В середине августа надломилось лето. Задул ветер, полетели сгоревшие от жары листья. На сером небе вдруг стала заметна желтизна в кронах. Александр Авилов второй час хмуро стоял у окна, курил, варил кофе, принимался разглядывать пасмурные декорации за стеклом и время от времени звонил по телефону. Он вышел из задумчивости только после разговора с теткой. Есть люди, которые как ни стараются следовать порядку, обязательно сделают не то. Причем чем больше усердствуют, тем чаще дают маху. Тетка Нюра была с инициативой, и оставленная без присмотра, обязательно производила маневр.

Авилов еще час послонялся по дому и, переодевшись, вышел на улицу. Двое мужчин в грязных плащах пили пиво на лавке. Прошла девица, вращая задом. Женщина проехала колесами сумки по авиловскому ботинку, не заметив этого. Метался бесприютный пластиковый стакан, прожженный окурком. От ветра и промозглых сумерек настроение с каждой минутой портилось. Хотя идти было недалеко, до места он дошел почти в ярости.

Тетка Нюра открыла дверь и не узнала племянника — такое у него было истерзанное жизнью лицо.

— Ручка и бумага есть? — Он не глядел на нее и словно бы не сказал, а пролаял. Прошел в комнату, рухнул на диван. Диван жалобно скрипнул.

— А здравствуй-то не будем говорить?

— Увидим, садись за стол, пиши. — Нюра нагнулась, нашарила в тумбочке тетрадь, нацепила очки и приготовилась писать.

— Пиши: «Начальнику Октябрьского РОВД Дмитрюку А. К. от Сурковой Анны Михайловны, 1946 года рождения, проживающей по адресу ул. Суворова 22, кв. 12, заявление». Дальше: «В моей смерти прошу никого не винить». Роспись, дата.

Женщина с досадой бросила ручку и сняла очки.

— Ты чего? — поинтересовался Авилов.

— Ничего, — обиделась тетка. — Поживу еще. Вон грибов сколько. Мариновать буду. И малину соберу. Желе нужно сделать из красной смородины, огурцы засолить, чеснок законсервировать… Кто это будет? Без меня все застынет. Поживу еще. — Она не на шутку сердилась, красные пятна поднимались с шеи на лицо. — Я уж и завещание писала на фабрику, и с цыдульками по конторам таскалась. Мало запряг, еще и угрожать. Не боюсь я. Заведи себе жену и командуй.

— Предупреждали тебя, чтоб не болтала по телефону лишнего?

— Откуда мне знать, что у тебя лишнее. Все тайны да секреты. Ничего не разберешь.

— Ты забыла, кто тебе пенсию платит, — напомнил он.

— Не забыла, да больно она надрывалась, скажи да скажи, тетя Нюра, как его найти.

— Так. С этого места, пожалуйста, поподробнее. Кто она? Она назвалась?

— Звонил Отмолотов.

— Не Отмолотов, а от Молотова.

— Ага. Как ты наказал, я ему передала, что в пятницу, в «Старой рояли», он повесил, а потом сразу она. Говорила, что из Ейска, что я ее должна помнить, что в классе одном училась. Что меня уже сколько ищет через адресное бюро.

— А ты?

— Я ей — в пятницу, в «Старой рояли».

— Ну все. Пиши теперь заявление. Пиши-пиши. Вот здесь отступи и давай: «В моей смерти прошу…». — Он оторвал листок от комнатного цветка, прилепил на язык и показал его тетке. Но та не засмеялась, а возмутилась.

— Да с чего это?

— Чтобы не болтала. Она сказала, как зовут?

— Сказала. Я помнила, а сейчас забыла. От заявления мысли вразбег, как тараканы.

— Вспоминай или пиши.

— Не стану. Что ты мне про смерть талдычишь? Я еще тебя переживу, у тебя видимость подкачала. Как старый перец сморщился, однако…

— Имя вспомни.

— Да вот, простое. Таня. Или Ира. А может, Люда. Она все быстро прокричала.

— А фамилия?

— И фамилия такая же. Прохорова или Пахомова. Я что хочу сказать — сама на грани, и голос отчаянный. Неужто она тебя так сморщила? — Лицо у тетки стало ехидным.

— Ладно. Я тебя прощаю. Можешь не писать… Считай, что отделалась штрафом в размере пенсии.

— Ну и паршивец ты, Сергеич. А передачи тебе кто таскал, когда отец наплевал и знать не хотел? — изумилась тетка и снова нацепила очки, чтобы разглядеть племянника как следует.

— Это другой вопрос, отдельный. Заработала, тетя Нюра, не виляй. Проштрафилась. В другой раз будешь думать — или брякнуть в трубку, или без пенсии остаться. — Он встал и направился к двери.

— Бандит, — буркнула вслед Нюра. — Как есть бандит. И в шесть лет бандитом был.

— А вот этого не надо. Штраф может увеличиться.

— У соседа вчера из машины нутро подчистую выгребли. Одна скорлупа осталась. Поди, твоя работа. — Ответом была захлопнувшаяся дверь.

— Беспутый, — вздохнула тетя Нюра, открыла тетрадь в линейку, зачеркнула слово «Заявление» и принялась высчитывать, на чем сэкономить, чтоб дотянуть до следующей пенсии и сбережений не трогать. Племянника, оставшегося без матери, вырастила она, и вырос он бандитом. Кроме него, у ней никого не было на всем белом свете, только брат, но тот далеко. Да и родню не выбирают, Бог дает.

Авилов зашел в «Старый рояль», сел в угол под пальмой, заказал кофе, коньяк, баклажаны и кусок фруктового торта. Попросил сделать погромче музыку и кивнул Абрамовичу. Лева подошел, картинно попыхивая трубкой. Цвет трубки был в тон пиджаку. Лева был щеголем и подбирал джемпер к пиджаку, то и другое к рубашке, все вместе — к трубке, не забывая про обувь. Авилов удивлялся, сколько времени Лева тратит, изучая каталоги и досконально разбираясь в часах, галстуках, носках, платках и одеколонах. Капризничая и придираясь, Лева выжил из «Старого рояля» одного повара и привел другого, с которым отлично ладил и вел задушевные беседы о сортах вырезки.

У Левы была еще одна странность — он непременно хотел жениться. Раз в году он поселял в своем доме претендентку. Будущая жена — над этим Авилов и Абрамович-старший бесконечно потешались — выдерживала ровно три месяца и ни минутой больше.

— Как твоя балерина? — поинтересовался Авилов.

— Наталья? Взбеленилась.

— Сбежала?

— Сам прогнал.

Авилов обрадовался. Балерина была претенденткой под номером семь, и Абрамович-старший возлагал на нее надежды. Шла третья неделя четвертого месяца проживания с Левой, и, если бы Наталья продержалась еще десять дней, плакали бы авиловские пятьсот баксов. Они поспорили с Абрамовичем-старшим: Яков считал, что балерина четыре месяца выстоит. Она бы, может, и выстояла, да жених спекся.

— Все делает назло, — пожаловался Лева. — Говорю — добавь лимонной кислоты, нет, льет уксус. Надень серые матовые колготки — назло берет черные, а ноги — сплошная мышца. Купи «Caldion» — мне этот запах не идет. Одно слово знает — «нет». А сама ни в чем не рубит. Блондинка в черных колготках и красном пальто, три слоя театрального грима — лошади шарахаются! — Лева вздохнул. — Сироту что ли взять, шестилетнюю? Вырастить, всему научить, потом жениться. Да кто мне сироту доверит, если я холостой? Наталья меня достала. Варит баланду и чуть чего орет: «Жри, что дают!» А почему? Почему я должен жрать, что дают? Я ж не в тюряге. Где такой закон, чтобы людей травить? Ты, Пушкин, такой закон знаешь? И я не знаю. Обзывала занудой, вопила так, что уши свело. Я не вытерпел — сложил ее сумку и с балкона выкинул. Не выношу, когда голос пронзительный…

Авилов похлопал исстрадавшегося Леву по плечу, утешая:

— Завтра сходим в «Луну»…

— Завтра… Я еще месяц буду в себя приходить. Квартиру чистить.

— Ну через месяц сходим…

— Да, Пушкин, с тобой только и ходить на съем… Ты в прошлый раз что устроил? Раз в жизни поручил тебе дело, кого ты привел? Курсанток милицейской школы!

Авилов улыбнулся. Это был единственный случай, когда у них с Левой совпали интересы. Им понравилась та, что с бровями-домиками, а не платиновая красавица. Девушки не отдохнули, были в недоумении…

— Чего тут смешного? Ничего смешного. Или ты насвистел? Они были не?.. — вдруг усомнился Лева.

— Новая? — Авилов кивнул на трубку, поспешно переводя разговор.

— Новая, триста пятьдесят баксов.

— А чем от старой отличается?

— Эта из ясеня. Вкус другой у табака… Пушкин, ты бы поменял пиджак, не жмотился, с тобой же на публику не выйти, — попросил Лева. — Ты меня позоришь. Это неуважение к людям.

— Хороший пиджак. — Авилов, оглядев себя, пожал плечами.

— Был хороший, да его поезд ушел. Смотри, вон за столиком штучка сидит, с иголочки. Знаешь, что она про тебя думает? Думает — я бы с ним замутила, да у него рукава в ремках.

— Пошел ты, — огрызнулся Авилов. — Хватит, давай по делу. Что у нас в меню?

— Объявился хозяин джипа, хочет вернуть за вознаграждение.

— Денег?

— Пятнадцать штук.

— Пятнадцать за новый джип? Прохвост. Торговались?

— Назначили, Яше он не глянулся — зануда. Тяжелый клиент. Заказчик больше дает, без базара.

— Делай быстрей. Есть пациент со свистком, который Митяйка ставил. Месячной свежести.

— У Митяйки проблемы. Он со вчерашнего дня у Босика в подвале сидит, со сломанными пальцами.

— За что?

— Молчат.

— Где брат-один?

— Ты же знаешь расклад. Я бегаю, брат-один думает. Запрос послать?

— Подождем денек. С Босиком договариваться придется.

— Ходят слухи, что Босика раздели.

— Ну не Митяйка же его раздел.

— Брат-один про это и думает. Митяйка Босика раздеть не мог, а в подвале сидит.

— Надо договариваться.

— Линия недоступна. Втемную играют.

— Завтра пришли брата, а сам делай джип.

Авилов отправил в рот последний кусок торта и бросил салфетку на стол. В дверях едва не столкнулся с женщиной, той самой штучкой с иголочки, но успел пропустить вперед и заметил только узкие темные очки на смуглом лице. Высоко завязанный хвост махнул перед его носом. Волосы пахли дивно.

Пустое ожидание закончилось, и у Авилова, невзирая на скверные новости, поднялось настроение. Он даже заскочил по пути в супермаркет и, поднимаясь в лифте, насвистывал «Джонни, оу-е».

Он завалился на диван в наилучшем расположении духа. Отчего зависит расположение духа? От утоленных потребностей. Какая из его потребностей последние полчаса была утолена? Если бы потребность есть, спать и дышать, жилось бы проще. Авилов иногда раздумывал о тетке Нюре, которой нужен только огород, о Митяйке, который жизнь просиживал в казино, о Леве, обожавшем предметы и еду, и даже о щенке неопознанной породы, чавкавшем на кухне, опорожнявшем желудок и стремительно засыпавшем. Простая жизнь хороша, но с этим надо родиться. А оказаться плохим мальчиком из хорошей семьи — затея так себе. Правильная жизнь тебе закрыта, неправильная смердит. Никому ты не свой. Бандиты косятся, мирное население шарахается.

На кухне забренчала посуда. Надо остановить эту Матрену Ивановну, пока не спроворила ужин из трех блюд.

— Матрена Ивановна! — крикнул он в кухню.

— Вы меня?

Появилась в дверях. Ничего так девушка, сдобная, расползется года через три. Жалко, что ему никогда не нравились булки. Он расстегнул сумку.

— Эти перчатки мыть посуду, эти — пол, не перепутай, вот это — швабра, чтобы не маячить кверху задом. А это называется комбинезон, рабочая одежда, а хламиду, что на тебе, выброси. Это из бабушкиного комода.

Юля прыснула.

— Как вы догадались? Мне Матильда Карповна свой халат подарила. Сейчас сниму, а это примерю, я быстро.

Уже переодетая, она выскочила из ванной и наткнулась на озадаченный взгляд. Авилов молчал. До вкуса Левы Абрамовича ему далеко, но это было даже для него чересчур.

— Нет. Снимай. Не похожа ты на девушек из фирмы «Услуги на дому». А похожа ты… — он немного подумал, — на свинку из детской передачи.

— А Павел Иванович… — обиженно начала Юля и осеклась, поймав взгляд.

— Кто это, Павел Иванович?

— Это… это…

— Поживее. — Он сощурился и нетерпеливо застучал пальцами по столу, так что Юля не успела придумать, как получше обозначить Павла Ивановича и выпалила первое, что пришло в голову.

— Отец моего ребенка.

— У тебя есть ребенок?! — Стук пальцев участился до барабанной дроби, и стало понятно, что говорить этого не следовало. — Я думал, ты девица. Это многое меняет. Было бы приятней, если б девица… А, впрочем, где нынче найдешь семнадцатилетнюю девицу? Ты меня провела. Я еще думал, куда деньги потратила, ни одной тряпки не купила, странная особь. А тут вон что, оказывается. Что молчишь, грабли съела? Почему не сказала?

— А кто меня спрашивал-то?

— Что за Павел Иванович? Козел какой-нибудь престарелый? Сколько ему лет, семьдесят?

— Нет. — Юля разволновалась и сильно покраснела.

— Неужели восемьдесят? Говори живей.

— Сорок восемь. Или больше. Да не знаю я, честно не знаю.

— Климактерический возраст! — позлорадствовал Авилов. — Так я и думал. И квартирку снял, и машина у него есть. Так ведь, что молчишь? Говори.

— Была.

— Как это была? И куда подевалась?

— Не знаю.

— А где сам роковой мужчина?

— Не знаю.

— Загадочный кавалер. Ребенка сделал и пропал. Так. Не реветь. Быстро в ванную, мыть сопли и продолжим беседу по душам.

— Вы мне тоже не нравитесь! — крикнула она, для безопасности запершись в ванной, а он расхохотался.

Когда она явилась в халате Матильды Карповны с красными глазами, Авилов курил на диване. За две минуты до этого он догадался, что чем рискованней ситуация, тем лучше он себя чувствует. Сейчас он чувствовал себя на взводе и получал от этого удовольствие.

Утром Авилов собирался тщательно — не так часто он встречался с братвой. Хотя хотелось бы пореже. Он не делал попыток косить под своего: все равно чужой, и опознают в нем чужого не по внешности, а по речи. Но все-таки из уважения к Босому надел рубашку военного фасона. Разговаривать он брал Толстяка — пьющего интеллигентного юношу, речь которого производила на братков сильный эффект, и брата-два. Задача состояла в том, чтобы не раздражать Босого. Из-за ранения он таскал в голове платиновую пластинку и был псих каких поискать. Раненный в голову на все сто. Братва прикатила минуты на две позже, Босик с тремя подбородками и дополнительным затылком выглядел неважно, сам Авилов рядом с вылощенным Толстяком и нарядным Левой смотрелся оборванцем.

Толстяк стартанул сразу же: «Ввиду создавшейся неблагополучной обстановки пора начинать переходить к цивилизованным формам взаимодействия, более адекватным текущему моменту. Безвременная кончина нашего товарища Матвиенко Дмитрия в юном возрасте по неустановленным причинам свидетельствует, что взаимопонимания в настоящий момент не достигнуто и…» — Толстяк протарабанил текст на бешеной скорости и остановился, чтобы перевести дух.

Босик во время речитатива мотал головой, как лошадь, отгоняющая слепней.

— Ты что-нибудь понял? — Босик посмотрел на Комара, весом и ростом превосходившего его самого.

— Нет.

— Мы не поняли, — объявил Комар.

— Повторяю для непонятливых… — вновь завелся Толстяк. — Цель нашей встречи состоит в том, что…

— Погоди. Где брал? — Босик кивнул на ослепительный галстук Толстяка.

— В «Парижской моде».

— Гибель какого товарища? — Авилов смотрел внимательно, но следов притворства не обнаружил. Босой ленился врать.

— Матвиенко — это Митяйка, — перевел Хрипун.

Босой тяжело вздохнул.

— Начнем по порядку. У тебя бардак, Пушкин. Магнитофон твои сняли в наглую. Это раз. Ты не объяснил, плохо учишь. Митяйка в казино делал шум, базарил за выигрыш, махал пистолетом, это два. Крышку снял с плевательницы и вытащил пушку в натуре. Ребята его увели и поучили.

— А труп зачем из него делать? — Босик изумился или сделал вид.

Авилов проследил за Комаром, но садистского удовольствия на лице Комара не было, одна скука.

— Поучили и оставили.

— Он умер.

— Не мог он помереть от синяков, — лениво отозвался Комар.

— Ты, Сергеич, по пустяку меня назначил. Это не наш труп. Нам от него пользы нет.

— Семье он был нужен.

— Тогда смотри за семьей. — Босик развернулся, закончив разговор. Потом остановился: — А что, Пушкин, поехали шпилить?

— Поехали, — чертыхнувшись про себя, он сел в машину с босиковскими амбалами, кивнув на прощанье Хрипуну. Как дети малые. Придется проиграть пару штук. Но это, пожалуй, означало, что Босик чист. Раз хочет компенсации за ложный вызов. За картами, кстати, можно расспросить про Гонца.

— Ты, Пушкин, жирного с галстуком не бери больше, достал он, — предупредил Босик. — Как гусь в цирке гагакает.

Домой Авилов вернулся утром и позвонил Хрипуну. Чего проще. Вначале узнать причину смерти, а уж потом разговаривать с Босым. Все навыворот. Вот что значит сидеть на двух стульях сразу.

По дороге Гонец рассказал, что никто его не забирал, он сам скрывался у сестры в деревне после звонков с угрозами.

— Я в Казахстан фуру вести не могу, — закончил он свои жалобы. — Они меня сковырнут. Они номер знают.

— Где ты засветился?

— Только если через ментов. Больше негде.

Они обнаружили небольшой магазин с вывеской «Табаки» и, оглядев улицу, зашли внутрь.

— Есть трубочный табак?

Продавец, полный парень с пятнистым, как от спида, лицом и проколотым серьгой ухом, выложил две упаковки. Авилов взял одну и медленно поднес зажигалку. Глаза у парня забегали. Упаковка вспыхнула, табак начал тлеть.

— Не понял. Сначала заплати, — сказал парень.

Авилов резко вскочил на прилавок и двинул ему ботинком в челюсть. Гонец заломил руки назад, вдвоем они заволокли парня в подсобку и швырнули на пол.

— Ты что, мудило, взрывчаткой торгуешь? — Тот тупо помотал головой.

— Продал упаковку со взрывчаткой, урод?

— А я знал, что там? Он сказал, сюрприз для друга к дню рождения. Хорошо заплатил. С виду приличный. Я думал — ну там хлопушка детская в нашей упаковке. Порошок подсыпал, я не видел какой.

Авилов дал продавцу пинка в бок.

— Приличный? Где ты видел приличных, мудак? Рассказывай, как выглядит. Живо.

— Никак не выглядит. Неприметный, одет хорошо, среднего роста. Никакой. Светлый, худой. Лет сорока или больше. Курит «Парламент». Друга описал. Я его знаю, постоянный клиент.

— Ненавижу тупых, — объявил Пушкин. — С тупого какой спрос? Никакой. Он целый город покалечит и скажет: «А че я сделал-то? Меня приличный попросил и деньги заплатил». Свинья жирная. Дальше своего корыта не смыслит. — Он еще раз с ненавистью лягнул в бок лежащего. Вставай работать, тебе сейчас много придется работать. Пенсию выплачивать будешь. Сделал инвалида, плати.

Они вышли из магазина молча. Авилов свистел, смотрел на небо, потом с яростью пнул по пустой банке. А дальше что?

— Я не поведу фуру, — объявил в машине Гонец.

— Поведешь. — Авилов хмуро пережидал трамвай, потом начал непрерывно сигналить, создавая нервозность на проезжей части.

— Митяйка — раз, Хрипун — два.

— Поэтому поедешь. Возьмешь кого захочешь из ребяток. Возьмешь оружие. Денег для ментов побольше. Это уже вопрос принципа. Иначе нас закроют. На паперть пойдешь с бабушками.

— Я-то? — Гонец сощурился. — У меня профессия есть и классность.

— Что ж ты автобус не водишь, со своей классностью? Утрись и води автобус. Так и семью заведешь, будешь серьезный отец семейства. Девок забросишь, по воскресеньям участок начнешь вспахивать. Только водку глушить будет не на что — жена морду поцарапает.

— Автобус! Автобус — средство передвижения, а в гробу не поездишь. Это тебе, Пушкин, жизнь человеческая — тьфу, лишь бы капусту рубить, а мне пока есть разница, живой я или трупак. Останови, я здесь выйду.

— В понедельник в шесть утра отправишься. Ключи у Левши, деньги тоже.

— Катя, я созрел для нашей любви, — сообщил он.

— Вечером. В двенадцать, — шепнула она.

— А Сережа?

— Сережа отгул взял. Видишь, я одна.

Домой он ехал чрезвычайно довольный тем, что у него есть жена и любовница. Как бы жена и как бы любовница. Он с порога обнял Иру и сказал.

— Ты была права. Гнусная домработница торговала информацией.

Ира засмеялась.

— Алик, — спросила она, — где это видано, чтобы кто-то покупал информацию о торговце секонд-хендом? Скажешь ты мне правду наконец или нет?

— Если даже я расскажу тебе всю правду, а это маловероятно, ну, то есть это противоречит правилам, ты все равно не поймешь, кому и зачем понадобился занюханный торговец. Потому что я сам не понимаю. Это не иначе инопланетяне.

— Ты что, выпил?

— Я же не пью!

— А с чего ты веселишься?

— Потому что я в данный момент счастливый человек.

— Я хотела тебя кой о чем расспросить… Правда, это-связано с моим мужем.

— А! — Он небрежно махнул рукой. — У тебя комплекс вины перед утопленником, знаю. Ты любишь утопленника.

— По-моему, ты все-таки выпил.

— Да не пил я. Но я оказался на этой… на грани! Меня пасут, а кто, я не чувствую. У меня, что, нюх отшибло?

Он расположился в кресле и продолжал расшнуровывать ботинок.

— Наверное, это ты меня отвлекаешь.

— Да ты что? — всплеснула руками Ира. — Ты же пьян в стельку, ботинок десять минут снять не можешь.

— А если б я был пьян, то как бы я вел машину? Ну как? Отвечай.

— Иди спи. Что с тобой разговаривать.

— Ладно. А ты уложи меня.

Ира расшнуровала ботинок, с трудом высвободила расслабленного Авилова из одежды, принесла простыни и, лишь поднимая его из кресла, обнаружила, что от него не пахнет. Она остановилась в изумлении, а он совершенно трезвым голосом спросил:

— Говорил я тебе, что не пью? Почему не веришь, дурочка? Сегодня ночью я уйду по делу. Опять не поверишь, что по делу?

— По какому делу?

— По делу жизни. Или смерти. Надеюсь, что жизни. Но, может быть, и иначе. А ты в это время будешь шарить по карманам, искать записки? Предупреждаю, бесполезно. Это можно найти только у нормальных, а у таких, как я, ты их никогда не найдешь. Этим и живем. Ну как тебе такая жизнь, принцесса? Не по вкусу? Хочешь назад, к утопленнику? Так, в общем, еще не поздно. Я не стану догонять. Садись, поговорим. — Авилов собрал свою снятую одежду и принялся снова одеваться. — Ты же хотела спросить меня об утопленнике, так спрашивай, я отвечу.

— Алик, это серьезно.

— Я абсолютно серьезен. — Ира видела, что он серьезен, но в сильном возбуждении. От него исходило нечто, что делало его опасным, и, пытаясь это скрыть, он смеялся.

— Алик, а кто выбирает… участок земли, на котором нужно строить?

— Например, отель?

— Например, отель.

— Землю выделяют власти, но обязательна консультация с этим, как его, ну, в общем, кто мой папа до недавнего времени был. Ты ведь об этом спрашиваешь?

— Так это твой папа подписал Алексею бумаги, что в этом месте, в зоне осыпания, можно строить?

— Да ты что? Мой папа из коммуняк, он туфты не подпишет.

— А кто тогда подписал?

— Что ты на меня уставилась, как будто это я?

— А ты случаем не подсобил?

Авилов злорадно улыбнулся:

— Хорошенького же ты обо мне мнения. Как же ты живешь со мной, если такое думаешь! Но ты права, да, я знаю, кто подписал.

— Да, я права. Это я его убила. Только чужими руками.

— Да нет, ну нет же, Ира, это не то. Никаких женщин, все проще. Он всем надоел своей жадностью, ни с кем не делился, все делал через полковника. Ну и организовали ему эту бумагу. Он испугался, что все отнимут, и пропал. Струсил. Я думаю, он жив вполне и может даже возникнуть на твоем горизонте, если, конечно, ты окажешься ему по карману. А если не окажешься, он найдет помоложе лет на восемь. Или на шестнадцать. Я забыл, какой там у нас интервал наметился.

— По-моему, ты меня оскорбляешь.

— Прости, если так прозвучало. Я наблюдаю, что женщины демонизируют мужчин. А мужик — скотина простая, его усложнять не надо. Почему ты, которая жила с мужем за благополучие, приписываешь ему неземные чувства, а от меня ждешь подлостей? Все проще. Он женился на красотке, приобрел ментовскую родню, то есть крышу, разжирел, потом его подставили, он биться не стал, сбежал, завел подружку, бросил семью, мне при раскладе досталась женщина, и я весьма доволен.

— Не такой он трус, каким у тебя получается, — усомнилась Ира.

— А ты с ним в разведку ходила? Нет. Так откуда тебе знать? Он тебя не прокалывал, пока нужда не заставила.

— Он не подлец. Что ты молчишь?

— А что говорить? С верующими не спорят. — Авилов пожал плечами, потянулся за сигаретой. — Ира, а вдруг это любовь? У Амура ведь повязка на глазах. Может, ты его любишь, но не знаешь об этом?

— Ты издеваешься. — Ира скомкала в руках платок и тоскливо произнесла, ни к кому не обращаясь:

— Мне домой уехать?

— Насильно держать не буду, но с тобой хорошо. Ты молодец, Ирка. Своих не сдаешь, даже тех, что тебя слили. — Авилов усмехнулся.

— Уже собираешься? — Ира подошла, наклонилась и обняла его за шею, заглянув в глаза.

— Нужно несколько мест проведать, соблюсти все предосторожности, очень вооружиться и так далее. С бандитом живешь, это тебе не фунт изюму.

— Ты это нарочно?

— И нарочно тоже. И ненарочно тоже. Может, это испытание. Нервы сдадут — сбежишь. Я бы этого не хотел, но если сбежишь — значит, не судьба.

Спустя два дня Абрамович-старший навещал в городской травме уже двоих — и Леву, и Пушкина, которого привели в сознание после сотрясения. Он висел на растяжке, обе ноги были сломаны.

«Прыти поубавится, — думал Левша, — но таки жив, собака, выкарабкался». Раньше Левша Пушкина активно не любил, а после несчастья с братом возненавидел. Пушкин усадил за стол вместо себя Леву, а сам вывернулся. Левша холодно размышлял, чем таких убивают, есть ли такие средства, пока больной не отвлек его внимания фразой, что с секонд-хендом решил завязать.

— Принимай дела, Абрамыч. Ты всегда хотел, я знаю. Моя доля пусть останется втрое урезанная. Типа пенсия.

Левша от неожиданности моргнул. Пенсии Пушкина он само собой лишит, такое вообще не принято, но в то, что Пушкин отдавал дело, он поверить не мог. Он его всегда отдавал, а на деле держал, как бультерьер, мертвой хваткой. И сейчас Левша ему не верил, хотя не мог сразу сообразить, что тот задумал. Какую приготовил ловушку.

Авилов с той минуты, как пришел в себя, упорно думал о Кате. В той схеме, что он составил для опознания противника, был пробел — информатор знал, где он, с кем, но не знал времени выхода. Логично было предположить, что он уйдет утром. Авилов не догадывался, что Катина музыка его затянет, поэтому момент выхода из дома не запланировал. Просто вышел в семь утра. Либо его караулили двое суток, не отлучаясь на еду, спанье и остальные отправления, либо, что выглядит правдоподобней, Катя предупредила. Он попросил у Левши сотовый и, заполучив его к вечеру, вытребовал свиданье с Комаром.

Комар явился на следующее утро и подтвердил, что и Сережа, и Гоша — люди Гриши-банкомата, он подкармливает педиков, а может, и потрахивает, точно не известно. Гриша время от времени наезжал на отморозков, и педики ему помогали. А Сережина телка из «Старого рояля» на все пойдет, все знают, что она за него цепляется из последнего.

На следующее утро Авилов попросил зайти Иру. Она явилась, бледная как смерть, и с порога заявила, что видела в проезжавшей машине Алексея.

— У тебя глюки, — постановил он. Только Иркиного утопленника ему и не хватало. — Обрати внимание на инвалида, родная.

Ира пришла в себя не сразу, но постепенно до нее стало доходить, что он хочет впутать ее в свои дела.

— У тебя все равно шпиономания. Пожалуйста, последи за одной женщиной. Тебе это будет нетрудно, у тебя способности. Ты в пять секунд вычислила домработницу. Помоги мне, любимая.

Ира понимала, что отказать не может. Она же хотела его помощи!

Она ушла, немного поплакав и выслушав все инструкции, а он решил, что интерес к женщинам имеет свои пределы. Они интересны, пока не опасны для жизни, а когда два инстинкта вступают в противоречие, половой умолкает. Сейчас ему не нужна была женщина. Только товарищ.

Там была одна штука, в этой Кате. Он заметил это только в ее доме — она слышала сквозь музыку. Какой бы мощности ни был звук, ее слух отделял его от голоса находящегося поблизости человека. Она их расчленяла. С таким подарком природы она могла слышать все их разговоры в «Старом рояле», а если правда то, что сообщил Комар об ее отношениях с Сережей, то вся жизнь «отморозков» могла быть у Гриши-банкомата как на ладони. И дата выезда Гонца, и все остальное. Хотя Комар трепло. Ему чем страшней, тем пуще веселится, любит пугать, мудак.

Катин дом не выдает в ней обеспеченной женщины. И, выполняя чужие поручения, не обязательно говорить «последние» слова. Достаточно пробыть вместе какое-то время. А Катя была на высоте чувств, и его это смущало. Он не привык к такому открытому восхищению. Он понял, что ищет аргументы в ее оправдание.

Все ведет к «Старому роялю» — и происки домработницы, нанятой Гошей, и остальная информация могла быть добыта оттуда, доставлена Грише-банкомату, а через его людей остатки долетали и до Комара, который всех всем продает, лишь бы срубить капусту. Сейчас пойдет информировать «педиков».

Голова от мыслей разболелась, он попросил таблетку и закрыл глаза.

Нюра находилась в сильных колебаниях. С одной стороны, получила официальное предложение от подходящего человека. И работящий, и заботливый, и не пьет. Но с другой стороны, Сашка в больнице, и не сообщить ему неправильно, а сообщать больному неприятность не хотелось. Петрович же настаивал и сильно бунтовал против ее нерешительности, аж зеленел, как листок, когда речь заходила о племяннике. Опять же знакомы они с Петровичем были недолго, а тетка Нюра, хоть и не имела опыта замужней жизни, но жуликов видала и таких, что выглядели вполне симпатично. Того же Сашку возьми…

Петрович заводил разговоры, внушавшие беспокойство, — мол, все будет общее, все перепишу на тебя, и дом, и квартиру, а ты? В ответ Нюра замолкала, потому что и сад, и квартира были куплены Сашкой и ему же отписаны. Еще гора бумаг про фабрику. Так что распоряжаться чужим добром она не решалась, а свой дом у ней, хоть в Ейске и был, но в заброшенном, как писал брат, состоянии. Петровичу сказать об этом прямо она не рискнула, в глубине души испытывая тревогу, что вдруг он от нее откажется. К такому обороту она была не готова. Петрович сердился, но ответа требовал, прижимал и райскую жизнь расписывал, и план забор сломать, и новый дом построить вместо старых и попугивал перекинуться на Марью Гаврилюк, которая не такая стыдливая насчет замуж. В общем, Нюра ни на что решиться не могла и отправилась к Сашке в больницу. Он лежал уже второй месяц, она дважды его навещала с бульоном и пирожками, но про замужество помалкивала, видела, как он изводится от лежанки до полной тоски. С детства был шило, лежать или слушать книжки не умел, все скакал по гаражам и лазал по деревьям.

Разговор получился плохой. «Делай как хочешь, а бумаг без меня подписывать не смей», — пригрозил мрачный и пожелтевший с лица Сашка. «Дела идут хреново, на фабрике проверка за проверкой. Потеряешь свое добро, я тебе не помогу, сам пустой. Левая нога не срастается, неизвестно, кто кого кормить будет. Может, снова поменяемся».

Нюра возвращалась из города в сильной задумчивости, так ни на что не решившись. Едучи в автобусе, сетовала, что променяла полуголодную жизнь в Ейске на здешнее беспокойное, но обеспеченное житье с Сашкой. Сама напросилась, когда он тут осел. Привыкла к нему, как мать к ребенку, пусть и беспутному. А он в гору пошел, стал квартиры покупать и дачу ей строить, машину завел… Хорошо зажили, и даже когда отделился, Сашка ее не бросал.

Подходя к дому, тетка Нюра услыхала на соседском участке смех Марьи Гаврилюк и в досаде треснула дверцей калитки, а сердце так и сжалось.

Петрович стук услышал и прибежал, сам веселый. Сел за стол, слово за слово. «Ну что, — говорит, — Аннушка-голубушка, какое твое решение?», — и Нюра, хоть и с тяжестью в сердце, ответила — «положительное», а он подошел и ласково обнял, к себе прижал и расцеловал в обе щеки.

Но тут явилась с прогулки Юлька, и Петрович отскочил как ошпаренный. Юлька, увидев его, все из рук пороняла, а потом ушла в кухню и так стучала кастрюлями, что, видно, все бока им поотбивала, шалава. На Петровича зыркала, будто прирезать хотела, а когда тетка спросила, в чем дело, презрительно буркнула: «Женишок, что ли?» Тетка Нюра снова устыдилась, что собралась замуж — никакого сочувствия, точно она позорное дело затеяла. Да уж поздно было каяться, слово не воробей. Вздохнула и пошла квашню ставить.

Авилов доковылял до комнаты домработницы и обнаружил на стене Леонардо ди Каприо — в волосах красовались рога, глаза и губы подведены ярко-синим, один зуб черный, из ушей, как кишки, лезли цветы. Лео зловеще улыбался лицом трансвестита. Авилов хохотнул. Зазвонил телефон.

— Полковник Миронов.

— Слушаю вас, Юрий Максимыч.

— Ира вернулась. Все в порядке.

— Уф-ф, гора с плеч. Можно с ней переговорить? Ира?

— Да Саша. — Его резанул спокойный голос.

— Я думал, тебя похитили.

— Так оно и есть. Но все закончилось удачно.

— Когда ты вернешься?

— Никогда.

— Ты так решила? Печально. Ты оставила сумку с вещами.

— Как-нибудь передашь с оказией. Может, тетя Нюра поедет.

— Это все, что ты имеешь мне сказать?

— А ты рассчитывал на большее?

— Ты нашла мужа?

— Нет необходимости.

— Ты очень ревнивая, Ирка. Собственница.

— Какая есть, что ж теперь рассуждать.

— Прости за любопытство, а тот, кто тебя украл…

— Я ничего о нем не знаю, — перебила она. — Если он тебе нужен, с ним и поговори.

— Предложение, конечно, интересное, — хмыкнул Авилов, — хотелось бы внедрить в жизнь. Если как-нибудь, ну там случайно, он тебя снова украдет, передай поклон от Пушкина.

— Как только украдет, непременно передам.

— Пока, любимая, не злись, ты же знаешь, я твой до конца.

— Играй в свои игры, мальчик, а меня не впутывай.

— Что бы ты понимала в играх… Игрок — только тот, кто играет смеясь. Самое главное — носить внутри смех, а с этим проблем нет. Проблемы с тем, Ира, чтобы хоть к чему-то отнестись серьезно. Я на тебя надеялся…

Он нажал кнопку первым, оборвав сам себя. Хватит этих песен… Неужели Ирка спелась с Левшой? Неисповедимы пути господни. И как же это произошло, интересно? Похитив Иру, Левша ни в коем случае не должен был выпустить ее из рук, она его единственная защита. А Ира как ни в чем ни бывало улетела домой, под крыло к полковнику. Ей удалось обмануть Левшу? Или все же спелись? Это было бы чересчур. Отдать дело, отдать девушку идефикс и три месяца по его милости проваляться без ног. Это слишком. Он задумался об Ире — даже не позвонила, и если бы не полковник…

Юрий Максимович собирался на вечернюю прогулку с девочками. Застегнул на них куртки, прихватил мяч, и отправились на поле. Девчонки радовались в предвкушении игры. Одна дочь, поздний ребенок, две внучки, ни одного парня, да вроде и не надо, девки душевней. Дошли до поля, сняли куртки, пробежали три круга, сделали разминку. Дашка отправилась на ворота. Тут Юрий Максимович увидел человека за ограждением и, отряхнув руки, испачканные о мяч, скомандовал: «Продолжайте без меня». Подошел и, не здороваясь, повернул спиной к полю и повел в сторону кустов, чтобы девочки не видели.

— Ну? — спросил вместо приветствия. — Зачем явился? Чего нужно?

— Деньги.

— Да ну?

— Можно продать оборудование. За недопоставки по оплаченным счетам пусть рассчитаются. Документы у Иры? — Собеседник полковника хмурился и прятал глаза.

— Забудь.

— Нужны деньги.

— Забудь, я сказал.

— Если не договоримся, придется дергать Ирину, а не хотелось бы. Лучше решить между нами.

— Ирина к бумагам отношения не имеет. Я все перевел на себя, так что бесполезно.

— Но это мои деньги, я вкалывал десять лет.

— Пойдет в счет алиментов.

— Не жирно? — собеседник оскалился, блеснул золотой зуб. Уже начинало темнеть, и в сумерках стало заметней, как он изменился за недолгое время, черты лица стали резче, злей.

— А не жирно иметь молодую жену и спать с шалавой? Ты, кажется, утоп? Вот и плыви дальше, утопленник.

— Верните деньги по-хорошему, Юрий Максимыч. Я про ваши делишки много знаю.

— А паспорт есть у тебя права качать? Ты в розыске, не забывай. Либо как труп, либо как жулик. Возникнешь — превратишься в то или другое. К Ире не подходи, не советую. Даю сутки, и чтобы завтра к вечеру тебя в городе не было, понял, зятек?

— Вернете деньги, уеду.

— Расти твоих детей, содержи твою жену и еще верни деньги? Много хочешь. Катись отсюда, увижу еще раз — по-другому поговорим. Козел.

Полковник повернулся и пошел на поле, подергивая шеей. Распсиховался. Свистнул девчонок и тщательно обойдя кусты, где оставил их отца, повел домой.

— Деда, деда, — всю дорогу поднывала Дашка. — Отпусти руку, больно же.

А Сашка забегала вперед и заглядывала в лицо, силясь в сумерках определить выражение. Девчонки все-таки. Чуткие созданья. Сволочь редкая, изумлялся полковник, через тестя все поимел, завел девку, бросил семью и явился как ни в чем не бывало — подайте мне мои деньги. Сейчас вынесем и подадим на подносе с хлебом-солью. Мудаку этому.

Авилов заскучал об Ире всерьез. Так совпало, что пока она была здесь, все крутилось, будто был мотор, а с ее исчезновением основные потребности были не удовлетворены. Катя не могла ее заменить, более того, стало понятно, что Катя уравновешивала риск жизни с другой. С одной он уставал, с другой отдыхал от напряжения. Катя принимала его любым, всяким, Ира ставила условия, даже не проговаривая ничего вслух. С Катей он чувствовал себя Господом Богом, с Ирой — двоечником. Ира нужна для куража. Правильно мы выбираем в юности, правильно хулиган отыскал свою барышню и сглупа выпустил из рук.

А как быть, кругом жулье, со сломанными ногами разве укараулишь?

Авилов занялся поисками пропавшей стодолларовой купюры. Рассеянностью он не отличался, хорошо помнил, где лежала пачка и твердо знал, из скольких купюр состояла. Но одна исчезла, и он уже не знал, что подумать. Теряясь в догадках, он отправился в комнату домработницы и принялся методично обыскивать стол и шкаф. Он открыл футляр машины, и в тот момент, когда запирал, домработница явилась в дверях. Вид у нее был такой встревоженный, что и дурак бы сообразил, что рыло в пуху.

Ну идиот, выругал себя Авилов. Гоша из «Луны» сосватал ему хрюшу, чтобы иметь информацию. Куда он ее сливал, осталось неустановленным, потому что внимание уперлось в Левшу, а Левша не интересовался «Римеком». Фокус с платком и Гошей домработница исполнила лихо, не стушевалась, как сообщила Ира, способная, значит. Далее. Хрюша сбежала от Левши и тетку Нюру вызволила из застенка. Пришла в незабываемом виде, с синими тенями. А потом пропал молчаливый «кавказский пленник» и пропал тогда, когда хрюшу отрядили его кормить. Да это же, усмехнулся Авилов, просто крутая мошенница. Он посмотрел на домработницу с интересом и сообщил:

— Плановый обыск.

Та обиженно засопела.

Авилов ушел к себе, слушать, когда начнется шевеление в комнате. Он не сомневался, что она бросится прятать, но что именно? Он не успел осмотреть все, может, там полно компромата. Вначале звуки были обычными — переодевается. Потом установилась тишина: хрюша думала. Слегка скрипнула дверца шкафа. Дурища и есть дурища, хоть бы радио включила, слышимость отличная. Потом раздалось странное корябанье, будто кто-то скребся об стену. Авилов поднажал на дверь — не тут-то было. Дурища, да не совсем. Он, не медля ни секунды, надавил плечом, задвижка отскочила, и открылась престранная картина.

Хрюша сидела на полу, держа обе руки под подолом, один глаз у ней косил, видимо, от ужаса. Такого выражения за домработницей еще не наблюдалось. Видимо, дело хуже, чем казалось на первый взгляд.

— Дай сюда! — Он протянул руку. Домработница отчаянно закрутила головой — нет! — Это что же, бунт?

Та активно закивала, язык отнялся, что ли? Он подошел, схватил за руку и в руке оказалось то, на что бы он не обратил внимания, даже если б нашел.

— Это для чего? — спросил он.

— Фенечки плести.

— Не понял.

— Браслеты из проволоки и бисера.

— Много ли наплела?

— Только собиралась.

— Моток начат. Где остальное?

— Не было.

— А вот это ты врешь. Врешь. — Он схватил ее за руку, она с неожиданной силой вывернулась отскочила с воплем «Помогите!» и дважды стукнула пяткой в стену.

— Можешь не надрываться. Там торец. Я тебя не трону. В худшем случае уволю. Если ты мне все расскажешь. Будешь запираться — ничего не гарантирую, кроме трепки. Садись и рассказывай все по порядку.

— Я тебя ненавижу! — крикнула она. — Ненавижу!

Авилов в глубине души был неприятно удивлен всплеском хрюшиной страсти.

— Ты тоже не есть моя любимая персона, но это разговор ни о чем. Ты отвлеклась от темы. Рассказывай, и поживее.

— Если бы вы вели себя по-человечески, то ничего бы не было! — она кричала все громче и явно собиралась разрыдаться.

— А что было? Что ты плела из проволоки?

— Не скажу.

— Я обещал тебе, что прощу все, кроме запирательства. Ты думаешь, что ты знаешь очень страшную тайну. Но она может оказаться очень-очень-очень страшной тайной, такой, что хрюше не понять слабым умом!

— Опять? — взвилась домработница. — Опять унижать? — Она завыла в голос и принялась крутиться на месте как юла, задевая его подолом халата, заводясь все больше и больше. Авилову показалось, что это никогда не кончится. Он встал с дивана, взял ее за шею двумя пальцами, подвел к окну и ткнул носом в горшок с хилым растением.

— Ты не поняла? Я не шучу. — Он еще раз ткнул носом в землю. — Поела? Еще? Давай еще пару раз для верности. — Он отошел и улегся на диван, демонстративно сложив босые ноги на ее подушку.

— Смотри мне в глаза. Я повторяю, смотри мне в глаза. Почему они у тебя бегают? Смотри, не виляй, опять один поехал налево… Ты что, не можешь удержать глаза? Собери еду и отнесешь в подвал.

— Не понесу. Кого-то заперли, а я должна помогать мучить! — Домработницу несло, и Авилов решил воспользоваться случаем.

— Кто ж их мучает? Там сидят по собственному желанию.

— Ага! Врешь, сам врешь… — Хрюша замолкла, увидев его зловещую улыбку.

— С тобой все ясно. Можешь не продолжать. Добрая ты наша. Ты хоть знаешь, кого выпустила? Жуткого маньяка-убийцу выпустила, хрюша. Теперь по улицам ой-ей как девушкам неприятно стало ходить. Собирай еду, отнесешь в подвал и больше так не делай. Нет, — он поманил ее пальцем, — вначале иди сюда и проси прощения за то, что натворила.

— Не буду.

— Так я и знал. Ты, видно, считаешь себя правой?

— Не буду просить прощенья у гестапо.

— Ты не видела гестапо. — Он внезапно дернул ее за халат. Пуговица оторвалась и, прыгая, покатилась по полу. — Не хочешь просить прощения, тогда раздевайся. Ну, живо! — рявкнул он и схватил ее за руку.

Юля, совсем подавленная, отправилась на кухню, потом долго собиралась, плача и бормоча себе под нос, оделась и, неожиданно остановившись, перекрестила его через порог и заявила: «Помни день, когда мы лепили пельмени».

Удивленный Авилов позвонил Комару.

— Ты будешь смеяться, но клиента вызволила домработница.

— А я что говорил? — удивился тот. — Я тебе и говорил про это.

— Когда?

— Эх, Пушкин, ума палата, да ключ потерян. Вид у клиента странный, не шестерка он. Прикинулся. А домработница твоя давно трудоустроена. И смотри, он, убегая, один шуз кинул в предбаннике, потому что подошва отвалилась. Время было дневное, до пяти, мороз минус пятнадцать. Транспорт поблизости не ходит. Это как он прыгал без башмака и без прикида до дороги триста метров? Народу полно шляется, пацаны по гаражам скачут круглые сутки, тут же бы собрались поглазеть. А никто его не видел. Это как? А если он не прыгал, а в носках шел, то второй шуз в руке нес? Прикинь, да? Ему машину подогнали, точно тебе говорю, не сам утек. — Авилов призадумался.

— А, да, я что звоню. Я ее отправил с провизией в подвал, ты запри ее там, пусть охолонет, разбушевалась. Только не… это. Ты понял, о чем я.

— А что?

— Ничего. Утром отопрешь. Не мешай ей думать. — Авилов лег на диван, заложив руки за голову.

Больше он своей домработницы не видел, а через пару недель пропали его швейцарские часы. Загадка за загадкой. Было над чем подумать не только хрюше, но и Пушкину.

Между делом он размышлял о природе беспочвенных чувств. Та же хрюша относилась к нему воинственно с первого дня, шуток не понимала, благодеяний не замечала. Левша пошел на прямое убийство тоже не из чистой корысти, примешалось еще что-то. Катя влюбилась рабски, даже совестно. Он возбуждал в окружающих гораздо более сильные чувства, нежели испытывал сам. Они мстят ему за равнодушие? Или оно их дразнит, заводит, как Катю? Как все несимметрично, невзаимно. Он сам создает этот дисбаланс или у всех так?

Он всегда избегал биографии, портрета. Он не дал имени собаке, звал просто «пес». Его квартира была образцово-безликой, по ней невозможно было понять, кто в доме хозяин. Все двери плотно пригнаны, и вещи не висят на стульях. Когда его замечали, он прикидывался другим, кем-нибудь более понятным. Он «вытравил» из своей биографии Иру с помощью Кати, потому что Ира стала много значить. Она из тех женщин, которые заметны сами и делают заметными своих спутников. Он бы никогда не нарядился так, как Лева. Лет пять назад у него была девушка-пуговица, которая заплакала на улице из-за того, что он не поздоровался с ее мамой. Эта девушка покупала ему красивые вещи, а он, назло ей, носил всякий хлам. Она хотела выкинуть его старую тирольскую шляпу, но не получилось. «Не трожь. Это моя свобода», — сказал он ей про шляпу. Однажды они пошли в ресторан, она надела что-то вроде рыбацкой сети, безобразное, старушечье, назло ему, а на следующий день его бросила. Он хотел быть человеком толпы, внешне похожим на всех, но это не удавалось, потому что внутри себя он хотел обратного. Дорожил в себе странным и редким. Выделить его из толпы мог лишь такой же странный и редкий. Иногда он отлавливал опознающие взгляды и мысленно отвечал: «Ну привет, начальник…» или «Будь здорова, училка…». Он испытывал отвращение к дикторам телевидения, эстрадным звездам и известным политикам, всем, томимым жаждой публичности. Вокруг каждого заметного обязательно есть алчущая свита, свора зараженных тем же. Но разве он для этих обезьянних ужимок? И разве, чтобы жить, как хочешь, нужно быть в стаде? Наоборот.

Скучая, он позвонил Ире, спросил, нашла ли она мужа или его тело.

— Нашла мужа, — неохотно призналась Ира. — Грустно и окончательно. Как на похоронах. Получилось, что я его обчистила, а он меня бросил.

— Все удачно — вы квиты. Ты наконец стала богатой и одинокой?

— Размечтался… Ни то и ни другое, — засмеялась она и добавила: — А я по тебе скучаю… Хотя ты не мой мужчина… А скучаю, как по своему…

— А я-то как по тебе скучаю последние двадцать лет. Хотя ты тоже не моя женщина… — Они посмеялись оба, и обоим стало печально. Ира поставила на нем крест и флиртовала с Яковом, но все равно с Сашей разговаривать грустно, мочи нет.

Все утро она вертелась на кухне с мамой и осторожно выпытывала про шантаж, довела маму до слез и выяснилось, что полковник бабник каких еще поискать, но партия не дала ему бросить семью.

— Да не партия, — решительно опроверг полковник. — Это она думает, что партия. А например, что я люблю дочь, ей в голову ни тогда, ни сейчас не пришло.

Ира пожалела, что завела эти разговоры. Слишком много они возложили ответственности лично на нее.

Авилов, освободившись от насущных нужд спасения собственной жизни и перестав ходить на работу, пролеживал часы на диване, время от времени поднимаясь и рисуя схемы. Конечно, он мог съездить в город Белорецк, где, без сомнения, пребывает домработница, и вытрясти из нее душу, но ему хотелось догадаться самому, без ментовских методов.

Также можно было слетать в Ейск и выяснить у Иры относительно Левши. Но стояло затишье, и грех было не воспользоваться отпущенным временем. Никто не мешал думать, тайное все равно выйдет на поверхность, можно растянуть удовольствие, посмаковать варианты, пока ничего не грозит. В общем, заняться не ручной, а головной работой. Бегают пусть те, у кого ноги здоровые, а он, всеми покинутый хромой человек, полежит в тишине.

Одна Катя любит его истерически, но у Кати после попытки самоубийства с психикой не в порядке, и обращаться с ней приходится, как с больной. Авилов припомнил первый концерт, когда она пела в зеленом платье и казалась такой серьезной, романтичной, сильной, а оказалась беззащитным ребенком.

Время от времени он попадает с Катей в ловушки. В первый раз он заподозрил, что она сообщила время его выхода из дому, и подозрение, как он его ни отгонял, держалось, пока не выяснилось, кто убийца. Только тогда оно отпало. Потому что Левша с его сатанинским терпением и хитростью мог укараулить кого угодно, а Пушкина прочитывал, как открытую книгу. Теперь пропадают вещи, а после побега домработницы — вот девка, зараза, — в доме бывает одна Катя, но часы-таки исчезли, как это могло произойти? Катю невозможно спросить прямо, как бы чего не вышло.

Что он предпримет, когда появится Левша? Когда-нибудь все равно объявится, не сможет бросить Леву. Тут все зависит от того, как поступит Комар. Он получил аванс, должен отработать. Авилов решил не вмешиваться — пусть будет, как распорядится судьба. В конце концов, Левша пытался его убить, это не шутки. И похитил Иру, такое тоже не прощается. Настоящей злобы на Левшу Авилов в себе не обнаружил, с гораздо большим удовольствием он нанял бы Левшу убирать Комара. Но есть порядок. Нужно распутать клубок змей из «Старого рояля» и «Луны». Так и не выяснилось, зачем Гоше понадобились документы, Левша поспешил с наездом. Можно отыграть с Гошей вариант «пленника», можно попробовать взять на пушку.

Через пару дней лежания и обдумывания Авилова одолел прилив энергии, так что он не смог с собой совладать. Депрессивная стадия психоза перешла в маниакальную. Начал он с Гоши, который казался заметно проще Сергея.

Авилов осознавал, что воспользовался не вполне пристойным способом. Он позвал Гошу к себе домой, пообещав ужин, и тот доверчиво согласился. История, рассказанная Гошей, оказалась путаной, как сериал, где пропускаешь то две, то четыре серии. Похоже, такое устройство мозга. Парень, в отличие от друга Сергея, который упоминался с большим уважением, оказался редкостно глуп. Женщина бы не выдержала такого партнера, спятила от злости. Образовавшаяся в Гошиной голове версия была такова, что Пушкиным интересуются, но кто — знает только Сергей. Человека этого Гоша видел дважды, он выглядел привлекательно. Обстоятельный человек за сорок с отполированными ногтями (?), что ему нужно, понять было нельзя. Любая информация хорошо оплачивалась. Туфта тоже, ее подбрасывали нарочно, чтобы сориентироваться насчет клиента, но тот ел все, не морщась. И как зовут домработницу, и когда выезжает фура, и какое предприятие резины — за все подряд платилось. Хоть бы что показалось лишним. Это звучало даже неправдоподобно. А потом клиент пропал, точно в воздухе растворился, и это произошло недели две назад.

Что бы это значило, задумался Авилов, что человек хочет знать все? Он хочет не автомастерскую, не «Римек», не его любовниц, а все? Странный тип, хочет его заместить в этой жизни? Те, кто хотят все сразу, не получают ничего. Он отвез Гошу домой, на прощанье потрепал по плечу, встретив в ответ вполне женский влюбленный взгляд, и отправился в «Старый рояль».

Обстановка там неуловимо изменилась. Сергей держался начальственно и не снизошел до клиента, проигнорировал все его знаки. Авилову пришлось встать и подойти к стойке самому.

— Сергей, есть разговор.

— У меня напряженка со временем. — По его взгляду Пушкин понял, что его рейтинг упал ниже нуля, по таким это хорошо видно.

— Может, ты хотя бы обслужишь меня и отыщешь где-нибудь пятнадцать минут.

— Хорошо. — Сергей промариновал его еще полчаса и, вполне упившись победой, подошел. Демонстративно щелкнул каблуками, услужливо согнулся.

— Я разговаривал с Гошей насчет информации, которой вы торговали. С учетом заработанного мог бы быть повежливей.

— Это вопрос сложный, Александр Сергеевич, каждый живет, как умеет. — Сергей ухмыльнулся. — Заработать-то мы, может, и заработали, но я остался без жены. А жена все-таки не последняя вещь в хозяйстве. — Он насладился удивлением собеседника. — Я имею в виду Катю. Вам она, собственно, зачем? Наскучили леди с деньгами? Катя не здорова, у ней птички в голове, вам с ней сложно, а мы друг к другу за много лет привыкли.

— А кто довел ее до болезни?

— Вы и довели-с. — Сергей изогнулся в поклоне. — Собственной неотразимостью. Ей нельзя менять партнеров. Психика не справляется с сексуальностью. Если поменять бойфренда — зашкаливает.

— Все уже случилось, разговор ни о чем. А Катя, поменяв партнера, продолжала тебя снабжать информацией?

— Между нами не было секретов.

— Ты о Левше что-нибудь знаешь?

— Сам интересуюсь. За ним должок. Но Лева из больницы выписался в неизвестном направлении, так что концы в воду.

— Лева выписался? Когда?

— Два дня назад. Волнуетесь за судьбу инвалида?

— «А тот, кто раньше с нею был, он мне грубил, он мне хамил…» Извини, очень петь хочется.

— Это да. Бывает. Особенно, когда ни слуха, ни голоса…

— Ты ироничен. Я тебя по-хорошему прошу. Можем поговорить иначе.

— В смысле что за деньги?

— Не за деньги. За чувство безопасности. Тебе это надо? — Пушкин зевнул — плохой признак. Значит, разозлился, и Сергей решил притормозить. — Меня интересует тип, который вам платил.

— Два месяца назад появился. Дней десять назад исчез. Платил хорошо, брал любую информацию. Мы вообще о чем? — Сергей отвернулся, взял бокал и принялся тщательно протирать, потом снова подошел поближе. — Вам лучше знать, сами его с Комаром забрали. Нам он был уже ни к чему.

— А, этот… — разочарованно потянул Александр Сергеевич. — Кавказский пленник. Он шестерка.

— Я бы так не сказал. Все делал в одиночку, решал сам. Да и вид у него вполне. Хотя, конечно, не очаровашка, жизнь, сами понимаете, не прогулка по парку… Наложила отпечаток.

— Да, ногти лучше, чем у тебя, отполированы, — хмыкнул Авилов. — Что-нибудь еще за отдельное вознаграждение?

— Ну, пожалуй, он как-то возбуждался на женщин, даже домработница его интересовала. Гоша давал девчонке поручения, не заметили? Та еще профура. Всем гадит с милой рожей. Заходила к Гоше в ресторан на пять минут, так уличные ботинки пропали. Остался, бедолага, в лаковых туфлях…

— Спать хочется, — перебил Авилов и снова зевнул. — Что так скучно у вас? Рожи какие-то оловянные, женщин хорошеньких нет, музыка дрянь… Рики Мартин.

— А все потому, что вас нет! Без вас какие тут развлечения! Ни взрывов, ни трупов. Вы бы почаще заходили, вот бы и оживилось…

Авилов вытянул под столом ногу и вдавил каблук в ботинок бармена, тот сморщился.

— Не трещи. Кто ты такой, чтоб рассуждать? Обслуживай молча. Или ты герой? Если герой, так зароем с почестями. — Пушкин убрал ногу.

Каждый вечер Авилову звонила Катя. Поговорив с ней, он обычно набирал телефон Иры, но редко заставал дома. Полковник едко намекал, что вдовушка гуляет с кавалером, и дела идут преотлично.

Ира чувствовала себя дома. Появилась надежда на безбедное существование, и это радовало. Яков за ней ухаживал, воздерживаясь от слов и необдуманных поступков, продолжая изъясняться намеками. Она пыталась подробней выспросить насчет его профессии, но всякий раз встречала вежливый отпор. Яков утверждал, что является временно не работающим, продолжал сорить деньгами и приглядывать себе фотоателье.

— Красавицы, — приговаривал он, — каких здесь в избытке, хотят иметь не дешевые снимки, но настоящие фотопортреты.

Ира смеялась. Но когда Яков все-таки, долго примеряясь, купил фотоаппарат и сделал первые снимки, она ахнула. Такой она себя еще не видела.

— Нужно показать папе, — закричала она, — это же чудо!

Яков предлагаемых за фотографии денег с полковника не взял, а купил рекламное место для фотоснимков, которые унесли вместе со щитом.

— В этом городе люди тонко понимают искусство, — Яков улыбался, трогая небольшую, слегка серебристую бородку, и продолжал присматривать здание для фотоателье. Место на набережной под зонтом его не устраивало, по всему было видно, что человек основательный, глупостей не делает.

Спустя месяц Ира подсела к отцу на кухне, когда все в доме угомонились, и потерлась головой об его плечо.

— Пап, я, кажется, тебя сейчас ужасно расстрою. — Тот откинулся на спинку стула, прищурившись, и достал пачку сигарет. — Яков сделал мне предложение. Ты как?

— А я что? — возмутился тот. — Не мне с ним жить. Сама решай.

— Тебе он тоже сделал предложение.

— А это уже интересней. — Полковник достал из пачки сигарету и, повертев, положил на стол рядом с зажигалкой.

— Для укрепления фундамента нужно восемьдесят тысяч долларов. Они у него есть.

— А условия?

— Он не говорил об условиях.

— Ха! Гусар, что ли?

— Но мы же собираемся пожениться.

— А! Значит, уже решила? Успела?! — взревел полковник, а Ира, слегка побледнев, отвернулась. — А зачем тогда вопросы задаешь?

— Не ори, ты не в кабинете. Он мне симпатичен. Он одинок, не беден, хочет иметь ребенка и любит меня, это заметно.

— Все точно рассчитала, Ириша?

— При чем тут это?

— Смотри, второй раз… — У дочери зло сверкнули глаза, и полковник замолчал. — Извини, я этого не понимаю, зачем, как из пулемета, замуж выходить. Хоть бы подождала, поглядела на человека.

Она вскочила со стула, едва не уронив чашку:

— Я привыкла быть замужней женщиной! Ты это можешь понять или нет? Я одной себя не представляю, даже не понимаю, как это — не заботиться о детях, о муже, иметь любовников! Эта дикая жизнь не по мне! На нервы действует. Я одна — как рыба без воды, мне нужен рядом человек.

— Замуж выйти — не напасть, как бы после не пропасть.

— Мне, представь себе такое, с Алексеем жилось хорошо. И страха у меня никакого нет. Ну разлюбил он меня, я страдала, но то, что было, не вычеркнуть. А сейчас я даже не знаю, кому от этого хуже. Он на мели со своей девчонкой, выглядит ужасно, а у меня все так хорошо, что даже стыдно из-за гостиницы.

— Это ты брось. Напрасный стыд. — Полковник взглянул исподлобья. — Ты это не врешь? Правильная ты очень. Но и своего не упускаешь, и все так ровненько у тебя сходится. Край к краю, стрелка со стрелкой. Ты и хорошая, и не в прогаре. Это уметь надо. Опять нашла старше себя. Неглупо.

— Папа! — Ира посмотрела с упреком. — Я не искала. Он меня увел у Сашки.

— Ты и Сашку заморочила? Ну что ж, Сашка орел. Я с ним всегда договаривался. — Глаза полковника мстительно блеснули.

— О чем? Ну, давай, колись, о чем ты с ним договаривался?

— Хочешь правду знать? Смотри, могу сказать. Слетят твои ангельские перышки. Так вот. Алексея твоего уходили по Сашкиному рецепту. Он посоветовал, как сделать грамотно. Его идея.

— Папа! — Ира опять вскочила со стула. — Зачем? Это что же, собрались, договорились и повалили человека?!

— Сам срезался. Пальцем шатнули, а он — кувырк, и нету. Все правильно вышло, по заслугам. Хочешь жить с молодухой — живи, а то, чем обязан семье, — положи где взял.

— Нет, ну каков господин Авилов! Сволочь.

— Ты его не сволочи. Он тебя не сдавал. Знаешь, когда он мне сказал, кого на «ситроене» катал? После зоны. А ведь мог и сразу поканючить, я б его понял и пособил, чем мог. А про шашни Алексея мне докладывали. Тебе не говорил. У меня тоже есть чувства. Мне обидно было за тебя, за девчонок, жалко денег, которые на шалаву шли. Думаю, а вот прищучу — как себя поведет? И оказалось — дерьмо. Трус, захребетник. Пальцем не пошевелил, сразу в кусты, за юбки цепляться, прятаться.

— Ну ты… ну ты…

— Я человек, нечего из меня вьючного делать. Я все вез, как ишак. Алексей на первом барьере срезался… А смотри еще, какая картина — не заведи он девку, могли бы всю жизнь прожить, и ты б не знала, с каким мудаком живешь… Да ты что, ревешь что ли? Убери фартук с лица, говорю, убери. Эх, Ириша, на кого слезы тратишь? Злая штука любовь, обидная. Как над людьми смеется. Я люблю сама знаешь кого, а ты меня винишь за дерьмо собачье, за Алексея… Не нравятся мне твои браки, и этого жука с его долларами я не хочу. А ты поступай, как сама знаешь, раз любишь замуж ходить, дело твое. Я деньги возьму, только назад не отдам, пусть не надеется. Это его приданое будет… А денег немного дает, с твоими глазами могла и побогаче найти.

— Папа! Ты что, мной приторговываешь?

— Не папкай. Иди спи, замужняя женщина.

— Я не могу спать! Я, знаешь, что сейчас поняла — ты ведь меня за человека не считаешь. Ты с моей жизнью делаешь, что тебе вздумается!

— Не что вздумается, а что надо. И что ты сама не можешь сделать. Не способна.

Ира, потрясенная разговором, ушла в свою комнату, а полковник наконец закурил третью за день сигарету «Ротманс». Пусть знает. Всю жизнь не проживешь с закрытыми глазами.

Но просидел он недолго. Через две минуты хлопнула входная дверь — ушла. Через час вернулась и, увидев, что полковник так и сидит на кухне, спросила:

— Скажи мне еще одну вещь. Алексей знает, кто все устроил?

Полковник кивнул.

— Откуда?

— Ты навела. Отправилась к Сашке, Алексей за вами проследил. Он мне что заявил — что ты за ним шпионила, девицу вычислила и после этого, сговорившись с любовником и отцом, пустила по миру. Честил тебя сталинисткой. Окаменелостью. Семейный тоталитаризм, мол, вот как это называется. Только эксплуатируем мы его, видишь ли, а жить не даем. Наняли работником. Он что думал, что ему все с куста само в рот упадет?

— Ты врешь, все врешь. Не окаменелостью. «В дочерях военных есть что-то твердокаменное», — вот как он говорил. Спасибо тебе большое! Ты меня опозорил.

— Перед кем? Перед этим придурком?

Ира замолчала. Полный тупик. Сколько ни трать слов, все попусту.

— Даже и думать не мечтай, что он получит от меня хоть копейку, — подвел итог полковник.

Через неделю Абрамович-старший покинул город Ейск. Ему не дали окончательного согласия, но и не отказали.

Папка с бумагами была хороша — следователю и не снилась такая удача. Он позвонил по указанному телефону, попросив месячной отсрочки, и невыразительный мужской голос отсрочку дал. На следующий день Авилов выставил на продажу автомастерскую, изредка наведывались клиенты, но цена никого не устраивала. Он договорился с Груздевым, что тот купит часть его акций. В общем, собирал требуемую сумму, не собираясь с ней расставаться. По сценарию нужно было создать впечатление, что деньги будут собраны. Авилов не сомневался, что все его манипуляции контролируют, и действовал, точно собирался платить.

Через полмесяца истекало время отсрочки. Разумеется, будет назначено место и время передачи суммы в обмен на документы, но эта сделка не гарантировала ничего. Наоборот, он становился дойной коровой. Оставалось одно — убирать мерзавца, но этого-то Авилов как раз и не хотел. Брезговал. Он был уверен, что всегда найдутся и другие способы убедить, нужно лишь, чтобы автор попал ему в руки. А автор всячески постарается избежать встречи. Если это пресловутый теткин кавалер, ублаживший бабушку с девушкой, то он, хоть и тонкая штучка, но по женской части и смерти не достоин, достаточно будет попортить внешность. Но и эта идея не грела душу Авилова. Он не мясник вроде Комара. Ну будет одним уродом больше, а это не есть решение проблем. От трупов и уродов пользы мало, почти никакой, предпочтительней живые и здоровые — дань собирать.

Парализовать мошенника следовало, но каким способом? Зависит от того, с кем имеешь дело. В конце концов, можно принудить дать расписку, что это автор должен Пушкину требуемую сумму и взыскать по ней.

Авилов никак не мог нащупать противника. Он у него в голове то раздваивался, то разбегался на три разные персоны. Допустим, это — Юлькин ухажер и шантажист, зачем ему впридачу тетка Нюра? Хотел обойти тетку Нюру, договориться, надеялся, что та — вовсе дура. Не вышло окольным путем, наехал прямо. И так умеет, и так не боится. Многостаночник, твою мать. Юльке шантажист ничего не рассказывал, действовал через Гошу. Покупал информацию у мальчиков, а уже те, чтобы на нем заработать, пристроили в его дом девицу. Девица слабовменяемая, доверять дела ей нельзя, это само собой…

Если вспомнить его поведение в подвале, то если что и настораживало, так это стойкое сознание правоты. Картина была — «Допрос коммуниста». Как будто так и надо — делать гадости с чувством собственного достоинства. Но вот вопрос. С чего он вообще к нему прицепился? Что-то уже знал, выбирая себе мишень, а откуда? Опять Левша насолил? Или Сергей из-за Кати? Вначале было что? Он приготовил партию продукции «Римека» и ожидал неприятностей с рынка товаров и услуг. Нанял Юлю, приехала Ира, тетка обзавелась кавалером. И приступил к делу Левша… Не иначе — магнитные бури или чего-нибудь на Солнце, пятна какие-нибудь… Существа-то кругом биологические. Если все стартанули в одно время, то в природе нарушен баланс. Выброс какой-нибудь. Чтобы двуногие быстрей друг друга извели, и снова все стало тихо. Люди — аномалия жизни. Мозги заведутся — атомную бомбу смастерят. Приготовятся к смерти, чтобы никто не забывал, что тут не медом намазано.

— Юля, — он позвал свою домашнюю аномалию. — Юля, вот скажи-ка мне одну вещь. Ты в ресторан к Гоше заходила какого числа?

— Я? — удивилась Юля. — К Гоше в ресторан? Я в этот ресторан и в ошейнике не пойду.

— А Сергей, его приятель, говорил, что ты туда заходила, а потом у Гоши уличные ботинки пропали.

Юля села на стул и сложила руки на колени:

— Александр Сергеевич, вы нарочно меня изводите? Например, зачем мне его ботинки? Вы это так намекаете на часы и деньги, да? Что я воровка, да? Но я даю вам честное благородное слово. Святой истинный крест, могу есть землю из горшка, я ничего не брала.

Он попросил проволоку купить, отмотал немного, остальное вернул, но это и не в ресторане было, а в парке встретились. И если они говорят, что я ботинки унесла, то пусть их черти жарят на сковороде, я только порадуюсь.

— Не завидую я, Юля, твоему мужу… Если тебя заловят с членом во рту, ты поклянешься, что это зубная щетка… Хочешь сказать, что не выпускала маньяка?

— Ну и зачем он мне понадобился, маньяк?

— Так ведь это и есть твой Павел Иванович, которого ты так любишь…

— Он что, стал маньяком? — ужаснулась Юля. — Нет, я вам не верю. Вы это нарочно, чтоб его уничтожить в моих глазах.

— Странно, — лениво отозвался Авилов. — Я думал, ты знаешь. Он не маньяк, конечно, я пошутил. Он женщин не убивает. А просто меняет как лошадей. То на одной поездит, то на другой. Какая ему удобней, ту и берет. Ухаживать он умеет, сама говорила. А чего, собственно, ухаживать? Дуй в уши про любовь, расстегивай штаны и делай свои делишки. Сойдет.

— Как же я могла про это знать? — с горечью произнесла Юля. — Если это так, то он что, мне скажет, что ли?

— Ну вот я тебе сказал.

— Ты сказал, а ребенок уже есть. Ходить скоро научится.

— Не смей мне тыкать, Юля. Я этого не люблю.

— И лучше бы ты мне этого не говорил…

— Ты слышала, что я сказал?

— А? Слышала, не старуха. Но лучше бы ты этого не говорил… — Юля поднялась и вышла из комнаты. За весь вечер она даже звука не издала. В пол-одиннадцатого Авилов постучал в ее в дверь.

— Мы можем поговорить спокойно? Я приготовил ужин, пойдем. — Юля молча села за стол, но к еде не притронулась. Он тоже только подливал себе сок. — У тебя отец пил?

— До полусмерти.

— Ты единственный ребенок?

— Нет. Еще был брат, он родился больной. Отец от нас сразу подался, куда полегче. А с Максимом за четыре года мы с мамой обе извелись, я в школу ходила через день, мне разрешили. Мама убирала в церкви, а когда совсем стало невмоготу, мы его отдали в приют при монастыре. Хотели ненадолго, чтоб передохнуть хоть два месяца. А он там простудился и умер… Вроде бы больной, никудышный, говорить так и не научился, а мы по нему убивались страшно…

— Ты ведь, в сущности, добрая девушка, Юля. Нормальное человеческое существо, работать приучена. А помнишь Иру?

— Помню. Злая. — Юля опустила голову.

— Если вас поставить рядом, то восемьдесят процентов мужчин выбрали бы тебя. С тобой легче. На ее долю остается двадцать. Ну, так в чем же дело? Почему она живет лучше?

— Хотела бы я это знать!

— А ты не знаешь? Ради тебя не надо совершать подвигов. И так сойдет. Ты нетребовательна, не держишь фишку. Ждешь, что приедет принц и устроит твою судьбу. Ждешь ведь? Кино смотришь, где дамы разгуливают среди ваз в пеньюарах. Бедрами вертишь, как манекенщица… Авось кто-нибудь и клюнет.

— Я везучая. Я нахожу на улице деньги, с детства. Возле лотков с мороженым, возле киосков, везде…

— Это дармовщина. Ты ставишь на дармовщину.

— А ты на что?

— Два раза уже просил — не тыкай мне. Я, как кровельщик на крыше, если ошибся — вдребезги, не надо сравнивать. Съешь что-нибудь, для кого я готовил? Я не хочу сказать, что ты плохая или что-то еще. Ты просто неправильно используешь свои ресурсы. Плывешь по течению, хватаешься за все, что ни попадется. Красивой жизни не бывает. Это картинки в журналах. Там сняты женщины, которым удалось себя продать. Тебе это не удастся…

— Это вы на внешность намекаете?

— Нет. На то, что ты не умеешь быть товаром. Ты живой человек.

— И это плохо, — закончила Юля с горечью.

— Наоборот. Ты не жалкая. В тебе много сил. Но ты суетишься. Я вообще-то не думаю, что один человек может чему-то научить другого. Все либо учатся сами, либо остаются в дураках. Ты что предпочитаешь? Почему ты мне никогда не говорила про брата?

— На жалость давить? — спросила Юля.

— Вот видишь. Не все потеряно. Ты можешь мне не верить, но я знаю, что ни часов, ни денег ты не брала.

Юля опустила голову и отрицательно помотала:

— Я не воровка.

— Не знаю, что с тобой делать. Гитару купить, что ли?

— Зачем?

— Петь будем.

— Я не умею.

— Я тоже не умею. Пора наверстывать. Когда другие девочки ходили в музыкальную школу, ты с братом маялась. Душа и усохла. Но самая жуткая жизнь, которую я видел, была не нищенская. Вполне сытая, с хрустальными люстрами, но тупая. Зовут гостей, а когда закроют дверь, считают ложки. Детей не считают людьми. От стариков хотят, чтобы те приносили пользу. Смотрят телевизор, чтобы сказать: «Не выношу эту крашеную стерву…». Когда живут, как вши. Утробно и мрачно… Ты что-нибудь поняла?

— Я все поняла, — удивилась Юля. — Что тут непонятного? У вас тоже проблемы.

— Правильно. Не убирай, иди спать, я сам уберу.

Так ничего и не придумав, Ира купила коробку конфет и отправилась разыскивать дом по адресу. Дом оказался обычной серой хрущевкой, с палисадником, обнесенным свежепокрашенным забором, с аккуратными клумбами, запорошенными снегом.

Дверь в квартиру на первом этаже открыла, ничего не спросив, маленького роста девушка с очень яркими светлыми глазами и наброшенной на плечи вязаной шалью. Пригласила в комнату. Кроме глаз, ничего примечательного в ней не было, но только на первый взгляд. Ира осмотрелась. Кругом были картины, клубки ниток в корзинах, рамки, какой-то немудрящий инструмент.

— Вы, наверное, хотите что-нибудь выбрать? — спросила хозяйка.

— Мне нужен подарок для знакомой, — подтвердила Ира. — Но хочется, чтобы он ей подошел. Соответствовал.

— Это срочно? — девушка повернулась в профиль, оглядывая готовые гобелены в рамах и размышляя.

— Неделю терпит.

— На какую сумму вы рассчитываете?

— Тысячу отдам спокойно, но если работа будет стоить дороже…

— Хорошо, — перебила девушка, не дослушав, точно все поняла. — Сейчас у меня нет законченного, кроме цветов и пейзажей с озером. Если подойдет — берите, если нет, то за неделю я успею сделать на заказ.

Они принялись рассматривать гобелены. Девушка один за другим выносила их из кладовки и поочередно ставила в кресло возле окна напротив Иры. Та просила кое-что оставить, сразу не убирать. Работы были похожи друг на друга спокойствием и лукавством. Серо-зеленые и серебристые, шелковисто поблескивающие. Озеро со струящимися камышами, отставленное в сторону, Ире нравилось все больше и больше.

— Это я куплю себе, — заявила она. — Девушка слегка раскраснелась от радости. — Но для подарка ничего не выбрала, тут все очень нежное, а нужно, чтобы он был вульгарным и ярким. Вы так сможете?

Девушка улыбнулась и повернулась к окну. Ира увидела на ее спине небольшой горб, над правой лопаткой.

— Расскажите поподробнее. Мне хотелось бы сделать лубок, что-нибудь простонародное. Самой интересно.

Они прошли в крошечную кухню. Белый шкафчик, две чашки в оранжевый горох, льняные шторы, маленький сухой букет.

Так и выглядит честная бедность, подумала Ира. Как эта девушка может быть подругой алчной домработницы? Ира размешала сахар в чашке и выложила из сумки конфеты. Таня взглянула чуть застенчиво, но Ира видела, что это взгляд человека сообразительного, если не умного.

— Как вас зовут? Меня Ира.

И услышала в ответ нечто странное:

— Клементина.

— Необычное имя. — Она вглядывалась в девушку, силясь понять, что это — игра, мечта или сдвиг по фазе, но та не реагировала на вопрос об имени, пропустила мимо ушей.

— А для кого подарок?

— Она, я имею в виду свою знакомую, — яркая, с изюминкой, авантюристка. Вкуса у нее нет. Но она аппетитная. Я знаю ее недавно, но думаю, что она славная.

— А чем она занимается?

— Была домработницей.

Девушка озадачилась:

— У меня есть подруга, ее зовут Юля Гурко…

— Ну так что я тут распинаюсь? — заволновавшись, перебила Ира. — Это она и есть. Тогда вы знаете ее лучше.

На лице Клементины появилось сомнение. Она помешивала ложкой, не решаясь что-то сказать.

— Я перестала с ней переписываться.

— Почему?

Какие-то сомнения снова пробежали по лицу, как тени.

— Не могу точно сказать, может, мне кажется… Я живу одна, мама умерла два года назад, друзей у меня, сами понимаете почему, нет. Местная епархия дает раз в год крупные заказы — тысяч на пятнадцать, мадонн или ангелов, а так, в общем, дела идут неважно. Но это не самое тяжелое, тяжело одной, поэтому я дорожу каждым человеком. А Юля… Юля передо мной утверждается. Красуется, а перед кем? Ей никто не нужен, она сильная, а мне она нужна как человек из живого мира. Не искусственного, а натурального. — Они помолчали.

— Бессовестного, — добавила Клементина. — Наглого.

Ира слушала внимательно, но та внезапно замолчала. Только ложка слегка позвякивала в ее руке, помешивая чай.

— Вам надо чаще быть с людьми и интересоваться ими, они отзовутся. А что до Юли, может, и сама со временем поймет. Я, извините, попрошу вас о пустяке. Перерыла всю сумку — не могу найти ее новый адрес. — Таня посмотрела пристально.

— Я не могу его дать. Она просила этого не делать.

— Но ведь вы не обязаны так уж соблюдать перед ней обязательства…

— Я их не перед ней соблюдаю, а перед собой.

— А если я потеряла адрес с концами, то как я отправлю подарок?

— Не знаю… Есть адресное бюро, — пожала плечами горбунья. — Мне кажется, Юлины дела не так хороши, как она описывает. Если встретитесь, передайте от меня поклон и пусть будет осторожнее. — Девушка снова посмотрела внимательно, светлыми, как звезды, глазами.

Ира вышла от горбуньи с полным ощущением, что ее раскусили. И не потому что девушка разбирается в людях, а потому что у нее есть свои представления о том, как устроен мир и свои способы понимать, кто есть кто.

Ира поежилась от холодного ветра и подняла воротник. Она оставила Клементине адрес и телефон, а та даже не спросила, зачем так далеко ездить за подарком. Наверное, очень нуждается и не задает лишних вопросов. Картину с озером Ира купила и радовалась приобретению, а вот что делать дальше, неясно. Объявить розыск мошенницы Юлии Гурко?

А она-то почему не смогла обвести горбунью, оказалась профнепригодна. Ошиблась? Может быть, нужно было сыграть в открытую со святой Клементиной? Как она выживает в полном одиночестве? Хотя вряд ли Клементина слабая, просто не умеет того, что умеет Юля — хапать чужое. На разнице интересов, скорей всего, и держится их дружба.

Клементина вытащила из почтового ящика письмо. Разделась, поставила на стол кефир, выложила батон и села читать. Дочитав до середины, отложила и потянулась за листком, который оставила ей недавняя покупательница. На нем четким почерком была написана фамилия, адрес и телефон. Таня снова взяла в руки письмо. Не может же это быть совпадением? Получалось, что дом, в котором обитает Юля, имеет отношение к Ирине… Клементина нахмурилась, положила рядом письмо и листок из блокнота и села думать, забыв о завтраке. Посидев полчаса, достала чистый лист и сделала рисунок. Отправилась в комнату и достала корзины с нитками. Черный, золотой, красный, белый — чистые цвета, без оттенков. И грязно-коричневый. Выбрав нужное, она установила рамку и принялась за работу. По мере того как из нитей складывалась картина, определялось решение.

Авилов втрое увеличил зарплату технологу. Дешевле, товар по себестоимости должен стать дешевле, думай, Петр Иванович, думай дальше, больше, сильнее! Петр Иванович укорил Пушкина: предлагал же ему принять на работу гениального парнишку — нет, артачился, а теперь…

— Зови парнишку, — внезапно согласился Пушкин, — но сам ему и плати.

Иваныч не смутился и парнишку привел.

— Быстрее, братцы, быстрее, — подгонял Пушкин, — продукция сезонная, времени до весны мало. Братцы заскрипели мозгами: один старыми, другой молодыми. Авилов обещал Юрию Максимовичу деньги к апрелю и выжимал из народа соки. Втайне от тетки заложил ее квартиру под банковский кредит. Сам жил на хлебе и овощах, в квартире, где осталась только мебель да картина с деревом. Мучили головные боли, и таблетки не помогали. Пришла судебная повестка по поводу продажи автомастерской. Пушкин чертыхнулся и не пошел, предъявил справку о последствиях черепно-мозговой травмы. Сказался больным, и судебное заседание перенесли на месяц.

— Ни Левши, ни его брата в городе нет, — отчитался нерадивый, многократно выматеренный Комар.

Однажды дверь подъезда Авилову открыл «синяя майка».

— Я тебя поджидаю. Зайди-ка ко мне. — Авилов зашел. — Садись, — хозяин пододвинул табурет. — Как тебя зовут?

— Александр.

— Меня — Петр. Слушай, тут, пока ты забубенивал, приходил малолетка. Вечером сижу — звонок в дверь. Открываю — прыщ такой прилизанный. Спрашивает Юлю. Нету, отвечаю, и захлопываю дверь. Проходит полчаса, снова звонок. Открываю — опять этот прыщ.

Говорит, что Юлю проводил в этот подъезд… Я дальше слушать не стал, пихнул и дверь захлопнул. Слушай дальше. Он приходит в третий раз. Я его молча за загривок и затаскиваю в квартиру. Погляди, говорю, придурок, вот мой диван, вот кровать супружницы, видишь, храпит уработанная. Проводница. И все, никого нет, не ходи больше, урою.

Он говорит, мол, я только хотел спросить, живет тут в подъезде девушка рыжая и кудрявая. Тут я вспомнил, что у тебя она живет. Но ничего не сказал, прыща выставил, а сам чего-то распсиховался и в подъезд пошел курить. Ровно через пятнадцать минут он снова в подъезд заходит, ну я и дал ему по рылу. А это оказался ты… Драка вышла. Не по-соседски.

— Пустяки, — отмахнулся Авилов. — Забыли.

— А ты не мусульманин? У тебя их три — рыжая, белая и черная…

— Мусульманин. Нам, мусульманам, это можно.

— Значит, и хоронить тебя будут без водки, — задумался Петр.

— Это точно.

— Ты как решил помирать?

— Поеду во Флориду. Там такие озерца везде, кишащие крокодилами. Заходишь в воду — и все.

Сосед немного подумал, поскрипел табуретом:

— А вдруг крокодил просто откусит кусок?

— Нет. Они сначала тащат на дно, топят, а потом только жрут.

— Вот же твари умные… А этот прыщ, что на твою девицу зарится, перерезал мне проволоку с бельем. В отместку.

— Это я перерезал.

— Ты?

— Нам, мусульманам, в лом, когда трусы под окнами болтаются.

— А ты тоже машину не ставь, понял? — взвился сосед. — Я уже телегу написал участковому и про машину, и про музыку. Еще раз врубишь покойницкую музыку — отнесу. Ты когда снова пить собираешься?

— Через год. Нам, мусульманам, пить запрещено.

— Да-а… Не сахар мусульманская жизнь. Ну иди тогда. Я послезавтра запью, когда баба уедет. Но чтоб музыки не было, понял?

Вечером у Авилова раздался телефонный звонок.

— Саша, — с напряжением в голосе спросил полковник, — Ира не у тебя?

— Нет, Юрий Максимович. Что-нибудь случилось?

— Пропала.

— Опять? — изумился Пушкин.

— Не шути, твою мать, два дня ни слуху ни духу. Найду этого жука — бороду вырву.

— Может, помощь нужна?

— Какая от тебя, едрит, помощь? Хочешь — лети, не хочешь — обойдемся.

— Завтра, — решил Пушкин. Голос полковника ему совсем не понравился.

— Можешь не торопиться.

— Мне так легче, чем здесь психовать.

— Ладно, — полковник смягчился. — Надо жука с долларами искать. Все время вертелся, как кошка, под ногами, и вдруг пропал, как сгинул. Фотоателье на запоре.

— Найдем, — пообещал Пушкин и пошел собирать сумку, отчего-то волнуясь.

Юрий Максимович приехал за ним в аэропорт и выглядел скверно: прихватывало сердце. В доме царило уныние. Глава семьи пошатнулся, и женская половина это почувствовала.

— Кого искать-то, Юрий Максимыч?

— Никаких концов. Поехала к подруге, обещала к вечеру вернуться. Сумку собрала.

— Может, проверить по вокзалу? Если она брала билет на поезд, то в компьютере должны быть данные.

— Да нет. Если на поезде, то как же она обещала к вечеру вернуться? Значит, недалеко.

— Обстоятельства могли измениться, мало ли что. Маршрут сменился. Она одна ехала?

— Вроде да.

— Но все-таки соседние билеты пусть тоже запишут. Кем куплены.

Юрий Максимович схватился за трубку — давать указания. Авилов ждал, пока тот закончит переговоры и разглядывал Ирин портрет в рамке на стене. Портрет был сделан так искусно, что подчеркнул все благородство лица и печаль в глазах, которой Пушкин не замечал. Ракурс особенный, подумал он и почему-то вспомнил, как Лева, толкуя ему про свои операции, размахивал фотографией, которую сделал брат. Она нужна была для врача, пластического хирурга, чтобы показывать, каким был Лева до увечья. Что он вспомнил о фотографии? Юрий Максимович положил трубку, и стало тихо.

— Кто это снимал?

— Он и снимал.

— Кто он?

— Жених с долларами. Яков зовут.

Пушкин злобно откинулся на спинку кресла. Вот оно. Конечно, Левша с его хорошими манерами… Конечно! Вот и пропажа нашлась. Он скрипнул зубами. Если это он, то все. Хватит шуток.

— Кажется, я его знаю, — сказал он. — Если это тот, кого я знаю, кроме фотоателье, он может быть связан с автомобильными делами. Проверьте недавние сделки по автосалонам, мастерским, заправкам.

Юрий Максимович рыкнул и снова схватился за трубку. Пушкин терпеливо ждал, пока разговор будет закончен и, дождавшись, объявил: «Пойду прогуляюсь. Отца навещу». Полковник взглянул на него непонимающе, будто забыл, что у него в городе есть отец. Он пообедал с отцом, прогулялся к морю, разыскал закрытое фотоателье, где в витрине красовалось Ирино лицо, и вечером позвонил полковнику.

— Где шляешься? — заорал полковник. — Есть улов. Можно его брать. Дух к черту вышибу. — Полковник был настроен решительно, как бы чего не вышло. Пушкин решил вмешаться.

— Юрий Максимович, спешить нельзя. Этот так называемый жених — мой бывший подельник. Я их познакомил, сам того не желая. Если Ирина у него, то ничего не может случиться.

— Да он уголовничек, мать твою… Я досье видел.

— Но не убийца. — Пушкин в свои слова не верил, но сдавать Левшу не входило в его планы. Всякое может случиться, если надавить на Якова Александровича. Могут джипы полезть, как из мясорубки, кто знает.

— С ним нужно спокойно поговорить. Известно, где он?

— Автомастерскую делает на Загородном шоссе, там и живет с рабочими.

— Поехали.

— Ребят возьмем.

— Спугнем только. Поедем на вашей машине. Выйдете и скажете, что Ира пропала, а дальше увидим. Пистолет при вас? Если побежит, то все будет ясно. Но с какой стати человеку, который приобрел столько собственности, прятать женщину? Зачем? Только разве, кого шантажировать? Но и тогда переговоры будут мирными, он от вас что-нибудь потребует, а вы его спокойно выслушаете. Потом я к вам присоединюсь, и разговор пойдет по-другому, потому что за ним долг.

Авилов злорадствовал, представляя, как Левша будет вертеться между двух огней. Полковник заспорил и выспорил сопровождающего для подстраховки, чтобы в случае чего можно было организовать погоню. Ехали они молча, Юрий Максимович за всю дорогу только и обронил, что нюх у него есть. Он Левшу учуял, сколько тот ни изображал фотографа со стажем.

— Весь его стаж на морде нарисован.

— А на моей? — поинтересовался Пушкин.

— Да и на твоей тоже. Но меньше стажа, потому как ты младше. Лет через пятнадцать тоже хорошо проступит.

— Да не проступит уже, Юрий Максимович. Мы теперь производители.

Полковник хмыкнул:

— Производители? Как быки?

Оба посмеялись, но без особого веселья: уже подъезжали. Рабочие в вагончике играли в карты. Полковник зашел в помещение, где горел свет, а Пушкин обошел дом вокруг, заглядывая в окна, пытаясь отыскать, где спрятался Левша. Но тот не прятался, спокойно лежал на диване, почитывая книжку, и сыпал на пол сигаретный пепел. Вид у него был самый умиротворенный и довольный жизнью. На столе стояла неубранная посуда, занавеска на окне висела криво и позволяла наблюдать за происходящим.

Отперев дверь и увидев на пороге полковника, Левша изогнулся в дугу, не зная, как принять нежданного гостя и куда усадить, а по мере разговора начал нервно чесать бороду. Авилов сообразил, что новость для Левши оказалась неожиданной и неприятной. Он принялся ходить по комнате, о чем-то рассуждая. Полковник нетерпеливо стучал пальцами по столу, слушая, а потом резко отправился к выходу.

— Ты что? — спросил он в машине Пушкина. — Почему не появился, как договорились?

— Мешать не хотел. Будущий тесть с зятем беседуют, что я буду вмешиваться?

— Болван ты. Все бы хахакал.

— Да ясно все. Ничего он не знает, сам встревожился, видно было.

— Ты видел, что ли?

— Ну да. За окном стоял. Он не знает ничего.

— Так и сказал, помощь предложил… Тоже мне рыцарь печального образа… Так ты почему не вышел-то? Боишься его?

— Боюсь его напугать.

— Ну-ну… — усмехнулся полковник. — Темнишь. Боишься, что я лишнее узнаю? А я и так все о тебе знаю.

— Юрий Максимыч, наши с ним счеты сейчас в сторону, отвлекаться некогда. Я знаю, где он, и это потом. Надо Иру искать. Позвоните, может, есть информация?

Полковник набрал номер и внимательно слушал. Он немного успокоился, ночная поездка взбодрила, он не выглядел жалким, как утром. Появилась возможность что-то делать, а не нервничать попусту, и человек ожил. Надежда дает силы. Левша тоже дивно похорошел. Хоть полковник и определил его «стаж», но это на взгляд профессионала, а если смотреть со стороны — красивый человек с седеющей бородой и умным видом. Почти научный работник. Отчаянная Ирка, решилась кокетничать с Левшой! Будь он женщиной, он бы трижды подумал. Ничего, этой интриге жить осталось недолго. Надо только разыскать Иру.

— Есть, — сообщил полковник. — Билет покупала на железной дороге, ты прав. Ну что, едем прямо сейчас?

— Сейчас, конечно, — согласился Авилов.

— Тут автомобилем быстрее, чем поездом.

— Вам видней.

Но поездка оказалась почти бесплодной, хотя они поставили с ног на голову местное отделение. Пробыв после бессонной ночи полдня в захолустном городке, который за это время был прочесан насквозь, они не нашли следов Иры, которые бы вели в определенную сторону. Хотя было ясно, что до этого места она доехала.

Одна из вокзальных уборщиц сообщила, что видела особу, похожую на ту, что на фото, а кассирша автостанции узнала в ней женщину, которая отваживалась с больной девочкой-горбуньей. Кажется, что и билеты им обоим покупала она же, с фотографии, но куда — пожилая женщина не запомнила. Оставалось искать в семи пунктах, куда кассир продавала билеты. Авилов видел, что полковник измотан и на пределе, и предложил отдохнуть в гостинице пару часов, а потом продолжать поиски.

Они отдыхали в двухместном люксе, и полковник начал, было, мирно похрапывать, когда зазвонил телефон. Сообщили, что на автостанции появилась девушка-горбунья, и кассирша опознала в ней спутницу Ирины. Полковник тут же вскочил, и они направились в милицию: девушка была уже там. У здания милиции Пушкин задержался, махнул рукой и направился в противоположную сторону. Полковнику было не до него, он спешил узнать новости.

Новости оказались будничные и в то же время настораживающие. Девушка-горбунья отвечала, ничего не скрывая, о знакомстве с Ириной, о гобелене, о поездке, о том, как ей стало плохо на автостанции. О том, как Ирина ей помогала, она говорила с симпатией, спокойно дала адрес подруги — Юли Гурко, но сообщила, что Ира не осталась на день рожденья, а уехала рано утром, не попрощавшись с ней, а просто передав, что не может больше задерживаться. По ее словам выходило, что одиннадцатого вечером они приехали, Ира отбыла двенадцатого, в понедельник утром, а сегодня было четырнадцатое. Девушка, по паспорту Татьяна Шумкова, видела Ирину в последний раз одиннадцатого вечером, с тех пор они не встречались. Об отношениях между хозяйкой дома и Ириной ничего рассказать не может, не знает, не интересовалась. Она давно не виделась с подругой, возможно, Ирина почувствовала себя лишней в их компании, поэтому уехала. Полковник выспрашивал о цели поездки: что это — прогулка или по делам? Горбунья поразмыслила, а потом объявила, что внешне все выглядело прогулкой… И замолчала.

Полковник подумал, что звучит правдоподобно. Ирина не таскалась куда попало без цели и не любила быть навязчивой, но девушка как будто знала больше. Или догадывалась — глаза умные, — но не хотела говорить и жаловалась, что неважно себя чувствует. Напрямик спросила, что случилось, но ей не ответили. Ее отпустили, а полковник подумал, что с калеками сложно: не вытрясешь всего, что надо. Он еще раз попытался расспросить, какова была цель поездки Ирины, и горбунья добавила, что это она уговорила Иру съездить за компанию, потому что одна пускаться в путешествия раньше не пробовала. Выглядело так, что Ирина, чего-то от поездки ожидавшая, уехала разочаровавшись или, если у нее была цель, не добившись толку. А какой интерес был у нее общаться с девчонками? Полковник ломал голову безуспешно и честил Сашку, исчезнувшего в самый неподходящий момент.

Когда полковник покидал здание милиции, он столкнулся с Авиловым в дверях.

Сашка, узнав новости, сообщил свой план.

— На время расходимся. Вы, Юрий Максимович, езжайте по адресу к подруге и подробно изучайте дом, давите сок из хозяйки, а мне надо остаться тут. У меня зацепка. Встречаемся вечером в гостинице. Из дома новостей нет?

— Нет.

— Тогда до встречи.

Полковник, прихватив в поселке участкового, отправился к Юлии Гурко. Там оказалось еще хуже, чем с горбуньей. Заливалась ревом девочка — у нее начался отит. Дом покидала педиатр, только что осмотревшая ребенка, и остальные находились на взводе, не понимая, что тут нужно еще милиции. Полковник заставил унести ребенка, и они принялись за дело, но дело двигалось туго. Юлия нехотя повторила то, что сообщила ее подруга. Сказала, что с Ириной знакома не очень близко. Несколько раз встречались в разных компаниях. Что, собственно, приезда ее не ожидала, но и против ничего не имела, потому что женщина приятная, и раз Таня ее привезла, то и ладно, в конце концов. Общения у нее мало: дом, муж, маленький ребенок. Муж, как обычно, на трехдневной рыбалке с приятелями, с Ириной он не знаком, никогда не видел, так же, как и она его. На вопрос о цели приезда Юля пожала плечами: мало ли, захотелось человеку прогуляться, посмотреть новые места… Не понравилось — уехала, что тут особенного? Она не спрашивала. Неудобно же выяснять, зачем явились гости. Гости и гости. Бывает, что на день рожденья кто-нибудь и заглянет из старых знакомых. Просто за компанию. Потом посмотрела исподлобья и спросила, что случилось. Полковник ответил, что Ирина пропала, а девушка обиженно пожала плечами: ну ищите, я ее не прячу!

— Вот, кстати, — она поднялась и подала кольцо с подзеркальника, — это она зачем-то дала Марусе. Надо вернуть, может, оно дорогое. Я, как увидела, сразу отняла — еще проглотит.

Полковник взял кольцо и машинально засунул в карман.

— Мы осмотрим дом.

Миронов поднялся, участковый отправился с ним, потерев лоб и буркнув: «Выставляют». Полковник понял, что лейтенант прав — от них хотят отделаться побыстрее. Осмотр дома ничего не дал. Полковник, упорствуя, застрял на участке, обнюхивая каждый куст. Участковый, соскучившись, бродил по дому и задавал вопросы, но на все получал ответ: тут дом недостроен, а это осталось от старых хозяев.

Уже темнело, полковник заторопился в город, надеясь, что, может быть, есть улов у Сашки. Четыре дня ни слуху ни духу об Ирине. По пути слушал разглагольствования лейтенанта, что новые люди в поселке всегда на виду. Эти живут тихо, три месяца назад купили недострой, стали быстро достраивать, деньги есть. Привезли мать с ребенком, муж вроде из строительного бизнеса, часто в отлучках и еще рыбачит с приятелями.

— Как его фамилия? — спросил полковник.

— Не запомнил. На «ский».

— Узнай.

— Сейчас контору уже заперли, восемь часов. Но можно заехать за ключами…

— Сам, — перебил полковник. — Узнаешь, сразу позвони, я заночую в гостинице. Сразу с утра звони. Записывай телефон.

Добравшись до гостиницы, полковник Миронов рухнул как подкошенный, успев только отматерить пропавшего Сашку и позвонить домой, где ничего нового не произошло: сопли и слезы. Женский батальон без него пал духом, и утешить было нечем. Уснул он не сразу, перед глазами, перемешавшись во времени и пространстве, появлялись то жук Яков с озадаченной лошадиной мордой, то ухмыляющийся Сашка, то горбунья с бледным лицом, то вокзальные рыла — одно особенно уродливое, смеющееся, то Ирино кольцо с розовым кораллом. В области сердца защемило, и он, не включая света, встал принять валокордин. Пропустишь ночь сна, и ни бодрствовать, ни спать по-настоящему уже не можешь. Дверь скрипнула, и в проеме появился Сашка.

— Где ты бродишь, мать твою?

— Еще только десять.

— Не включай свет, голова раскалывается. Так говори.

— Я ничего не узнал. Увидел знакомого типа, караулил, думал он приведет куда надо…

— Ну и что? Не тяни ты.

— Свет зажгу на секунду. — Авилов нажал кнопку ночника и тут же потушил. Юрий Максимович только и увидел, что под глазом у Сашки красовался страшенный синяк.

— В морду дал и из поезда вытряхнул, — сообщил Сашка.

— Хорош знакомец.

— Да ладно, пустяки. Удачно выпал, на этот раз повезло. Ира что?

— Ничего. Ездила в гости, поездка не задалась, она отправилась домой и сгинула. На автобус билет не брала.

— Может, на попутке?

— Это устанавливаем, но не такая она дура, чтобы с кем попало садиться в машину.

— Может, была расстроена? — Авилов говорил одно, а думал совсем другое: Ира, конечно, не дура, но уверена в себе: может быть и неосторожной, и рискованной.

— Ладно, утром все. Иди спи. Сердце болит.

Полковник перевернулся на бок, отвернувшись от Сашки. Тоже мне помощник. Занялся своими делами. Зацепками. Позлившись, Юрий Максимович внезапно заснул.

Клементина стояла у окна, в сумерках смотрела на сугроб, на ворону, одиноко каркавшую на голой ветке, и комкала в руке письмо. Ворона привлекла ее внимание.

— Я та, что весело раскачивает ветки на ветру. Раскачивает ветки на ветру, — повторила она и посмотрела на измятое письмо.

Ты когда-нибудь, обратилась она к письму, напишешь правду или нет, хроническая ты врунья? Сколько я с тобой вожусь? Мы росли в одном дворе, и три четверти твоих историй были враньем. Теперь мы едва достигли соотношения два на два. На это ушло десять лет. Еще десять лет, и все будет в порядке, дорогая, я тебя вылечу от этого! Ведь ты врешь самой себе. И уже сама жизнь дает тебе знаки-предупрежденья — перестань, прекрати, но это сильней тебя, да? Не хочешь знать о себе правды, обожаешь себя, не хочешь ничего менять? Гобелен с самоваром спрятала: не надо зеркала, уберите! Что должно произойти, чтобы ты изменилась? Катастрофа? Но ты, как ванька-встанька, вскочишь на ноги, а окажутся виноваты все, кроме тебя. И разве ты не пишешь мне именно те слова, которые я мечтаю прочитать? Да, точно так, как это делает Павел Иванович. Ты упрямая, а я упорная, ты сильная, а я мужественная, ты хитрая, но я умная. Неужели инстинкты сильней разума? Невозможно. Это мое личное сражение, пусть даже длиною в жизнь.

— Держись, подлая врунья! — пробормотала она, весело раскачивая ветку на ветру.

В дверь позвонили, и снова как тень возник спутник из поезда. Клементина решила, что пора ставить точку в этой поездке. Тем более что день был днем решений. Все утро во дворе гомонили птицы. Две стаи синиц на кустах, стая ворон на тополе.

— Проходи, — предложила она. — Чай будешь? — Он обрадованно кивнул и вынул из-за спины коробку с тортом. — Какой ты предусмотрительный, наверное, боишься меня? — Он опять кивнул. — Я буду разговаривать, а ты только кивать? Не пройдет.

Лев перестал кивать, по-видимому, обиделся и молча присел на кухонном табурете, потирая озябшие руки.

— Ты не за ту меня принимаешь, — начала нотацию Клементина. — У меня скверный и даже злой нрав. Как у многих калек, ты понимаешь, о чем я. Если ко мне относиться так, как ты, ничего хорошего не выйдет, я буду капризничать. А спорить со мной, ставить меня на место ты не рискнешь из жалости.

— Сама не за того меня принимаешь, — отреагировал гость.

— Я та, которая берется всех перевоспитывать.

— Не получится, — он покрутил головой.

— Ты явился, чтобы меня жалеть?

— Меня бы кто пожалел. Ты за всю дорогу даже не спросила, что у меня с лицом.

— Лицо как лицо.

— Ну ты даешь! — изумился Лев.

— Не каждому такое лицо достается. Но это не повод, чтобы носиться с ним, как с орденом. Скажи, что ты за мной ходишь, что тебе нужно?

— Я и пришел узнать у тебя, что я за тобой хожу? Увязался и хожу. Что мне нужно? Ты все знаешь, так скажи.

— Может, тебе нужен доктор, голову подлечить?

— Меня все время проверяют — здоров. Голова тоже.

— И ум в ней есть?

— Не знаю, это не проверяли. — Лев был непробиваем.

— Ну хорошо, оставайся, пока меня не разозлишь.

— Я не собирался здесь оставаться, — осторожно заметил Лев.

— А что ты собирался?

— С собой позвать.

— У меня работа.

— Хорошо, закончишь и поедем.

— Куда? И что я там буду делать?

Лев огляделся:

— То же самое. Нитки плести. Это везде можно делать. У меня есть мастерская, будешь там плести.

— Ты мне предлагаешь вместе жить?

— Не знаю. Ты же говоришь, что злая, может не получиться. Но надо попробовать, вдруг пугаешь. Я — тот, кто своего добивается.

— Наконец-то тот, кто своего добивается, встретил ту, от которой ничего не добьется. — Клементина усмехнулась.

— А это что? — Лев показал на кастрюлю в центре стола. В кастрюле плавал кораблик из коры под бумажным парусом, заштрихованным черным фломастером.

— Покажу, садись.

Она зажгла верхний свет, они сели напротив, Клементина уставилась на кораблик, подперев руками щеки. Взгляд ее сосредоточился на парусе. Парус дрогнул, повернулся подветренной стороной и поплыл, повинуясь взгляду. Лева смотрел на Клементину, прямо в ее зрачки, превратившиеся в маленькие точки, словно острые камни на речном дне. Потом он перевел взгляд на парусник, и тот, что-то почувствовав, остановился, покрутился в нерешительности, двинулся влево, потом вправо.

— Ты мешаешь, — сообщила Клементина. — Сбил его с курса. Попробуй один. — Она опустила взгляд, и кораблик встал.

— А что я должен делать?

— Ничего. Просто смотри на него и двигай.

Лева уставился на парус, тот, дрогнув, завертелся. Его крутило, как в воронке.

— Ну и ну, — удивилась Клементина. — Сильно.

Ободренный Лева вытаращил глаза, парусник перестал вертеться и решительно двинулся к берегу Клементины, затем, постояв у края, поплыл обратно и продолжал курсировать от берега к берегу. Девушка улыбнулась и навела на парус сосредоточенный взгляд. Тот встал, точно не мог сдвинуться с места. Они держали его взглядами с противоположных сторон. Оба делали заметные усилия, Клементина побледнела, а Лев покраснел, но никто не мог сдвинуть корабль с места.

— Ничья, — сообщила Клементина. — Силы равны.

— Ты тренировалась, — обиделся Лева.

Она в ответ рассмеялась:

— Это не мышцы качать. Что есть, то есть. А чего нет, того и не будет.

— Надо попробовать, — решил Лева. — А ты веселая, — заметил он. — Давай сходим в ресторан, как раз полдесятого. Казалась грустной, а на самом деле веселая.

— Платья нет.

— Тебе не надо платья. Что-нибудь простое, чтобы шея и руки были открыты и все. И так красивая.

— Это я только с тобой.

— Со мной? — удивился Лев.

— Да. Ты мне понравился в поезде. Я за тобой увязалась, а ты подумал, что это ты ко мне прилип.

— Удачно сложилось, — порадовался Лева. — Редко бывает.

— Я подумала, что это очень мужественный тип: разгуливает как ни в чем не бывало с таким лицом и с девицами знакомится напропалую.

— А! Так ты запала на рожу. Это не мое лицо. Покажу тебе настоящее. — Он полез в бумажник за фотографией и выложил ее на стол.

Клементина задумалась:

— Интересно, какая я настоящая?

— Сейчас все исправляют, были бы деньги…

— А меня надо исправлять?

— По мне дак нет, но вдруг ты хочешь?

— Да вот даже не знаю, надо ли нам себя исправлять.

— Я бы хотел быть прежним.

— А я себя прежней не помню… — Клементина вновь задумалась. — Сколько помню, всегда была такая.

— Но если тебе так нормально, то не надо.

— А другие?

— На…плевать.

— Лихо. Хочешь, покажу тебе, что я плету из ниток.

Она открыла кладовку и принялась ставить на кресло свои работы, и Лев разглядывал то, что показывала Клементина.

— Ты тут маху дала. Тут блестящая нитка не нужна. А это что за синяя тень, как у покойника? — Лева принялся разбираться с гобеленами не на шутку и судил беспощадно. Они не заметили, как наступила ночь. Лева все критиковал, Клементина спорила и объясняла, пока он не заявил, что хочет есть и спать.

— Идем в ресторан? — позвал он.

— А может, тут что-нибудь приготовить?

— Продуктов нет. В холодильнике пусто, — приуныл Лева.

— Откуда ты знаешь?

— По звуку.

Он так загрустил, что Клементине стало смешно и жалко его. Она открыла шкаф, размышляя, как выйти из бедственного положения. Лева тут же засунул нос за дверцу и сразу вытащил то, что надо, — черный сарафан на тонких лямках и лиловую шаль, предупредив: «Не вздумай краситься, все испортишь». Они дошли до ресторана, сели за стол. Клементина выпила бокал вина и расплакалась.

— Зря, — расстроился Лева. — Зря ты. Ты думаешь, что не выйдет. Все получится четко. — Он прищелкнул языком. — Я уже решил, как все будет. Все будет тип-топ.

— Встретились два одиночества?

— Не это… Не паникуй. Сейчас я быстро поем и дома все тебе изъясню. Ты ведь есть не будешь? Так салат закажи.

— Откуда ты знаешь, что не буду?

— По виду.

Они вернулись в дом и улеглись спать в разных углах комнаты. В полной темноте он рассказал ей свою историю — историю человека, потерявшего лицо, который нашел взамен себя, и эта была первая в жизни Клементины история, в которую она абсолютно поверила и которая поразила ее своей правильностью. Именно так и должно было произойти. Именно так и не иначе.

Наутро они доели торт, и Клементина проводила его до вокзала. Падал свежий снег, все стало чистым, новым, печальным.

— Значит, договорились? — спросил он.

— Да. Я буду ждать.

— Ровно через неделю, в четверг, утренним поездом. Встретишь?

— Да.

Он зашел в вагон и исчез. Его забрал себе и увез поезд.

Снег начал падать сильнее, и она вернулась домой запорошенная, как из метели. Шапка и пальто оттаяли и повлажнели. Вороны за окном не было слышно, хотя она была тут постоянной обитательницей. Клементина решила, что это знак согласия и, вглядевшись в сплошную пелену за окном, где различались только смутные силуэты деревьев, произнесла: «Я та, что падает с неба и защищает всех».

Ира подергала ручку, потом навалилась плечом, нажала — дверь не поддавалась.

— Откройте, — крикнула она, — выпустите меня!

Она принялась громко стучать, отбила руку и стала кружить по холодной комнате. Мелькнула мысль, что дверь по ошибке заперли на ночь для безопасности. Допустим, Елена Ильинична. А утром откроют. Ира прикинула, сколько может быть времени. Вероятно, часа два. Нет, женщина перед тем, как повернуть ключ в двери, проверила бы. Все-таки горел свет, можно было и догадаться, что кто-то есть внутри, тем более, в доме незнакомые люди со своими привычками. Домработница заперла в отместку? С нее станется. Утром изобразит изумление, и все. Что еще может быть? Глупость несусветная…

Ира начала замерзать в легких спортивных штанах и майке на голое тело, вернулась в туалет, где было теплей, и села на крышку унитаза, глядя на себя в зеркало. Ну что, красавица, сидишь в холодной, чтобы пыл остыл? Конечно, это домработница, кто же еще? Может быть, это не от злости, а продуманно? Она ее заперла, чтобы ничего не узнал Сашка, а вернется ее мужчина, одеколон «Ренуар», и с ней разберутся по всем правилам… В глубине души она в это не верила, но подвал нагонял тягостные мысли.

Ира и в туалете начала подмерзать. Сидеть неудобно, о кафельный бачок не обопрешься, холодный. Она включила горячую воду. Нет, так будет еще и сыро. Встала, пробежалась по залу: бегать в тапочках было неудобно. Запыхавшись, она вернулась в туалет. Мерзавка, не будет по-твоему.

Туалет был в цоколе, и у потолка находилось небольшое окно с матовым стеклом, на которое Ирина посматривала с сомнением. Можно разбить и вылезти наружу, но неизвестно, пройдет ли она в него. Но если разбить и не пролезть, то можно к утру окочуриться от холода. Все равно, надо попробовать. Как раз, очень мило, единственный разумный предмет — стремянка в углу. Ира влезла наверх и попробовала примериться бедрами: вроде проходят. Она спустилась, взяла вантуз и, отвернувшись, с силой ударила деревянной ручкой в стекло. В лицо задуло, она принялась отбивать и вытаскивать осколки, это заняло много времени, зато стало понятно, чем заниматься. Если вылезать боком, то она может и не пораниться. Она просунула голову наружу, ее обдуло ветром. Непроглядная ночь и тишина, ни одного огня. Даже собак не слышно.

Она выбралась уже до половины, уперлась в землю и осторожно повернулась, в бедро кольнуло маленькое стекло, которое не смогла вынуть, но это уже пустяки, все, последняя нога. На воле. Она встала с земли и отряхнула руки.

Внезапно ей в лицо ударил свет фонарика.

— Выключите, я ничего не вижу! — потребовала Ира, начиная трястись от холода. Свет потух, человек приблизился. Ира сделала шаг назад и собралась дать стрекача. Очень хотелось бежать, правда, неизвестно куда, но хотелось.

— Что ты тут делаешь? — Голос был знакомый, но Ира от неожиданности не поняла чей. Сердце дико заколотилось.

— А ты?

— Я услышал, что стекло разбилось.

Все, Ира его узнала.

— Держи мою куртку.

— Я хочу в дом.

— Тебе туда нельзя.

— Почему? Там мои вещи.

— Пойдем обсудим, только не в дом.

Они дошли до берега, Ира в его куртке, он в свитере. Поднялись на палубу небольшого судна. Он отомкнул каюту и включил свет. Ира осмотрелась: внутри было уютно и тепло. Клетчатые шторки, диван.

— Налить тебе, чтоб согрелась?

— Ну налей.

Он разлил по рюмкам водку, разрезал яблоко. Они выпили, Ире вдруг стало истерически весело.

— Что ты тут делаешь? — поинтересовалась она.

— Я первый тебя спросил.

— Я в гостях. Пошла в туалет, захлопнула дверь и не могла открыть.

— Ну покричала бы.

— Пробовала.

— Тут твои знакомые?

— Да так, шапочные. Просто съездила проветриться за компанию.

Он долил еще водки:

— Ну так выпьем за то, что ты проветрилась.

— А теперь ты говори. Твоя очередь.

— Я шел мимо, услышал звук разбитого стекла, потом кто-то заворочался, я решил посмотреть, что происходит.

— А ты еженощно тут ходишь?

— Нет, не спалось, кошмар приснился, вот и решил прогуляться.

— Ну здорово. Давай еще выпьем.

— Давай. За встречу.

— Хорошо. А теперь говори правду.

— С какой стати? Ты мне много правды сказала?

— Хотя бы с той, что я ращу твоих детей.

Он отмахнулся:

— Если б я был женщиной, а ты мужчиной, то я бы растил твоих.

— А почему мне нельзя в дом?

— Откуда я знаю? Может, и можно. Я предположил, что что-то случилось, раз ты оттуда таким странным способом вышла. А потом мне самому интересно, ты бы ушла в дом, а я? Я обрадовался, когда тебя узнал. Ба, думаю, это же моя жена стекла бьет!

— Ты что, уже напился?

— Да нет еще. Хочешь, поплаваем? Сходим до острова и назад?

— Это как в песне «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал…»?

— Тихо, спокойно поговорим, все обсудим.

— А что все?

— Про деньги можем не говорить, раз не хочешь.

— Ладно, поехали. Налей еще.

Они выпили по рюмке, и Алексей пошел заводить мотор.

Они доплыли до острова. Остров был просто скалой, огромным камнем, поросшим скудным кустарником. Пахло подмороженной травой. Алексей наломал веток, принес бумаги и развел костер. Они сели на брезент. Небо было затянуто тучами, быстро несущимися на восток. Из всех звезд лишь одна Венера упрямо проливала сквозь тучи зеленый свет.

— Я знаю, зачем ты приехала. — Алексей плеснул из фляжки какого-то тягучего напитка. — Ты приехала за документами. За компроматом на своего любовника.

Ира смотрела в костер. Почему-то ей стало безразлично, что он о ней думает. Ей было хорошо тут сидеть, касаясь его локтем. Странная штука семейная жизнь. Они не виделись столько времени, а оказались вместе на острове, и все остальное отступило. И какая-то девчонка, и проданный дом, и поехавший отель, и Яков Александрович, и Сашка, с его документами и разбитой головой, отступили, как призраки. Было ли это вообще? Лучше бы не было… Сидеть, смотреть в огонь, чувствовать его рядом. Все хорошо, ничего не нужно. Главное, не двигаться, ничего не говорить. Не спугнуть. Вдруг исчезнет?

— Все эти годы я вкалывал, а он воровал. Мы растили детей, он наслаждался жизнью… Я не понимаю, как ты оказалась на его стороне?

Ира втянула воздух: пахло костром и одеколоном «Ренуар».

— Не понимаешь?

— Не понимаю.

— Ну и ладно. Хочется покурить.

Алексей сходил за пачкой и вернулся. Подал сигарету, поднес огонь. Все было по-прежнему. Странно, стоит ему появиться рядом, все восстанавливается. За один миг все поднимается из праха.

— Как девочки? Спрашивают обо мне?

— Дед этих разговоров не переносит. Сашка тебя видела. «Я видела папу! Я видела папу!» И в слезы. Ты же от нее отвернулся.

Он сорвал травинку и растер между пальцами.

— Как ты думаешь, что это было?

— Что именно? — спросила Ира.

— Ну это все… Испытание?

— А разве что-то было? Я не заметила.

— Это нас испытывала судьба?

— А что, нас испытывали?

— Ты, по-моему, хлебнула лишнего…

— Я не понимаю, о чем ты…

— У меня там все. — Он заглянул ей в лицо. — А у тебя?

— А у меня ничего не было… Кроме тебя. Не веришь?

Она не отворачивала лицо, но и не смотрела на мужа. Смотрела, как из-за рваного края тучи бесформенным куском выглянула луна. Подняла мелкий камень, швырнула в воду.

— А выпить у нас еще осталось?

— Осталось. Но тебе лучше не пить.

— Нет. Мне лучше пить…

Он достал фляжку и разлил остатки.

— Это что, последнее? Нужно будет еще съездить. — Ира зевнула. — А что, который час? Или пьем дальше, или я засыпаю, — предупредила она. — Я с дороги. Потом этот дом, такой странный. Замок на песке… Ненастоящий какой-то. Но двери там, впрочем, настоящие. Вполне надежные двери. У хозяина тот же одеколон, что и у тебя. Все не то. Я говорю не то. Так вот, я хотела сказать, что ты первый начал… И ты не имеешь права попрекать меня любовниками, вот так-то… Но это пустяки… Я не хочу про ерунду.

— Кто первый, кто второй… Это знаешь что? Плотские страсти. Деньги, яхты, девки. Я не выдержал испытания деньгами… Они были не настоящие, за них с меня причиталось. Отель поехал, и это было нормально. Он и не мой, собственно. Не очень я его хотел, легко смирился. «Была без радости любовь — разлука будет без печали…» Но потом выяснилось, что это продуманно, это от зависти твоего любовника… Мы с тобой белые люди, к нам липнет черное… И когда мы слабеем, нас растаскивают.

— Это вранье. Ты недавно говорил совсем другое. — Ира произнесла это вяло, скорее по обязанности.

— А ты говорила, что хочешь моей смерти. Ты все еще ее хочешь?

— Алексей, ты переменчив, как весенняя погода. Я точно помню, что ты меня ненавидишь. Обзываешь окаменелостью.

Ей было скучно все это произносить. Хочешь ты быть с человеком или нет, решается по первому прикосновению. И все было решено. Она хотела его и только его. Все остальное — ошибка. Игра, ложные ходы, дешевая подмена. Просто есть его запах и все. Неважно, какой он и что он выделывает. Лишь бы он не отворачивался.

— Ты не виновата, просто попалась. Это козни. Дьявольские чары. Но все закончилось. Все встало на свои места. Я хочу сделать тебе чисто деловое предложение.

— Ну.

— Я знаю, где находится то, что ты ищешь. Я меняю эти документы на…

— Говори. На что?

— На нашу прежнюю жизнь, — закончил он.

— Вставай. Поехали за водкой. Потом договорим.

Вот и все. Все, чего она хотела. Все, о чем мечтала и уже потеряла всякую надежду. Предложено в форме сделки. «Чисто деловое предложение…» Ты же этого хотела? Этого? Что же ты молчишь? Тебе предложили все забыть, простить все «последние» слова, так в чем же дело?

— Поехали, — повторила она. — Я буду думать.

Они завели мотор и покинули остров. Решение потребовало от Иры трех дней. Все три дня она не могла перестать пить. Он заплатил за жилье какой-то женщине. В комнате стояли яркие букеты из мертвых цветов и сундук с замком. Стекла давно не мыли, на кухне пахло луком. Она хотела бы остаться там на всю жизнь, не есть, не спать. Алексей куда-то уезжал, потом возвращался. Когда уезжал, она просто молча сидела или стояла у окна. Когда появилась хозяйка, Ира спросила у нее, какое сегодня число и как называется поселок.

— Девонька, ты не пей больше. Лица на тебе нету, — ответила та.

Утром Ирину вызвонил Саша.

— Как круиз? — спросил он.

— Нормально.

— Отдохнула?

— Если можно так сказать.

— Рассказать не хочешь?

— Нет.

— Ты что вечером делаешь?

— Раздумываю еще. Может, в гости пойду.

— Возьми меня.

— Можно. А ты домой не собираешься?

— Нет. Ты же не говоришь, как дела с домработницей.

— Ах да. Совсем забыла. Я ее нашла.

— Давай встретимся вечером, расскажешь.

— Сразу тебе скажу — мужчины там не было. Она одна.

— Ты в этом уверена?

— Да. Но одежда его присутствовала, так что можешь рискнуть. Он в отлучке.

— Хорошо, до вечера. Я перезвоню в шесть.

Они встретились у дома, и Авилов заметил тревогу в Ирином лице. Она хмурила лоб так, что появлялась вертикальная морщинка. От нее пахло «Шанелью», он поинтересовался, к кому они идут. Ира начала усмехаться и делать намеки. Авилов сообразил, что ему готовят сюрприз. Ира говорила, что теперь-то она наконец узнает все. Выведет голубчиков на чистую воду, мол, хватит загадок и вообще. Когда не печалилась, она была настроена иронично. Они поймали машину, выехали на Загородное шоссе, и тут до Пушкина начало доходить, куда они направляются. Он попросил остановиться у придорожного магазина, приобрел цветы, коньяк и успел злобно порадоваться. Сцену встречи с Левшой он предвкушал давно, но все откладывал до лучших времен, а на такое удовольствие не надеялся даже в самых смелых мечтах. Как Левша будет отыгрывать две разные роли для него и Иры?

— Обещай мне, что скажешь хозяевам одну вещь, — потребовал он, садясь в машину.

— Какую?

— Оброни, что полковник знает, куда мы поехали.

— Это нетрудно, — Ира взглянула с подозрением.

— На всякий случай. Вдруг мне придется защищать твою честь. А я практически инвалид. Смотри, ты завезла, ты и отвечаешь.

— Да ладно, — пренебрежительно махнула рукой Ира. — Кому нужен занюханный торговец секонд-хендом? Это же твои слова, забыл?

В доме горел свет, было около семи. Они открыли двери и неуверенно прошли по коридору туда, где были слышны голоса, и постучали.

— Входите.

— Гостей не ждали?

Они шагнули в тепло. Сцена вышла наподобие финала «Ревизора». Все трое воззрились на них, как на посланцев с того света. Первой с места поднялась девушка, остальные остались сидеть, не издав ни звука. Авилов наслаждался эффектом, заметив, как напряглось лицо Левши. Тот не спешил изменить выражение на более гостеприимное, но Пушкин решил его игнорировать и занялся раздеванием Иры, вручением букета хозяйке, а когда садился, выбрал место напротив Левши. Ира пробормотала, что полковник передает привет, на что Левша поморщился. Установилось прочное молчание. Хозяйка разложила салат в тарелки гостей, предупредив, что будет горячее, Пушкин откупорил коньяк.

— А что все такие унылые? — спросила Ира. — Мы некстати?

— Всегда вам рады, Ирина Юрьевна.

Левша замолчал, хозяйка во все глаза смотрела на Пушкина и вдруг произнесла:

— Все знакомы, а мы нет.

— Меня зовут Александр.

— Сергеевич, конечно?

— Почему конечно? Это необязательно. Хотя верно.

— Вам не говорили, что вы похожи на Леонардо ди Каприо?

— Нет, — Пушкин усмехнулся.

— Говорили-говорили, — заверила Ира, — он просто хочет еще раз послушать. — Яков Александрович, рада вас видеть. Вспоминала о вас, хотела кое о чем посоветоваться. Что мы не пьем, давайте, я вам налью. — Ира налила полбокала и заставила Левшу выпить. — Напряжение начало спадать. — А это ваш брат, Лев? Я слышала от Клементины и рада познакомиться. — Она протянула руку Леве, тот молча ее пожал.

— Одна моя подруга, — перебила Клементина, — ненавидит ди Каприо. Если увидит постер, сразу хватает со стены и вырывает ему глаза. — Она засмеялась, и Пушкин улыбнулся. — А все почему? Потому что он напоминает человека, в которого она безнадежно влюблена. Он даже жил с ней в одном доме, но так ничего и не заметил, кроме того, что ди Каприо остается без глаз, где она ни пройдет.

Авилов снова улыбнулся, а Левша подлил Ирине в рюмку.

— За что выпьем? — спросил он.

— Предлагайте, вы хозяин, — ответила Ира. — Ваш тост будет первым.

— За мирный ход событий, — сказал Левша.

— Что так мрачно? — спросила Ира. — Повеселее ничего нету?

Пушкин заметил, что Ирка крутит Левшой как хочет. Говорит капризным детским тоном, и голос звенит. Левшу нетрудно понять. Ему вспомнилась фраза: «В ее голосе звенели деньги…» Левша тает, как сугроб, потом видит его и снова костенеет.

— Предлагайте сами, Ира.

— А! — она махнула небрежно. — Ничего в голову не лезет. Но всегда можно выпить за дружбу и любовь.

Левша усмехнулся и чокнулся с ней.

— Говорят, вы путешествовали. Удачно?

— Нет.

— Отчего?

Она нахмурила лоб, и на нем образовались морщины:

— Да так, встреча и сразу проблемы, проблемы.

— Ты не много ли хлопнула? — Заглянул Пушкин ей в лицо. — Остановись. Как я тебя папе сдавать буду?

Ира отвернулась от него к Клементине:

— А как же гобелены? Конечно, еда нужна, но ведь, Яков Александрович… Клементина ведь не это… Она художница настоящая. От бога. А вы ее заставляете…

— Меня не заставляют, — возразила Клементина.

— А зачем тогда? — Ира пьянела на глазах…

— Покурим? — предложил Пушкин Левше.

Тот встал, отсигналив Леве, но Пушкин из осторожности дальше двери не пошел и оставил ее полуоткрытой. От Иры сейчас проку никакого, она не видит, что происходит. Сидеть молча опасно, можно ведь и исчезнуть без следа, даже при свидетелях… А момент подходящий. Левша в темноте выглядел стариком, усталым бородатым стариком, мрачно-подавленным. Они закурили.

— Пусть Лева заберет заявление из суда, — сказал Пушкин.

— А наша доля?

Авилов в ответ постучал себя по колену:

— Пошла на лекарства.

— Поговори с Левой. Это теперь его дела. Только особенно не надейся. Он снова жениться собрался.

Авилов хмыкнул.

— Пари?

— Сколько?

— Как всегда, пятьсот.

— Ты в этот раз продуешь, Пушкин.

— Ты всегда так говорил. У меня благодаря Леве… Сколько? Сейчас скажу, надо вспомнить… Алла, Вика, Яна, Настя, Наталья… Две с половиной. Пять раз спорили, я в него верю.

— А горбатых ни разу не было.

— А кто тут горбатый? Я не заметил. — Пушкин, как всегда, брехал.

Левша презрительно фыркнул…

— Когда ты уезжаешь? — спросил он.

— Это мой родной город, между прочим.

— Ну вот я и интересуюсь, когда ты его покинешь?

— Когда захочу.

— А когда ты захочешь? Мне нужно знать, я с тобой в одном городе жить не желаю.

— Взаимно. Когда надумаю, извещу, — поклонился Авилов. — Нужно посоветоваться с полковником. Он со мной всегда советуется в важных семейных вопросах… И денежных…

— Раздражаешь ты меня, Пушкин. За себя не ручаюсь…

— Это старческое… Возраст. Характер портится…

— Зато ты помрешь молодым. Шут гороховый…

Они молча докурили, затушили сигареты и вернулись в дом. Временное перемирие было заключено. Пока они курили, Ира успела надрызгаться и выглядела, как костер. Лицо ее полыхало.

— Ирина, — поинтересовался Левша. — А что это была за встреча? Или это секрет? — Он бросил косой взгляд на Пушкина.

— Нет, не секрет. Я встретила мужа. — Ира глотнула коньяку и поперхнувшись, закашлялась.

— Не надо, не говорите, — упрашивала Клементина, стуча по спине, — это же знак, что не надо.

Ира прокашлялась и продолжила, глядя на Левшу:

— Он сделал мне предложение жить вместе.

— А что вы ответили?

— Согласилась.

Авилов чертыхнулся. Вон куда повернулось дело. Полковнику, да и ему, да и всем прочим, позлорадствовал он, кто рассчитывал поучаствовать в отельном бизнесе, придется утереться. Чаша весов качнулась в другую сторону, все возвращается на круги своя, и только потому, что проходимцу удалось уломать Ирину. Тот понимает, что битва с полковником будет нешуточная, и в одиночку ему не справиться, Ирка нужна. Она взяла и объявила во всеуслышание, что остальные претенденты свободны. Как ему это удается, хотелось бы знать?

— Ну что ж… — услышал он голос Левши. — Наверное, вы его любите, раз так решили. Но я бы на вашем месте не спешил. Обдумал бы хорошо условия. Все-таки вы не девочка из бедной семьи, тут вопросы встают экономические, мы как-то об этом уже говорили.

— Давайте прогуляемся, Яков, что мы будем всех напрягать. — Ира встала, и Левша отправился подавать ей пальто.

Ну, нашла друга дома, мысленно посетовал Пушкин. Советчика. Ему стало смешно. Все-таки женщины существа особые, вот так с первым встречным… Дверь за выходящими закрылась, он повернулся к Клементине.

— Я понял, на что вы намекали.

— Ну и хорошо, — улыбнулась та. — Я удивляюсь, что часто очевидное не видят.

— Иногда не видят. Иногда не хотят видеть. Иногда видят и глазам не верят.

— А вы?

— Скорее не хочу, — он улыбнулся.

— Вот, — Клементина улыбнулась Леве, — воюешь со злом, воюешь, а проще подойти к нему, погладить по плечу и сказать: «Маленькое ты, бедное созданье…».

— Надо запомнить рецепт, — кивнул Пушкин и вышел, чтобы покурить. Навстречу в темноте двигалась пара, и он услышал концовку разговора.

— Я не могу в это поверить. Вы женщина здравомыслящая, — вежливо закруглил беседу Левша.

Интересно послушать, что бы сказал, услышав Ирино заявление, полковник Миронов!

Они посидели еще полчаса, и Ира засобиралась к детям. Прощанье вышло почти сердечным, чего в начале вечера никто не мог себе вообразить. На обратном пути он поддевал Иру, что она влюблена в старшего брата, а она серьезно отвечала, что это ее друг.

Выходя из машины, Ира, уже протрезвевшая за дорогу, подала ему листок из блокнота: «Вот адрес твоей домработницы, и это в последний раз. Больше не буду заниматься твоими делами. Подробности можешь узнать у Клементины, мы там были вместе, а моих сил больше нет на эту аферистку».

Авилов кротко кивнул, собственно, больше ничего ему не оставалось. Вся его конструкция рухнула в одночасье, и выхода не маячило. Но отпускать вожжи из рук Пушкин не собирался, потому что в этом случае он нес чересчур большие потери. Их интрига с полковником блестяще провалилась, а противник приобрел на него досье. Он попал в свою же ловушку. В данном случае в соответствии с правилом — не рой другому яму, сам в нее попадешь. Но Авилов никак не мог согласиться с житейской мудростью, если она нарушала его личные интересы. А Ирина что? Никогда, даже под пыткой, не сознается, что жила с проходимцем. Все будут виноваты в бедах ее мужа, только бы не признаться, что сама прокололась. Тут у нее в голове защелкивает, и видеть она ничего не желает, становится тупой и незрячей. Это любовь.

Каждый день он звонил Юле, пытаясь узнать новости. Новостей не было. Прошло еще три дня, Авилов маялся от безделья. Все затихло, как море перед штормом. Если его противник что и задумывал, то умел держать паузу. Если новости появятся, то, скорее всего, по женской привычке налаживать жизнь, действовать начнет Ира. Ее меньше всех устраивала неопределенность положения. Но даже если у нее с полковником происходят схватки, его в известность никто не поставит. Как она собирается отстаивать свое семейное счастье или несчастье, неизвестно. Надо думать, какой-нибудь план у нее есть… Оставалось только ждать, ни во что не вмешиваясь.

Наконец терпение его было вознаграждено. Он позвонил Юле, и на вопрос, какие новости, в ответ услышал: «Вы не туда попали». Значит, «кавказский пленник» все-таки вернулся в дом. Ну до чего семейственный! Пушкину оставалось уговорить Иру. В том состоянии, в котором она находилась, это было нелегко. Он с трудом выманил ее из дому и устроил целый спектакль. Она наотрез отказывалась ехать к домработнице.

— Хорошо. Просто прокатимся… Ты меня обманула? — упрекнул он. — Ты сказала, что в ее доме нет мужчин.

— Я не обманывала. Его там не было.

— Но ты не могла не заметить, что он там бывает.

— Мне это не интересно.

— Почему? Ты же любопытная.

— Она меня не интересует. Ее мужчины тоже… Зачем мы едем?

Они ехали уже полчаса, покинули город, и Авилов твердо решил довести задуманное до конца.

— Бог с ней, с ненавистной тебе домработницей. Я хочу тебе кое-что показать. Тебе это нужно.

— Но я не хочу. Я знаю, что мне нужно, что нет. Не тебе это решать.

Авилов вместо ответа переключил скорость.

— Потерпи. Скоро все закончится. Осталось совсем немного. Пару часов пути. Расскажи мне, как ты встретила мужа?

— Город маленький, — пожала плечами Ирина.

— Ты сама ему предложила жить вместе?

— В общем да. Ты прав. Я раньше предлагала, он отказывался.

— А теперь?

— А теперь сам.

— А почему? Что изменилось?

Ира не могла сказать о сделке. Что она обменяла свою семейную жизнь на папку с документами. Благодаря Сашке с его махинациями, жизнь развалилась. Благодаря его же темным делишкам можно ее поправить. Сомнений не было, все правильно. Она согласилась на предложение Алексея в ту минуту, как услышала. Все остальные дни, что они пробыли вместе, Ира переживала скоропалительность своего решения. Думала, могла ли она ответить иначе? Нет, не могла. Они договорились, что Алексей позвонит в кафе «Восток». С четырнадцати до четырнадцати тридцати, в пятницу. В крайнем случае, в субботу. Она была там и в пятницу, и в субботу. Никто не подозвал ее к телефону…

— Так что изменилось? — Голос донесся до нее издалека.

— Не знаю точно. Он выглядит загнанным. Шутит все время. Человек, которому ничего другого не осталось. — Ира приспустила стекло и вдохнула влажный сумеречный воздух. — Надо попробовать начать все сначала. Еще раз.

— Думаешь, получится?

— Не знаю, но нужно попробовать. Иначе эта история без финала. Он объяснил, что когда «поехал» отель, он стал хвататься за воздух, искал поддержки. Папа злорадствовал, меня он не хотел нервировать. Что ж, его можно понять. Утопающему и соломинка годится. Какой-то вариант другой жизни. Запасной. — Ира усмехнулась. — Он вообще запасливый. И очень зависим от женщин. — Она задумалась, можно ли быть откровенной с Сашкой. Что тут может понять одиночка? Он должен знать, что в ее отношения с Алексеем ни он, ни отец не имеют права вмешиваться, она не позволит.

— А как полковник?

— А что полковник?

— Он в курсе?

— Естественно.

— И что?

— А куда он денется? Придется делиться.

— Он что, согласен?

— Нет. Но будет согласен. Стерпится-слюбится.

— В смысле, что любовь зла, полюбишь и…

— Я тебя очень прошу — не суйся в мои дела, ладно? Вы уже с папой один раз с отелем отличились.

— Ты это сама додумалась или сказал кто?

— Ты сам и сказал. Полковник подтвердил, Алексей тоже. Вот что вам было надо, что? Я сколько раз замечала: когда человек нормально не живет, он и другим не даст, все вмешивается в чужие дела. И сейчас вот, куда ты меня везешь? Что опять тебе надо? Ломать?

— Ира. Есть вещи, которые нельзя не знать. Иначе ты будешь строить замки на песке, они будут разваливаться, а ты будешь несчастна.

— Ну и что? Может, я так хочу? Какое тебе до этого дело? Выпусти меня. Я ничего не хочу знать, понятно тебе? Правда хорошо, а счастье лучше. Лучше!

— Успокойся, уже скоро. Туда, и быстро обратно.

— Да зачем мы туда едем, объясни, наконец?

— За наглядностью. За наглядным пособием. Лучше один раз увидеть…

— Глупости. Каждый видит то, что хочет. Чего не хочет, не видит.

— Это ты про сумасшедших говоришь. Мы не безумцы. Ир, ну мне одному в этом не разобраться, помоги мне.

— Опять помоги? Опять эти штучки? Когда это закончится? Я не могу ее больше видеть, она мне опостылела. Я хочу это забыть. Забыть. Она меня заперла в туалете, эта мерзавка… — Ира чуть не плакала. — У тебя нет с собой выпить?

— Ты что-то стала налегать на спиртное, — заметил Авилов. — Ну хочешь, остановимся у кафе, я куплю.

— Хочу.

Он притормозил. Ира выпила прямо у стойки и потребовала еще. Авилов морщился от жалости.

— Сегодня, — сказал он. — Я обещаю, что сегодня все закончится, а дальше ты все будешь решать сама. В одиночку. Не знаю, понравится тебе это или нет, но будешь одна.

— Как ты? — горько спросила Ира. — Ты этого хочешь? Что ж вы так хотите-то оставить меня одну?

— Нет, я только за, но не с этим же…

— И папа говорит то же самое. На самом деле вы из него и сделали это. Что вы в него вцепились, как овчарки? Чем он вам плох?

— Успокойся. Я тоже могу начать беситься и кричать: «А чем он хорош?» Может, и неплох в своем роде. Для домработницы, например. А ты могла бы найти получше.

Ира схватилась за голову.

— О чем мы говорим? Как мужчина может судить, что для женщины лучше? Ну как? Как? Ты не можешь влезть в мою шкуру, так о чем мы? Тупик какой-то. Давай закончим.

— Давай. Тем более подъезжаем. Почти как в гости к Клементине. Тогда ты меня завезла в гости, теперь я тебя. Но ведь ничего страшного не произошло, никто не умер? Все будет хорошо. Сейчас выйдем, я посмотрю, кто там есть, и быстро заходим вместе.

Сказать, что все будет хорошо, легко… Вот как это сделать? Эта девка, зараза, подкидыш из «Луны», как бы чего не вытворила… Куда ветерок, туда и умок. Дура или так просто?

Авилов оставил машину за углом и направился к дому. Ограда была заперта, к окнам доступа не было. Он вернулся за Ирой, и они позвонили. Дверь дома открыла Юля и вышла отпереть. Вид у нее был, как у хорошо побитой хозяином собаки, которая, однако, еще не сломлена и на что-то рассчитывает.

— Привет, — сказала она. — Наконец-то. — И сухо кивнула Ире. — Вы вовремя, к ужину. Будем есть куропаток. — Она пошла впереди в накинутом на плечи пальто. Елена Ильинична приподнялась из-за стола, а хозяин дома остался сидеть, не сводя с них глаз.

— Это мои гости, — Юля сказала это с вызовом.

— Ну и зачем это тебе? — спросил «пленник», ни к кому конкретно не обращаясь. — Сама все сломала.

Никто ему не ответил. Все принялись за еду, опустив головы, но без особого интереса. Авилов взглянул на Иру, у нее полыхали уши, но она молчала. Какая выдержка. Или не хочет, чтобы он видел? Почувствовав взгляд, Ира взглянула на него растерянно, правда, на дне взгляда он заметил ожесточение. Там было немного ненависти лично к нему. Но на заднем плане, далеко. Она все-таки собиралась думать, а не выпаливать что ни попадя.

«Кавказского пленника» он на этот раз постарался разглядеть повнимательней, уже с учетом того факта, что это Иркин муж, по которому она страдает, и ловкий проходимец-сердцеед. Но сколько Пушкин ни силился рассмотреть в нем что-нибудь примечательное, никак не мог. Человек без примет. Волосы русые, глаза невыразительные, вид заурядного гражданина, нервного и несколько побитого жизнью. Голос, пожалуй, приятный. Больше Авилов не обнаружил в нем достоинств, сколько ни искал…

Заурядная внешность человека без примет — так себе ресурс. Но если прибавить изворотливый ум и умение играть сразу на нескольких досках, то можно наворотить дел и без героической внешности. Чего ему не жилось с Ириной? Он перевел взгляд на домработницу и сравнил. Ну и ну.

«Пленник» бросил исподлобья взгляд на Иру, и Пушкин вдруг кое-что понял. Если сопоставлять людей со зверьем, то этот — волк. А волка, сколько ни корми… Поди, и сам не рад? Ведь это инстинкт, а значит, зависимость. Даже если это инстинкт свободы. Сколько ни пытайся такого засадить в клетку, пусть даже золотую, пусть вместе с райской птицей и чудными птенчиками, все равно утечет. Он, конечно, не верен никому. Но себе-то он верен и сочувствия не заслуживает. Сочувствия — нет, а уважения — да. Черт, а Ирка права, что за него держится… Бедолага, до нее все еще не доходит, почему он тут.

— Ты не позвонил, — вдруг сказала, не поднимая глаз, Ирина.

— Не смог, — отозвался «пленник».

— Передумал? — Она посмотрела ему в глаза.

— Нет, не передумал. Не смог. Получилось, что обманул.

— Надо было позвонить.

— Зачем? И так все ясно.

Авилову не понравилось, как они смотрели друг на друга. Ира так пристально ни на кого не смотрела. Этот договаривается с женщинами по-любому. При любых свидетелях, в любых обстоятельствах у него всегда есть выход. И сейчас тоже.

— Елена Ильинична, как Маруся? Выздоровела? — поинтересовался Авилов.

— Выходили. Больно маялась. Тяжело с этими ушами, когда они у маленьких болят.

— Обрадовалась отцу?

— Да, конечно. Как же, редко видятся, конечно, радости было.

— А кто ее отец? — спросила Ира, глядя на мужа. Он опустил глаза, ответа не последовало. Даже Елена Ильинична, что-то почувствовав, воздержалась. Хозяин вытер пальцы салфеткой и встал.

— Я наверх. А ты развлекай своих гостей, — он не взглянул на Юлю и поднялся по лестнице.

— Мне надо поговорить с хозяином дома, — быстро сказал Авилов.

— А тогда догоняйте, а то он спать ляжет. Рано ложится, — ответила Елена Ильинична и сама поднялась за чаем на кухню.

В гостиной установилась тишина, еле слышно звучала музыка по телевизору, на кухне прозвенели чашки. Во всем доме не было слышно ни звука. Юля напряженно вслушивалась, не обращая внимания на Иру, которая тоже сидела сама не своя, точно погрузившись во тьму, точно внутри у нее погас свет.

— Юля, кто этот человек? — наконец нарушила она молчание.

— Мой муж.

— Странно. Я почему-то считала, что это мой муж. У меня есть даже свидетельство о браке.

— Можете засунуть его в одно место, — занервничав, брякнула Юля.

— Это ты заперла меня в туалете?

— Даже и не думала. Очень надо. Я знала, что у него есть жена. Но, видите ли, как мне это рассказывали, она его разорила и присвоила его деньги. Я и думать не думала, что это вы. Если бы знала, что это вы, может быть, заперла бы. Так что нечего мне дело шить. И вообще, мне уж, честно говоря, не до вас. Если вы за мужем приехали, то забирайте. Кругом всех облапошил. Тетку Нюру помните? Это ее жених.

Ира начала заметно бледнеть.

— Я тоже надеялась, что прошлая встреча будет у нас последней… — Ира заметила, что Юля слушает не ее, а звуки голосов, доносившиеся сверху, и замолчала, тоже начав вслушиваться. Раздался стук оконной рамы. — Что там происходит?

— А вы как думаете? Один человек взял и помог жене другого разорить и выкинуть на улицу мужа, да и саму жену попытался увести, правда, не получилось. Тот, кого выкинули из жизни, в свою очередь, решив вернуть не жену, понятно, зачем такие жены нужны, а имущество или хотя бы его часть, стал следить за своим врагом и выяснил, что он не ангел, даже наоборот. И что его вполне можно посадить, потому как есть за что. Но его задача была вернуть свои деньги, и поэтому он собирал всякие порочащие того сведения, чтобы ему же их и продать. Это удалось, хотя наполовину. И вот, когда этот человек на полученные деньги купил дом и завел себе другую семью, являются, как ни в чем ни бывало, его жена и его враг. Как вы думаете, что им надо? И что может происходить там наверху. Я, например, не знаю.

— Хорошая история. Послушай теперь мою. Жила-была женщина с мужем и двумя детьми, обычная семья. Они восемь лет жили хорошо, можно сказать, счастливо. Потом вдруг жена узнает, что муж ей изменяет. Она устраивает ему сцену, после которой он исчезает. Есть только обломки его яхты. Затем она узнает, что дело, в которое он вложил деньги, рухнуло, и она оказывается кругом в долгах. Ей приходится продать дом и расплачиваться. Она разыскивает старого приятеля, от которого ждет помощи, а на него сваливаются одно несчастье за другим — наезд, шантаж, кража, так что он еле выживает. А тем временем выясняется, что дела мужа были не так плохи, как это казалось сначала. Во всяком случае, они поправимы. И как только выясняется, что они поправимы, муж восстает из мертвых и вначале требует свою долю, а потом и вовсе предлагает начать жить заново, а все происшедшее считать недействительным. Но приятель, от которого женщина ждала помощи и который в результате существенно пострадал, полагает, что так дела не делаются, и устраивает так, чтобы все участники событий наконец встретились. И они встречаются. И теперь я, естественно, тоже не знаю, что происходит там, наверху.

— Думаете, они поубивают друг друга?

— Это вряд ли.

— Лео нужны его деньги и досье. Но Павел не отдаст.

— Его зовут Алексей Разумовский.

— Знаю. Не такая я дура. Поняла. Но я зову его Павел. Он не отдаст, он их от меня спрятал. Я хотела вернуть Лео, чтобы он отвязался, но он их спрятал. Значит, собирается дальше мучиться дурью.

Ира встала и начала ходить по гостиной. Елена Ильинична принесла поднос с чаем, и он остывал, никем не замеченный.

— Я спать иду, — сказала женщина. Юля кивнула, а Ира пожелала ей спокойной ночи и снова принялась ходить туда-обратно.

— Ты хочешь жить с Алексеем? — напрямик спросила Ира.

— Нажилась, — ответила та сквозь зубы. — Не прощу, чтобы так использовали. Не знаю, кто с ним может жить, а меня он замучил.

— А как же ребенок?

— Лео обещал позаботиться.

Ира с сомнением покачала головой.

— Вот мы тут сидим, на чай смотрим. А наверху наша жизнь решается.

— Моя — нет. Мою я уже решила. Уеду и буду работать в городе. Клементина меня устроит. Если бы вы Павла с собой увезли, то вам бы большое мое спасибо вышло. Всю душу об него обколола.

— Может, действительно, надо решать одной? — подумала Ира, но не успела закончить мысль. По лестнице спускался Авилов. Он подошел к Ирине, взял за ее руки:

— Ну, как ты?

Она их немедленно вырвала, а он усмехнулся:

— Хотел убедиться, что твое решение окончательное. — Ира отвернулась и отошла от него.

— Ну что, — он повернулся к Юле, — маленькое ты, несчастное созданье… На этот раз даже ничего не вытворила. Доконали, видно, тебя. Собирайся, поехали. Оставим супругов вдвоем. Потом заберем Марусю и маму. Послезавтра.

Юля зарыдала и бросилась ему на шею, Ира опустила голову. Авилов улыбался.

— Он отдал тебе папку с бумагами? — спросила Юля в машине.

— У него их нет.

— И ты ему поверил? Он к тебе прилип насмерть, точно говорю… Он скорпион, ты его не знаешь… Отцепится, когда всю кровь выпьет…

— У меня есть одно предположение. Если оно неверно, и они все-таки у него, то Ира отдаст.

— Да он ее заморочит. Обведет.

— Маленькое ты, несчастное созданье, — с удовольствием произнес Пушкин. — Всех боишься. Он, конечно, подлец, а я нет, я скоро буду отцом Маруси, чтоб ты не сомневалась. Я приличный человек! В душе. Но тайное всегда становится явным. Ты как считаешь?

Он подмигнул Юле и весело захохотал. Они свернули на шоссе, падал снег, на дороге чернел след единственной проехавшей машины.

— Так кто запер Ирку в подвале, говоришь, не ты? Изредка, для разнообразия, могла бы сказать правду… Это не наказуемо, по закону не преследуется.

— Он сам и запер, больше некому. Когда папку и деньги забирал из овощной ямы. Но он не знал, что там она. Думал, что я или мама. Чтобы не помешали, запер. Где же папка-то, господи? Тебе не жить спокойно, пока она у него.

— Предложил ему деньги — гордо отказался. Значит, нету. Допустим, он задумал побег и пришел за деньгами и документами, а тут Ирка выбила окно. Документы что? Журавль в небе. А Ира — синица в руке. Он забрал ее с собой в круиз, а через день кто явился? Милиция. Обыск делали? Делали. И сделали-то отменно плохо. В доме, я имею в виду. Потому что огородом занялись. Папка у них. У полковника. И деньги он прикарманил.

— Господи! — испугалась Юля. — Какой ужас.

— Вообще-то ужас. Но не в данном случае. В данном случае это редкая удача… Значит, говоришь, Павел Иванович ко мне прицепился насмерть?

— Не отдерешь, — подтвердила Юля.

— Можно сыграть еще. Как думаешь, кто победит?

— Карабас-Барабас всех победит, дурью вы маетесь, — недовольно буркнула Юля.

— Ты хоть одну книжку до конца усидела? Буратино! Всех победит Буратино… Хочешь пари?

— Из человечьих волос? — заинтересовалась она. — Нет, не хочу. Я пока не старуха.

— Ну и тундра… — крякнул Пушкин.

Они въезжали в город притихшие. Авилов понимал, что в следующий раз он навестит родной город не скоро, что придется долго разбираться с делами, что Ира никогда не простит ему сегодняшнего вечера, как он не сумел простить ей нелюбви. И что жизнь с этого момента станет несколько другой. И даже если ты сам хотел этого другого, оно будет не лучше и не хуже прежнего, в нем будет все та же мешанина мечты, реальности и бессмыслицы.

Спустя полгода, к началу сезона, на побережье открылся отель «Мираж». Владельцев отеля оказалось трое — полковник Миронов, его дочь и зять. Ира иногда прогуливается по набережной с мужем, вместе являя собой респектабельную пару в сопровождении прелестных девочек. Они собираются обзавестись «кадиллаком».

Клементина с Левой работают в автомастерской. Авилову, прежде чем покинуть город, пришлось лишиться пятисот баксов, ибо Левины матримониальные намерения наконец-то осуществились. Клементина сидит на кассе, а когда устает, ее сменяют, и времени на гобелены остается достаточно.

Часто она получает письма от своей подруги Юли, но там, к сожалению, написана одна правда. Раскаявшаяся Юля пишет правду и одну только правду: про Марусины ясли, огород, про учебу на подготовительных курсах, про распрекрасного, лучшего в мире подлеца Лео, в которого она, сколько ни боролась с собой, влюбилась без памяти, а он — ноль внимания.

Читать восторженные письма Клементине скучно, хотя она чувствует некоторое удовлетворение от того, что ее воспитательная миссия закончилась успешно. Она убедилась в том, что оказывать влияние на словах невозможно, нужны поступки. Прочитав в Юлином письме, что дом записан на фамилию «какого-то Разумовского», она сопоставила этот факт с приездом Иры. На оставленном листке из блокнота гостьи красовалась та же фамилия.

К своим заслугам Клементина причисляет поездку на день рождения, после которой распутался немыслимый клубок жизни ее подруги, а также устроилась и ее собственная судьба. Клементине, по роду ее занятий, часто приходилось распутывать перекрученные нити, и она знает, что для этого нужно потянуть всего одну из них. Именно это она и сделала, заперев Иру в подвале чужого дома, который впоследствии был продан, а хозяин его, человек без примет, окончательно выбыл из поля зрения всех участников событий. Впрочем, исчезать стало его жизненным кредо, так что это событие никого не удивило.

Ира довольна своим браком, а Яков Александрович трогательно нежен с женой и девочками. Полковник ушел в отставку, занимается отелем и утешается тем, что из двух возможных зол в лице зятя ему досталось меньшее.

Авилов всерьез занялся бизнес-играми, постепенно идя в гору и зная, что сколько бы он ни терял денег и женщин, его хватка останется при нем.

Огород тетки Нюры, благодаря племяннику и его бойкой подружке, расцвел неимоверно. Маруся начала говорить и уверенно называет Пушкина «папой».