Патрик Доулиш поднимался по лестнице, насвистывая веселый мотивчик. Косые лучи заходящего солнца, проникая сквозь окна, мягким ровным светом заливали пространство лестничных пролетов и маршей. Все хорошо: и жизнь, и работа, а жена, ждущая его прихода, не просто хорошая, а чудесная.

Он открыл дверь, испытывая ощущение радостного нетерпения.

Прямо на пороге его встретила жена: казалось, она все время стояла за дверью, ожидая его.

Известно, что любой муж способен в мгновение ока определить настроение своей жены. Он может обмануться по части настроения других женщин, но только не своей собственной супруги. Ее улыбка может быть нежной и приветливой, но если настроение у нее мрачное, он почувствует это прежде, чем она успеет вымолвить хоть слово.

И хотя чутье Патрика Доулиша не было развито до такой степени, он, тем не менее, тотчас определил: что-то неладно.

— Привет, милая, ну как ты тут без меня? — полуизвиняясь, полуоправдываясь, осторожно спросил Доулиш. — Извини, пришлось чуть-чуть задержаться, семи вроде бы еще нет?

Фелисити отрицательно покачала головой.

Доулиш с облегчением вздохнул: какие бы мысли ни бродили сейчас у нее в голове, ясно, что ее настроение никак не связано с его опозданием. Доулиш нежно обнял жену за талию и увлек в комнату. Это была чудесная уютная комната, с огромным окном, из которого открывался вид на одну из редких открытых панорам Лондона.

— Понимаешь, перед самым закрытием магазина к нам заглянул странный старичок, такой маленький, такой ветхий, точно тысячу лет просидел в какой-нибудь древней пирамиде и теперь вот решил выйти ка свет божий. И представь себе, оказалось, что он действительно из Египта. Пришлось самому обслуживать его, вот и задержался.

— Надо же!

Последовала пауза.

— Дорогая, — сказал Доулиш, — какую оплошность я совершил?

— Оплошность? — вежливо переспросила Фелисити. — Разве господин и хозяин способен совершить нечто подобное?

Доулиш в отчаянье стал копаться в памяти. Годовщина помолвки? День рождения? Нет. Его память была ясна, совесть кристально чиста, однако на сердце тяжелым камнем пала тревога.

— Может, ты все-таки скажешь, что стряслось, — предложил он. — Ты же знаешь, я не очень-то люблю играть в прятки.

— Я тоже, — язвительно заметила Фелисити. У нее приятный, довольно низкий, бархатистого тембра голос, она чрезвычайно привлекательна, хотя и не обладает классически красивыми формами. Короче — милая. Симпатичная. — В конце концов, с тех пор, как мы переехали сюда из Хаслмира, обстоятельства изменились. Ты согласен? У меня своя работа, у тебя своя, и зачем им вообще пересекаться? — с иронией добавила она.

— Действительно, зачем? — Доулиш вынул из кармана пачку сигарет и не спеша закурил.

— Как регистратору мне приходится быть предельно вежливой и любезной со всеми клиентами Лидии. Большинство из них — по причине своей древности — едва держатся на ногах, но случается, что приходят и совсем молодые, моложе восьмидесяти, — Фелисити сделала паузу, точно собиралась сделать некое убийственное признание. — Не стану от тебя скрывать, не далее как позавчера один из таких вот совсем молодых, но резвых, покушался на мою честь.

— Как его зовут? — жестко спросил Доулиш.

— Боже, к чему такое беспокойство обо мне? Я и сама сумею за себя постоять, разве не так? И потом, как бы там ни было, разве мы не должны доверять друг другу?

Теперь Доулиш четко определил настроение жены — крайнее раздражение, граничащее с яростью, однако пока он еще не мог уяснить себе истинную, главную причину.

— Ты не прочь порассказать мне про своих потешных клиентов-старичков, родственничков фараонов, — чуть повысив голос, заявила Фелисити, — но, как это ни странно, согласись, никогда не упоминал о своих родственницах — молодых и красивых!

Ревность никогда не руководствуется логикой.

Бессмысленно было доказывать, что это совсем не так, что совсем не соответствует истине и что будь она в более спокойном расположении духа, она бы сама первой посмеялась над сказанным. Доулиш попытался сосредоточиться, чтобы как-нибудь уяснить себе причину ее расстройства. Он пользовался репутацией человека с исключительно развитым индуктивным мышлением, а также способностью идти на риск, так что положение, как говорится, обязывало немедленно распознать источник ее гнева. Жене эти его способности были не по душе. Если бы он занимался сейчас расследованием какого-нибудь дела, предварительно не сообщив ей об этом, тогда ее настроение можно было бы легко объяснить. Но в последнее время ничего особо примечательного в его жизни не происходило; с другой стороны, сказать, что в ней вообще не случалось никаких событий, тоже было нельзя. Поскольку их лондонские друзья, Лидия и Морис Гейл, надолго уехали за границу, Доулиши, как их единственные компаньоны, были теперь по горло загружены работой. Доулиш был управляющим в антикварном магазине, который находился в Уэст-Энде, Фелисити заведовала фотостудией в Сент-Джонс Вуд. И ему, и ей помогали эксперты; до сегодняшнего дня, как полагал Доулиш, работа супругов не тяготила и даже доставляла удовольствие.

— Что ты застыл, как дурак, окаменел, что ли? — возбужденно крикнула Фелисити.

Доулиш рассмеялся. Он не в силах был сдержать смех, хотя и сознавал, что сейчас этого делать никак нельзя, когда же все-таки рассмеялся, то сразу же сообразил, что сделал это в самый что ни на есть неподходящий момент. Он хотел было обнять ее за плечи, но она ускользнула от него.

— Да, это уж вконец забавно, — с тяжелым вздохом произнесла она. — Ты смеешь смеяться мне в лицо после… после… — Она стремительно, будто убегая от него, подошла к окну и, резко остановившись, уставилась перед собой в одну точку. Он увидел, как содрогаются ее плечи, и понял, что она плачет.

У него хватило терпения и выдержки не подойти к ней, а постоять и подождать. Она не была плаксой и редко давала волю слезам, поэтому он был обеспокоен таким поворотом.

Наконец он заговорил спокойным, деловитым тоном:

— Ладно, скажи мне, что такого страшного я натворил, и я постараюсь сообразить, почему тебя это так огорчило и опечалило.

Она повернулась к нему лицом:

— Не надо притворяться, Пат. Я же понимаю, что в жизни может случиться всякое, но, в конце концов, нужно быть честным.

— Милая, моя совесть ничем не запятнана, — Доулиш взял ее за руку. — Давай-ка лучше выпьем! Клянусь, я не совершил ничего такого, за что мне было бы стыдно перед тобой. Во-первых, вот уже в течение нескольких месяцев я не переступал порога Скотленд-Ярда. Во-вторых, я не проявляю совершенно никакого интереса к преступлениям. В-третьих, ни одна прелестная дева не являлась ко мне с мольбой о помощи. Занимаюсь исключительно бизнесом, покупаю и продаю предметы искусства и антиквариат закадычным приятелям Мориса Гейла — состоятельным египтянам, персам, латиноамериканцам, японцам…

— Пат!

— Я не лгу тебе, ну честное-пречестное слово, — ласково сказал он.

У нее был такой взгляд, какой бывает у человека, вдруг усомнившегося в том, во что всегда свято верил.

Доулиш налил ей немного черри, себе — виски с содовой.

— Давай выпьем за… за мою чистую незапятнанную совесть.

Он сделал маленький глоток.

— Пат, я не могу… нет, нет, это просто смешно, — воскликнула Фелисити. — Она была здесь, у нас. Сегодня. Сегодня днем. Я видела ее! Разговаривала с ней…

Она вдруг замолчала.

— Милая, — сказал он, — ты и вправду меня заинтриговала. Она… она — кто она?

— Вы встречались с ней в Мадриде.

Доулиш поднес было к губам бокал, но вдруг замер, оторопело уставившись на Фелисити. Вид у него в это мгновение был, надо сказать, малопривлекательный, хотя вообще-то, даже несмотря на сломанный когда-то в жестокой потасовке нос, Патрик Доулиш обладал весьма приятной наружностью.

— Что, что?.. — едва слышно пробормотал он. — Ничего не понимаю.

— Но ты ведь знаешь ее? — В ее голосе звучало обвинение.

— Ну, не исключено.

— Потом вы встречались с ней в Милане. В октябре.

— Клянусь тебе, в октябре, в Милане, никакой испанской сеньориты я и в глаза не видел, — твердо заявил Доулиш.

— А позже в Цюрихе, в январе?

— Нет, нет, это исключено, — заверил ее Доулиш. — Ни с какой молодой особой никаких встреч у меня не было — ни в Швейцарии, ни в Италии, ни в Испании…

— А в апреле ты встречался с ней в Париже!

— Ну это уже стишком! — Он налил себе виски. Он был совершенно сбит с толку, в мыслях царил полнейший хаос. Он действительно бывал в тех городах, что назвала Фелисити, по поручению Мориса Гейла, но…

— Постой-ка, дай сообразить. Красивая испанка…

— Да, очень красивая, — медленно проговорила Фелисити. — Глаза у нее…

— Да, у них у всех красивые чарующие глаза, — согласился Доулиш. — А теперь давай поразмыслим. Итак: молодая красавица-испанка с чарующими глазами сообщила тебе, что мы с ней встречались в Мадриде…

— Встречались, — язвительно заметила Фелисити, — это в некотором роде эвфемизм. Встреча носила интимный характер.

Доулиш отреагировал на ее замечание безмолвным изумлением.

— То же самое можно сказать о ваших встречах в Милане, Цюрихе и Париже, — заявила Фелисити. — Что касается Парижа, то там вы провели медовый месяц.

Доулиш в третий раз наполнил бокал, осушил его залпом, потом вдруг вскочил на ноги — у него словно камень с сердца свалился, какое-то безудержное веселье охватило его, и он готов был потешаться над собой за то, что с такой серьезностью воспринял все рассказанное ему Фелисити.

— Этого не может быть. Это же какой-то бред, нелепица, бессмыслица, идиотская шутка! Послушай, любовь моя, тебя просто-напросто разыграли, а ты клюнула на все это, приняла всю эту глупейшую, безумную историю за чистую монету, более того…

— Нет, это не шутка, — упрямо повторила Фелисити. — Она говорила совершенно серьезно и полностью отдавала себе отчет в том, что говорит.

— О господи ты боже мой! — в сердцах воскликнул он, воздев руки. — Что же, есть люди, которые верят в то, что Санта Клаус заходит в дом прямо через печную трубу, но это не значит, что вера всегда идентична истине. Неужели ты не видишь, что все это бред чистейшей воды, измышления больного ума, лишенные какого бы то ни было смысла? Ну разве можно поверить в то, что я женился на этой девушке и провел с ней медовый месяц в Париже? Это же абсурд! — он как-то неуверенно рассмеялся и с усталым видом опустился в кресло.

— Пат, но она ведь была здесь, сказала, что зовут ее миссис Мепита Доулиш, а меня приняла за твою сестру. Действительно красавица. И она… вернется.

Доулиш не проронил ни слова.

В комнате надолго воцарилось молчание. Они тихо, почти не шелохнувшись, сидели в креслах, словно чего-то ждали. Внезапно тишину прорезал короткий, пронзительный звонок. Этот неожиданный звук извне словно электрическим током пронзил все существо Доулиша.

Служанка Элис тяжелой поступью прошла через холл и открыла дверь.

— Лучше бы мы никогда не переезжали сюда, — коротко и грустно бросила Фелисити в холодную атмосферу комнаты.

Патрик, однако, не воспользовался этой ее секундной слабостью. Ведь именно Фелисити настояла на том, чтобы они переехали в Лондон из Суррея, где у них были свой домик, свой сад, свое домашнее хозяйство, которым так любил заниматься Доулиш. С тех пор минуло уже три года.

И вот теперь Фелисити жалеет о том, что они переехали.

— Добрый вечер! — сказала служанка.

Последовала пауза. Доулиш медленно встал с кресла.

прошел несколько шагов по направлению к входной двери и украдкой выглянул в коридор.

— Добрый вечер. Извините, я могу видеть мистера Патрика Доулиша? — произнес мужской голос.

Выяснив, что посетитель — мужчина, Доулиш с облегчением вздохнул. И все же насторожился, так как тот явно не был англичанином. По-английски он говорил хорошо, однако по характерному акценту можно было безошибочно определить, что ото иностранец. Раздался шепот, потом голоса смолкли, дверь захлопнулась, и спустя мгновение послышались тяжелые шаги Элис. Элис служила у Доулишей много лет, затем ушла от них, поскольку вышла замуж, но спустя некоторое время, разведясь, вернулась — несчастная, но вовсе не склонная распространяться о своих бедах и горестях. У нее была своя маленькая квартирка в том же доме, однако большую часть времени она предпочитала проводить на своем привычном рабочем месте — на кухне — и находилась в их квартире практически постоянно, как в служебное, так и в нерабочее время.

Элис остановилась у двери.

— Неизвестный джентльмен желает видеть мистера Доулиша, — она протянула визитную карточку. — Я не сказала ему, что мистер Доулиш дома, — добавила она так громко, что неожиданный посетитель вряд ли мог не расслышать ее слова.

Доулиш взял визитную карточку и, не выказывая никаких признаков изумления, прочел:

— Так вы дома или нет? — спросила Элис. Тон, которым она произнесла эти слова, позволял предположить, что Элис не сочтет себя виноватой, если картофель подгорит, коль скоро Фелисити сама послала ее открыть звонившему.

— Спасибо, Элис, я улажу вопрос сама, — сказала ей Фелисити. Она повернулась к Доулишу. — Придется принять, Пат. — Она двинулась к двери с явным намерением первой взглянуть на молодого человека с испанским именем.

В распоряжении Доулиша имелась максимум минута на раздумье, но он этим не воспользовался. Он не мог вспомнить никого такого, кого встречал в Мадриде, Милане, Цюрихе или Париже и кто своим появлением мог бы вселить в него беспокойство или тревогу.

Молодой человек, приглашенный Фелисити в комнату, был высок ростом, прекрасно сложен и настолько красив, что его красота казалась просто невероятной. Прямо-таки голливудский герой-красавец, сошедший на грешную землю с киноэкрана. Особенно выразительны были его глаза — темные, почти черные, и такие огромные, такие лучистые, словно в глубине их существовал некий источник света.

Он ослепительно улыбнулся, проходя внутрь комнаты.

— Мистер Доулиш, разумеется, я очень рад познакомиться с вами. Очень рад. — Он крепко стиснул руку Доулиша и не отпускал ее: казалось, он намерен продержать ее так долгое время, оглядывая между тем Доулиша с головы до пят, точно выискивал в нем какую-то скрытую фальшь, некий изъян.

Поистине: они стоили друг друга — англосакс и испанец, и Доулиш не проигрывал ни в чем.

— Очень приятно, — пробормотал Доулиш.

Карлос де Киенто и Фернандес жестом, не лишенным некоторой экстравагантности, энергично потряс руку Доулиша.

— Моя сестра так много рассказывала о вас.

— Правда? Не желаете ли закурить? — Доулиш предложил сигареты, потом налил черри Фернандесу, который начал оглядывать комнату, словно оценивая ее точно так же, как только что изучающе оценивал самого Доулиша. Вид его свидетельствовал о том, что комната пришлась ему по вкусу.

— Она скоро придет, — чопорно объявил он.

— Простите, вы о ком?

Фернандес коротко хохотнул, словно услышал хорошую шутку.

— О Мепите, моей сестре, мистер Доулиш, К сожалению, она не смогла прийти вместе со мной, у нее была назначена встреча, но долго она не задержится.

Он вытянул ноги, располагаясь в кресле поудобнее и явно рассчитывая пробыть здесь долго.

Если бы не рассказ Фелисити о странной посетительнице и прочем, Доулиш без труда сориентировался бы в данной ситуации должным образом, но теперь, после сцены, разыгравшейся между ним и Фелисити, он не знал, как себя вести. Ему было ясно, что Фернандес надеялся на радушный, истинно родственный прием. Судя по его поведению, он вот-вот будет повергнут в шок, сложность момента заключалась в том, что нужно было незамедлительно принять решение относительно дальнейших действий. Всматриваясь в красивое лицо молодого испанца, Доулиш прочел ка нем, или ему почудилось, что прочел, явные знаки огненного южного темперамента и непомерной гордости. Самолюбие Фернандеса безусловно будет оскорблено сообщением о том, что он явно заблуждается. Скорей всего, он просто откажется поверить подобному заявлению.

Доулиш попытался выиграть хоть сколько-нибудь времени за счет формально-любезной беседы.

— Давно ли в Лондоне?

— Всего несколько часов, мы оба — я и моя сестра. Мы вылетели из Мадрида сегодня утром, — Фернандес мило улыбнулся Фелисити. Очевидно, она сильно заинтересовала его, что в какой-то степени облегчало положение Доулиша. — А вам нравится летать самолетом?

Теперь в его манере говорить появилось нечто новое, возможно, озадаченность тем обстоятельством, что он ей до сих пор не представлен. «Что же, резонно, пожалуй, держать его пока в состоянии этой неуютной озадаченности, — подумал Доулиш, — но как же все это нелепо, дико, боже мой! Смешно, в конце концов!» И все же, какой бы фантасмагорией это ему ни представлялось, чувство тревоги глубокой занозой засело в его душу. Имена и адреса Фернандеса и девушки были настоящими, так что проблема не решалась простым определением случайной ошибки.

— Не очень, — нервно, словно в горячке, произнесла Фелисити.

Доулиш решил наконец поставить точки над «i»:

— Сеньор Фернандес, — сухо начал он, — позвольте спросить, зачем вы и ваша сестра прибыли в Англию?

— Как — зачем? — недоуменно спросил Фернандес. Он резко выпрямился в своем кресле, и Доулиш со всей очевидностью понял, что испанец причинит ему немало хлопот.

— Вы продали наши драгоценные камни, теперь все улажено, — Фернандес сделал паузу и подозрительно покосился на Доулиша, выражение его лица резко изменилось. — Разве это не так?

— Какие драгоценные камни вы имеете в виду? — осторожно поинтересовался Доулиш, медленно выговаривая слова.

Разумеется, он предполагал, какой взрыв может вызвать его вопрос, собственно говоря, даже сам спровоцировал его. Вся эта неопределенность, ощущение того, что дело это не только сложно, но и чревато непредсказуемыми последствиями, стало явным.

Морис Гейл активно занимался скупкой и продажей драгоценных камней, год назад он и Доулиш вместе ездили в Испанию, где присматривали коллекцию для одного богатого покупателя. Конечно, Доулиш не был экспертом по драгоценным камням в полном смысле этого слова, но все же понимал в них кое-что, а благодаря Гейлу настолько обогатил свои познания в этом тонком деле, что теперь уже стал почти настоящим знатоком.

К тому же в Испании у Гейла были и другие клиенты, некоторые из них время от времени посещали его магазин в Уэст-Энде и беседовали с Доулишем.

Однако Доулишу никогда не доводилось слышать ни о Карлосе де Киенто и Фернандесе или его сестре, ни тем более об их драгоценных камнях.

Казалось, что где-то вдалеке звучит барабанный бой, предвещающий опасность.

Фернандес медленно поднялся с кресла. Он был такой же высокий и стройный, как Доулиш, но только, может, чуть более поджарый. Улыбка исчезла с его лица, на щеках проступил яркий румянец гнева.

— Я вас не понимаю, — сдавленно произнес он.

— Да мне и самому многое неясно, сеньор Фернандес, — спокойно ответил Доулиш. — Какие, например, драгоценные камни, которые я якобы продал, вы имели в виду?

Фернандес ответил не сразу, сжал руки в кулаки и угрожающе выставил их вперед. Глаза его сверкали, губы кривились. Вид у него был поистине грозный. И это была отнюдь не актерская игра — таким образом проявлялась горячность его натуры.

— Не понимаю вас, — глухо повторил он. — Вы Патрик Доулиш, компаньон Мориса Гейла. Муж моей сестры. Она доверила вам продать наши драгоценности. — Он сделал шаг вперед. — Ответьте мне, вы действительно Патрик Доулиш?

— Да. Но, насколько мне известно, я никогда не встречался с вашей сестрой. И вообще услышал о ней впервые от моей жены…

— Вашей жены? Вы имеете в виду эту женщину? — воскликнул Фернандес, оборачиваясь к Фелисити.

Отвращение, презрение, неприязнь, ярость — все эти чувства разом отразились в его словах и на его лице. Глаза его гневно заблестели. Он замер, не отводя взгляда от Доулиша, затем внезапно, резко развернувшись, выбросил кулак вперед.

Этот стремительный выпад молодого испанца, одкако, не застал Доулиша врасплох.

Фернандес был лет на пятнадцать моложе, сильный, в хорошей физической форме, к тому же разъяренный до бешенства. Если бы удар достиг цели, Доулишу бы не поздоровилось.

Однако подобные выпады были не в новинку Доулишу, у которого накопился немалый опыт в такого рода перипетиях. Он мгновенно, с разворотом корпуса, ударил испанца в живот и, когда тот пошатнулся, схватил его за запястье левой руки и сильно крутанул. Фернандес не мог теперь двигаться и был совершенно беспомощен, так как дикая боль напрочь лишила его агрессивности и вмиг охладила весь пыл.

Доулиш сказал мягко:

— Давайте не будем вести себя как дети. Мне вся эта история не менее неприятна, чем вам. По всей вероятности, вас ввели в заблуждение, обманули, и, поверьте, я не имею ни малейшего представления ни о чем из того, что вы рассказали. Так что разумнее будет, если мы спокойно обсудим создавшееся положение. Или вы все же предпочитаете беседовать на языке насилия?

Румянец гнева еще не сошел со щек испанца, но в глазах уже появилось какое-то новое выражение — озадаченности, что ли? Доулиш продолжал еще некоторое время удерживать руку Фернандеса, потом отпустил ее.

Воцарилась минутная тишина, и только звон бокала, когда Доулиш наливал вина Фелисити, нарушил ее.

— Простите, что так получилось, мистер Доулиш, — внезапно сказал Фернандес. — Мне не следовало терять самообладания. — Его голос звучал холодно и враждебно, но сейчас он полностью овладел собой.

— Ничего страшного. Вполне естественная реакция. — дружелюбно заметил Доулиш. Он надеялся как-то успокоить Фернандеса, хотел, чтобы тот рассказал ему все по порядку, с тем чтобы по ходу рассказа выветрилась и вся злость. — Итак, я уже слышал, что ваша сестра заходила к нам сегодня днем. Моя жена разговаривала с ней. Здесь явно какое-то недоразумение.

— Да, возможно это так, — медленно произнес Фернандес. Однако тон его свидетельствовал о том, что слова Доулиша его ни в чем не убедили, в настороженном взгляде темных бездонных глаз проглядывало подозрение. — Скажите, пожалуйста, вы все-таки Патрик Доулиш, компаньон семьи Гейлов?

— Да.

Фернандес произнес резким тоном:

— В таком случае никакой ошибки нет, вы тот самый человек, — он вновь сжал руки в кулаки. — Вы поступили так с Мепитой, вы…

— Послушайте, Фернандес, — решительно прервал его Доулиш, — либо существует еще какой-то Доулиш, либо кто-то выдает себя за меня, и этот некто заставил вас и вашу сестру поверить в то, что именно он и есть тот Доулиш, который является компаньоном Гейла. В Лондоне есть только один магазин Гейла, где продаются предметы антиквариата, и я в нем работаю. Вам придется поверить в эти факты.

— Теперь я понимаю, — медленно произнес Фернандес. Видно было, как им постепенно овладевает ужас: он буквально цепенел на глазах. Растерянность и страх, отразившиеся на его лице, подчеркивали его природную уязвимость и ранимость. — И все же… все же Мепита считает, что вы ее муж. Она доверила вам драгоценные камни.

Он замолчал, выжидающе посмотрел на Доулиша, но тот сидел по-прежнему спокойно.

— Кстати, почему ее до сих пор нет здесь? — усталым голосом спросил Фернандес. — Который сейчас час? — Он бросил быстрый взгляд на свои наручные часы. — Уже половина восьмого. Мы договорились встретиться здесь в семь. Я опоздал совсем ненадолго, я…

Он вновь замолчал.

Его снова охватил гнев, щеки запылали. Если бы у него не было никаких других забот, ему пришлось бы немало потрудиться, чтобы контролировать свой буйный темперамент.

— Она была здесь, — с яростью в голосе сказал он. — Где она? Что вы сделали с ней? Вы солгали мне, солгали ей, вы тот самый мужчина, за которого она вышла замуж. Где моя сестра?

Доулиш отошел от испанца и закурил сигарету, чтобы разрядить обстановку, стараясь при этом вести себя как можно более непринужденно.

— Я требую ответа, —сказал Фернандес. — Где Мепита?

— Я, к сожалению, этого не знаю, — дружелюбно ответил Доулиш. — Будем надеяться, что она скоро придет. Уж она-то сможет вас убедить, что если кто и брал у нее драгоценные камни, то только не я. — Он глубоко затянулся, осознавая, что Фернандес настолько переполнен подозрениями, что просто неспособен рассуждать трезво. — Если в самое ближайшее время она все же не придет, необходимо обратиться в полицию.

— В полицию? — с тревогой в голосе переспросил Фернандес.

На лице его промелькнуло выражение сильного испуга. Доулишу показалось, что все, что могло случиться в этот вечер, уже случилось, но теперь он понял, что ошибся. Упоминанием о полиции он надеялся остудить Фернандеса, но этим самым только напугал сто.

— Послушайте, Фернандес… — начал Доулиш.

— Я не намерен слушать вас, — решительно прервал его Фернандес. — Теперь я понимаю, что произошло. Мепита приходила сюда сегодня и узнала, что вы давно женаты. Она обвинила вас в мерзком обмане, и вы…

— … заточил ее, — спокойно подхватил Доулиш. Искорки смеха мелькнули в его блестящих голубых глазах. — Да нет же, ничего подобного не было, уверяю вас. Мне жаль, если…

— Жаль! Ему жаль! — трагически воскликнул испанец. Он воздел руки вверх и потряс ими. — Неужели я разговариваю с деревянным идолом? Мепита вышла замуж за человека, носящего ваше имя. Она доверилась ему всем своим существом, отдала в его руки всю себя, всю свою судьбу! — Он вновь прервался, все его подозрения, видимо, вернулись к нему вновь — как его винить за это?! — Я не верю вам, — решительно заявил Фернандес. — Я верю, что вы и есть именно тот человек, который уговорил ее передать вам драгоценные камни, и именно вы отняли ее у меня. Где сейчас Мепита?

— Вы городите чепуху. Она придет сюда через несколько минут. Выпейте еще виски, присаживайтесь и ждите.

Фернандес не сказал ни слова в ответ.

— Мне надо отлучиться к Элис на кухню. — Фелисити вышла из комнаты.

Доулиш сидел и молчал, напрягая слух в ожидании звонка. Испанец тоже молчал и ждал, но никто не приходил.

Не кто ином, как Фелисити, предложила Фернандесу отобедать вместе с ними в ожидании Мепиты. Фернандес подчеркнуто вежливо, хотя и с явной неохотой, принял приглашение.

Доулиш взглянул на Фелисити и предостерегающе приложил палец к губам.

Он мог бы попытаться войти внутрь, в надежде, что Фернандес всего-навсего пытается его запугать; ко, учитывая темперамент испанца, случиться может всякое, а Доулиш никогда не полагался на авось.

Поэтому он решительно шагнул вперед, крепко взялся за ручку двери и потянул ее на себя. Дверь скрипнула. Он услышал, как испанец вскрикнул и бросился к двери, но ключ был вставлен снаружи. Доулиш плавно повернул его, Фернандес добежал до двери и попытался высадить ее — дверь сотрясалась от яростного напора.

На пороге кухни возникла испуганная Элис.

Доулиш успокоительно улыбнулся ей.

— Успокойтесь, нет никаких причин для волнений, — мягко сказал он, — просто человек немножко расстроен и как бы не в себе. Вообще-то вы можете быть свободны.

— Я… я почти закончила, — пролепетала Элис.

Фелисити растерянно пробормотала:

— Надо этому как-то положить конец.

— Пусть чуть остынет, — доверительно сказал Доулиш. — Он не сообщил тебе, почему так опасается полиции, а?

— Не будь глупцом, конечно, нет. — Фелисити явно была обеспокоена. Фернандес перестал колотить по двери, но тишина действовала на нервы еще больше, чем шум. — Надеюсь, он не станет там вопить.

Доулиш улыбнулся:

— Если и начнет, то ему придется удостовериться, что у нас есть кое-какие возможности утихомирить человека, любящего баловаться огнестрельным оружием.

— Но он может случайно обнаружить, что в кабинете хранятся мои собственные драгоценности, — колко заметила Фелисити.

Доулиш рассмеялся:

— Я могу поверить во многое, но только не в то, что Фернандес хитроумная бестия, что сумел загодя рассчитать, как он по нашей собственной инициативе останется в кабинете один на один с сейфом и преспокойненько его вскроет. Как бы там ни было, ему и за месяц с ним не справиться, если бы он даже очень сильно захотел.

— Неужели?

— Честное слово. Можешь не волноваться, и…

— Я думаю, самое время вызвать полицию, — перебила его Фелисити. — В конечном счете все равно придется так поступить, а если мы сделаем это немедленно, то избавим себя от массы хлопот. Он может снова натворить каких-нибудь глупостей. — Доулиш промолчал, тогда она холодно продолжила: — Я знаю, что ты готов рассматривать это как новый триумф знаменитого детектива-любителя мистера Патрика Доулиша, но у меня на сей счет имеется иное соображение. Мне вообще не по душе твои триумфы. Это же трюк, разыгранный специально, чтобы завлечь тебя… разве только, разумеется, ты действительно миловался с этой женщиной в Мадриде, Милане и Цюрихе и провел медовый месяц в Париже.

Доулиш довольно кисло улыбнулся:

— Будь милосердной, солнышко! Мы с тобой имеем дело с историей, в которой некто, прикрываясь моим именем, знакомится с красавицей-испанкой, женится на ней и наследует ее драгоценные камни, разумеется, если история эта правдиво нам изложена. Возникает естественный вопрос: что я должен предпринять? Ничего?

— Вызывай полицию!

— В этом случае Билл Триветт проследит, как я буду пытаться выяснить, что за всем этим кроется, — возразил Доулиш. — Конечно, рано или поздно придется ему все рассказать, но только не сейчас, не в столь неподходящее время, — это же ясно как божий день!

— Но почему нельзя именно сейчас? — совсем уж сердито спросила Фелисити.

— Да потому, что единственное, что мы можем поставить в вину Карлосу де Киенто и Фернандесу — это его страх перед полицией, — терпеливо продолжил свои разъяснения Доулиш. — И стоит нам вызвать полицию, как мы тотчас утратим единственную ниточку, за которую можно ухватиться и потянуть.

— Тоже мне, ниточка!

— Ну да, ниточка, разумеется, если смотреть на это моим искушенным взглядом. — Доулиш обнял жену за талию. — Согласись, что я не мог с ходу разрешить эту неожиданно возникшую проблему. Я никогда прежде не слышал о Фернандесе, да и о его сестре впервые услышал от тебя сегодня вечером; ты первой столкнулась с верхушкой этого коварного айсберга. И если некто действует под моим именем, устраивая такие фокусы с одной девушкой, он, вероятно, попытается проделать этот трюк и с другими. Согласись, я вправе выяснить, какую цель он преследует и каким способом стремится ее достичь.

Они довольно долго молчали.

Из кабинета не доносилось ни звука.

Мало-помалу Фелисити успокоилась. Лицо ее осветилось мягкой улыбкой, но глаза по-прежнему отражали беспокойную работу мысли.

— Но все же, согласись, ты не можешь не признать, что хотя в общем и целом вся эта история звучит ужасно абсурдно, упомянуто было так много конкретного — Мадрид, Милан, Цюрих, Париж, наконец, — сказала она, — не говоря уже о медовом месяце.

Доулиш поцеловал ее.

В следующее мгновение из кабинета раздался грохот.

Доулиш резко поднял голову. Он почувствовал, как напряглось тело Фелисити.

«Вероятно, на пол упало что-то тяжелое», — подумал Доулиш.

Теперь из кабинета доносились совершенно другие звуки.

Доулиш отомкнул ключом дверь, потом повернул ручку и резко толкнул дверь вовнутрь: дверь, как ни странно, не открывалась, она даже не подалась ни на дюйм. Доулиш навалился на нее плечом, но и это не помогло — Фернандес, похоже, забаррикадировал дверь изнутри. Доулиш на цыпочках подбежал к кухонному окну, распахнул его и выглянул наружу.

Фернандес вылезал из окна кабинета. Руками он уже ухватился за водосточную трубу, все еще стоя на краю подоконника.

— Вернитесь, — резко крикнул Доулиш. — Если сорветесь, разобьетесь насмерть.

Вместо ответа Фернандес продвинулся еще чуть-чуть по подоконнику и даже оторвал одну руку от водосточной трубы. Находясь в таком полу подвешенном положении — одной ногой опираясь на подоконник, одной рукой держась за трубу, — он вдруг что-то вытащил из кармана. Тускло блеснула сталь пистолета.

— Фернандес, вернитесь в комнату или…

Громыхнул выстрел, и пуля вдребезги разнесла оконное стекло, тут же разлетевшееся с глухим звоном. Донесся дикий вопль Элис.

Доулиш не стал высовываться в зону обстрела, а метнулся в коридор. Тут он столкнулся с Фелисити.

— Пат… — только и смогла произнести она, всхлипывая.

— Я перехвачу его внизу, — решительно сказал Доулиш.

— Ну зачем он тебе! — умоляюще крикнула Фелисити. — Пусть убегает! Он убьет тебя. — Она схватила его за рукав.

— Дорогая, не сходи с ума, — Доулиш попытался высвободить руку, но Фелисити держала его крепко. Время было дорого — ведь Фернандес спускался сейчас вниз по водосточной трубе. На какое-то мгновение Доулиша охватило неудержимое бешенство — самое натуральное бешенство, а не просто злость. Он крепко взял Фелисити за талию, решительно отстранил от себя, вынуждая ее оторвать он него руку, потом перехватил ее взгляд, устремленный на него.

— Прости, Фел, но…

— Ладно, — резко оборвала она. И… отпустила его.

Она повернулась к нему спиной; похоже, в ней было сейчас столько обиды, что она даже не могла выразить ее словами. Он медлил.

— Дорогая!

— О боже, беги, беги под пулю, беги на смерть! — крикнула она.

Он поспешил к двери, обернулся к ней и… опешил: она смеялась. Она знала, что теперь ему не успеть — она добилась своего. Он улыбнулся, грозно потряс кулаком, потом открыл дверь и выскочил наружу.

В доме царила тишина. На улице было тихо и безлюдно.

Машина Доулиша стояла на обочине, сверкая лаком в свете уличных фонарей, но сейчас она была ему не нужна. Вдоль дома тянулась пустая незастроенная полоска — он стремительно, почти бегом пересек ее, достиг того места, откуда можно было наблюдать за задней стороной здания. В темном проеме разбитого окна виднелась черная фигура — казалось, она содрогается, словно от электрического тока.

«Хохочет», — догадался Доулиш.

Фернандес как в воду канул; поблизости не было слышно ни звука, лишь издалека доносился едва различимый приглушенный шум моторов.

— Что ж, бой местного значения ты выиграла, поздравляю!

— Выиграла время, и только, — философски заметила Фелисити. — Хотя прекрасно понимаю, что ничто в мире не остановит тебя с лихвой наверстать упущенное. Великий сыщик Патрик Доулиш вряд ли может позволить себе бездействовать, когда втуне эксплуатируется его имя и чернится его репутация, когда ставится под сомнение его порядочность, когда затрагиваются его честь и достоинство. И…

— А может, ты меня и вправду подозреваешь в том, что я женился на этой девушке? Конечно, я так пока не думаю, но…

— Я подозреваю, что существует заговор. — Фелисити, откинувшись в своем кресле-качалке, смотрела на него, с трудом сдерживая нелицеприятные уколы. — Вопрос в том, с чего ты намерен начать?

Он ответил не сразу.

Часы пробили половину двенадцатого. Элис, еще не вполне оправившаяся от потрясения, вызванного выстрелом, ушла развеяться в город на некоторое время. Ее нетрудно было уговорить не распространяться о необычном визите и столь же необычном исчезновении неистового испанца, к тому же они знали Элис достаточно хорошо, чтобы быть совершенно уверенными в том, что она не станет болтать лишнего.

Соседи либо вовсе не слышали выстрела, либо не очень этим обеспокоились.

С тех пор как сбежал Фернандес, никто не звонил по телефону, никто не стучал в дверь.

Выяснилось, что Фернандес не предпринимал никаких попыток вскрыть сейф и не повредил ничего из мебели в кабинете; просто, открывая окно, он, видимо, сильно ударился ногой о стол, отчего, вероятно, и раздался грохот.

Теперь воцарилась абсолютная тишина, какая наступает после того, как отшумит, отгуляет свое, исчерпав все силы, океанский шторм.

— Давай-ка вернемся еще раз к Мепите, — предложил Доулиш. — Вспомни дословно, что она тебе говорила.

Фелисити безнадежно пожала плечами.

— Она произвела чудесное впечатление! Она была… надеюсь, еще есть… Как бы это тебе объяснить? От нее исходил свет безмятежной юности и полноты счастья. Я не шучу! Я была почти уверена, что ты и в самом деле втюрился в нее. Но когда она коснулась своего замужества… я, вполне естественно, постаралась разузнать все, что только было можно. Не очень-то много удалось, но все-таки. Она…

Фелисити прервала свой рассказ.

— Продолжай, — тихо попросил Доулиш.

Фелисити помолчала еще секунду-другую, потом выпалила:

— Просила передать, что любит тебя!

Доулиш расхохотался.

— В таком случае, я не скажу больше ни слова, — запротестовала Фелисити. — Теперь, если… во-первых… послушайся моего совета: позвони домой Биллу Триветту и расскажи ему все как есть. Фернандес не представляет сейчас никакой опасности; его здесь нет, так что ты не можешь заставить его дать показания.

— И достаточно разумно, и близко к истине, — пробормотал Доулиш, — но он может опять объявиться. Мне бы хотелось знать, почему он так нервничает при упоминании о полиции.

— На мой здравомыслящий взгляд, драгоценные камни.

о которых он тут говорил, — краденые, — серьезно заявила Фелисити. — Фернандес и его сестра каким-то образом похитили эти камки и решили, что без особого труда доведут дело до благополучного конца, «ели знаменитый мистер Доулиш станет членом их семьи. Потом они уговорили его реализовать краденые камни. Интрига, — продолжала Фелисити, — настолько очевидная, что у меня просто в голове не укладывается, как это ты, с твоими-то способностями, не сумел с самого начала все это разглядеть.

— Очевидная, это верно, за исключением, правда, того, что вышеупомянутые здравомыслящие глаза не удосужились обратить внимание на броские и исключительно важные моменты, а в остальном, конечно, ты права, — парировал Доулиш. — И все же я не думаю, что мне следует беседовать с Триветтом прямо сейчас, ночью. Фернандес, скорей всего, к утру станет мыслить более разумно. Так что давай лучше сначала выспимся. Утро вечера мудренее.

Фелисити снисходительно пожала плечами.

— Возражать тебе — значит напрасно тратить время. Ты четко знаешь, что будешь делать, и непоколебим в своих намерениях. Мне бы пора уже привыкнуть. Ты всегда выбираешь самый безрассудный путь и проходишь его без страха и упрека до конца. Почти всегда меня бесит это, но в душе я считаю, что и сама поступила бы точно так же.

Доулиш шагнул навстречу Фелисити.

— Благодарю тебя, солнышко, — ласково сказал он.

Эллисон может сгущать краски, но он не имеет привычки лгать. Доулиш вдруг осознал, что как-то совершенно позабыл о Фернандесе. Теперь его мысли были всецело заняты Триветтом. Воображение рисовало инспектора Скотленд-Ярда, который злится по поводу того, что он, Доулиш, так часто злоупотребляет предоставляемыми ему неофициальными привилегиями. Существует, сказал бы сейчас Триветт, предел. И коль скоро Доулиш не обладает чувством такта, а также чувством этого самого предела, — в известном настроении Триветт сказал бы «попросту чувством приличия», ему, Доулишу, придется пострадать за свое безрассудство.

Триветт, вероятно, пребывал сейчас именно в таком настроении. Итак, день сулил выдаться весьма напряженным.

— Ты не преувеличиваешь? — с надеждой спросил Доулиш.

— Что ты, — запротестовал Эллисон. — Мои информаторы сообщают, что такого неистовства со стороны Триветта не видели уже много лет. Будь другом, выложи все как на духу.

— Уверяю тебя, я не имею ни малейшего понятия о том, что может его так бесить, — твердо сказал Доулиш. — Вообще-то я сам собирался потолковать с ним.

— Смелый парень. Для меня это может представлять какой-нибудь интерес?

— Я и сам пока не знаю, откуда тут ветер дует, — ответил Доулиш, — но если тебе не к чему приложить руки в редакции, ты мог бы выполнить для меня совсем маленькое порученьице, не в службу, а в дружбу.

— Аг-га, — глубоко вздохнул Эллисон. — Конспираторы опять объединяются?

Доулиш торжественно произнес:

— Разглашению не подлежит, все строго конфиденциально. Выясни — с максимальной подробностью — все возможное о Карлосе де Киенто и Фернандесе…

— Ишь ты, как сложно! — Последовала деловитая пауза. — Карлос, это я успел записать, остальное продиктуй по буквам.

Доулиш продиктовал по буквам полное имя Фернандеса, потом прибавил:

— У него есть сестра, зовут Мепита. Возраст… чуть за двадцать и красивая необыкновенно, это уж представляй себе сам, насколько позволяет размахнуться воображение. Я..

Он услышал шаги на лестнице — осторожные, предупреждающие о том, что через минуту или две к нему явится Триветт, а может, его посланцы. Да, все-таки, скорей всего, посланцы — их по меньшей мере двое, и он на звук определил, что они, пожалуй, уже преодолели два лестничных марша. Такой поворот событий ему совсем не нравился.

— Продолжай, продолжай, — настойчиво попросил Эллисон.

— Да, надо спешить, Триветт, похоже, на подходе, — сообщил ему Доулиш. — Узнай, действительно ли эта испанская пара прилетела вчера утром в Лондон из Мадрида, известно ли о их появлении, то есть зарегистрировались ли они в испанском посольстве… В общем, узнай все, что только можно. Постоянный адрес у них… или у парня… в Барселоне. И помни — на тебе обет молчания.

— А ты мне говорил, что у Триветта нет оснований заниматься тобой, — отпарировал Эллисон. — Загляну к тебе в тюрьму. Эй, Пат…

Теперь шаги слышались уже на их лестничной площадке; Фелисити направилась к входной двери.

— Поторопись, балда, — сердито бросил в трубку Доулиш.

— Предположим, полиция заберет тебя, как мне быть с информацией об этом парне и об этой девушке? — спросил Эллисон. — Передать Фелисити и Тиму Джереми?

— Все передай Фелисити, понял? Тим сейчас за границей.

— Да, брат, берут они тебя в самое неподходящее времечко, — язвительно и, может, невпопад пошутил Эллисон. — Твои старинные напарники, Тим Джереми и Тед Берсфорд, оба вне пределов страны: нет ребят, на которых ты мог бы целиком положиться. Так что будь начеку.

— Буду, не волнуйся.

— Ладно, — сказал Эллисон. — Пока, старик, поищи хорошего адвоката.

Эллисон был здравомыслящим, рассудительным, предусмотрительным и очень умным человеком. Он давно и очень хорошо знал Доулиша, как и тех его друзей, о которых упомянул в разговоре, — друзей,«которые вложили немалую лепту в то, что Доулиш пользовался едва ли не легендарной репутацией, также благодаря частым одобрительным газетным статьям, Сейчас Тима и Теда в Лондоне не было. Тим Джереми вернется из Франции, где находится в командировке, не раньше чем через неделю. Связаться с ним нет никакой возможности.

Ход мыслей Эллисона был ясен: он считал, что сейчас Доулиш как никогда нуждается в дружеской поддержке.

Резкий звонок в дверь прервал сумрачные размышления Доулиша.

Еще звонок.

— Что… — начала было Фелисити.

— Триветт, — ответил Доулиш и заставил себя улыбнуться. — Эллисон, похоже, считает, что возможны неприятности. — Он встал, чтобы самому открыть дверь. — Ты еще помнишь, как вчера настаивала, чтобы я позвонил Триветту?

Фелисити промолчала.

Доулиш открыл дверь.

Триветта за дверью не оказалось, зато там стояли двое крупных мужчин, в одном из которых Доулиш узнал сотрудника уголовного отдела Скотленд-Ярда, сержанта Поппла — маленькие голубые глазки, сама почтительность в манерах, раскрасневшаяся от ответственности полученного задания физиономия.

— Вы мистер Патрик Доулиш? — осведомился Поппл.

Доулиш церемонно поклонился:

— Он самый, собственной персоной.

— Мистер Патрик Доулиш, — сухо сообщил Поппл, — мне поручено арестовать вас за приобретение краденых драгоценных камней, в частности изумрудов племени «кру», и я обязан заранее предупредить вас, что отныне все, что вы ни скажете, может быть использовано против вас в суде.

Это был удар ниже пояса.

Дикость! Абсурд!

— Пат!

Фелисити сделала судорожное движение ртом, словно рыба, вдруг очутившись на берегу.

В проеме кухонной двери стояла Элис.

— Господи, какие страсти! — громко воскликнула она, потом, заламывая руки и закатывая глаза, пылко повторила. — Господи, какие страсти!

Наконец Доулиш заставил себя заговорить:

— Это явное недоразумение и чистейшей воды вздор; вдобавок я ничего не знаю ни о краже, ни вообще о каких-то там изумрудах племени «кру». — Он повернулся к Фелисити. В его глазах можно было прочесть, что он говорит правду. — Вскоре выяснится, что это ошибка, — уверенно сказал он для пущей убедительности, хотя сам в этом, разумеется, уверен не был.

Что-то вроде тени сомнения промелькнуло на лицах Поппла и его массивного напарника. Они пришли, явно готовясь встретить сопротивление. Двоих полицейских они оставили охранять выход из подъезда, еще двое на всякий случай дежурили на улице.

Вероятно, они были уверены в причастности Доулиша к преступлению, коль скоро действовали таким образом. Во все происходящее верилось с трудом, все это просто никак не укладывалось в сознании. Ясно одно: кто-то его оговорил; но ведь это официальный арест, совершаемый лишь тогда, когда полиция располагает безупречными, причем исключительно весомыми уликами.

Доулиш вновь услышал мужские шага.

С тех пор как ушел Триветт, минул целый час, и ожидание душу не согревало. Само по себе обнаружение краденых драгоценных камней в магазине Гейла было весьма неприятным фактом, именно этим, вероятно, и руководствовался я своих действиях Триветт. Кроме того, при опознании всегда возможны ошибки. Наверное, Триветт попросит этого неизвестного Малютку Пратта опознать человека, которому он продал изумруды, и, вполне возможно, что Пратт сознательно опознает Доулиша. Это коварная, хитроумная комбинация со стороны того, кто действовал от его имени, и Пратт может быть посвящен в эту интригу.

Афера Фернандеса определенно вписывалась в общую модель интрига. Эффект внезапности, отсутствие времени на предварительный анализ ситуации и составление плана защиты — все это усугубляло положение Доулиша. Борьба с неизвестным всегда выматывает нервы, к тому же не было никакой уверенности даже в том, что вообще представится шанс постоять за себя.

Пратт был профессиональным медвежатником, специализирующимся на краже драгоценных камней.

Пратт может указать на Доулиша и тем самым нанести ему сокрушительный удар.

Но с какой целью? В чем суть этого заговора?

За дверью камеры вновь загремели ключи, и дверь распахнулась.

— Пойдемте с нами, мистер Доулиш.

Доулиша вывели во внутренний двор, по которому прохаживались туда-сюда человек восемь-девять, большинство из них были одеты в плащи, все без головных уборов.

Триветт стоял вместе с несколькими сотрудниками Скотленд-Ярда.

Был теплый июньский день, но Доулиша знобило.

Полицейский в форме подал Попплу плащ, тот протянул его Доулишу.

— Наденьте, пожалуйста.

Доулиш повиновался.

Триветт смотрел на него каким-то холодным, отчужденным взглядом, в котором не было и тени дружелюбия.

— А теперь, господа, будьте так любезны, — авторитетно возвысил голос Поппл, — выстройтесь в одну линию вот здесь, — он указал на стену. — Ближе к середине, пожалуйста, — добавил он, и Доулиш присоединился к остальным. Все приглашенные смотрели на него как на изгоя, зная, что он под арестом. Люди Скотленд-Ярда их отобрали в городе, прямо на улице, и они волею прихотливой судьбы будут спутниками Доулиша по жизни в течение минут десяти, может быть, чуть больше или чуть меньше, и потом навсегда исчезнут.

Их было девять, и он в самой середине — спиной к высокой серой стене. Они подождали несколько минут, пока во двор не ввели еще одного мужчину — «Малютку». Прозвище вполне соответствовало его внешности: незнакомец едва достигал пяти футов и был чрезвычайно худ. Он шел, слегка прихрамывая и сильно выбрасывая вперед левую ногу.

— Ты знаешь, что делать, Малютка, — сказал Триветт. — И смотри, чтоб без ошибки. Промашка тебе дорого обойдется.

— Не беспокойтесь, мистер Триветт, — успокоил его Малютка Пратт, голосом столь глухим и простуженным, что невольно насторожило всех девятерых мужчин и заставило их посмотреть на него повнимательнее. Вместе с тем были в его голосе и какие-то очень приятные, душевные нотки. — Я укажу на Доулиша, чего тут волноваться.

Доулиш почувствовал, что во рту у него пересохло.

Внимание всех мужчин было теперь обращено исключительно на Малютку Пратта, который, слегка припадая на одну ногу, медленно двигался вдоль шеренги.

У него было веселое лицо и ясные глаза. Да и вообще он обладал очень приятной наружностью. Более того — он вызывал чувство симпатии. Он не тянул резину и, казалось, точно рассчитывал время, отводя на осмотр каждого мужчины одинаковое его количество.

Сердце у Доулиша сильно забилось.

— Можно посмотреть на них еще раз?

— Валяйте, — разрешил Триветт.

Процесс опознания возобновился. На этот раз взгляд Пратта задерживался на каждом лице чуть дольше. Доулиш был уверен, что яркие глаза маленького мужчины смотрели на него дольше, чем на кого бы то ни было. Только лишь показалось? Доулиш почувствовал, что задыхается.

Пратт дошел до конца шеренги. Все, казалось, были обеспокоены, словно бы тень вины пала вдруг на каждого из них без исключения.

— Позвольте, извините… еще раз? — спросил Пратт.

— Да, — кратко бросил Триветт.

Пратт вновь начал обходить шеренгу: первых трех миновал, почти не глядя, но остановился перед мужчиной, за которым следовал Доулиш. Доулиш понимал почему, — тот походил на него больше всех остальных в шеренге. Пратт внимательно рассматривал его лицо, йотом бросил взгляд на Доулиша.

Доулиш глаз не отвел.

Он чувствовал, как бледнеют его щеки, ему казалось — еще секунда, и Малютка ткнет указующим перстом ему в грудь; будь он действительно виновен, он не чувствовал бы себя хуже. Вероятно, Пратту было дано такое указание: опознать в самый последний момент. Так что игра, вероятно, немного затянется.

Пратт прошел мимо.

Неужели он так и не опознает Доулиша? Или…

Пратт остановился в конце шеренги напротив последнего мужчины, и Доулиш понимал, почему именно напротив него: ведь он тоже чем-то был похож на него. Пратт искал кого-то очень похожего на него, так что тяжелое испытание пока еще не закончилось.

— Ну, так который же? — сердито спросил Триветт.

— Если честно, — сказал Малютка Пратт, — его здесь вообще нет.

Хотя Доулиш не мог расслышать слов Пратта, он тем не менее почувствовал, что судьба ему улыбнулась, и он ощутил в себе силы без уныния смотреть в лицо будущему, Фелисити, Триветту, всему просторному миру: жизнь прекрасна и стоит того, чтобы жить.

Пратт был в самом серьезном расположении духа и явно волновался.

— Я понимаю, конечно, вы думаете, я вру, мистер Триветт, но среди этих парня действительно нет. У него, знаете, очень маленькие глаза, таких тут ни у кого нет, а еще едва заметный рубец на подбородке. Вот… вот тут… — Пратт коснулся безымянным пальцем правой руки собственного подбородка, чуть левее середины.

— Все в порядке, Малютка. — Триветт говорил резко, но приветливо. Он был как-то странно оживлен. — Скоро увидимся. — Он кивнул головой, и двое полицейских увели Пратта. Триветт приблизился к мужчинам из шеренги. — Благодарю вас, джентльмены, за вашу помощь. Счастлив, что никого из вас не опознали в качестве мошенника!

Раздался сдержанный смех.

Мужчины стали разбредаться, иные перекидывались меж собой замечаниями по поводу процесса опознания.

Триветт, бросив взгляд на Доулиша, даже позволил себе улыбнуться.

— Я бы не сказал, что вам не по силам вытаращить глаза и избавиться от рубца, — сказал он, — но это основания для возможной ошибки. Одна ошибка влечет за собой целую серию ошибок. Встретимся в отделе. Будем надеяться, он не убежит от тебя, Поппл.

Поппл принужденно улыбнулся в ответ.

Доулишу и раньше доводилось выслушивать подобные душераздирающие призывы. Любой актер смог бы изобразить такое, но собеседник говорил с явным испанским акцентом, да и оснований объявиться у испанца было более чем достаточно.

— Где вы? — спросил Доулиш и жестом подозвал Фелисити. Та поспешила к нему в кабинет.

— Я в отеле, на Кромвель-роуд, — быстро ответил Фернандес. — Отель «Литтон». Я был вынужден остаться, мне срочно нужно поговорить с вами, Я приношу свои извинения по поводу событий вчерашнего вечера, я действительно проявил излишнюю горячность. Пожалуйста…

— Хорошо, — прервал его Доулиш. — Ждите.

— Пожалуйста! — снова крикнул Фернандес. — Поскорей!

И повесил трубку.

Доулиш тоже положил трубку на аппарат, и в это мгновение в кабинет вбежала Фелисити, ее любящие глаза выражали крайнюю озабоченность.

— Пат…

— Отель «Литтон», Кромвель-роуд, — с рассеянным видом сообщил ей Доулиш. — Это, конечно, не «Савойя», пошиб не тот, верно?

— Ты уверен, что это был Фернандес?

— Не совсем, разумеется, но очень на него похоже.

— Тебе нельзя идти туда одному.

— Попрошу пойти со мной Эллисона, — согласился с ней Доулиш. — Если возникнут осложнения, обещаю тебе: буду осторожен, как была бы осторожна в этой ситуации ты сама.

— Пат, — озабоченно проговорила Фелисити, — я беспокоюсь насчет той испанской девушки. Я думаю, что именно это беспокоило меня вчера больше всего; она была так… мила…

— Мила? — недоуменно поднял брови Доулиш.

— Ну, действительно, в прямом значении этого слова, — зардевшись, объяснила Фелисити, — Не смейся надо мной!

— Что ты, дорогая, и в мыслях такого не держу!—воскликнул Доулиш. В это самое мгновение вновь зазвонил телефон.

Это был Эллисон.

— Я основательно порылся, — сообщил репортер, — но ничего такого, из чего бы следовало, что Фернандес отъявленный злодей, не нашел. Может, обсудим все за ленчем, как ты на это смотришь, Пат? Даю гарантию, что «Рекорд» раскошелится по такому случаю, и я знаю такое местечко…

— На углу Кромвель-роуд, тебе двадцать минут ходьбы, — коротко бросил Доулиш.

Доулиш обнаружил в комнате телефон.

Он помедлил, потом наклонился к раненому. Рана была неглубокой — сонная артерия вряд ли повреждена. Он ослабил мужчине узел галстука, расстегнул ворот рубашки, набросил на него одеяло. Потом подошел к телефону и набрал номер 999.

— Скотленд-Ярд. Отдел информации.

— Пришлите «скорую» и хирурга. Отель «Литтон», Кромвель-роуд, комната семнадцать. Вероятно, покушение на убийство.

Дежурный, принимавший вызов, хладнокровно ответил:

— Да, сэр. Отель «Литтон», комната семнадцать.

— Точно так.

— Ваше имя, сэр, пожалуйста.

— Доулиш. Патрик Доулиш.

«Скорая», вероятно, подъедет минут через пять; полицейская патрульная машина может прибыть и через несколько секунд. Времени оставалось в обрез. Он выжал мокрое полотенце, присел на корточки около раненого и увидел, что его губы слегка шевельнулись. Доулиш приложил полотенце к ране, чтобы приостановить кровотечение, потом ощупал карманы мужчины и вытащил бумажник.

В бумажнике ничего существенного не оказалось: два английских фунта, несколько испанских франков, незначительное количество английских почтовых марок и фотография девушки.

Доулиш стал внимательно рассматривать фотографию.

Девушка была очень, очень красивой.

Полной уверенности, конечно, не было, но что-то, какое-то шестое чувство подо взывало ему, что на снимке запечатлена Мепита. Лицо ее поражало выражением умиротворенности, целомудрия, чистоты. И он вспомнил, что именно так Фелисити описывала Мепиту.

Доулиш помедлил… и опустил фотографию в свой карман.

Тут он услышал быстрые шаги, вроде бы мужские. Поднявшись с пола, он подошел к двери. По лестнице поднимались двое мужчин — один в полицейской форме, другой в штатском.

За ними, чуть отстав, спешил еще один мужчина, крича им вдогонку:

— Уверяю вас, это ошибка, господин офицер, в нашем отеле никакого происшествия не… — Одет он был с иголочки, энергично суетлив в движениях, безумно расстроен, а увидев Доулиша, оторопел и застыл на месте.

— Жаль, конечно, но вы заблуждаетесь, — громко сказал Доулиш. — Раненый лежит здесь.

Доулиш улыбнулся, но это была улыбка, которую не доводилось видеть ни Фелисити, ни Триветту. Она не затронула его глаз, а линия рта была жесткой, как струна.

Маленький мужчина облизнул губы, словно что-то в лице Доулиша очень напугало его. Он был одет так же, как тот мужчина, который убежал от Доулиша в гостинице.

— У меня против вас слишком много чего есть, — как-то не очень уверенно пробормотал он.

— Да, слишком много, — согласился Доулиш. Вспышка гнева охватила его, но он попытался справиться с собой.

Мужчина съежился в комочек, прямо-таки слился с креслом, губы у него разъехались, лицо его, на котором трудно было обнаружить хоть какие-то симпатичные черточки, выражало глубокий страх.

Лицо у него было круглое и бледное, как тусклый лунный диск, с маленькими черными глазками и крупными, почти бескровными губами.

— Если Корее умрет, — сказал Доулиш, — я сдам тебя в Скотленд-Ярд. Это единственное, что могу для тебя сделать. Зачем ты полоснул его по горлу?

— Я… я… я не хотел,..

— Хватит лапшу на уши вешать, — свирепо рявкнул Доулиш. — Выкладывай, как все было на самом деле.

Мужчина пробормотал:

— Я обыскивал комнату, понимаешь, комнату Фернандеса, и вдруг откуда-то взялся этот парень. Или он, или я, понимаешь? — Он почти задыхался от страха.

— Но он же, в отличие от тебя, был без ножа.

— Да пойми ты — или он, или я!

— Кто ты такой, как тебя зовут?

— Я… Я Мики О’Флинн. — Это вырвалось у него как-то непроизвольно и потому было похоже на правду. — Я берусь за всякое, подряжаюсь на любую работу.

— Взлом, кража, грабеж, разбой, что еще?

Мужчина, назвавший себя О’Флинном, облизнул губу.

Наступила короткая пауза. Возможно, от того, что лицо у Доулиша не было теперь столь грозно пугающим, в голосе его прорезались нотки былой уверенности, казалось, он воспрял духом.

— Вам легко говорить, — чуть ли не с вызовом глумливо ухмыльнулся он.

Доулиш пристально посмотрел на плененного. Гнев его улетучился. Ему показалось, что он догадывается, что именно заставило О’Флинна выказать вдруг такую самоуверенность. Он слабо улыбнулся, точно услышал нечто забавное: да и вряд ли этого О’Флинна можно было осуждать за незнание того, что в действительности в такую минуту Доулиш куда более опасен, чем когда он выглядит свирепым.

— Почему мне легко говорить? — едва ли не ласково спросил Доулиш.

— А потому что ты дешевый святоша, гнида, нутром не лучше, чем самый худший из нас, а живешь как барин.

— Красиво говоришь. От кого набрался?

— Брось, — оборвал его О’Флинн, которою явно ввело в заблуждение спокойствие Доулиша. — Думаешь, я совсем профан? От тебя и таких, как ты, меня с души воротит. Вы никогда и ничем не рискуете, это вы оставляете мне и таким простачкам, как я, а капусту рубите сами, тут вы мастаки. Почему…

— Так ты, значит, думаешь, что я скупщик, — словно бы для себя пробормотал Доулиш.

— Не думаю, а знаю.

— Кто это тебя просветил?

— Ты что, слаб умом или как? — поинтересовался О’Флинн. — Не слышал о винограде?

Доулиш двинулся на О’Флинна, на ходу вытаскивая пистолет. В глазах О’Флинна вновь заметался страх. Очевидно, он гюнял, что ему следует опасаться гнева Доулиша, не понял только почему.

Доулиш треснул его по голове. Удар был достаточно сильный, и О’Флинн отлетел к стене. Он лежал на полу, скрючившись и прижимаясь к стене. Вид у него был жалкий.

Подойдя к двери, Доулиш крикнул:

— Загляните на минутку, Элис!

— Д-да, сэр!

— Позвоните мистеру Септимусу, в магазин, и попросите его встретить меня у черного входа, примерно через полчаса.

— Хорошо, сэр. — Голос ее звучал более напряженно, чем обычно, и это свидетельствовало о том, что жизнь для Элис еще не совсем вернулась в нормальное русло.

Когда она удалилась, на лице Доулиша обозначилась улыбка.

Доулиш решил привлечь к делу Септимуса Ли, менеджера Гейлов. Когда-то Морис Гейл уверял его, что Септимус Ли человек, на которого во всем можно положиться — и в радости, и в горести. Гейл и Доулиш познакомились в ту пору, когда Гейл испытывал большие затруднения в отношениях с одним клиентом-перекупщиком, но привлекать полицию он не хотел, а обратился к Доулишу. Тот его выручил. Впоследствии Гейл нанял Септимуса, бывшего адвоката, некоторое время сотрудничавшего в одном агентстве по частному страхованию, а позднее, после отсидки в тюрьме, уже не занимавшегося юридической практикой. Так что все, за исключением тюрьмы, говорило в пользу Септимуса Ли, но Доулиш знал его недостаточно близко, чтобы быть уверенным в том, что может довериться ему целиком и полностью. Но сейчас он был вынужден довериться ему, коль скоро нельзя было прибегать к помощи полиции.

Но готов ли сам Ли пойти на риск? Или, может быть, выслушав предложение Доулиша, он испугается и предпочтет остаться в стороне?

Скоро прояснится и этот вопрос.

О’Флинна оставили одного в подсобке, привязав предварительно к массивному креслу.

Доулиш и Септимус Ли находились в соседнем помещении, располагавшемся слева от лестницы. Они встали у большого окна, причем так, чтобы можно было наблюдать за большей частью магазина внизу, тогда как их оттуда никто увидеть не мог.

— Сеп, — бодро начал Доулиш, — я думаю, настало время побеседовать. Вы слышали рассказ О’Флинна. Произошло много странных вещей, и все они — звенья одной хитроумно задуманной цепи. Я чуть было не застрял сегодня утром в тюрьме: все было подстроено так ловко, что даже Триветт не почуял подвоха. Его заставили поверить, что я клюнул на краденые изумруды. Триветта знаете?

Септимус как бы нехотя улыбнулся.

— В разрезе нашего с вами разговора — да, сэр, конечно. В свое время я с чувством облегчения и признательности воспринял тот факт, что мистер Гейл не намерен проявлять интереса к оплошности, в результате которой я, скажем так, познакомился с мистером Триветтом. — Улыбка, появившаяся на его лице, была очаровательной и обезоруживающей. — Я имею в виду те семь лет, которые я получил за превышение доверия.

— Было за что получить?

— К сожалению, да. Я был поверенным в одной фирме и имел неосторожность влюбиться. Как говорится, потерял голову. — Он вздрогнул. — Год за нее, может быть, еще и не грех было отсидеть, но никак не семь. Теперь она замужем, у нее трое детей и солидный муж. Сейчас она вряд ли призналась бы, что мы с ней когда-то были знакомы. Позвольте сделать вам краткое сообщение, мистер Доулиш?

— Разумеется.

— Сегодня утром сюда в магазин приходил мистер Триветт… Я звонил вам несколько раз, чтобы сообщить об этом, но вас не было дома. Мне ничего не известно об этой истории. Я не занимаюсь скупкой краденого товара. Так или иначе, я готов помочь вам, хотя должен предупредить, что полиция скорей всего — и это вполне естественно — будет наблюдать за моими действиями.

Он замолчал.

Доулиш слабо улыбнулся.

— Сеп, я думаю, мы найдем общий язык. Но не стану от вас скрывать, что оба мы рискуем, хотя, если уж совсем честно, то для вас в этом деле кроется большая опасность, чем для меня. Если вы на время исчезнете, полиция обратит против вас ваше прошлое. Так что, пока не поздно, можете дать задний ход.

— Я думаю, с учетом всего вышесказанного, что вы можете на меня рассчитывать. В конце концов, на карту поставлено доброе имя Гейла, и я бы хотел, чтобы все было выяснено до самого конца. И потом, — улыбнулся он, — мне было бы интересно понаблюдать воочию, как вы работаете, мистер Доулиш.

Улыбнулся в свою очередь и Доулиш.

— Ну что ж, по рукам! У вас есть друзья в Ист-Энде?

— Хватает, — ответил Септимус Ли.

— Отлично. Проверьте тщательно, насколько это вообще возможно, подлинность рассказа О’Флинна, хорошо? Попытайтесь выяснить, как выглядит женщина, которая, судя по всему, действует от моего имени… ну и тот мужчина, конечно. — Он бросил взгляд на фотографию, которую держал в руке. — Что вы думаете об этом?

— Надо признать, вы на него очень похожи, сэр, — с иронией, но достаточно серьезно заметил Септимус. — Не будем зря тратить время, сэр! Я ухожу.

— Благодарю, — заметил Доулиш.

Можно ли доверять Септимусу? Этот вопрос начал мучить Доулиша, как только тот удалился; при известных обстоятельствах человеку остается уповать только на свою звезду.

Доулиш не сомневался в правдивости рассказа О’Флинна; в деталях он, может, и допустил какие-то неточности, но в главном наверняка не врал. Странно, что ни он, Доулиш, ни Сеп Ли, если, конечно, тот не ведет двойной игры, все это время ни сном ни духом не ведали о существовании заговора!

Ли ему нравился, и доверился он ему с легким сердцем. И тем не менее некоторые опасения все же были. Эх, сюда бы сейчас Тима Джереми или Теда Берсфорда!..

Ну ладно, что толку хныкать. Нет так нет.

Доулиш перестал мечтать о несбыточном и занялся анализом одного из сообщений О’Флинна, из которого можно было бы извлечь для себя хоть какую-то пользу.

Плененный клялся, что задание разыскать фотографию в комнате Фернандеса он получил по телефону, что давала задание женщина и что он должен встретиться с ней вечером в девять часов в барс под названием «Красный Буйвол».

До встречи оставалось еще довольно много времени, и Доулиш с нетерпением ожидал этого часа.

Доулиш снова позвонил в «Дейли рекорд», но безрезультатно. Эллисон не объявлялся с утра, с тех пор как ушел на встречу с мистером Патриком Доулишем…

Мепита исчезла, Фернандес исчез, а теперь вот и Эллисон…

Доулиш позвонил в Скотленд-Ярд.

Триветта на месте не оказалось, но сержант Поппл сообщил ему, что на след Фернандеса они пока не вышли, что в отель тог не возвращался, что вещи его по-прежнему в комнате.

Фернандес, быть может, хотел сообщить ему что-то очень важное. И вдруг пропал столь загадочно. Нечем было объяснить и исчезновение Эллисона. Как могло случиться так, что он до сих пор не выкроил времени, чтобы дать о себе знать?

Он вспомнил, как они расстались: он смотрел на освещенную яркими лучами солнца мальчишескую фигуру Эллисона, удаляющегося вслед за мужчиной в массивных очках с толстыми линзами.

Где же он теперь?

Доулиш быстро шагал по Мэрилебоун-роуд… и филер все еще шел за ним. Преследователь, вероятно, человек Триветта или же, так сказать, друг О’Флинна.

Доулиш сел в автобус.

Преследователь, перейдя на бег, успел — уже на ходу — вскочить й автобус. Доулиш, находясь на верхней площадке, посмотрел вниз… и увидел человека в массивных очках с толстыми линзами.

Наконец-то ему впервые удалось увидеть его с достаточно близкого расстояния — бледное лицо, светлые, коротко остриженные волосы.

Доулиш оставался наверху, пока автобус не повернул на Эджвор-роуд. Потом спустился вниз по узенькой лестнице. Когда автобус остановился близ Марбл-арч, он на ходу спрыгнул. Мужчина в очках проделал то же самое.

Целая вид, что совершенно не подозревает о слежке, Доулиш сел в другой автобус, шедший в направлении «Виктории». Сойдя с него, он быстро, но так, чтобы преследователь без труда мог за ним поспеть, направился к радиальной станции.

На стоянке было несколько свободных такси. Нарочито не торопясь, Доулиш пропустил несколько такси, словно ожидая кого-то. Два человека сели в первое такси, вскоре уехали с подошедшими клиентами второе и третье. Осталось одно, последнее. Машина медленно подъехала к Доулишу, он открыл дверцу и сел в машину.

— Лестер-сквер! — громко произнес он и хлопнул дверцей.

На Лестер-сквер он вышел из такси и у Олдгейта сел в другое. Проехав немного по широкой и мрачной приметной Майл-энд-роуд на автобусе, он сошел близ перекрестка, откуда было рукой подать до «Красного Буйвола». Доулиш был уверен, что близ «Виктории» сумел оторваться от хвоста и напасть на его след теперь практически невозможно.

Он направился к «Красному Буйволу» и, когда до девяти оставалось ровно пять минут, взялся за зеленую крашеную ручку двери пивного бара. «Остин» стоял на улице ярдах в пятидесяти от бара.

Здесь ли Белокурая Куколка?

Переступив порог, он попал в атмосферу пивного чада. Бар был битком набит докерами. Поверх их голов и решетки крепких локтей Доулиш перехватил направленный на него взгляд Септимуса Ли. На сей раз волосы Ли были темными и покрыты лаком; щеки свисали сухими тряпицами — такого эффекта он достиг, вынув просто-напросто вставные челюсти. Еще более разительного изменения облика он добился, наложив на лицо грим цвета сильного загара, и теперь его глубоко посаженные темно-карие глаза уже не выделялись столь резко. Септимус взглянул на Доулиша, но, соблюдая конспирацию, виду не подал, что узнал его.

Часы, спешившие на пять минут, показывали девять часов четыре минуты. Поэтому в действительности до девяти часов, когда должен был раздаться звонок, возвещающий, что до закрытия остался ровно час, и когда О’Флинн, если верить его словам, должен был встретиться с Белокурой Куколкой, оставалась минута.

Эту минуту Доулиш потратил на то, чтобы заказать себе пинту пива. Он поставил кружку на столик и сел таким образом, чтобы можно было наблюдать за входной дверью.

Прошло пять минут, но никого, кто походил бы на Белокурую Куколку наружностью, не появилось.

Он начал прикидывать, какое бы наказание придумать для О’Флинна.

Потом дверь распахнулась, и в пивную вошла женщина.

Она была совсем не того типа, который он предполагал. На голову она повязала разноцветный шарф, так, что из-под него виднелось лишь несколько белокурых локонов. Глаза с накладными ресницами были ярко накрашены. Покачивая бедрами, она прошла к бару, сопровождаемая неописуемой внешности человеком в широкополой велюровой шляпе.

— Не желает ли дама портвейна с лимоном?

— С удовольствием, Кроха Чарли!

— Бокальчик портвейна с лимоном, — сказал Кроха Чарли, — и пинту пива, как всегда.

Сценку они разыграли без особого нажима, но вместе с тем она была рассчитана на всеобщее внимание — чтобы их заметил и нужный им человек. Эта парочка надеялась кого-то встретить здесь, кого, однако, тут не оказалось. Они обменялись разочарованными взглядами. Хозяин обслужил Кроху Чарли, и тот понес бокалы и стаканы к столу. Они сели так, чтобы было удобно наблюдать за дверью.

Сеп сказал что-то соседу по столику, допил свое пиво и вышел из бара.

Доулиш остался там, где сидел.

Мужчина и женщина тоже остались на своих местах, проявляя признаки все растущего беспокойства. Мужчина выкурил несколько сигарет, женщина — только одну.

Когда часы должны были пробить десять, они вдруг поднялись из-за стола и вышли из бара.

Доулиш последовал за ними спустя несколько секунд.

Они уже успели дойти почти до конца улицы, но их фигуры хорошо высвечивались уличным фонарем. Ли стоял поодаль на мостовой.

Доулиш ускорил шаг. Парочка повернула за угол. Там была припаркована малолитражка, и женщина села за руль машины. Доулиш услышал, как она сказала:

— Разузнай, что с ним случилось, Чарли. — Ее голос звучал теперь спокойно и естественно. — Я поеду прямиком назад.

— О’кей, Лиз, — откликнулся мужчина. — Вообще, что-то тут нечисто. Полиция-то его не трогала.

— Точно?

— Да я бы знал, если б его сцапали.

— Если он появится… — начала было женщина, но оборвала фразу на полуслове, как будто наперед знала, что высказывать свои соображения значит впустую тратить время. — Позвони мне, когда будут новости, Чарли.

Женщина завела мотор, и машина тронулась. Доулиш подождал, пока она немного отъедет, и последовал за ней на «остине». Сеп наблюдал за человеком в велюровой шляпе. Он займется им, если потребуется.

Доулиш на него надеялся.

Женщина повернула на Майл-энд-роуд, затем миновала Олдгейт, пустынный Сити с его высокими однообразными коробками, Флит-стрит, Стрэнд и Оксфорд-стрит. Спустя двадцать пять минут машина подкатила к маленькому домику, тому самому, к которому человек в очках с толстыми линзами вывел Эллисона.

Она отперла ключом дверь.

Доулиш оставил «остин» за углом и выждал десять минут. Из дома вышел мужчина, сел в машину, на которой приехала женщина, и укатил. Доулиш все еще ждал. Через десять минут мужчина вернулся; вероятно, ему было велено поставить машину в гараж Так же, как раньше женщина, он зашел в дом, открыв парадную дверь ключом.

На улице было очень тихо. В конце главной дороги движение было совсем слабым, оттуда доносился едва слышный шум.

Часы пробили одиннадцать.

В фасадном окне дома номер двадцать девять вспыхнул свет; на фоне портьер показалась фигура женщины, но через несколько секунд свет погас.

Тишина воцарилась прямо-таки гробовая.

В половине двенадцатого Доулиш двинулся к запертой двери. В свете уличного фонаря он обследовал замок — самый обычный. Теперь Доулиш был виден любому, кто мог пройти мимо, но из дома на улицу никто не вышел.

Он открыл свой нож с лезвием, приспособленным специально для открывания подобных замков. Сердце застучало быстрей, когда он вытащил авторучку-фонарик и осветил им стык двери и дверной рамы. Болтов не было видно, зато имелся выступ, который мог испортить все дело.

В конце улицы показался мотоциклист, и фары мотоцикла осветили всю улицу. Мотоциклист промчался, потом, обнявшись, медленно пробрела молодая парочка. Доулиш спокойно выждал, пока они исчезли из вида.

Потом он подошел к окну и в свете своего микрофонарика осмотрел его створки.

Первое, что он увидел, это проволоку секретной сигнализации…

Он выключил фонарик. Теперь его сердце забилось куда более размеренно. На любой другой улице было бы много мест, где можно спрятаться. У большого дома, например, он мог бы укрыться за живой изгородью, под тенистыми деревьями, за оградой. Здесь же не было ничего подходящего.

Может, повернуть обратно?

Он отошел от окна и едва ступил на мостовую, как из-за угла появилась машина. Он шмыгнул в тень. Фары на мгновение резко вспыхнули, потом погасли. Доулиш не был уверен, что его не заметили. Машина подъехала ближе, совсем близко, и из нее вышло трое.

Один был очень высокого роста, молодой… трудно разглядеть в тусклом свете, но, вероятно, его двойник.

Второй был в роговых очках, с толстыми линзами.

Третьим был О’Флинн.

Итак, О’Флинн сбежал или его освободили.

Доулиш наблюдал за троицей, пока те стояли, ожидая, когда им откроют дверь.

Наконец дверь широко распахнулась, и все трое зашли в дом.

Доулиш выждал еще пять минут. Все было спокойно. На этот раз он воспользовался традиционным приемом взломщиков — просто-напросто свернул замок. Толкнул дверь, дверь поддалась. Он приоткрыл ее пошире и скользнул внутрь.

Из расположенной внизу комнаты в переднюю проникал слабый свет, слышалась музыка — работало радио.

Он поднялся по лестнице на звук голосов. Поначалу слова сливались в неясный шум, но потом он понял, что говорят на испанском. Разговаривали несколько человек.

На лестничную площадку выходили три двери. Доулиш толкнул первую — она открылась, за ней была пустая спальня. Тронул вторую дверь — заперта.

Он просунул в замок отмычку. Повернул.

В комнате царил мрак. Доулиш услышал странные звуки — словно кто-то вертелся на постели. Он осторожно провел по комнате лучом микрофонарика. Слабенький луч выхватил из темноты лицо Эллисона, ссадину на его виске, налитый кровью глаз и повязку, туго стягивавшую рот.

Доулиш перерезал повязку и подоткнул под голову Эллисона подушку. Журналист попытался что-то сказать, но смог выдавить из себя только какой-то свистящий хрип. В комнате был умывальник. Доулиш налил немного воды в стоявший на зеркальной полочке стакан и поднес его к губам Эллисона.

Эллисон с жадностью опустошил стакан.

Доулиш выглянул на площадку. Разговор все еще продолжался, снизу не доносилось ни звука. Прежде чем предпринимать дальнейшие шаги, Доулиш должен был убедиться, что Эллисон в случае чего может позаботиться о себе сам, но прежде всего надо было выяснить, что же с ним все-таки приключилось.

Доулиш перерезал веревки и начал аккуратно массировать щиколотки и запястья Эллисона.

— Спокойней, Эдди.

— Пат, но как это тебе удалось?

У Эллисона перехватило дыхание. Прошло несколько секунд, пока ему удалось произнести:

— Это убийцы.

— Можно подумать, я не знаю.

— Будь предельно осторожен.

— Помолчи, а то опять задохнешься, — прошептал Доулиш. — Ты не знаешь, куда они дели девушку?

— Нет, я…

Эллисон замолчал. От двери донесся какой-то звук. Доулиш встал и подошел к двери, не спуская глаз с ручки, ожидая, что она вот-вот повернется. Внимательно прислушался, но больше ничего не было слышно.

Может, цросто показалось?

Он осторожно повернул ручку и нажал на дверь. Дверь не открылась — их заперли снаружи.

Итак, и Доулиша заманили в ловушку: теперь они оба узники.

Как и прежде, удар был нанесен мгновенно и неожиданно. Если им не удастся выбраться, конец истории будет самым что ни на есть печальным.

Доулиш попытался открыть дверь отмычкой, но замочная скважина была заблокирована снаружи. Тогда он яростно, со всей своей недюжинной силой навалился на дверь, но она все равно не поддалась.

Эллисон глядел на него молча.

Доулиш подошел к окну и приподнял шторы — окно забрано железной решеткой. Каждое новое открытие было еще хуже предыдущего, тучи все сгущались, и в этом мраке не было ни проблеска надежды.

Вдруг потянуло гарью.

Запах расползался по комнате. Поначалу Доулиш не понял, что это означает, но через несколько секунд все стало ясно. Он снова набросился на дверь, но это было явно бесполезно.

Эллисон прохрипел:

— Я чувствую запах… Что-то горит.

— Все нормально, — произнес Доулиш, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно; но и его уже начал охватывать Страх — даже не страх, а настоящая паника.

Через окно выбраться невозможно.

Он мог бы выбить дверь, если бы у него было время. Время!

Запах гари стал сильнее. Ему показалось, что он видит уже и дым. «Почему же огонь распространяется так быстро, — подумал он, — и почему я не заметил, как начался пожар?»

Эллисон закашлялся.

Доулиш вынул из кармана сумочку с отмычками, достал из нее два пластиковых флакона: он был готов ко всяким неожиданностям, тем более что в прошлом в таких неожиданностях недостатка не было. Жизнь в опасности — хорошая школа, в ней учат и думать, и действовать быстро. Он держал флаконы твердой рукой, понимая, что Эллисон наблюдает за каждым его движением. Поставил флаконы на пол, затем разорвал круглую картонную коробочку. Высыпал из коробочки на пол перед дверью бурый порошок так, чтобы порошок покрыл и два пластиковых флакона.

Чиркнул спичкой.

Теперь из-под двери начал просачиваться и дым.

Доулиш встал на одно колено и поднес спичку к полоске пороха, потом повернулся к Эллисону. Сердце билось, как молот, в глазах Эллисона он увидел страх.

Эллисон и до этого натерпелся предостаточно.

— Ложись на пол, — скомандовал Доулиш, — и прижми руки к ушам.

Он помог Эллисону слезть с кровати и лег рядом в ожидании взрыва.

Пол был горячим.

Дышать было тяжело, они задыхались. Доулиш стиснул зубы: неужели что-то случилось с порохом? Отсырел? Или слишком старый?

Сначала он услышал грохот, потом почувствовал взрывную волну. Его оторвало от пола и швырнуло на Эллисона с такой силой, что захватило дух. Его оглушило, как ему показалось, он не мог двинуть ни рукой, ни ногой довольно долго, хотя он и понимал, что надо спешить, и спешить отчаянно.

Было так жарко, что невозможно было дышать.

Наконец Доулишу удалось оторвать себя от пола, он наклонился и помог подняться журналисту. В дверь они увидели зияющую дыру. Сквозь нее врывались языки пламени, уже добиравшиеся до мебели в комнате.

Единственная надежда была на то, что площадка еще не прогорела.

Доулиш первым добрался до двери. Он обхватил Эллисона за пояс и вывалок на площадку. На секунду они оказались в самом пекле, запах горящего ковра был невыносим.

Они добрались до лестницы, скатились по ней и услышали голоса — голоса и стук во входную дверь.

Помимо перспективы сгореть живьем Доулиша пугала и перспектива встречи с полицией. При нем были отмычки — уже одно это могло доставить ему большие неприятности; кроме того, рее это может окончательно утвердить Скотленд-Ярд в том, что ок «пошел по кривой дорожке».

У входа в дом стоял полицейский. Доулиш отпустил Эллисона, собрал остатки сил и рванул на улицу. Здесь собралась небольшая группа зевак, но его никто не останавливал, и ему удалось благополучно добраться до своего «остина».

Взревел мотор.

Доулиш нетерпеливо вскрыл конверт. По правде говоря, он не знал, что Тим Джереми — Боже, благослови имя его! — был в Испании.

На штампе отправителя стояла Барселона.

Письмо было коротеньким, но размашистый почерк Тима покрывал весь лист. Он писал:

Фелисити читала через плечо Доулиша.

— Значит, ты действительно не знал, — заметила она несколько более мягко.

— Конечно же, не знал; а Тим не знает, что ему предстоит, — Доулиш расплылся в улыбке. — Интересно, в каком отеле они остановились? Может быть, в «Толедо»? — Он потянулся к телефону и заказал разговор с Барселоной.

Голос Фелисити прозвучал словно гром среди ясного неба:

— Если ты собираешься в Испанию, то знай: один ты не поедешь!

— А разве я тебя еще не пригласил? — спросил Доулиш. — Ну конечно же…

Тут зазвонил телефон, он схватил трубку, но надеяться, что Испанию дадут так быстро, было бы глупо. Звонил Сеп Ли. Хоть Доулиш и не подозревал Сепа в том, что гот выпустил О’Флинна из склада, но все же не мог избавиться от некоторых сомнений.

— Да, Сеп, — отозвался он.

— Кажется, я нашел кое-какие улики, — произнес Сеп. — Мистер Доулиш, я знаю, где теперь скрывается О’Флинн. Это небольшой домик в Ист-Энде, неподалеку от «Красного Буйвола». Заняться этим мне или вы предпочитаете сами разобраться с Флинном?

Это был не просто вопрос: в действительности Сеп спрашивал, доверяет ли ему Доулиш, склонен ли он вообще иметь дело с человеком, сидевшим в тюрьме. Времени раздумывать, взвешивать все «за» и «против», не было, и Доулиш рискнул:

— Проверьте его сами, Сеп. Мне нужны Белокурая Куколка и этот парень, Чарли. Сам по себе О’Флинн мало что значит.

— Я разберусь с ним, — пообещал Септимус Ли.

В голосе его звучало удовлетворение, но, вполне возможно, он притворялся. Он мог просто делать вид, будто сделал все возможное; он даже может для большей достоверности выдать О’Флинна, несмотря на то, что они могут оказаться сообщниками.

— Позвоните мне потом, — добавил Доулиш.

Он положил трубку.

По выражению лица Фелисити он видел, что она сомневается в его умственных способностях, но что тут поделаешь? Она никак не прокомментировала его решение. Примерно с час они слонялись по квартире, прислушиваясь, не звонит ли телефон. Вся эта история изрядно действовала им на нервы, и Доулиш понимал: самое ужасное для Фелисити — то, что против него было слишком много косвенных улик.

Если он в ближайшее время отправится в Испанию, не будет ли это выглядеть попыткой скрыться?

Где сейчас Мепита — в Англии или в Испании? И вообще — жива ли она?

Зазвонил телефон.

Доулиш рванулся к трубке, а Фелисити — к параллельному аппарату. Доулиш поднял трубку так, словно от этого зависела вся его судьба.

— Это Патрик Доулиш, — произнес он.

— О, мистер Доулиш, даем Барселону, у аппарата мистер Джереми.

— Благослови вас Господь, — выдохнул Доулиш.

— Алло, Барселона на проводе, — сказала телефонистка, и в голосе ее послышался легкий упрек.

— Тим! — заорал Доулиш. — Хочешь поработать?

— Хочу ли поработать? — послышался слабый голос Тима. — Похоже, я ослышался?

Однако в его голосе прозвучали нотки, которые Доулиш распознал безошибочно. Тим понимал, что означало для них обоих слово «работа». Доулиш представлял себе его лицо — худое, чисто выбритое, видел блеск в его серых глазах: Тим прекрасно понимал, какого именно рода «работа» ему предстоит, и это предчувствие его радовало.

— Карандаш под рукой? — спросил Доулиш.

— Конечно, милорд!

— Я продиктую по буквам имена, — Доулиш продиктовал имена Фернандеса и Мепиты и добавил: — Возможно, она называет себя миссис Доулиш. — Затем он продиктовал адрес на Авениде де ла Република. — Для начала, — пояснил Доулиш, — я хочу, чтобы ты просто удостоверился, находится ли кто-то из них или они оба в Барселоне. Только будь осторожен, это опасная игра.

Слышно было, как Тим усмехнулся:

— Пребывай в мире. Позвоню тебе, как только выясню что-нибудь определенное. А что еще?

— Нет, я…

— Тим, — прокричала Фелисити в параллельный аппарат.

— Боже мой! — воскликнул Тим Джереми. — Готов поклясться, что слышу женский голос. Только не говори, что твой телефон прослушивается.

— Тим! — Фелисити спешила. — Пату грозят большие неприятности! Он забыл сказать тебе, что кто-то воспользовался его именем, и он хочет, чтобы ты выяснил, есть ли там, в Испании, кто-то, кто носит его имя и похож на него внешне. Я имею в виду…

— О, не уточняй, — серьезно произнес Тим Джереми. — В конце концов, в Испании живут всего лишь тридцать миллионов человек или около того, так что найти еще одного Пата — проще простого, хотя я считаю, что и одного больше чем достаточно. Гм… Пат, Фелисити правду говорит?

— Слушай, Тим… — и Доулиш быстро пересказал ему суть дела. — Вся эта история связана с очень большими деньгами!

— Доверяю твоему финансовому чутью, — ответил Тим. — Ладно. Я все понял. Положись на дядюшку Тима. Пока.

Разговор был окончен.

Доулиш положил трубку. Фелисити подошла к нему. Он видел, насколько серьезно ее лицо, видел, что она хочет сказать ему что-то.

— Я больше не могу держать это при себе, — крикнула она. — Не могу! Ты сумасшедший, если доверяешь Сепу Ли. Он почти наверняка сам выпустил О’Флинна и…

— Ладно, ладно, — произнес Доулиш с уверенностью и спокойствием большими, чем чувствовал на самом деле. — Все, что связано с человеческим фактором, достаточно опасно, но, к сожалению, замены я пока не придумал. Помни, он напал на след. И у него сейчас испытательный срок.

Это сообщение ни в малейшей степени не удовлетворило Фелисити. Доулиш решил пойти в магазин, где и провел весь вечер — приводил в порядок дела, так, чтобы можно было уехать на недельку-другую. Затем вернулся домой. Фелисити прекрасно поняла, чем он занимался весь вечер, и нельзя сказать, чтобы она все это с большим энтузиазмом одобрила. Но Доулиш понимал ее и не мог осуждать за это.

Войдя в спальню, он увидел, что Фелисити внимательно разглядывает фотографию Мепиты Фернандес. Он видел, что жена искренно беспокоится о девушке.

В половине девятого раздался телефонный звонок.

Доулиш поднял трубку и тотчас же понял, что беда подступила еще ближе.

— Пат, — это был голос Триветта, и голос весьма мрачный. — Мне нужно поговорить с тобой. Конфиденциально. Встретимся на станции метро «Майл-энд-роуд», через час. Хорошо?

— Я приду, — медленно произнес Доулиш.

Голос Триветта Доулишу не понравился. Голос был слишком серьезным, что и само по себе могло внушать опасения, а в связи со всеми обстоятельствами серьезность эта была просто пугающей. Зачем понадобилась тайная встреча? Что он должен был сообщить такое, чего нельзя сказать в присутствии других? И почему, по крайней мере, он не мог встретиться с Доулишем открыто?

Да, дела принимали крутой оборот.

— Конечно, тебе нужно пойти, — сказала Фелисити. — Если, конечно, ты уверен, что это был действительно Триветт.

— О, это точно Билл! Мошенники не смогли бы так подделать его голос.

Фелисити взглянула на часы:

— Если хочешь попасть на станцию «Майл-энд-роуд» вовремя, тебе следует отправиться уже сейчас. На дорогу тебе потребуется полчаса.

Она имела в виду, что еще полчаса потребуется, чтобы обмануть полицейских, наблюдавших за домом. Значит, надо было спешить. Но что могла означать эта тайная встреча с работником Скотленд-Ярда, чей голос звучал так, будто на него свалились все неприятности Вселенной и теперь он готов передоверить эти неприятности Доулишу?

Через девять минут Доулиш был готов к выходу. Через девять с половиной минут он уже спустился на один лестничный пролет — Фелисити наблюдала за ним из открытых дверей квартиры. И вдруг снова послышался телефонный звонок. Фелисити направилась к аппарату. Доулиш наблюдал, как исчезает с площадки ее тень, тогда как его собственная тень уже коснулась площадки первого этажа. Он услышал ее голос, доносившийся издалека, но вполне отчетливо.

— Это миссис Доулиш… Кто? Да, я могу его позвать, — произнесла она, и по ее голосу Доулиш понял, что Фелисити отнюдь не рада звонку. Он поспешил назад и встретил Фелисити в дверях.

— Это Септимус Ли, — сказала она. — Он хочет, чтобы ты с ним встретился. Но ты же не можешь встречаться одновременно и с ним, и с Триветтом! Если ты не совсем еще спятил, ты все же должен идти к Триветту.

Доулиш взял трубку, видя, с каким осуждением смотрит на него Фелисити, да и сам он чувствовал себя достаточно неуверенно. Фелисити права: в первую очередь ему надо встретиться с Триветтом, однако и в сообщении Септимуса Ли могло крыться что-то очень важное.

— Да, Сеп, — он старался, чтобы голос не выдавал его сомнений. — Что случилось?

— Мистер Доулиш, кажется, мы их нашли, — Септимус Ли был взволнован. — И О’Флинна, и этого парня Чарли, и парочку других. Блондинки здесь нет, нет и того, кто мог выдавать себя за вас, но все остальные в сборе. Они…

Он замолчал.

— Продолжайте, — попросил Доулиш.

— Они собрались в ресторанчике в Сохо, ресторан называется «Жидкое золото». На десять пятнадцать у них заказана машина. Вы придете?

— Минута в минуту, Сеп, — пообещал Доулиш. Отличная работа. Спасибо. Увидимся. — Он положил трубку.

Его не удивил обращенный на него взгляд Фелисити: тот, кто сидит рядом с водителем, как правило, нервничает больше.

— Такие вот дела — надо встретиться одновременно и с Биллом, и с Сепом.

— Ну что же, если ты доверяешь Септимусу Ли, — произнесла Фелисити, — ты заслуживаешь всего того, что может с тобой случиться.

В лондонских доках царила тьма, освещены были лишь те стоянки судов, на которых шла погрузка или выгрузка. Здесь пахло фруктами и свежим мясом; сюда приходили суда с грецкими орехами из Генуи и копрой с островов Тихого океана, с шерстью из Новой Зеландии и Австралии, с продуктами из Европы, винами из Франции и Италии, Швейцарии и Испании.

Доулиш притаился в тени судна, освещенного прожекторами; он видел силуэты людей — кто-то работал как положено, кто-то просто слонялся и курил. Позади был Лондон — Лондон с его недреманным полицейским оком.

Он хотел хоть на время забыть обо всем случившемся за последние несколько дней: о мертвом Коресе, о, похоже, смертельно раненном Сепе Ли, о перепуганной до смерти Фелисити; он хотел переключиться на то, что ожидало его там, за каналом. За каналом, и еще дальше — за Бискайским заливом, возможно, еще южнее, — в Португалии. Конечно, он мог бы попробовать пробраться через Францию, хотя рассчитывать ему было особенно не на что: при нем было лишь несколько фунтов, часы, одежда и — цель. Предприятие казалось совершенно безнадежным, но попытаться он обязан.

Доулиш увидел, что к нему приближаются двое, и оставил свое укрытие. Он отстегнул воротничок, стащил галстук, взлохматил волосы и испачкал лицо пылью.

Эти двое поглядели на него не без интереса.

Слегка покачиваясь, он вразвалочку направился к ним:

— Послушайте, есть тут сейчас что-нибудь до Испании? — пробормотал он заплетающимся языком.

Двое остановились.

— А тебе для чего?

Доулиш состроил лукавую гримасу:

— Да вот потянуло меня что-то на морскую прогулочку. Поможете?

Он сунул десятишиллинговую банкноту в руку, которая явно ее не отвергла, и вдруг его охватила паника: а если эти люди из охраны доков?

Те рассмеялись.

— Попробуй «Спендер», — посоветовал один из них. — Он отправляется в Виго и Лиссабон прямо сейчас, во время прилива. Или на «Карлосе V», это испанское судно, только поначалу оно должно зайти еще в дюжину портов. «Спендер» — в девятнадцатом доке, «Карлос V» — в двадцать седьмом.

— Спасибо, парни, выпейте за мою удачу. — Доулиш зашагал прочь.

Полиция может допросить этих людей; еще более вероятно, они увидят его фотографию в утренних газетах и сами помчатся в полицию. Но без риска не обойтись. Он старался держаться в тени, пока не увидел «Карлос V». Судно выглядело очень старым и очень грязным. В одном из трюмов шла погрузка. Теперь все зависело от внимательности — точнее, невнимательности — охраны.

Доулиш вышел из темноты и направился к трапу. Поднялся, всем своим видом пытаясь изобразить докера. Наверху стояли двое — один англичанин, другой испанец. Англичанин спросил:

— Куда направляешься?

— В двадцать второй отсек.

— Ладно, только давай поосторожнее.

Доулиш кивнул.

Из трюмов шел тяжелый запах, запах моря и стоячей воды, машинного масла и чеснока. Он направился не к двадцать второму отсеку, который как раз загружали, а к первому. Там было очень темно. Он слышал скрежет лебедки, громыхание люков. Он втиснулся между укрепленным стропами автомобилем и рулоном резины. Единственное, на что он рассчитывал — что в этот отсек до того, как они выйдут е море, никто не сунется: вряд ли они вернутся в порт из-за него одного…

Или вернутся?

Было жарко, от вони его тошнило. Стук к клацанье все продолжались, и конца этому не было видно. Но вдруг что-то изменилось. Изменилась тональность звуков, все стало двигаться как-то быстрее и совсем по-иному. Раздался гудок, и он понял, что корабль уже идет вниз по реке, к устью Темзы, к морю и — в Испанию.

Доулиш забрался ка сиденье автомобиля и устроился поудобнее. Очень хотелось спать, но в голове назойливо крутились одни и те же вопросы: кто подстроил для него эту дьявольскую ловушку? Почему, кто, почему, кто? Убийство и ограбление, скупка краденого, сговор — кому нужно все это, весь этот безумный сценарий?

Почему, почему? ПОЧЕМУ?

Темнело.

Голуби, гулявшие по знаменитой Пласа де Каталуна, уже устраивались на ночь. Загорались огни реклам, и незнакомые созвездия появлялись на звездном небе.

Все это Доулиш наблюдал уже довольно долго, и ему начало надоедать. После разговора с Тимом прошло два часа. Услышать голос друга — это было потрясающе, он надеялся, что гнусное приключение подходит к концу.

Доулиш еще был во власти того напряжения, которое владело им, когда он ждал, пока Тима подзовут к телефону, и того радостного волнения, которое нахлынуло на него, когда он услышал голос друга.

Ожидая, он припоминал, как продал свои часы, как потратил пять английских фунтов; он припоминал путешествие на корабельной шлюпке из маленького порта; быструю, тайную высадку на скалистый берег; сам берег, обмен десяти английских футов на десять тысяч песет и путешествие через всю страну, путешествие, измотавшее все его нервы и сказавшееся в каждой косточке тела, но это путешествие наконец окончено.

Уже здесь, в Барселоне, он нашел в урне английскую газету шестидневной давности. Бросился в глаза крупный заголовок: «ДОУЛИШ ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕ НАЙДЕН».

А потом он нашел телефонную будку и позвонил Тиму. Как он ждал ответа! И теперь все еще ждет.

На площади появилась окутанная мраком фигура.

Чьи-то крепкие пальцы сзади ухватили Доулиша за плечо, и низкий насмешливый голос произнес: «Надо же, живой!»

— Пока еще, — жизнь постепенно возвращалась к Патрику Доулишу. — Узнал, где живет мой двойник?

— Вот-вот, классический пример маньяка! Да узнал я! Ну-ка, дай поглядеть на тебя при свете… Какой ты? Заросший, грязный или…

— Вполне респектабельный. Я купил рюкзак и теперь изображаю чокнутого англичанина, который путешествует автостопом.

— Ну, от англичанина, путешествующего автостопом, всего можно ожидать. Пойдем-ка выпьем, — и Тим потянул Доулиша в боковую улицу к какому-то слабо освещенному кафе. На заднем плане невидимая толпа убивала время в невидимом танце.

Тим выбрал самый затемненный уголок и заказал вино.

— Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь здесь понимал по-английски, но старайся все же говорить потише. Пат, до чего ж я рад тебя видеть!

— Я тоже. Куда он пошел? Как его зовут? С кем он был?

— Он проводил Мепиту до дома ее братца на Авениде де ла Република, а потом отправился к порту, это на границе Старого города, — сообщил Тим, — Узкие улочки, подслеповатые окна, кошачья вонь, я знаю это место. Что же касается имени, то эта девушка, Мепита, называла его Луисом.

— Отсюда до этого места далеко?

— Пат, — сказал Тим. — Подожди. Тебе не терпится, я понимаю, но следует соблюдать осторожность. Тебе надо быть, — произнес он твердым, убедительным голосом, — еще осторожнее, чем ты предполагаешь. О, вино! Грациас! — он улыбнулся темноволосому официанту с наглыми глазами, который подал бутылку красного вина и стаканы, и снова повернулся к Доулишу. — Да будет проклят этот твой двойник!

Они выпили.

— А что еще случилось? — спросил Доулиш. — Я знаю, что полиция преследует меня.

— Преследует? Гонится на всех парах, дорогой мой. Дело в том, — Тим поглядел сначала в свой стакан, на рубиновую влагу, потом на каменную стену ресторанчика, — дело в том, что Сеп Л и не умер. Пуля только оцарапала его. Ему не просто стало лучше — он почему-то стал невероятно болтлив. Он заявил, что он человек по натуре преданный и может вынести все и вся — кроме неблагодарности.

Тим замолчал и уставился на только что вошедших в ресторанчик мужчину и девушку. Нельзя сказать, что они были хоть чем-то примечательны.

— Тим, — попросил Доулиш, — кончай молоть чепуху.

Тим глянул Доулишу прямо в глаза.

— Сеп Ли отныне — официальный обвиняемый, изобличающий своих сообщников. Он заявил, что и ты, и он с того самого момента, как Морис Гейл уехал, начали скупать краденое. И организатором был именно ты. Ты шантажом втянул его в эту историю, причем львиную долю забирал себе. Так он и заявил. Причем, как мне сообщили, звучало все это весьма и весьма убедительно. Налить еще винца?

Доулиш залпом осушил свой стакан и протянул его Тиму. Он глядел лишь на стакан, понимая, что Тим внимательно за ним наблюдает. Думал он о многом другом. Во-первых, о Фелисити — каково ей, как же ей отчаянно больно! Во-вторых, о Триветте и тех нескольких друзьях в Скотленд-Ярде: какой кошмарной должна казаться им эта история, и, тем не менее, они ничего не могут поделать! В-третьих, о Сепе Ли и его чудовищной лжи, о его готовности давать ложные показания — при этом он прекрасно понимает, что эти показания приведут невиновного человека в камеру смертников. Сеп, с его светлой саксонской кожей и темными испанскими глазами, с его сдержанными манерами — как же права была Фелисити!

— И все же, — подал голос Тим, — есть и свет в конце туннеля, старина. Пусть не яркий, но есть. — Он почувствовал, что Доулиша покинула последняя надежда. — Я имею в виду один маленький старенький домик на узенькой улочке в старой части города. А также человека, похожего на тебя, и еще Мепиту. Тот дом недалеко от порта, я тебе уже говорил?

— Говорил.

— Я смогу его разыскать, — серьезно, даже торжественно заявил Тим, однако было похоже, он сказал это только для того, чтобы хоть как-то вывести Доулиша из состояния глубокой подавленности. — Я найду этот дом с завязанными глазами, и даже если меня перед этим раскрутить на месте. Я облазил все эти старенькие улочки и тупики, и я найду его. Факт! Но мы должны быть очень осторожны. Сначала надо провести рекогносцировку на местности. Потому что полиция порой тоже работает весьма эффективно, по крайней мере, доходили до меня и такие слухи.

— Да, — согласился Доулиш. — Итак, Сеп меня оговорил. Хотел бы я знать почему.

— Сигарету? — предложил Тим. Он вытащил свой портсигар, зажег сигарету. — Пат, ну какой смысл сейчас, на этой стадии, докапываться до причин? Разве это поможет? Знаю, знаю, зачастую, поняв мотив, можно выйти на преступника, но только не в этом случае. Сначала найди злодеев, а уж потом вызнавай их мотивы. В конце концов, этих самых мотивов у них должно быть не так уж много.

— Не много?

Тим глубоко затянулся сигаретой. Ему не нравилось лицо Доулиша, потому что оно казалось высеченным из камня. Взгляд был отрешенным, почти пустым, губы крепко сжаты, пожалуй, слишком крепко.

— Ну хорошо, давай спрашивай себя, что у нас получается? Ты — подставное лицо, которое и сядет в тюрьму за все их преступления. Они нашли какого-то человека, очень на тебя похожего, — это не легко, но и не так уж трудно. Обрати внимание: его всегда видели либо ночью, либо при очень плохом освещении — еще никому не удавалось достаточно четко разглядеть этого типа. Было упомянуто твое имя — и вот сценарий разыгран! Когда разразится гроза — молния ударит в тебя, и вся банда тем временем скроется. Смоется. Растворится. Исчезнет, — сказал Джереми с беспечным видом, пытаясь взбодрить самого себя. — Загадка в том, почему гроза разразилась так быстро, в том, как именно она разразилась. Основная ошибка этого типа — то, что он женился, воспользовавшись твоим именем. Вот что я имею в виду: он мог прокрутить любой номер, и все сошло бы отлично, но вот это без последствий пройти не могло.

Доулиш начал улыбаться, хотя сначала его улыбка больше походила на гримасу.

— Тим, ты прав. У меня появилась идея. — Улыбка стала шире. Тим настолько обрадовался, увидев, что отчаянье на лице друга сменилась улыбкой, что готов был запеть. — Итак, для начала давай хорошенько закусим. Потом осмотрим старый город, с которым ты так хорошо ознакомился. Потом посетим Мепиту Доулиш, в девичестве Фернандес. Твоя задача — убедиться, что ее братца не будет дома.

Тим такому обороту явно не обрадовался.

— У тебя есть какие-то возражения?

— Дело в девушке, — признался Тим. — Ты ведь ее еще не видел. Так что можешь мне не поверить, но она, — о дьявол! — можешь считать меня сентиментальным дураком, Пат, но — она ХОРОШАЯ девушка. Понимаешь, она выглядит так… Как ребенок. Только дети могут быть такими славными.

— И за всем этим — душа сатаны, — хрипло сказал Доулиш.

Доулиш притаился под деревьями на Авениде де ла Република. Было около полуночи. Движение было гораздо менее оживленным, чем днем. Торопливо шли редкие прохожие. Фонари освещали закрытые витрины магазинов и массивные здания по обе стороны улицы.

Ом смотрел на многоквартирный дом, в верхнем этаже которого, как сказал Тим, находилась квартира Фернандесов. Лифт в доме был, но без лифтера.

Доулиш стоял неподвижно — такое спокойное ожидание могло бы свести с ума многих нетерпеливых.

Из дома торопливой походкой вышел человек.

Доулиш продолжал стоять неподвижно, только губы его искривила легкая улыбка. Это был Карлос Фернандес; его красивое лицо ясно виднелось в сзете уличного фонаря. Он пошел к центру города. Доулиш направился к подъезду.

Он был один.

Тим должен был следить за Фернандесом, который клюнул на приглашение. Тим последует за испанцем, что бы ни случилось. Конечно, можно было допустить, что Фернандес по телефону успел предупредить своих сообщников и попросить о помощи. Что ж, есть такой риск, но Тим был не прочь рискнуть.

Доулиш толкнул кованые ворота и вошел во внутренний двор.

Неяркий свет горел над широкой каменной лестницей.

Доулиш открыл дверь и вошел в подъезд. Увидел надпись «лифт». Дом был погружен в тишину: когда Доулиш нажал кнопку и лифт тронулся вниз, шум его показался даже каким-то оскорбительным.

Лифт остановился.

Доулиш вошел в кабину, и лифт медленно пополз вверх.

Верхний этаж был освещен мягким, приглушенным светом. На площадку выходили двери четырех квартир, по две с каждой стороны узкого коридора. Квартира Мелиты находилась справа. Доулиш подошел к двери. Здесь пол был из камня, и ступать совершенно бесшумно было трудно.

Он замер, вслушиваясь в тишину. Потом вынул инструменты, которыми его снабдил Тим, — обычные инструменты автомобилиста.

Затем внимательно осмотрел замок.

Замок был английский — он мог его легко открыть, но закрыть снова не смог бы, так что дверь останется открытой. Это было несколько рискованно, но и позвонить он не мог — а вдруг Мепита не одна? Она ведь замужем, не так ли? Даже если ее братец смотался, там мог быть человек, похожий на Доулиша.

Пока Доулиш возился с замком, слышались легкие скребущие звуки.

Наконец замок поддался.

Доулиш легонько толкнул дверь. Прихожая была освещена — свет лился из открытой двери комнаты. Он ступил внутрь. В квартире было тихо. Он осторожно прикрыл дверь и приставил к ней стул — теперь, если кто-то войдет, он услышит.

Миновал прихожую.

Ноги утопали в мягком ковре, свет из комнаты позволял разглядеть обстановку — все говорило о богатстве и хорошем вкусе.

Доулиш подошел к двери, потом приоткрыл ее чуть пошире и заглянул внутрь.

На него смотрела Мепита, глаза се были полны страха. В руках она держала пистолет.

Доулиш на цыпочках вышел из комнаты — рыдания Мепиты заглушали его шаги.

Стул все еще был прислонен к входной двери, но было заметно, что он отодвинулся на несколько сантиметров. Сквозь образовавшуюся щель просунулась мужская рука — она пыталась потихоньку отодвинуть препятствие. Длинные бледные пальцы, рукав кремового хлопчатобумажного пиджака.

Доулиш скользнул к дверям.

Дверь медленно, почти бесшумно открылась. Был слышен лишь женский плач.

Доулиш стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за медленно увеличивающимся отверстием — теперь в него мог пролезть человек. Осторожность того, пока еще не видимого, человека говорила о многом. Доулиш сжимал в руке пистолет Мепиты. Наконец в проеме показалась голова.

Это была голова человека в очках с толстыми линзами, Доулиш устроился так, чтобы видеть и Мепиту.

Девушка стояла неподвижно, погруженная в свои горестные мысли, и ни на что не обращала внимания.

Человек двинулся дальше, правую руку он держал в кармане. Он внимательно смотрел на открытую дверь комнаты, на девушку: совершенно очевидно, что больше он ничего не замечал.

Он подошел к двери. Вынул правую руку из кармана. В руке был зажат пистолет. Медленно, уверенно он поднял оружие.

И в этот миг Доулиш понял, что человек пришел убить Мепиту. Она могла дать показания, которые разрушат всю их так тщательно разработанную схему, следовательно, она должна умереть. К тому же убийство Мепиты — еще один шаг, который подтолкнет в пропасть самого Доулиша.

Преступники знали, что он в Барселоне, они знали, что подозрение в убийстве Мепиты падет на него.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Доулиша в то краткое мгновение, пока человек в очках с толстыми стеклами медленно и тщательно целился в Мепиту. Стоит ему нажать курок, и она будет мертва.

Доулиш выстрелил первым.

Доулиш вел машину по широкой улице. В зеркальце заднего вида преследовавших его машин не было видно. Он свернул налево, потом сделал еще несколько поворотов и вновь оказался на Авениде де ла Република. Барселону он совсем не знал, хотя карту изучал старательно.

Первым делом нужно было избавиться от чемодана. Потом можно подумать и о Мепите.

Он спросил ее:

— Ты можешь меня выслушать?

— Да, — ее голос был совершенно бесцветным.

— Мы должны избавиться от этого чемодана. Ты понимаешь? Скажи, куда нам лучше поехать.

Если бы она захотела, она могла бы направить его прямо в лапы полиции. Но он надеялся, что так она не поступит. Жаль, что шок привел ее в такое состояние — казалось, что вся жизнь из нее ушла: она двигалась и действовала, как робот.

Однако она все же давала команды глухим, лишенным всякого выражения голосом, направляя его в укромное местечко, заросшее деревьями и кустами. Он выволок чемодан и запрятал его в зарослях низкого кустарника.

Удовлетворенный, Доулиш вернулся к машине.

Мепита по-прежнему сидела неподвижно.

С дороги, не замеченный ими, за Доулишем наблюдал какой-то старик. И когда машина тронулась, он осторожно приблизился к спрятанному чемодану.

Когда Триветт и помощник комиссара Скотленд-Ярда вошли в палату тюремной больницы, выражение лица Септимуса было скорее спокойным, чем униженным. Темные глаза резко контрастировали с бледным лицом и светлыми, почти пепельными волосами.

— Доброе утро, Ли, — грубовато поприветствовал его Триветт.

— Доброе утро, мистер Триветт.

— Знаете этого типа? — Триветт протянул фотографию. Это была фотография человека, которого убил Доулиш.

— О да, это Сэм Уэббер, — слегка поколебавшись, ответил Септимус Ли. — Он один из банды и всегда относился к Доулишу плохо. Не доверял ему, и, как оказалось, совершенно справедливо.

Часом позже еще двое свидетелей опознали человека на фотографии, и петля на шее Доулиша затянулась туже.

Триветт снова направился в кабинет шефа.

Помощник комиссара глянул на него с таким видом, будто собирался прочесть нотацию о Долге Служащего Полиции к о том, что Личине Симпатии Не Должны Мешать Исполнению Долга.

— Поганое дело, Триветт. Хуже и быть не может. Конечно, я знаю, какие чувства вы испытываете. В течение многих лет бы с Доулишем были близкими друзьями, и я понимаю, что вы отчаянно хотите доверять ему. Но улики есть улики.

— А отпечатки пальцев — есть отпечатки пальцев, — пробормотал Триветт.

— Рад, что бам все же удалось взглянуть на это дело правильно. Нам надо срочно послать кого-то в Барселону. Откровенно говоря, они, испанцы, сами нас об этом попросили, это очень деликатное дело, вы понимаете, — помощник комиссара откашлялся и решил сразу же договорить все до конца. — Вполне возможно, что бандиты уже давно переправляли в Испанию краденые драгоценности. У Доулиша и его деловых партнеров была там своя контора. Не знаю, кто еще причастен к этому делу. Но лишние осложнения нам не нужны — и так уже достаточно: так что чем скорее мы завершим дело, тем лучше. Естественно, я бы хотел, чтобы вы сами отправились туда, если хотите, возьмите с собой Поттера. И, гм… если возможно, доставьте сюда Доулиша. Но мы можем оставить его и там, пусть его судят в Испании. Короче, поступайте, как считаете нужным.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Триветт.

— Сожалею, что псе это выпало на вашу долю, но такова жизнь, увы!

Триветт понимал, о чем умолчал шеф. Сплетня — отвратительная штука, однако все же ходили сплетни, будто он специально дал Доулишу сбежать, точнее, не очень яростно его преследовал. Так что помощник комиссара, зная обо всем этом, поступал очень даже благородно — он давал Триветту возможность самому арестовать Доулиша и таким образом положить конец слухам.

В половине третьего Триветт и Поттер уже сидели ка борту самолета, направлявшегося в Барселону.

Но это была еще не смерть.

Доулиш пришел в себя в комнате, в которую пробивался слабый дневной свет. Он лежал на спине и не мог пошевельнуться. Он начал припоминать последние события и удивился тому, что до сих пор жив.

Голова болела, и его страшно мутило.

Совсем рядом он увидел что-то, отливавшее золотом. Потом разглядел, что это были чьи-то волосы. Светлые волосы. Белокурая Куколка?

— Блонди! — хотел он окликнуть ее, но из горла вырвалось только какое-то шипение.

Он попытался снова.

— Блонди!

Она не двигалась. Он испугался.

С усилием, задыхаясь, Доулиш встал на ноги и прислонился к стене. Перед глазами кружились и качались золотые волны волос; но постепенно головокружение стало проходить, и Доулиш двинулся вперед.

Горло Куколки было перерезано.

Его колотило, он пытался сообразить, что же произошло, но отчетливо понял только одно: ему нужно поскорее выбираться отсюда.

И чем быстрее, тем лучше!

Он почувствовал резкий запах виски. Потом увидел на полу возле кресла полупустую бутылку и стакан. Принюхавшись, он понял, что пахнет не столько из бутылки, сколько от его собственной рубашки. Он весь был пропитан этим запахом, словно безнадежный пьянчуга.

Почему?

И опять все тот же вопрос — почему?

Доулиш отвел глаза от зияющей раны на горле женщины и привычно полез в карман за сигаретами. Под пачкой сигарет лежало еще что-то, Нож.

— Я понял, — произнес он осипшим голосом. — Понял.

Он начал прикидывать. В этой комнате будут его отпечатки пальцев — избавиться от них у него нет никакой возможности. Рано или поздно тело найдут, явится полиция, и тогда капкан захлопнется. Охота уже началась.

Он повернулся к окну. Окно было открыто, но снаружи его перекрывала решетчатая ставня. Сквозь решетку он увидел фонтан, тележку, запряженную осликом, и машину. В машине сидел человек, и что-то в его фигуре показалось Доулишу слишком знакомым. Он вгляделся повнимательнее — это был Триветт.

Одним прыжком Доулиш подскочил к двери и крутанул ручку — дверь не открылась. Конечно, они и должны были его запереть, чтобы он не сбежал. Должны? Разве это не вызовет у полиции некоторые сомнения — зачем бы убийце запираться? Но этот вопрос сейчас ни черта не значил: он был заперт. Оставили ли они ему его нож с отмычкой?

Он порылся в кармане — нож был здесь.

Руки дрожали.

— Спокойно, Патрик, — вполголоса посоветовал он сам себе, — не паникуй! Ты должен отсюда выбираться.

Ему показалось, что пока щелкнул язычок замка, прошла целая вечность.

Доулиш распахнул дверь и вышел в узкий коридор. На лестнице послышались шаги — спокойные, уверенные. Коридор сворачивал в сторону — по крайней мере Доулиша теперь не было видно с лестницы.

Перед ним был ход на чердак. Он поднялся, стараясь как можно тише скрипеть деревянными ступеньками.

Наверху была комната с покатым потолком и длинным узким окном. Высунувшись, он увидел, что на улице и на площади полным-полно полиции; увидел машину, Триветта, вылезающего из нее с каким-то испанским полицейским чином, видимо высокого ранга. Все выглядело уж как-то слишком официально. Вокруг полицейских быстро собиралась толпа.

Доулиш глянул на крышу дома напротив. Расстояние до нее было небольшое, всего метр восемьдесят — метр девяносто. Сумеет ли он перепрыгнуть?

Если нет, надежды на спасение никакой.

Он высунул руку из окна, попробовал край крыши. Отломилась какая-то щепка, но сама по себе крыша была крепкой. Он снова взглянул вниз: смуглые лица, темные глаза — все смотрели на дверь. У двери стояли двое полицейских: соблюдая формальности, они начали колотить в дверь. На нижнем этаже, под чердаком, был балкончик, скрывавший его от взглядов толпы, и Доулишу оставалось только возблагодарить за это бога.

Он полез в окно.

Каждое движение причиняло мучительную боль, все тело ныло, но ему все же удалось ухватиться за край крыши и медленно подтянуться. Стук в дверь прекратился, послышался ропот толпы и резкий, громкий — такой английский — голос Триветта.

Доулиш осторожно посмотрел вниз с крыши. Похоже, его никто не заметил — по крайней мере, никаких удивленных возгласов он не услышал. Он лег у самого края. Боль терзала все тело. Доулиш немного переждал и встал на колени. Затем, пригибаясь, — на ноги. Место, где расстояние между крышами не превышало двух метров, было уже рядом.

Он добрался до этого места и позволил себе снова взглянуть вниз. Толпа и машина все еще были на площади, но Триветт и испанский офицер куда-то ушли. Скоро они вернутся. Вернутся за ним.

Прочна ли крыша дома напротив? Выдержит ли она тяжесть его тела?

Доулиш собрал все свои силы, сделал глубокий вдох — и прыгнул.

Приземлился он с грохотом и мгновенно лег ничком.

Он лежал тихо, затаив дыхание, боль накатывала мучительными волнами. Он понимал, что толпа услышала этот грохот. Рискнув посмотреть вниз, он увидел, что кто-то, разглядывая улицу, вертит головой по сторонам, но, слава богу, пока никто не догадался поднять голову вверх.

Он внимательно оглядел соседние дома. По зеленым ставням ему удалось определить гостиницу, в которой скрывались Тим и Мепита.

И вдруг Доулиш увидел то, что вселило в него слабую надежду: от края крыши, на которую он приземлился, вела пожарная лестница. Он добрался до нее и начал медленно спускаться, повернувшись к улице спиной. Несомненно, на него обратили внимание, но он нарочно старался не спешить, заставляя себя спускаться спокойно. Здание гостиницы скрывало его из поля зрения Триветта и испанского полицейского.

Главный вход в гостиницу был как раз на этой улице. Он вошел. За конторкой, пересчитывая кучку грязных скомканных песет, сидел уже другой портье. Он проводил Доулиша отсутствующим взглядом.

Доулиш стал бистро подниматься по лестнице.

Подошел к нужному номеру, повернул ручку двери.

На пороге комнаты его поджидал Луис — человек, так поразительно похожий на него самого. В руках он сжимал пистолет.

Луис саркастически улыбался, а с улицы доносились возбужденные крики толпы, голоса Триветта и испанского полицейского. Очевидно, они только что обнаружили труп женщины.

— Ну и кто тут у нас самый умный? — осведомился Луис. — Самый умный попал из одной ловушки в другую.

Доулиш молчал. Он действительно растерялся.

— Итак, молчим, — издевательски заметил Луис. — А мне говорили, что вас не так-то просто заставить заткнуться. Но, похоже, они были не правы.

«Надо ждать, — подумал Доулиш, — и он разговорится. Скажет все, что надо».

— Представьте себе, Блонди не понравилось, что я женился на Мепите! — воскликнул Луис, всем своим видом давая понять, что он этим одновременно и возмущен, и польщен. — Так что с ней надо было кончать. Если б вас сейчас при ней прихватили, все было бы отлично. Впрочем, вы вполне могли сломать себе шею, прыгая по крышам. И тогда все тоже было бы прекрасно. Полиция получила бы своего злодея, я был бы в безопасности, а Мепита, опасаясь за своего драгоценного братца, держала бы язык за зубами, оставаясь при этом моей законной супругой.

— Вам, быть может, удалось обвести вокруг пальца Мепиту и Карлоса, но есть ведь и другие, — медленно произнес Доулиш.

— О ком это, черт побери, вы толкуете!? — рявкнул Луис.

— Есть те, кто отдавал приказы, есть те, кто разработал всю схему.

— Да, я работал не один, — заявил Луис, — и у вас хватило ума, чтобы сообразить это. Ну и что, вам от этого легче? Или это хоть как-то облегчит положение вашей жены, когда ей придется давать показания в суде? Между прочим, она тоже заявилась в Барселону.

Доулиш не смог сдержать удивленного восклицания Да, тут он допустил промашку.

— Вот так, теперь вы это знаете От меня, — с важностью добавил Луис. — Она прилетела тем же рейсом, что и Триветт, но мои парни сообщили, что из аэропорта они выходили порознь.

«Конечно, если сейчас я наброшусь на него, этот тип выстрелит, — подумал Доулиш. — Интересно, куда угодит пуля?»

Однако атаковать придется рано или поздно. Иного выхода нет.

Гласное — выбрать нужный момент. Момент, когда Луис решит, что он, Доулиш, уже не представляет никакой опасности.

В этот момент дверь, ведущая в маленькую соседнюю комнатку, приоткрылась.

— Ты, Луис, умом не блещешь, как всегда, — сказал появившийся на пороге Карлос Фернандес, и глаза его радостно блеснули. — Куда лучше будет, если Доулишу вообще не придется появляться в суде. Он знает слишком много. Что же касается крыши, то какая разница, с какой он упадет — с той или с этой?

Доулиш всматривался в его веселое, довольное лицо. Карлос был очень похож на сестру. И если бы не сложившиеся обстоятельства, то его веселость и приветливость были бы даже симпатичны.

— Доброе утро, мистер Доулиш, — преувеличенно вежливо произнес он.

Доулиш промолчал.

— Что-то он у нас сегодня не слишком разговорчив, — пробурчал Луис.

— Вряд ли это удивительно: обстоятельства не благоприятствуют, — пояснил Карлос. Он подошел и выглянул в окно: — Ага, прибыл еще один наряд полиции.

— Вот пусть он и летит им на головы, — злобно заявил Луис.

— Да, мой бедный Луис, — сказал Карлос, — все-таки с головой у тебя не все в порядке. Ты что, хочешь, чтобы полиция явилась сюда?

— Когда этот тип заткнется навсегда, нам и полиция не будет страшна, — отозвался Луис.

Если бы полицейские, толпившиеся на улице, услышали этот диалог, они сразу бы разобрались во всем. Но полицейские с таким же успехом могли находиться на другом конце света, а не под окнами. Что, если закричать, затеять борьбу? Но в руках у Луиса был пистолет, и Карлос тоже вынул оружие. Доулиш понял, что Карлос сознательно и с самого начала находился на стороне врагов.

Но кто, кто же стоял за всем этим?

Этот кто-то, скорее всего, управляет операцией из Лондона. Это очевидно.

— А там как дела? — спросил Луис.

— Мистер Джереми еще не пришел в себя, — ответил Карлос, — Мепита тоже.

Значит, Тим жив! Тогда еще остается хоть какая-то надежда.

— Могу догадаться, что с ним произойдет. Он утонет в ванне, — произнес Карлос самым что ни на есть спокойным тоном, как будто речь шла о воскресном пикнике.

Последовала долгая пауза, затем Карлос предложил:

— Подождем супругу мистера Доулиша.

Доулиш резко повернулся и взглянул на черный аппарат. От него исходила серьезная опасность. Телефон снова зазвонил. Ответить Доулиш не мог — не знал испанского. Могли звонить Карлосу или Луису, и если он ответит по-английски, это будет сигналом тревоги для всех членов шайки.

Телефон зазвонил в третий раз.

Доулиш приказал Мепите:

— Возьми трубку. Скажи тому, кто звонит, что говоришь по поручению Луиса.

— Хорошо, — она сразу же согласилась. Это было странно, просто невероятно — неужели она действительно так наивна? Но похоже, так и было: она действовала по первому побуждению, согласно той мысли, которая в данную минуту приходила ей в голову. И это было потрясающе — такая откровенная, чудовищная простота. Для нее не существовало понятий «добро» и «зло».

Она подняла трубку, быстро сказала несколько слов, потом умолкла, слушая.

Потом она что-то ответила и повесила трубку.

— Босс направляется сюда, — сообщила Мепита. — Это звонил Педро, он работает на Луиса, и он сказал, что сюда идет сам босс. С ним какая-то женщина. Вы что-нибудь знаете о ней?

— Нет, Мепита, не знаю, — солгал Доулиш. Он был вынужден сказать неправду, потому что не мог и предположить, как она отреагирует на приезд Фелисити. Рисковать не стоило.

— Что вы будете делать? — спросила Мепита.

— Ждать босса, — ответил Доулиш. — Не волнуйся.

Он вынул из кармана пистолет.

— Сиди здесь, — он указал ей на стул прямо напротив входной двери. — Увидев тебя, он растеряется, и тогда мне удастся с ним справиться.

— Отличная мысль! — воскликнула она и послушно уселась на стул.

Доулиш открыл замок входной двери, а сам притаился во второй, смежной комнатке. Кто бы ни вошел, этот человек сначала увидит Мепиту, и только потом — перевернутую кровать и лежащих без сознания Карлоса и Луиса.

Раздались шаги.

Мужские и женские. Он сразу определил, что рядом с мужчиной идет Фелисити.

Сердце Доулиша тяжело забилось. Он еще крепче сжал в руке пистолет. Мепита сидела очень прямо, как примерная и аккуратная школьница, сложив на коленях руки, — сама красота и спокойствие; она уже изобразила на своем лице улыбку, с которой Доулиш теперь уже был слишком хорошо знаком. Она жаждала спасти Карлоса, и это было единственной ее целью.

Но так ли это? Может, она лишь притворялась, что абсолютно равнодушна к Луису?

Шаги все приближались.

Повернулась ручка двери.

Дверь распахнулась. В комнату влетела Фелисити — кто-то подтолкнул ее сзади. Следом за ней в дверь проскользнул мужчина. Он остановился, удивленно взирая на Мепиту.

Это был Морис Гейл.

Они замерли: Фелисити, сзади — в паре метров от нее — Гейл. Фелисити посмотрела на Мепиту, потом повернулась и увидела Доулиша. Гейл все еще стоял, не двигаясь, правая рука его была засунута в карман пиджака. Его взгляд был прикован к Мепите — она могла бы загипнотизировать любого мужчину. Уж кого-кого, а ее Гейл никак не ожидал здесь увидеть.

И тогда Доулиш произнес:

— Привет, любимая. Ты не могла бы отойти в сторонку?

Он поднял пистолет и прицелился в Гейла.

— Здравствуй, Морис. Какая встреча!

Лучи солнца весело играли на волнах Средиземного моря, солнце светило Доулишу, Фелисити и Джереми, устроившимся на песке в тени огромного пляжного зонта. Они — и это было совершенно естественно — говорили о Мепите.

Ее отпустили, Карлоса же отправили в тюрьму, к отчаянию и горю Мепиты. Но добрый дядюшка, который оплачивал их квартиру, взял на себя заботу о Мепите и постарался как-то посодействовать Карлосу, чтобы избавить его хотя бы от части неприятностей.

Триветт, подчищавший все концы, воспользовался гостеприимством испанской полиции. Он скоро должен был прибыть сюда, в местечко Коста Брава, найденное Тимом и горячо одобренное Фелисити.

Здесь они отдыхали, наслаждаясь золотыми днями, поджидая Триветта, который сражался с испанскими властями за Доулиша, обвиненного в смерти Белокурой Куколки и Уэббера.

Но вот прибыл и Триветт — такой солидный, такой английский, что Тим осведомился, почему это он не прихватил с собой котелок?

— Все, Пат, можешь радоваться. Мы сможем уехать, как только следствие завершится.

— Как, все пятна смыты? — спросил Тим.

— Да, Доулиш чист перед законом, — серьезно ответил Триветт. — Я, как вы понимаете, поддерживаю постоянную связь со Скотленд-Ярдом. Сеп Ли раскололся. Теперь все окончательно прояснилось, у нас есть необходимые показания. Схема была довольно примитивна. Гейл сильно чуждался в деньгах. Вместе с Сепом Ли он начал скупать краденое, потом они захотели завязать со всем этим и снова зажить как добропорядочные люди, но в деле уже было замешано слишком много народа, слишком многие знали, чем занимался с своем магазине Гейл. Тогда они и придумала подвести под монастырь тебя, Пат. Сеп все тщательно взвесил. Он отлично понимал, что его ожидает несколько лет тюрьмы, но он успел сколотить приличное состояние и считал это достаточным вознаграждением за годы, проведенные за решеткой.

Мозгом всей операции был, конечно, Гейл. Это он нашел двойника, Луиса, и все произошло бы именно так, как они планировали, если бы не вмешался чисто человеческий фактор.

— То есть? — тупо осведомился Доулиш.

— О, все просто — любовь и ревность, — с явным неодобрением произнес Триветт. — Испания — очень удобная страна для перепродажи краденых драгоценностей, но слишком уж эмоциональные люди здесь живут, и ведут они себя здесь совсем не по-английски. Луис Барнетт и Гейл основали здесь небольшое агентство, они искали выход на местную аристократию. Карлос де Киенто и Фернандес — выходец из старинной семьи, во всех отношениях подходящий персонаж, к тому же он сам запутался в долгах. Они решили шантажом уговорить его сотрудничать с ними, по тут произошло событие, которое и привело к провалу всей операции: Карлос познакомил свою сестру с испанским представителем Гейла, а тот, в свою очередь, познакомил ее с Луисом. Чтобы сестра ничего не заподозрила, Карлос представил его как богатого английского бизнесмена. Луис обладал определенной властью над Карлосом, и поэтому ему удалось добиться его разрешения на брак с Мепитой. Однако он клялся, что позже легализует этот брак, заключенный на подставное имя.

Единственное, чего ни Луис, ни Гейл предположить не могли — это того, что Мепита отправится в Лондон.

— Снова этот непредсказуемый человеческий фактор! — воскликнул Тим.

Триветт ухмыльнулся:

— Вот именно. Ведь Мепита действительно считала себя женой Патрика Доулиша! Корее, друг семьи, естественно, влюбленный в Мепиту, заподозрил, что Луис — совсем не тот человек, за которого он себя выдает. Он раздобыл фотографию, сделанную в Париже именно тогда, когда ты, Пат, скорее всего, находился где-то а другом месте, — это и была та самая улика, которая могла разрушить весь заговор. При помощи этой фотографии Корее намеревался разоблачить всю шайку, но Луис, узнав об этом, убил Кореса. Однако фотография исчезла, и тогда О’Флинна послали узнать, не у тебя ли она, Пат. Помни, что главной их задачей было отправить тебя за решетку, — продолжал Триветт. — Когда Морис Гейл узнал, что все пошло не по его плану, он, воспользовавшись фальшивым паспортом, вернулся в Англию, чтобы руководить операцией на месте. Гейл полагал, что полиция действительно считает тебя преступником и что это отвлечет нас от другой линии расследования — Мепиты и Карлоса. Он быстренько услал Фернандесов обратно в Испанию, но тут ты подключил к расследованию Эллисона, и тому удалось разузнать кое-что.

— Билл, — торжественным голосом произнесла Фелисити, — это именно Пат направил Эллисона на след, и ты об этом прекрасно знаешь, так что я отнюдь не уверена в твоей правоте, когда ты говоришь об успехах полиции. Если б вам дали полную свободу действий, Пат уже давно сидел бы в тюрьме. Признайся, ведь так? Если бы его тогда, в Сохо, схватили, он предстал бы перед судом.

Триветт был вынужден защищаться:

— Но ведь было полно улик! В том же Сохо, например, Гейл все очень аккуратно обставил. Ли должны были убить — он, кстати, об этом и не догадывался, считая, что ранили его совершенно случайно. Да, Пату, быть может, и пришлось бы предстать перед судом, но любой хороший адвокат не оставил бы от дела камня на камне.

— Очень умная мысль, — пробормотал Тим. — А как насчет изумрудов «кру»?

— Нам подсказали, где их можно найти, а Сеп Ли никак не предвидел, что мы нагрянем в магазин, а то успел бы их перепрятать.

Триветт помолчал и продолжал:

— Ну вот, пожалуй, и все. Испанская полиция больше не имеет к тебе никаких претензий.

— Но почему же они все-таки убили Белокурую Куколку? — спросил Доулиш.

— А, это… Еще один пример того, что нельзя мешать бизнес с любовью. Как это не по-английски! — возмущенно воскликнул Триветт. — Сначала ее успокаивали, говорили, что Луис женился на Мепите только ради дела, но она все же начала подозревать его. Когда же она увидела Мепиту, она поняла, что Луис ее надул. И пригрозила пойти в полицию. И вот вам… — Триветт выдержал эффектную паузу, — результат!

— Благодарю, ты прояснил мне эту часть загадки, — усмехнулся Доулиш.

— Тебе все же следовало бы побольше доверять полиции, — торжественно заявил Триветт, но, поймав саркастический взгляд Фелисити, широко улыбнулся. — Итак, дело закрыто, остались лишь некоторые формальности, — заключил Триветт, тяжело поднимаясь с облепленного песком пляжного стула. — Когда домой, Пат?

— Скоро, скоро, — ответила за него Фелисити. — И хотя мы, вероятнее всего, больше никогда не увидим Мепиту, должна признаться, что я всегда испытывала к ней глубокую симпатию. Жалко ее.

И Фелисити глубоко вздохнула.

ББК 84.4 (Вл.)

К82

Редактор П. А. Свиридов

Технический редактор Л. Ф. Чашников

Художественный редактор И. Г. Левченко

Художник И. А. Воронин

Корректор О. А. Федорова

Компьютерная верстка В. М. Родин

Уголовно-следственный отдел Скотленд-Ярда.