этом даже не заметив ее. В другой раз, когда один из ее ближайших помощников, Даниил Энтин, уходил из Музея, Зинаида Григорьевна вышла на крыльцо проводить его. На улице у входа они увидели раненого голубя. Даниил попытался взять его на руки, чтобы отнести в Музей, но птица в испуге отбивалась и пыталась уйти. Тогда Зинаида Григорьевна молча отстранила Даниила. Один ее взгляд — и птица утихла и спокойно пошла к ней на руки.
Многие из тех, кто близко знал ее, были свидетелями подобных случаев.
В последние годы жизни, когда Зинаиде Григорьевне было уже за 90, она плохо слышала, у нее очень болели ноги, ослабело сердце, но тем не менее она продолжала работать, ежедневно многократно преодолевая крутые лестницы Музея. Она не сдавалась до самого конца, поставившего красивую и многозначительную точку в ее жизни.
За три дня до смерти, во сне, к ней пришли Н.К. и Е.И. Рерихи и сказали, что все в порядке и она может идти с ними, не беспокоясь о судьбе Музея. На следующий день после этого явления Зинаида Григорьевна спросила Даниила Энтина, сможет ли он оставить свою работу и посвятить себя только Музею, если с ней что-то случится. Даниил ответил утвердительно, не подозревая, что выполнять обещание придется почти немедленно. Спустя два дня, 16 июля 1983 года, Зинаида Григорьевна умерла — ее сердце тихо остановилось во сне. С тех пор, так же бессменно, как и она, в Музее живет и работает его новый директор.
Так же, как это делала З.Г. Фосдик, Д. Энтин ежедневно беседует с посетителями. Одни приходят с вопросами по книгам Агни-Йоги, другим нужен материал для исследования жизни и творчества Н.К. Рериха или информация для их книг, статей, документальных фильмов, так или иначе связанных с семьей Рерихов, а третьим нужен личный совет, участие. Даниила отличают невероятное терпение, объективное и доброжелательное отношение ко всем без исключения, стремление и умение понять каждого.
Кроме бесед с посетителями, он ведет ежедневную административную работу Музея и Общества Агни-Йоги, отвечает на письма, поддерживает связи через компьютерную сеть Интернет (у Музея есть свой адрес: www.roerich.org), находит время на продолжение работы по переводу, изданию и переизданию книг Агни-Йоги на английском языке.
Даниил прошел многолетний путь сотрудничества с Зинаидой Григорьевной до того, как сам стал директором Музея. Эта школа подготовила его к той нагрузке, которая теперь стала во многом обширнее и разнообразнее, чем прежде была у Зинаиды Григорьевны.
Может быть, это объясняется развитием движения Нью Эйдж и ростом интереса к духовной философии и эзотерическим учениям в наше время — в отличие от весьма материалистических 50—70-х годов. Может быть, этому способствовал информационный взрыв и глобальная компьютеризация. В любом случае, за последние десять-пятнадцать лет заметен большой рост интереса к Агни-Йоге и рериховским идеям. Иногда люди узнают о Музее самыми неожиданными путями: через поездку в Индию или в Россию, через «путешествия» по сети Интернет.
Большую часть своего времени Д. Энтин уделяет России — это было персональной просьбой и поручением З.Г. Фосдик. В связи с этим надо сказать, что с самого своего основания в 1949 году Музей Рериха в Нью-Йорке выполняет еще одну миссию, завещанную Рерихами Зинаиде Григорьевне Фосдик и переданную ею своему преемнику. Это поддержание пламени рериховских идей в России и связь со сторонниками рериховского движения в бывшем СССР в те времена, когда имя Н.К. Рериха там еще даже не произносилось публично, а позже о нем можно было говорить только как о художнике, а Учения Живой Этики как бы и вовсе не существовало. В эти «темные» времена нью-йоркский Музей поддерживал переписку — иногда тайную — с последователями Рерихов в СССР и помогал им как мог не чувствовать себя в изоляции, а сознавать себя частью рериховского движения всего мира. Когда контакты между СССР и западными странами облегчились, эти связи стали личными. В Россию приезжали З.Г. Фосдик и К. Кемпбелл, а позже стал ежегодно ездить Д. Энтин. Во многом благодаря тому, что нью-йоркский Музей Рериха за все годы коммунистического режима в СССР не только поддерживал пламя рериховских идей на Западе, но и доносил их свет до России, — в ней и в других бывших советских республиках стал возможным столь бурный подъем рериховского движения, какой мы видим в последние годы.
Музей следует еще одному принципу, завещанному нам Рерихами, — не навязывать, не пропагандировать Учение Живой Этики. Правилом Елены Ивановны было: издать книгу и «положить ее на перепутье» — уйти и никогда не говорить об Агни-Йоге, пока не задан вопрос.
Псевдоучителей и лжепророков всегда и везде было, есть и будет немало. Они появляются как калиф на час, иногда собирают толпы слушателей и последователей — и исчезают как дым. Проверку временем выдерживают только настоящие, серьезные учения, несущие поистине вечные истины и данные через чистые источники — людей, ищущих Учение в себе, а не Себя в учении. Таким чистым источником были Е.И. и Н.К. Рерихи, через которых было дано Учение Агни-Йоги.
Для духовного развития людям прежде всего необходима духовная свобода — свобода находить свои пути, изучать, анализировать, объединять и комбинировать различные учения и философские системы, практиковать любые формы медитации или упражнений по развитию ясновидения, яснослышания, чувствознания — это право их свободной воли, но это и их ответственность. В любом случае людям, изучающим духовно-философские системы, необходим доступ к этим Учениям в их чистом, оригинальном виде.
Общество Агни-Йоги и Музей Рериха в Нью-Йорке видят свою основную миссию и ответственность в том, чтобы сохранить порученный им источник Учения Живой Этики и рериховские идеи духовно-культурного строительства в том чистом, первоначальном виде, в котором они пришли в мир через Е.И. и Н.К. Рерихов.
Агни-Йоги и сотрудничавший с семьей Рерихов; издатель альманаха «Оккультизм и Йога».
«Так в Учении именно это высшее Ego, эта триада часто обозначается как зерно духа, не имеющее самостоятельного непосредственного проявления на земле. Для проявления эта триада нуждается в четвертом принципе» (из письма Е.И. Рерих от 11.06.35).
Рериха и приобрела значительную часть картин Н.К. Рериха из числа произведений, похищенных и затем пущенных в продажу Хоршем; вице-президент музея Рериха и Общества Агни-Йоги.
Определение в тексте книги 3. Фосдик: «Психическая энергия — это эманации из нервных каналов. Незаметная глазу и аппарату белая масса, которая выделяется нервными каналами».
Зинаида Фосдик (урожденная Шафран) в детстве и юности и ее родители
Чета Лихтманов
Зинаида и Морис Лихтманы
Морис, Эстер и Зинаида Лихтманы
Зинаида Григорьевна, 1930-е годы
Зинаида Григорьевна Лихтман (Фосдик)
Зинаида Григорьевна на острове Монхиган, 1922 г.
Ближайшие сотрудники Рерихов в Нью-Йорке.
Слева направо, сидят: Эстер Лихтман, Зинаида Лихтман, Н.К. Рерих, Нетти Хорш, Франсис Грант; стоят: Луис Хорш, Софья Шафран, С.Н. Рерих, Морис Лихтман, Татьяна Гребенщикова, Георгий Гребенщиков. 7 декабря 1924 г. Музей Рериха, Нью-Йорк
Слева направо: Франсис Грант, Зинаида Лихтман, Морис Лихтман, Софья Шафран, Луис Хорш, Нетти Хорш, Эстер Лихтман, С.Н. Рерих. Июль 1925 г.
Слева направо: Константин Рябинин, Юрий Рерих, Н.К. Рерих, Павел Портнягин, Зинаида Лихтман, Морис Лихтман. Март — апрель 1927 г. Улан-Батор, Монголия
Слева направо: Константин Рябинин, Борис Рерих, Зинаида Лихтман, Н.К. Рерих. Апрель 1927 г. Улан-Батор, Монголия
Слева направо: Юрий Рерих, Е.И. Рерих, Зинаида Лихтман, Н.К. Рерих. Август 1926 г. Алтай
Слева направо: Зинаида Лихтман, Н.К. Рерих. Июль — август 1926 г. Обь, Сибирь
Слева направо: Морис Лихтман, Зинаида Лихтман Август 1926 г. Алтай
Слева направо: Зинаида Лихтман и Франсис Грант.
3 октября 1928 г. Дарджилинг, Индия
400-летний ларец ручной работы из кованого железа, с инкрустациями из золота и серебра, был куплен Рерихами в Калькутте, а позже (в марте 1929 г.) использован в закладке краеугольного камня при строительстве Мастер‑билдинг (310 Риверсайд‑драйв, Нью‑Йорк)
Е.И. и Н.К. Рерихи, 1920-е годы
За столом, слева направо: Морис Лихтман, Франсис Грант, С.Н Рерих, Эстер Лихтман, Н.К. Рерих, Татьяна Гребенщикова, Зинаида Лихтман, Луис Хорш, Георгий Гребенщиков. 28 ноября 1924 г. Нью-Йорк
Н.К. Рерих и его ближайшие сотрудники во время приема, данного мэром Нью-Йорка Джеймсом Уолкером в честь Н.К. Рериха. 20 июня 1929 г. Нью-Йорк
Слева направо: Морис Лихтман, Луис Хорш, Харви Корбетт, Н.К. Рерих, Юрий Рерих, Франсис Грант. 17 октября 1929 г. Церемония открытия музея Рериха в новом здании, Нью-Йорк
Слева направо: Луис Хорш, Н.К. Рерих, Харви Корбетт. 17 октября 1929 г. Церемония открытия музея Рериха в новом здании, Нью-Йорк. Н.К. Рериху вручается медаль в знак признания его заслуг в деле борьбы за мир между народами
Слева направо: Зинаида Лихтман, Н.К. Рерих, Франсис Грант. Август — октябрь 1928 г. Дарджилинг, Индия
Слева направо: Н.К. Рерих, Зинаида Лихтман, Франсис Грант, Юрий Рерих. Август — октябрь 1928 г. Дарджилинг, Индия
З.Г. Лихтман-Фосдик. Фотографии разных лет
Зинаида Григорьевна с мужем Дадли (Дедлеем) Фосдиком. 1940–1950-е гг.
Кэтрин Кемпбелл, Дадли Фосдик, Зинаида Григорьевна Фосдик. 1950-е гг.
Сидят, слева направо: Девика Рани Рерих, Зинаида Фосдик, С.Н. Рерих. 6 февраля 1961 г. Бангалор, Индия
Справа налево: С.Н. Рерих, Александр Быстров, З.Г. Фосдик, пятая — Людмила Митусова. Октябрь 1974 г. Москва
З.Г. Фосдик
Данный очерк был написан З.Г. Фосдик вскоре после смерти Н.К. Рериха, в 1947 году. —
«Мастерами» (от англ.
Впоследствии Школа Объединенных Искусств была переименована в Институт Объединенных Искусств. —
Здесь и далее Е.И. — Елена Ивановна Рерих. —
Здесь и далее Н.К. — Н.К. Рерих. —
Домашнее имя С.Н. Рериха. —
Термин «дух» в спиритизме означает развоплощенную сущность, душу-сознание умершего, способную войти в общение с медиумом. —
Здесь и далее знаком отмечены слова, значение которых поясняется в словаре на с. 677. —
Грани Агни-Йоги, 1954,31.
Грани Агни-Йоги, 1954,258.
Выделено мной. —
Иерархия, 366.
Темными в Агни-Йоге называются представители инволюционных сил, люди, духовно неразвитые или сознательно избравшие путь зла. —
Имеется в виду выставочный центр «Корона Мунди».
«Стражем верным» Учитель М. назвал саму Зинаиду Григорьевну. —
В Америке ее называли именно Зина (Sina), а не Зинаида. —
Здесь и далее обозначения (в квадратных скобках) основной тематики отдельных записей З.Г. Фосдик сделано составителем. —
Здесь и далее — Мастер Мория или Махатма Мория. —
Здесь и далее — Елена Ивановна. —
Здесь и далее — Николай Константинович. —
Имеется в виду Мастер М. Своего духовного Учителя Рерихи часто называли Мастером. —
Здесь и далее 3. Г. Фосдик называет сеансами общение Рерихов и их ближайших учеников с Учителем М. —
Здесь и далее — Юрий Николаевич Рерих, старший сын Рерихов. —
Нуця, здесь и далее — домашнее имя мужа Зинаиды Григорьевны, Мориса Моисеевича Лихтмана. —
Автоматическое письмо — графический способ принятия информации путем телепатического контакта или ясновидения. —
Имеется в виду эмблема «Корона Мунди». —
Один из сотрудников Школы Императорского общества поощрения художеств, директором которой долгое время был Н.К. Рерих; отличался интригантством и тяжелым характером. —
Здесь и далее 3.Г. Фосдик имеет в виду Мастер-школу объединенных искусств. —
Светик — домашнее имя Святослава Рериха, младшего сына Рерихов. —
Речь идет о книгах учения Агни-Йоги, уже в то время передаваемого Учителем Рерихам (в дальнейшем принятием текстов учения занималась Елена Ивановна Рерих). —
Не совсем точно: Е.И. Рерих в своей автобиографии пишет, что видела во сне не змея, а гигантскую чешуйчатую огненную рыбу — символ Аватара на Востоке. —
Этот пророческий сон описан самой Е.И. Рерих в ее автобиографии, написанной по указанию Учителя. См.
Этот необычный случай был описан в рассказе Н.К. Рериха «Вехи». См.
Степан Степанович Митусов — двоюродный брат Елены Ивановны Рерих. —
Домашние называли Елену Ивановну Лялей. —
Речь идет о гимназии Карла фон Мая. —
Речь идет о проявлениях ясновидения и яснослышания. —
Имеется в виду музей Императорского общества поощрения художеств в Санкт-Петербурге. —
Речь идет о Далай-ламе Пятом, имя которого было Агван Лобсанг Джамцо. Официально принятые даты жизни — 1617–1682. В дневнике Рерихов годы жизни Далай-ламы Пятого указаны как 1642–1731, атакже говорится, что «Мориа посетил Далай-Ламу в 1721 году для обсуждения дел Нашего Дома (Ашрама)» (запись от 31 января 1922 года). —
Виллар сюр Оллон — зимний курорт в Швейцарии. —
В Санта-Фе (штат Нью-Мексико) Рерихи отдыхали летом 1921 года —
Плохое самочувствие Е.И. Рерих было вызвано открытием энергетических центров в ходе проходимого ею процесса духовной и психофизиологической трансформации организма, названного Учителем «Огненным Опытом». —
Бхакти-йога — одна из четырех основных систем йоги, йога культивирования любви и приверженности к Божественному началу. —
Первая книга из серии Агни-Йоги (Живой Этики). —
«Бездна» — рассказ Л. Андреева, в котором описывается преобладание власти извращенных низших инстинктов над разумом человека. —
В религиозной литературе говорится о том, что искушения со стороны темных сил являются непременным элементом духовного становления будущего подвижника. —
Пятая авеню — самая фешенебельная улица Нью-Йорка, на которой находятся самые дорогие и престижные магазины, салоны и т. п. —
Имеется в виду новое здание для Школы и «Корона Мунди», впоследствии купленное Л. Хоршем. —
Телепатически принятый Н.К. Рерихом поэтический текст духовно-философского содержания, вошедший в первую книгу учения Живой Этики: «Листы Сада Мории», часть первая, «Зов». —
Имя этого шейха было Россул ибн-Рагим (в «Криптограммах Востока» — Россул Мориа). —
Позднее было получено сообщение Учителя о том, что в одном из прошлых воплощений Зинаиду Григорьевну звали Радной. —
Этот написанный белым стихом текст вошел в первый том книги «Листы Сада Мории», «Зов». —
В действительности — Радна, имя, ставшее духовным именем Зинаиды Лихтман-Фосдик. —
При оккультном получении золота алхимику необходимо было духовное сотрудничество женщины с высокоразвитым сознанием, так как только объединенная духовная энергия противоположных космических начал (мужского и женского) способна осуществлять подобные алхимические процессы. —
См.
В Нью-Йорке юный Святослав Рерих часто общался с группой русских молодых людей, впоследствии проявивших себя с негативной стороны. —
Гигантские шаги — русская народная забава, при которой участники передвигаются кругами вокруг столба, держась за привязанную в его вершине веревку и отчасти перенося на нее вес своей тяжести, что дает им возможность развивать значительную скорость движения, совершая при этом действительно гигантские шаги или прыжки. —
В тексте «Зова», первой части книги «Листы Сада Мории», эта фраза передается так: «Слышать зов и в падении лепестка розы» (06.102.21). —
Речь идет о ясновидении и яснослышании. —
Марсель Манциарли — отличавшаяся особым талантом в музыке дочь деятельницы теософского движения Ирмы Владимировны Манциарли, эмигрировавшей из России и жившей в Париже. —
Н.К. Рерих в то время планировал организовать переезд в США своего брата, Б.К. Рериха, и привлечь его к работе в Школе объединенных искусств. —
См.
Речь идет о картине «Чудо. Явление Мессии» (1923), находящейся в постоянной экспозиции Музея искусства народов Востока (Москва). —
Логос
Иеровоам — исторический деятель, персонаж библейских историй. Один из доверенных управляющих царя Соломона; впоследствии выступил против него и стал царем нового государства, образованного десятью коленами израилевыми, восставшими против власти Соломона и отколовшимися от Иудеи. —
Имеется в виду перевоплощение Джин, умершей дочери Хоршей. —
Речь идет о телефонном звонке. —
Имеется в виду дом, который Мастер М. указал приобрести для Школы. —
Имеется в виду книга Алисы Бейли «Посвящение человеческое и солнечное». После ухода из теософского общества А. Бейли пыталась продолжить свою деятельность в Институте объединенных искусств, но это продолжалось очень недолго; некоторое время она состояла в переписке с Н.К. Рерихом. В дальнейшем А. Бейли принимала тексты духовно-философского содержания, издавая их в виде книг и полагая при этом, что информацию ей передает ученик одного из Махатм, которого она называла «Тибетским Братом»; в действительности же источником принимаемой ею информации стал один из иерофантов Черной ложи, то есть темных сил. Е.И. Рерих в своих письмах остерегала последователей Агни-Йоги от контактов с А. Бейли и созданной
Софья Михайловна Шафран, мать З.Г. Фосдик, обладала от природы зачатками ясновидения, что дало ей возможность принимать информацию от Учителя в виде видений. —
См. запись от 08.04.23.
У членов внутреннего Круга учеников были, помимо руководства Учителя М., персональные духовные наставники; возможно, символический образ старика (или «дедушки»), являвшийся в видениях Софье Шафран, был символом ее личного наставника. —
Теософский журнал. В ту эпоху было принято печатать в журналах объявления о помолвках и свадьбах. —
Неглижировать
Первая книга из серии Агни-Йоги: «Листы Сада Мории», «Зов». —
Сионизм — учение о создании и построении еврейского государства на земле Израиля. Многие ортодоксальные евреи выступали и теперь выступают против организации еврейского государства до пришествия Мессии, так как в Торе говорится о том, что свое государство евреи должны образовать только после Прихода Мессии. —
Уединенная, незаметная тропинка. —
Имеется в виду новый дом, купленный Хоршем для школы. —
Лобнор — практически высохшее соленое озеро в Тибете, расположенное на высоте около 780 м над уровнем моря. Озеро трудно обнаружить в силу того, что оно распадается на отдельные небольшие озерца и солончаки, благодаря чему меняет свои очертания и местоположение. —
Publicity
Речь идет о людях, интересующихся духовными знаниями и духовным самосовершенствованием. —
«У ног Учителя», одна из книг Джидду Кришнамурти. —
Чахембула — духовное имя полковника Н.В. Кардашевского (его подлинное имя в одном из прошлых воплощений). В дальнейшем З.Г. Фосдик нередко называет его в своем дневнике Полковником. —
Речь идет о Камне Чинтамани. См.
См. подробнее запись от 16.12.22.
Данный раздел дневниковых записей З.Г. Фосдик охватывает события, происходившие в 1924 году, после приезда Н.К. и С.Н. Рерихов в США из Индии, где оставались все это время Е.И. и Ю.Н. Рерих. —
Тарухан — духовное имя писателя Г.Д. Гребенщикова; Нару — духовное имя его жены Татьяны. —
Алтайские Сестры (или Сестры Золотой Горы) — будущая женская духовная община, о создании которой мечтала Е.И. Рерих. Эта община должна была заниматься духовно-просветительской деятельностью на Алтае. —
Книга с таким названием не была опубликована; местонахождение рукописи неизвестно. Возможно, речь шла о каких-либо материалах, позднее изданных под другим названием. —
Речь шла о будущем Звенигороде. Подробнее см.
Имеется в виду так называемое Тибетское евангелие, найденное и опубликованное журналистом Николаем Нотовичем. —
Речь шла о будущем сборнике «Криптограммы Востока». —
«Чураевы» — многотомный роман-эпопея Г.Д. Гребенщикова. —
Впоследствии М. Лихтман действительно сделал перевод первой книги Живой Этики «Листы Сада Мории» на иврит, который был опубликован. —
В одном из сообщений Учителя говорилось, что ветхозаветный пророк Амос — одно из прошлых воплощений Н.К. Рериха. —
Крупнейшие продавцы произведений искусства в США. —
Возможно, речь шла о музее американской живописи, который планировалось открыть при Институте объединенных искусств и «Корона Мунди». —
Имеется в виду картина «Знаки Христа» (см. одноименную притчу в «Криптограммах Востока»). —
Имеется в виду зал, в котором экспонировались картины Н.К. Рериха из личного собрания Е.И. Рерих. —
Кингор — владелец галереи, в которой экспонировалась самая первая выставка картин Н.К. Рериха в США, в Нью-Йорке; очевидно, речь идет о неполадках освещения, имевших место во время работы этой выставки. —
«Его страна» — название одной из серий картин Н.К. Рериха; «Помни» — название картины из этой серии. —
Приводимый далее список картин с пояснениями дается в переводе с английского. —
На данной картине запечатлена группа фигур с барельефа древнегреческого трона Людовизи, изображающего кульминационную сцену мистерий Афродиты. —
В книге Н. Рериха «Алтай — Гималаи», представляющей собой его путевой дневник во время Центрально-азиатской экспедиции, данный случай описывается так: «…пришла вся экспедиция с Эвереста. <…> Между прочим, добивались узнать, не поднимались ли мы к Эвересту. На картине «Сжигание тьмы» они узнали точное изображение глетчера около Эвереста и не понимали, как этот характерный вид, виденный только ими, попал на картину»
Рерихи обнаружили это изображение, оставленное, предположительно, несторианами, бежавшими в Центральную Азию, неподалеку от оазиса Турфанской котловины, в горной впадине в отрогах Восточного Тянь-Шаня. На картине Н.К. Рериха «Турфанская мадонна» (или «Матерь Турфана»), созданной в 1924 году, запечатлено именно это изображение. —
То есть к Учителю. —
Во время пребывания в России и в Монголии 3. Фосдик вела дневник на английском языке. Перевод с английского Т.О. Сухоруковой.
Имеется в виду духовная работа по открытию высших энергетических центров. —
Речь идет о сестре Белого Братства, предпринявшей полет в духе (то есть вне физического тела) к одной из далеких планет и остававшейся на этой планете в течение 30 лет (ее физическое тело в это время находилось в состоянии, напоминавшем летаргию). —
Первоначально предполагалось, что Е.И. Рерих покинет земной план бытия значительно раньше Н.К. Рериха. —
Речь идет о ларце с Камнем Чинтамани. —
Имеется в виду береста гималайской березы, на которой было написано на санскрите послание Учителя. Эта береста материализовалась в доме Рерихов в Дарджилинге (где деревья этой породы не растут); послание гласило: «Надлежит построить храм (ашрам, школу) наставников для продолжения работы над Учением на том месте (или «в той стране»). См. также:
Имеется в виду египетская царица (женщина-фараон) Хатшепсут и ее пасынок-наследник, Тутмос III (XV век до н. э.). —
Учитель сообщил Рерихам во время одной из бесед, что знаменитый алхимик и философ Т. Воган является теперь сотрудником Белого Братства. Преданный Вогану слуга Дерки также был принят в общину Адептов. —
Речь идет об Учителе. —
Особое чувство печали, тоски, нередко появляющееся вследствие быстрого духовного прогресса у людей, вступивших на путь ускоренного совершенствования. —
Очевидно, Борис Константинович Рерих, младший брат Николая Константиновича Рериха. —
Прежнее название Новосибирска. —
Кержаками в народе называют староверов. —
Сажень равна 2,1336 метра. —
Белый Бурхан — Будда; бурханизм — новая религия, зародившаяся среди алтайцев в XX веке после видения алтайской девочке Вестника Белого Бурхана. —
Геген — духовный сан в ламаизме. —
Так Лихтманы называли Рерихов, считая их духовными родителями. —
Дом в селе Верхний Уймон, где останавливались Рерихи, сохранился и реставрируется энтузиастами. В 1974 году на нем была торжественно открыта мемориальная доска. —
Речь идет о третьей книге из серии Агни-Йоги, «Общине».
Махатма М. своим духовным воздействием сделал возможным ускоренное перевоплощение умершей дочери Хоршей в качестве следующего родившегося у них вскоре ребенка. —
Борис Константинович, брат Н.К. Рериха. —
Имеются в виду перемещения в астральном теле. —
В.К. здесь и далее — Владимир Константинович Рерих, брат Н.К. Рериха. —
Речь идет о книге «Основы буддизма», изданной в Урге (Улан-Батор) в 1927 году под псевдонимом Н. Рокотовой. —
Как говорится в этой книге, «На Востоке принято эволюцию человеческого существа сравнивать с ожерельем, каждая буса которого есть одно из физических проявлений. Но, может быть, ближе представить себе эту эволюцию как сложную постойку, в которую с каждым новым проявлением на земном плане прибавляется новый ингредиент, который, конечно, изменяет весь состав»
Главной целью приезда Рерихов в Москву в 1926 году была передача Советскому правительству предупреждения Махатм о недопустимости попыток построения социализма насильственными методами. Ряд соответствующих записей — предупреждений имеется и в книге «Община» из серии «Агни-Йога». —
Рая — Ираида Михайловна Богданова, бывшая вместе со старшей сестрой Людмилой помощницей Рерихов в экспедиции. —
Семя — духовное начало, ядро духа. —
Речь идет о тонкоматериальном веществе, позитивно влияющем на ауру нашей планеты. —
Согласно учению Агни-Йоги, отрицательная энергетика негативных мыслей и чувств всего человечества окружает ауру нашей планеты, подобно удушающему куполу, не пропускающему к Земле позитивные, высоковибрационные энергии других планет, способные гармонизировать ауру Земли и содействовать духовному развитию человечества. —
Так Учителя, Рерихи и их ученики называли научную станцию, основанную Рерихами в Гималаях, впоследствии — институт «Урус— вати». —
Темой в музыке называется мотив, мелодия, первичное музыкальное построение, на основе которого развивается все музыкальное произведение. —
Так Зинаида Григорьевна называла небоскреб (Мастер-билдинг), строительство которого вскоре должно было начаться. В нем должны были размещаться все организации Рерихов в Нью-Йорке. —
Так Рерихи и их сотрудники называли помещение, находящееся на самом верху небоскреба. —
«Алтай — Гималаи» — книга Н.К. Рериха
Другое название этой картины — «Сосуд нерасплесканный». —
Имеется в виду очередная книга из серии Агни-Йоги.
По-видимому, речь идет о книге Н.К. Рериха «Алтай — Гималаи». —
Подобное явление называется в Агни-Йоге
Браман (Брахман) — в индуизме высшая форма непознаваемого божественного принципа мироздания, первопричина всего сущего. —
Пралайя и манвантара — в индуизме чередующиеся, огромные по времени циклы, или периоды, бытия мироздания. Пралайя — период «растворения» (пассивной, латентной формы существования) Вселенной; манвантара — цикл ее «проявления» (активной, проявленной формы существования). —
Случай наблюдения НЛО над экспедиционным лагерем был упомянут в книге Н.К. Рериха «Алтай — Гималаи». —
См. притчу «Завещанный Майтрейя» в «Криптограммах Востока». —
Имеется в виду огненная энергия, Агни. —
Учитель М. предложил сотрудникам Н.К. Рериха выдвинуть его кандидатуру на получение Нобелевской премии мира за широкую культурно-просветительскую и пацифистскую деятельность художника, имеющую общемировое значение. —
В учении Агни-Йоги перечисляются двенадцать «ступеней познания»: встревоженный, озирающийся, стучащийся, внемлющий, припоминающий, претворяющий, меченосец, мощный, лампада пустыни, пустынный лев, сотрудник Начал, создатель («Знаки Агни-Йоги», 107).
Упасика (санскр., буквально — «ученица в миру») — эзотерическое имя Е.П. Блаватской. —
С экспедицией, возглавляемой горным инженером Пономаревым, Рерихи встретились на Алтае. —
Скорее всего, сроки указаны З.Г. Фосдик неверно: в большинстве источников говорится о том, что первая встреча Е.И. Рерих с Учителями произошла в марте 1920 года. —
Более распространено название Красной, или красношапочной, секты буддизма. —
Священными болями в Агни-Йоге называются болевые ощущения, являющиеся следствием открытия энергетических центров. —
Речь идет о симптомах раскрытия энергетических центров сознания. —
Позднее — научно-исследовательский институт «Урусвати». —
Н.К. Рерих получил должность секретаря Императорского общества поощрения художеств, одной из главных покровительниц которого была великая княгиня Мария Николаевна. —
Имеются в виду книги серии Агни-Йоги. —
Хутухта (хутухту) — высокое духовное звание в Тибете и Монголии, даваемое высшим ламам — предполагаемым перевоплощениям Будды или каких-либо бодхисаттв. В Тибете обычно имелось пять явных и два тайных хутухты. —
Тара — высшее женское божество в ламаистском пантеоне, «спасительница». Цвет Тары (Белая, Зеленая и др.) указывал на присущие ей особые функции. —
Имеется в виду высшее, Космическое женское начало. —
Имеется в виду пространственный огонь. —
Одна из легенд, вошедшая в сборник «Криптограммы Востока». —
По-видимому, речь идет о запрещении экспедиции Рериха посетить Лхасу, а возможно, и о 5-месячной задержке экспедиции на высокогорном плато. —
Авалокитешвара (санскр., буквально — «Владыка взирающий») — один из главных бодхисаттв в тибетском буддизме, символизирующий милосердие всех Будд. По традиции считается, что все Далай-ламы Тибета являются перевоплощениями Авалокитешвары. —
Видимо, речь идет о мясе птицы. —
Возможно, речь идет о новой кандидатуре на должность менеджера по строительству Дома. —
Название книги «Община» при издании на английском языке. —
«Двуногими» Будда называл наиболее неразвитых и порочных людей. —
Майтри — единственное женское воплощение Махатмы М. —
Соломон, Ориген и Сергий Радонежский — также воплощения М.М. —
Шейх Рассул (или Россул) ибн Рагим, одно из воплощений М.М. См. «Криптограмм Востока». —
Египетский Иерофант, воплощение М.М. —
В письмах Е. Рерих говорится, что Учителям часто приходилось рождаться в качестве членов царствующих династий; при этом Их физические тела часто не отвечали совершенству Их духа, так как несли на себе генетические данные (в том числе — признаки вырождения) того или иного царского рода. —
Космический закон кармы дает Адептам Белого Братства право в особо значимые моменты истории предупреждать правительства различных стран о совершаемых ими политических ошибках, чреватых особо негативными последствиями для истории их стран.
Речь идет о книге «Рерих». Пг., 1916. Это была первая монография-альбом, посвященная 25-летию творческой деятельности Н.К. Рериха и включавшая в себя собрание статей и эссе известных деятелей культуры о творчестве художника, а также его собственные литературные работы. —
Как пояснял Е.И. Рерих Учитель, эта черная масса представляет собой негативную астральную энергию, наслоения которой являются следствием отрицательных мыслей и чувств, продуцируемых сознаниями миллионов людей за всю историю человечества. Накапливаясь в астральном пространстве Земли, эта отрицательная энергетика не рассеивается с течением времени и негативно влияет на состояние природных стихий, служа непосредственной причиной всевозможных нарушений природного равновесия и возникновения стихийных бедствий. —
Во всех делах, совершаемых Учителями Белого Братства и их посланниками в мире, в том числе и Рерихами, Махатмы выделяли трехлетние и семилетние циклы, по истечении которых они анализировали состояние дел, равно как и личные духовные успехи (или неуспехи) их сотрудников и учеников. В учении Агни-Йоги говорится о существовании в Братстве трехлетних и семилетних циклов духовных испытаний, даваемых потенциальным сотрудникам гималайских Адептов. —
Имеется в виду духовно-энергетический канал связи с Учителем. —
Подобное представление называется также визуализацией. —
Имеется в виду антикварный ларец, приобретенный Рерихами в Индии (некогда принадлежащий Учителю), который им было указано подготовить для закладки в основание строящегося в Нью-Йорке небоскреба, так называемого Мастер-билдинг. —
Скорее всего, речь идет о Рерихах. —
В определенный момент полковник Кардашевский не выдержал испытания суровыми условиями, в которых оказалась задержанная на высокогорном плато экспедиция, и подпал под власть одержания, что осложнило его судьбу и путь духовного развития. —
Скорее всего, речь идет о том самом полковнике Бейли (резиденте британской разведки в Тибете), который внешне выказывал хорошее отношение к Рерихам, но в действительности сыграл основную роль в трагических событиях, разыгравшихся с экспедицией Рерихов во время ее немотивированного ареста и 5 — месячного задержания на высокогорном плато в условиях, губительных для зимовки. Британское колониальное правительство имело большое влияние на поведение подчиненных ему тибетских властей; приказ задержать экспедицию Рерихов был тайно передан тибетским властям полковником Бейли. —
Цайдам — соляная пустыня в Тибете. —
Срок возможного глобального катаклизма и гибели планеты, впоследствии избегнутой благодаря самоотверженной деятельности Белого Братства. —
Кай — семейное имя С.С. Митусова. —
Учитель М. сказал, что Учителя называют «Дездемонами» всех несправедливо казненных женщин. —
То есть полковник. —
Очевидно, речь идет о живописном изображении храма. —
Имеется в виду притча из Агни-Йоги, повествующая о том, что раздражение и ссоры допустимы только в среде животных, но не людей. —
Речь идет о закладке ларца в основание Мастер-билдинг, небоскреба в Нью-Йорке, в котором должны были располагаться помещения всех учреждений, основанных в США Рерихами. —
Сен-Жермен — одно из воплощений Учителя Ракоци.
Речь идет о записях Е.И. Рерих сообщений Учителя.
Возможно, речь идет о попытке телепатической передачи мысли. —
Н.К. иногда в шутку называл Зинаиду Григорьевну Иеровоамом (одно из ее прошлых воплощений) и говорил о ней как о представителе мужского пола. —
«Тихий плат» — название погребального обряда, существовавшего еще во времена Атлантиды. Е.И. Рерих описала его в одном из своих писем. См.:
Пуджа (санскр., подношение, поклонение) — религиозная служба, обряд в индуизме. —
В строящемся небоскребе (Мастер-билдинг) должен был располагаться также отель, в котором могли постоянно жить представители творческой среды. —
Ездра — ветхозаветный пророк (V век до н. э.). —
Как и другим ученикам Великих Учителей, американским сотрудникам Рерихов предстояло пройти полосу испытаний, в том числе и в виде борьбы с проявлениями негативных чувств и переживаний. —
Имеются в виду подробные указания, полученные от Учителя. —
Солиситор — адвокат низшего ранга, не имеющий права вести дела в высших судебных инстанциях. —
«О непреложности и о подвижности плана. Условия эти особо трудны для совмещения, хотя граница их обозначается ясно пониманием луча солнечного сознания. Для проведения плана в жизнь нужно каждый час быть готовым к подвижности. <…> Кажущаяся изменчивость — не более как вибрация жизни. Пути к вехам непреложности дышат и волнуются, подобно волнам.
Утверждая план, Наше существо уже готово к кратчайшему пути. Только что надев европейское платье, Мы готовы достать монгольский кафтан. Только что определив местожительство, Мы готовы отплыть. Такая подвижность может рождаться лишь из сознания непреложности плана. <…>» («Листы Сада Мории», «Озарение», часть 2, VI, 17).
Очевидно, речь идет о Логване (Луисе Хорше), так как далее следуют предсказания относительно будущей экономической ситуации в США и ее влияния на строительство небоскреба (Мастер-билдинг). —
Имеются в виду платежи по кредитам, взятым на строительство небоскреба. —
Неоплатонизм — александрийская школа идеалистической философии III–VI вв., синтезировавшая основные положения философии Платона и Аристотеля с восточными учениями. Основатель школы — Аммоний Саккас — не оставил письменного изложения своего учения. Одним из виднейших представителей школы был Плотин. —
Судя по всему, речь идет о Рерихах. Вероятно, монета была материализована у Рерихов в отсутствие 3.Г. ФосдикиФ. Грант. —
В книге Н.К. Рериха «Алтай — Гималаи» название скалы, рядом с которой лежит пророчество, передается как «Гум»: «Около Гума стоит высокая скала. Говорят, на вершине ее лежит знаменательное пророчество. В каждой ступе положены какие-нибудь значительные предметы».
Кашмир — область на северо-востоке Индии. —
Речь идет о телефонном звонке. —
Путешественник вокруг света
Вначале предполагалось строительство 24-этажного здания, но по желанию Л. Хорша в проект были добавлены еще 4 этажа.
Новый центр розенкрейцеров
Имеется в виду Общество друзей Музея Н.К. Рериха. Впоследствии отделения этого общества в разных странах были переименованы в рериховские общества. —
Опцион — сделка с премией, дающая право покупать или продавать ценные бумаги по установленному курсу.
«Бруклинский орел»
«Бруклинское время»
Estate
В письме Е.И. Рерих цитируется сообщение Учителя М. —
Hall Estate — название имения, купленного Рерихами в Кулу. —
Вероятно, речь шла о публикации текстов лекций. —
Имеется в виду монета-терафим, материализованная на сеансе общения с Учителем. —
Скорее всего, речь идет об отказе колониального правительства Индии официально передать в собственность Рерихов приобретенную ими в Кулу землю. —
Святилищем стала комната Сергия Радонежского. Позднее ее преобразовали в часовню Сергия Радонежского. —
Первоначально первые три книги, ныне входящие в серию «Агни-Йоги» — «Листы Сада Мории» в двух книгах и «Община» — не включались в эту серию, считаясь как бы предваряющими ее. Серию в те годы планировалось начать с книги «Знаки Агни-Йоги»; вторым по счету томом была первая часть книги «Беспредельность». Возможно, речь в данном случае идет именно об этой книге. —
Фуксин — красная анилиновая краска. —
«Четыре перышка», иносказательно — «Четыре пустяка»
Ritz Tower — один из самых дорогих и престижных отелей Нью-Йорка. —
Benevolent conspiracy
Наилучший, наилучшее
Достойнейший, достойнейшее
«Музыкальный обозреватель»
«Еврейская трибуна»
Out of shape — не в форме
Имется в виду занятия. —
Духовный руководитель гильдии католических писателей.
Улица Уолл-стрит — символ делового мира Америки; там расположена фондовая биржа, офисы крупнейших банков и т. п. —
Ирадикатор — специальный состав, обесцвечивающий чернила. —
Видимо, речь идет о книге «Беспредельность». Вначале предполагалось, что две части книги «Листы Сада Мории» («Зов» и «Озарение») будут предварять серию книг Агни-Йоги, а сама серия начнется с книги «Община», за которой следует «Беспредельность» (в двух частях). —
Один из самых престижных магазинов Нью-Йорка.
Имеется в виду финансовая поддержка Музею. —
Комиссия, занимающаяся правовыми вопросами вступления в американское гражданство. —
Тибетском зале
Крупнейшая буддийская организация Индии, с которой поддерживали связь Рерихи. —
«Sacre du Printemps»
Прессом З.Г. Фосдик называла издательство, которым руководила Ф. Грант. —
П. Сюзор был председателем финансовой комиссии ОПХ. —
24 марта — День Учителя, праздник всех последователей учения Агни-Йоги и Великих Учителей. —
Большой лекционный зал Института объединенных искусств. —
Речь идет о годовщине свадьбы Зинаиды и Мориса Лихтманов. —
«Стрелами» Учитель М. называл мысленные посылки. —
Речь идет об эмблеме (знаке) Знамени Мира. —
Возможно, имелась в виду поэма «Ловец». —
Вместо «лекции» написано «лекция». —
Речь идет о т. н. Маньчжурской экспедиции Рерихов 1934–1935 годов. —
Район на юге Манхэттена, в котором живут, а также собираются на встречи представители творческой элиты города: художники, писатели, поэты. —
Имеются в виду прежде всего лекарственные травы. —
Brain trust
Постоянный Комитет мира. —
Скорее всего, речь идет о кольце — знаке духовного ученичества. Подобные кольца передавались Рерихами только их доверенным сотрудникам и духовным ученикам. —
Сборник «Знамя Преподобного Сергия Радонежского», в котором был опубликован исторический очерк Е.И. Рерих (под псевдонимом Н. Яровская) «Преподобный Сергий Радонежский». —
Вероятно, речь идет о поддержании дружественных связей со СМИ. —
В учении Агни-Йоги рекомендуется при простуде употреблять горячее или теплое молоко с содой. —
Старый Дом — администрация президента Рузвельта. —
Ачаир — литературный псевдоним поэта-эмигранта А. А. Грызова, жившего в Китае. —
Имеется в виду альбом репродукций Н.К. Рериха, изданный Яременко. —
Название железнодорожного вокзала в Нью-Йорке. —
Фрагменты из писем З.Г. Фосдик Г.И. и Н.К. Рерихам из архива Музея Николая Рериха в Нью-Йорке. —
Имеется в виду Морис Лихтман, муж Зинаиды Григорьевны. —
Речь идет о проведении сеанса общения с Учителем. —
Имеются в виду фотографии портрета Учителя М. —
Shrine
Франсис Грант. —
Имеется в виду Учитель. —
Цитата из сообщения Учителя Рерихам во время одной из бесед (03.02.1923). —
Pageant
Текст письма приводится в переводе с английского языка. Здесь и далее перевод составителя. —
Текст письма приводится в переводе с английского языка. —
Текст письма приводится в переводе с английского языка. —
То есть о сотрудничестве. —
Имеются в виду негативные кармические накопления из прошлых воплощений. —
Речь идет о Франсис. —
Trustees
То есть идея. —
Проведение в Вашингтоне 17–18.11.1933 Третьей международной конференции Пакта Рериха. —
Признание 16.11.1933 со стороны США сталинско-большевистского правительства СССР. —
Н.К. Рерих. —
То есть встречается. —
Neglect
Репорты (от
Речь идет об Н.К. Рерихе. —
Имеется в виду Пакт Культуры, или Пакт Рериха — договор об охране художественных и научных ценностей. —
Broadcast — обращение, широковещание. —
Речь идет о Г. Уоллесе. —
То есть Франсис или Мориса Лихтмана. —
Messages — послания; в данном случае, сообщения Учителя М. Как известно, Эстер Лихтман заявила, что теперь ей вместо Е.И. Рерих передана миссия передачи сообщений от Учителя, после чего Хорши вместе с ней решили отстранить Рерихов от всех дел в созданных ими в США культурных учреждениях и присвоить себе Музей Н. Рериха со всеми находящимися в нем произведениями искусства. —
То есть официальных заявлений. —
От
Чэрман
Детский лепет
Имеется в виду Н.К. Рерих. —
Протоколы
Prosperity
Имеется в виду Н.К. Рерих. —
Board of trustees
Речь идет о Н. Хорш и Э. Лихтман. —
Картины, принадлежащие лично Н.К. Рериху, находящиеся в Музее Рериха. —
Художественной коллекции; возможно, речь идет о предметах искусства, принадлежащих выставочному центру «Корона Мунди». —
Речь идет о пресс-центре и издательстве, которым все время его существования руководила Франсис Грант. —
Фойе. —
Taxes
Пренебрегать. —
Бондхолдеры — обладатели (владельцы) акций.
От
Bond issue — акции или векселя. —
Налоговая служба. —
Lien — наложение ареста на имущество должника. —
Издательство Агни-Йоги (Agni Yoga Publication) было создано при музее Рериха специально для того, чтобы издавать только книги учения Агни-Йоги. —
Share
Chairmanship
Плаут — адвокат сторонников Рерихов. —
Апелляционный судебный огран. —
Так в тексте. Возможно, следует читать «чувствуя». —
«Трио» стали называть предателей — Э. ЛихтманиХоршей-Леви — Рерихи и оставшиеся им преданные ученики. —
Пресс-центр. —
Управляющему. —
Записи, хроники Акаши. —
Речь идет о встречах. —
Injunction — постановление суда, запрещающее в данном случае ликвидацию школы. 29 июля школа была вновь открыта. —
Последователи теософии называли Мастерами, или Махатмами, Великих Учителей Белого Братства. —