Узнав, что у его жены где-то в Доминиканской Республике благополучно здравствуют четверо отпрысков, о которых та ни словом не обмолвилась до их бракосочетания, Джо Стопка, недолго думая, решил напиться. Выдалось невыносимо душное воскресенье — одно из тех, когда город, кажется, вымирает; еще в четверг в полдень на улицах появились автобусы, собиравшие всех желающих выехать на побережье Чесапикского залива или на Файр-Айленд, отъезд продолжался в пятницу и субботу, а к воскресному утру в городе оставались лишь дурни и калеки.

Мак-Нэлли только что открыл свое заведение, и Стопка оказался первым и единственным посетителем.

Джо Стопка — мужчина крепкий и в теле — обладал мягкими чертами лица, в которых проступало что-то по-детски беззащитное.

С первого взгляда определив его душевное состояние и не вдаваясь в расспросы о причинах такового, бармен поставил перед новоявленным отцом большого семейства двойной виски.

Стопка залпом выпил, и бармен наполнил стакан снова. Через минуту посетитель заговорил.

— Стопке нужны деньги, — заявил он.

— Они всем нужны, — согласился бармен. — В чем дело? Неужели в Бранденберге мало платят?

Так назывался многоквартирный дом, расположенный в двух кварталах от бара, где заливалось любое горе, — на углу Шестьдесят девятой и Второй улиц. Джо Стопка уже десять лет работал в нем управляющим.

— Не в этом дело… Видишь ли, моя жена…

— Твоя Мария? Сколько же времени прошло в тех пор, как она охмурила тебя и женила на себе? Месяц? Два? Неужели успела запустить в тебя свои острые коготки?

— Три с половиной, — уточнил Стопка и, отвернувшись, чтобы скрыть свое крайнее отчаяние, добавил: — Сегодня утром она объявила, что в Санто-Доминго у нее осталось четверо детей, а мне следует подготовиться к их приезду. Через пару недель весь ее выводок прибудет сюда, чтобы жить вместе с нами.

Искренне удивленный, бармен сразу же проникся сочувствием к клиенту.

— Четверо детей? И ты ничего не знал?

Стопка отрешенно кивнул головой:

— Скорее всего, она не так глупа, чтобы сообщать мне прежде, чем станет законной женой. Теперь Стопке требуется куча денег. Ты представляешь, что значит прокормить и одеть ребенка? А четверых?..

Он опустошил еще один стакан, и участливый бармен не стал его томить ожиданием, предложив очередную порцию виски.

— Тебе не приходила в голову мысль развестись с ней?

Стопка непонимающе заморгал глазами:

— Развестись с Марией? Черт возьми, не хочу разводиться! Я люблю ее!

Когда Джо Стопка вернулся в Бранденберг, его голова, одурманенная алкоголем, пухла от резких слов, которые он собрался высказать своей жене, но та его опередила.

— Эта сумасшедшая из 15-К звонит каждые пять минут и жалуется на дурной запах в коридоре! — выкрикнула она из кухни, где предусмотрительно укрылась от гнева благоверного. — Теперь она утверждает, что там полным-полно каких-то мерзких насекомых. Поднимись к ней и выясни, в чем дело. Надоело все утро выслушивать ее упреки и извиняться, что тебя нет на месте.

— Ты говоришь о миссис Москоун?

— А то о ком же?

От выпитого виски и неприятных мыслей голова Стопки раскалывалась. Он уже сожалел, что так надрался. Больше всего на свете ему хотелось забыться и завалиться в постель. Уж эта несносная миссис Москоун! Она доведет его до умопомрачения!

Бранденберг — роскошное здание — всегда содержался в отличном состоянии, и не могло быть речи о каких бы то ни было неприятных запахах, и тем более о нашествии насекомых, скорее всего, это причуды престарелой леди.

Стопка жалел миссис Москоун, хотя в этом не любил признаваться: несладко доживать свои дни, хотя и в роскоши, и даже не совсем одинокой женщине, каковой была Ханна Москоун. Но Стопку выводили из себя не вечные жалобы миссис Москоун, а ее желание общаться. Однажды она, заманив его в свои апартаменты, напоила тошнотворным пойлом, которое называла «Кровавая Мэри», и не отпускала до тех пор, пока он, забыв все приличия, не сбежал тайком, как последний трус, стоило ей замешкаться на кухне.

Странно — ему в нос сразу же ударил какой-то неприятный запах, как только вышел из лифта на пятнадцатом этаже. Все другие жильцы этажа, за исключением миссис Москоун, были в отъезде по случаю уик-энда, но будь сейчас начало недели, его, без сомнения, засыпали бы жалобами.

Не успел он нажать кнопку звонка квартиры 15-К, как дверь раскрылась, и перед ним явилась согбенная фигура миссис Москоун в поношенном халате.

— Наконец-то! — воскликнула она, благодарно улыбнувшись, и Стопка подумал, как все-таки приятно иногда оказаться в роли избавителя. — Вы чувствуете запах? Он душит меня с семи часов утра, с тех пор, как я проснулась. Я подумала, может быть, прорвало канализацию, как в марте в квартире 15-Г, когда там протекла труба.

— Да, определенно, пахнет, — согласился Стопка. — Мне нужно найти причину. Как только сделаю, дам вам знать. — Стопке хотелось поскорее отделаться от словоохотливой миссис Москоун.

— Но запах — еще не самое страшное. Вы разве не видели тараканов?

— Тараканы… — обреченно произнес Стопка. — Нет, миссис Москоун, не приходилось.

— Это потому, — возмущалась она, — что вы на них не смотрите. Я сообщила вашей жене, что в коридоре ползают какие-то насекомые, и попрошу избавить меня от них. За что только плачу вам такие деньги!

Давно привыкший к подобным выпадам старой леди, Стопка принялся ее успокаивать:

— Не надо волноваться, миссис Москоун. Все осмотрю и выясню, в чем дело.

Ему так и не удалось отделаться от миссис Москоун, она продолжала стоять в дверях своей квартиры, когда он, принюхиваясь, направился по коридору, разыскивая предполагаемый источник неприятного запаха.

— Посмотрите же себе под ноги. Разве не видите? — прожитые годы не притупили остроту ее зрения. Стопка опустил глаза на ковер абрикосового цвета и сразу же понял, о чем толкует старая леди. Один. Два. Три. Дюжина насекомых.

— Чертовы тараканы! — пробормотала миссис Москоун.

Стопка не стал разуверять ее в том, что это не тараканы, а черви, скопившиеся у дверей квартиры 15-С, они выползали из апартаментов Алана Фридлэндера, и вонь разносилась оттуда же. Чувствуя пристальный взгляд миссис Москоун, Стопка нажал кнопку звонка и, не дождавшись ответа, забарабанил в дверь кулаком. Он не надеялся застать хозяина дома и решил не дожидаться его возвращения, чтобы устранить причину неприятного запаха. Жильцы обычно ставили на дверь собственные замки, и это обстоятельство делало бесполезной связку ключей, которую Стопка носил с собой. Фридлэндер этого почему-то не сделал, и управляющему не пришлось вызывать слесаря.

Дверь квартиры Алана Фридлэндера запиралась на один замок, и проблем у Стопки не возникло. Когда он распахнул ее, удушающий смрад чуть не сбив его с ног, вырвался в коридор и, достигнув миссис Москоун, заставил ее бежать в свои апартаменты. Стопку чуть не вырвало. Заткнув нос, он двинулся в гостиную. Его сердце бешено колотилось, а рубашка взмокла от пота — напрасно он так напился с утра пораньше.

Раздвинув шторы на окнах, он увидел на полу множество червей. С омерзением раздавил одного из них каблуком, но тот продолжал извиваться, не желая так легко расстаться с жизнью. Разозлившись, Стопка буквально втер его в ковер на полу.

Фридлэндер, как и многие быстро разбогатевшие люди, любил дорогие вещи. Управляющему бросились в глаза персональный компьютер, часы «Ролекс» на столе, видеокамера, музыкальный центр и золотая ручка от Картье, стоившая по меньшей мере тысячу долларов. Очевидно, вещи приобретались с одной целью — подчеркнуть материальное положение хозяина квартиры, поднять его вес хотя бы в собственных глазах. Даже растения не были обычными, казалось, попали сюда прямо из джунглей Амазонки.

В квартире господствовали светлые тона: потолок, стены, плиточные полы были белыми. Однако со времени последнего визита Стопки в апартаменты Фридлэндера все успело посереть, а сейчас добавилась еще и кровь.

Постояв в нерешительности, Стопка проследовал через кухню мимо ванной комнаты в спальню. Если он готовился увидеть ужасную картину, то сильно ошибался…

Не зная точного адреса, доктор Гейл Айвз без труда отыскала Бранденберг по его розовому фасаду и уже стоявшим двум полицейским машинам и машине скорой помощи. Прежде ей не доводилось видеть на месте происшествия сразу стольких полицейских, поэтому она решила, что погибший — важная шишка: политик или знаменитость, чья безвременная кончина явится главной темой газетных передовиц на следующее утро.

Швейцар окинул ее оценивающим взглядом и, не признав в ней одного из жильцов, преградил путь.

— Я из отдела судебно-медицинской экспертизы, — сказала Гейл Айвз, предъявляя удостоверение. Она считала, что документ рассеет скептицизм швейцара, но ошибалась — тот сохранял вид человека, готового грудью встать на защиту вверенной ему территории от незваных посетителей. Переговорив с кем-то по телефону, удивился, узнав, что ее действительно ожидают наверху.

Вестибюль Бранденберга показался доктору Айвз слишком вычурным: дизайнеры, намереваясь поразить воображение величественностью и роскошью, кажется, переусердствовали — со всеми своими стенами розового мрамора, канделябрами и зеркалами он оставался по-музейному холодным и безжизненным.

В кабине лифта было такое множество зеркал, что пассажир успевал быстро надоесть самому себе, глядя на свое отражение в разных ракурсах. Играла та же музыка, что и в вестибюле — хит шестидесятых годов под названием «Вот и все, а теперь прощай», очень ей нравившийся, — при других обстоятельствах она прокатилась бы до последнего этажа и дослушала бы песню до конца.

На пятнадцатом этаже лифт замер, двери распахнулись, и Гейл Айвз столкнулась лицом к лицу с престарелой леди, на морщинистом лице которой отражалось крайнее возбуждение. Старуха заговорщически подмигнула, давая понять, что ей известна страшная тайна. У Гейл возникло ощущение, как бы этот день не стал самым ярким по впечатлениям днем в ее бесцветной жизни. Полицейский офицер с круглым красным лицом отнюдь не детолюбивого Санта Клауса, перебравшего лишнее, проводил ее до квартиры 15-С. Открылась дверь, и от ужасного зловония у Гейл закружилась голова — зловеще-отвратительный запах смерти, когда процесс разложения уже зашел недопустимо далеко.

Она назвала свое имя и должность полицейскому, стоявшему в прихожей, и тот проводил ее через гостиную в кухню, где шепнул несколько слов лысому мужчине лет пятидесяти, рассеянно кивнувшему головой.

— Меня зовут Ральф Мэкки, — сообщил он, и Гейл почувствовала на себе его оценивающий взгляд. Не удовлетворившись увиденным, он тут же утратил к ней всякий интерес.

Она назвала свое имя, уверенная в том, что через минуту он не сможет его вспомнить.

— Вы не похожи на тех, кто имеет дело с мертвецами, — заметил он, и Гейл сочла разумным пропустить эти слова мимо ушей.

— Что мы имеем? — спросила она.

— Труп мужчины кавказского происхождения по имени Алан Фридлэндер. Возраст — тридцать один год. Огнестрельные раны головы и груди. Оружие — тридцать восьмой калибр. Пули — сто пятьдесят восемь гран каждая. Никаких следов взлома и борьбы. Первая рабочая версия — самоубийство.

Огнестрельные раны? Но ведь ей же поручали совсем другое дело! Наверное, ошибка, путаница с именами и адресами!

— Есть кто-нибудь из отдела медэкспертизы? — спросила она, стараясь скрыть возникшее замешательство.

— Только вы.

— Когда вы ожидаете прибытия судмедэксперта? — если у полиции возникает хоть малейшее подозрение в насильственной смерти, на место происшествия обычно прибывает судмедэксперт. Считается, что знание обстоятельств, при которых совершено преступление, помогает ему установить причину смерти еще до того, как дело доходит до вскрытия тела, а время при расследовании убийств имеет решающее значение.

Мэкки удивленно приподнял бровь:

— Насколько я знаю, сюда собирались послать именно вас и никого другого. Называли ваше имя.

Гейл еще больше растерялась. Что они там, с ума посходили! Она не собирается брать на себя такую ответственность! Нужен опытный судмедэксперт!

Из девяноста тысяч смертей, случающихся ежегодно в Нью-Йорке, примерно тридцать тысяч подвергаются судебно-медицинской экспертизе, а случаи насильственной смерти — обязательно. Штатные судмедэксперты, случается, не в силах справиться с таким количеством дел, поэтому отдел судебно-медицинской экспертизы привлекает к сотрудничеству нуждающихся молодых врачей местных больниц и студентов медицинских колледжей, обещая поденную плату.

Работая в больнице, Гейл уже насмотрелась на людские страдания и смерть, даже не будучи судмедэкспертом. Она не проявляла особого интереса к паталогоанатомии, а уж о том, чтобы стать штатным сотрудником отдела судмедэкспертизы, и речи не шло, однако она отчаянно нуждалась в приработке, чтобы оплатить счет за однокомнатную квартиру, которую сняла восемь месяцев назад.

Обычно внештатных судмедэкспертов посылали туда, где чья-то смерть не вызывала особых подозрений у полиции, например, если кому-то случалось умереть от сердечного приступа прямо на улице, или когда в своей однокомнатной квартире умирал одинокий вдовец.

Направляясь в Бранденберг, она и не подозревала, что здесь ей придется столкнуться со случаем насильственной смерти.

Что теперь делать? Повернуться и уйти? Можно позвонить в отдел судмедэкспертизы и во всем разобраться.

Мэкки взял ее под локоть и легонько подтолкнул вперед. Ему не терпелось поскорее закончить осмотр и покинуть провонявшие насквозь апартаменты.

— Осмотрите труп, дайте свое заключение, а мы сделаем все остальное.

Гейл знала, что детектив заметил и правильно истолковал ее замешательство. Это обстоятельство злило ее. Она спросила первое, что пришло в голову:

— Покойный оставил какое-нибудь предсмертное письмо или записку?

Мэкки покачал головой:

— Мы, по крайней мере, такового не нашли. Вам приходилось иметь дело с подобными случаями раньше?

Он явно знал ответ. Это разозлило Гейл еще больше, и ее слова прозвучали, как ей показалось, чересчур резко:

— Имела дело с разными случаями.

— Вам должно быть известно — самоубийцы редко оставляют предсмертные записки. В фильмах это случается гораздо чаще, чем в реальной жизни. По сути, только один из пяти имеет что сказать, перед тем, как нажать спусковой крючок или перерезать вены, другие четверо, видимо, считают, что сказали этому миру все, оставаясь живыми.

— По-моему, факт самоубийства говорит сам за себя.

Мэкки кивнул головой:

— Вы абсолютно правы.

Хотя кондиционер работал в полную силу, удушающий смрад и жара делали свое дело. Гейл почти задыхалась, голова у нее кружилась, но если ее стошнит, то лучше уж где-нибудь еще, а не перед Мэкки и его детективами.

Гейл огляделась и обнаружила, что они находятся в гостиной. Она узнала эстампы Лихтенштейна и Клея. Рядом висела фотография молодого загорелого мужчины в костюме для тенниса и с растрепанными ветром волосами. Одной рукой он обнимал за плечи брюнетку с белозубой улыбкой.

— Это — Фридлэндер в лучшие времена, — сказал Мэкки, проследив в направлении ее взгляда.

— Чем он занимается… занимался?

— Инвестированием капитала, игрой на бирже и прочим. Судя по данным Квотрона.

— По чьим данным? — не поняла Гейл.

— Квотрона. Если вы умеете ими пользоваться, он выдает вам курсы акций любой компании, — Мэкки ткнул пальцем в мертвый экран компьютера, стоявшего на фортепиано Болдуина.

Вполне освоившись в квартире Фридлэндера, Мэкки взял на себя роль хозяина и повел Гейл в спальню, где находилось тело.

Она осведомилась о свидетелях.

— Пока не имеется, — ответил Мэкки. — В последний раз его видели в среду вечером, после возвращения с работы.

Когда они пересекали гостиную, Гейл увидела сотрудника технического отдела, снимавшего отпечатки пальцев с застекленной створчатой двери, выходившей на балкон. Глянув под ноги, она увидела темные пятна на ковре вишневого цвета и, опустившись на колени, потрогала пальцами одно из них — обыкновенная грязь. Краешком глаза заметила траурную процессию белых червей, ползущих по ковру в ее направлении, и поспешно вскочила на ноги.

Спальню Фридлэндера освещали переносные юпитеры, установленные полицейскими. Она напомнила Гейл съемочную площадку, не хватало только режиссера. У трупа стояли трое детективов и смотрели на него с таким дурацким видом, словно ждали, что Фридлэндер вот-вот воскреснет и сам поведает им о том, кто и как наделал в нем столько дырок. С другой стороны пристроился со своими причиндалами полицейский фотограф, который, согнувшись в немыслимую позу, пытался найти нужный угол для съемки.

Появление Гейл отвлекло на время внимание детективов. Она кивнула им и, не дожидаясь ответа, повернулась к огромных размеров двуспальной кровати. Рядом с ней, привалившись спиной к стене, прямо на полу сидел Фридлэндер, или, вернее, его труп, одетый в ярко-красный тренировочный костюм с расстегнутой молнией, под которым виднелась голубая футболка, с револьвером в безжизненной руке. Рядом с телом растекалась лужа полусвернувшейся крови. Один из детективов продел шнурок сквозь дужку, прикрывающую спусковой крючок, и осторожно вынул оружие из руки Фридлэндера.

Гейл взяла руку трупа за запястье. Трупное окоченение наступило давным-давно. Фридлэндер мертв, по меньшей мере, тридцать шесть часов. Посмотрев в его полуразложившееся лицо, она увидела в глазах не только боль, но и удивление. Видимо, в последний момент он осознал, что уже практически мертв, но почему это случилось именно с ним, таким сильным, молодым и здоровым, было непонятным. Труп смердел, как дерьмо.

Опустившись на колени рядом с телом, Гейл осмотрела рану на груди. По виду пулевого отверстия определила, что стреляли с расстояния одного дюйма, то есть практически в упор. Свои заключения она делала, основываясь частично на том, что помнила из учебников, частично на собственном опыте. Ей нередко приходилось иметь дело с огнестрельными ранениями в больнице, где она работала.

Входное отверстие другой пули находилось на правом виске жертвы, а выходное — под левым ухом. Гейл отметила про себя, что вокруг входного отверстия нет следов ожога, волосы остались неопаленными, а вокруг раны отсутствует синяк от удара пули — признак того, что стреляли с достаточно большого расстояния.

Гейл так увлеклась осмотром тела, что забыла про все свои недавние тревоги и обрела полную уверенность в себе.

— Не кажется ли вам странным, что самоубийца умудрился выстрелить в себя дважды? — спросила она Мэкки.

— Поверьте, — ответил тот, — мне приходилось видеть и более странные вещи.

По тону детектива Гейл поняла, что Мэкки действительно не видит в этом ничего необычного. Так тебе и надо! Давно пора бы знать, что люди иногда, способны на невероятные действия. И снова она почувствовала, что дает себя знать недостаток опыта. Мэкки вовсе не дурак, иначе он бы не работал в полиции и вряд ли занимал бы свою должность. Он видит ее насквозь и отлично понимает, что сейчас творится в ее душе.

Она заметила мелкие брызги крови на правой руке и правом бедре мертвеца и взяла мазок с обеих ладоней для парафинового и радиоактивного анализа — они покажут, действительно ли Фридлэндер стрелял в себя сам.

Когда Гейл спросила Мэкки, был Фридлэндер левшой или правшой, тот ответил, что это очевидно, поскольку револьвер у него находился в правой руке. Гейл пристыженно замолчала. Может быть, как судмедэксперту, ей не следовало задавать этот вопрос? Так или иначе, ей стало ясно, что в детективе растет раздражение, и оно вот-вот выплеснется наружу. И кто посмел бы его за это винить, если он уже вдоволь нанюхался здешнего аромата и пресытился нелицеприятным зрелищем червей, ползущих из всех дырок Фридлэндера, как естественных, так и рукотворных. Нет уж! Пусть терпит! Она должна делать свою работу тщательно и профессионально.

Кроме двух огнестрельных ран, на теле Фридлэндера могли быть другие повреждения: синяки, ссадины, порезы и — вполне возможно — огнестрельные раны, не замеченные детективами. Однако, кроме нескольких свежих царапин на запястье, ничего обнаружить не удалось.

Затем она осмотрела ногти. Любые частички, например, засохшей крови, грязи или волосяные фолликулы могли оказаться весьма важными для следствия. Фолликула, скажем, обнаруженная под ногтями жертвы и не принадлежащая ему, служила основанием для предположения о том, что на него нападали.

Из-под ногтей Фридлэндера Гейл извлекла только частички высохшей грязи, которую она тем не менее положила в пластиковый пакетик. В лаборатории отдела судмедэкспертизы грязь подвергнут химическому анализу и, кто знает, может быть, в ней обнаружится что-то такое, что прольет свет на драму, разыгравшуюся в квартире 15-С.

В последнюю очередь она осмотрела босые ноги Фридлэндера и сразу же обратила внимание на то, что пятки имеют красноватый оттенок. Это обстоятельство показалось Гейл очень важным. Когда наступила смерть и прекратилась циркуляция крови, под воздействием гравитации она за пять-шесть часов собралась в самой нижней части тела, а последующее ее свертывание зафиксировало характерный красновато-синий оттенок кожи на пятках. Таким образом, после того, как наступила смерть, Фридлэндера перекладывали с места на место.

Для того чтобы удостовериться в правильности своего вывода, Гейл осмотрела стену около тела. Конфигурация и фактура следов крови могут многое рассказать опытному глазу. Эти следы бывают нескольких видов: капли, брызги, пятна, смазанные пятна, лужи и так далее. Если бы Фридлэндер застрелился в том положении, в каком его нашли, на стене в радиусе нескольких футов можно было бы обнаружить брызги крови. Но как Гейл ни старалась, этих брызг она не обнаружила.

Если бы его убили и принесли сюда, остались бы следы крови на полу и стене. У самого пола она едва разглядела только тонкий ручеек крови, недоумевая, почему на этом участке нет больше никаких ее следов.

— Ее кто-то смыл, — сказала она наконец.

— Я не совсем расслышал…

— Я сказала, что следы крови кто-то смыл, — и она указала на ручеек в самом низу стены.

— Вы уверены? — Мэкки посмотрел туда, куда она указывала, однако Гейл увидела, что он не доверяет ее профессионализму и его вряд ли в чем убедишь. Она вдруг почувствовала себя легко и уверенно.

— Я думаю, что его убили где-то еще, и потом перенесли тело туда, где вы его нашли, — сказала Гейл, глядя детективу прямо в глаза.

Ей показалось, что Мэкки сейчас взорвется. Интересно, есть у него жена? Наверное, была, но сбежала от него много лет назад. Его слова прозвучали на удивление спокойно:

— В таком случае все, что от вас требуется, это зафиксировать свой вывод в своем заключении.

— Вы все еще считаете, что это было самоубийство?

— После вскрытия все станет ясно, — он сделал паузу. — Дальнейший ход следствия с этого момента — не ваша забота. Свою работу вы сделали.

Мысленно возвращаясь в прошлое, Майкл Фридлэндер всегда вспоминал десятое сентября 1971 года — день, когда он, как ему казалось, навсегда покинул Нью-Йорк, решив порвать все связи, сжечь все мосты и начать новую жизнь. И вот после почти двадцати лет скитаний снова сидит в автобусе девяносто пятого маршрута и узнает места, которые не надеялся когда-нибудь увидеть.

Последние пять лет его домом считался Нью-Гемпшир, как раньше Сан-Франциско и Лос-Анджелес. А до этого он ютился в крохотной бедной деревеньке на берегу озера Петен-Ица в Гватемале. И еще раньше… Впрочем, какая разница! Ему же больно вспоминать прошлое, но оно продолжало бередить его душу и не давало покоя. В памяти всплыла другая дата — 14 марта 1983 года — последняя встреча с братом, приехавшим неожиданно, за несколько дней до того, когда он собирался так же, как и тогда, в Нью-Йорке, навсегда покинуть Фриско и начать новую жизнь. Алан застал в его квартире полный кавардак: коробки, пакеты из-под молока — впечатление полного запустения. Брат сообщил ему, что приехал по делам и в его распоряжении всего несколько часов. Братья не виделись так долго, что их встреча получилась несколько неловкой и натянутой: Алан излучал успех, деньги липли к нему так же, как они невзлюбили его брата. И стоило ему войти, Майклу стало ясно, что их отношения определяются не столько разницей в возрасте, сколько потерей им своего возрастного превосходства, растраченного в погоне за несбыточными иллюзиями, всеми радостями жизни, кроме одного — денег, единственного, чему полностью посвящал себя брат. Майкл понимал, что деньги валяются на земле, что рано или поздно ему повезет и появится достаток, о чем только можно мечтать.

Алан был неприятно поражен, увидев, как живет его брат, и ему стоило больших трудов удержаться и не процитировать слова, которые не уставал повторять их отец: «Ради Бога, не растрачивайте жизнь понапрасну, осядьте, найдите перспективную работу и девушек с деньгами». Он оставался не очень-то высокого мнения о тех девушках, которых находил его брат, впрочем, ничего удивительного, все они оказывались такими же чокнутыми, как и сам Майкл.

На этот раз Алан дипломатично промолчал, и Майкл заподозрил, что он прибыл во Фриско посредником, по наущению родителей, отношения с которыми когда-то носили бурный характер, а с годами стали холодными, и он почти не поддерживал с ними связи. В их сердцах уже давно не осталось для него места, его полностью заполнил младший брат, на которого они возлагали все свои надежды, и, Майкл был в этом уверен, именно Алан фигурировал в их завещании как главный наследник.

Несмотря на всю свою скрупулезность во всем, что касалось денег, Алан настоял на том, чтобы Майкл взял некоторую сумму в долг, хотя отлично знал, что шансы получить деньги обратно — мизерны, точнее — нереальны. Майкл никогда не просил денег у брата, но время от времени, просматривая почту, обнаруживал конверт с двумя-тремя сотнями долларов наличными. Бывали времена, когда он оказывался полностью на мели, и если бы не эти непредсказуемые переводы от Алана, он бы не знал, что делать и как поддержать свое существование. В общей сложности его долг брату составил около семи тысяч долларов, но даже не было надежды когда-нибудь их вернуть. И вот теперь, как оказывается, такой Возможности ему уже и не представится.

Пасмурный день сменила безлунная ночь. Сидевший рядом с ним мужчина — очень толстый — безбожно храпел, да и все другие вокруг спали. Майклу казалось, что все в этом мире, кроме него и водителя автобуса, погрузились в сон. Он не знал, который час, поскольку не носил часов. За окном повисла кромешная тьма — не было видно ни одного огонька, только его собственное отражение.

Время от времени он засыпал и просыпался при тряске или же замедленном движении. Вырванный таким образом из сна, он вспоминал, что случилось нечто непоправимое, но что? И только полностью сбросив остатки сна, понимал, что именно. Его брат умер.

Когда он проснулся в очередной раз, вокруг полыхали тысячи огней, окрашивая мостовую, дома и лица спешащих куда-то людей в немыслимые цвета. Люди — везде. Он уже забыл, что здесь их неисчислимое множество. Они толпились у витрин магазинов, высовывались и окликали небольшие группки таких же, как и они, на перекрестках, сновали между машин. Каждый искал в этом кишащем муравейнике удачу и счастье, многих одолевали свои заботы и горести, большинство стремилось подняться по социальной лестнице хоть на ступеньку выше. Аккомпанементом этой свистопляске из окон домов неслись звуки рэпа, сигналили автомобили, и завывали полицейские сирены — блудный сын возвратился домой.

Найти кафе напротив Белвью не составило труда, но целых десять минут Майкл простоял у дверей, не в силах заставить себя войти. Он знал, что мать и, возможно, отец ожидают его. Не было уверенности, как вести себя при встрече с ними, но наконец решился — все равно не избежать.

Войдя в зал, он сразу же увидел мать — лицо ее окаменело от горя и сделало похожей на мумию. Как она постарела! Волосы, уложенные в аккуратную прическу, которые Майкл помнил темными, посеребрила седина. На столике перед ней стояло нечто, отдаленно напоминавшее сладкий молочный крем, едва тронутый. Он видел, как она вздрогнула, почувствовав, что он где-то рядом. Лицо матери осветилось улыбкой, когда она заметила сына. Майкл, подойдя к ее столику, без слов обнял — какой она стала хрупкой и легкой! Может случиться, смерть Алана ее убьет. Мать поцеловала его в щеку и высвободилась из объятий.

— Я испачкала тебя губной помадой. Сейчас вытру.

Прежде чем он успел произнести хоть слово, она потерла салфеткой его щеку и той же салфеткой смахнула навернувшиеся на глаза слезы.

— Садись, Майкл. Съешь что-нибудь? Ты, наверное, устал с дороги.

— Да, очень, тем более что в пути — уже шестнадцать лет.

— Отец сейчас уже там. Когда ты поешь, мы пойдем к нему.

— Уже сделали вскрытие?

— Это делается не так скоро. Нужно соблюсти формальности. Вскрытие делает доктор Магнус, судмедэксперт, — она посмотрела на Майкла внимательно. — Как ты жил все это время?

— Хорошо.

— Так рада тебя видеть — прошло столько лет.

— Да, долго мы не виделись, — согласился Майкл.

— Эта борода! Она тебе совсем не к лицу! Без нее ты гораздо красивее!

Он пожал плечами — время ли спорить о бороде?

— Ничего не стоит сбрить, — Майклу хотелось узнать, как умер Алан. По телефону мать сказала, что его обнаружили мертвым в собственной квартире, покончившим жизнь самоубийством, и Майклу нужно срочно приехать в Нью-Йорк. Ничего больше. Остальное она расскажет ему, когда посчитает нужным.

Первое, на что обратил внимание Майкл, войдя в здание, где находился отдел судмедэкспертизы, были строчки, высеченные на мраморе. Если бы он чуть больше занимался латынью, учась в школе, их смысл не был бы таким загадочным. Taceat colloquia. Effugiat risus. Hig locus est ubi mors gaudet succurrere vitae.[2]

Майкл понял, что нельзя смеяться, а следует думать о помощи мертвых живым.

Мать, побывавшая уже здесь, шла уверенно, он еле поспевал за ней с чемоданом в руке, напоминая человека, собирающегося снять жилье. Они вошли в какую-то комнату, где толпились полицейские — мужчины и женщины, чей вид красноречиво говорил, почему они собрались здесь. К нему подошел отец. Неужели память ему отказывает: отец за эти годы стал меньше ростом, — а Майкл всегда считал его высоким, — совершенно лысым и заметно постаревшим, но с теми же глазами, глядевшими вопросительно, с укоризной, будто вынося приговор, — все то же перекати-поле, и никаких изменений к лучшему.

Майкл протянул руку, и отец крепко и, как показалось, многозначительно пожал ее.

— Спасибо, что приехал, — сказал Пол Фридлэндер. — Честно говоря, даже не ожидал.

Майкл взглянул на мать, но та поспешно отвернулась. Вероятно, он заслуживает отцовского упрека, но почему бы не выбрать другое место и время?

— Что они сказали? — мать села на стул в углу и, порывшись в сумочке, извлекла носовой платок. — Долго это продлится?

— Теперь уже скоро, — успокоил ее отец.

Майклу показалось невероятным, что отец поставил себя в унизительное положение просителя и сейчас ждет решения властей. Для него он всегда оставался высшей инстанцией, иногда — милостивым диктатором, чаще — неумолимым деспотом, но всегда — человеком, которому все, и Майкл в том числе, подотчетны в своих действиях и поступках. Сотни людей зависели от него и благоговейно ловили каждое его слово: «Кролл, Фридлэндер, Геддес и Лихтер» — одна из самых процветающих юридических фирм города, медленно, но верно набиравшая силу, выступая посредником в делах, браться за которые никакая другая не решалась. Но очевидно, когда дело дошло до вскрытия тела сына, авторитет и связи Пола Фридлэндера оказались бесполезными.

Майкл сел на стул рядом с матерью, отец продолжал мерить комнату шагами, время от времени поглядывая на раздвижные двери напротив.

— Чем ты занимаешься в последнее время, Майкл? — спросил он, останавливаясь перед сыном.

— Ничем. Ремонтом дома — он очень старый: построен, кажется, в начале XVIII века. Чтобы довести его до нормального состояния, нужно хорошо поработать, — восстановление дома действительно требовало больших трудов и денежных затрат, и если Майкл будет продвигаться с ремонтом такими темпами, то, вполне возможно, закончит его в следующем веке.

Отец кивнул головой:

— А чем ты зарабатываешь на жизнь? Я имею в виду, есть ли у тебя постоянная работа?

Пол Фридлэндер еще не полностью утратил надежду на то, что его непутевый сын возобновит занятия медициной, прерванные много лет назад, или подыщет какое-нибудь другое приличное дело, но в планы Майкла это не входило.

— Сейчас понемногу занимаюсь торговлей, — ответил он. — Продаю ковры и ювелирные изделия, которые привез из Индии.

— Ты побывал в Индии? — воскликнула миссис Фридлэндер. — Когда ты туда ездил?

— Около полутора лет назад, но пробыл всего пару недель.

— В прошлом году Алан ездил в Гонконг. Он вообще много разъезжал. Когда мы собирались отдохнуть, мы всегда спрашивали его мнение, где это лучше сделать. Так я говорю, Пол?

— О чем ты? — Пол Фридлэндер был занят своими мыслями и не слышал слов жены.

— Я говорю, что когда мы хотели где-нибудь отдохнуть…

Она не договорила, потому что раздвижные двери напротив распахнулись, и они увидели отгороженную стеклянной перегородкой камеру. Миссис Фридлэндер спрятала лицо в ладонях, а ее муж, тупо глядя прямо перед собой, сделал шаг в сторону камеры. В этот момент позади них распахнулась другая дверь, и в комнату стремительно вошел мужчина в белом халате, забрызганном кровью и источавшем запах формальдегида. Он быстро оглядел семейство Фридлэндеров и потер руки с длинными сильными пальцами.

— Доктор Магнус, это наш второй сын, Майкл, — сказала миссис Фридлэндер и добавила, обращаясь к сыну: — А это доктор Магнус, главный судебно-медицинский эксперт.

Магнус кивнул, пожал Майклу руку и вежливо улыбнулся. Впрочем, улыбка тут же исчезла с его лица, и Майкл засомневался, была ли она.

Доктор повернулся к главе семьи:

— Будьте любезны, подойдите к этому окну, мистер Фридлэндер. Много времени эта процедура не отнимет, но нам нужно, чтобы вы произвели опознание.

Миссис Фридлэндер прильнула к сыну, спрятав лицо у него на груди. Ее тело сотрясали рыдания. Через несколько секунд она взяла себя в руки и повернулась навстречу неизбежному. Глаза ее были сухими.

— Мы оборудовали эти демонстрационные камеры несколько лет назад для того, чтобы избавить родственников покойных от посещения морга, — сказал Магнус. — Это нововведение позволяет оградить их от посторонних глаз, когда проводится опознание. Мы ведь понимаем, что дело это глубоко личное.

Пол Фридлэндер вряд ли слышал то, что говорил доктор. Он не спускал глаз с пустой камеры за стеклянной перегородкой.

Наконец в камеру медленно вкатилась тележка с телом Алана. Майкл тупо уставился на то, что еще совсем недавно называлось его братом. Он ничего не чувствовал: ни горя, ни печали — только душевную пустоту. Нет, это не может быть его братом, это — окровавленный полуразложившийся труп. Душа Алана навсегда покинула его.

Он украдкой взглянул на своих родителей. В их глазах отражался ужас и недоумение. Именно такой реакции он и ждал. Майкл знал, какой вопрос не дает им покоя: почему мертв Алан? Если кому-то из них было суждено умереть, отчего судьба пощадила Майкла?

Уже в полночь Курт Магнус приступил к вскрытию тела Алана Фридлэндера в одном из трех специально предназначенных для этой цели помещений, соединенных с моргом длинным коридором.

На этот раз он привлек на помощь только одного ассистента — эксперта по имени Фрэнсис Холмс, работавшего здесь, по утверждению сотрудников отдела судмедэкспертизы, с начала века, за все эти годы сумевшего произвести тысячи вскрытий, пожалуй, больше, чем сам Магнус, и делавшего это всегда весело и споро, что нередко коробило его коллег.

Смерть, конечно же исключая собственную, стала для него такой же привычной, как утренняя чашка кофе, а человеческое тело он знал как свои пять пальцев.

Холмс — крепкий мужчина шестидесяти с небольшим лет, обладатель совиного лица, розовой кожи и голой, как бильярдный шар, головы, когда-то, давным-давно, учился на художника, выказал большие способности и даже писал картины с живых людей, но в один прекрасный день ему вздумалось узнать, как они устроены, и своими руками потрогать то, что у них внутри.

Начали с рентгена головы. Поскольку пуля прошла сквозь череп жертвы, внутри него могли остаться мелкие металлические частички. Через несколько минут готовые снимки их не показали, о чем Магнус продиктовал на магнитофон, установленный рядом со столом, на котором лежало тело. Обычно во время вскрытия присутствует стенографистка, но сегодня доктор от нее отказался.

Приступили к черепу, или тому, что от него осталось. Руководствуясь косметическими соображениями, делают это очень аккуратно: скальпелем надрезается кожа от уха до уха, вместе с подкожной тканью она отделяется от черепа так, чтобы ее задняя часть упала назад подобно капюшону, а передняя — на лицо.

Для вскрытия черепной коробки Магнус воспользовался специальной ручной пилой. Пилил осторожно, чтобы не повредить мозг и тем самым не уничтожить следы прохождения пули; отпиленную часть отделил с помощью стамески.

Перед их глазами открылась dura matter — внешняя защитная оболочка мозга. Разрезав ее, Магнус смог заглянуть в саму черепную полость. Взяв микрофон, начал записывать свои наблюдения.

— По меньшей мере, третья часть мозговой ткани, особенно в задней части черепной коробки, а также ткань мозжечка выбита наружу пулей, пробившей череп.

Он сделал паузу и заглянул внутрь черепной коробки.

— В затылочно-теменной части имеется большое выходное отверстие неправильной формы, от которого расходятся многочисленные трещины, достигающие основания черепа и правой части передней черепной впадины…

Магнус замолчал, заглянул в отверстие и собрался продолжать диктовку, но его остановил Холмс, указав на входную дверь, где стоял высокий и крепкий мужчина в плохо сидевшем, мятом вельветовом пиджаке, перекосившемся набок широком, в голубую и белую полоску галстуке, с потертым кейсом в правой руке. Ошеломленный и возмущенный таким наглым вторжением, Холмс вопросительно взглянул на Магнуса. Совершенно ясно, этот человек здесь не работает, и непохож на посетителя, имеющего разрешение входить в помещение, где производится вскрытие.

— Я с ним разберусь, — сказал Холмс и отошел от стола, намереваясь выставить незнакомца за дверь.

Магнус остановил его.

— Не надо, Фрэнсис, Я сам с ним поговорю. Это не займет много времени, — его голос дрожал, и это обстоятельство не укрылось от ассистента.

Холмс терялся в догадках: неужели знакомы? И что у них может быть общего? Фрэнсис, как чрезвычайно любопытный и наблюдательный человек, справедливо полагал, что внешность и манеры человека определяют, что он за птица.

Холмс скривился, невольно подчеркивая, что у незнакомца напрочь отсутствует и то, и другое. Он не мог взять в толк, почему доктор Магнус снизошел до общения с таким непрезентабельного вида типом.

— Идите за мной, — сказал Магнус, опуская хоть какое-нибудь подобие обращения. Уголком глаза он заметил, как внимательно наблюдает за ними его ассистент. «Черт с ним!» — подумал Магнус и направился в сторону мужского туалета. Незнакомец последовал за ним.

— Закройте дверь на задвижку, пожалуйста, — попросил Магнус. Тот повиновался и ухмыльнулся. Его, похоже, забавляла нервозность доктора.

— Сегодня здесь почти не пахнет! — заметил он, сплевывая на пол. — Вижу, иногда его убирают.

— Я же просил не приходить сюда, черт возьми, когда я за работой, — зашипел доктор. — Что вам здесь делать? Мы же не договаривались о встрече.

— Человеку, живущему нашими подношениями, нельзя вести себя так невежливо. Мы решили, что за все ваши хлопоты вы заслужили большего вознаграждения. Все вопросы — к боссу, доктор Магнус. Я только выполняю приказ, — он отвернулся, поставил кейс на плиточный пол, с нетерпением справил малую нужду…

Магнус молчал.

— Так-то лучше, — сказал мужчина, застегивая молнию. — Желаю веселенькой ночи!

Через минуту, когда посетитель вышел, доктор Магнус наклонился, взял кейс и открыл его. Вот они! И обещанное, и надбавка за его волнение — новенькие, хрустящие и теплые купюры, будто только что вышедшие из-под печатного станка.

В облике дома, который Пол Фридлэндер приобрел в 1961 году, ничего не запоминалось — много раз возвращаясь навеселе с какой-нибудь вечеринки, Майкл проходил мимо него, не узнавая, и начинал ломиться к соседям. Более сотни домов, стоявших рядом на участках в два акра, ни стилем, ни оригинальностью архитектуры не отличались от дома Пола Фридлэндера, хотя его стоимость за эти годы фантастически возросла, и это обстоятельство являлось предметом гордости отца Майкла, будто инфляция — дело его рук.

Скучная однообразность домов успокаивала Майкла. Возможно, при свете дня он заметит какие-нибудь изменения, но сейчас, в два часа пятнадцать минут ночи, эта часть Беллмора на Лонг-Айленде выглядела точно так же, какой он помнил ее с детства. Только в немногих окнах горел свет. Здешние обитатели в этот час крепко спали: им, как и его отцу, приходилось рано вставать, чтобы вовремя добраться до города и попасть в свои офисы.

Выйдя из здания, где располагался отдел судмедэкспертизы, Майкл и его родители едва обменялись парой слов. Они ехали в гнетущей тишине, иногда миссис Фридлэндер что-то говорила, но старательно избегала того, что они только что увидели. Майкл знал, пройдет много времени, прежде чем они свыкнутся с мыслью о смерти Алана, притупится впечатление от вида его изуродованной головы. Но сейчас, закрыв глаза, Майкл видел перед собой восковое лицо Алана, бурую окаемку вокруг раны и ссохшуюся кровь в волосах. Глаза Алана закрыты, а Майклу так хотелось заглянуть в них в последний разок.

В доме Фридлэндеров в окнах горел свет. Первой мыслью Майкла было то, что в дом забрались грабители, но, едва автомобиль остановился, входная дверь открылась, в дверном проеме возник женский силуэт, и только когда мать бросилась в объятия женщины, Майкл понял, что это ее сестра Дженет.

Она родилась раньше его матери на шесть лет и внешне ничем на нее не походила — высокая, костлявая, давно уставшая от жизни, что отражалось во всем ее облике. Увидев Майкла, Дженет обхватила его шею руками и уткнулась мокрым от слез лицом в щеку.

Когда они вошли в дом, с тахты поднялся, затушив в пепельнице сигару, муж Дженет, Бадди, работавший бухгалтером и имевший испуганный вид коммивояжера, торгующего косметикой и всегда готового к тому, чтобы быть спущенным с лестницы. Он равнодушно взглянул на Майкла и поздоровался так, словно только вчера расстались.

Мать направилась в сторону кухни.

— Я приготовлю кофе, — сказала она Дженет и Бадди. Майкл понял — ей хочется забыться в какой-нибудь работе.

— Нет, Рейчел! Сядь и отдохни, — сказала Дженет тоном, не терпящим возражений. — Мы обо всем позаботимся сами и пробудем столько, сколько вам покажется нужным.

Пол Фридлэндер тяжело уселся в кресло напротив Бадди, который зажигал свою недокуренную сигару.

— Это было ужасно, Бадди, — начал он. — Гораздо ужаснее, чем я себе представлял.

Рейчел села на тахту рядом с Бадди, но тут же вскочила.

— Нет, я все-таки пойду помогу Дженет, — и, испугавшись, что ее кто-нибудь остановит, ринулась на кухню.

Майкл направился к бару. Вообще-то пить ему пока не хотелось, но он не знал, как успокоить расшалившиеся нервы. Вернувшись, сел рядом с Бадди и уставился в потолок.

Беседа не клеилась. О чем бы они ни заговаривали, ее ход непременно переходил на Алана, и воцарялось молчание. Все томительно ждали телефонного звонка из отдела судебно-медицинской экспертизы, будто надеясь, что им сообщат о чудесном воскрешении Алана из мертвых. Когда же телефон зазвонил, это прозвучало для них такой неожиданностью, что все вздрогнули, лишь после четвертого звонка Пол Фридлэндер, сбросив оцепенение, встал с кресла и направился к аппарату, стоявшему на столике у бара.

— Да, слушаю… Понимаю… Вот так?.. Если так случилось… — он замолчал, внимательно слушая говорившего на другом конце провода. — Да, да, конечно… Нет, благодарю вас, доктор. Конечно, дам вам знать. Спокойной ночи.

— Это был доктор Магнус, — сообщил он присутствующим.

— Что он сказал?

— Сказал, что копия медицинского заключения придет завтра утром, а ему хотелось сообщить о результатах вскрытия уже сегодня.

— Какой он внимательный! — заметила миссис Фридлэндер.

— И еще, результаты вскрытия подтверждают выводы, сделанные полицией.

— Значит, Алан в самом деле?.. — миссис Фридлэндер не смогла или не захотела продолжать.

— Должно быть, это так. У доктора Магнуса нет никаких сомнений.

— Как это понимать? О чем вы толкуете? — воскликнула Дженет.

— Это значит, что в заключении судмедэксперта полиция не найдет оснований для расследования обстоятельств смерти Алана — ничего противозаконного, на этом поставят точку.

Похороны состоялись на следующий день, в час тридцать пополудни. Майкл на церемонию опоздал. Конечно, ему не хотелось этого, но уж такой он был неисправимый — какой-то изъян в натуре не позволял ему оказываться в определенном месте в условленное время. Когда он наконец появился, отец смерил его уничтожающим взглядом, а мать облегченно вздохнула — хорошо, что вообще явился.

Ночью Майкл спал плохо и рано утром решил прогуляться по окрестностям, чтобы навести порядок в мыслях, но ничего не навел, лишь больше запутался, и, оглядевшись, обнаружил, что ушел слишком далеко от дома. Прибежав запыхавшись домой, он никого не застал — родители были на панихиде.

Они стояли у стены вместе с Дженет и Бадди, принимая соболезнования от родственников и друзей, из которых Майкл почти никого не знал или не помнил. Он обратил внимание на группу молодых людей, и скорее по густому загару и модной одежде, чем по их возрасту, разглядел в них партнеров Алана по фирме «Колони Сэксон Секьюритиз». Из присутствующих женщин Майкл без особого напряжения выделил ту, которая собиралась стать женой Алана. Нэнси, так ее звали, оказалась такой, какой он представлял будущую жену брата.

Шикарная брюнетка, но не такая уж красавица, каковой считал ее покойный, с кукольным личиком, соблазнительной в каком-нибудь Чарлстоне или Седар-Рэпидзе, но только не на Манхэттене.

— Майкл, рад после стольких лет видеть тебя снова! — говорил лысый мужчина в очках, сжав его руку обеими ладонями. — Я Лу Ватерман. Судья Ватерман.

Майкл с трудом вспомнил, что судья Ватерман — один из друзей его отца, «на которого всегда можно положиться» — в чем, зачем и когда, Майклу было неведомо. Все имело отношение к делам фирмы, о которых отец никогда с ним не говорил.

— В последнее время мы с Аланом были очень дружны, — сказал судья.

— Очень жаль, я этого не знал.

Еще больше он не знал, как долго сможет пробыть таким официально-вежливым. Галстук душил, и Майклу не припоминалось, когда в последний раз его надевал, но все же он старался, как мог, соблюсти приличия.

— То, что случилось с ним, ужасно, — продолжал донимать судья Ватерман. — Но я теряюсь в догадках, почему такой блестящий мальчик сделал это. Что толкнуло его на самоубийство?

— Не знаю, — выдавил из себя Майкл. — Возможно, он этого и не делал.

Судья непонимающе воззрился на него:

— Не уверен, что я правильно понял тебя, Майкл. Итак, чего он не делал?

— Не убивал себя.

Судья, полностью сбитый с толку, пытался сообразить, шутит Майкл или нет.

— Я понимаю, что для тебя это — большая утрата, но, как мне известно, вы с Аланом не поддерживали близких отношений, не так ли?

— Так. Но…

— Если тебе захочется узнать о брате побольше, я буду счастлив пропустить с тобой рюмочку-другую коньяка. Твой отец знает, где я живу. Так что без церемоний. Приходи, когда пожелаешь. Я уже на пенсии, и времени у меня предостаточно.

— Возможно.

Не многие подходили к Майклу с выражением соболезнований. Даже после того, как он сбрил бороду, мало кто из присутствующих знал, какое отношение к Фридлэндерам он имеет. Многие годы для большинства из них единственным сыном Пола Фридлэндера оставался Алан, а теперь явился какой-то незнакомец и узурпировал не принадлежащее ему право. Уголком глаза он заметил, как Нэнси бросает в его сторону заинтересованные взгляды, у него родилось такое ощущение, что, не перебросившись с ней ни единым словом, знает о ней больше, чем она сама. Нэнси выглядела всего лишь одной из тех безликих женщин, которых почему-то предпочитал его брат.

Майкл заметил, что даже в такой день она беззастенчиво рассматривает не только его, но и партнеров Алана по бизнесу, надеясь найти ему подходящую замену.

Ни сами похороны, ни литургия, ни речь священника, изобиловавшая приличествующими случаю цитатами из Левита и книги Иова, не доходили до сознания Майкла, оставляя его равнодушным к процедуре, которая казалась ему притворством. Он не понимал, почему все эти люди, так легко приняв смерть его брата, не исполнились гнева и не жаждут отмщения.

Конечно, все они сходились в одном — оставалось загадкой, почему такой преуспевающий молодой человек, которому жить бы да жить, вдруг кончает жизнь самоубийством. Дальше этого они, однако, не шли, не задаваясь вопросом о возможности того, что заключение экспертизы может быть ошибочным и Алан совсем не самоубийца. Его приводила в ярость их слепая вера в непогрешимость докторов. Хоть бы один из них усомнился в том, что его брат мог это сделать! Наверное, всем удобнее считать, что это именно так.

Заупокойная служба кончилась, и он побрел к лимузину, в котором должны были ехать самые близкие родственники покойного. Его окликнули. Обернувшись, он увидел спешащую к нему Нэнси.

— Мне надо с тобой поговорить, когда все закончится, — попросила она, задыхаясь от быстрой ходьбы.

— Конечно, но о чем?

— В общем, Алан… Ну, как это сказать? — у нее был приятный для слуха мягкий южный акцент.

— Не уверен, что смогу тебе чем-то помочь. Не очень хорошо знал своего брата, к моему стыду… — Майклу вдруг пришла в голову мысль, что она тоже что-то подозревает и хочет найти у него объяснения.

— Знаю, — нетерпеливо перебила его Нэнси. — Хочу узнать, может быть, он когда-нибудь говорил тебе о… ну, об этой женщине?

— О какой именно?

Нэнси бросила на него укоризненный взгляд:

— Не делай вид, что не знаешь, о ком речь. О той женщине, которую Алан трахал, начав трахать меня.

Прошла заупокойная служба, тело Алана Фридлэндера покоилось в земле, все считали, что брат покойного не задержится с отъездом в Нью-Гемпшир, что он и собирался сделать на следующее за похоронами утро, ложась вечером спать в своей старой спальне.

Проснувшись еще до рассвета удивительно выспавшимся, бодрым и готовым встретить нарождавшийся день, Майкл выглянул в окно: небо уже посветлело, до рассвета оставалось не более часа. Прислушался — все спали крепким предрассветным сном, в доме царила тишина.

Лежа в полумраке, вспомнил о своих долгах и, чтобы успокоить собственную душу и развеять сомнения, принял решение выяснить, кто виновник смерти брата, так как оставался твердо убежденным, что Алан не мог дойти до самоубийства, а если и наложил на себя руки, то должна быть причина, и он сделает все возможное, чтобы выяснить ее — это и будет означать возвращение ему семи тысяч долларов. Только после этого можно уезжать домой.

С чего начинать, что предпринять в первую очередь — на этот счет у него не было никаких идей, но Майкл был уверен, что по ходу дела разберется, в каком направлении двигаться. А сейчас он возьмется за самое важное.

Ему казалось, что им задумано стоящее дело, его логика безупречна, родители одобрят его намерение.

Увидев его в такую рань спускающимся по лестнице к завтраку, Пол Фридлэндер решил, что Майкл, собирается пораньше уехать.

— Ты уже уложил вещи? — спросил он безо всякого интереса.

— Пока не собираюсь уезжать. Наверное, перееду в город и поживу там, — до этого ему и в голову не приходило, где будет жить.

— Вот как? — Пол Фридлэндер положил несколько ломтиков хлеба в тостер.

— Где мать? Еще спит?

— Не надо ее тревожить. Пусть поспит. В ближайшее время ей потребуется много сил.

— Как и тебе, отец. Ты выглядишь не лучшим образом, — произнес Майкл.

Он рассчитывал поделиться своими планами с обоими родителями, надеясь, что мать поддержит его, но сейчас заколебался, не уверенный, поймет ли отец.

— Что ты собираешься делать в городе, Майкл?

— Поживу в квартире Алана. Я подумал, что мне нужно быть рядом с вами, пока все утрясется, — это был предлог, но Майкл надеялся, что такое объяснение вполне удовлетворит его отца.

Однако Пол Фридлэндер был настроен скептически.

— Неужели ты думаешь, что мы сами не уладим дела Алана? Что-то ты замышляешь?

— Мне бы хотелось в этот трудный момент поддержать тебя и мать, — Майкл надеялся, что это его благое намерение произведет на отца должное впечатление, и он поймет, что сын идет на примирение, а другая возможность воссоединиться с семьей вряд ли представится.

— Так, так, — сказал Пол Фридлэндер после небольшой паузы, — я подумаю о твоих словах.

В тот же день Майкл въехал в квартиру брата в Бранденберге. Из вещей он привез с собой совсем немного, полагая, что долго в Нью-Йорке не задержится, пообещав родителям разобрать вещи Алана и решить, что оставить, а что продать.

Он намеревался также дать объявление в воскресный номер «Таймс» о продаже квартиры за четыреста двадцать пять тысяч долларов и показывать ее возможным покупателям.

Майкл никогда не жил в квартире, стоившей даже половину этой суммы, и вряд ли когда-нибудь будет жить. К его приезду все следы смерти Алана Фридлэндера были уже уничтожены — ничего не напоминало о том, что здесь произошло, и квартира выглядела так, будто в ней никогда никто не жил. Если Майкл надеялся обнаружить следы присутствия брата, то ошибался — квартира приобрела абсолютно безликий вид.

Перво-наперво Майкл, обнаружив коньяк, выпил рюмку, а уж потом занялся поисками писем, фотографий, деловых записок, рецептов, счетов и других бумаг, которые могли бы пролить свет на причины смерти Алана. Поиски не принесли ощутимых результатов — ни дневника, ни делового календаря. Как видно, у Алана не было времени записывать что бы то ни было, он держал нужную информацию в голове. Человек-компьютер! Около дюжины писем, которые Алан, видимо, совершенно случайно не выбросил, не имели никакой полезной информации: благодарственные записки, несколько деловых сообщений и письмо от Нэнси, помеченное багамским штемпелем, где та сообщала, что приятно проводит время, но ей не терпится вернуться в Штаты и расцеловать его.

Майкл надеялся, что где-то обязательно должны быть бумаги, которые помогут что-то прояснить — Алан припрятал их подальше из соображений секретности.

Обнаружив целую полку, заставленную видеокассетами, и пробежав глазами названия фильмов, Майкл удивился их разнообразию: «Ганди», «Империя отвечает ударом на удар», «Зажигательный танец», «Рокки IV», «Живое тепло плоти», «Грязные игры» и т. п.

Однако видеомагнитофона нигде не было. Рядом находились две пачки компьютерных дисков, а самого компьютера не было и в помине. Странно!

Он позвонил матери:

— Не знаешь, был ли у Алана видеомагнитофон? Нашел кучу кассет.

— Точно не знаю, но считаю, что был, — нетерпеливо и несколько раздраженно ответила она. Неужели так важно, был ли у Алана видеомагнитофон!

— А компьютер? Был у него?

— Может быть, не помню точно. Как-то он говорил мне, что собирается завести нечто подобное, но больше ничего не знаю.

— Когда ты навещала его в этой квартире, неужели не заметила компьютер?

— Честное слово, не помню, Майкл! Может быть, отец помнит? Сейчас они с Бадди заняты, позвони чуть позже и спроси его. А вообще, какое это имеет значение?

— Имеет, потому что у Алана наверняка имелись эти штуки. Но куда исчезли?

— Исчезли? И что из того?

Может быть, это действительно неважно? Но почему перед тем, как пустить себе пулю в висок, Алан избавился от видеомагнитофона и компьютера, не приобретя загодя другие, более совершенные? Такого не может быть.

Удрученный бесплодностью своих первых шагов, Майкл тем не менее настроен был решительно: составил список людей, знавших его брата, но прежде всего позвонил в девятнадцатый полицейский участок и попросил к телефону лейтенанта Ральфа Мэкки — согласно полицейскому отчету, он проводил дознание.

— Мэкки? — переспросил дежурный офицер, так будто слышал это имя впервые. — Подождите минуту.

Прошло несколько секунд, и дежурный ответил, что лейтенанта Мэкки нет на месте.

— Как мне связаться с ним? Когда он придет в участок завтра утром?

— Он не придет завтра в участок. Он больше не работает.

— Перевели в другой участок?

— Нет, отправили на пенсию.

— Как мне его найти?

— Этого я не знаю.

— Кто знает?

— Вы мешаете мне работать. Возможно, если позвоните ближе к вечеру, кто-нибудь вам скажет, где найти Мэкки, — раздраженно ответил полицейский и повесил трубку.

Список у Майкла получился небольшой — всего четыре имени: Мэкки, судья Ватерман, Колин Грей, товарищ Алана по «Колони Сэксон», который сам представился Майклу во время похорон, и Нэнси Меланби. Он решил встретиться с Нэнси.

— Я как раз о тебе думала, — сказала она, когда он назвал свое имя. — И уже не надеялась дождаться твоего звонка.

Майкл сказал, что мог бы встретиться с ней в любое удобное для нее время.

— Где и в котором часу? — задал он несвойственный ему вопрос, так как никогда ничего не планировал заранее и избегал назначать точное время встреч. В том мире, где он жил, люди приходили, когда им вздумается, и так же уходили. Теперь ему придется на время оставить старые привычки.

— Ты сейчас занят?

— Не очень, чтобы…

— Жду у себя.

Небоскреб, в котором жила Нэнси, назывался Богата и представлял более высокую копию Бранденберга, сиявшую окнами из темного тонированного стекла. Ее квартира имела выход на террасу, с которой можно было обозревать половину Верхнего Ист-Сайда.

Нэнси появилась перед Майклом в белом льняном платье, делавшем ее похожей на бедуина, с волосами, заколотыми на голове, — непрекращавшаяся жара донимала всех.

Они сели на террасе, и Нэнси наполнила стаканы белым вином. В комнате работал телевизор, мешая Майклу сосредоточиться. Он до сих пор не мог решить, действительно ли она такая пошлая или прикидывается таковой, чтобы не распугать кавалеров.

Конечно же, они заговорили об Алане.

— Больше никто этого не знает, — начала Нэнси. — Я вряд ли собиралась выходить за Алана замуж. Не пойми меня превратно, я любила его. Впрочем, тебе это неинтересно.

— Что правда, то правда.

— Мы такие разные. Как-то мы составили наши гороскопы, и Кристи сказала, что мы абсолютно несовместимы.

— Кто это — Кристи?

— Она составляла наши гороскопы, — Нэнси поразилась тем обстоятельством, что Майкл не знает такой знаменитости. — Каждый гороскоп стоит полторы сотни долларов, но ты бы удивился, какие они точные. Гороскоп Алана указывал, что у него возникнут большие неприятности, на это указывало неблагоприятное расположение планет и звезд.

— Вот в это я поверю, — сказал Майкл. — Знаешь, Нэнси, ты не сказала мне, что ты делаешь.

— Чтобы заработать на жизнь, ты имеешь в виду?

— Да, чем занимаешься, чтобы заработать на жизнь?

— Я — примерочная модель.

— Примерочная модель? — Майкл никогда прежде не слышал о такой профессии.

— Это модель, на которой примеряют образцы одежды, прежде чем запустить их в производство. Я идеальная десятка.

— Идеальная десятка? — опять переспросил непонятливый Майкл.

— Да, идеальная модель, на которой примеряются образцы десятого размера. Ты не представляешь, чего мне стоит сохранять себя в форме! Вечная диета! Лишние два фунта веса, и ты лишаешься работы! Но хоть помри с голоду, рано или поздно я ее лишусь. Они собираются заменить нас компьютерами. Говорят, это станет им дешевле.

Представив себе ее тело, формы которого скорее подчеркивало, чем скрывало свободное бедуинское платье, Майкл не мог понять, каким образом компьютер может заменить женское тело.

— Они зададут программу для каждого размера, и потом нажимай только кнопки и смотри, как сидят на женщине платье или брюки. Они смотрят в будущее. Не хочешь сыра? Выглядит, конечно, ужасно, но вкус у него пикантный.

Майкл отказался. Вина ему было достаточно.

— Ты сказала мне, что в жизни Алана была и другая женщина. Наверное, из-за этого ты раздумала выходить за него замуж?

— Мягко выражаясь, Майкл, это так. Но я выразилась тогда прямее — он трахал меня. Кажется, ее звали Джинни. Жанна или Джинни, что-то в этом роде. Он, конечно, отрицал, что встречается с ней, но в таких вещах женщину трудно провести — шестое чувство. Я была очень зла, потому что, когда мы с ним встречались, Алан был очень мил и изобретателен в постели.

— Как вы с ним познакомились?

— На благотворительном вечере в пользу больных мышечной дистрофией в Сент-Реджисе. Все было хорошо, но вскоре он изменился. Ты знаешь, что значит жить такой жизнью, какой жил Алан? Ценные бумаги, учетные ставки, игра на повышении или понижении, обширная клиентура; он жил рынком ночью и днем. Кто способен выдержать такое напряжение? Но даже если бы он потерял миллион на какой-нибудь сделке, совсем не обязательно покупать револьвер.

— Он не говорил, зачем купил?

— Из предосторожности. Он повторял, что в этом городе не знаешь, когда напорешься на грабителей, поэтому начал брать уроки карате, которые давали в Вилладже бывшие копы.

— И сколько раз он там побывал?

— Не знаю. Да и вообще, зачем брать уроки по карате, чтобы потом приставить дуло револьвера к виску и нажать на курок? — Нэнси, как и все, продолжала считать, что Алан убил себя сам. — Его измотала жизнь бизнесмена; он был выжат ею, как лимон. Незадолго, до конца я уже вообще перестала его узнавать. Конечно, он мог сделать это из-за наркотиков.

— Наркотиков?

— Насколько я знаю, он колол ампициллин гидрохлорид. Или это был ампициллин тригидрат. Как бы то ни было, он принимал его в больших количествах. В нашей стране этот наркотик запрещен.

— Как он действует?

— Уводит от реальности, снимает нервное возбуждение и тому подобное. Ты знал, что твой брат был ипохондриком?

(Только сейчас, подумав, он признал, что, возможно, это было так).

— Ампициллин действовал на него успокаивающе, — продолжала Нэнси.

— А где он его доставал, если в Штатах он запрещен?

— Он же много разъезжал по делам — страны Карибского бассейна, Европа, Южная Америка. За границей можно иметь постоянные источники его поступления. В последнее время он не вылезал из поездок и частенько, как я думаю, прихватывал с собой подружку.

— Алан не оставлял у тебя свой компьютер?

Нэнси взглянула на него с удивлением.

— С какой стати? Я не знаю, с какой стороны к нему подойти. Как ты мог бы догадаться, я их на дух не переношу! — она уставилась в пустоту, глаза ее затуманились. — Одного я ему не прощу никогда! Мою Саманту.

— Саманта? Так еще и Саманта!

— Самантой звали немецкую овчарку. Почему-то Алан ее невзлюбил, считая неправильным держать собаку в городской квартире. Но как оказалось, он не любил собак вообще. Ты помнишь «порше», который у него был до того, как он купил «БМВ»?

— После подержанной «импалы», приобретенной на аукционе за двести долларов, сразу как только получил водительское удостоверение? Его машин я ни разу не видел.

— Этот шикарный, серебристого цвета «порше» пробыл у него около года. Однажды вечером он вывел Саманту во двор, когда я была на работе, и переехал ее.

Майкл был поражен. Таких вещей за его братом не водилось.

— Алан нарочно задавил ее машиной? Не может быть!

— Еще как может. Он сказал, что Саманта действовала ему на нервы, и больше ее переносить у него не было сил. Но самое главное, он не убил ее, а только сломал позвоночник и не позволил мне отвезти ее в ветлечебницу, где бы ее усыпили. Мы всю ночь сидели и смотрели, как она умирает. Это было ужасно! В нем уже не оставалось ничего, за что я любила его раньше. Он сам не сознавал, что с ним творится. Что до меня, так уж лучше, что он умер. По крайней мере, теперь я могу завести другую собаку и спокойно оставлять ее дома, когда ухожу на работу.

В жаркие летние дни, подобные этому, город представлял собой зону боевых действий, покину-тую всеми, кроме тех несчастных изгоев, которых никто не собирался предупреждать. Только к вечеру жара немного спадала, люди отваживались выйти на улицы.

У него не было постоянного имени — их было много, так же как и профессий, занятий и приключений прошлой жизни, что являлось признаком не столько хищников, сколько ловцов. В его жизни только единственный человек значил многое — только один сумел зажечь огонь и заставил почувствовать себя живым, а до тех пор пока не найдется другой, кто так же вернет ему жизнь, он останется ловцом — упорным и безжалостным. Ему представлялось, что стоит взглянуть в глаза человеку, чтобы почувствовать — это тот, кого он ищет.

Вечером в четверг, когда еще не совсем стемнело, он сидел у фонтана недалеко от Центра Линкольна. Фонари, окружавшие площадь со всех сторон, заливали мостовую золотым и бежевым светом, кафе ломились от посетителей, возбужденные группы театралов спешили услышать своего Моцарта и Пальяччи, женщины в строгих черных и белых платьях выглядели великолепно, мужчины — красавцами и хозяевами судьбы.

Приближалось время начала представлений, площадь пустела, и на ней оставались только те, кто пришел сюда увидеть все это великолепие и почувствовать себя частью возбужденной толпы — не имевшие денег, любовника или любовницы, друга или подруги, спасавшиеся от одиночества. Именно они, главным образом, интересовали человека у фонтана.

Женщина, которую он высмотрел, выглядела лет на сорок, небольшого роста, полная, обеспокоенная тем, как смотрится со стороны. Весь ее вид: черная шляпка, светлая блузка и юбка с оборками — подсказывал ему, что она надеялась попасть на представление и подцепить какого-либо кавалера — в этот вечер, вполне возможно, как и в предыдущие, ей некуда было деться от одиночества.

— Извините, могу предложить билетик на Алисию де Ляррокка? — произнес он вкрадчивым голосом.

Незнакомка подняла изумленные глаза — в них отразилось недоверие пополам с надеждой, рассеять которые ничего не стоило: его сестра не смогла прийти на представление, билет у него, жаль, если пропадет, и вот уже подозрительность сменилась благорасположением. Ему стало смешно: наверное, со стороны он выглядит приятным, утонченным, изысканно одетым молодым человеком, к тому же недурным собой! Сколько раз удавалось производить впечатление неотразимого кавалера, знакомясь таким вот образом — она не сводила с него глаз, пока не ощутила на себе его изучающий, пристальный взгляд. Вспыхнув, женщина отвернулась.

— Не знаю…

Не дурнушка, хотя, очевидно, считала себя таковой, пытаясь сгладить это впечатление короткой мальчишеской прической, а навязчивое желание понравиться только отпугивало от нее мужчин.

— У вас другие планы? — спросил он, услышав звонок, собиравший счастливых обладателей билетов под своды Элис Талли-Холла.

— Нет, но… Боюсь, не могу позволить…

— Не беспокойтесь. Неужели я выгляжу человеком без денег? Какое удовольствие насладиться Моцартом вместе с вами! А не захотите оставаться в долгу, угостите после концерта чашечкой кофе. Идет?

Билет, появившийся в его руках, произвел магическое действие, и он понял: она пропала.

Когда замерли последние звуки Двадцать первого концерта Моцарта для фортепьяно, он уже знал, что ее зовут Молли Гительман, разведена и работает в фирме, занимающейся связями с общественностью.

— Никаких перспектив, — сообщила она ему. — Нужно подыскать что-то другое.

По этому городу бродит много таких же, как она: неприкаянных, не разучившихся думать, как-то существующих, зарабатывающих меньше, чем им хотелось бы, терзаемых неотвязной мыслью о том, что они потерялись в этой жизни, ее нужно как-то изменить, но как — они не знали.

Он отрекомендовался Дэном Моррисом, драматургом, достигшим успеха в южных штатах и теперь делающим карьеру в большом городе. Перечисленные названия пьес: «Белое каление», «Последний в очереди», «Запомнить, чтобы забыть» — производили впечатление, хотя только что были выдуманы.

Он предложил ей зайти в кафе «Джинджер Мэн», находившееся в нескольких кварталах от площади.

В баре яблоку негде было упасть — это его и привлекало: возникни к нему профессиональный интерес, официанты вряд ли вспомнят джентльмена в белом пиджаке и хорошо сидящих брюках, и уж, конечно, не смогут его описать.

Молли разговорилась и трещала без умолку, видимо, впервые за долгое время получив возможность выговориться.

— Мой муж, Филип, ненавидел концерты и, если я его затаскивала в концертный зал, музыку не слушал, а глазел по сторонам. Это меня не волновало до тех пор, пока он не запретил мне ходить на концерты даже с подругами. Вы не можете себе представить, каким он оказался ревнивцем.

Собеседник искренне ей сочувствовал. Попав однажды в колею, она вряд ли когда-нибудь из нее выберется, даже если в один прекрасный день соберет все мужество, уйдет с постылой работы и найдет другую, более оплачиваемую, но надежд никаких: мужчина, которого ждет и создала в воображении, никогда не явится на белом коне, чтобы спасти ее; она состарится и станет желчной, подруги отвернутся, и раньше всех те, кому удалось удачно выйти замуж. Ее оптимизм угаснет и вскоре станет насквозь фальшивым, даже для нее самой. Вот и придется сесть и горько заплакать.

Когда заказанные напитки были выпиты, он предложил отвезти ее домой.

— Я живу в верхней части города, недалеко от Колумбии, — сказала она неуверенно.

— С удовольствием отвезу вас и туда. Моя машина припаркована за углом.

— Вы не боитесь сделать большой крюк? — она не любила никого обременять.

— Буду рад сделать даже изрядный крюк.

— Хорошо, согласна. Конечно, это очень мило с вашей стороны.

Пятнадцать минут спустя он притормозил у здания красного кирпича, претендующего на некоторую респектабельность. Дверь была закрыта, швейцара не было видно. Она начала шарить в сумочке в поиске ключей.

— Я уверена, что положила их сюда.

— Молли?

— Что?

— Вы хотите испытать нечто такое, о чем раньше даже не догадывались? Я имею в виду нечто возбуждающее и захватывающее?

Она посмотрела на него подозрительно:

— О чем вы говорите?

Конечно же, она подумала, что он хотел бы очутиться в ее постели.

— О таинстве.

Эти слова поставили ее в тупик, она не имела ни малейшего представления, о чем идет речь.

— Нечто вроде ритуала, — уточнил он.

— Какого ритуала? — она все еще полагала, что речь идет о сексе.

— Приватный религиозный ритуал, Молли. Для меня он значит очень много. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем возможность разделить его с вами.

Она была заинтригована, хотя и напугана таким предложением.

— Это долго? — спросила она после некоторого раздумья. — Мне завтра рано вставать на работу.

— Всего несколько минут. Ритуал до смешного прост. Если вы не хотите мне помочь, скажите просто — нет.

— Ну… — она все еще колебалась, и он уже знал ее ответ. Такими вот моментами, когда качается чаша весов, он особенно дорожил: человек выбирал — жить или умереть?

— Если недолго, почему бы и нет?

— Действительно, почему бы и нет, — согласился он, взяв ее за локоть.

— Меня поразило известие о смерти вашего брата, — говорил Колин Грей, сопровождая Майкла по лабиринтам коридоров и кабинетов, представлявших собой офис «Колони Сэксон». — Одно дело, когда что-то случается с незнакомым или когда читаешь в газетах, но когда счеты с жизнью сводит кто-то из твоих друзей… Мы все еще находимся под впечатлением случившегося.

Колину едва перевалило за тридцать, но выглядел он гораздо моложе, наверное, из-за почти детского лица и светлых волос, так и норовивших упасть на глаза всякий раз, когда он делал резкое движение. Посматривая на него, Майкл подумал, что никогда бы не доверил свои деньги, водись они у него, такому банкиру.

— Ваш брат покинул нас в самое неподходящее время.

— Вот как? Смерть не выбирает момента, приходит, когда ей вздумается.

Колин нервно хихикнул:

— Извините, я имел в виду совсем не это. Видите ли, сейчас рынок переживает невероятное повышение деловой активности: деньги сыплются прямо с неба, и Алан наверняка смог бы на этом заработать — он любил риск биржевой игры, и если ему говорили, что индекс Доу Джонса больше не повысится, смеялся такому в лицо. Подождите, господа, пока в игру не вступят побольше фирм, они пока осторожничают, предпочитая играть с надежными облигациями, но всегда может случиться так, что их клиенты перестанут довольствоваться своими мизерными десятью процентами и, рассчитывая на большие прибыли, заберут вклады.

От этих финансовых выкладок голова Майкла шла кругом — жара и пространственная замкнутость офиса действовали на него угнетающе, а тут еще эти согбенные спины втиснутых в тесные ячейки мужчин и женщин, сидящих перед экранами компьютеров и прогоняющих по ним бесконечные колонки цифр и буквенных сокращений. От этого занятия их отвлекали разве что неумолкающие телефонные звонки, на которые не успевали отвечать. Ну и тоска! И каждый божий день!

— Если у вас припрятаны лишние денежки, вы могли бы их выгодно разместить.

— Денежки? — Майкл чуть было не рассмеялся.

— Даже если у вас всего пять-шесть тысяч, — продолжил Колин, — разумнее всего пустить их в оборот.

Конечно же, для Колина пять-шесть тысяч — сущая мелочь! Ему даже в голову не приходит, что у кого-то их может вообще не быть.

Майкл с трудом сдерживался, оставаясь вежливым, не делая саркастических замечаний — как-никак Колин ему нужен, и не стоит раньше времени сбивать с него спесь.

— А вот сейчас у меня и ничего нет…

— Все-таки вдруг решите выгодно пристроить свои денежки, стоит только позвонить. Вот моя визитная карточка, — Колин думал, что деньги у Майкла есть, но тот их придерживает.

— Чем именно занимался мой брат, Колин?

— Тем же, чем и я — работал брокером по ценным бумагам, обогащая компанию и не забывая себя.

— Брокерам, по-видимому, приходится много разъезжать по делам компании?

Колин Грей расхохотался, думая, что Майкл пошутил:

— Разъезжать? Господи Иисусе! Это было бы неплохо, но брокеры вообще никуда не ездят, разве что на конференцию в Норфолке или Уайт-Плейнс. А с чего это вы взяли?

— Невеста Алана говорила, что ему дышать некогда было из-за деловых поездок.

— Он часто брал свободные дни, но, насколько мне известно, к делам компании его поездки отношения не имели.

— С кем еще он поддерживал контакты?

— Послушайте. Мы с Аланом дружили, частенько вместе выпивали и посещали один и тот же очаровательный клуб, — следовало ли это понимать так, что их связывали какие-то секретные денежные дела, и Колин не вправе распространяться об этом?

— Послушайте, Колин. Меня не интересуют чужие дела, я всего лишь хочу выяснить, что привело брата к такому концу.

Колин посмотрел на него испытующе и, немного помолчав, сказал:

— Знаете что, давайте об этом позже. Договорились? Оставьте мне ваш телефон и ждите звонка.

На лице Колина появилась улыбка, вселявшая в Майкла какие-то надежды, но он только расстроился — ему не доверяют, и это обидно.

Они вошли в помещение, где вдоль длинного стола на вращающихся стульях, каждый перед своим терминалом, сидели биржевые маклеры, следившие за колебанием курса ценных бумаг.

— Я покажу вам кабинет Алана, — Колин взял его под локоть и повел по длинному коридору мимо стеклянных дверей кабинетов, за которыми кипела деловая активность.

Кабинет Алана ничем не выделялся: огромный стол с полированной столешницей, вид из окна на нью-йоркскую гавань и Статую Свободы, однако он все же отличался от себе подобных, которые Майкл видел, проходя по коридору, — был тщательно прибран.

— Куда делись его бумаги? — спросил Майкл.

Колин окинул взглядом кабинет, выдвинул и задвинул ящики стола. Ничего.

— Забавно! — он был явно озадачен. — Вчера я сюда заходил, и все находилось на месте. Подождите-ка секунду, позвоню в отдел кадров.

Пока Майкл наблюдал за тем, как маленький буксир тянул в гавань огромную баржу, Грей набрал номер:

— Это Грей из коммерческого отдела. Объясните, куда делись бумаги Фридлэндера?

Последовала пауза, Майкл представил себе, как со скрипом пришли в движение бюрократические колеса.

— Фридлэндер, Алан. Кабинет 2174. Он уже не работает… Спасибо.

Он повернулся к Майклу и странно посмотрел на него:

— Можете не верить, но…

— В чем дело? Говорите же!

Колин Грей щелкнул суставами пальцев:

— Все документы изъяты сегодня утром в качестве вещественных доказательств.

— Что вы такое говорите?

— Агенты ФБР забрали все документы Алана.

— ФБР?

— Если вам интересно мое мнение, я начинаю думать, что ваш брат впутался в какую-то грязную историю и пытался из нее выпутаться. Кто знает?..

По пути домой Майкл почувствовал паршивое расположение духа, ему захотелось выпить, и он остановил такси у бара Мак-Нэлли. Какой же он осел, думая, что самостоятельно проникнет в тайну смерти брата — он не знал этого города, не догадывался, чем он теперь живет. Знакомых у него не осталось, за те годы, пока его носило по далям и весям, Нью-Йорк стал совсем другим, изменились его жители, да и весь вид его уже не тот: многие знакомые здания исчезли, и на их месте громоздились вновь отстроенные небоскребы, а те, что сохранились, приобрели новые вывески — куда же подевались заведения доктора Дженеросити, Макса или Стэнли?

На их месте красовались вывески совсем с другими именами, в питейных заведениях стояли огромные пальмы, а пространство заливалось розовым или бледно-лиловым светом. Лица завсегдатаев изменились, да и говорили они о непонятном и пили совсем другое.

Мужчины, приходившие сюда, были изысканно одеты, женщины — отпугивающе красивы, один лишь взгляд на них приводил Майкла в смущение и даже замешательство, заставляя чувствовать свою незначительность и серость.

Только в заведениях, подобных бару Мак-Нэлли, он ощущал себя в своей тарелке — посторонних здесь почти не бывало, приходили, как правило, только завсегдатаи; иногда их общество скрашивали потасканные тридцатилетние или сорокалетние женщины, они пили наравне с мужчинами, беспрестанно курили, игриво посматривая на Майкла и иногда делая попытки к сближению.

Он засиделся здесь потому, что пойти ему было некуда, в квартире Алана чувствовал себя тоскливо и одиноко, оставаясь наедине со своими невеселыми мыслями. Двери распахнулись, и кто-то вошел. Майкл безучастно посмотрел в сторону вошедшего и увидел Стопку, управляющего Бранденберга. Хитроватое выражение лица и беспардонные манеры заставляли Майкла держаться от него подальше. Не вида его, Стопка подошел к бару и зашептал что-то бармену возбужденным шепотом, однако тот не потрудился понизить голос до шепота, и от Майкла не укрылся предмет их разговора — конечно же, они говорили о деньгах, о чем еще говорят в этом городе? Стопка пытался что-то продать, но бармена, по всей видимости, не устраивала высокая цена. Когда после минутного препирательства Стопке не удалось договориться о цене, он сдался и принял условия покупателя.

Оглядев бар победоносным взглядом, он заметил Майкла. Его лицо осветилось улыбкой и он, инстинктивно чувствуя неприязнь Майкла, все же фамильярно похлопал его по спине и уселся рядом.

— Ну и жарища! — сообщил он, делая знак бармену. Перед ним возник стакан водки.

— Принеси этому парню, что он захочет, и запиши на мой счет, — Стопке хотелось проявить щедрость и доказать Майклу, что он не такой уж плохой, каким его считают.

— По мне, все бы было нормально, если бы жара не держалась уже столько дней подряд, — выдавил из себя Майкл, чувствуя себя обязанным за угощение.

— Откуда вы сюда приехали?

— Из Нью-Гемпшира.

— Наверное, там не так жарко?

— Нет, зато от комарья житья нет.

— Это еще хуже, чем жара. Можно всю ночь не спать, воюя с ними, и когда думаешь, что перебил всех, обязательно найдется один гад, который будет звенеть у тебя над ухом до самого утра. Надеюсь, здесь вам комары не докучают?

Майкл уверил его, что все отлично: ни комаров, ни мух, ни тараканов, ни тем более червей.

— Свою работу вы делаете на совесть, — сказал он, и лицо Стопки засветилось от гордости.

— Ваш брат был хорошим жильцом. С ним мы не имели никаких проблем, — Стопка, казалось, говорил искренне. Майкл несколько удивился этому обстоятельству и подумал, что напрасно составил себе о нем неблагоприятное мнение. — А миссис Москоун! Она еще не успела довести вас до умопомешательства?

— Пока нет.

— Иногда она для меня хуже зубной боли, — Стопка сокрушенно вздохнул. — Звонит не перереставая: «Мистер Стопка, сделайте то, мистер Стопка, сделайте это». То у нее испортится газовая плита, то сливной бачок в туалете. Мне частенько хочется ее растерзать, но мне ее жаль: она совершенно одинока в этом мире. Пьет чуть ли не каждый день.

Майкл с ним согласился — от одиночества запьешь.

— Поэтому вдвойне удивляет то, что сотворил с собою ваш брат. Насколько мне известно, он не чувствовал себя одиноким. Его посещали неплохие подружки, да и друзья тоже, — его глаза затуманились при воспоминании о подружках Алана.

— И сколько же у него было их?

— Две — брюнетка и рыженькая.

Брюнетка, ясно, Нэнси. А кто же рыженькая?

— А как зовут рыженькую? Может быть, Джин или Джинни?

Стопку не интересовали их имена. Он даже обиделся.

— Я видел его с нею в вестибюле. Иногда она оставалась на ночь, — он понизил голос до заговорщицкого шепота: — Она прелестная, но премиленькая шельма. Это для Стопки как дважды два…

— Что вы подразумеваете под этим?

— Видно, своего не упустит. Посмотрели бы на ее зад и на то, как она им вертит, — прикрыв рот рукой и напустив на себя совсем заговорщицкий вид, Стопка добавил: — У нее на плече татуировка, не раз видел: цветок, но не просто, внутри него изображен крест — распятие. А теперь скажите, что это может быть за девица?

Последние слова Стопки вызвали у Майкла предположение, что эта загадочная подружка Алана представляла полную противоположность Нэнси, так сказать, анти-Нэнси. Очевидно, его брат пытался совершенно естественным образом испытывать их влияние на себе: надоедала Нэнси, требовалась смена обстановки, нечто возбуждающее, он звонил Джинни, приедались изощренные ласки Джинни и ее эксцентричность — бежал к Нэнси с ее тихой успокаивающей музыкой и находил отдохновение. Майкл уже начинал размышлять о том, что они с братом — не такие уж разные. Обоих в жизни привлекала драма и острые ощущения, как одного, так и другого неотвратимо влекли яркие и сумасбродные женщины. Алану лишь успешнее удавалось скрывать свои безумные страсти.

— Стопка, предположим, я захочу узнать об этой женщине побольше. Что бы вы посоветовали мне сделать в первую очередь?

Тот на секунду задумался:

— Какими средствами вы располагаете?

Майкл располагал небольшой суммой своих и значительной — отцовских денег, которые тот предоставил ему для расходов, связанных с урегулированием дел Алана.

— Кое-что имеется, хотя и не так много, — Майкл подумал, что за наличные доллары Стопка готов просветить его куда лучше, но был не прав.

— У вас есть ручка? Дайте мне, — попросил тот и начеркал что-то на салфетке: — Это хороший человек. Он может разузнать все, что вам потребуется. Скажите, что вас послал Стопка.

На салфетке значилось нацарапанное Стопкой имя: Ник Амброзетти.

— Кто он такой?

— Детектив. Именно тот, кто вам нужен. И детектив, доложу вам, отменный. Как-то пропала моя жена, он нашел ее для меня, — Стопка прищелкнул пальцами. — В считанные часы.

— Пропала жена? — удивился Майкл.

Стопка откинулся на стуле и расхохотался:

— Не Мария — эта ж никуда не исчезнет, даже если я очень захочу. Я толкую о своей первой жене. Это случилось одиннадцать лет назад.

— И чем все кончилось?

— После того как она исчезла и Ник ее нашел, она пропала снова, но у Стопки хватило ума не тратить деньги и не предпринимать никаких поисков. Иногда лучше, если кто-то исчезает навсегда.

Магнус, в предусмотрительно накинутом плаще, чтобы не промокнуть под ливнем, обещанным синоптиками, да так и не случившимся, опаздывал на несколько минут. Его глаза выдавали усталость, что объяснялось недостатком сна, и первое время он, казалось, не обращал внимания на возбуждение, возникшее в связи с его появлением в толпе детективов, парамедиков и представителей прессы — они ждали его, олицетворявшего центральную фигуру. Только минуту спустя он заметил Гейл, притулившуюся в уголке, и улыбнулся ей слабой улыбкой.

Один из детективов доложил, с чем ему придется столкнуться в соседней комнате. Рядом с ним суетилась владелица дома — очень толстая женщина пятидесяти лет, как оказалось, испанского происхождения, — произошедшее привело ее в почти невменяемое состояние. Осознав, что никто не обращает на нее внимания, она разразилась сумбурной речью, изобиловавшей испанскими словами — Гейл из этого потока слов поняла, что жилец — славный мальчик, и она ни за что не поверит, будто он совершил такое ужасное и отвратительное преступление.

Свет галогенных ламп, заливших помещение, делал сцену почти нереальной. Кейт Парнелл для программы «Новости из первых рук» седьмого канала брала интервью у соседа, жившего наверху, — плотника тридцати с небольшим лет, которому явно льстило оказаться в центре всеобщего внимания. Корреспондент городского кабельного телевидения настырно совал микрофон в лицо отмахивающегося от него детектива.

— Это работа Мясника?

Детектив повторял, что многое выяснится из заключения судмедэксперта.

Никто не знал, был ли Мясник реальным человеком или это фантазия пишущей братии, связывавшей с ним три или четыре особенно жестоких убийства, произошедших в последнее время: несколько отрубленных рук — в Центральном Парке, на станции метро Гранд-Сентрал в чемодане — обезглавленный труп, два нераскрытых убийства в Бронксе, тоже с отрубленными членами… Кто же, если не Мясник. Представитель полиции по связям с прессой заявил, что полиция не верит в существование такого патологического убийцы-одиночки. Однако стараниями прессы мысль о существовании Мясника захватила воображение широкой публики, и полиция оказалась бессильной в борьбе с этими настроениями.

Не обращая внимания на царившую вокруг кутерьму, Магнус приблизился к Гейл и отвел ее в сторону.

— Рад, что выбрали время, доктор Айвз. Вообще-то, я не стал бы отрывать вас от дел, но мне хотелось, чтобы вы приняли участие в осмотре трупа, это поможет вам в дальнейшем как профессионалу.

Все внимание прессы перекинулось на них, и Гейл почувствовала себя знаменитостью: лишь час назад была одной из многих работающих по найму судмедэкспертов, теперь она — рядом с Магнусом — купается в лучах всеобщего внимания. Но ощущение жутковатости не покидало ее, ведь сегодня не ординарный случай, каким являлась, например, смерть Фридлэндера, оставалось только гадать, почему Магнусу потребовалась именно ее помощь.

Ей приходилось слышать, что Магнус иногда выделял то одного, то другого из толпы судмедэкспертов и брал его под свое крылышко, но почему она? Неужели хочет сделать своей ученицей? Однако ее не привлекала такая перспектива, более того, если бы не стесненные обстоятельства, то никогда бы не занялась обследованием трупов — сознание этого вызывало у нее чувство вины перед доктором Магнусом, но она не собиралась отрицать, что возможность постоянного сотрудничества с ним не на шутку ее заинтриговала: разве можно предсказать, что получится из такого сотрудничества?

При появлении Магнуса детективы почтительно расступились, давая пройти ему и Гейл к месту преступления. Уважение к главному судмедэксперту, появившееся на их лицах, говорило о многом: он — главный детектив, которому под силу по найденному волоску, пятнышку крови или капле спермы раскрыть преступление, ставившее их в тупик. От Магнуса исходило ощущение силы, которое Гейл начинала понимать только сейчас.

Серый предсумеречный свет тускло освещал комнату, в которой находилось тело. Полицейский фотограф уже сделал свою часть работы и стоял в стороне, покуривая сигарету, эксперты занимались поисками отпечатков пальцев, которые, скорее всего, отсутствовали.

Позже они займутся обследованием всего вокруг, в том числе самого тела, в надежде найти мельчайшие улики, например, волоски, волокна ткани или кусочки кожи, которые, возможно, выведут полицию на убийцу. Однако центр комнаты, где лежало тело, оставался свободным, будто ужасное насилие, совершенное здесь, вселяло во всех благоговейный трепет.

Магнус остановился в нескольких футах от тела, и его наметанный глаз охватил все место драмы, стараясь уловить сам контекст преступления. Если бы кто-нибудь потревожил тело, восстановить его первоначальное положение стало бы невозможным, и тогда вся работа судмедэкспертизы пошла бы насмарку. Преступление всегда анализируется частями: в морге, в технической лаборатории, в комнате допросов и наконец в зале суда. Сейчас все вокруг тела оставалось таким, каким было сразу же после убийства — не хватало только самого убийцы.

Тело убитой пролежало довольно долго. Магнус подошел поближе. Женщина лежала лицом вниз, ее полосатое легкое платье задралось до бедер, в густых завитых волосах запеклась кровь. Натянув резиновые перчатки, Магнус опустился на колени и жестом предложил Гейл сделать то же самое.

— Взгляните на ее левую руку, — сказал он. Гейл увидела, что на руке недостает большого, указательного и безымянного пальцев. По всей видимости, они были откушены.

— Крысы? — ужаснулась Гейл.

— Вы приглядитесь. Обратите внимание на следы зубов.

— Неужели человек?

Магнус кивнул головой.

— Уж лучше бы это сделала крыса, — проговорила пораженная Гейл.

— Убийство произошло не меньше пары недель назад. Обратите внимание — руки и ноги в стадии высыхания или, как я выражаюсь, мумифицирования.

Когда Магнус попытался приподнять голову, чтобы видеть лицо убитой, затылочная часть отвалилась, затем на пол упала часть черепной кости. Стоявший рядом детектив попятился назад и пробормотал что-то невразумительное.

Из образовавшегося отверстия посыпались черви, казалось, миллионы их облюбовали себе череп несчастной женщины в качестве жилища. Гейл все-таки заставила себя смотреть на эту мерзопакость. Она вдруг поймала себя на том, что ей не хотелось разочаровывать Магнуса, высказав непрофессиональное отвращение при виде белой массы копошащихся тварей. Он единственный из присутствующих оставался совершенно спокойным. Впрочем, Гейл могла бы догадаться, что доктор Магнус заранее предполагал увидеть то, что в изобилии сыпалось сейчас на пол.

— Совершенно очевидно, убийца воспользовался тупым предметом и одним ударом размозжил голову жертвы.

— Потому-то и отвалилась затылочная часть черепа? — предположила Гейл.

— Нет, удар был силен, и повреждение значительно, но основную работу провели черви. Вон как успели они отъесться и как лениво ползут.

Гейл они показались совсем не ленивыми.

— Такими черви становятся только в третьей стадии развития, поэтому мы можем с большой точностью судить о том, сколько времени разлагается тело, конечно, с учетом температуры окружающей среды — в жаркую погоду им ничего не стоит выесть труп за десять дней. Известно, что личинки выводятся в тот же день, в который отложены. После первой стадии развития происходит видоизменение, которое длится восемь-четырнадцать часов, затем еще одно видоизменение, уже через два-три дня. Находящиеся в третьей стадии развития черви, или сальники, на которых рыбаки ловят рыбу, буквально набрасываются на еду и через пять-шесть дней превращаются в куколок. Таким образом, мясные мухи откладывали личинки три раза. Требуется полных двадцать четыре часа отмачивать тело в лизоловом[3] растворе, прежде чем черви погибнут и можно будет проводить вскрытие тела, — закончил свою лекцию доктор Магнус.

Лицо превратилось в гниющую массу, и невозможно было судить, каким оно было несколько недель назад. На нем обнаружилось пять нанесенных колющим оружием ран.

— Судя по ранам, убийца — правша, — отметил Магнус. — Посмотрите-ка вот сюда, — он поднял правую руку. На ладонях были видны два глубоких пореза.

— Она явно пыталась защищаться и схватилась за орудие убийства.

— Правильно, — Магнус был явно доволен ее сообразительностью. — А теперь взгляните на череп с этой стороны. Насколько глубоки эти колотые раны?

— На вид не глубокие.

— И что из этого следует?

Гейл на мгновение задумалась.

— Рискну предположить, такие раны достаточно болезненные, но они не лишают жертву возможности сопротивляться.

— Отлично, мисс Айвз. Она могла потерять сознание от них только по прошествии времени, но в момент их нанесения пыталась спастись.

Затем Магнус обратил внимание Гейл на раздробленную правую скулу трупа.

— Посмотрев на то, как расходятся трещины от пролома в затылочной части черепа, вы сделаете вывод, что удар наносился сверху вниз. А что следует из этого, доктор Айвз?

— Думаю, удар последовал, когда она лежала.

— Правильно, — он осмотрел колотые раны еще раз и более внимательно.

— Это нам тоже должно помочь. Обратите внимание, как выглядят эти раны. Как видно, убийца, прежде чем вынуть нож, провернул его в ранах. Если найти нож, которым наносились такие раны, мы значительно приблизимся к отгадке.

Гейл осмотрела раны, но сказывался недостаток опыта. Она не увидела того, что видел Магнус, но тем не менее кивнула головой.

— Известно, кто она?

— Ни малейшей зацепки! Детективам не удалось найти ничего, что бы могло прояснить вопрос о личности убитой.

Они разорвали платье и перевернули тело на спину. Грудь и живот были вспороты, и в одной огромной ране копошилась масса червей. Груди и бедра покрылись белыми пятнами, от которых исходил удушающий запах. Оторвав подол платья, Магнус осмотрел нижнюю часть живота, лобок и половые органы.

— На бедрах видно подобие синяков, но разложение зашло слишком далеко, чтобы определить, была ли она изнасилована. Мазок уже ничего не даст.

Магнус встал и обратился к шефу детективов:

— У меня все, лейтенант. Можете увозить тело, но будьте осторожны, я не хочу, чтобы по дороге оно распалось на части.

Когда Магнус вышел из комнаты, где находилось тело, его окружили репортеры.

— Доктор Магнус, всего несколько вопросов!

— Сколько времени прошло с момента убийства?

— Примерно около трех недель, может быть, немного меньше.

— Не кажется ли вам, что и здесь действовал пресловутый Мясник?

Терпеливо Магнус объяснил им, что убийства в Центральном Парке, на станции метро и в Бронксе еще не раскрыты, что поэтому нельзя связать их воедино и приписать одному человеку.

— Я бы вообще посоветовал вам забыть о так называемом Мяснике. Его измыслила ваша братия, и нечего пугать им общественность, — подчеркнул он.

— Но вы же не станете отрицать, что в городе действует какой-то сумасшедший, режущий его обитателей?

Магнус направился к выходу. Как и все собравшиеся, он знал, что это убийство не привлекло бы такого внимания прессы, если бы оно не связывалось в умах общественности с безумцем, как его ни назови, который орудует в городе.

— Завтра или послезавтра мы произведем вскрытие. Мне хотелось бы, чтобы вы на нем присутствовали, — сказал он Гейл и, не ожидая ответа, начал спускаться по лестнице, преследуемый особенно настырными репортерами.

Как только он вошел в свой кабинет, ему сообщили, что его ожидает детектив из шестого участка Гринич Вилидж по имени Соренсон, доставивший ему пакет. Он оказался величиной с шоколадку, его явно вскрывали и ознакомились с содержимым.

— На бумаге не обнаружено никаких следов, поэтому невозможно установить, кто его прислал, — сообщил ему Соренсон. — На нем нет почтовых знаков, а это означает, что он доставлялся не по почте.

— Ну что же, посмотрим, что там.

Внутри доктор увидел коробочку, а в ней большой, указательный и средний палец руки — он, конечно, проверит, но на девяносто девять процентов уверен, что пальцы от того самого тела, которое он только что осмотрел на Западной двадцать пятой улице. В коробке лежало еще кое-что. Взяв пинцет, он вынул сосок, сгнивший по краю. Следы зубов нельзя было спутать ни с чем другим.

К тому телу он не мог иметь никакого отношения. Магнуса еще не подводила память, и не было смысла убеждаться в этом немедленно. Это означало, что сосок принадлежал той, чье тело полиции еще предстояло разыскать.

Луис Ватерман жил в высотном здании на Парк-авеню, по внешнему виду напоминавшем укрепленный средневековый замок. Под бдительным оком агентов службы безопасности Майкл пересек внутренний дворик, вошел в здание и направился к лифту, который доставил его к месту назначения. Лифтер подождал, пока ему откроют дверь, и только тогда начал спуск.

Дверь открыла чернокожая женщина с добрыми глазами, легкий испанский акцент выдавал в ней уроженку одной из стран Карибского бассейна. Майкл заключил, что она служит у судьи домоправительницей.

— Подождите минутку, пожалуйста, — сказала она. — Я доложу судье о вашем приходе.

Он стоял в отделанном дубовыми панелями вестибюле, рассматривая обрамленные дорогими рамами пейзажи Гудзоновской школы, и, к своему удивлению, чувствовал себя как дома.

Вернулась домоправительница и сообщила, что судья примет его.

— Идите за мной.

Она провела его длинным узким коридором и, открыв перед ним дверь, впустила в величественную, залитую солнцем залу. Судья нежился на софе с книгой в руках, за его спиной в огромном окне просматривалась панорама города: громоздившиеся один над другим небоскребы, казалось, рвались в небо, воюя между собой за простор и солнечный свет.

— Изабелла, — обратился судья к женщине. — Принесите нашему гостю то, что он пожелает из напитков.

— Чай со льдом, если можно.

— Пожалуйста. Есть все, чего захочется.

Одутловатое лицо судьи имело нехороший цвет, да и вообще он показался Майклу более старым и хрупким, чем выглядел на похоронах. Возможно, всему виной плохое освещение, да и Майкл находился не в том состоянии, чтобы рассматривать цвет лица присутствующих.

— Как вам показался Нью-Йорк? — спросил Ватерман.

— Сильно изменился с тех пор, как я его покинул. Даже не знаю, нравится мне он теперь или нет.

— Мне известно, что вы планируете задержаться здесь до тех пор, пока не продадите квартиру Алана.

Майкл подтвердил, что это так. На этой стадии разговора он ощутил некоторое беспокойство. До сих пор он считал, что судья Ватерман желает встретиться с ним, как с другом семьи Фридлэндеров, с давних пор поддерживавшим с ней тесную связь, но сейчас у Майкла создалось впечатление, что эта встреча не просто формальность — на уме у судьи нечто большее.

— Вы не очень-то ладили с Аланом, не так ли? — судья знал, что это так, поэтому не стал дожидаться ответа и продолжал: — Вполне понятно, почему вам не по душе такой оборот дела.

Вошла Изабелла, да так бесшумно, что Майкл не заметил ее до той секунды, когда перед ним возникла чашка чаю. Так же бесшумно вышла.

— Если откровенно, я не понимаю, к чему вы клоните, сэр.

— До меня дошло, что вы предпринимаете некоторые шаги, чтобы добыть дополнительную информацию, касающуюся смерти вашего брата.

Откуда, черт возьми, он это узнал? Из каких источников черпает свои сведения?

— Я не знаю, что у вас за сведения, но, по-моему, никому не возбраняется заниматься обстоятельствами смерти брата и спрашивать об этом одного-двух человек — больше этим некому интересоваться, поскольку все приняли на веру официальную версию полиции, — только сейчас Майкл почувствовал, что повысил голос. Наверное, в этом интерьере его слова, да еще сказанные таким тоном, воспринимались богохульством.

Ватерман поднял руку, чтобы успокоить его, однако не высказал никаких признаков неудовольствия. Еле заметная улыбка даже тронула его губы.

— Насколько я помню, вы всегда не ладили с властями — иногда в этом нет ничего плохого, и такая позиция даже имеет свои преимущества. Если бы я оказался на вашем месте, возможно, я предпринял бы то же самое. Ведь и мне хочется знать правду.

— Объяснитесь, сэр. Мне бы хотелось услышать, что именно вы знаете.

— Немного, уверяю вас: вы наведывались в фирму «Колони Сэксон», контактировали с детективом, как бишь его зовут, Мэкки. Вот и все.

Майкла порывало спросить судью, откуда он пронюхал о его «расследовании», так как не мог знать об этом от его отца. Но тогда откуда? Колин Грей? Нэнси? Кто-то из полицейского департамента? Нет, судья Ватерман никогда не раскроет источников своей информации.

— И как далеко вы продвинулись в своем расследовании? — судья смотрел на Майкла не мигая.

— Если по правде, то ни на дюйм.

— Вы знаете, конечно, об исчезновении бумаг Алана?

— Да. Но не знаю, кому они могли понадобиться.

Ватерман кивнул головой:

— Мне известно, что это дело рук Биржевой комиссии по ценным бумагам, но, возможно, замешаны другие ведомства. Очевидно, у кого-то возникло подозрение, что брокеры из «Колони Сэксон» играют на бирже со вкладами клиентов.

— Что вы имеете в виду? При чем здесь Алан?

Ватерман не успел ответить, разразившись нездоровым кашлем, от которого сотряслось все его тщедушное тело.

— Что с вами, сэр? — Майкл вскочил, чтобы помочь судье, но тот, жестом руки усадив его на место, взял стакан воды, стоявший на столике, и залпом осушил его. Прошла целая минута, прежде чем Ватерман оправился от приступа кашля и смог заговорить.

— Чертова аллергия на жару. Вы уж извините. А теперь докладываю, что источников информации в Биржевой комиссии не имею, могу только догадываться, что Алан ввязался в какую-то темную игру, хотя, возможно, я и ошибаюсь. Не исключено, Биржевая комиссия проводит одну из своих всеобъемлющих, если так можно выразиться, облав, чтобы собрать информацию касательно делишек, которыми не брезгуют очень многие из брокерского сословия. Уверен, что кто-то затеял очень тонкую игру.

— Я это чувствую, — Майкл даже вскочил.

— Сядьте, сядьте, молодой человек. Я понимаю, что вы намерены продолжать действовать в том же духе. Кстати, вам не хочется вернуться в Нью-Гемпшир?

— Нет, до тех пор пока не узнаю, кому понадобилось убивать моего брата.

— Впрочем, другого ответа от вас я и не ждал. Меня восхищает ваш пыл, но сомневаюсь, что вам удастся продвинуться далеко, полагаясь только на собственные силы. Вы преуспеете только в том, что повергнете в уныние некоторых людей, включая ваших родителей, — судья подождал, пока до Майкла дойдет смысл его слов, и продолжал: — Помните. Судебный эксперт, даже опытный, может ненамеренно ошибиться или допустить ошибку по небрежности, а его заключение является ключом ко всему дальнейшему расследованию. Улавливаете, к чему я клоню?

— Кажется, да.

— Мне говорили, что много лет назад у вас были неприятности с полицией. Из-за наркотиков? Я правильно информирован?

Прошло много лет, но Майкл все еще с горечью вспоминал о том периоде своей непутевой жизни.

— Мне вменяли в вину именно наркотики, но на самом деле здесь замешана политика. В полиции тогда был особый подотдел, о котором, я уверен, вы знаете больше моего, — насколько Майкл знал, судья Ватерман мог вполне санкционировать действия этого подразделения полиции.

— Что было, то было, — оборвал его Ватерман. — У меня нет ни малейшего желания ворошить прошлое. Сейчас все дело в вашей репутации. Хотя прошли годы, вполне возможно, что люди могут рассматривать вас как неисправимого смутьяна. Верю, что вы уже не тот, но взвалили на себя непосильную задачу. Предположим, докопаетесь до истины и сможете утверждать — полиция ошиблась в деле Алана, что тот не кончал с собой, а был убит. Можно построить множество сценариев, что за этим последует. Да и вообще, даже если вы узнаете истину, с вашей репутацией вам вряд ли кто поверит.

— Я думаю, все-таки поверят, — Майкл уже думал об этой стороне дела и терзался сомнениями, но не говорить же об этом судье Ватерману! — Заставлю поверить, — добавил он, надеясь, что в его голосе прозвучала настоящая убежденность.

— Ходят слухи, что вы перестраиваете свой дом в Нью-Гемпшире. Так ли это?

— Да, но это не имеет никакого отношения к делу.

— Вот тут-то и ошибаетесь. На вашем месте я бы все-таки подумал, но смотрите сами. Кроме всего сказанного, я тоже предприму некоторые шаги и обращусь для этого к профессиональным службам.

— Я уже установил контакт с честным детективом.

Судья улыбнулся:

— Да, да. Я знаю. Может быть, окружающие всегда ошибались на ваш счет, Майкл, но раньше я не мог предполагать, что вы такой упрямец.

— Речь идет о моем брате, сэр.

— Не хотите назвать имя вашего честного сыщика? Работая судьей, я встречал многих из них.

— Мне бы не хотелось этого делать, сэр, — Майкл смутился. Услышав имя Амброзетти, судья найдет его выбор нелепым, тем более что его рекомендовал какой-то управляющий, да к тому же алкоголик.

— Не побрезгуйте прислушаться к совету старого человека, много, смею вас уверить, повидавшего.

Майкл из вежливости не посчитал возможным отказать судье.

— Если вы твердо решили продолжать действовать в том же духе…

— Конечно.

По лицу судьи в первый раз скользнула ироническая улыбка.

— Тогда, поверьте мне, следует довериться какому-нибудь респектабельному агентству, которое действительно может сделать свою работу так, как надо. Немало очень толковых сыщиков, вполне способных докопаться до сути.

— Однако есть одно маленькое обстоятельство — деньги.

— О деньгах можете не беспокоиться, Майкл. Вы же Фридлэндер, как и Алан. Я всегда ему помогал, и не только деньгами. Разве это вам неизвестно? Именно я пристроил его в «Колони Сэксон». Так почему бы не помочь и вам? В нынешней ситуации мы должны держаться вместе, — Ватерман снял телефонную трубку. — Давайте сделаем это прямо сейчас. Я звоню в одно сыскное агентство.

Три часа спустя Майк уже сидел в комнате, служившей приемной сыскного агентства «Фонтана». Судье потребовалась всего минута, чтобы обо всем договориться, но памятуя о том, как судья расхваливал агентство, Майкл ожидал увидеть большее.

Агентство «Фонтана» приютилось на первом этаже довоенного жилого дома на Восточной тридцать третьей улице и располагало пятью комнатами, вся мебель которых, насколько Майкл успел заметить, состояла из металлического стола и шкафа с файлами. Майкл не заметил ни одного компьютера. С полдюжины энергичных мужчин сновали из комнаты в комнату, сталкивались в приемной, иногда спорили между собой на высоких тонах, и невозможно было определить, кто у них тут за главного.

Секретарша, тучная женщина неопределенного возраста, сидела за таким же металлическим столом, и было похоже, что только она занимается делом. Ее работа заключалась в том, чтобы отвечать на телефонные звонки, раздававшиеся беспрестанно, но тучная секретарша поднимала трубку только в том случае, если кто-то на том конце провода проявлял достаточную настойчивость.

Над ее головой на деревянной доске объявлений были приколоты фотографии детей и подростков, рядом с которыми стояла лаконичная надпись: «Находятся в розыске». Майкл всматривался в их детские невинные лица и читал имена: Линда Медейрос, Билл Поппи, Майк Уэдон, Эдди Лупика. Куда они исчезли и вернутся ли когда-нибудь домой?

Согласился взяться за его дело детектив Макс Фаррелл — огромный детина со сросшимися на переносице бровями, придававшими его лицу свирепое выражение. На вид Фарреллу можно было дать больше пятидесяти. Когда он заговорил, его голос оказался резким и хриплым. В руке он держал папку, в которой лежали, насколько мог судить Майкл, чистые листы.

— Расскажите о себе все, что сочтете нужным, — и, прежде чем Майкл успел раскрыть рот, Фаррелл добавил: — Но первое, что я хотел бы узнать, как это вас угораздило так вывозиться в дерьме в 1970 году.

Конечно же, Фаррелл уже успел навести кое-какие справки, поэтому Майкл, рассказывая о себе, не счел нужным вдаваться в детали, а коротко поведал самое главное. Итак, он учился на втором курсе Колумбийской медицинской школы. В студенческом городке связался с радикально настроенными студентами, принимал участие в антивоенных демонстрациях, вербовал новых сторонников, собирал денежные взносы и так далее и тому подобное и — запустил учебу.

— Слышал, слышал про эту школу, — вставил Макс. — Говорят, со студентов там три шкуры дерут. Каждый день — как последний суд. Стоит немного подотстать в учебе, и получай пинком под зад…

— Именно так оно и было.

— Вот здесь говорится, — Фаррелл взял в руки какой-то листок бумаги, — что копы прихватили вас за хранение и транспортировку запрещенных законом веществ.

Майкл объяснил: дело не в наркотиках; для полиции было проще арестовать его за хранение наркотиков, чем за участие в студенческих беспорядках. В конце концов обвинение ему снизили, и он отделался условным осуждением и штрафом.

— Полиция следила за нами и нарушала закон каждый раз, когда ей это было на руку, особенно, когда ей хотелось отправить кого-нибудь из нас на скамью подсудимых. Если бы они не снизили обвинение, они бы полностью проиграли дело при апелляции.

Фаррелл не очень-то удовлетворился таким объяснением. Он прищурил один глаз:

— Надеюсь, вы не состояли в заговоре с теми, кто намеревался взорвать местный призывной пункт? Ничего в таком роде?

— Послушайте, — взорвался Майкл. — Я полагал, что разговор наш будет касаться исключительно смерти моего брата, а не моей антивоенной деятельности в семидесятых! Эта история уже давно мхом поросла…

— Нет, вы послушайте меня, — остановил его тираду Фаррелл. — Вы знаете, с кем сейчас разговариваете? Нет, вы не знаете, кто сидит сейчас перед вами и задает глупые вопросы. И я, Макс Фаррелл, и все, кого вы успели увидеть в приемной, бывшие, так их и разэтак, копы. Не надо нас нервировать, мистер, — Макс опять прищурил один глаз и замер в ожидании реакции Майкла. Реакция ждать себя не заставила.

— Черт те что! Замечательно! Знаете, мистер Фаррелл, разговаривать нам с вами больше не о чем! — Майкл вскочил, чтобы хлопнуть дверью, но вдруг Фаррелл разразился смехом:

— Не надо так нервничать. Расслабьтесь и садитесь. Теперь-то я с вами, и ваше дело — мое дело.

Майкл, все еще не остывший от гнева, снова сел на место. Нужно признать, что Фаррелл успел выведать о нем больше, чем он ожидал. Возможно, ему хотелось только показать Майклу, с каким тщанием он относится к делу. Совсем не обязательно, чтобы Фаррелл ему, Майклу, нравился. В конце концов, главное, чтобы этот экс-коп докопался до правды.

— Извините, но вы должны понять, что мне нужно знать всю вашу подноготную, если я собираюсь браться за это дело. Информация, которая, по вашему мнению, лепешки коровьей не стоит, в один прекрасный день может причинить нам с вами кучу неприятностей, и мы должны быть готовы ко всяким неожиданностям. Я в чем-то убедил вас, мистер Фридлэндер?

— В чем-то, — Майкл все еще не успокоился.

— Пока и этого достаточно. Будет лучше для нас обоих, если вы хоть немного мне доверитесь, а потом, возможно, вы будете доверять мне гораздо больше. А теперь поговорим о вашем брате.

Было уже около восьми вечера, когда они закончили. Майкл вдруг осознал, что в офисе агентства стало почти тихо. Телефон еще звонил, но уже гораздо реже.

Майкл встал, чтобы уйти, но за дверью послышался шум, она распахнулась, и в дверном проеме возникла фигура мужчины, одетого в светло-голубую легкую куртку. Его волосы, зачесанные назад, блестели даже при тусклом свете фаррелловского кабинета; невысокий, стройный, он двигался с атлетической грацией; не будучи красавцем в общепринятом смысле этого слова, врезался в память огнем в глазах и уверенностью — Майкл невольно им залюбовался. От незнакомца исходил запах дорогого одеколона, который тут же заполнил все помещение.

— Что у нас еще, Макс? — спросил он без лишних предисловий.

— Познакомься. Это Мистер Фридлэндер, — сказал Фаррелл. Очевидно, большего представления не требовалось.

— А, друг Лу Ватермана! — оглядев Майкла с ног до головы, протянул ему руку: — Я Рэй Фонтана.

Значит, это и есть владелец агентства.

Фонтана, не такой громоздкий, как Фаррелл, казалось, заполнял собой все помещение.

— Макс — отличный парень. Если он на вас работает, можете считать — все будет тип-топ. Но если… — Фонтана наклонился к Майклу, будто намереваясь сообщить ему вещь огромной важности, и достаточно громко произнес: — Но если он тебе не подойдет, я подыщу ему замену…

Фаррелл, как ни в чем не бывало, сидел за своим столом, всем своим видом показывая, что давным-давно привык к издевкам своего нанимателя.

— Сразу ставлю тебя в известность, Майкл. Если полиция что-нибудь проглядела, мы это обнаружим. Макс уже сказал тебе, что у меня работает много бывших стражей порядка?

— Да уж…

— Поэтому мы знаем дело туго. У нас ноу-хау, опыт, связи и еще много всякой всячины. Без лишней скромности заявляю: мы — лучшие в этом бизнесе. Правильно я говорю, Макс?

Фаррелл кивнул головой и хрюкнул.

— Дальше — больше. Если нам удастся найти какие-нибудь новые доказательства, мы подыщем для тебя подходящего законника, на которого ты сможешь полностью положиться. Я хочу, чтобы вы остались нами довольны. Правильно я говорю, Макс?

Макс сидел, навалившись спиной на спинку своего неудобного стула и явственно посапывал.

Майкл сказал, что он надеется на положительный результат, и встал, полагая, что разговор закончен, но лицо Фонтаны вдруг расцвело, и Майкл понял, что того осенила какая-то блестящая идея.

— Слушай, а чем ты занят сегодня вечером?

— Ничем.

— Не прочь немного развеяться? Вместе со мной и моим окружением где-нибудь поужинать. А потом, кто знает…

Майкл подумал, что так, по-видимому, сыскное агентство Фонтаны обращается с каждым новым своим клиентом. Развеяться он был не прочь, а вечер в компании Фонтаны обещал быть веселым.

Окружение Фонтаны имело постоянную величину: не росло по численности и в любой временной момент не превышало десяти человек, хотя и менялось с поразительной быстротой — Майкл вдруг натыкался на новое лицо там, где только что сидел некто, с которым он успел перекинуться парой слов. Его усиленно поили, выпивке не было конца, как только его стакан пустел, в него тут же вливалась новая порция. Даже переезжая с места на место, они непременно прихватывали с собой несколько бутылок шампанского в коробке со льдом и распивали прямо в «роллс-ройсе» Фонтаны.

Они начали с «Чайна-Гриль», расположенного в небоскребе «Коламбия Бродкастинг Систем», в огромном, длиной в целый квартал зале, с канареечного цвета стенами, белоснежными абажурами, свешивающимися с потолка и почти касавшимися голов посетителей. На мраморном полу можно было прочесть несколько цитат из Марко Поло. Здесь окружение Фонтаны, составлявшее пять человек, разрослось до полновесной цифры.

Хотя Рэй настаивал на том, чтобы принесли побольше еды, сам он к ней за все время пребывания в «Чайна-Гриль» так и не притронулся, не переставая говорил не только со своим окружением, но и с сидевшими за соседними столиками посетителями.

Расположившийся рядом с Майклом человек с песочными волосами и лицом состарившегося гнома оказался тоже служащим «Фонтаны», однако не имевшим никакого отношения к сыскному бизнесу.

— Нет, я менеджер фирмы, занимающейся грузовыми перевозками. Другие наши конторы работают из Ла-Гардии и Ньюарка.

— Я не знал, что он владеет фирмой, занимающейся грузовыми перевозками.

Человек с песочными волосами, назвавшийся Фрэнком Брайсом, сообщил, что Фонтана занимается не только тем, что известно Майклу, но и многим другим.

— Он владеет пакетом акций в компании кабельного телевидения «Сити-Вижн», долей во многих компаниях, разбросанных по всей этой чертовой стране. Да, еще компании, сдающей автомобили внаем под названием «Квик-Ауто», можно продолжать, — но какой смысл? Сами представьте его размах, каждый год затевает какое-нибудь новое дело, не может сидеть на месте, иначе — умрет. Три года назад даже баллотировался в сенат штата — до победы не хватило всего трех сотен голосов. Он всегда там, где кипит бурная деятельность.

С интересом рассматривая своего нового знакомого, Майкл прикидывал, сколько же ему лет? Очевидно, только на пять-шесть лет старше его, это было неприятно осознавать: Фонтана построил империю и обладает, по всей видимости, огромным состоянием, когда он сподобился только заиметь дом в Нью-Гемпшире, да и то недостроенный. Эта мысль вконец расстроила незадачливого домовладельца, и он с остервенением набросился на все новые порции алкоголя.

— Но если рассудить, — продолжал Брайс, — он обладает сейчас большим политическим влиянием, чем если бы стал сенатором штата. Видите тех парней, с которыми он сейчас разговаривает?

Майкл взглянул в указанном направлении — Фонтана разглагольствовал перед двумя супружескими парами.

— Тот, что слева, — Джейсон Парназ — первый заместитель мэра. Другой — может, слышали его имя — Берни Кук.

— Обозреватель? — спросил Майкл, рассматривая рослого мужчину с взъерошенными волосами, которые его жена время от времени старалась пригладить.

— Он самый. Рэй покровительствует им обоим, и, естественно, они оказывают ему кое-какие услуги. В общем, рука руку моет. Поверьте мне, в этом городе Рэй обладает огромным влиянием. Я не знаю, что связывает с ним вас…

— Я — клиент его сыскного агентства.

— Скажу вам, вы выбрали то, что надо. Уж он-то вам поможет.

Фонтана подписал чек, не удосужившись на него взглянуть. Майкл мог представить себе цену выпитого и съеденного — она, без сомнения, превышала сумму, на которую он существовал целый месяц, живя в Калифорнии.

Потом они поехали в другое место — «Поссибл 20», постоянное место сборищ, как сообщили Майклу, дилеров, студийных музыкантов и копов из Мидтаун-Норт, с двумя из которых Фонтана сразу же завязал оживленную беседу.

Чертовски привлекательная женщина, невесть откуда взявшаяся в окружении Фонтаны еще в «Чайна-Гриль» и непонятно почему состоявшая в любовницах коротконогого плюгавого итальяшки по имени Марио, подсела к Майклу и, докурив сигарету, защебетала:

— Удивительно, до чего копы обожают Рэя, он самолично задержал множество преступников, сейчас уже все сбились со счета, сколько именно. А сколько раз помогал им и выручал, когда кто-то из них оказывался в щекотливом положении и мог загреметь за решетку. А тебе известно, что однажды он предотвратил угон самолета компании «Пан Американ»? Тогда полицейские едва сумели оттащить его от того сукиного сына, совершившего попытку угона.

— О нем я наслышался таких вещей, что начинает казаться, будто он настоящий супермен.

— Так оно и есть. Живая легенда. Таких, как он, сегодня раз-два и обчелся. А кроме всего прочего, такой добряк, каких не знает мир. Черт возьми, снимет с себя последнюю рубаху, если вы его об этом попросите!

Майкл взглянул туда, где Фонтана устроил еще одну демонстрацию своей щедрости, угощая не только свою свиту, но и примазавшихся к ней в надежде на дармовую выпивку завсегдатаев.

— А как вы познакомились с Рэем? — Майкл был уверен, что она тут же выложит ему какую-нибудь занимательную историю.

— Через Марио, — ответила женщина просто.

— А что связывает с ним Марио? — Майкл взглянул в сторону плюгавого итальянца, подозрительно следившего за их беседой.

— Когда-то Рэй его арестовал.

Все-таки компания у них подобралась удивительно разношерстная. Ко времени их появления в «Зулу-Лаундж» Майкл уже знал имена половины членов антуража Фонтаны. Самым забавным было то, что ни один из них не имел ничего общего ни с кем другим ни по роду занятий, ни по характеру, ни по социальному положению: Брайс управлял фирмой, занимающейся дальними перевозками; Марио состоял охранником в компании кабельного ТВ Фонтаны, видимо, таким образом искупая вину за содеянное им в былые годы. Подружка Марио, чей источник существования не вызывал сомнения, а также женщина несколько больших размеров, назвавшаяся Кэтлин Фюрбрингер — дизайнер по интерьерам, — от Фонтаны были просто без ума. Тот, оказывается, предоставил ей полную свободу самовыражения при оформлении интерьера своего нового пентхауза.[4]

Майклу представили также свободного писателя, работавшего по контракту с «Манхэттен Инкорпорейтид» и создавшего великолепный шедевр о беспримерной жизни Рэя Фонтаны. Здесь же подвизался чересчур нервный мужчина средних лет, надеявшийся получить от Фонтаны некую сумму на постановку третьесортной пьесы на Бродвее, не имевший до сих пор возможности перекинуться с ним словом и потерявший на это всякую надежду.

В половине первого ночи никто и не собирался уходить, сам Фонтана был по-прежнему весел, разговорчив и бодр.

Компания разместилась за столиками рядом с танцплощадкой. «Зулу» пользовался необычайной популярностью у девушек, достигших брачного возраста. В дымном полумраке зала они выглядели неотразимыми, хотя при свете дня половина из них вполне могла оказаться дурнушками.

Фонтана уселся рядом с Майклом и заказал три бутылки шампанского от Корбеля. Когда шампанское было разлито по стаканам, три из них Фонтана пододвинул к краешку стола, чтобы танцующие могли до них свободно дотянуться.

— Ах, какие попки, ах, какие ножки! — запричитал он, трагически закатывая глаза, когда рядом с их столиком оказались две особенно смазливые девицы.

— Наше шампанское — лучшее в мире! — провозгласил он, воздев руки к небу. Девицы тут же заглотили наживку, и не успел Майкл глазом моргнуть, как две женщины, на которых он пялился последние четверть часа, сидели напротив него и терлись голыми коленками о его брюки, но смотрели только на Фонтану, исходившего красноречием в честь своих новых знакомых, Тани и Дон.

— Вам доводилось слыхивать о Мерфи по прозвищу «Серф»? Нет, имя его гремело, когда вас еще на свете не было, — Майкл подумал, что их не было на свете и когда Нейл Армстронг сделал свои первые шаги по поверхности Луны. — Он провернул небывалое дельце — украл один из самых больших камней в мире. Я говорю о бриллианте под названием «Звезда Индии», а украл его Мерфи из Национального исторического музея. Один мой знакомый состоял в то время при Мерфи шофером. Так вот именно он и рассказал мне эту невероятную историю. Не могу сказать, правдивая ли она, но мне хочется верить, что так все и было. Сразу, как они завладели «Звездой Индии», зашли в какой-то салун, чтобы отметить это событие. Когда Мерфи сказал бармену, что поит всех присутствующих за свой счет, тот подозрительно посмотрел на него и спросил: «А чем вы будете расплачиваться?». И что же сделал молодчага Мерфи? Достал из кармана «Звезду Индии» и, кинув ее на стойку, сказал: «А вот этим!»

Сам Фонтана и все сидевшие за столом разразились хохотом. Смеялись даже те, кто сидел в отдалении и из-за музыки и шума в зале уж никак не могли слышать ни начала, ни конца истории.

Фонтана повернулся к Майклу, лицо его стало злым, он продолжал:

— Сегодня таких отчаянных ребят днем с огнем не сыщешь. Или я не прав, Фридлэндер? Люблю действие, дерзость и отвагу, но обожаю и веселье, — он снова повернулся к Тане и Дон, которые мало понимали, что происходит, но жаждали продолжения. — И, кроме того, я кое-что изучил. Тебя это удивляет, Майкл? Вот, например: «Из всех форм иллюзий женщина — основная». Знаешь, откуда это?

— Ни малейшего представления.

На лице Фонтаны появилась лукавая улыбка.

— Или вот еще. «Вино, мясо, рыба, женщина и половой акт — это пять основ, которые уничтожат грех», — Майкл видел, что Фонтане доставляет огромное удовольствие цитировать эти строки. — Это из древнего текста «Махайана», — сказал он наконец, — ты имеешь представление о буддизме?

— Самое общее, — Майкл недоумевал, зачем Фонтана затеял разговор о буддизме. Может быть, он хочет поразить его или девушек своей ученостью? Маловероятно. Видимо, в этот момент ему захотелось пофилософствовать.

Фонтана опрокинул в рот содержимое своего стакана, и только сейчас Майкл увидел, что тот порядком опьянел.

— А вот еще одна цитата. «Звезды, тьма, лампа, призрак, роса, волна… Сон, вспышка молнии и облако: так мы видим мир».

— Полагаю, это тоже из «Махайаны»?

— Какой понятливый! Знаешь, Майкл, иногда почитаешь какие-нибудь строки и вдруг чувствуешь, что всегда носил эту мысль в себе, только не мог облечь в слова. Каждый раз, когда читаю что-нибудь о восточных религиях, я это чувствую. Ты, наверное, принимаешь меня за чокнутого?

— Нет, на него ты не похож.

— О таких материях я говорю с очень немногими. Видишь ли, мне кажется, что все видимое нами на этой планете — не более, чем иллюзия. Единственная реальность — где-то там, за порогом смерти.

Майкл все еще не мог понять, шутит Фонтана или говорит правду. Скорее всего, это шампанское ударило ему в голову и ввергло в метафизику.

— А что ты понимаешь под единственной реальностью, Рэй?

— А ты как думаешь, Майкл? Единственная реальность — это абсолютная пустота, большой нуль.

Майкл так никогда и не узнал, как Фонтана трактует эти понятия, потому что в этот момент из метафизических высот его вернули к реальности Марио и его подруга, собиравшиеся отправиться спать.

— Да еще совсем рано! Куда вас несет? — Фонтана даже расстроился, но Майкл не сомневался, что когда они скроются из виду, он тут же забудет об их существовании. — Нет, Марио, ты все-таки останься. Без тебя вечер — не вечер!

— Нет, Рэй. Мы уж пойдем. Как-нибудь найду тебя, и мы еще погуляем!

Дон, светлые прямые волосы которой все время падали ей на лицо, вдруг так резко наклонилась к Майклу, что из декольте на стол чуть было не вывалились ее голые груди.

— И часто он устраивает такие шикарные пирушки? — спросила она взволнованным шепотом, оглядываясь на Фонтану.

— Не знаю. До сегодняшнего вечера я его в жизни не видел.

Брайс, которого изрядно покачивало от выпитого, с трудом ворочая языком, с благоговением в голосе произнес:

— Каждый вечер.

— А когда он спит? — спросила Таня.

— Он вообще не спит, — ответил Брайс.

— Как это ему удается? — не отставала Таня.

— Если бы кто знал! Лично я и сам этому удивляюсь. Мы называем это «феномен Фонтаны номер один».

Фонтана, услышав свое имя, отвернулся от Марио и, улыбаясь, направился к столику, за которым сидели Майкл, Брайс и девушки:

— Как насчет шампанского?

— В прошлый раз я не мог сообщить вам ничего существенного, ведь мы находились в офисе фирмы, где люди, с которыми нам приходится работать, вечно суют нос не в свои дела. Старая пословица права только отчасти: не только время — деньги, но и информация — тоже. Как только они чуют неладное, начинается паника. Жуткое зрелище, доложу я вам, когда агенты ФБР уводят в наручниках твоего босса, такое заставит любого дважды подумать, прежде чем влезать в какую-нибудь аферу. Здесь же чувствуешь себя в полной безопасности — никто из тех, кого я знаю, не ходит в подобные места.

Грей, наверное, единственный из своих коллег видел в картинах не только материальную, но и художественную ценность.

Он предложил Майклу встретиться пополудни в музее Уитни, однако на этот раз картины интересовали его постольку поскольку: он проходил мимо работ Раушенберга, Ротко, Шанбеля, Хоппера, Катца и Колдера, едва удостаивая их взглядом, и проявил некоторый мимолетный интерес только к иконографическому портрету Мэрилин Монро кисти Вархола, и то только потому, что узнал его по иллюстрации в одном из журналов.

— Я рад, что удалось с вами встретиться, — сказал Майкл, посчитав излишним добавлять, что вообще-то предпочел бы для встречи другой день, когда его голова не будет так раскалываться от похмелья.

— Та женщина, о которой вы упоминали…

— Джин?

— Джинни, полное имя — Джинни Карамис. Я встречал ее несколько раз в баре Флути в обществе Алана, любившего заходить туда после работы пропустить стаканчик-другой. И каждый раз он явно смущался, будто стыдился ее общества. Сначала Алан объяснил мне, что они друзья, но каждому было понятно, что их связывает нечто большее, чем дружба. Потом он сказал мне, что между ними заключено что-то вроде делового соглашения.

— Деловое соглашение? — Майкл не задумывался о такой стороне отношений.

— В точности моя реакция. Она не производила впечатления женщины для подобных отношений, взять хотя бы ее «деловое платье» — кожаную куртку и мини-юбку, но нужно отдать и должное: у нее великолепные ноги! И груди что надо!

— Вам не удалось узнать, чем именно они занимались?

Грей покачал головой:

— Разве Алан скажет? Он только намекнул, что они к нашим делам никакого отношения не имеют. И только раз проговорился, что Джинни связана с частной компанией, занимающейся биржевыми спекуляциями, но правдоподобным мне это не показалось. Алан, кажется, подбрасывал мне эти байки, чтобы я не подумал ничего лишнего. Теперь это выглядит по меньшей мере странно.

— Почему?

— Помните, я говорил вам, что некое федеральное ведомство изъяло все деловые бумаги Алана в связи с каким-то расследованием?

— Это сделала Биржевая комиссия, не так ли?

Грей удивленно посмотрел на Майкла:

— Откуда это вам известно?

Они шли по галерее, время от времени скользя глазами по гравюрам и живописным работам, пока не оказались в зале, где были выставлены картины под общим названием: «Виды, которым грозит исчезновение». С одной из этих картин на них жалобно и укоризненно смотрела панда.

— Мне сообщил это друг нашей семьи, — ответил Майкл.

— Возможно, и дело рук Биржевой комиссии, но я слышал, что бумагами заинтересовалось Федеральное управление по борьбе с организованной преступностью.

— Что? — это уже гораздо серьезней, чем Майкл мог себе представить. — Шутите!

Но, посмотрев на Колина Грея, он понял, что тот и не думал шутить.

— Я узнал об этом только вчера. Поэтому-то и вызвал вас сюда, подумав, что ради памяти Алана обязан сообщить вам.

— Что конкретно там у вас произошло?

— Хотелось бы мне выложить вам все факты, но я знаю об этом только из вторых рук. «Колони Сэксон» живет слухами. Черт возьми, о чем я говорю — вся Уолл-стрит. Они имеют огромную власть — одних в считанные секунды раздевают до нитки, других — наделяют огромным состоянием и отправляют отдыхать на Ривьеру. Никто не знает, чему верить, а чему нет.

Теперь, когда Колин кое-что объяснил Майклу касательно слухов, он мог развивать свою мысль дальше. Основываясь на слухах и домыслах, которые дошли до него, он мог предположить, что же именно нашли агенты ФБР.

— Очень неприятно об этом говорить, но Алан систематически брал деньги со счетов компании и пользовался ими, переведя на другие счета. Сколько их было — три, четыре, пять — не знают даже агенты ФБР.

Внимательно слушая, Майкл думал о том, что случилось с белокурым мальчиком? С Аланом Фридлэндером, которого все так любили. Он недоумевал, зачем человеку, зарабатывающему двести пятьдесят тысяч долларов в год, так вляпаться еще и в дерьмо? Жадность? Или так хорошо знакомая Майклу жажда острых ощущений?

— Чьи имена стояли на других счетах?

— Я плохо помню. На одном — что-то вроде «Вальдесто Индастриз», на другом — «Перри Шилд Инвестмент Груп». Нечего и говорить, эти компании существовали только на бумаге — печатный бланк, почтовый адрес, и ничего более. Вся афера до невозможности сложна. За одну ночь такого не выдумаешь. Тут нужны грандиозная работа и воображение. Кроме того, вся схема программировалась на самосохранение. Что делал Алан? Выписывал заверенный чек на один счет, переводил с него деньги на другой. Это сходило ему с рук, потому что он работал в «Колони Сэксон» и рассчитывал на то, что никого не заинтересует его баланс, чтобы узнать, есть ли на его счетах деньги. Заверенные чеки, в свою очередь, создавали иллюзию, что у него есть фонды, способные обеспечить чеки, деньги по которым он снял ранее.

— А в действительности никаких фондов у него уже не было?

— Нет, нет. С этим все в порядке. Фонды были, но не сначала, когда он занялся переброской денег с одного счета на другой. Они появились позже. — Грей сделал паузу и добавил: — Дело в том, что ему они не принадлежали.

— И о каких суммах шла речь?

— В общей сложности?

— Да.

— Слышал, что дело шло о больших суммах. Возможно, я заблуждаюсь, но говорили, что это десять-пятнадцать миллионов долларов.

— Миллионов?.. О Господи!

Колин скользнул взглядом по лицам редких посетителей музея Уитни. Даже здесь, в цитадели американского искусства, он не был уверен, что их не подслушивают.

— Да это же огромная сумма! Скажите, Колин, кто еще в вашей компании занимался подобными делами? — спросил Майкл, вспомнив слова судьи Ватермана, предположившего, что, кроме Алана, в компании могли быть и другие брокеры, вызвавшие пристальное внимание федеральных инспекторов.

— Насколько мне известно, только Алан. Но в той неразберихе, которая сейчас там творится, нельзя знать наверняка. Атмосфера накалилась до предела. Если говорить правду, у меня нет никакого желания там появляться. Может так случиться, что половина из тех, с кем я работаю, уже арестованы. Но у меня такое предчувствие, что агенты ФБР не найдут в бумагах Алана того, что ищут, он не был дураком и не стал бы хранить документы, касающиеся незаконных сделок, в своем кабинете. Кстати, вы осмотрели его квартиру?

— Обшарил все в поисках хотя бы клочка бумаги, который помог бы понять, что произошло.

— И ничего не нашли?

— Ничего.

— Но должны же они где-то быть. Даже математический гений не смог бы проворачивать такие операции, не ведя записей.

Если никак не удается установить местонахождение бумаг, размышлял Майкл, то есть еще один человек, который мог бы оказаться им полезным.

— А как насчет Джинни?

— Ну… У меня такое ощущение, что и она имеет отношение к этой неприятной истории. Начинаю думать, что Алан в самом деле имел с ней, кроме всех прочих, еще и деловые связи.

— А она-то какое отношение может иметь ко всему этому?

— Откуда мне знать? Не поймите меня преврати но, но ведь он ее трахал. При взгляде на них это было видно невооруженным глазом.

— Как мне найти эту Джинни Карамис?

Колин остановился перед «Аварией белого автомобиля» Вархола, но вряд ли видел, что за картина висит перед ним. Он погрузился в размышления.

— Ни малейшего представления. Но скажу одну вещь: если вы ее найдете, узнаете, почему ваш брат кончил свою жизнь с пулей в голове.

Как только Майкл расстался с Колином Греем, он зашел в телефонную кабину и набрал номер Макса Фаррелла. Было очевидно, что собственными силами Джинни Карамис ему не найти. Немного поразмыслив, решил рассказать Фарреллу все, что ему удалось узнать. Пускай действует, а он посмотрит, каков Макс в деле.

Он сразу же дозвонился до Фаррелла и воспринял это как добрый знак.

— Слыхал, слыхал, как вы вчера покувыркались, — засмеялся детектив, как только снял трубку. — Как понравился наш несравненный Рэй?

— Он… необычный, — Майклу показалось, что это самое подходящее слово. — И он мне очень понравился.

— Итак, что я могу для тебя сделать?

Майкл рассказал ему все, что узнал. Сначала о переводе денег с одного счета на другой и расследовании в «Колони Сэксон», а затем о причастности Джинни Карамис к финансовым аферам. Когда он закончил, его встретила долгая тишина, которой он немало удивился. Майкл даже подумал, что с телефоном что-то не в порядке.

— Черт побери! — заорал наконец Фаррелл. — Ты слышал, что я тебе втолковывал битый час?

— В чем дело? — позвонив детективу и сообщив ему все, что знал, Майкл никак не рассчитывал вызвать у него такую вспышку беспричинного гнева:

— В чем дело, в чем дело! Как вбить тебе в голову? Кто из нас сыщик, ты или я?

— Ты, Макс, но…

— Ну и теперь-то ты понял? Так что я говорил тебе, когда ты сидел передо мной в моем кабинете? Ты хочешь запутать расследование? Этого ты добиваешься, мистер Фридлэндер? О Боже мой! Давай договоримся на будущее. Если ты считаешь, что с кем-то нужно поговорить, не будь задницей и не строй из себя частного детектива. Приди ко мне и скажи об этом. Договорились? Если такая постановка вопроса тебе не нравится, тоже скажи, и я не буду мешать тебе самому расследовать это дело. Ясно?

Пристыженный, Майкл уверил Фаррелла, что будет во всем его слушаться, но если он думал, что гроза миновала, то глубоко ошибался.

— Кто твой источник информации? Кто рассказал тебе о переводе денег со счета на счет, о Джинни?

— Мне не хотелось бы этого говорить.

— Тебе не хотелось бы говорить! Вы послушайте его! А как, черт возьми, по-твоему, я прослежу твою информацию, если ты не скажешь, кто тебе ее дал? Если ты решил исключить меня из расследования, так и скажи. С меня довольно!

Майкл понимал гнев детектива, но не хотел открывать источник информации, зная, что Колин будет взбешен, если он это сделает. Но, конечно, Макс сможет вытянуть из брокера побольше сведений. И Майкл назвал имя.

Жители Брод-Ченнел по вполне понятным причинам недоумевали: многие из них ловили рыбу, для некоторых это была почти единственная пища, и вот, — надо же такому случиться, — она начала дохнуть. Единственное объяснение этой напасти находили в отравленной воде. После телефонных звонков в соответствующие учреждения в Брод-Ченнел приехали представители здравоохранения и специалисты по охране окружающей среды.

Посмотрев на плававших вверх животами и разлагавшихся на жаре палтусов и мерлангов, специалисты признались, что причины этого явления им неизвестны. Взяв пробы воды и несколько рыб, они увезли их в свои лаборатории.

Брод-Ченнел всегда представлял очень странное место: скопище ветхих домов, полуразвалившихся пирсов, которыми заканчивались улицы, с долей самоиронии именовавшиеся местными жителями Бродвеем, Уолл-стритом, Пятой авеню и Бауэри. Хотя он и являлся частью Нью-Йорка, но больше напоминал небольшие поселки штатов Мэн и Массачусетс.

Как и ожидалось, лабораторные анализы не дали никаких результатов, не обнаружив ни вирусов, ни бактерий, ни канализационных или промышленных выбросов. Причина гибели рыбы оставалась неясной. Поползли суеверные слухи о грядущей эпидемии, а рыба — только предзнаменование.

Прошло три недели, и Эван Кейлер решился-таки позвонить в полицию, зная, что скрывали воды в своих глубинах и догадываясь о причине постигшего Брод-Ченнел несчастья.

На его вызов явилось двое полицейских, которые нашли Кейлера на пристани, со скорбным видом смотревшего на волны, словно решившего проникнуть взглядом сквозь толщу воды и увидеть то, что там скрыто.

Полицейские отрекомендовались офицерами Финном и Катрильо. Их молодость дала Кейлеру основание относиться к ним с некоторой долей недоверия. Вопросы задавал по большей части Катрильо.

— Итак, мистер Кейлер, уточним, правильно ли мы вас поняли, — Катрильо говорил медленно, проявляя терпение, необходимое, как его учили, в общении с пожилыми людьми. — Вы сказали, что ночью одиннадцатого числа вас разбудил шум автомобиля?

— Нет, — запротестовал Кейлер. — Разбудил звук захлопнувшейся дверцы автомобиля и голоса.

— Где находился автомобиль?

Кейлер указал на место у начала пирса, в двадцати ярдах от его дома.

— Там и стояла машина? — спросил Финн.

— Да, машину они оставили там.

— А не могли бы вы назвать марку машины или сказать, Как она выглядела?

Старик покачал головой:

— Было еще темно.

— В котором часу вы проснулись?

— Может быть, в три или в половине четвертого.

— Их было двое?

— Да, двое мужчин и женщина. Сначала я подумал, что они помогают ей идти, но потом понял — ее волокли.

— Вы разглядели их? — спросил Катрильо. — Могли бы при необходимости узнать?

Кейлер замахал руками:

— Нет, нет. Такая темень! Да и глаза мои уже не те, сынок. Нет, я не смог бы их узнать.

— Что было потом?

— Они дошли до конца пирса.

— Пожалуйста, продолжайте.

— Не берусь утверждать, но женщина упала на доски пирса, может, мне так показалось — глаза иногда подводят. А то, что было дальше, видел отчетливо. Они подняли ее и сбросили с этого чертова пирса, — Кейлер сделал многозначительную паузу и добавил: — Я слышал всплеск.

— Всплеск?

— Да, громкий!

— Они сбросили женщину с пирса? Вы в этом уверены?

— Конечно, — пробурчал Кейлер. Теперь, когда он наконец-то рассказал о событиях той ночи, ему было обидно, что кто-то сомневается в правдивости его слов. — А потом они вернулись назад сели в машину и укатили.

— Вы не слышали криков о помощи?

Кейлер отрицательно покачал головой:

— Никаких криков, только громкий всплеск.

— Почему, мистер Кейлер, вы сразу не сообщили обо всем в полицию?

— Сначала не верил в то, что увидели мои старые глаза, думал, лягу спать, проснусь поутру, и в голове все прояснится — со мной такое иногда случается. Погреешься утром на солнышке, выпьешь кофе, и все ночные видения и страхи исчезают. Однако на этот раз они остались со мной, а в голове так и не прояснилось.

Кейлер видел, что полицейские не удовлетворены, и добавил:

— Я боялся. Тех двоих. Думал, они могут вернуться.

— А что же все-таки заставило вас обратиться к нам?

— Долго думал и решил, может быть, гибель всех этих палтусов и мерлангов как-то связана с той женщиной, которую они сбросили с пирса. По правде говоря, соскучился по рыбалке.

Весь следующий день Брод-Ченнел кипел страстями — никто из жителей местечка не помнил ничего подобного. Нагрянула целая орда полицейских: они толпились на берегу и наблюдали, как с патрульных моторных лодок прыгают в темную воду аквалангисты и обшаривают дно в поисках трупа. Местные жители томились тут же в состоянии возбуждения и затянувшегося ожидания, — что же это за страхи такие в их гнилом местечке! Понятно, если бы это было на Манхэттене или в Бруклине — там убивают каждый день, убийства стали обыденностью и проходят почти незамеченными в потоке повседневной жизни большого города. Но в Брод-Ченнел! То, что до сегодняшнего утра составляло страшную тайну Эвана Кейлера, стало достоянием широкой общественности. Его несвязный рассказ о неизвестной женщине, сброшенной с пирса, через несколько часов трансформировался, превратившись в легенду с леденящими кровь подробностями, которые передавались из уст в уста взволнованным шепотом, будоража толпу. В них было все: отчаянная погоня, стрельба, ужас жертвы и трагический конец. Твердившие о божественном предназначении через минуту утверждали, что видели призрак женщины, бродивший в одиночестве по пирсу, говорили о пятнах крови на досках, которую не смогли смыть никакие дожди.

Толпа изнывала в ожидании весь день. Патрульные лодки время от времени застывали на одном месте, их контуры расплывались в летней жаре, ничто не двигалось, кроме кружившихся над головами зрителей морских чаек, надеявшихся на легкую поживу.

Около девяти часов вечера, когда уже все смирились, что поиски придется отложить до утра, в одну из сетей что-то попало. Люди на борту принялись ее вытаскивать, внутренне приготовившись к очередному разочарованию: сколько раз их тяжелая работа заканчивалась извлечением автомобильных покрышек, обломков давно затонувшей рыбачьей лодки или древней коряги.

По толпе зрителей пронесся шорох, в сгущавшихся сумерках они напрягли зрение, чтобы ничего не пропустить, когда нечто бесформенное, почти желеобразное, по всем признакам, органического происхождения, появилось на поверхности воды в последнем свете умирающего дня — нечто, обвешанное водорослями и объеденное рыбами. Когда водоросли, донный ил и всевозможных ракообразных убрали, в бесформенной массе стали различимы останки человеческого существа, по всей видимости, женщины, о которой говорил Кейлер. Идентифицировать ее можно было по единственному признаку: на правом плече трупа явственно просматривалась, хотя и изъеденная рыбами, татуировка — крест в обрамлении увядших цветочных лепестков.

Тело неизвестной женщины, пока условно названной Джейн Доу, обнаруженное в нью-йоркском районе Квинс, для вскрытия поступило к главному судмедэксперту Манхэттена, под юрисдикцию которого подпадали все случаи насильственной смерти в четырех из пяти районов Нью-Йорка, за исключением Бруклина, имевшего собственное бюро судмедэкспертизы.

Несмотря на значительное разрушение тела от долгого пребывания под водой, у доктора Магнуса не возникло никаких трудностей относительно причины смерти Джейн Доу — голова, да и все тело, кроме кожи, сохранились в целости, а именно на них остались следы смертельных повреждений. Тело покрывали многочисленные колотые раны, но Магнус заподозрил, что они наносились после смерти для того, чтобы скапливающиеся в результате разложения в желудке жертвы газы не вытолкнули тело на поверхность. Смерть же наступила в результате огнестрельного ранения.

Не обнаружив ни опаленных волос, ни следов пороха, он заключил, что выстрел был произведен со значительного расстояния.

Рентгенограмма показала, что в мозгу застряли осколки пули. Распилив и вскрыв череп в поврежденной области мозга, Магнус быстро извлек осколки.

— Я обнаружил и извлек из мозга жертвы два металлических осколка, — продиктовал он в микрофон, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и не выдал его волнения. — Один имеет размеры семь на два миллиметра, другой — один на три миллиметра. Оба извлечены из левой части мозга и помещены в стеклянную банку с металлической крышкой, на которой впоследствии будет укреплена идентификационная наклейка.

Существовала еще одна улика, которую Магнус ни в коем случае не мог оставить детективам — татуировка на плече убитой. Как только он ее увидел, уже знал, кем была эта женщина.

Во время вскрытия он то и дело исподтишка посматривал на Холмса, не замечает ли помощник главного судмедэксперта, как он нервничает, но тот, казалось, ничего не видел. Магнус делал все, чтобы ничем себя не выдать.

Бюро, занимающееся розыском пропавших, располагалось в том же самом здании, где и бюро судмедэкспертизы, ему и предстояло установить личность убитой. Отпечатков пальцев не могло быть из-за почти полного разложения трупа, татуировка — единственный ключ к установлению личности Джейн Доу.

— Фрэнсис, — попросил Магнус, когда тело уже было накрыто простыней, — сделайте одолжение, отнесите эти осколки в отдел баллистической экспертизы: дело не терпит отлагательств.

Холмс нахмурился — исполнение подобных поручений не входило в его обязанности, и доктору Магнусу это было хорошо известно. Глубоко возмущенный, он, однако, взял банку с осколками и, не говоря ни слова, вышел. И вот он, Магнус, наедине с Джинни Карамис. Давненько они не виделись, и он не ожидал, что их последняя встреча произойдет при подобных обстоятельствах. Но никаких угрызений совести, что случилось, то и случилось — поздно о чем-то сожалеть. Скальпелем он аккуратно вырезал татуировку. Труп находился в таком ужасном состоянии, что еще одно небольшое повреждение вряд ли привлечет чье-нибудь внимание. И уж, конечно, — не единого упоминания о ней в его медицинском заключении. Вместе с вырезанной татуировкой обрывалась последняя ниточка, связывавшая доктора Магнуса с Джейн Доу.

Пуля, проходя сквозь ствол огнестрельного оружия, приобретает следы, присущие только этому оружию и никакому другому, поэтому при наличии пули можно легко определить, из какого она выпущена ствола.

На следующий день, когда Магнус появился в своем кабинете, ему был представлен отчёт о баллистической экспертизе, сделанной на основе осколков пули, найденных в мозгу Джейн Доу.

Он не ожидал от экспертизы каких бы то ни было положительных результатов, полагая, что оружие, из которого сделан выстрел, убивший Джейн Доу, невозможно обнаружить — преступник, естественно, постарался от него избавиться. И как он ошибся! Эксперты точно установили оружие, из которого был произведен выстрел, — револьвер тридцать второго калибра, найденный в руке мертвого Алана Фридлэндера.

Наступило двадцать седьмое июня — почти две недели со дня смерти брата, — а ничего не изменилось; Майкл не находил себе места: детектив обещал немедленно действовать, но до сих пор — ни слуху ни духу, и он почувствовал неладное, когда его попытки дозвониться ни к чему не привели. Ему, конечно, было известно, что расследование отнимает уйму времени и Фаррелл распутывает и другие дела, может быть, поважнее его собственного, но ждать уже не было сил.

Рассчитывая, что продажа квартиры Алана займет месяцы, он неприятно удивился, узнав, как ошибался — стоило агенту по недвижимости показать ее нескольким возможным покупателям, тут же пятеро из них пожелали в нее вселиться. Отец остановил выбор на одной молодой женщине, видимо потому, что та только что закончила правовой факультет Гарвардского университета и осенью собиралась работать у Кромвеля и Салливана. Майклу она напоминала мышку-невротичку, и он сразу же невзлюбил ее всеми фибрами души: своих денег заработать она еще не успела, поэтому квартира покупалась родителями в качестве подарка по случаю успешного окончания университета.

Итак, квартиры Алана больше нет, если «мышка» не передумает, оформление бумаг, как ему сказали, займет не более трех недель, таким образом, примерно в середине июля его ждет участь бездомного — придется уехать из Нью-Йорка или подыскать какую-то крышу над головой. И это при его-то доходах!

Время превратилось в злейшего врага и еще по одной причине: по мере того как одна неделя сменяла другую, шансы выйти на нужных свидетелей и установить местонахождение Джинни Карамис катастрофически уменьшались. Ожидая каждый день новостей, пусть плохих, — неизвестность еще хуже, — он надеялся, что вскоре узнает из средств массовой информации о проводимом федеральными властями расследовании финансовых афер с переводом денег с одного счета на другой, но — ни единого упоминания в прессе и по телевидению. Возможно, федеральные инспектора проводят его в глубокой тайне, чтобы в последний момент, когда все доказательства будут собраны, предъявить обвинения. А вдруг Колин все это выдумал?

Внимание прессы и публики сосредотачивалось на всем, что касалось пресловутого Мясника — ни одного упоминания о бесчестных финансистах с Уолл-стрит. Все с содроганием ожидали, что вот-вот в самом невероятном месте вдруг обнаружится расчлененный труп или какие-то его части. Мало кто верил, что полиция города Нью-Йорка способна обнаружить и обезвредить сумасшедшего маньяка. Те, кто еще не стал жертвой, превратили эту щекочущую нервы тему в предмет разговора, и даже совершенно незнакомые люди перебрасывались фразами по поводу «кровавого извращенца».

Майкл то и дело встречал таких людей, более того, они советовали ему на время забыть о смерти брата, уверяя, что летом жизнь замедляется, многие разъезжаются в отпуска, найти того, кто нужен, очень трудно, поэтому на вещи следует смотреть проще, например, ездить загорать на пляж, а после Дня Труда браться уже за дело, имея больше шансов на успех.

Когда подошло время встречи с Амброзетти, Майкл мучился сомнениями: может, не стоит этого делать? Фаррелл, узнав, что за его спиной подыскан другой детектив, взревет от гнева. Однако, поразмыслив, он решил, что ничего не теряет в любом случае, а уж гнев Макса перенесет.

Амброзетти сам предложил ему встретиться где-нибудь по соседству с Бранденбергом. Из последующей беседы Майклу так и не удалось выяснить, есть ли у детектива постоянный офис.

— Мне приходится много времени бывать на ногах, но вы меня всегда найдете, — сообщил ему Амброзетти, для Майкла эти слова прозвучали не слишком утешительно.

Хотя Амброзетти назвал приметы, чтобы его легко узнать, Майкл не ошибся бы без всяких описаний: в баре Мак-Нэлли за самым последним столиком сидел единственный посетитель, не толкавшийся у стойки, где по телевизору транслировался футбольный матч, — толстяк пятидесяти лет с длинными седеющими волосами, в саржевой куртке, которая была ему явно мала, с мешками под черными глазами, напоминавший по внешнему виду пьяницу. Когда Майкл сел за его столик, Амброзетти, обливаясь потом, сказал почти извиняющимся тоном:

— Стараюсь воздерживаться от горячительного.

И действительно, перед ним одиноко стоял стакан фруктового сока. Говорил он немного в нос, так произносят слова выросшие на улицах Нью-Йорка.

Они поговорили о Стопке, которого Амброзетти помнил постоянно нуждающимся в деньгах пьяницей, да к тому же еще и бабником, хитрость и сообразительность которого люди недооценивали.

— Он рассказывал, что вы вернули его беглую жену, вернее одну из них.

— Нетрудно вернуть жену, и не только ее, — сказал Амброзетти с такой убежденностью в голосе, что Майкл ему сразу доверился. — Вы сообщили по телефону, что дело касается убийства вашего брата?

— Официально это преподнесено как самоубийство.

— А вы этому не верите?

— Я узнал, что брат влип в одну скверную историю, но не верю, что он мог решиться на самоубийство, даже попав в трудное положение.

— Так. И что за скверная история?

Майкл ввел в курс дела Амброзетти относительно нелицеприятных делишек брата, рассказал о встрече с судьей Ватерманом, о том, как вышел на сыскное агентство Рэя Фонтаны. Он ждал от Амброзетти какой-то реакции, но тот оставался невозмутимым.

— Знаю, кто такой Фонтана, — только и произнес он, но из этих слов и, главное, из того, как они прозвучали, Майкл заключил, что Амброзетти не очень-то высокого мнения о Рэе.

— Хочу быть с вами откровенным, — сказал Майкл, закончив повествование. — Не хотите браться — в претензии не останусь. Не уверен, что агентство Фонтаны заинтересовано в моем деле, и если в ближайшее время Фаррелл не представит доказательств серьезности своих намерений, придется с ними расстаться. Но пока подожду еще немного и посмотрю, что к чему, а потом свяжусь с вами.

— Не вижу смысла ждать, — заявил собеседник. — Скажу так, можете нанимать хоть дюжину детективов, вот только кто окажется на высоте?

Он ничуть не сомневался, что на высоте окажется он, Амброзетти.

— Вы видели заключение судмедэкспертизы?

Майкл кивнул головой:

— Видел, но копии у меня нет.

— Это не проблема. Они имеются в архиве. А как насчет результатов химической экспертизы?

— О чем вы?

— Эта экспертиза проводится на предмет остаточных веществ сгорания пороха: парафин, сурьма и еще что-то. Таким образом определяется, стрелял ли человек из огнестрельного оружия или нет. Они должны были проверить обе руки Алана.

— И если бы эта экспертиза имела положительный результат?

— Тогда ничего не попишешь: ваш братец застрелил себя самолично. Иногда люди стреляются, хотят этого или нет их родственники.

— Откровенно сказать, не знаю, проводилась ли такая экспертиза.

— Тогда это еще один вопрос, который предстоит прояснить, — Амброзетти делал записи в блокноте. — Что известно об этой женщине, кажется, Карамис, о которой вы упоминали?

— Не знаю, где она, и не имею представления, как найти.

— Насколько я понял, ею, почти уверен, интересуются и другие. Возможно, мне удастся напасть на ее след, — Амброзетти захлопнул блокнот. — Теперь о гонораре…

— Много предложить не могу.

— Тогда сделаем так. Даете для начала, скажем, три сотни долларов, а дальше будет видно. Идет?

Майкла это устраивало. Триста вполне потянет.

Он какое-то время оставался в баре после ухода Амброзетти — привлекла оставленная кем-то на столе газета: Берни Кук в своей колонке яростно поносил полицию и призывал мэра подыскать комиссара получше, кто сможет освободить улицы города от торговцев наркотиками, грабителей, хулиганов и другой сволочи, превратившей улицы Нью-Йорка в свои частные владения. Газета пестрела множеством объявлений о предпраздничной распродаже товаров. За всеми заботами Майкл забыл, что приближался праздник, Четвертое июля[5], который никогда его не радовал — он не любил такие дни, ставшие для многих людей удобным предлогом побездельничать, а у него не было причин предаваться ликованию. На пятнадцатой странице его внимание привлек заголовок, гласивший:

Не дочитав до конца первое предложение: «Тридцатидвухлетний брокер из фирмы „Колони Сэксон Секьюритиз“ утонул вчера в Квоге, Лонг-Айленд…», он уже знал, о ком идет речь. Покойный, говорилось дальше, заплыл слишком далеко. Будто торопился, уплыть в Ирландию, как съязвил один из свидетелей.

Манхэттен давным-давно забыл, что со всех сторон окружен водой: огромные океанские лайнеры и грузовые корабли перестали сюда заходить, и здешние доки и пирсы пришли в полное запустение. Обширные пустынные пространства, протянувшиеся вдоль Вест-Сайда, превратились в пристанища бездомных бродяг и безнадежных сумасшедших.

В конце Четырнадцатой улицы, когда идешь в южном направлении, виднелись старые пирсы, далеко выдававшиеся в Гудзон. Из-за крайней ветхости находиться на них было опасно, о чем свидетельствовали установленные вокруг щиты с предупреждающими надписями и заградительные барьеры. Однако беспечные солнцепоклонники, не обращая внимания ни на надписи, ни на барьеры, облюбовали их для принятия солнечных ванн и частенько со своими одеялами и радиоприемниками появлялись здесь. Пирс, которым заканчивалась Мортон-стрит, служил местом сборищ как мужчин, так и женщин, зато другой, в конце Бэнк-стрит, принадлежал только мужчинам, о чьих сексуальных наклонностях знали близлежащие районы. На самом краю пирса они чувствовали себя настолько свободными, что разгуливали совершенно голыми, шокируя наготой пассажиров проплывавших мимо яхт и экскурсионных катеров.

Субботним днем, в начале лета, здесь появился молодой человек, влекомый тем же извечным инстинктом, с перекинутым через плечо одеялом и книгой в руке, которую и не собирался читать, отлично зная, что его появление взволнует всю здешнюю компанию и разожжет в каждом из мужчин страстное желание. Притворяясь безразличными, они краешком глаза следили за передвижениями незнакомца. Их реакцию на его появление можно было предсказать заранее. Взволновались мужчины не потому, что он превосходно сложен и красив лицом, речь шла о другом: обладая таким красивым телом и выставляя его напоказ, юноша вселял в их сердца трепетные надежды, давая понять, что любой из них может, пусть на короткое время, обладать им.

На нем были только джинсовые шорты и футболка, которые он проворно сбросил, как только достиг края пирса. Зная, что все оценивающие взгляды прикованы к нему, не обращал ни на кого внимания — это никогда не вызывало особой проблемы: в любой момент можно полностью отстраниться от окружающего мира. Расстелив одеяло, улегся на него навзничь, позволив солнцу обласкать его уже покрытое золотистым загаром тело.

Притворившись спящим, он сквозь полуприкрытые веки быстро осмотрел всю компанию, надеясь найти среди этих мужчин того единственного, кто даст ему любовь, которую он ищет по всему миру — в Рио, Гамбурге, Порт-о-Пренсе и Сан-Франциско. Однако в последнее время его мучили переживания: однажды упустив настоящую любовь, больше ее не найти. От осознания этой неизбежности ему становилось горько и одиноко, но ничто в мире, даже мысли о смерти, не могли заглушить в нем всепоглощающую страсть.

Еще раз пробежав взглядом по лицам и отчаявшись найти среди них того, кто дал бы ему любовь, принялся искать нечто совсем другое — того, кто хотел бы умереть.

Искать пришлось недолго: стройный блондин, красавец со Среднего Запада, сидел с другом, который что-то ему говорил, а он его не слушал, думая о чем-то своем и представляясь таким одиноким. Ему едва перевалило за двадцать, и по всему было видно, что в городе он новичок, приехавший в поисках новых горизонтов. Наметанным глазом можно было распознать в нем человека, который уже раз или два совершал попытку самоубийства, и сейчас находился в подавленном состоянии, время от времени закрывая глаза, подставлял лицо солнцу. Его друг выглядел лет на десять-пятнадцать старше и, наверное, до сих пор не верил своему счастью. Но не было никаких надежд, что блондин задержится с ним надолго: этот день может стать последним, когда они вместе — блондин уже присматривался к окружающим в поисках альтернативы, пока ослепленный страстью любовник растирал его спину лосьоном.

Неожиданно глаза блондина встретились с глазами человека, задумавшего отнять у него жизнь, но он пока ни о чем не догадывался, видя только приглашение к большому сексу. Блондин улыбнулся, и его будущий любовник и убийца ответил ему тем же.

Незнакомец не стал искать более подходящего предлога завязать беседу и попросил у блондина немного лосьона.

— Не думал, что солнце будет сегодня припекать так сильно, — объяснил он.

Видно было, что блондин едва скрывал радость, а его друг, поймав взгляд, которым они обменялись, сердито нахмурился.

— Не могли бы вы помассажировать мне спину? — попросил блондина незнакомец.

Тот только этого и ждал.

— Меня, между прочим, зовут Деррил, — представился незнакомец. Самое подходящее имя, по крайней мере на сегодня, подумал он.

— Я Патрик, а это Митчелл.

Митчелл кивнул головой, с несчастным видом наблюдая, как Патрик медленными ритмичными движениями втирает лосьон в спину Деррила.

Когда Патрик закончил, тот еще некоторое время лежал неподвижно, однако был начеку, зная, на какой путь только что вступил.

Митчелл сделал слабую попытку предотвратить неизбежное:

— Пошли, Патрик, надо отсюда побыстрее убираться. Посмотри, я, кажется, совсем обгорел.

— Иди один, Митч. Встретимся у дяди Чарли.

— Что такое? Пошли же, Патрик!

— Нет, хочу побыть здесь еще немного. Все будет хорошо, Митч. Поверь мне. Через час увидимся.

Митчелл оказался в двойственном положении. Теперь, когда он заявил, что хочет уйти, оставаться здесь было бы крайне унизительно. Бросив злобный взгляд на Деррила, он молча оделся и ушел.

— Ну вот, теперь мы остались наедине, — сказал Деррил, за что заслужил благодарный взгляд своего нового друга.

История Патрика походила на сотни других, которые доводилось слышать Деррилу. Тот начал рассказывать ее еще на пирсе и, когда они пришли в Рэмрод, бар, расположенный на Бэнк-стрит и облюбованный гомосексуалистами, продолжил ее. Деррил заказал ему виски и немало удивился тому, как быстро Патрик опьянел.

Патрик рассказал, что работает в кафе «Двадцатый век Фокс» в театральном районе и, естественно, стремится стать актером. Деррил понял, что Патрик прибыл в Нью-Йорк из Индианы, которая тому до чертиков надоела. Здесь он снимает на двоих с другим безработным актером квартиру за двести пятьдесят долларов в месяц. Актер был его любовником. Сегодня вечером домой Патрику идти не хотелось, потому что атмосфера там была гнетущей.

— Я подыскиваю себе другое жилье, и если ты знаешь…

Деррил заверил, что будет иметь его в виду.

Пьянея все больше, Патрик совсем разоткровенничался и признался Деррилу в том, что чувствует себя несчастным, разочаровался в Нью-Йорке и актерской карьере, и не часто бывает так, чтобы он рассказывал кому-нибудь о том, что у него на сердце. Здесь у него так мало друзей, которые по-настоящему понимали бы его.

Деррил сообщил, что ему неожиданно привалили деньги, и пригласил Патрика в одно известное ему французское кафе. Он, сам не зная почему, решил устроить для Патрика интимный романтический вечер.

В кафе Патрик был уже совсем пьян.

Ему не стоило больше пить, но Деррил не останавливал его.

— А чем занимаешься ты, Деррил? Я о себе все рассказал, — спросил Патрик, еле ворочая языком.

— Я собиратель.

— Собиратель чего?

— Предметов искусства, антикварных вещей, монет, марок, в общем, всего, что мне нравится, — он посмотрел в глаза Патрика взглядом, полным любовного томления.

— А где хранится твоя коллекция?

— Могу, если хочешь, тебе показать.

— Конечно, хочу! — расцвел от счастья Патрик. — Очень хочу!

Так бывало всегда и со всеми жертвами: им так не терпелось умереть.

— Друг мой, все это кажется очень странным, потому и тревожит, — Амброзетти, однако, не производил впечатления обеспокоенного чем-то человека, наоборот, казался довольным собой.

Ему вздумалось лично осмотреть квартиру, в которой жил Алан, и сейчас, тяжело опустившись на кровать, он меланхолично уставился на то место, где несколько недель назад Стопка обнаружил мертвое тело Фридлэндера.

— Сказать по правде, — начал Майкл, пододвигая плетеный из пальмы стул к кровати, — я почти не надеялся, что тебе удастся что-нибудь узнать. Не имею в виду твои профессиональные качества. Порою начинает казаться, будто время застыло, и ничего уже не произойдет. Мне всегда представлялось, что в Нью-Йорке жизнь вертится намного быстрее, чем в других местах, но теперь я в этом не уверен.

— И не сомневайся — так оно и есть, когда это в чьих-то интересах, поверь мне. А что касается меня, Ник Амброзетти свое дело знает, будьте в этом уверены.

Он оторвал взгляд от злополучного места на полу и принялся листать свой засаленный блокнот.

— Помнишь, вчера я говорил тебе о химической экспертизе?

— Это же было вчера. Конечно, помню. Только не говори, что ее не проводили.

— Проводили, но очень поверхностно. Непонятно! Экспертиза на предмет продуктов сгорания пороха имела положительный результат для левой руки или для обеих? Никакого упоминания о правой руке, что само по себе кажется очень странным. Насколько я знаю, Алан был правшой?

— Да.

— Достоверно лишь то, что экспертиза дала положительный результат только для тыльной стороны ладони левой руки.

— Объясни, как это понимать.

— Это имеет одно название — дерьмо. Доктор Магнус не исключает, видите ли, возможности того, что Алан держал револьвер левой рукой и выстрелил дважды. Такое бывает. Но, исходя из известных мне фактов, это невозможно, тем более, что Алан всегда был правшой.

Майкл почувствовал волнение: уже кое-что!

— Почему же для левой руки результаты оказались положительными?

— Допустим, он держал револьвер левой рукой. И все же положительный результат еще не доказывает, что выстрел произведен в себя самого. Есть и другой вариант.

— Какой?

— Алан находился близко от оружия, из которого стреляли.

— А что это нам дает?

— Пока не знаю. Позволь продолжить. В заключении есть и другие интересные места. Например, знаешь ли ты, что большинство самоубийц, стреляющих в себя дважды, обычно делают это в одно и то же место?

— Предположим, Алан выстрелил себе в грудь, остался еще жив и от страшной боли?..

— Приставил револьвер к голове, чтобы уж наверняка… Не стану отрицать возможность и такого варианта, но, честно говоря, мне это кажется абсурдом, — Амброзетти еще раз пролистал блокнот. — В какое время Магнус позвонил твоим родителям и сообщил о результатах вскрытия?

— Я уже говорил. Примерно полтретьего.

— Пришлось проверить правильность записи. Согласно официальному медицинскому заключению, подписанному Магнусом, вскрытие тела закончилось в три сорок. А вот еще кое-что, заслуживающее внимания. Репортер «Таймс» Том О’Нил связался по телефону с бюро судмедэкспертизы, когда еще не было и часа, — тоже узнать о результатах вскрытия, — звонок зарегистрирован в журнале. Ему ответили, что подтвердился факт самоубийства.

— Полиция же утверждала это сразу.

— Речь идет не о полиции, а о бюро судмедэкспертизы, о чем говорили или думали полицейские, в данном случае неважно. Документы свидетельствуют, что бюро судмедэкспертизы сделало заключение о самоубийстве за три часа до окончания вскрытия, из этого следует одно: нужная версия готовилась заранее, а это обстоятельство, в свою очередь, наводит на мысль — полиция и бюро судмедэкспертизы скрывают истинные причины смерти твоего брата.

— О Господи! И что же теперь делать?

— Прежде чем что-то предпринимать, нужно проверить кучу фактов: проследить всю цепочку доказательств, узнать, например, что стало с одеждой Алана — я видел запрос на химическую экспертизу рубашки, в которой его нашли, но так и не смог узнать, проводилась она или нет. Сейчас мы в самом начале пути, но из того, что стало известно, можно заключить — во всей этой истории, действительно, что-то нечисто, а что именно, предстоит разобраться.

— А как насчет Джинни Карамис? Что-нибудь узнал о ней?

— Пока не было времени. Все отнимает работа с документами.

Глаза Амброзетти снова сосредоточились на злополучном месте на полу.

— Детектив Мэкки, о котором ты говорил, уехал из города отпраздновать свою отставку. Единственное официальное лицо из тех, кто осматривал тело на месте преступления, — Айвз, Гейл Айвз, которая работает в Белвью в отделении скорой помощи. Я не обнаружил ее заключения. Не знаю, поможет нам это или нет, но я хотел бы взглянуть на него.

— А с ней самой не хочется поговорить?

— Пытался, наотрез отказывается.

— Неужели работает на Магнуса? Если так, то тоже замешана и говорить с нами не станет.

— Этого не знаю, ведь она сотрудничает с Магнусом только время от времени, когда из-за нехватки штатных судмедэкспертов Магнус приглашает временных — обычно это молодые врачи близлежащих больниц. Однако, думается, вряд ли они пользуются ее услугами, если дело нечистое.

— Нужна ли она нам вообще?

— Могла бы, конечно, помочь, хотя можно обойтись и без нее. Она не единственный источник информации. — Он грузно поднялся с кровати. — Найду тебя сам, когда появится стоящая информация.

Ранним вечером Майкл отправился прогуляться, надеясь развеяться и успокоить взбудораженные нервы: рассказ Амброзетти вначале воодушевил его, но это чувство проходило, приближая то душевное состояние, которое он определял как глубокую депрессию. Если поддаться ей, то сбросить с себя будет очень трудно. Он знал по опыту, что глубокая депрессия продолжается долгое время и отнимает уйму душевных сил.

Его преследовала одна и та же картина: Колин Грей, уплывающий в Ирландию.

В его смерти Майкл винил только себя: зачем открыл его имя Максу Фарреллу? Сделав это, он, по сути дела, приговорил Колина к смерти. О чем тот думал в последний миг, прежде чем скрыться под волнами? Майкл гнал от себя эти мысли. Если позволить им взять над собою верх, они доведут до сумасшествия и ускорят приход депрессии. Нужно выйти из этого состояния, заняться чем-нибудь, а не сидеть в темной квартире брата и копаться в себе.

Майкл шел, казалось, решительным и твердым шагом человека, знающего куда и зачем, а на самом деле, — как заведенная кукла, пока не оказался на Тридцать четвертой улице. И тут его осенило: а что, если наведаться в отделение скорой помощи больницы Белвью и попробовать достучаться до Гейл Айвз — вдруг получится то, что не удалось Амброзетти?

Приемное отделение скорой помощи представилось Майклу настоящим бедламом, впрочем, именно таким он и ожидал его увидеть в этот душный субботний вечер: куда ни взглянешь, обязательно наткнешься на полицейских, устало прислонившихся к стене или шутивших и заигрывавших с медсестрами в ожидании медицинских заключений по тем пациентам, которых доставили. Сестры и врачи в запачканных йодом и кровью белых халатах носились как угорелые, не видя ничего перед собой; кругом толпились родственники пациентов; в приемном помещении скорой помощи негде было яблоку упасть. Санитары толкали каталку, на которой лежал залитый кровью чернокожий юноша, порезанный ножом. Он орал дурным голосом, требуя к себе максимум внимания, но откуда его было ожидать? Все занимались своим делом, своими проблемами, своей болью. Майкл и раньше бывал в отделениях скорой помощи, но не в этом и не в такой жаркий летний вечер. Немудрено, что люди, обезумевшие от духоты, выплескивались на улицы, срывая друг на друге свою злость.

Наблюдая за толкотней в приемном покое, Майкл решил, что во всем этом столпотворении должна же быть какая-то упорядоченность, но его нетренированный глаз не видел даже намека на нее.

К Майклу обратился мужчина с причудливым родимым пятном в пол-лица, горделивой осанкой и женской сумочкой в руках. Ему не терпелось поделиться с кем-нибудь своей бедой.

— Я искал ее везде, — сказал он мрачно.

— Извините?

— Мою жену. Я привез ее сюда два года назад, она жаловалась на боли в желудке. А теперь не могу нигде найти, — говорил он спокойно, видимо, уже смирившись с потерей. — Искал везде, у всех о ней спрашивал, но никто не говорит, где она и что с ней. Видите, у меня ее сумочка — у нее же нет денег даже на метро. А ехать надо до Бруклина.

Ответа от Майкла он не ждал, да и что тот мог ответить? Излив свою боль, мужчина отошел.

В его глазах застыла прежняя безысходность.

Майклу с трудом удалось привлечь внимание одной из медсестер в регистратуре и спросить о докторе Айвз. Сестра принялась было выписывать направление, но Майкл остановил ее, заявив, что не собирается на прием.

— О, так вы ее друг?

— Друг ее друга, — ответил он, и это ее удовлетворило.

— Подождите прямо здесь, сэр. Она в одной из комнат для осмотра больных, скоро выйдет.

— Пожалуйста, укажите мне ее тогда.

Майкл настроился на долгое ожидание, но не прошло и десяти минут, как сестра обратилась к нему.

— Вон доктор Айвз.

Майкл рисовал в своем воображении образ доктора — бледная, худая, усталая женщина, которую не назовешь ни красивой, ни дурнушкой.

Реальная доктор Айвз не оправдала ожиданий: длинные ноги в стремительном движении несли ее с поразительной быстротой, светлые волосы растрепались, одна прядь упала на глаза, и она нетерпеливо отбросила ее в сторону, продолжая размахивать руками и не оглядываясь по сторонам. Майкл успел рассмотреть ее лицо, и оно ему понравилось, хотя голубизна глаз резко контрастировала с темными кругами под глазами — результатом недосыпания.

Майкл, не отрываясь, смотрел на нее, но она не обратила на него внимания, как и на других из этой толпы, набившейся в приемное отделение скорой помощи. Ее внимание сосредоточилось на медицинской карточке, которую она держала в руках. Подойдя к регистратуре, заговорила с уже знакомой Майклу сестрой. Он не слышал всего, о чем они говорили, но кое-что уловил: речь шла о некой миссис Херш.

— Я пока не знаю, что предпринять. Думаю, пусть она побудет у нас, мы посмотрим за ней и, если ее состояние улучшится, решим, что делать.

Когда она закончила говорить, сестра указала на Майкла:

— Этот джентльмен хотел вас видеть. Он говорит, что он друг вашего друга.

Айвз повернулась и только сейчас увидела Майкла. Ее глаза выражали недоумение.

— Итак, чем могу служить? — она не сделала ни шага в его направлении, поэтому Майкл двинулся к ней сам.

— Я Майкл Фридлэндер.

Имя не произвело на нее никакого впечатления.

— Я вас знаю?

Он покачал головой.

— Нет, но вы… — у него из головы вылетели все слова. — Вы осматривали моего брата… Алана.

Но и теперь она смотрела на него непонимающе.

— Он был моим пациентом? Передо мною проходит множество людей, всех упомнить не могу.

— Нет, он не был вашим пациентом. Он был убит, и вы проводили осмотр тела на месте происшествия. Так, по крайней мере, мне сказали.

Наконец она поняла, о ком он толкует.

— Ах да, извините. Вспомнила. Я сказала человеку, который приходил сюда вчера…

— Его зовут Ник Амброзетти.

— Да, именно так. Я сообщила ему, что не желаю обсуждать это дело.

Майкл подумал, что ей редко приходилось встречаться непосредственно с родственниками умерших. Этим занималась полиция.

— Мне очень жаль, что так случилось с вашим братом, но, боюсь, ничем не смогу вам помочь.

Конечно же, она спешила к следующему пациенту и хотела, чтобы он поскорее ушел. Майкла интересовал другой мир, мир умерших, а рядом люди еще хотели жить.

— Не могли бы вы уделить мне всего несколько минут вашего времени? — до боли сознавая, в какое неловкое положение ее ставит, попросил Майкл. — Всего несколько вопросов. Буду вам вечно признателен.

— Послушайте, разве вы не видите, как я занята? Мне надо осмотреть еще сотню пациентов. Уверена, если вы обратитесь в бюро судмедэкспертизы, они…

— Нет, дело именно в них. Это действительно не займет много времени. Несколько минут, и я угощаю вас обедом.

— Нет, спасибо.

— Вы берете взятки?

Она рассмеялась. Какой у нее необычный смех!

— Послушайте, я бы с удовольствием вам помогла, но не могу. Я написала все, что имела сказать, в своем заключении.

— Ваше заключение никто не может найти.

Она пожала плечами:

— Такое случается не так уж редко.

— Сделайте одолжение. Скажите, что вы написали в заключении. Иначе буду торчать здесь до тех пор, пока не услышу этого, и изведу вас своими просьбами. Иногда я бываю очень настырным сукиным сыном. Могу поклясться.

— Верю. Не сомневайтесь.

Итак, кое-чего Майкл добился. Она была готова сдаться, лишь бы отделаться от него.

— Хорошо, — произнесла она устало. — Но вам придется сопровождать меня при осмотре пациентов или ждать, пока закончу.

— А это когда?

— Завтра, в семь утра.

— Позвольте сопровождать вас при осмотре больных.

— Почему нет? Я дам вам белый халат. Если кто спросит, вы — мой ассистент.

— Ваше начальство не будет возражать?

Она удивленно посмотрела на Майкла:

— Где вы видите начальство?

Ее следующий пациент, обложенный льдом, выглядел так, будто только что вернулся из путешествия за миллионы световых лет. Айвз потрогала ладонью его лоб и стала трясти, пока он не проснулся.

— Мистер Альфано, как вы себя чувствуете? Вам лучше?

Альфано еле слышно пробормотал ответ, из которого Майкл не разобрал ни слова. Гейл сделала пометку в медицинской карточке.

— Что с ним случилось?

— Сегодня утром принял изрядную дозу героина, а потом уснул на радиаторе машины. Когда поступил сюда, у него была температура 107 градусов по Фаренгейту[6], поэтому мы обложили его льдом. — Айвз хотела сказать Альфано еще несколько слов, но тот уже заснул.

Она взглянула на бесконечный список больных, подлежавших осмотру.

— Теперь послушаем, на что жалуется Луиза Марчадо, — по пути в другую палату Гейл произнесла: — Говорите.

Майкл понимал, что следует формулировать вопросы осторожно, чтобы в них ни в коем случае не проскользнули злоба или обвинение. Если дело замяли или кто-то из полиции допустил грубую ошибку при расследовании, это могло касаться и ее. Об этом нужно помнить.

— Официальное заключение о вскрытии гласит: мой брат покончил жизнь самоубийством. А как считаете вы?

— Это широкий вопрос, не так ли? Кажущееся может быть совершенно отличным от реальности. Я уверена, что вы понимаете.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Айвз чуть заметно улыбнулась. Они стояли перед дверью в другую палату.

— Все несколько сложнее, чем вы себе представляете.

— Да или нет? Никто не станет использовать то, что вы скажете, против вас.

Она испытывающе посмотрела на Майкла:

— Вот как вы ставите вопрос. Знаете, я раскаиваюсь, что согласилась на этот разговор.

— Я действую вам на нервы?

Не ответив, она вошла в комнату для осмотров, где на краю кровати сидела бледная девушка лет двадцати.

— Луиза?

Девушка испуганно вздрогнула и подняла голову. Она принадлежала к тем, кто на себе испытал жестокость этого мира, свыкся с его несправедливостью и глупостью. И он сломил ее, сделав настолько хрупкой, что, казалось, небольшой порыв ветра мог унести ее прочь. Гейл взглянула в ее медицинскую карточку:

— Тебе девятнадцать?

Девушка кивнула. Майклу бросились в глаза неестественно светлые волосы и ярко-красные ногти. Половина ее лица, когда она повернулась левой стороной к свету, представляла собой сплошной кровоточащий синяк. Часть волос намокла от крови. Гейл быстро установила причину кровотечения. Кровь сочилась из маленькой ранки на голове.

— Он ударил меня в голову пилкой для ногтей, — в ее глазах были стыд и боль, причина которой скрывалась совсем не в страшных синяках и кровоподтеках.

— Кто тебя ударил, Луиза? — спокойно и твердо спросила Гейл.

— Мой муж.

Гейл кивнула. Она не впервой слышала такое.

— Но он никогда не делал этого раньше, — запротестовала вдруг Луиза. — Правда. Клянусь. Просто был пьян.

Она удерживала слезы. Ей хотелось, чтобы эта женщина-доктор поняла, что побои мужа — временное наваждение, страшная ошибка.

— Как ты получила это? — Гейл указала на огромный синяк на левой стороне лица. — Как он это сделал?

Девушка помолчала и, наконец, выдавила из себя:

— Он ударил меня головой о мостовую.

— Где твой муж сейчас?

Пожатие плечами означало — не знаю.

— В твоей карточке говорится, что уже десять недель, как ты беременна.

Девушка кивнула головой, подняла рубашку и оголила живот. На нем виднелись две розовые ссадины, из которых сочилась сукровица. Когда Гейл очистила их, Майкл увидел четкие следы зубов.

— Как это случилось, Луиза?

Та молчала.

— Тебя покусали? Это следы зубов.

— Собаки? — рискнул предположить Майк. Он начал побаиваться, что Луиза станет раздеваться дальше, и обнаружится что-нибудь еще более невероятное и ужасное.

— Нет, это следы человеческих зубов. Луиза, кто тебя покусал?

— Какие-то девчонки, — еле слышно сказала девушка. — Я спускалась по лестнице, чтобы бросить в почтовый ящик несколько писем, а эти сучки напали на меня. Они таскали меня за волосы и кусали, — ее лицо исказилось от злости. — Я знаю, что вы думаете! Вы считаете, что это сделал Дон! Нет, это не он покусал меня!

— Никто и не говорит, что это был именно он.

Луиза зло взглянула сначала на Гейл, потом на Майкла, будто они виноваты в ее злоключениях.

— Лучше бы это были собачьи укусы, — сказала Гейл, обращаясь к Майклу.

— Почему?

— Потому что собаки содержат свои зубы в большей чистоте, чем многие люди.

— Вы же не станете давать ей антибиотики из-за этих укусов. Она ведь беременна, — сказал Майкл.

Гейл взглянула на него с удивлением:

— Вы правы. Я введу ей антитетанус. Откуда вы знаете все это?

— Когда-то я изучал медицину в Колумбийском. Но потом произошли некоторые события, и доктором я так и не стал. Это было в шестидесятых.

Такого объяснения, посчитал Майкл, вполне достаточно.

— В шестидесятых я только пошла в начальную школу, — отозвалась Гейл, обрабатывая ссадины.

Луиза тем временем безучастно смотрела в пространство. С таким же успехом они могли бы беседовать в пустой комнате.

Закончив обработку и перевязку ран, Гейл ввела пациентке антитетанус и спросила ее, где та собирается ночевать. Вопрос разозлил девушку.

— В отеле! — воскликнула она. — Я найду какой-нибудь отель.

— Вот что я тебе скажу, Луиза. Ты, конечно, вольна поступать, как знаешь. У нас нет причин задерживать тебя здесь. Но я могла бы договориться, чтобы тебе разрешили переночевать в больнице. Согласна?

Луиза помедлила с ответом, потом печально кивнула головой в знак согласия.

— Мне понравилось, как вы с ней обошлись, — сказал Майкл, когда они вышли из комнаты.

Гейл бросила на него сердитый взгляд:

— Вы подмазываетесь ко мне, чтобы я дала вам побольше информации.

Однако она колючая! Майкл заподозрил, что у нее вспыльчивый характер.

— А разве вы не собирались этого сделать?

Она покачала головой, и несколько непослушных прядей упали ей на глаза.

— Ну хорошо. Но никто не должен знать, что информация исходила от меня.

— Договорились! — он подумал, что когда-нибудь ее приволокут в суд и заставят давать показания, но сейчас у него не было выбора.

Они стояли в коридоре, мимо сновали сестры, санитары и врачи.

— Когда я увидела вашего брата, у меня создалось впечатление, что его застрелили где-то еще и перетащили тело туда, где оно находилось.

— Перетащили? Что заставило вас сделать такой вывод? — Майкл был ошарашен. Такая возможность еще ни разу не всплывала.

— Потому что на ковре была грязь. Да и следы крови свидетельствовали о том, что тело первоначально находилось где-то в другом месте.

— А кто это видел? Кто может подтвердить то, что вы говорите?

— Не знаю. Вы спросили, что я видела. Я вам ответила, хотя не берусь утверждать на сто процентов, что это так. Решать — это дело полиции.

— Полиция уже решила. Он застрелился. Конец! — Майкл внимательно посмотрел ей в глаза. — Вы тоже считаете, что Алан застрелился?

Гейл избегала на него смотреть и сама не знала почему.

— Ну же! Отвечайте!

— Нет, не считаю.

— Вы отметили это в своем заключении?

— Да.

— Доктор Магнус знаком с ним?

— Полагаю, да. Послушайте, вы должны меня понять, Майкл. Именно здесь, на скорой помощи, моя настоящая работа. Только иногда я работаю на Бюро судмедэкспертизы и не имею ни желания, ни возможности следить за последующим расследованием дел, в которых я принимала участие, обследовав место происшествия.

— Я это понимаю. Но вы же знаете, что доктор Магнус дал заключение о самоубийстве?

— Если он решил, значит, так оно и есть. Он много опытнее меня и, если уж на то пошло, я на него снизу вверх смотрю. Обычно в случаях, как с вашим братом, на место происшествия прибывает сам доктор Магнус или другой опытный судмедэксперт. Я никогда не обследую тело, если дело идет о насильственной смерти, самостоятельно.

— Что же случилось на этот раз?

— Не знаю. Был летний уикенд, все поразъехались. Полагаю, никого другого просто не нашлось.

— У вас случайно не осталось дубликата вашего заключения?

— Нет, конечно. Я вам уже говорила, эти документы иногда пропадают, а потом неожиданно находятся.

— Когда в следующий раз будете работать с судмедэкспертами?

— Когда они меня позовут. Может быть, завтра вечером. Я ведь заранее не знаю. А почему вы спрашиваете?

— У меня вдруг появилась надежда, что вы захотите сделать мне огромное одолжение и попытаетесь найти копию вашего заключения.

— Нет уж. Вы многого хотите!

— А если я угощу вас обедом? Или ужином? А может быть, вы предпочитаете коктейли?

— У меня нет времени расхаживать по коктейлям, но я попробую найти свое заключение и, если найду, сделаю для вас копию. Но я ничего не обещаю, как вы сами можете понять, — она взглянула на список своих пациентов. — Послушайте, Майкл, прошу меня извинить, но мне надо еще осмотреть тысячу больных, я и так опаздываю.

— Когда я увижу вас снова?

— Дайте мне ваш телефон. Я позвоню вам, если что-нибудь найду.

— Обещайте позвонить, что бы вы ни нашли.

— Обещаю.

— Потому что, если не позвоните, я опять нагряну сюда. Помните об этом.

— Уверена, что вы так и сделаете, — она повернулась и направилась к регистратуре. Майкл смотрел ей вслед, восхищаясь красотой ее ног, следуя взглядом за движением ее бедер, и рассмеялся, когда она сделала еще одну тщетную попытку привести в порядок свои непослушные волосы.

Выходя из Белвью, Майкл прошел мимо Бюро судмедэкспертизы, благо оно находилось в двух шагах. Перед зданием он увидел припаркованный «БМВ», прошел мимо, не увидев в этом ничего примечательного, но что-то заставило его остановиться, вернуться и присмотреться к машине еще раз. Нет, он не ошибся. Он знал человека, сидевшего за рулем — это был Рэй Фонтана.

Майкл проснулся от телефонного звонка, протер глаза — на часах девять с небольшим. Сквозь щель между шторами пробивался яркий солнечный свет. Майкл проспал дольше, чем хотел. Телефон заливался. Так могли вести себя или Амброзетти, или агент по недвижимости, но он ошибся. Звонил Макс Фаррелл.

— Нужно поговорить, Майкл. Сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться до нашего офиса?

— Что-нибудь нашли?

— Кое-что тебя заинтересует, но это — не телефонный разговор.

— Дайте час времени.

Наступал воскресный день, и Майкл не удивился, обнаружив офис Фонтаны почти пустым: не звонили телефоны, не выясняли отношений детективы, а место толстой секретарши пустовало, и никто не пожелал ему доброго утра.

Как только Майкл вошел в офис, из открытых дверей донесся голос его хозяина.

— Это ты, Майкл? Заходи.

Ночью Майкл спал плохо и сейчас чувствовал себя неважно. Хотя ему и не терпелось узнать, что собирается сообщить Фаррелл, он пожалел, что не отложил встречу на следующий день и не переговорил с Амброзетти. Идти на попятную было уже поздно. Будь что будет.

Фаррелл, развалясь на стуле и взгромоздив ноги на стол, читал спортивный раздел «Дейли ньюс». Таким расслабленным и довольным собой Майкл его еще не видел. Он, указав на стул, спросил, не приготовить ли кофе.

— Спасибо, не надо, — Майкл был и так уже взвинчен.

Фаррелл снял ноги со стола и принял более приличествующую деловому разговору позу.

— Ты, наверное, подумал, что мы про тебя забыли, — из верхнего ящика стола он извлек папку, помеченную «А. Фридлэндер». — Я изложу дело вкратце и по существу.

Такое вступление Майклу не понравилось.

— Самое первое и самое главное: несколько дней назад из канала в Брод-Ченнел выловили тело женщины, убитой выстрелом в голову и истыканную ножом.

Фаррелл настороженно следил за реакцией Майкла.

— Баллистическая экспертиза осколков пули, найденных в мозгу женщины, показала — выстрел сделан из револьвера тридцать второго калибра.

— Из такого же застрелили моего брата?

— Хуже того — женщина убита из этого же револьвера.

— Что? Вы шутите?

Но по серьезному выражению лица детектива Майкл понял, что тот говорит правду.

— Вот документы, если хочешь — посмотри. Ты, кажется, читал заключение о вскрытии тела брата?

— Перечел его несколько раз, можете не сомневаться.

— Если помнишь из заключения, твой брат имел кровь типа А.

Майкл этого не помнил, но согласно кивнул.

— Может быть, обратил внимание, что доктор Магнус обнаружил также кровь типа О на теле Алана?

Нет, Майкл этого не знал или забыл.

— Итак, тебе следует знать, что женщина, труп которой выловили в канале, имела кровь типа О.

— Не понимаю, куда вы клоните, — у Майкла появилось ощущение, что земля уходит у него из-под ног, и если за что-нибудь не ухватиться, — поминай как звали.

— Тебе не ясно, к чему я веду? А вот к чему: перед тем как застрелить себя, твой брат убил эту женщину.

— Ее звали Джинни Карамис? Не так ли?

— Она не опознана, может быть, и не она, а, может быть, и она — сказал Фаррелл, и по его тону Майкл понял, что тот уверен в последнем.

— Я не верю, что мой брат мог кого-то убить.

— Это я и ожидал от тебя услышать, — сказал Фаррелл, и Майкл уловил в его голосе снисходительные нотки. — В таких делах много всякого, что на первый взгляд не имеет смысла, но в нашем случае все свидетельства указывают на убийство и последующее самоубийство.

Майклу не хватало воздуха, хотелось убежать отсюда, спрятаться и сопоставить эти факты. Свое расследование он начинал с целью доказать, что брат не совершал самоубийства, а теперь придется доказывать, что он не совершал убийства.

— Пойми правильно, существует множество способов обыграть эти факты — все зависит от тебя.

— Как понимать — обыграть? — Майкл явно недопонимал то, что Фарреллу казалось само собой разумеющимся.

— Женщина ведь официально не опознана. Что касается меня, пусть она навсегда останется Джейн Доу. Сгинула еще одна шлюха. Кто ее хватится?

— Что вы собираетесь делать? — Майкл боялся подумать, сколько законов по милости Фаррелла ему придется Нарушить. Он никогда особенно их не чтил, но все же… Однако в какое дерьмо они вот-вот влезут!

— О чем толковал тебе Рэй? О чем говорил твой друг Лу Ватерман? Ты имеешь дело с лучшими сыщиками города, у нас все козыри, и мы можем делать игру, то есть сделать так, что твоего дружка Колина Грея объявят, конечно посмертно, виновным в манипулировании фондами «Колони-Сэксон».

Как только Фаррелл произнес это, Майкл уже знал, что если он прямо и не убивал Грея, то так его запугал, что тому волей-неволей пришлось бежать вплавь в Ирландию. Что он, Майкл, может сделать? У него нет доказательств, кроме того, пришло время позаботиться о собственной заднице.

— Подумай, что получится, если мы пустим дело на самотек. Итак, твой брат трахал эту шлюху и залез в деньги компании, в которой работал. Она знала, а может, даже участвовала в его делах. Ничего не оставалось, как убить ее, а потом, возможно, из-за угрызений совести или отсутствия иного выхода, пустить себе в висок пулю. Вам! Но это не конец истории, — он откинулся на спинку вращающегося стула и торжествующе посмотрел на Майкла, и тому показалось, что Фаррелл снова превратился в полицейского, сладкими обещаниями вытягивающего из подозреваемого желанное признание.

— Твой отец юрист, верно?

Его отец? При чем здесь он?

— Его фирма ведет дела нескольких крупных клиентов, не так ли? «АТ и Т», «Интел», «Хьюлет-Паккард», «Сони», — Фаррелл успел хорошо подготовиться. — Но если я не ошибаюсь, крупнейший их клиент — Сити в Нью-Йорке. Теперь прикинь, как отразится на его бизнесе вся эта история, конечно, если всплывет. Ты давно не был в большом городе. Где ты ошивался? В Вермонте?

— В Нью-Гемпшире.

— Нью-Гемпшир, — для Фаррелла это было пустым звуком, для него существовали только Нью-Йорк, Чикаго и Лос-Анджелес. — Пусть Нью-Гемпшир. Но даже если и так, ты понимаешь, что здесь, в Нью-Йорке, имеют цену такие вещи, как репутация и доброе имя. Один намек на что-то противозаконное и…

— К моему отцу это не имеет никакого отношения.

— Мистер Фридлэндер, к вашему отцу эта история относится прямо и непосредственно. Если она попадет в газеты… Как ты думаешь, сколько пройдет времени, пока мэр и его советник по правовым вопросам решат сотрудничать с другой фирмой? Ты знаешь, как это бывает: отпал один клиент, другие не заставят себя долго ждать и побегут, как крысы с тонущего корабля. Ты думаешь, компаньоны твоего отца будут стоять и смотреть, как разваливается их бизнес? Приятно им, открывая по утрам газеты, изо дня в день видеть имя своего компаньона?

Майкл только смотрел на Фаррелла, не зная, что ответить. Его мутило: съеденный наспех завтрак рвался наружу, во рту пересохло.

— Ну? — Фаррелл проявлял нетерпение.

Нужно было что-то говорить.

— И как избежать огласки?

Детектив расплылся в широкой дружеской улыбке:

— Да, если такого развития событий удастся избежать, довольны будут все.

— И что же я должен делать?

— А ничего.

— Извините, не понял.

— Я не хочу, чтобы ты что-то делал, Майкл. Появившись тут впервые, ты сказал мне, что хочешь докопаться до правды. Я тебя понимал и понимаю. Все-таки родной брат… Но правда — вещь очень деликатная. Очень часто она бывает неудобной и нежелательной. Начнешь копать дальше — только сделаешь хуже всем, и прежде всего себе и своей семье.

— Давайте начистоту. Вы предлагаете забыть все и возвратиться домой?

— В Нью-Гемпшир. Правильно понял, — Фаррелл сверкнул глазами из-под нахмуренных бровей. — И не стоит нанимать других детективов. Дорого обойдется.

Неужели он знает об Амброзетти или предупреждает его на всякий случай? Но так или иначе, слова детектива произвели на Майкла желаемый эффект, до смерти напугав его.

— В свою очередь, что вы предпримете?

— Мы сделаем так, чтобы ты спал по ночам спокойно.

Итак, Фаррелл представил Майклу совершенно неожиданную для него версию событий, и она, — насколько он мог судить, звучала ужасающе правдоподобно. Именно звучала: ему не хотелось в нее верить, но разве это имело какое-нибудь значение? У этих людей власть, и они играют в свои игры по правилам, ему неведомым. Так или иначе, но он чувствовал себя так, будто его только что трахнули.

Единственное, что пришло ему на ум — позвонить Ватерману, ведь именно он направил его в агентство Фонтаны. Может быть, он объяснит Майклу, что происходит: долгие годы работы судьей развили в нем утонченную способность отличать действительность от вымысла. В любом случае, с ним необходимо посоветоваться.

Трубку сняла Изабелла, домоправительница.

— Переговорить с судьей вряд ли вам удастся, — сказала она со своим мелодичным карибским акцентом.

— А где я мог бы его найти? — Майкл забыл, что было воскресенье, и все выехали из города на уикенд. Несомненно, Ватерман сейчас в Хэмптоне.

— Судья серьезно заболел. Он в больнице.

— Очень жаль это слышать, — Майклу действительно было жаль.

— Когда его выпишут, я не знаю.

— Могу я навестить его в больнице?

— Пожалуй, да. Он в нью-йоркской больнице. Вам, видимо, следует предварительно позвонить, и вам скажут, когда можно прийти.

Майкл не стал предварительно звонить. Была вторая половина дня, и он решил, что приемные часы еще не закончились. Узнав в регистратуре номер палаты Ватермана, направился прямо к лифту, не собираясь услышать, что судья не принимает посетителей.

Выйдя из лифта на шестом этаже и направляясь к палате Ватермана, Майкл увидел выходящего из нее высокого, хорошо сложенного мужчину — его проницательные глаза в металлической оправе, уставились на Майкла. Этого мужчину Майкл как будто встречал раньше. И тот, по-видимому, тоже знал его.

— Фридлэндер? Майкл?

— Да, — даже подойдя поближе, Майкл не узнавал мужчину, которому едва перевалило за пятьдесят. В черном костюме, галстуке лимонного цвета, с портфелем в руках. По виду — настоящий доктор.

— Извините, я что-то не… — начал Майкл, но тут вспомнил, кто это был: — Доктор Шэннон?

Майкл изучал внутреннюю медицину на первом или втором курсе, когда учился в Колумбийском университете, под руководством Шэннона, не очень требовательного учителя, но прекрасного специалиста. Он так и не сдал этого курса и даже сейчас чувствовал стыд за свой провал на экзамене.

Они поздоровались.

— Чертовски много времени прошло с тех пор, — сказал Шэннон. — Где ты все это время прятался? Ты ведь ушел из университета?

Майкл обычно в таких случаях рассказывал минутную историю своей жизни, в которую вмещал события последних пятнадцати лет. Особого интереса в глазах Шэннона не заметил.

Жизнь Шэннона, напротив, изобиловала почестями, назначениями и повышениями: кроме Колумбийского, сотрудничество в университете Рокфеллера, руководство какой-то программой на Синайском полуострове, смысла которой Майкл не уловил. Доктор Шэннон только что вернулся из Парижа, где принимал участие в конференции по современной лекарственной терапии, и в сентябре должен был участвовать в семинаре в Сан-Диего.

Женат. Счастлив. Жена, как он выразился, «девица с твоего курса по имени Сандра Рааб».

Это имя Майклу ничего не говорило, но разговор напомнил время, проведенное в Колумбийском университете: выпивка, наркотики, секс, политика и проваленные экзамены.

— Наверное, есть дети? — вежливо осведомился он, посматривая на дверь, из которой появился Шэннон.

— Трое, два мальчика и девочка. Старшему одиннадцать.

— Поздравляю!

— А ты?

Майкл покачал головой. Он не только не сделал карьеры и не мог похвалиться званиями, у него не было семьи. Шэннон удивился, и в его голосе появились покровительственные нотки. Удачно избежав очевидного вопроса — что Майкл собирается делать дальше, — Шэннон поинтересовался, когда тот вернулся в Нью-Йорк.

— Тебя же не было много лет, не так ли?

— Я бы не приехал, если бы не брат.

— Брат?

Майкл выложил ему историю Алана.

— О Господи. Я и не знал. Выражаю искреннее соболезнование. Какая трагедия! Обычно читаешь о таких вещах в газетах, и в голову не приходит, что подобное может произойти с близким человеком, — Шэннон постарался побыстрее закрыть тему. — А что заставило тебя прийти сюда, в нью-йоркскую больницу? Кого-нибудь навещаешь?

— Судью Ватермана.

Шэннон нахмурился.

— Он друг нашей семьи, — поспешно добавил Майкл.

— А… Какое совпадение! Я лечащий врач Лу, — сказал Шэннон таким тоном, будто судья стал его личной и безраздельной собственностью.

Майкл подумал сначала, что Шэннон приходил к судье в качестве консультирующего врача, ему и в голову не пришло, что тот может оказаться лечащим.

— Как он себя чувствует?

— Неважно, — сказал Шэннон, понизив голос. — И вообще, Майкл, хотя я уверен, что судью Ватермана не выведет из равновесия твой визит, однако не стоит беспокоить его прямо сейчас. Возможно, позже, когда он почувствует себя немного получше.

Посчитав свои слова недостаточно убедительными, Шэннон, обняв Майкла за плечи, повел к лифту.

— Лу только что принял успокоительное, — сказал он по пути. — Пусть немного поспит.

— А как насчет завтра? Может быть, он уже будет в состоянии принимать посетителей? — спросил Майкл, но, посмотрев на непреклонное выражение лица Шэннона, понял, что завтра доступ к судье Ватерману будет так же закрыт, как и сегодня.

Ничего не поделаешь. Майкл спустился с Шэнноном в лифте и распрощался. Как только его бывший наставник скрылся из виду, он вернулся к лифту и поднялся на шестой этаж.

На этот раз никто не преградил ему путь к судье Ватерману. Но как только Майкл вошел в палату, то понял, что все его тактические ухищрения пошли насмарку. Шэннон не кривил душой — судья выглядел ужасно: мертвенно-бледный цвет лица, ввалившиеся глаза. Во сне он напоминал мертвеца, и единственным признаком жизни оставалось прерывистое хриплое дыхание.

— Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?

Майкл обернулся и увидел стоящую у дверей сестру. Она не скрывала своего гнева.

— Нет, спасибо. Я уже увидел, что хотел, — сказал он и проскочил мимо сестры за дверь.

Передавая содержание своего разговора с Фарреллом, один или два раза Майкл заметил, что Амброзетти его не слушает. С тех пор как они встречались в последний раз, он простыл и сейчас шмыгал красным носом, кашлял и тер ладонью лоб. Может быть, состояние здоровья и явилось причиной его невнимательности, но Майклу от этого легче не становилось: на этого человека он возлагал последние надежды, и ему хотелось видеть внимательного собеседника.

Когда Майкл закончил рассказ, Амброзетти поднял на него мутный взгляд:

— И только-то?

— Разве этого недостаточно?

Детектив будто бы не слышал, призывая официанта принести еще один стакан содовой.

Амброзетти был своим в этом баре, расположенном в центре Манхэттена, и чувствовал себя так же уютно, как дома.

— Ну? — Майклу не терпелось услышать мнение сведущего человека по поводу всей этой истории.

— Что «ну»?

— Скажешь ли что? Как мне поступать?

— А ты что сказал этому Фарреллу о своих намерениях?

— Пообещал подумать и прийти к нему в офис, когда решу.

— Не спеши с визитом. У нас наметился определенный план. Нет смысла позволять какому-то шуту испортить такую работу. А пока пускай думает, что ты с ним заодно.

— А что ты скажешь по поводу Джинни Карамис?

— Спроси-ка себя сам, веришь ты в то, что наплел тебе Фаррелл, или нет. Возможно, это всего лишь пошлый блеф, а я поинтересуюсь, кого там выловили из лужи в Брод-Ченнел. В чем твоя проблема, Майкл? Она в том, что ты слишком много берешь в голову. Не надо волноваться! Когда действительно наступит время для этого, я тебе дам сигнал. Пока оно не наступило.

Майкл кивнул, но теперь его волновало уже то, что Амброзетти, казалось, совсем не волнуется: он видел, как работает детектив, и оценил его — если уж влез с головой в это расследование, то доведет его до конца и не позволит никому вмешиваться в свои действия, даже клиенту. Возможно, у него нет никакой определенной стратегии, никакого плана, но он умело делает вид, что таковые у него имеются, и Майклу этого вполне достаточно.

Теперь, когда Амброзетти решил, что успокоил расшалившиеся нервы своего клиента, он перешел к делу.

— Я проверил еще кое-что, — начал он, раскрыв перед собой засаленный блокнот. — И то, что я обнаружил, заставляет меня думать, что у нас возникнут более серьезные проблемы, чем твой Фаррелл. Да может быть, ты помнишь, я упоминал раньше о расписке, заполненной на получение вещественного доказательства, а именно пуловера твоего брата?

Что-то такое Майкл припоминал, но он уже свыкся с тем, что если какой-то факт казался важным в один момент, то в следующий он превращался в совершенно незначительный: пробитый пулей пуловер мог стать отгадкой тайны смерти Алана или оказаться никчемным в свете их расследования.

— Его должны были подвергнуть химическому анализу, — продолжал Амброзетти. — По крайней мере, его запрашивали на анализ, но никакого анализа не проводилось.

Он перевернул страницу блокнота:

— Кроме того, исчез спортивный костюм Алана. Таким образом, важные вещественные доказательства исчезают в какой-то черной дыре манхэттенской системы уголовного права. Нехорошо!

— Что еще пропало?

— Если бы я хоть одним глазком увидел копию заключения судмедэксперта, осматривавшего место происшествия…

— Я с ней встречался, с судмедэкспертом, имею в виду.

Амброзетти удивленно вскинул густые брови:

— Действительно? И что же она тебе сообщила?

— Ничего особенного. Сказала, что попытается найти свое заключение.

Конечно, Амброзетти покоробил тот факт, что Майкл обошел его как профессионала, но он вздохнул с облегчением.

— Посмотрим, посмотрим… — проворчал он, не пытаясь даже скрыть своего сомнения, и снова уткнулся в блокнот.

— Ага, вот, — воскликнул он, барабаня толстым пальцем по следующей странице. — Это мне нравится. Еще один запрос на получение вещественного доказательства — револьвера тридцать второго калибра и патронов — для снятия скрытых отпечатков пальцев. Есть приписка: «В распоряжении детектива Мэкки. Отдел убийств». Однако револьвер не подвергался никакой экспертизе. По крайней мере, результатов ее не нашёл. Что это значит? А вот что: если на револьвере были другие отпечатки пальцев, кроме Алана, мы об этом уже никогда не узнаем. Возникает вопрос… впрочем, в твоем деле они — на каждом шагу. Для пущей убедительности он вынул огромный носовой платок и, сотрясаясь всем телом, чихнул.

— И к каким же выводам ты пришел?

— Пока на этот вопрос ответа нет, Майкл. Мы находимся на стадии собирания кусочков, позже сможем составить из них более или менее полную картину событий.

— Мне нужны копии всех документов, которые ты обнаружил.

— Нет проблем. Ты мой клиент, и в конце концов, ты мне платишь, — Амброзетти чихнул еще раз и добавил: — Здесь прослеживается определенная система.

— Что еще за система?

— Не в первый раз Бюро судебно-медицинской экспертизы, можно сказать, закрывает дело. Я проделал кое-какую работу и нашел еще три дела, с которыми не все чисто. Уверен, покопайся еще — обнаружил бы и другие. Вот дело Лукаса Като, панка, застреленного в Бронксе в декабре прошлого года. Магнус представил заключение, в котором говорилось об осмотре им места преступления, но полицейские, бывшие там, свидетельствуют, что они его не видели. Пятна крови и выбитые зубы, найденные в квартире убитого, никто не подвергал экспертизе, и даже неизвестно, принадлежали они ему или нет. Но самое главное: Магнус не пытался установить время, когда наступила смерть.

— И какое это имеет значение?

— Это значит, что он помог подозреваемому организовать себе алиби, а это уже кое-что.

Амброзетти перешел к следующему делу:

— А вот дело Тино Охьеды — печально знаменитого торговца наркотиками, не заслуживающего жалости, потому что в отдельных случаях он не останавливался перед убийством целой семьи, включая детей. Его задушили в психиатрическом отделении больницы Белвью два охранника и, несмотря на неоспоримые доказательства, вышли сухими из воды. В заключении Магнус определил причину смерти: пневмония дыхательных путей и гиперпирексия.

— Как ему удавалось каждый раз проделывать эти трюки?

— Разве это не очевидно? Никто не хотел, чтобы охранники попали под суд. И, стараниями Магнуса, не попали.

— Третий случай имел место в апреле этого года, когда застрелили молодую женщину по имени Кэсси Эпштейн. Ее убийца утверждал, что это — несчастный случай: револьвер выстрелил самопроизвольно, когда он взял его, чтобы почистить. Не вдаваясь в неприятные подробности, скажу, что все обвинение строилось на траектории полета пули, местоположениях убийцы и жертвы в момент выстрела и входного отверстия пули на теле жертвы. В своем заключении Магнус «поместил» входное отверстие на полдюйма ниже, чем в действительности. Даже давая показания под присягой, ему удалось-таки убедить жюри присяжных в том, что выстрел — случайный.

— Убийца ушел от наказания?

— Именно это он и сделал!

— Итак, ты утверждаешь, что Магнус умышленно фальсифицировал результаты вскрытия?

— Похоже, что так. Тебе не кажется? Конечно, следует задать вопрос, зачем это ему нужно? Какая нужда подделывать медицинские заключения или скрывать результаты экспертизы? Магнуса не назовешь некомпетентным, напротив, у него репутация одного из лучших паталогоанатомов в стране. Отсюда вывод: все свои штучки он проделывал не иначе как умышленно. Но остается открытым вопрос — зачем?

— Как ты собираешься искать на него ответ?

— Нужно еще раз просмотреть эти дела. Кстати, могут обнаружиться еще и другие, которые я пропустил. Просмотрев их, мы попробуем установить, как они соотносятся друг с другом. И самое главное — мы раскроем преступную систему, по которой работает доктор Магнус, и на кого он работает.

— А потом?

— А потом нам придется уносить ноги и поглубже залечь.

Выдалась ужасная ночь: сначала никто не знал, что делать с Тони Моргантини — днем он пытался отравиться и, наконец, справившись с собой, надоедал всем душеспасительными разговорами. Гейл обрадовалась, что удалось отделаться от него, спровадив в психиатрическую палату, но он оттуда сбежал и снова явился к ней. Она еще раз отправила его к психиатру, наконец тот, не долго думая, выпер неугомонного пациента на улицу.

Потом битый час она останавливала кровотечение из ножевой раны, полученной в драке парнем по имени Винни Сензел, которому было безразлично, что он может умереть от потери крови; его волновало одно — трубка, вставленная врачами в нос.

— Дайте мне умереть! — орал он. — Мне на все наплевать! Выньте у меня эту чертову трубку! Хочу домой!

Если дело с Винни не вызывало беспокойства, то By Чанг требовал внимания: при диагнозе — рак поджелудочной железы — кто-то несколько часов назад сделал бедному старику бариевую клизму. Он не имел представления, кто и зачем, тем более не мог об этом сказать, так как не знал ни слова по-английски. От этой процедуры разлилась желчь и, будучи желтолицым от рождения, By Чанг стал желтее желтого. Гейл боялась, что он умрет прямо у нее на глазах, но все обошлось.

Окончательно доконала доктора Джозефина Перес, попытавшаяся отравиться. Когда в нее влили достаточно соляного раствора и напичкали активированным углем, она вдруг пришла в себя, обозвала Гейл сучкой и заявила, что лучше бы ей дали умереть. И это вместо благодарности!

В понедельник в семь тридцать утра Гейл вышла наконец из больницы. Яркий солнечный свет ослепил ее: она остановилась, зажмурила глаза и вдруг услышала свое имя. Повернувшись в сторону голоса, увидела мужчину с вьющимися черными волосами, в майке и джинсах. Прищурившись, чтобы лучше разглядеть, она наконец узнала его. Да ведь это тот парень, который приходил к ней вечером и выспрашивал о деле Фридлэндера. Как его зовут? Вспомнила — Майкл Фридлэндер.

Он подошел к ней:

— Я ждал вас.

— Успела догадаться. Но очень жаль — не нашла того заключения.

На самом деле она забыла о нем.

— Вы говорили, что не знаете, когда вас попросят поработать на Бюро судмедэкспертизы следующий раз.

— Так что вы теперь хотите? — спросила она грубо. Она валилась с ног от усталости, и ей было не до вежливых изъяснений. Потребуется время, чтобы успокоиться после этой безумной ночи, и только тогда она сможет наконец заснуть, а сейчас не до разговоров, тем более с незнакомцем.

— Могли бы мы пойти куда-нибудь и поговорить? — спросил Майкл почти заискивающе.

Она покачала головой и ускорила шаг. Неужели она надеется от него убежать, подумал Майкл.

— Нельзя, что ли, подождать? — Гейл задыхалась от быстрой ходьбы. — Я валюсь с ног от усталости.

— Если бы это было не так важно, я бы вас не побеспокоил, поверьте мне.

— Важно для вас, вы хотите сказать, — Гейл злилась, но она уже поняла, что от Майкла так легко не отделаешься.

— Не только для меня — для многих. Хочу поговорить с вами о Магнусе.

Почему-то последние слова Майкла ее не удивили. Этот Фридлэндер — псих, параноик, каких полно в городе. Если бы он поджидал ее ночью, она бы при виде его запаниковала: кто знает, какими мотивами он руководствуется, что у него на уме? Но сейчас, солнечным утром, он не казался ей таким страшным. Рассеянным и сумбурным — да, но ни в коем случае — опасным.

— Я не могу вам помочь, — сказала она твердо, надеясь, что он от нее наконец-то отстанет. — Я постараюсь отыскать это злосчастное заключение, но на этом все! Надеюсь, тогда вы меня оставите в покое?

— Давайте позавтракаем.

— Я не голодна.

Свернув за угол, она вышла на Двадцать вторую улицу, намереваясь через два квартала распрощаться — не хватало еще, чтобы он преследовал ее до квартиры.

— А как насчет кофе, доктор Айвз?

— Я не на работе, зовите меня Гейл.

— Послушайте, Гейл, дайте мне пять минут, нет, десять…

— И вы обещаете потом исчезнуть? — Гейл была уже вне себя от злости, поняв, что иначе от него не отвяжешься.

— Тогда — да, обещаю, — улыбнулся он, потом добавил: — На время.

— Хорошо, давайте найдем какое-нибудь кафе. Там и поговорим.

Он — сумасшедший, нет сомнений. Конечно, не такой, как например, Рауль де Лео, страдающий от эпилептических припадков, и не как тот идиот, который выпил бутылку йода и потом отказался принимать крахмальный раствор на том основании, что это противоречило догматам его иудейской веры. Нет, он определенно сумасшедший, но болезнь его еще не описана в психиатрических учебниках. У него есть цель, и она завладела всем его существом и не оставила в его душе места ни для чего другого. Она даже восхищалась им, хотя знать он этого не должен.

Отупевшая после тридцати семи часов пребывания в темной яме, именуемой отделением скорой помощи, Гейл едва ли понимала, чего добивался от нее Майкл. Ее внимание целиком сосредоточилось на нем самом: как он жестикулирует руками, двигает губами и вращает для пущей убедительности глазами — непоколебимая страстная убежденность восхищала ее. Но о чем он толкует? Она заказала еще одну чашку кофе, две предыдущие ее не взбодрили, может быть, третья выведет ее из состояния отупения, и она станет понимать, о чем говорит этот человек.

— Три дела, даже четыре, если считать и дело моего брата. А кто знает, сколько их было раньше? Если бы вам удалось просмотреть медицинские заключения, вы бы оказали мне неоценимую услугу.

— Это незаконно, не могу этого сделать, — не было уверенности, что это действительно так, но в этот момент ей так казалось. Следует быть предельно осторожной, чтобы этот парень не втянул ее в какую-нибудь грязную аферу.

— Заключения о вскрытии доступны для всех, — запротестовал Майкл. — Если нельзя вынести их, можно просмотреть на месте или сделать копии.

— Но какая от всего этого польза? — может, он уже говорил о том, что собирается делать с копиями, но она прослушала?

— Пока не посмотрю этого, я не знаю.

— Мне показалось, вы говорили о каком-то детективе, работающем на вас? Зачем тогда я?

— Вы работаете с Магнусом и имеете доступ в святая святых. Вам гораздо легче добыть копии документов, чем любому детективу, — он вдруг весь поник. — Но я чувствую, что вы хотите мне отказать.

Именно это она и собиралась сделать. Она, конечно, допускала мысль, что Бюро судмедэкспертизы иногда давало некомпетентное или ошибочное заключение о причинах смерти того или иного человека, но ей казалось совершенно непостижимым, что под этой вывеской скрывается обыкновенная уголовщина.

С другой стороны, она не любила делать то, что от нее задали другие.

— Я пока ничего не говорила и не сказала ни «да», ни «нет». Дайте названия дел, о которых идет речь, может быть, найду что-то для вас полезное, но никаких гарантий. Договорились? — сказав все это, она сразу поняла, что сама же копает для себя яму, почувствовав, что ее участие в этом деле сулит только неприятности.

— Мне не нужны гарантии, — обрадовался Майкл. — Я ни от кого их не требую. Если у вас с этим не получится, ни в чем не упрекну! Уже хорошо, что вы согласились хоть попытаться.

Он протянул ей листок бумаги с именами. Лукас Като. Тино Охьеда, Кэсси Эпштейн и Алан Фридлэндер.

В конце концов она капитулировала и позволила Майклу проводить себя до дома. Пришла она как раз вовремя. Как только открыла дверь своей квартиры, зазвонил телефон — как будто кто-то знал с точностью до секунды, когда она вернется домой. Подняв трубку, сначала не поняла, удивляться ей или радоваться — на другом конце провода находился Курт Магнус.

Неопознанные останки, найденные в южной части Риверсайдского парка, Магнус стал вскрывать через три часа после того, как их привезли. Ассистировали неизменные Фрэнсис Холмс и Гейл Айвз.

Обычно Магнус не спешил со вскрытием: сто двадцать восемь морозильных камер могли принять и хранить трупы до тех пор, пока он или другой его подчиненный не находил время для их осмотра, но этот труп, кажется, особенный — похоже на работу Мясника.

Магнус пригласил Гейл ассистировать ему. Почему? Может быть, потому, что она вместе с ним осматривала последнюю жертву Мясника, а возможно, у него на нее были какие-то виды? Как бы то ни было, на его просьбу присутствовать при вскрытии она откликнулась очень неохотно. Снова и снова присматривалась к Магнусу. У преступников и заговорщиков не написано на лбу, кто они такие. И все же она пыталась найти в нем хотя бы внешние признаки вины: нервную суетливость, бегающий взгляд, неуверенную походку…

Доктор Магнус, напротив, был уверен и вел себя как всегда, сосредоточив внимание на лежащем перед ним трупе. Облаченные в резиновые перчатки руки держали скальпели, и было видно, что доктору не терпится пустить их в ход. В его меланхоличных глазах Гейл видела только страшное знание мира, — но ни вины, ни жестокости настоящих преступников. Она даже затаила на Майкла обиду за то, что тот оговорил такого человека.

Когда она вошла в комнату для вскрытий, Магнус приветствовал ее слабой улыбкой. На этот раз, решила Гейл, не будет никакого висельного юмора, каким грешат все патологоанатомы — случай очень сложный и серьезный. В прохладном, хорошо вентилируемом помещении для вскрытий она ощутила атмосферу некоторой торжественности. Новость о страшной находке в Риверсайдском парке уже стала достоянием общественности; о ней сообщили по телевидению в бюллетене новостей. В вестибюле Гейл видела собравшихся там репортеров и фотографов: как всегда в таких случаях, они находились в крайней степени возбуждения и горели единственным желанием — поскорее узнать результаты вскрытия.

Когда Холмс убрал простыню, прикрывавшую останки, под нею оказались только голова и туловище. Голова была ужасно изуродована, но туловище, за исключением нескольких ссадин и синяков, осталось неповрежденным. В местах ампутации рук и ног кожа была слегка подпалена, и это говорило о том, что раны прижигались. Только то место, где находился пенис, осталось открытой раной.

— Прекрасно, — сказал Холмс, не изменившись в лице. Выражение его лица всегда оставалось бесстрастным, за исключением тех случаев, когда его взгляд падал на Гейл — бесстыдно похотливый, будто она представляла собой еще одно тело для осмотра и вскрытия, только по чистой случайности сохранявшее жизнь.

— Смерть, по всей видимости, наступила примерно двенадцать-четырнадцать часов назад, — сказал Магнус.

— Что вы видите здесь, на коже? — спросил он Гейл, оторвав взгляд от трупа.

— Гусиную кожу.

— Почему здесь появилась гусиная кожа?

— Вода… может быть, грязь…

— Итак, предполагаем, тело некоторое время находилось в воде. Как долго?

— Я бы сказала, всего несколько часов. В противном случае кожа была бы более сморщенной.

Магнус кивнул. Сообразительная ученица!

— О чем вам говорят синяки и ссадины под веревкой, которой связан труп?

— Покойный оставался живым, когда его связали. Если бы не было кровообращения, не осталось бы и синяков.

— Отлично, — Магнус потер руки в резиновых перчатках и улыбнулся Гейл. — А теперь приступим.

Работая руками, доктор Магнус не переставал изводить Гейл вопросами: иногда ласково, а то и требовательно; когда она оказывалась в тупике, — насмешливо, упорно стараясь втянуть ее в дело, которым занимался сам, прививая ей вкус к работе с мертвецами. Однако зачем он это делал, Гейл совершенно не понимала, и только постепенно проникалась ощущением — присутствуя на вскрытиях доктора Магнуса, становится его сообщником.

В течение следующего часа восстановилась картина убийства. Обнаружив следы ногтей на шее, они решили, что убийца в первую очередь хотел задушить жертву, но четких следов удушья не обнаружили. По-видимому, он решил прибегнуть к другим средствам умерщвления. Причиной смерти явилась, скорее всего, травма головы, нанесенная тяжелым предметом — вся левая сторона лица была разбита и провалилась внутрь черепа, образовав кратер, из которого на них смотрел уцелевший глаз.

— Это был прямой удар. Рана имеет рваные края, лицевая кость измельчена и провалилась. Осколки попали внутрь черепа и повредили мозг.

Лицо Магнуса покрылось потом: вскрывал череп, работая дрелью, пилой и стамеской, наконец, потеряв терпение, — собственными пальцами. Когда крышка черепа отошла, и в образовавшемся отверстии зарозовел мозг, Гейл сказала, что ей очень жаль, но вынуждена их покинуть.

Нет, ее не тянуло на рвоту, — к таким вещам она давно привыкла. Но если она хочет когда-нибудь просмотреть дела, о которых просил ее Майкл, лучшей возможности в ближайшее время вряд ли можно ожидать. Магнус, бросив на нее укоризненный взгляд, решил, что у Гейл сдали нервы.

Найти нужные заключения о смерти было не так-то просто, и не потому, что они тщательно охранялись, а из-за полного беспорядка в офисе Бюро судмедэкспертизы, за который не в малой степени нес вину доктор Магнус. Люди, работающие с ним, утверждали, что он очень требовательный начальник. Она же слыхала множество смехотворных историй о крови, капавшей из шкафа с документами, о найденной в ящике стола отрубленной руке, о том, что однажды все холодильные камеры оказались заполненными до отказа, и части тел пришлось хранить прямо в коридоре. Ну и вонища же была! Возможно, многие из этих историй — чистый вымысел, но Гейл верила, что в них есть доля правды: сама не раз видела здесь тараканов, а однажды столкнулась нос к носу с огромной крысой, обследовавшей помещение с образцами, да так нагло и спокойно, будто орудовала в собственной вотчине. Кроме того, ей попадались мусорные ящики с пластиковыми мешками, полными шприцев, пузырьков с кровью и другими жидкостями, наполнявшими человеческое тело. Она тогда очень испугалась, столкнувшись с грубейшим нарушением существующих правил, но, подумав, решила: она — всего лишь повременный работник, и все это не ее забота.

С документами в Бюро возникла еще одна проблема: проходили месяцы, прежде чем подготавливались полные заключения о смерти. За последний год образовались огромные завалы незаконченных дел. Полиция требовала кратких и ясных заключений о смерти; иное дело с семьями погибших и страховыми компаниями — полных заключений о смерти им приходилось ждать месяцами, хотя в среднем по стране на их оформление уходило несколько недель. Поэтому Гейл не была уверена, что ей удастся обнаружить нужные папки, а если и получится, то еще не известно, в каком состоянии находятся документы.

Вся их масса в Бюро судмедэкспертизы хранилась на третьем этаже, но некоторые, совсем недавние, временно — на первом, рядом с узлом связи, в разгороженном на отдельные ячейки помещении, где расшифровывались и записывались результаты вскрытий. Здесь же работали статистики, анализировавшие и классифицировавшие данные и определявшие причины и тенденции смертности народонаселения: наркотики, алкоголь, транспортные происшествия, болезни и убийства.

Комната, которую она разыскивала, была открыта. За столом сидел мужчина в рубашке с короткими рукавами и с полузавязанным галстуком.

Гейл оставалась в той же одежде, которую она надела для вскрытия — майка с коротким рукавом, свободные брюки и пластиковый фартук. Свои непослушные волосы она упрятала под кепку, а те, что выбивались из-под нее, были припудрены костной пылью. У нее не было времени переодеваться, да в этом наряде она больше приходилась к месту. Мужчина кивнул ей и начал вводить данные в компьютер.

Гейл нервничала, сердце билось учащенно. Нет, она не боялась, что ее застанут за просматриванием документов, этим правом она пользовалась, хотя доктору Магнусу ее интерес может показаться более чем странным. Чувство опасности только воодушевляло ее, она принялась лихорадочно просматривать имена на папках: Фрэнкс, Фраскалл, Фрейер, Фрейзи, Фредерик, Фредман, Фриман, Фрейд, Фриденберг, Фридлэндер…

Вот она! Слава Богу, еще здесь. Она окинула комнату взглядом — кроме мужчины за компьютером, никого нет, а тот казался слишком занятым работой и не обращал на нее внимания.

Открыв папку, Гейл нашла собственное заключение об осмотре места происшествия. Прочитав первые строчки, с удивлением обнаружила фразы, которые никогда не писала. Под документом стояла ее собственноручная подпись, но текст был изменен. Кто это сделал, она не знала, но тем не менее вывод гласил: «Алан Фридлэндер покончил жизнь самоубийством в собственной спальне».

— Ублюдки! — прошипела она, но не так тихо, как ей показалось, поскольку статистик, оторвав свой взгляд от клавиатуры компьютера, взглянул на нее с недоумением. Она мило улыбнулась и прошла к копировальной машине.

И до нее дошло, почему ее послали одну осматривать тело Алана Фридлэндера в его спальне. Это не бюрократическая ошибка, как она тогда подумала: Магнусу был нужен кто-то неопытный, кому не особенно доверяли, и кто, вероятнее всего, никогда не поставит под вопрос его выводы. Теперь понятно, почему он ее так опекает, считая, что она всегда уступит. Итак — ее использовали и собираются это делать и дальше.

Гейл бушевала, и от ее ярости, казалось, некуда было спрятаться: тяжело дыша, она металась из угла в угол, останавливаясь, чтобы взглянуть в окно. Майкл, сидевший за кофейным столиком в ее гостиной, не ожидал подобного всплеска эмоций, такой он ее видел впервые, поэтому принял единственно разумное решение, дабы не попасть под горячую руку, — сидеть тихо, задраив люки и поджидая, пока шторм не утихнет.

Он пришел сразу же, как только она позвонила, впрочем, не надеясь, что ей удалось так быстро просмотреть документы, о которых шла речь. Однако Гейл сняла не только копии с заключения о смерти его брата, но и документов, имеющих отношение к Охьеде и Эпштейн. Папку с делом Лукаса Като обнаружить не удалось.

Время от времени она выпивала рюмку «Абсолюта», но водка не действовала на нее, потому что нервы возбудились до предела.

— Черт его подери! — твердила она, обращаясь то ли к Майклу, то ли к самой себе. — Черт подери этого сукина сына! Что обо мне вообразил? Хорошенькая, пустоголовая девица, которой можно пудрить мозги?

Майклу показалось, что предают ее уже не в первый раз: раньше, наверное, это были любовники, друзья или коллеги — ему хорошо известно, что чувствует человек в такие моменты. Однако, если не кривить душой, можно радоваться, что все обернулось таким образом — Магнус стал ей ненавистен больше, чем ему самому.

Оглядев комнату рассеянным взглядом, Гейл остановила его на Майкле.

— Черт с ним, — заявила она. — Я не так уж нуждаюсь в деньгах, чтобы плясать под их дудку. Есть другие способы заработать деньги. Правильно?

— Конечно, — поспешно согласился Майкл, но на самом деле ему не хотелось, Чтобы Гейл выходила из игры, тем более теперь, когда они идут по горячему следу. Обстоятельства сложились так, что они — союзники, значит, заодно, и было бы лучше, если бы Гейл продолжила сотрудничество с Бюро судмедэкспертизы.

— Нужно вымыться, провоняла формальдегидом, этот запах в последнее время не переношу.

Гнев ее немного утих, и она начала успокаиваться. Расстегнув две верхние пуговицы блузки, предложила Майклу чувствовать себя как дома и направилась в спальню, включила музыку — Дженис Джоплин. Он не помнил, когда в последний раз слышал Дженис, и сейчас ее голос напомнил давно минувшие времена.

Он встал, налил немного «Абсолюта» и на мгновение увидел Гейл, стоявшую в тени своей спальни с распущенными волосами, упавшими на голую спину. Еще мгновение, и она скрылась в ванной комнате.

Пока Гейл плескалась, Майкл просмотрел принесенные ею копии документов, начиная с заключения о смерти Алана Фридлэндера. Конечно, он не надеялся обнаружить в них какое-то откровение, прямое признание факта невозможности самоубийства или хотя бы легкий намек на то, что это могло быть и не самоубийство. Все в деле, включая и заключение Гейл, подтверждало выводы Магнуса и департамента полиции, а многого вообще не оказалось: не было результатов нейтронного и парафинового анализов, химической экспертизы одежды, а также исследования ее под электронным микроскопом и просвечивания фрагментов пули рентгеновскими лучами.

Ничего определенного не нашел Майкл и в деле торговца наркотиками Тино Охьеды. Не проучившись и двух лет на медицинском факультете, Майкл не мог разобраться: заключение о смерти оказалось так напичкано медицинскими терминами, что простому смертному нечего было пытаться что-нибудь понять, как, впрочем, и в написанном простым английским языком.

Обстоятельства неясны. Требуется дальнейшее изучение свидетельств и повторное расследование.

Какое-то сумасшествие. Создавалось впечатление, что с таким трудом собрав все свидетельства того, что торговца наркотиками задушили, Магнус вдруг заявляет, что не имеет ни малейшего представления о причинах его смерти.

Еще более загадочной оказалась приписка внизу листа.

Предписано доктором Магнусом причину смерти считать таковой, как она отражена в заключении о смерти, вплоть до получения отчета из департамента полиции.

Приписка не имела подписи, а отчет полиции в деле отсутствовал.

Наконец Майкл обратился к делу Эпштейн и оказался полностью сбитым с толку — голова пошла кругом и сразу же заболела.

То, что он прочитал в деле Эпштейн, мало чем отличалось от рассказанного ему Амброзетти: полстраницы посвящалось местоположению входного и выходного отверстия пули. В деле не было ничего, что ставило бы под сомнение выводы доктора Магнуса. Заключение о смерти написано сухим техническим языком, который Майкл так и не смог расшифровать, но потом вдруг обнаружилось нечто такое, чего Майкл даже не пытался узнать, — имя убийцы Эпштейн. К его великому изумлению, им оказался глава компании, занимающейся грузовыми перевозками, — Фрэнк Брайс, которого он уже встречал в окружении Рэя Фонтаны.

Что касалось Майкла, сомнений у него не осталось: результаты вскрытий фальсифицировались по приказу Рэя Фонтаны — доказательства налицо, и они неопровержимы. Само присутствие Фонтаны перед зданием, где находилось Бюро судмедэкспертизы, говорило о многом. Наверное, Майклу удалось раскрыть преступную систему, о которой говорил Амброзетти.

Не мешкая, он позвонил Амброзетти и выложил ему свою теорию. Говорил он взахлеб и путано, поэтому детектив несколько раз прерывал и переспрашивал его.

К вящему удивлению Майкла, о Фрэнке Брайсе Амброзетти уже знал: по-видимому, в Нью-Йорке он был не такой уж незаметной фигурой, как ему показалось во время их встречи.

— В определенных кругах Загребатель очень хорошо известен, — сообщил детектив.

— Извини, не понял, кто?..

— Загребатель, от слов «загребать деньги» — жаргонное словечко, обозначающее человека, умеющего легко и быстро зарабатывать большие деньги. Насколько я знаю, он контролирует аэропорт Кеннеди.

— Он говорил мне, что управляет транспортной фирмой.

— Ты с ним знаком?

— Я видел его однажды. Он числится среди друзей Фонтаны.

— Его транспортная фирма — крыша для бандитской шайки, занимающейся грабежом грузовых автомобилей на трассах. Водители, работающие на Брайса, оставляют ключи в кабине, а потом говорят полиции, что не знают, куда подевался груз. Вот так он зарабатывает большие деньги и по праву заслужил прозвище «Загребатель». Когда ему было шестнадцать лет, угодил в тюрьму, там познакомился с нужными людьми и, выйдя на свободу, уже знал, чему посвятить жизнь и как делать большие деньги.

— О Господи! — Майкл не думал, что Брайс может оказаться таким прытким дельцом. Уж если он сам по себе имеет такую власть и влияние, то что говорить о Рэе Фонтане? — Всем заправляет Фонтана. Он собрал вокруг себя много обязанных ему людей и держит их на крючке. Это же ясно как день!

— Нет, в этом деле не все так однозначно, как тебе кажется. Попробую разобраться. Если появится что-то новенькое, позвоню.

Майкл был разочарован. Он надеялся, что Амброзетти с энтузиазмом ухватится за его гипотезу, но тот оставался спокойным в течение всего разговора и не давал увлечь себя новыми теориями.

Появилась Гейл в шортах, майке без рукавов с рекламой пляжного клуба в Ла-Джолле.

По ее грудям, четко обозначившимся под тонкой тканью майки, мчался на гребне волны улыбающийся дельфин. Майкл опустил взгляд. Какие у нее длинные и мускулистые ноги! Наверное, результат пробежек от одного пациента к другому. Без больничного халата она казалась совсем другим человеком — пахла мылом и шампунем, ненавистный запах формальдегида исчез, волосы упрятаны под тюрбаном, сооруженным из полотенца.

— С кем ты только что разговаривал?

— С Ником. Мне кажется, я нашел в документах что-то стоящее.

Он протянул ей рюмку с «Абсолютом» и налил себе.

— И что же ты обнаружил? — спросила она с сомнением в голосе.

Он поведал, что установил непосредственную связь между Эпштейн и Брайсом и далее между Брайсом и Фонтаной.

— А как насчет твоего брата? Есть там что-нибудь новое? — она села на кушетку, приготовившись услышать нечто возмутительное о докторе Магнусе.

— Ничего.

— Ты думаешь, что Фонтана имеет какое-то отношение к смерти твоего брата?

— Возможно. Почти уверен, что существует какая-то связь между ним и Аланом, а все дело упирается в деньги. Да, вот еще Джинни…

— Джинни? Кто это?

Он рассказал ей вкратце все, что знал о Джинни Карамис, а знал он о ней до обидного мало. После смерти, если она умерла, Джинни оставалась для него такой же тайной, какой была при жизни.

— У тебя есть доказательства причастности Фонтаны к убийству твоего брата? Я имею в виду доказательства, которые смогли бы удовлетворить законников?

— Пока не знаю, и мне необходимо обстоятельно обговорить все это с Ником.

— А доктор Магнус? Зачем ему подыгрывать Фонтане? Какие у него мотивы?

— Полагаю, Фонтана держит его за глотку.

Гейл смотрела на него скептически.

— Не знаю, Майкл. Мне кажется, ты слишком спешишь с выводами.

— Я всего лишь заполняю в картине событий пустующие места, и этих мест ох как предостаточно! Что случилось? Ты смотришь на меня так, будто у меня на лбу вырос рог. Считаешь меня сумасшедшим?

— Дело в том, что я не представляю себе, каким образом ты собираешься восстанавливать справедливость. Если Фонтана действительно причастен к убийству твоего брата, даже имея доказательства, ты с ним не справишься. И не говори, что твой детектив тебе в этом поможет — он не волшебник!

— Где-то в его непробиваемой броне есть щель. Моя задача — найти его самое уязвимое место, — Майкл не сомневался, что это ему удастся сделать. — Даже самые крепкие структуры имеют обыкновение разваливаться, если они прогнили и из них вынуть связующий кирпичик. Вспомни Уотергейт.

— Ну, — их разговор забавлял Гейл, и она не преминула подразнить Майкла, — создается впечатление, что ты долго размышлял о судьбах страны и, в частности, президента Никсона и теперь можешь обучать студентов политической теории, разжигая в них революционный пыл.

Майкл осторожно сел рядом с ней на кушетку. Она не возражала.

— Ты считаешь, что сейчас мною движет революционный пыл?

— Я не против, мне твое рвение в деле восстановления справедливости даже нравится, но мне кажется, что тебя иногда здорово заносит. Ты из тех, кто позволяет эмоциям увлечь себя, и вместо того, чтобы все тщательно взвесить, делаешь скоропалительные выводы. Ты немного чокнутый!

— А ты?

— Я? — она откинула голову назад и расхохоталась. — При чем тут я? Но если уж на то пошло, то рядом с тобой сидит еще одна чокнутая. Кто из нас более чокнутый, стоит еще посмотреть. Хотя у меня есть одно преимущество: когда люди узнают, что я врач, они думают, — ах какая серьезная, ответственная и трезвомыслящая женщина! Если бы они догадывались!..

— Еще от одной рюмки водки трезвомыслящая женщина, надеюсь, не откажется?

— И от двух тоже.

— Ты же сильно опьянеешь!

— А почему бы нет? Какие у тебя могут быть возражения?

— Никаких. В данной ситуации выпивка — самое разумное времяпрепровождение.

Только сейчас Майкл вдруг осознал, что испытывает удовольствие от встречи. Давненько же с ним такого не бывало!

— Твое здоровье! — она подняла рюмку. — За твое предприятие!

— Я бы поправил — наше.

Она рассмеялась:

— Пусть будет так.

Они громко чокнулись и выпили.

Трудно сказать, кто из них сделал первое движение — он или она: Майкл вдруг понял, что хочет ее поцеловать, призыв к действию настоятельно зазвучал в нем. Она, казалось, тоже ждала, что должно что-то произойти, и ожидание читалось в ее глазах и позе. Они были уже пьяны и пьянели еще больше. Майкл, хоть убей, не помнил, о чем говорили, над чем смеялись, но какое это имело значение? Ему казалось, что он опьянел скорее от ее близости, чем от водки.

Он поцеловал ее и понял, что она ждала и желала этого поцелуя. Хороший знак! Он услышал, как она пробормотала что-то вроде: «Не слишком хорошая идея, Майкл».

— Нет, великолепная! — не согласился он.

Они снова поцеловались; на этот раз поцелуй длился гораздо дольше.

— Майкл, ты ведь не знаешь сам, чего хочешь. Может быть…

Нет, он знал, чего хотел. И она знала. Так в чем дело?

— Что «может быть»?

Если она и собиралась что-то ответить, Майкл не дал ей этого сделать, закрыв рот поцелуем. Его руки гладили ее спину, шею, руки. Кожа у нее была влажная и теплая. Тюрбан-полотенце упал с головы, волосы рассыпались по плечам, набились ему в рот, но это только распаляло в нем желание, и когда Гейл нашла своим языком его язык, они вдруг покатились.

— Эй, — засмеялась она. — Что это с нами?

Он попытался удержаться на кушетке, но в следующий момент они с грохотом приземлились на пол. Приземление было удачным, и Майкл, приподнявшись, накрыл ее груди своими ладонями, а Гейл обхватила его ногами. Он всматривался в ее лицо — оно показалось ему не таким, как раньше, было незнакомым. А как же иначе, подумал он, если они знают друг друга всего двое суток.

Единственная пуговица, удерживавшая ее шорты на бедрах, безропотно поддалась. Гейл ничего не надела под шорты, и рука Майкла беспрепятственно скользнула между бедер и стала влажной. Гейл задохнулась, на глаза набежала поволока, она забормотала что-то невнятное.

— Что?

— Не кажется тебе, что лучше в постели?

Они поднялись и поспешили в спальню.

Начало революции Майкл проспал: орудийный грохот, разрывы гранат и бомб — это не был сон, он явственно слышал грохот канонады, от которой у него вдруг разболелась голова. Гейл, лежавшая рядом с ним, заворочалась и проснулась, удивленно посмотрела на него, но Майкл не соображал, что удивило ее больше — грохот за окном или странный незнакомец рядом.

Она выпрыгнула из постели, подбежала к окну и раздвинула шторы. На ее голые плечи упал свет уличного фонаря, но лицо оставалось в тени. «Какая женщина!» — подумал Майкл восхищенно. Не столько ее нагота вызвала у него эротические ощущения, сколько отсутствие стеснительности. Как будто его вообще не было в комнате! В этот момент о революции Майкл напрочь забыл.

Да, это была революция, но случившаяся два столетия назад. Майкл выпрыгнул из постели, подошел к окну и встал рядом с ней.

— Господи, совсем забыла, — сказала она. — Завтра Четвертое июля.

Темное небо разрывалось красными и розовыми огнями, за которыми следовали звуки разрывов. Майкл решил, что какой-то толстосум закупил целый арсенал и устроил предпраздничный фейерверк над Ист-Ривер. Фейерверк был не то чтобы очень красочный и зрелищный, но продолжался довольно долго.

Майкл вскоре устал от вспышек света и хлопанья разрывов и вернулся в постель, надеясь, что Гейл последует его примеру, но та замерла у окна, видимо, боясь пропустить что-нибудь интересное.

Майкл скосил глаза на часы — час двадцать. Тут его взгляд упал на фотографию молодого человека с белокурой ухоженной бородкой и голубыми, как у Гейл, глазами.

— Кто это? — спросил он, уже боясь услышать ответ.

Медленно повернувшись к нему, Гейл ответила:

— Мой муж.

— Муж?

— Его зовут Вильям.

— Где он сейчас?

— Умер.

В тот же вечер Магнус взялся за сравнительный анализ волосков женщины, убитой в квартире на Западной двадцать пятой улице, личность которой до сих пор оставалась неизвестной, и страшно изуродованного мужчины, обнаруженного утром в Риверсайдском парке и установленного усилиями Бюро по розыску пропавших лиц — его звали Патрик Нельсон, двадцати двух лет, в последнее время проживал в многоквартирном доме в Театральном районе.

Для удобства волоски укладывались на стеклянную панель и заливались воском, на каждом из них делался поперечный срез. Они сравнивались по следующим параметрам: длина, цвет, структура. Фолликула каждого волоска имеет три слоя: сердцевину, или медуллу, кору, окружающую сердцевину, и внешний слой, или кутикулу, покрытый микроскопическими чешуйками. Именно по ним легче всего определить принадлежность волоска тому или иному человеку.

Анализ проводился в лаборатории, расположенной на шестом этаже здания. Перед Магнусом на стеклянной панели находилось шесть волосков: три, взятые с убитой женщины, и три — с мужчины из Риверсайдского парка. Магнус легко определил принадлежность четырех волосков — они брались с головы и половых органов обеих жертв. Оставшиеся два волоска принадлежали, несомненно, убийце: один найден во влагалище женщины, другой — в заднем проходе мужчины.

Они оказались идентичными. И мужчина, и женщина убиты и изуродованы одним и тем же человеком. Итак, Мясник существует на самом деле!

— Доктор Магнус, кроме волосков, вы располагаете другими уликами, которые помогли бы полиции выйти на убийцу?

Магнус окинул взглядом знакомые лица репортеров, собравшихся в вестибюле: его появления ждали с самого раннего утра, и это обстоятельство лишний раз укрепляло его веру в собственную значимость. Рядом с ним стоял человек, которому департамент полиции поручил вести дело Мясника, его звали инспектор Лоренс Колер — плотный невысокий мужчина средних лет с шевелюрой рано поседевших волос.

— Не стану опережать инспектора Колера, надеюсь, он сообщит вам о ходе расследования. Могу лишь уверить, что Бюро судмедэкспертизы располагает дополнительными уликами, которые, несомненно, помогут установить личность убийцы.

— Уточните, что за улики?

— На данном этапе расследования я бы воздержался от дальнейших комментариев. Нет нужды раньше времени настораживать преступника.

Он говорил так, словно в руках полиции оказались совершенно неопровержимые улики, а на самом деле, кроме следов зубов и единственной шерстяной нитки рыжего цвета, найденной под ногтями убитой женщины, полиция ничем не располагала. Весь спектакль затевался для того, чтобы убедить убийцу и публику, что расследование успешно продвигается вперед.

— Доктор Магнус, вы сообщили, что волоски найдены во влагалище женщины и заднем проходе мужчины. Значит ли это, что они были изнасилованы?

— Изнасилованы? Нет, я так не говорю. В случае с женщиной процесс разложения влагалища зашел слишком далеко, чтобы представлялось возможным определить, изнасилована она или нет, но что касается Патрика Нельсона, мы не обнаружили недавних повреждений стенок прямой кишки, поэтому можно говорить о том, что половой акт совершался с его согласия.

Репортеры заволновались: вся эта история обрастала новыми сенсационными деталями.

— Теперь, леди и джентльмены, я должен идти. Инспектор Колер ответит на другие ваши вопросы.

— Последний вопрос, доктор Магнус.

— Да? Что еще? — он повернулся к Сэлу Мартину, репортеру городского кабельного телевидения.

— Многие убийцы имеют обыкновение выбирать себе определенный тип жертв — проституток, например, или пожилых женщин. Какой тип жертв предпочитает, по вашему мнению, Мясник?

— Не могу сказать определенно. Пока налицо только две жертвы, которые мы можем с уверенностью приписать Мяснику.

— Но, доктор, если основываться на ваших уликах, он ориентирован двояко.

— Вы имеете в виду сексуально? Ответ положительный.

Вернувшись в свой кабинет, Магнус обнаружил по автоответчику, что звонила жена, и тут же позвонил домой.

— Что случилось, Барбара?

— Валери… — ответила жена, стараясь унять дрожь в голосе.

— Боже мой! Неужели это не может подождать? У меня по горло работы!

— Нет, Курт, не может ждать! Я бы тебе не позвонила, если бы дело не обстояло так серьезно.

— Она не?.. — он не закончил предложение, но Барбара поняла, что имеет в виду муж.

— Нет, слава Богу, но час от часу не легче. Замешана полиция!

— Сейчас выезжаю.

Что опять натворила эта шалопайка? Когда же она успокоится? Когда же, наконец, наступят хорошие времена?

Курт и Барбара Магнус прожили в браке уже двадцать семь лет, когда его назначили главным судмедэкспертом. Этому предшествовал ряд важных постов по возрастающей: заместитель главного судмедэксперта Бруклина, заместитель главного судмедэксперта графства Нассау, главный судмедэксперт графства Дейд во Флориде. Последнее назначение, по сути, спасло их брак. В течение всего года, пока находились в ссылке — так они расценивали назначение во Флориду, — Барбара грозилась от него уйти. Именно последнее назначение мужа заставило ее передумать и остаться с ним: сто двадцать пять тысяч долларов в год — не так уж мало, плюс миленький кирпичный домик на обсаженной кленами улице Форест-Хилз и летний дом на Файр-Айленд. Его никогда особенно не волновали деньги. До сих пор. Обзаведясь новыми привычками и усвоив новый стиль жизни, Магнус понял, что на сто двадцать пять тысяч долларов он не протянет, тем более с такими высокими налогами.

На сорок шестом году жизни Барбара Магнус не только не утратила своей привлекательности, но приобрела шарм, изящество и стиль. Хотя в ее волосах кое-где поблескивала седина, время милостиво пощадило лицо — ни единой морщинки, — живость и блеск глаз! Магнус понимал, почему мужчины так и липнут к ней. Сам он давно потерял сексуальный интерес к жене.

Когда Магнус вошел в дом, Барбара говорила по телефону и повесила трубку, как только увидела его.

— Это был Эл.

Эл Сильверстейн — их адвокат.

— Что она опять натворила?

— Валери была на вечеринке в доме своего друга в Манхэттене, его родителей дома не было — полная свобода, и вечеринка перешла за рамки дозволенного. Соседи позвонили в полицию, и с полдюжины детей арестованы.

— Лишь за то, что они слишком шумели?

Родители категорически запретили Валери посещать какие бы то ни было вечеринки без присмотра старших.

— У них оказались наркотики… — Барбара говорила ровным голосом, успев взять себя в руки. Магнусу показалось, что она вообще хочет переложить воспитание дочери на его плечи.

— Какие наркотики?

— Кокаин, наверное. Или травка, а может быть, таблетки. Какая разница? — разозлилась она.

— Но что совершила Валери? За что ее арестовали? — если бы у него были факты, он смог бы оценить ситуацию и сделать соответствующие выводы. Может быть, все не так плохо, как говорит Барбара. Он почувствовал боль в груди и сел.

— Хранение запрещенных законом веществ. Сопротивление представителям закона. Непристойное поведение, — она избегала его взгляда.

— Что? Что это должно означать? — последнее обвинение показалось ему более серьезным, чем два первых.

— Так сказали Элу полицейские, когда он позвонил туда. Они не сообщили подробности, но ведь мы все равно их узнаем, — лицо Барбары потемнело от злости, и когда он промолчал, она накинулась на него с упреками:

— Это ты во всем виноват, Курт. Не следовало с ней либеральничать. Именно ты избаловал ее. Я пыталась тебя переубедить, но ты не слушал.

— Что ты несешь? Я с ней либеральничаю? Где ты была, когда она без разрешения взяла машину? Почему ты не узнала, куда она направляется? — Магнус налил себе водки с содовой, выпил и снова наполнил стакан. В груди болело, нервы — на пределе.

— Конечно же, ты во всем винишь меня! Она и ее подружка, эта потаскушка Карла, сказали мне, что собираются в кино. Что я должна была делать? Запретить? Я не тюремщица, а ей уже семнадцать. Вложить в ее голову хоть чуточку здравого смысла нужно было гораздо раньше — после того, что тогда случилось, тебе не следовало вмешиваться, пусть бы она понесла наказание. Сейчас все это было бы позади.

«После того, что тогда случилось!» — обычно Барбара только в таких словах упоминала, что произошло три года назад. Он понимал ее чувства — именно из-за Валери им пришлось на время уехать из Нью-Йорка и затаиться во Флориде. Тогда им пришлось приложить громадные усилия, чтобы историю замяли, и они упоминали о ней тогда, когда хотели побольнее задеть друг друга.

— Ты, наверное, забыла, Барбара, если бы эта история вылезла наружу и Валери понесла бы наказание, с моей карьерой было бы покончено раз и навсегда, и у тебя бы не было этого дома и твоих автомобилей!

Барбара фыркнула и загремела в мойке посудой. Она устала быть опорой семьи, без ее любви и мужества этот дом уже давно бы развалился, и где бы они все сейчас очутились…

— Забываешь, Курт, что и без твоей помощи у меня могут быть и дома, и автомобили. Только тебя со мной не будет!

Не будучи готовым к такому резкому выпаду, Магнус расстроился еще больше и ничего не ответил. Она включила воду, намочила губку и принялась резкими движениями вытирать кухонный стол. Увидев, что муж наливает себе еще один стакан виски с содовой, Барбара взорвалась.

— Собираешься напиться? В создавшейся ситуации это вряд ли поможет.

О Господи, как ему хотелось снова оказаться в своем кабинете! Там у него власть, авторитет и уважение окружающих, здесь же — сплошные унижения.

— Давай не будем заводиться, а лучше подумаем, как выручать Валери. Где они ее содержат?

— В девятнадцатом участке на Западной девяносто четвертой улице.

— Ты говорила Элу, чтобы он попросил выпустить ее под залог?

— Нет, и не собираюсь. Нужно наконец преподать ей урок!

— Ну что ты, Барбара! Черт меня подери, если я позволю Валери провести ночь в камере! Что ты такое говоришь? Какой урок она может из этого вынести? Родители ее в грош не ценят?

— Я придерживаюсь другой точки зрения. Да и вообще, что ты так волнуешься за Валери? Да и за Валери ли? А не за себя? Ты не хочешь, чтобы эта история попала в газеты, вот что тебя больше всего беспокоит!

— Послушай, Барбара, конечно, черт побери, меня беспокоит и это! Но это не значит, что я не люблю свою дочь. Я не хочу, чтобы у нее появился привод в полицию. Да и за что? За то, что миллионы подростков делают изо дня в день по всей стране.

— Миллионы других подростков никого не убивают, Курт! — лицо Барбары стало пунцовым. Надо же было такому вырваться! Она не хотела заходить так далеко, эти слова висели в воздухе, как проклятье. — Кроме того… — ее голос прозвучал хрипло и приглушенно.

— Что «кроме того»?

— Кроме того, Эл говорит, она порядком влипла. Они ведь проверят, если уже не проверили, и обнаружат, что у нее уже были неприятности с законом раньше.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, Эл не уверен, что сможет ей помочь… Нам помочь.

Магнус погрузился в размышления.

— Курт, почему ты молчишь? — внутри у нее что-то как будто сломалось. — Что нам делать?

— Спокойно, Барбара. Предоставь все мне.

— Куда ты направляешься?

— Мне надо позвонить.

Магнус поднялся по лестнице, вошел в спальню и плотно закрыл за собой дверь. Он давно ожидал, что Валери выкинет какую-нибудь штуку. Он не заметил, как дочь вышла из-под его контроля и теперь находилась в состоянии войны с собственными родителями. Она — такая же увлекающаяся, как и ее отец. Жена была права, когда говорила, что он боится потерять все из-за какой-то выходки Валери. Его положение и карьера висели на волоске, но Магнус знал, как поступит в следующий момент. Он понял это сразу, когда жена сообщила об аресте дочери. Ведь у него не было выбора, он не мог позволить, чтобы его будущее зависело от Эла Сильверстейна, зная, что каждая минута промедления чревата фатальными последствиями.

Не было надобности заглядывать в записную книжку, чтобы узнать номер телефона. Магнус знал его наизусть. Но сейчас он находился в таком взвинченном состоянии, что не надеялся на память. Набрал номер и, когда кто-то поднял трубку, сказал.

— Это Курт Магнус, доктор Курт Магнус. Скажите мистеру Фонтане, что мне необходимо с ним поговорить.

Амброзетти проснулся, услышав жужжание электромотора, открывавшего ворота гаража, посмотрел на приборную доску — часы показывали пять с небольшим утра. Случилось нечто из ряда вон выходящее: обычно Магнус не выезжал из дому раньше восьми. Что же его подняло в такую рань, да еще Четвертого июля?

Все внимание Амброзетти сосредоточилось на Магнусе, пока детектив не заметил, что он не единственный, кто наблюдает за доктором. А когда он хорошенько присмотрелся, то не поверил своим глазам.

Недалеко от того места, где стояла его машина, в тени айланта маячила знакомая фигура Майкла Фридлэндера. Что он, черт побери, делает? Амброзетти пришел в ярость — его клиент занимается не своим делом. Машина Магнуса тем временем выезжала задним ходом на проезжую часть. Нельзя терять ни секунды. Амброзетти собирался было преследовать доктора, но тут понял, что Майкл его заметил.

Как только «форд-севилла» Магнуса скрылась за поворотом, Амброзетти, высунувшись по пояс, неистово замахал руками Майклу, и тот подбежал к нему.

— Залезай быстрее, черт тебя побери! — шипел Амброзетти, выруливая со стоянки.

Когда они достигли поворота, белая «севилла» Магнуса уже скрылась из виду.

— Если я упустил его, то виноват в этом ты!

Майкл промолчал.

Удивительно, как Амброзетти заставлял двигаться свою обшарпанную голубую «тойоту»: она тряслась, как эпилептик, ревела дребезжащим мотором, но тем не менее не глохла, и это было самое главное. Движения на улицах почти не было, и через несколько кварталов они снова увидели белую «севиллу». Амброзетти с облегчением вздохнул и даже улыбнулся своему клиенту.

— А теперь скажи, что ты делал под тем деревом. Не мочился же? Ведь ты мог все испортить!

— Захотелось увидеть, где он живет. Кроме того, собирался с ним поговорить, — Майкл отвернулся.

— Поговорить? Ты в своем уме? Сколько времени простоял там?

— Пришел ночью.

Амброзетти принюхался:

— Ты напился и втемяшил себе в голову эту идею — во что бы то ни стало поговорить с этим сукиным сыном.

Майкл промолчал, и Амброзетти понял, что так оно и было.

— Тебе следует пойти домой и выспаться — выглядишь ужасно. Я высажу тебя у ближайшей станции подземки.

— Хочу знать, куда и зачем он едет, — проговорил Майкл так твердо и решительно, что Амброзетти посчитал бесполезным отговаривать его от этого намерения.

— Хорошо, но сделай одолжение, пригнись, если окажемся поблизости от него. Он может тебя узнать.

Майкл кивнул головой, но детектив взглянул на него с сомнением. Что-нибудь обязательно подпортит!

На мосту Квинсборо им открылся впечатляющий вид судов, собравшихся на Ист-Ривер: шлюпы, яхты, ялы, буксиры, моторные лодки, пожарные катера и парусники, а над всей этой армадой в небе кружились вертолеты, одномоторные самолеты и висели два дирижабля, один с рекламой «Файрстоун», другой — «Тошибы».

Это только начало. Когда празднество достигнет апогея, в небе и на Ист-Ривер места свободного не будет.

Въехав на Манхэттен, Магнус повернул на дорогу Ф.Д.Р. (Франклин Делано Рузвельт) и направился в жилые кварталы, в другую сторону от своей конторы. Амброзетти заметил, что он часто проскакивал на красный свет и, если все же останавливался, то нетерпеливо ерзал, ожидая зеленый. На одном участке он вел свою «севиллу» со скоростью пятьдесят миль в час. Удивительно! Амброзетти следил за Магнусом уже двое суток и заметил, что тот — очень осторожный водитель, строго соблюдающий правила дорожного движения. Следовательно, случилось нечто такое, что выбило его из колеи!

С дороги Магнус повернул на Семьдесят вторую улицу, доехал до Третьей авеню, снова повернул на север и остановил машину, выехав на Восемьдесят четвертую улицу.

Амброзетти поставил свою «тойоту» за углом. Они видели, как Магнус вышел из машины и направился ко входу в ресторан «Нашез», окна которого были занавешены шторами бежевого цвета, а дверь заперта. Магнус постучал, и через некоторое время его впустили.

— Как ты считаешь, с кем у него назначена встреча? — спросил Майкл.

— Спроси что-нибудь попроще. Но, думаю, он тут не за тем, чтобы позавтракать. Оставайся здесь и жди меня.

Амброзетти вышел из машины, оглянулся: он все еще сомневался в Майкле и боялся, что тот испортит ему все. Детектив пересек улицу, приблизился к дверям ресторана и уставился во вчерашнее меню, уподобившись бродяге, который провел ночь на скамейке, укрывшись газетой, и теперь читал названия очень вкусных блюд, не имея возможности их купить.

Он попытался заглянуть через стеклянную дверь, но затемненные стекла и темнота внутри надежно укрывали помещение от любопытных взглядов. Бесполезно! Он нашел ближайшее кафе, открытое в этот ранний час, и купил кофе для обоих, чувствуя себя прескверно: давала знать летняя простуда, и болела спина — следствие долгих бдений за рулем автомобиля. Полжизни он провел за рулем, чего-то ожидая, кого-то выслеживая. И вот наконец-то ему попалось действительно стоящее дельце.

В тот момент, когда он устроился на продавленном сидении своей «тойоты», дверь ресторана распахнулась.

— Подай-ка мне аппарат.

Майкл, чуть замешкавшись, нашел маленький, но очень хорошо сработанный фотоаппарат, которым можно снимать с большого расстояния и делать снимки крупным планом. Наверное, эта чертова штуковина могла снимать даже из-за угла.

Из дверей ресторана вышли четверо. Ни один из них не был похож на содержателя ресторана. Двое вообще выглядели громилами. Амброзетти давно заметил, что такие ребята специально носят свободную одежду, чтобы не бросались в глаза их накачанные мышцы. По внешнему виду они напоминали зипов — урожденных сицилийцев, которых импортировали в страну, чтобы влить струю свежей крови в организованную преступность. Американцы уже успели разнежиться и увлечься алкоголем и наркотиками. Человек, за которым следили Амброзетти и Майкл, шел за ними.

— О Господи! А это кто? Рэй Фонтана! — Майкл не верил своим глазам. Амброзетти, однако, ничем не выдал своего удивления: «Нашез», как он подозревал, — одна из баз Фонтаны, и не исключено, что он является владельцем ресторана.

Фонтана, всецело занятый разговором с Магнусом, не то чтобы выглядел обеспокоенным, но слушал собеседника внимательно, словно исповедник. Магнус выглядел явно взволнованным, как человек, попавший в передрягу, нервно жестикулируя и уставившись на Фонтану умоляющим взглядом. Амброзетти заснял обоих. Фонтана протянул руку и ободряюще пожал запястье доктора. Магнус кивнул и пошел прочь воодушевленный.

Майкл оказался прав, подозревая связь между Магнусом и Фонтаной, но Амброзетти не мог признаться, что тот обошел его.

Детектив уже несколько дней устанавливал местопребывание Фонтаны, но тот оказался хитрым и никогда не появлялся там, где его следовало ожидать. Амброзетти проникся уверенностью, что всем заправляет именно Фонтана, и он — настоящая власть, стоящая над властью.

До того как детектив занялся делом Фридлэндера, его данные о Фонтане ограничивались лишь обрывочными сведениями, домыслами и слухами. Фонтана имел прямую телефонную связь с Сити-Холлом (муниципалитет Нью-Йорка), и это не являлось тайной для большинства местных политических наблюдателей. Какую власть он имел над отцами города, оставалось загадкой, но факт его связи с преступным миром ни у кого не вызывал сомнений. До Амброзетти дошел слух, что его сыскное агентство работает, кроме всего прочего, на кланы Гамбино и Луччезе, и это то самое агентство, которое вербует в ряды своих детективов отставных полицейских! Полицейские вообще души в нем не чают. Каждые несколько лет Ассоциация содействия полиции присуждает ему премии за то, что он разнимает на углах драчунов и преследует преступников. Рассказывают, что однажды он даже предотвратил угон самолета. Фонтана проходил кандидатом на выборы в сенат штата, и он же является владельцем станции кабельного телевидения. Этот человек выдает себя за добропорядочного бизнесмена, исправно платит налоги, вкладывает деньги в государственные проекты, занимается недвижимостью. Возможно, он, как и все мы, только жаждет получить свою долю Американской Мечты.

Амброзетти до того обрадовался удаче, что моментально забыл о своем насморке, больной спине и усталости. Он даже не злился на Майкла и его присутствие в своей «тойоте», и когда тот вызвался сопровождать его повсюду, куда бы их ни привела слежка за Фонтаной, возражал только для виду. Итак, забудем про Магнуса! Существует только Фонтана, именно он держит в руках концы веревочек!

Фонтана не сидел сложа руки, облюбовал тысячи мест, где можно было укрыться. В ярко-красном «БМВ», с личным шофером, он мог, развалясь на заднем сидении, позвонить по телефону в любую точку мира.

Фонтана носился по всему городу, начиная с работающего круглосуточно кафе на торговой аллее у моста Уайтстоун, затем он появлялся в ресторане «Джо Нино», находящегося под виадуком Вестчестерской авеню, в клубе «Палма-Бойз» на Восточной сто пятнадцатой улице в Восточном Гарлеме, в ресторане «Квинс-Пэлас» на Хилсайдской авеню, в «Кафе-дель-Виале» на авеню Никербокер в Бруклине, ресторане «Понте» на улице Дебоссе в центре Манхэттена, в клубе «Раверите» на улице Малбери…

Если бы Амброзетти узнал, что обсуждал он со своими собеседниками во время этих встреч, получилась бы занятная история, которую с удовольствием послушало бы… большое жюри.

Некоторые из этих встреч длились не более пяти минут, другие затягивались на час-полтора. Везде и всегда Фонтану сопровождали телохранители. Шофера он неизменно оставлял за рулем красного «БМВ», и тот, изображая скуку, внимательно следил за близлежащими улицами, готовый при первой же опасности предупредить шефа. Это был еще один зип, Амброзетти его разглядел, как бы низко тот не натягивал свою черную кепку на голову. Несомненно, в свободное время он болтался в одном из итальянских кафе на Восемнадцатой авеню или на авеню Никербокер, заглатывая свой «экспрессо» и ожидая команды кого-нибудь отделать.

Майкл никогда не думал, что работа детектива бывает такой утомительной: сидеть час за часом на одном месте и умирать со скуки! И все же, когда Амброзетти предлагал ему отправиться домой, Майкл говорил, что хочет сам дождаться конца преследования, а детектив предупреждал, что такие представления часто оканчиваются стрельбой или, на худой конец, мордобоем.

Примерно в пять часов вечера Фонтана направился в деловую часть Манхэттена по Бродвею, когда дорогу в районе морского порта преградило праздничное шествие. Образовалась пробка, и он с телохранителем решил пройтись пешком, оставив водителя искать место для парковки. Амброзетти не мог упустить представившуюся возможность, засунул свою «тойоту» на первое попавшееся свободное место. Десятки раз его машину отбуксировывали в полицейский участок за нарушение правил парковки, и десятки раз ему приходилось ее выкупать. В последнее время он начал подумывать о том, что дешевле купить новый автомобиль, чем платить полиции штрафы за старый.

Они шли за Фонтаной и его телохранителем. Морской порт заполнился толпами людей, и вряд ли Фонтана замечал за собой слежку. Амброзетти захватил фотоаппарат и компактный магнитофон, еще сам не зная, смогут ли они ему пригодиться. К сожалению, чувствовал он себя очень неуютно: куда бы ни глянул — везде молодые смеющиеся лица, словно сенат издал закон о недопущении в морской порт людей старше пятидесяти лет.

Фонтана с телохранителем пробивались сквозь толпу, жующую гамбургеры и пьющую пиво, и по тому, как нетерпеливо расталкивали людей, Амброзетти понял, что они спешат в какое-то определенное место. У семнадцатого пирса они остановились, их приветствовал мужчина в легкой военно-морской куртке. Он помог сойти в моторную лодку, в которой они оказались единственными пассажирами.

Пункт назначения находился в море недалеко от Говернорс-Айленда — яхта длиной от носа до кормы, по меньшей мере, девяносто футов. Находясь в окружении буксиров, парусных лодок, катеров береговой охраны, она являла величественное зрелище. С расстояния казалось, что судно парит над водой.

Высадив Фонтану и телохранителя на борт яхты, моторная лодка направилась обратно за новыми пассажирами.

На берегу собралось не меньше дюжины супружеских пар, и подходили Новые: мужчины, Все как один, наряженные в белые рубашки и черные галстуки, женщины — в соблазнительных летних платьях, оставлявших открытыми плечи, спину и часть груди. На золотистом фоне загара сверкали дорогие украшения. Все эти люди представляли здешнюю элиту. Амброзетти определил это не только по одежде, многих из них знал в лицо. Какая интересная подобралась компания — братство избранных: кингмейкеры[7], видные юристы и бизнесмены. Среди гостей он заметил Джейсона Парназа, первого заместителя мэра; Гарри Ирвина, председателя муниципального совета района Квинс; Винсента Реппетто, главу муниципальных советов районов; Хайрама Гольдстока, представителя девятнадцатого избирательного округа для выборов в конгресс; Сюзанну Бреннер, заместителя мэра по культурным вопросам. Амброзетти разглядел среди собравшихся Мэнни Арноффа, застройщика недвижимости, обвиняемого в рэкете, а также Тома Абнера, которого только месяц назад выпустили из Льюисбурга[8], где он просидел восемнадцать месяцев за неуплату налогов. Очевидно, тот факт, что они преступили закон, не имел принципиального значения для людей, обладавших властью и пользовавшихся благосклонностью Рэя Фонтаны.

Годами росла у Амброзетти неприязнь к этому кругу, переросшая в ненависть изгоя, когда-то считавшегося среди них своим. Много лет назад, будучи полицейским в Саннисайде, он видел, где и как зарабатывают легкие деньги. Ему кое-что перепадало, но все уходило на семью, которую нужно было содержать, и те деньги взяткой не считались — сущая мелочь по сравнению с огромными суммами, перепадавшими другим должностным лицам: пожарным инспекторам, тем, кто ведал ввозом в штат алкоголя, или ребятам, решавшим, какой компании отдать на откуп прокладку кабельного телевидения в тот или иной район Нью-Йорка. Это было время, когда с помощью нужных друзей покупались места судей — именно так поступил друг Майкла Лу Ватерман, купивший судейскую мантию за восемьдесят пять тысяч долларов. Это была выгодная сделка…

Только потеряв работу, лишившись семьи, он выбрался из многолетней трясины, в которую его затянул алкоголь. Теперь Амброзетти решил отомстить всем им за свои беды, людям, подобным Фонтане и его гостям. Конечно, Майкл ничего не должен знать об этом.

Однако Амброзетти назвал Майклу многих: имена, должности и выдвинутые против них обвинения. Он говорил об этих людях даже с некоторой теплотой, как о старых знакомых.

— Куда они собрались?

— На вечеринку.

— А нам что делать?

— Ждать. Когда вечеринка закончится и они вернутся на берег, мы возобновим слежку.

Майклу эта перспектива не понравилась.

— Почему бы не попытаться проникнуть на борт?

— Легче сказать, чем сделать. У тебя в кармане имеется черный галстук? Тогда вперед, Майкл, — иногда Амброзетти казалось, что этот парень не в ладах со здравым смыслом.

— Хочу попробовать.

Амброзетти воздел глаза к небу:

— Ты хочешь, чтобы тебя шлепнули?

— Надеюсь, обойдется без этого.

— Наивный человек! Он считает себя неуязвимым! — Амброзетти покачал головой. — Поверь, Майкл, ты вовсе не хочешь этого делать. Тебе кажется, что ты хочешь, но на самом деле это не так. Я занимаюсь этим бизнесом уже довольно долгое время, так что поверь на слово.

Но Майкл уже уперся.

— Мне не нужны ни твои советы, ни твое разрешение.

— Ну ты и осел! — Амброзетти был слишком усталым, чтобы спорить.

— Я возьму твой фотоаппарат и магнитофон? Вдруг они пригодятся, — когда Майкл увидел, что детектив собирается отказать, он предложил за них заплатить. Амброзетти уже не пытался его удержать.

— Ты не знаешь, когда следует остановиться, вот что я тебе скажу. Одолжу магнитофон, но аппарат не дам — очень дорогой.

Майкл согласился:

— Покажи, как его включать.

Амброзетти показал, не надеясь, что урок пригодится этому сумасшедшему.

Передавая Майклу свой магнитофон, детектив подумал, что видит и магнитофон, и своего клиента в последний раз.

За катер Майклу пришлось заплатить гораздо больше, чем он рассчитывал: его владелец, костлявый старик с ввалившимися глазами и потрескавшимися губами, видимо, пользовался случаем, чтобы заработать побольше денег.

Он надеялся подняться на яхту с началом ежегодного праздничного салюта над Ист-Ривер, который отвлечет внимание участников вечеринки; кроме того, у ее бортов швартовалось так много катеров, что еще один вряд ли вызовет подозрение. Майкл убеждал себя в том, что трудно будет очутиться на палубе, а остальное пойдет, как по маслу: ему доводилось не раз проникать на вечеринки без приглашения, хотя и не на такие представительные, он и сейчас собирался воспользоваться испытанным приемом — вести себя так, будто является одним из них.

Находясь еще на приличном расстоянии от яхты, они уже слышали развеселую музыку и раскаты смеха.

В девять часов пять минут над Ист-Ривер взвилась и рассыпалась на части первая ракета, за ней последовали другие, окрасив небо в цвета звездно-полосатого флага. Аккомпанементом трескотне фейерверка зазвучали исполняемые духовым оркестром военные марши.

Они подошли к яхте так близко, что Майкл прочел ее название — «Дикий Кот». От его решительности, полчаса назад кипевшей на берегу, не осталось и следа, нервы взвинтились до предела — давала знать вчерашняя пьянка; подступал страх, и он злился на детектива, почему тот не отговорил его от этой безумной авантюры. В какой-то момент хотелось попросить владельца катера доставить его обратно на берег, но, представив ухмыляющуюся физиономию Амброзетти, решил, что такого унижения не перенесет.

Катер между тем уже швартовался к правому борту «Дикого Кота». На верхней и нижней палубе практически не было людей, только где-то в тени Майкл заметил милующуюся парочку: мужчина в черном галстуке и обнаженная по пояс женщина так увлеклись друг другом, что не обратили никакого внимания на пришвартовавшийся катер. С борта свешивалась веревочная лестница, и, когда Майкл взялся за нее, владелец катера спросил:

— Когда вернуться и забрать вас?

— Не знаю, когда закончу дела, поэтому постараюсь как-нибудь сам попасть обратно на берег.

— Как угодно, — сказал старик и оттолкнул катер от борта яхты. Майкл проследил, как он скрылся в дыму, опустившемся на гавань, — отрезан последний путь к отступлению! Только вперед! Он переплюнет Амброзетти, который не осмелился зайти так далеко! Эта мысль воодушевила Майкла, и он направился к лестнице, ведущей вниз, — затеряться среди гостей и обеспечить большую безопасность, чем на палубе, где — он заметил — дежурили охранники.

Он оказался в салоне, величиной с баскетбольную площадку, и сразу же уткнулся в буфетную стойку. Чего там только не было: хвосты омаров, жареная говядина, огромные чаши со всевозможными салатами, разные сладости, и — два повара в белых колпаках, готовые по первому требованию подать любое блюдо.

За стойкой бара маячил молодцеватого вида бармен, за спиной которого расположился арсенал бутылок со спиртным, каких Майкл и не видывал.

На подиуме готовилась продолжить выступление рок-группа, в составе которой Майкл заметил блондинку, затянутую в черный кожаный костюм.

Вскоре треск фейерверков начал стихать, и в салон потянулись гости, чтобы наполнить желудки. На Майкла, одетого не подобающим случаю образом, никто не обращал внимания. Возможно, делая скидку на его дурной вкус, тем не менее признавали его имеющим такое же право находиться здесь, как и другие.

Фонтаны, как и Арноффа, Гольдстока и других гостей, на которых указывал Амброзетти, нигде не было видно. Неужели все усилия напрасны, и из его затеи ничего не получилось? Что ему делать? Наброситься на алкоголь и закуски? Нет, он докажет Амброзетти, что его поступок — не пустой жест, лишь бы досадить ему.

Он подошел к бармену, резонно рассудив, что тот вряд ли в курсе дел, вершившихся в среде этих людей, и спросил, где можно найти Фонтану.

— Наверное, в каюте, где-то в кормовой части, — ответил тот. — Но сомневаюсь, что он вас примет, у них там какое-то заседание.

Майкл поблагодарил бармена и, решив, что хуже не будет, если он обследует судно, направился в кормовую часть. По крайней мере, он считал, что идет именно туда, куда надо, но наткнулся на просторную каюту, двери которой были открыты, такую просторную, что она могла бы приютить на ночь с дюжину людей. Сейчас тут сидел только один совершенно голый пожилой джентльмен, задумчиво держа в руках сигарету. Куда бы Майкл ни посмотрел, везде видел свое отражение: невзрачная, напряженная фигура с взлохмаченными волосами и налитыми кровью глазами. Зеркала были повсюду: на стенах, дверях и даже потолке. В дизайне преобладали красные и розовые цвета: создавалось впечатление, что стены залиты шартрезом. «Дикий Кот», возможно, спешно проектировался под бордель на плаву. Судя по крикливой роскоши интерьера, так оно и было.

Где-то впереди послышались голоса. Майкл повернул в ответвление коридора и замер на месте: перед одной из дверей стоял, подбоченившись, мужчина внушительного вида и наблюдал за входящими и выходящими с такой тоской на лице, что, казалось, отдал бы все на свете, только бы сбросить с себя ненавистный смокинг. Майкл догадывался — именно здесь Фонтана проводит заседание.

Чтобы проникнуть в каюту, не могло быть и речи, но, возможно, есть какой-нибудь способ подслушать, о чем там совещаются, а еще лучше было бы записать все на магнитофон.

Он продолжил свой путь по коридору в направлении кормы, пока не наткнулся на винтовую лестницу, ведущую наверх. Рядом с ней увидел дверь, не колеблясь вошел и очутился в каюте, отделанной совершенно в другом стиле, чем те, которые ему довелось видеть. Все в ней несло отпечаток мужского вкуса: обтянутая кожей и замшей мебель, мышино-серые стены и пепельницы на столе. Майкл прикинул, что она, должно быть, примыкает к каюте Фонтаны, где тот совещался со своими дружками. Закрыв за собой дверь и надеясь, что ему не помешает хозяин каюты, чья одежда разбросана тут и там, он прильнул ухом к стене, но кроме мужских голосов, ничего не услышал. Однако если магнитофон в самом деле такой чуткий, как о нем говорил Амброзетти, проблем быть не может.

Майкл достал микрофон, снабженный острой шпилькой и миниатюрным усилителем внутри. Если закрепить его на стене, он сможет воспринимать голосовые вибрации и преобразовывать их, как утверждал Амброзетти, во вполне членораздельные звуки. Детектив предупредил Майкла, что качество записи будет неважным, но вполне достаточным для их целей.

Майкл загнал шпильку в деревянную панель на стене, включил магнитофон, надел наушники.

Говорил Фонтана — его голос Майкл не мог спутать ни с каким другим.

— Нет проблем… Все получают все, что хотят, и все довольны. Спасибо, Гарри… Вот о чем хочу сказать в первую очередь. В нашем городе обострилась проблема преступности, и в этом нет вины осуществляющих правопорядок органов. Мы все ценим ваши усилия в деле борьбы с правонарушениями, все знаем, как туго вам достается. По крайней мере, я знаю это очень хорошо…

Невероятно! Майкл не мог и подумать, что Фонтана может вот так, наставительным тоном, говорить с избранными слугами народа, чью репутацию никто не осмеливался подвергать сомнению.

— Что ты предлагаешь, Рэй?

— Послушай, Гарри, я не раз помогал тебе и раньше. Кто взял для тебя этого ублюдка Луиса Занну? Полиции не удалось сделать этого, поэтому за нее поработали мои люди. А кто освободил тебя от Луиса Занны?

Это было уже кое-что! Майкл не имел представления, чем им так не угодил Луис Занна, но, как видно, его преступление было значительным. Фонтана убрал Занну, и то обстоятельство, что он с такой легкостью признается в этом в присутствии стольких официальных лиц говорило само за себя. Майкл был ошеломлён.

— Не стану напоминать о Томе Дженовезе и Тино Охьеде, — продолжал Фонтана.

О Дженовезе Майкл слыхом не слыхивал, а вот имя Тино Охьеды было ему хорошо знакомо. Все ясно. Фонтана приказал его убить, а потом заставил Магнуса фальсифицировать результаты вскрытия и таким образом прикрыть дальнейшее расследование по этому делу. Майкл молился, чтобы магнитофон работал исправно.

— Послушай, Рэй, мы здесь потому, что любим тебя. Знаем, как много ты сделал для города, — вступил в разговор другой голос. — Но я внесу некоторую ясность. Мы не можем смотреть сквозь пальцы на факты самосуда, даже если кто-то заслуживает, чтобы его линчевали.

Майклу стало ясно, что говоривший прикрывал собственную задницу.

— Но так или иначе, мэр просил передать, что он ценит твои усилия, направленные на борьбу с преступностью. В конце концов, не можем же мы препятствовать проявлению инициативы граждан!

Это замечание вызвало смех среди собравшихся.

— Послушай, Джейсон, пойми меня правильно. Мы хотим одного и того же, боремся с одним и тем же злом. Мы заодно!

Насколько Майкл помнил, Джейсон — заместитель мэра Джейсон Парназ.

— Конечно, Рэй, разве я говорил, что мы по разные стороны баррикад?

— Иногда вы принимаете бюрократическую стойку. Конечно, вам приходится решать проблемы преступности каждый день, полиция загружена работой и не может справиться со всем дерьмом, которое прет изо всех щелей в этом городе. Мы — частное агентство, и это дает нам определенные преимущества. Наша работа — не поймите меня превратно — заполняет пустоты, мы дополняем работу полиции, не более того. Посмотрите на происходящее моими глазами. Разве мы поступаем дурно, привлекая к ответственности таких террористов и гангстеров, как Като, Охьеда или Занна? — вопрос звучал чисто риторическим, и Рэй, не дожидаясь ответа, продолжил свою зажигательную речь: — Конечно, нет! Мы не можем позволить таким ублюдкам, как они, поставить город на колени. Они — хищники, подонки, животные. Если не мы их, то они нас! Кто-нибудь возражает? Неужели мы отдадим им на откуп наш город, наши семьи, нашу страну, наконец?

Фонтану несло: он выступал в роли евангелиста, призывающего Божье проклятие на головы грешников, а все собравшиеся были его последователями, кающимися грешниками, надеявшимися спастись через его благодать.

Его голос вдруг стал тихим, ласковым, убаюкивающим.

— Знаю, вам не терпится повеселиться, но хотелось бы обсудить еще один вопрос: не будем ходить вокруг да около, у всех на слуху имена тех, кто сеет беззаконие в нашем городе. Почему бы не назвать? — голос Фонтаны зазвучал сильно и страстно. — Назову для начала только одного — Джероламо Альбинезе. Ни для кого не секрет, этот мерзавец начал поставлять наркотики в городские пригороды. Теперь этим занимаются не черные и пуэрториканцы: Альбинезе взял все поставки в свои руки и продает смерть нашим детям — белым детям, детям из среднего класса!

Он сделал драматическую паузу.

— И что же делается для того, чтобы дать ему по рукам? — еще один риторический вопрос! В такой кульминационный момент никто из собравшихся не осмелился вставить ни слова. И Фонтана продолжал: — Скажу, что для этого делается. Ровным счетом ничего! Этот сукин сын распоясался не на шутку. А почему? Вовсе не потому, что полиция манкирует своими обязанностями — они делают все от них зависящее. Нет в мире другого человека, который ценил бы полицию больше, чем Рэй Фонтана! Проблема в другом — в необходимых суду доказательствах, их-то как раз и нет. И вот что я вам скажу: лично займусь Альбинезе и позабочусь о том, чтобы он понес заслуженное наказание. Налогоплательщикам это не будет стоить ни цента. Я добуду доказательства и засажу его в каталажку на всю оставшуюся жизнь! Это будет моим подарком городу Нью-Йорку!

— Мы все глубоко признательны тебе, Рэй, за то, что ты делаешь для города, — выпалил Парназ, видимо, испугавшись, что если он не вставит слово сейчас, то больше ему такой возможности не представится. — Но не думай, что нельзя справиться с Альбинезе силами полиции! Кроме того, нельзя допустить нарушения норм ведения расследования.

— Эх, Джейсон. Прекрасно понимаю твое негодование. Разве допущу, чтобы ты, упаси Господи, оказался в двусмысленной ситуации? Не сходи с ума! Слышал, что я говорил минуту назад? Мы заодно, и я не сделаю ничего, что могло бы повредить нашей с тобой дружбе.

Зазвенели стаканы, и через несколько секунд кто-то прокашлялся. Как оказалось, это был Фонтана.

— Теперь мне хотелось бы остановиться еще на одной проблеме. Уверен, все вы слыхали об этом извращенце, об этом мерзавце, этом… которого газеты нарекли Мясником. Мы все хотим, чтобы его как можно скорее упрятали за решетку. Знаю, что полиция работает по этому делу не покладая рук и что дело ведет лучший в полицейском департаменте детектив — Ларри Колер. Вот о чем я хотел бы вас попросить, джентльмены. Следует приглядеться к нему получше. Я встречался с инспектором Колером и имел с ним довольно продолжительную беседу. Скажу прямо, он произвел на меня самое благоприятное впечатление.

— Никто не ставит под сомнение компетентность и репутацию инспектора Колера! — раздался чей-то незнакомый Майклу голос.

— Вы не желаете выслушать, о чем я вам толкую, — в голосе Фонтаны послышалось неприкрытое раздражение. — У меня даже в мыслях не было подвергать сомнению его способности. Только хочу поделиться с вами личным мнением. В вашей воле согласиться с ним или нет. Так вот, мне кажется, что полицейское начальство сделало не самый лучший выбор. Конечно, он хороший и честный человек, способный полицейский, но, к сожалению, Колер все еще не продвинулся сколько-нибудь в своем расследовании. Я знаю, что такое политика, но иногда политические соображения должны уступать место соображениям сиюминутной целесообразности. Понаблюдайте за Ларри Колером, пусть он покажет, на что способен, а потом подумайте, тот ли это человек, которому можно поручить такое серьезное расследование. Вот о чем я хотел попросить вас, джентльмены. Оцените Колера по его достоинствам.

— Послушай, Рэй, — заговорил Парназ. — Если Ларри выведет на чистую воду Альбинезе и поймает Мясника, уверен, что все сидящие за этим столом, да и все в этом городе, будут аплодировать ему стоя. Я пока не могу дать определенных гарантий…

— Никто не требует их от вас, Джейсон.

— Рад, что ты меня хорошо понимаешь, Рэй. Не могу ручаться за мэра, скажу только, что, если Колер поймает Мясника, мне будет непонятно, почему мэр высказывался против этого назначения.

Майкл всегда знал о тайных сделках, заключавшихся в прокуренных задних комнатах, о темных заговорах, замышлявшихся политиканами в номерах отелей, но всегда полагал, что эти сделки обсуждались посредством тонких намеков, осторожных предложений и искусных замалчиваний. Но чтобы так, прямо в лоб! Что и говорить — прожить столько лет на отшибе, в каком-то завалящем Нью-Гемпшире?

Ему доставляло какое-то изощренное удовольствие присутствовать на сборище пауков, плетущих свои сети, загодя раздающих почести угодным и наказывая неугодных. Он хотел продолжать подслушивание, когда вдруг услышал голоса в коридоре. Внутри все оборвалось, сердце начало отстукивать бешеный ритм. Майкл сдернул с себя наушники, отцепил от стены микрофон и сунул все в карман.

Открыв дверь, выглянул в коридор, приготовившись оправдываться тем, что забрел не в ту каюту, но, к счастью, в коридоре никого не было. «Веди себя как ни в чем не бывало, — сказал он себе, — веди так, будто ты один из них». Напустив на себя беззаботный вид, он двинулся по коридору, в конце которого увидел группу покатывавшихся со смеху гостей. По их виду можно было судить о том, что выпили они уже изрядно. Майкл проскользнул мимо, но вдруг услышал свое имя.

Нет! Не может быть! Мне, наверное, послышалось!

Но ему не послышалось. Кто-то назвал его имя еще раз. Решив, что игра окончена, Майкл повернулся и увидел спешившего к нему человека. Сначала он не понял, кто это мог быть, но когда тот схватил его руку обеими руками и крепко сжал ее, Майкл разглядел в нем своего недавнего собутыльника.

— Я Фрэнк Брайс, — сказал тот. — Неужели не помнишь?

Майкл вымучил из себя улыбку. О Господи, этот человек был наводчиком в юношеские годы, а теперь зарабатывает на жизнь грабежом большегрузных автомобилей.

— Конечно, вспомнил, — сказал он вслух. — Как дела?

— Рэй и тебя пригласил? Помнишь Софию?

София? Майкл напряг память. Кто такая?

Брайс поманил пальцем женщину, облаченную в платье с глубоким декольте из такого прозрачного материала, что с тем же успехом женщина могла бы не утруждать себя затратами и ходить просто голой. Майкл сразу же ее узнал — она была с Марио в ту ночь, когда они пьянствовали у Зулу. Судя по тому, как она обвила шею Брайса руками и положила голову на его плечо, Марио для нее остался в прошлом.

— Софи, ты помнишь Майкла Фридлэндера? — спросил ее Брайс.

— Ах, конечно… конечно, помню, — ответила София с глубоким сомнением в голосе. Процесс узнавания был для нее мучительным, но наконец ее лицо осветилось приветливой улыбкой и, видимо, решив поприветствовать Майкла надлежащим образом, она отпрянула от Брайса, обхватила шею Майкла руками так, будто он был ее желанным, но потерянным любовником, и запечатлела на его щеке мокрый, отдающий перегаром поцелуй, который Майкл неловко ей вернул.

— Как твои дела, милый?

Он сказал, что у него все нормально, но его неловкость усугубил Брайс, которому захотелось непременно с ним выпить. Майкл не мог рассчитывать, что заседание у Фонтаны продлится вечно; его высокопоставленным друзьям, по всей видимости, не терпелось возобновить возлияния. Как только он попадется на глаза Фонтане, можно считать, его песенка спета, а Майклу претила перспектива увидеть Фонтану в гневе. Нельзя и обижать этого милого грабителя с большой дороги, он ведь может что-нибудь заподозрить. И Майкл принял предложение Брайса пропустить, как тот выразился, по глоточку.

По пути к бару Брайс попытался вовлечь его в беседу, но мысли Майкла крутились только вокруг одного: как можно скорее убраться с «Дикого Кота». А когда на палубе он увидел группу людей, собиравшихся отправиться на берег, отбросил всякие условности.

— Вы уж простите, — сказал он Брайсу, — но мне нужно…

— Последовать зову природы? — предположил Брайс. — Это внизу…

София наблюдала за ним со странным интересом, когда он направился по коридору к корме.

И вдруг Майкл увидел группу направляющихся навстречу ему людей. Впереди вышагивал Фонтана. Майкл резко развернулся и поспешил назад, каждую секунду ожидая окрика.

Брайс и София танцевали. Она увидела Майкла, Брайс же был всецело занят созерцанием ее полуобнаженной груди. Она бросила на Майкла быстрый взгляд, смысл которого от него совершенно ускользнул, но не сообщила Брайсу о его возвращении, за что Майкл остался ей премного благодарен. Он воспользовался возможностью и ринулся вверх по лестнице, ведущей на палубу. Здесь он поспешил смешаться с толпой отплывающих и про себя поблагодарил Софию за молчание. Никогда не знаешь, откуда придет спасение!

Все вокруг него были навеселе. Когда они прибыли на яхту, от них, наверное, пахло одеколоном и духами, теперь же они пропитались запахом пота и перегара. Вместе со всеми Майкл погрузился на катер и отправился к берегу.

Майкл намеревался сразу же отправиться домой. С Амброзетти он переговорит позже, поведает ему о своем невероятном везении. Он не помнил, когда в последний раз был так упоен своей удачей.

Но как только он ступил на берег, первый, кого он увидел, был Амброзетти, стоявший на том самом месте, где Майкл его оставил.

Возбужденный успехом, Майкл тут же выложил ему все. Детектив выслушал, не прерывая и не отрывая своих печальных глаз от его лица.

Когда Майкл закончил, Амброзетти сказал:

— А теперь отдай мне кассету. Ни больше ни меньше! Никаких тебе поздравлений!

Майкл был возмущен и заколебался.

— Я не уверен, стоит ли…

— Ты мне не доверяешь? — рявкнул Амброзетти.

— Конечно же, доверяю! — поспешил заверить его Майкл, и это было правдой. Просто ему очень не хотелось расставаться с кассетой.

— Послушай, Майкл. До тех пор пока я не прослушаю кассету, не смогу сказать, стоит ли она твоих трудов или нет.

Прежде чем Майкл смог что-то возразить, Амброзетти продолжил:

— Допустим, стоит. Допустим, на ней записана действительно взрывоопасная информация. Но как ты ей распорядишься? Какими связями в городе ты располагаешь? Ты, наверное, знаком со многими репортерами и людьми из окружения прокуратуры, которые помогут тебе пригвоздить Фонтану к позорному столбу и найти убийцу твоего брата?

Он подождал для проформы ответа Майкла, который будто набрал в рот воды.

— Но я-то кое-что имею, поэтому позволь мне решить, как поступить с этой информацией, как использовать ее с максимальной для нас выгодой.

Неохотно Майкл признал правоту детектива и отдал ему кассету.

Амброзетти похлопал его по плечу.

— С ней все будет в порядке. Однако ты молодец! Ты оказался гораздо шустрее, чем я ожидал! — Майкл наконец услышал признание своих заслуг.

— Тебя подвезти?

Майкл отказался, сказав, что предпочитает прогуляться и подумать.

— Поговорим завтра, — сказал Амброзетти и, видимо решив, что Майкла следует немного приободрить, добавил: — Дело начинает проклевываться, не забывай об этом.

Амброзетти не мог бы подвезти Майкла, даже если бы тот согласился: машины на месте не оказалось — обычная история. Наверное, ее отбуксировали в полицию за нарушение правил парковки. Район морского порта все еще был запружен толпами людей, выкрикивавших что-то пьяными голосами, в воздухе висело плотное облако дыма, отдающее серой и кордитом, а праздничная стрельба продолжалась: в небо взвивались ракеты и с треском распадались на красные, белые и голубые огни, другие надолго замирали в небе, как будто освещая поле битвы. Спасения от этой трескотни не было нигде, а ему еще нужно было продраться сквозь толпу под пронзительный вой полицейских сирен.

Амброзетти ускорил шаг, время от времени похлопывал рукой по карману, желая еще раз убедиться, что заветная кассета и фотопленка, отснятая у ресторана «Нашез», все еще на месте. Его то и дело толкали со всех сторон, и больше всего он сейчас опасался карманников.

Неплохо бы поймать такси, но об этом не могло быть и речи. Станции подземки, мимо которых он шел по Фултон-стрит, кишели людьми. Было уже заполночь, и Амброзетти хотел поскорее выбраться из центра Манхэттена — в жилых кварталах меньше людей и больше шансов поймать такси.

Несмотря на усталость, отличное расположение духа не покидало его, и ничто не могло испортить приподнятого настроения. Если даже половина того, о чем рассказал Майкл, записано на кассете, надо родиться круглым дураком, чтобы не суметь распорядиться этим неожиданно свалившимся богатством, будто выигранным в лотерее. Эта кассета наконец-то изменит монотонное течение его жизни, поможет перевернуть вверх тормашками весь Сити-Холл, а то и сбросить с насиженного места самого мэра. Он никогда не обладал такой властью, и это усиливало его восторг. Амброзетти еще не знал, как получше воспользоваться кассетой. Он сядет, спокойно подумает, разработает стратегию и рассчитает конкретные шаги — с таким делом не стоит спешить, можно все испортить.

Ему пришла в голову мысль заняться обустройством своей жизни. Может, и жена позволит встречаться с детьми, если, конечно, удастся убедить ее в том, что он остепенился и стал солидным человеком. Он приобретет дом за городом и отнесет некоторую сумму в банк. Перед его внутренним взором открывались неограниченные возможности.

Мечты о светлом будущем, о богатствах, об уважении со стороны своих недавних врагов, о встрече с детьми так вскружили голову, что он совсем забыл об Алане Фридлэндере. Его смерть в конечном счете сослужила ему хорошую службу, и какая разница, кто его убил!

Находясь в крайнем возбуждении, Амброзетти не заметил, что прошел на несколько кварталов дальше, чем следовало. Очнувшись от мыслей, он вдруг почувствовал страшную усталость — не привык к таким длинным переходам. К тому же донимал холод, но больше всего раздражал дым, который лез в легкие через рот, а носом дышать он не мог из-за насморка. Пожурив себя за то, что не прихватил что-нибудь от такой хвори, дал зарок в следующий раз быть более предусмотрительным.

Выбравшись из одурманенной алкоголем толпы, детектив сталкивался теперь с отдельными подвыпившими личностями, едва переставлявшими ноги. Ему стало как-то не по себе: вспомнил, что на глаза не попалось ни одного такси, в своей экзальтации не заметил, как забрел не туда, куда нужно. Хотелось остановиться и перевести дыхание, но не осмеливался этого сделать. Оглянувшись через плечо, увидел слабо освещенную улицу, однако никого, кто бы его преследовал.

Он обругал себя за то, что выглядит сыщиком-любителем: будь у него мозги, подумал бы, прежде чем пускаться в такое путешествие. Глупо терять направление, даже простуда не оправдывает это.

Вдруг послышался звук мотора. Он оглянулся и увидел вынырнувшую из какого-то переулка машину, свет фар на мгновение ослепил, заставив замереть на месте. И тут он понял — кто бы ни был за рулем, намеревается его задавить. Отскочив в сторону, прижался спиной к кирпичной стене. Машина, въехав на тротуар, пронеслась в нескольких дюймах от его живота, затем остановилась и начала подавать задом. Амброзетти узнал красный «БМВ» Фонтаны. Следовало ожидать, что все окажется не таким простым, неизбежно возникнут осложнения, вполне вероятно, его попытаются прикончить.

Амброзетти побежал. «Беги туда, где много людей», — стучало у него в голове. На повороте оказались вместе с «БМВ». Из окна высунулся человек и крикнул:

— Ник, куда так спешишь?

На заднем сидении Амброзетти заметил силуэт человека, разглядеть которого не смог, понимая, что это подручный Фонтаны. В отчаянии всматриваясь в безлюдную улицу, в полуквартале впереди увидел идущую парочку. Собрав все силы, кинулся им вдогонку, рассудив, что при свидетелях он в какой-то мере будет в безопасности.

Хлопнул выстрел. Еще и еще. Сволочи! Они стреляют в меня!

Услышав крик, в первый момент даже не понял, сам он кричит или те впереди.

Парочка остановилась в пятидесяти шагах от него и смотрела расширившимися от удивления глазами. Он, спотыкаясь, побрел вперед, чувствуя, как все его тело будто притягивается к асфальту.

Черт бы вас побрал! Меня подстрелили! Он был так зол на себя, что не чувствовал боли. Опустив глаза, увидел на рубашке расплывающееся кровавое пятно, сразу понял — рана очень опасная. Вспомнив про кассету, сказал себе: «Будь я проклят, если позволю так легко завладеть ею».

Попытался идти, хотя перед глазами уже все расплывалось. Услышал звук открывающейся дверцы автомобиля — кто-то приближался к нему. А земной шар уже вращался все быстрее и быстрее.

Ничего удивительного: ноги его подкосились, и он тяжело свалился на мостовую. Меня подстрелили, они меня…

Гейл не знала, кто перед ней, пока один из полицейских не назвал его имени — не совсем уж обычное, и она вспомнила. Санитары вкатили в палату больничную тележку, на которой громоздилась огромная фигура стонущего и изрыгающего проклятия мужчины.

Рядом с ним суетились трое полицейских, донимавших его вопросами: видел ли он нападавших, какой марки автомобиль, были ли у них сообщники. Гейл поморщилась — приставать к человеку, находящемуся в таком тяжелом состоянии… Но вдруг потеряет сознание или того хуже — умрет? Может быть, это их последний шанс что-то узнать.

Но вытянуть из пострадавшего что-либо было бесполезно: речь — бессвязная, изобиловала бранными словами и очень напоминала бред. Они вкатили его в операционную, буквально бросили на стол, сестры стянули куртку, окровавленную рубашку, брюки и голубые боксерские трусы, в которые он наделал — все это свалили в кучу у шкафа с медикаментами.

Вскоре операционная заполнилась людьми, которым попросту нечего было здесь делать. Гейл задержалась в операционной, хотя это был не ее больной — хотела рассказать потом обо всем Майклу. Командовал Фил Кинцер, дежурный хирург — крепкий бородатый мужчина, совершенно уверенный в своих способностях и удаче; жизнь пока его не разочаровывала, уверенность доктора передавалась всем, кто ему ассистировал, делал раненому уколы, вводил в кровь болеутоляющие средства и соляной раствор.

— Приготовьте все для внутривенного вливания! — кричал Кинцер. — Кто-нибудь, возьмите кровь и быстро на анализ в лабораторию. Нам потребуется не меньше двух-трех единиц донорской крови! Измерьте давление!

Кинцер сыпал приказы, а ассистенты и сестры — Фоли, Шапиро и Нофцигер — вводили трубки и трубочки, имевшие целью поддержать жизнедеятельность организма до тех пор, пока из него не будет извлечена пуля, а то и пули, пока не удастся остановить кровотечение. Они просунули трубочку в нос, в горло и прикрепили катетер к пенису.

Пострадавший начал метаться.

— Расслабься, все в порядке, — увещевал его Кинцер. — Не надо так волноваться.

Трудно сказать, что эти слова доходили до слуха и сознания Амброзетти, но он вдруг успокоился.

— Отлично! Как насчет рентгена? Позвоните в рентгеновский кабинет!

Кинцер зло огляделся вокруг, готовый накинуться на любого из ассистировавших ему, кто не проявлял достаточную сноровку, скорее всего на сестру Фоли или интерна Нофцигера: он любил командовать, особенно ему нравилось распекать подчиненных. Однако Нофцигер опередил.

— Рентгенологи извещены и через минуту будут.

При появлении мобильной рентгеновской установки собравшиеся поспешно покинули операционную, остались только рентгенологи в свинцовых фартуках и жертва.

В коридоре Гейл нашла одного из полицейских, доставивших Амброзетти в Белвью, потягивавшего кофе и писавшего отчет о случившемся.

— Как это произошло, офицер? — спросила она, сев на стол.

Полицейский посмотрел сначала на обрызганную кровью полу халата Гейл, потом на грудь и лицо — этот осмотр его, как видно, удовлетворил.

— Нам кто-то позвонил и сказал, что на улице лежит застреленный человек.

— Кто-нибудь видел, как это случилось?

— Если кто и видел, пока не объявился, — он посмотрел на двери операционной. — Случившееся для меня не было такой уж неожиданностью.

— Почему? — у нее в душе росло тревожное чувство.

— Я слыхал кое-что об этом парне, Амброзетти. Он занялся частным сыском, так и не заполучив лицензию, по крайней мере, в этом городе. Его когда-то вышвырнули из полиции.

— Да? И почему? — Майкл ей об этом ничего не говорил. Может быть, он не знал сам? Кто-то же должен был просветить его насчет человека, которого он собирался нанять! Как это похоже на Майкла! Он всегда действует под влиянием момента!

— Попался на взятке. Сидеть бы ему за решеткой, если бы не настучал на своего напарника и еще нескольких парней. Как вы думаете, он выживет?

Об этом говорить было еще рано, но Гейл знала, что именно хотел бы услышать этот полицейский.

Майкл сразу же примчался в больницу, как только Гейл позвонила ему и сообщила новости об Амброзетти. Он опасался самого худшего, но Гейл добавить ничего не могла: Амброзетти все еще находился в операционной, его состояние оставалось неопределенным, и все, что они могли сделать, так это поехать домой и тешить себя надеждой на благополучный исход. Кто-то из коллег Гейл пообещал позвонить, если его состояние изменится.

Вернувшись, Гейл сразу же заснула, положив Майклу голову на плечо. Тот что-то ей говорил, но увидев ее спящей, осторожно высвободил замлевшую руку — Гейл изменила позу, но не проснулась. Ее мятая блузка задралась, и Майкл увидел узкую полоску белой кожи, которую успел полюбить за запах, цвет, гладкую и влажную поверхность. Он мог сидеть и смотреть на нее часами.

После бурного вечернего веселья город наконец-то угомонился, и над ним установилась тревожная тишина, нарушаемая лишь сиренами полицейских машин и выкриками какого-нибудь заплутавшего пьяницы. Часы показывали утро, но на улице было темно — еще не растворилась особая нью-йоркская темнота, пронизанная яркими цветами назойливых неоновых реклам.

Майкл не спал — ждал звонка из больницы Белвью и недоумевал, почему операция длится так долго. Возможно, она уже закончилась, но никто не знает, выживет Амброзетти или нет.

Майкл не мог понять, почему Амброзетти так глупо попался, будучи убежденным, что детектив всегда отвечает за свои дела и его за здорово живешь нельзя провести. Теперь ругал себя за то, что отдал ему кассету. Ничего не попишешь: кассета исчезла, безвозвратно утрачена, а вместе с ней и информация. С тем, что осталось в голове, идти некуда. Станут ли его слушать, кто поверит, какие у него доказательства? Даже Гейл, и та отнеслась к его словам с недоверием, а что говорить о других? Как он заметил, ее не особенно интересовали махинации Фонтаны, единственное, что хотелось знать — зачем он так рисковал, проникнув на «Дикого Кота». Вероятно, подумала, что он специально ищет смерти и лезет на рожон.

Майклу оставалось только надеяться, что Амброзетти все-таки выкарабкается, и вместе они смогут еще выправить ситуацию. Он не допускал мысли, что все потеряно.

Майкл то и дело посматривал на телефонный аппарат и неизбежно натыкался взглядом на фотографию Вильяма Айвза, которого успел невзлюбить. Смерть подстерегла его в горах, в один прекрасный день Гейл рассказала эту печальную историю, решив, что Майкл готов ее выслушать и понять.

Они находились на середине склона, когда на гору обрушился ужасный снегопад — случилось это в Тетонских горах в северно-западной части Вайоминга.

Гейл с шестнадцати лет увлекалась альпинизмом и ко времени замужества излазила все горы штатов Вайоминг и Колорадо. Она увлекла горами многих друзей и, выйдя замуж, стала настаивать на том, чтобы муж ходил с ней в горы.

Сначала Вильям отказывался, боясь высоты, но в конце концов поддался на уговоры. Начали с небольших склонов, где Вильяма не подстерегали опасности — он показал себя способным учеником, и Гейл взяла его в Тетонские горы. Ничего не предвещало беды, пока не налетел ураган. Это был запоздалый весенний шторм, но достаточно сильный. Полуослепленные ветром и снегом, они потеряли друг друга: Гейл звала его, но даже если бы он был где-то рядом, то вряд ли услышал бы ее из-за воя ветра. Но его уже не было.

Как выяснилось, он не удержался на склоне и упал вниз.

Даже когда ураган прекратился, она не могла найти его и спустилась вниз за помощью. Спасательная команда на вертолете обнаружила его полузасыпанным глыбами снега, всего искалеченного и мертвого. К этому времени они были женаты два года. С тех пор Гейл больше в горы не ходила.

Майкл сомневался, что фотография Вильяма стоит у изголовья кровати потому, что его очень сильно любили. Скорее всего это объяснялось проще — угрызениями совести. Он надеялся, что в один прекрасный день фотография исчезнет.

Зазвонил телефон. Гейл зашевелилась, что-то пробормотала и перевернулась на другой бок. Трубку снял Майкл.

— Можно поговорить с доктором Айвз? Это Джил Фоли.

Майкл потряс Гейл за плечо. Застонав, она взяла трубку.

Она внимательно слушала, Майкл неотрывно наблюдал за выражением ее лица, опасаясь худшего. Положив трубку, Гейл улыбнулась еще сонной улыбкой:

— Им пришлось чертовски долго выковыривать пули и влить в него пять пинт донорской крови, — сказала она, — но, по всему видно, твой дружок еще погуляет на этом свете.

На следующее утро Майкл собрался навестить Амброзетти, не питая особых надежд что-то узнать из его злоключений, однако считая необходимым заглянуть к нему, выразить сожаления, приободрить и предложить помощь.

Хотя у Гейл был выходной, она настояла, чтобы сопровождать Майкла, резонно заметив, что врачи вряд ли допустят к Амброзетти посетителей сразу после операции.

— Опять наденешь белый халат и сможешь относительно свободно разгуливать по больнице.

Они договорились встретиться у кафе, расположенного на другой стороне улицы от больницы Белвью.

Как и предполагала Гейл, никто в больнице их не остановил — белый халат сослужил добрую службу и на этот раз.

Сначала он подумал, что зашел не в ту палату. Пациент, занимавший койку ближе к двери, никак не напоминал Амброзетти — худой, бледный как смерть мужчина, из груди которого то и дело вырывался болезненный кашель. За непроницаемой шторой, разделявшей палату на две части, звучали голоса: там лежал другой пациент. Только через несколько секунд Майкл понял, что голоса раздаются из работающего телевизора. Он обогнул штору и убедился, что все-таки попал туда, куда надо.

Тело Амброзетти врачи спеленали дюжиной трубок и катетеров, грудь стянули бинтами, однако рана все еще кровоточила, глаза не мигая смотрели в потолок, но вряд ли он что-нибудь видел. Похоже, он находился в состоянии транса, поэтому появление Майкла не произвело на него никакого впечатления. На экране телевизора участники состязания зачарованно смотрели на буквы, которые открывала на табло Ванна Уайт, облаченная в облегающее ее великолепную фигуру платье с огромным вырезом на спине.

— Я кручу, — сказал один из участников передачи.

Оказывается, «Колесо удачи» транслируется и по утрам, но неужели Нику в его положении это может быть интересным?

— Ник! — тихо позвал он. Никакого ответа. — Ник! — позвал он немного громче. — Это я, Майкл Фридлэндер.

Он когда-то слыхал, что у человека, получившего одно или несколько огнестрельных ранений, может быть повреждена память.

Опять никакого ответа.

Майкл подошел к кровати:

— Ник! Посмотри на меня!

Амброзетти никак не отреагировал и на этот раз.

Майкл взял его руку, пощупал пульс — его не было, или может быть, Майкл его не чувствовал.

— В слове есть буква «П», — тем временем сообщила участникам передачи ее ведущая. Раздались аплодисменты, она сказала что-то еще, но слова ее потонули в надрывном кашле, раздавшемся из-за шторы.

Майкл попытался прощупать пульс еще раз. Пульса не было, теперь он знал это. Он выскочил из палаты и, увидев в дальнем конце коридора сестру, ринулся к ней.

— Сестра! Сестра! Срочно нужна помощь! Палата 607 — Ник Амброзетти.

Сестра поспешила к нему с исказившимся от испуга лицом. Не говоря ни слова, бросилась мимо Майкла в палату 607. Через несколько секунд она оттуда выскочила, явно обеспокоенная.

Меньше чем через минуту в палате 607 собрались врачи. Сквозь полупрозрачную занавеску Майкл видел, как они сгрудились вокруг кровати Амброзетти. Словно китайский театр теней, подумал он. Врачи работали в полной тишине, каждый знал, что должен делать, и слов не требовалось. Майклу доводилось присутствовать при реанимации и раньше, поэтому он представлял, что происходит за занавесками: вкололи адреналин, массажируют сердце. Если эти меры не помогут, попробуют оживить его ударом электрического тока мощностью четыреста ватт.

Как Майкл ни вслушивался, не мог разобрать, о чем изредка переговаривались врачи, зато слышал каждое слово из телепрограммы «Колесо удачи».

— Я беру телевизор «Тошиба» за одну тысячу долларов… и кондиционер «Бонэйр» за триста долларов.

— Кто-нибудь, выключите этот телевизор!

— Всем отойти, — услышал Майкл и понял: им не удалось запустить сердце ни вручную, ни при помощи адреналина. Оставалось испытать действие электрического тока. Майкл поежился, когда под Амброзетти заскрипели пружины. Он посмотрел на соседа Ника по палате — тот лежал отрешенно, сосредоточенно рассматривая собственные ладони, видимо, пытаясь угадать дальнейшую судьбу.

— Попробуем еще раз. Всем отойти!

— Я бы хотел потратить свои последние триста долларов на пылесос «Панасоник».

Опять заскрипели пружины кровати.

Вдруг стало тихо, и один из врачей сказал:

— Все. Сделали все, что могли…

Они сидели в том самом унылом кафе напротив больницы Белвью у здания Бюро судмедэкспертизы, с которым у Майкла связаны самые неприятные воспоминания. Именно здесь он встретился с матерью, сразу после смерти Алана. Впрочем, здесь же ему удалось убедить Гейл помочь ему. Итак, это место каким-то странным образом играло очень важную роль в его жизни.

— Черт побери! Почему твоя подружка сказала, что он поправится? — Майкл не замечал, что кричит, люди кругом стали оборачиваться на них.

Гейл нахмурилась:

— Не надо на меня орать, Майкл. Я передала то, что мне сказали. Джил говорила с Филом Кинцером, оперировавшим Амброзетти. Извлечено две пули, но в кишечнике остался осколок — врачи решили, что он и с ним проживет до старости. Как утверждал доктор Кинцер, повреждений жизненно важных органов не обнаружено. Случилось что-то из ряда вон выходящее, если Амброзетти приказал долго жить.

Майкл все еще не верил, что его детектив мертв, эта смерть не укладывалась у него в голове. Он был до того потрясен увиденным в больнице, что не заметил, как обжег язык горячим кофе.

— Что? Что случилось?

— На этот вопрос существует не меньше сотни ответов, Майкл. Ты же учился на медицинском факультете и должен это знать. Может быть, им все-таки не удалось остановить кровотечение полностью, а, возможно, кровотечение возобновилось ночью. Какая теперь разница? Он мертв. Мне жаль, что так случилось, Майкл, но теперь ничего не изменишь.

— Они убили его! — он сказал это, и сразу безоговорочно поверил в собственные слова. — Это же Ясно как день!

Гейл снова нахмурила брови и с сожалением посмотрела на своего взлохмаченного визави. Майкл знал, о чем она подумала. О том, что этот параноик потерял ощущение реальности и видит заговор там, где его нет и в помине. Навязчивая идея!

— Послушай, Гейл. Они почувствовали, что запахло жареным. Когда узнали, что он может выжить, решили покончить с ним прямо в больнице. Такую возможность можно допустить?

— Допускаю, — нехотя согласилась Гейл, — но и это ты никогда не докажешь.

Майкл подумал и согласился с ней. И все же стоит попробовать что-нибудь раскопать.

— Как, ты говоришь, зовут доктора? Может быть, я смогу что-нибудь из него вытянуть.

— Фил Кинцер. Это он оперировал Амброзетти.

— Я вижу, что от моей новой затеи ты ничего хорошего не ждешь?

Гейл устала, на нее навалилась апатия. Как же он может утомить, подумала она.

— Если откровенно, ничего хорошего из твоей затеи не выйдет. Они не дураки и постарались как следует замести следы.

— Ты ведь знаешь, кто поможет им в этом, кто спрячет концы в воду.

Конечно, она знала, но говорить ей не хотелось.

— Давай пари! Они сделают так, чтобы вскрытие проводил доктор Магнус. Без его помощи замести следы им вряд ли удастся.

— Ты хочешь, чтобы я напросилась к нему в ассистенты? — Гейл разозлилась.

— Да, я хочу этого. Ты единственная из тех, кого я знаю, кто вхож к Магнусу.

— Ничего не получится. Магнус не позволит мне присутствовать на вскрытии, если дело нечисто. Ты ведь это отлично знаешь!

— Но попытаться ведь стоит, Гейл! Нам нужны неопровержимые доказательства того, что Магнус заведомо фальсифицирует результаты вскрытий. Пусть это будет мой брат, Амброзетти или Кэсси Эпштейн. Нам нужно доказать, что он сделал это хотя бы один раз.

— О, Майкл! — воскликнула Гейл с сожалением. — Ты хватаешься за соломинку, тебе не кажется? Я могу стоять рядом с Магнусом при вскрытии и все-таки не заметить, что он делает не так, как надо. Он гораздо умнее, чем ты думаешь! Как можно доказать, что Амброзетти умер не от полученных им огнестрельных ран?

Майкл сознавал, что она права, но отказаться от своей затеи уже не мог.

— Я сейчас же пойду и поговорю с Кинцером, — он встал из-за стола. — Потом расскажу тебе обо всем.

— Не сходи с ума, Майкл! Разве Магнус стоит твоего риска?

Майкл повернулся и посмотрел на нее долгим испытующим взглядом.

— А если бы убили твоего брата, Гейл?

Он знал, что сделал ей больно, увидев, как она вспыхнула и в глазах блеснул гнев. Он все-таки ушел, не оглядываясь, хотя слышал, что она сказала что-то ему вслед. Ему хотелось сделать ей больно, всем больно, включая себя самого.

Только оказавшись на улице, он понял, что Гейл очень хорошо знала, как чувствуешь себя, потеряв близкого человека. Разве не она потеряла мужа?

Он хотел было вернуться и попросить у нее прощения, но понадеялся, что она кинется ему вдогонку. Она так и не появилась, и Майкл, послав всех и вся к чертовой матери, решил помириться с ней позже.

Фил Кинцер вышел из операционной радостно возбужденным, будто несколько часов, проведенных им со скальпелем в руке, возымели на него больший тонизирующий эффект, чем купание в бассейне.

— Итак, вы друг Гейл, — сказал он, многозначительно взглянув на Майкла.

— Человек, которого вы оперировали прошлой ночью, тоже был моим другом.

— Прошлой ночью я оперировал пятерых человек. Двоих граждан и троих НКД.

— НКД?

— Недочеловеческие куски дерьма, — без тени юмора расшифровал Кинцер. — Здесь их у нас предостаточно.

«Интересно, под какую категорию подпадает Амброзетти?» — подумал Майкл, но спрашивать об этом не стал.

— Как зовут твоего парня?

— Ник Амброзетти.

— Ага, помню. Огнестрельные раны. Мы отправили его в палату. Так, и что он?

Майкл только сейчас понял, что никто не удосужился сообщить Филу Кинцеру, что сталось с его пациентом.

— Умер. Сегодня утром.

Кинцер поджал губы:

— Умер? Как, черт побери, это случилось?

— Не знаю. Мне ведь сообщили, что операция прошла успешно.

— Так оно и было, черт бы их всех побрал! — возмутился он. — Кто его лечащий врач?

— Я думал, что вы.

— Нет, не я. Я только вынул из него пули. Как только его вывезли из операционной, он перестал быть моим пациентом. Я узнаю, кого назначили его лечащим врачом. Сейчас же позвоню. Подождите меня здесь.

Кинцер вернулся через пару минут:

— Вы правы, ваш друг действительно сыграл в ящик.

— Вы узнали, отчего он умер?

— У тех, кто лечил его, закончилось время дежурства. Никого нет.

— А что записано в его больничной карточке?

— Сейчас получить ее никак невозможно. Лучше всего спросить о причине смерти Амброзетти его лечащего врача. Уж он-то знает, что произошло!

— Вы узнали его имя?

— Узнал. Он из другой больницы. Может быть, он был личным врачом вашего друга?

Кинцер достал ручку, черкнул несколько слов на бланке рецепта и передал его Майклу.

— Его зовут Эд Шэннон. Это имя вам что-нибудь говорит?

— Наверное, ты думаешь, что собственность поделят пополам? По справедливости так оно и должно быть! Но дудки! Она захапает все! Что за дерьмовая жизнь! Что за дерьмовая страна! — Томми Кристофер смотрел на бармена пьяными глазами, ища у него сочувствия.

Бармен, чье имя Томми забыл, пожал плечами:

— Развод — всегда дело убыточное. Доход имеют только адвокаты.

Томми заказал еще одну рюмку бурбона с колой. Он уже давно потерял им счет, но это не имело значения. Самое главное, что в этом салуне, название которого тоже вылетело у него из головы, ему наливали. Во все другие бары Гринич Вилидж он был уже не вхож, успев накуролесить в каждом. Он напивался допьяна, шумел, задирался, в общем, вел себя совершенно невыносимо. Только здешний бармен пока его терпел, потому что Томми давал ему щедрые чаевые.

Все в Вилидже знали Томми Кристофера. А это самое главное. Все они слыхали его песню: «Как только ты уйдешь, мне станет хорошо. До свидания, бэби, и прощай». Это была мелодичная, незабойная песенка, текст которой, как ему казалось, получился лиричным и проникновенным. Было время, когда нельзя было включить «Топ-40»[9], чтобы не услышать «До свидания и прощай». Ее исполняли Мерв Гриффин и Джонни Карсон.

Томми стал знаменитым. Ни одна из его песен, написанных позже, не могла сравниться с этой по популярности. Он никак не мог понять, почему ему не удавалось сделать еще один хит, но даже сейчас, двадцать лет спустя, люди помнили «До свидания и прощай».

На гребне мимолетного успеха он нажил кучу денег, квартиру на Манхэттене, дом в Малибу, двух жен и троих дочерей. Когда он уладит свои семейные дела, он попробует себя на каком-нибудь новом поприще. Но сейчас он пил. Впрочем, пил он с конца шестидесятых. Пагубное пристрастие отразилось на его внешности. Он стал толстым, черты его лица расплылись, и Томми начал подумывать, не отпустить ли ему бороду.

Он не видел этой женщины, пока она не оседлала стул рядом с ним. Когда он повернулся, чтобы рассмотреть ее, она улыбнулась, и это показалось ему интересным.

У нее были черные цыганские глаза, длинные, блестящие, черные волосы и великолепное тело, едва прикрытое черным платьем, достаточно скромным спереди и оставлявшим открытыми всю спину и половину того, что находится ниже. Чертовски забавно!

— Я Томми Кристофер, — сказал он, не сомневаясь, что она слышала о нем. Но его постигло разочарование — имя его прозвучало для нее пустым звуком.

— Привет, Томми. Меня зовут Дана Форест. — Она говорила с едва заметным европейским акцентом, что показалось Кристоферу очень милым.

Она протянула руку, и он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— У тебя прекрасная улыбка, детка. Позволь мне тебя угостить.

— Белое вино, пожалуйста.

Он принялся рассказывать ей о своих бракоразводных проблемах. Ни о чем другом он говорить не мог.

— Как тебе нравится? Я содержал эту женщину в течение девяти лет, а теперь она возымела право на мой дом и половину дохода от моей издательской компании. К тому же дети остаются с ней. То, что она делает, — преступление.

Дана слушала его молча, время от времени одаривая сочувствующей улыбкой.

— Похоже, что у тебя водятся деньжата, — сказала она наконец.

— Еще как водятся. У меня их куры не клюют. Ты слыхала песенку «До свидания и прощай»? — он попытался напеть сухим дребезжащим голосом собственное сочинение двадцатилетней давности: «Когда я проснулся на следующее утро, я понял, что такой ночи, какая была у нас с тобой, больше уже не будет».

Он взглянул на нее вопросительно — не может быть, чтобы она не слыхала этой мелодии.

Дана только улыбнулась ему:

— Мне жаль, но в мое время таких песен не пели.

— Дерьмовая жизнь! Неужели я кажусь тебе стариком? Для тебя я, наверное, древний динозавр. Не бойся сказать правду.

Она протянула руку и коснулась его запястья.

— Никакой ты не динозавр, Томми. Мне очень интересно. Расскажи еще что-нибудь.

Томми Кристофер не заставил себя упрашивать и принялся рассказывать ей про все тот же развод, не забывая время от времени заказывать спиртное. Для себя и для нее. Как видно, она любила выпить и чем больше пила, тем больше очаровывала Томми Кристофера. На ее лице появился румянец, глаза блестели. О Господи, как она хороша! — думал Томми. Так или иначе, сегодня он должен залезть к ней в трусы!

Наконец он догадался спросить ее, чем она зарабатывает на жизнь.

— Ты модель? Ты выглядишь как модель.

— Можешь считать меня в некотором смысле моделью, Томми, — такой уклончивый ответ разозлил Кристофера.

— Я задал тебе вопрос. Отвечай, чем ты занимаешься в этой жизни?

— Ну хорошо, Томми. Да, я нечто вроде модели. Сейчас я — актриса, и не надо на меня наскакивать!

— Ладно, ладно. Я тебе верю. Как модель, ты достаточно презентабельна. Знаешь, у меня много друзей: фотографов, продюсеров, режиссеров. Если хочешь…

— Может быть. Послушай, Томми, почему бы нам не выбраться отсюда?

— Конечно, конечно. Сколько можно тут торчать? Я знаю одно местечко…

Если говорить по правде, кроме своей квартиры, вести ее Томми Кристоферу было некуда, отовсюду его могли выгнать взашей. Но он совсем не был уверен в том, что ему хочется вести ее к себе домой.

— А если я предложу тебе одно местечко? — спросила она.

— Ну… Почему бы нет? Конечно. Это далеко?

— Пошли, сам увидишь.

Она подарила ему улыбку, от которой Томми совсем растаял.

В пьяном угаре он не замечал, как быстро пролетело время. Сейчас уже было два часа ночи. Не то чтобы его волновало время. Его-то у него было предостаточно!

Они поймали такси в западной части Гринич Вилиджа. Пока они ехали, он не оставлял попыток сунуть свой нос между ее грудей и залезть под платье. Она шутливо шлепала его по рукам и повторяла:

— Ну, Томми, не надо…

Они вышли из такси и пошли пешком. Это показалось Томми, как он ни был пьян, несколько необычным. Почему она отпустила такси так далеко от своего дома? Но он тут же упокоил себя тем, что люди могут позволить себе некоторые странности.

Он остановился, обхватил ее за талию и поцеловал в губы. Но вместо бесконечного блаженства, которое он ожидал увидеть на ее лице, в ее глазах появилось замешательство, будто ей было совершенно непонятно, почему он это сделал.

— Пошли, — сказала она, отстраняясь от Томми. — Уже недалеко.

Они шли к реке. Томми учуял ее запах еще до того, как увидел узкую полоску воды. Улица, застроенная кирпичными многоквартирными домами, была пугающе безлюдна.

Они подошли к зданию, вид которого ясно говорил о его более чем преклонном возрасте: красные кирпичи успели за долгие годы покоричневеть и кое-где выкрошились, стены были измалеваны всевозможными, в том числе непотребными, надписями. Здание находилось рядом с эстакадой, видимо, соединявшей когда-то цеха какой-то фабрики, а сейчас пришедшей в крайне ветхое состояние.

Томми был знаком с несколькими моделями. Все они жили в дорогих квартирах в Верхнем Ист-Сайде. Не может быть, чтобы такая женщина, как Дана, обитала в такой развалюхе, да еще в этом районе города. Хотя, возможно, квартплату частично вносит муниципалитет, и все становится понятным. Зачем платить лишнее?

— Нам придется подняться по лестнице, — сказала она, когда они вошли в подъезд. — Лифта нет.

Томми увидел облупившиеся стены, раскрытые почтовые ящики с выцарапанными именами жильцов и заплеванный, грязный пол.

Дана жила на пятом этаже. Им пришлось долго подниматься по крутой лестнице, и подъем этот показался Томми Кристоферу настоящей пыткой. В его-то состоянии да еще такие физические нагрузки! Если бы дом был выше на пару этажей, домовладельца обязали бы установить лифт, а так приходится топать ножками!

На каждом этаже было только по две двери. Дана жила слева.

— Что за странный запах? — насторожился вдруг Томми. Запах показался ему знакомым, но он никак не мог вспомнить, что может так пахнуть.

— Наверное, кто-то варит какую-нибудь гадость, — предположила Дана, не проявляя особого интереса. Конечно, она привыкла к подобным запахам и просто не обращает на них внимания, подумал Томми Кристофер.

Когда она отперла дверь, запах усилился, и Томми понял, что несло именно из этой квартиры. Он обратил внимание на белые стены и белые потолки комнаты. Даже окна были завешены белой плотной материей так, что не было возможности выглянуть на улицу. Никогда Томми еще не видел такой скудной меблировки: пара стульев, пустой стол и кушетка, на которой был отпечаток индивидуальности. Это была явно антикварная вещь. Обитая ярко-красным гобеленом, она резко контрастировала с девственной белизной стен. Ничего, что говорило бы о личности хозяйки квартиры, Томми не высмотрел.

— Чувствуй себя как дома, — сказала она и улыбнулась ему все той же призывной улыбкой.

Томми недоуменно огляделся вокруг. Нет, это не то место, где можно почувствовать себя как дома! Все-таки он расположился на кушетке и начал наливать в стаканы кока-колу. Она безразлично наблюдала за его действиями, и по выражению ее лица нельзя было сказать, о чем она думала.

Потом она села рядом с ним, платье задралось, обнажив ее бедра, и Томми, скрипнув зубами, едва сдержался, чтобы их не облапать. Он протянул ей стакан с кока-колой.

— Нет, спасибо, Томми. Пей сам.

Она смотрела на него так, будто видела его насквозь, будто ее внутреннему взору были доступны те закоулки его натуры, которые он предпочел бы скрыть от посторонних. Томми смущенно отвел глаза.

— Знаешь, Томми, а ведь ты глубоко несчастный человек.

Он не поверил своим зонам. Что за ерунду несет эта женщина?

— Напротив, я счастливейший из живущих. Что взбрело тебе в голову?

Она загадочно улыбнулась:

— Я пойду в спальню и переоденусь. Ты не возражаешь?

Он был сбит с толку резкой сменой темы разговора.

— Конечно, конечно. Но прежде скажи мне, почему ты считаешь меня несчастным?

— О, забудь, что я сказала. Это не имеет значения.

— Что ты, черт подери, имеешь в виду?

Томми уже не был уверен в том, что ему хочется оставаться наедине с этой сумасшедшей, но он еще не расстался с намерением залезть к ней в трусы.

— Томми, забудь об этих словах. Может быть, мы поговорим об этом позже, — зашуршав шелком, она встала с кушетки и выскользнула из комнаты.

Когда через десять минут она все еще не вернулась, Томми Кристофер забеспокоился, почему она переодевается так долго. Он выглянул в узкий коридор, который вел в ее спальню, и увидел две двери, одну справа, а другую в конце коридора. Обе были закрыты.

Вдруг квартира наполнилась звуками музыки. Томми не смог определить, откуда она звучала, потому что звучала она отовсюду. Такой музыки он в своей жизни никогда не слышал. Он даже не мог назвать инструменты, на которых она исполнялась. Скорее всего, это были расстроенные гитары. Томми определил, что музыка могла быть или японской, или авангардным джазом. Как бы то ни было, она звучала для него какофонией, и он поспешил закрыть уши ладонями. Однако это ему не помогло.

— Сделай немного тише! — заорал он, не надеясь, что его услышат.

Не получив ответа, он двинулся по коридору, ступая по чему-то липкому. Он пошарил по стене в поисках выключателя, нашел его и включил свет. На полу была разлита какая-то густая жидкость бледно-желтого цвета, похожая на жир. На стене он увидел схему, изображавшую человека со всеми анатомическими подробностями. Несколько стрелок указывали на определенные зоны: они стояли на затылке, за ушами, под лопатками, на запястьях, в паху и в других местах. Сначала Томми подумал было, что схема эта удобна и предназначена для студентов-медиков или художников, но в таком случае и те, и другие должны быть китайцами, потому что все надписи на схеме были сделаны иероглифами.

Он рассматривал схему, стараясь не слушать сводившие его с ума звуки музыки, когда Дана подкралась к нему сзади и закрыла его глаза руками.

— Не открывай глаз. Хорошо, Томми?

Томми сделал так, как его просили.

— Ты хочешь узнать новые ощущения? — продолжала она и, не дав ему возможности ответить, поцеловала его сначала в мочку левого уха, а потом в затылок. От новых ощущений Томми пришел в восторг, но тут она сжала его запястья, и руки его пронзила резкая боль. Он задохнулся и согнулся пополам.

— Не открывай глаз, Томми. Делай так, как я говорю.

— Но мне же больно! — эта женщина оказалась действительно сумасшедшей. Однако и силы у нее предостаточно. Он пожалел о том, что его организм был ослаблен после продолжительного запоя. Еще ни одна женщина не обращалась с ним так бесцеремонно.

Она прижалась к его спине, и Томми почувствовал, как ее коленка начала тереться об его ногу. Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать у него эрекцию.

— Давай… — начал он.

— Что не так, Томми? Стой спокойно, ты не знаешь, что я умею еще. Если я надавлю вот на это место, — она дотронулась до его виска, — ты умрешь.

— Это уже не смешно, Дана! Оставь свои штучки для кого-нибудь другого!

— Что тебе не понравилось, Томми? — зашептала она ему на ухо.

Он высвободился из ее объятий, решив тут же повалить ее на пол и получить то, зачем он сюда явился.

Но она что-то еще сделала. Перед ним как будто сверкнула молния. Он не понял, что произошло, но почувствовал странную легкость, дыхание его пресеклось, в глазах потемнело. Странные ощущения, совершенно ему незнакомые.

— Что ты, сука, со мной творишь? — пробормотал он заплетающимся языком.

Она отпустила его, Томми качнулся назад, потом вперед и только тут почувствовал боль. Много боли. Он попытался увидеть Дану, но это оказалось делом трудным. Перед его глазами плясали белые пятна. Когда наконец она все-таки попала в его поле зрения, он понял, что с глазами его что-то произошло. Иначе почему он видит мужчину там, где должна стоять женщина? Он начал медленно оседать на липкую, бледно-желтую жидкость, призывно блестевшую на полу.

Когда и за что к Джероламо Альбинезе прилипло прозвище «Быстроногий», не знал даже Рэй Фонтана, хотя подозревал, что дело не в быстрой езде, которую тот любил в молодости, а в его звериной сноровке загодя чувствовать запах паленого и в мгновение ока смываться.

Теперь уже ничто — ни внешность, ни хватка — не напоминало о тех временах, когда он был действительно быстроногим. Обеспеченная жизнь испортила его: он потолстел и обрюзг; распутный образ жизни отразился на лице, оставив лопнувшие кровеносные сосуды на носу и щеках да двойной подбородок. Фонтане всегда нравилось, когда кто-то терял форму — Альбинезе старел, и хватка у него была уже не та.

Поздним вечером в один из будних дней он сидел у «Виктора», глодал говяжьи ребрышки, выражая восхищение кубинской кухней и упрашивая Фонтану не отставать от него и съесть все, что им подано.

Он завидовал молодости, худобе и честолюбию Фонтаны, всецело доверял ему и не мог отказать, если тот нуждался во встрече — в другом случае он бы хорошенько подумал, прежде чем появиться на публике.

Как бы там ни было, Фонтана удивился, когда так легко выманил этого человека из логова.

Рядом с Альбинезе постоянно располагался телохранитель Паоло, которого он откопал среди отбросов общества, в изобилии обитавших на побережье Копа-Кабана, бывшего тенью Альбинезе уже более десяти лет. Еще два головореза из числа его подручных уселись за соседним столиком, расположенном так, чтобы беспрепятственно наблюдать за входом.

Алкоголь лился рекой, Паоло пил много, стараясь угнаться за хозяином — они вдвоем уже заканчивали вторую бутылку «Реми».

Почти час Альбинезе казался трезвым: никто бы не сказал, что алкоголь из него переливается через край, не сделав предварительного анализа крови; затем, без видимой причины, он разом опьянел, повел себя экспансивно, преисполнившись любовью ко всему человечеству и, в особенности, к Рэю Фонтане.

— Ты мне как брат, Рэй. Хочу выпить за моего брата! — повернувшись к своему телохранителю, приказал ему сделать то же. — Давай, Паоло! Выпей за моего брата! Все выпьем за Рэя Фонтану!

Паоло не скрывал пренебрежения, так как не любил пить ни за кого — только за себя, и к тому же потерял интерес к беседе, потому что уставился на официанта, который по прошествии некоторого времени с начала застолья отвечал ему такой же взаимностью.

— Я тебе многим обязан, Рэй. Не думай, что я не ценю все, что ты для меня сделал.

— Знаю, что ценишь. Так что взаимно!

Фонтана забеспокоился: что-то случилось, неужели они думают, что можно держать эту жирную свинью вечно? Еда съедена, Альбинезе догладывает последний кусочек, и как только они допьют «Реми», ничто их не удержит. Когда еще предоставится возможность взять Альбинезе?

— Знаешь, Паоло, этот человек — мой брат. Для него я готов на все. Правильно я говорю, Рэй? Ты много для меня сделал, и я этого никогда не забуду. Паоло, этот парень — единственный, кому я верю. Так о чем ты хотел со мной поговорить, Рэй? — Альбинезе, похоже, вернулся с небес на землю, что было не в интересах Фонтаны. Альбинезе заметил, как тот метнул мимолетный взгляд на входную дверь.

— Что-то случилось, Рэй? Кого-то ждешь?

— Второго пришествия Спасителя, — Фонтане приходилось действовать с чрезвычайной виртуозностью, как в танце с меняющимся ритмом: каждый раз подстраивайся под него заново — одно неверное движение или слово, Альбинезе заподозрит неладное, и тогда Фонтане несдобровать. Он должен полагаться только на свои мозги — когда шел на эту встречу, не сомневался в том, что его обыщут, поэтому не прихватил оружия.

Но Альбинезе рассмеялся, не выказав никаких признаков беспокойства.

— Все ждем одного — своего Спасителя, но если он придет, все мы окажемся в таком дерьме! Правильно говорю, Рэй?

Он глотал коньяк так, будто это второсортное вино из Кьянти.

— Рэй, давно хотел тебя спросить…

— В чем дело, Джерри?

— Знаешь, как люди любят распускать слухи. Может быть, это все вранье!

Фонтана насторожился. Альбинезе что-то почуял, а, может быть, произошла утечка информации. Парназ? Гарри Ирвинг? Или этот недоносок Ди Наполи?

— О каких слухах ты говоришь, Джерри?

— Поговаривают, что эту женщину, Карамис, порешили и сделали твои ребята.

Фонтана с облегчением вздохнул. Что же, в оставшееся время можно посудачить о Джинни Карамис.

— Может быть, и есть доля правды, — произнес Фонтана вслух.

— Жаль, — заключил Альбинезе без тени сожаления в голосе. — Такая ядреная попка — ты ведь ее трахал, Рэй? Да и все мы ее трахали! Зачем понадобилось ее убивать?

Альбинезе имел законные основания интересоваться судьбой Джинни — она была одной из лучших его транспортировщиков наркотиков, которые, в зависимости от обстоятельств, перевозила в трусах, в бюстгальтере, в желудке и прочих местах.

Она исколесила тысячи миль и десятки раз пересекала боливийскую, колумбийскую и мексиканскую границы. Альбинезе одолжил ее Рэю Фонтане на время. Естественно, его интересовало, почему тот разделался с ней.

— Самым наглым образом влезла в одно мое дельце.

— Поступила неразумно.

— Да еще втянула одного засранца, которого я использовал для отмывания денег. Вообразили себя центром всей операции и хотели вместе умыкнуть мои деньги. Каковы наглецы! Кого вздумали надуть? Рэя Фонтану?

Все сидевшие за столом расхохотались.

Через несколько минут к столику подошел официант, с которого Паоло не спускал глаз.

— Вас к телефону, мистер Фонтана, — сказал он. — Пройдите к стойке бара.

Фонтана извинился и небрежной походкой направился к бару. Взяв трубку, искоса взглянул на своих сотрапезников: Альбинезе и Паоло, увлеченные беседой, не обращали на него внимания.

Он посмотрел туда, где сидели головорезы Альбинезе, — те исчезли: черт подери, куда делись?

— Да? — произнес он в трубку, хорошо зная, кто это мог быть.

— Сейчас войдем.

— Ты чуть не опоздал, ублюдок! — прошипел Фонтана. — Еще две минуты, и вы бы его не застали!

Он повесил трубку, и только сейчас услышал какую-то возню перед входом в ресторан.

Альбинезе вскочил и ринулся к выходу, за ним несся, кровожадно вращая выпученными глазами, телохранитель. Однако он сохранил прыткость и мог быстро бегать, если нависала смертельная опасность. В воздух взлетел выбитый из рук официанта поднос с коктейлями, посетители всполошились и повскакали с мест, не понимая, что происходит.

Проклиная Колера последними словами, Фонтана вслед за Альбинезе и Паоло выскочил на улицу. Ситуация вышла из-под контроля — теперь всякое может случиться.

Если бы скотина Колер оказался немного попроворней, они бы тихо, спокойно и без проблем взяли Альбинезе прямо в ресторане! Нет проблем — создадим их сами! За такой промах следует шкуру спускать.

Альбинезе бежал, стараясь держаться в тени домов и не обращая внимания на голос, усиленный мегафоном и предлагавший сдаться. Никто не стрелял, и совсем не потому, что боялся зацепить случайного прохожего.

Альбинезе — идиот, если рассчитывает уйти. Один вид внушительной демонстрации силы — отряд полицейских в униформе и множество переодетых копов с оружием наготове — подсказывал, что веселые деньки закончились. Полицейские автомобили, фургоны и машины скорой помощи перегородили Пятьдесят вторую улицу.

Взглянув на другую сторону улицы, Фонтана увидел один из бело-голубых фургончиков Городского кабельного телевидения. Из него вылезал человек с «Миникамом» в руках. Этой телекомпании Фонтана отдал эксклюзивное право на съемку ареста Альбинезе. Отснятый материал потом станет прокручиваться всеми другими местными телекомпаниями: продуманный ход, имевший целью убедить сидящих дома, перед телевизорами, граждан, что Ларри Колер — тот человек, которому следует оказать доверие на выборах полицейского комиссара. Но события развивались таким образом, что перед ним замаячила реальная перспектива закончить карьеру патрульным офицером в испанском Гарлеме.

Альбинезе и его люди, укрывшись за припаркованными автомобилями, оказали вооруженное сопротивление. Колер, видимо, посчитал, что Альбинезе обречен, осознал свой конец и немедля сдастся полиции, но просчитался.

Заметив Колера на другой стороне улицы, Фонтана кинулся к нему и увидел какого-то человека с видеокамерой — этого не хватало! Быть его здесь не должно, а то снимет не то, что нужно! Как раз в этот момент оператор и нацеливался на инспектора Колера. Фонтана, сбив его с ног, выхватил камеру и, когда тот запротестовал, прикрикнул так, что тот посчитал лучшим замолчать. Он тут же вынул кассету и возвратил камеру сидевшему на мостовой оператору. Тот оказался сообразительным малым, моментально исчез с места событий.

Стрельба раздалась как-то вдруг и длилась не более нескольких секунд. Фонтана услышал вскрик и, обернувшись, увидел на мостовой полицейского. Что произошло? Раздалось еще несколько выстрелов. Было непонятно, кто и откуда стреляет. Прохожие попадали на землю и попрятались за автомобилями. Начиналась паника.

Фонтана, высматривая Альбинезе, увидел Паоло, который целился еще в одного полицейского, но выстрелить не успел — отброшенный несколькими попаданиями на капот стоявшего рядом «шевроле», беззвучно осел на мостовую.

Автоматная очередь разнесла вдребезги ветровое стекло стоявшего за Фонтаной коричневого «олдсмобиля», другая наделала дырок в его заднем крыле. Кто-то вскрикнул. Обернувшись, Фонтана увидел упавшего лицом в лужу детектива — вода окрашивалась в красный цвет. К нему спешили санитары с носилками. Полицейские метались по всей Пятьдесят второй улице. Все кричали разом, никто никого не слушал и ничего не понимал. Завывание сирен возвестило о прибытии подкреплений, внесших еще большую сумятицу в действия полицейских.

События повернулись так, что из охотника Колер превратился в дичь. Его лицо сводила ярость, он исходил потом и злостью.

— Мы потеряли двух человек! — выкрикнул он подбежавшему к нему Фонтане. — Что прикажешь теперь делать? Нужно с ними кончать! — Колер уже не думал о том, чтобы взять Альбинезе живым.

— Предоставь мне разобраться с этим сукиным сыном! — увидев сомнение в глазах Колера, Фонтана схватил его за руку: — Послушай, Ларри, я все это затеял, мне и кончать. Не беспокойся, твоя репутация не пострадает!

— Прекратить огонь! Всем прекратить огонь! — закричал Колер в мегафон, а Фонтана небрежной походкой пересек улицу в направлении машины, за которой укрылся Альбинезе.

Конечно, Фонтана сильно рисковал — Альбинезе имел возможность застрелить его. Он прекрасно понимал, что, кроме морального удовлетворения, ничего другого ему не получить, а вот зачислить себя в покойники можно запросто.

— Эй, Джерри! Хочу с тобой поговорить!

Шум и гам, царивший на Пятьдесят второй улице минуту назад, стих, и слова Фонтаны прозвучали в тревожной тишине громко и четко.

Альбинезе не сдерживал себя:

— Ты меня подставил, ублюдок! Буду жив, протащу голой задницей по битому стеклу!

Фонтана уловил в голосе недавнего сотрапезника признаки усталости, да и угроза прозвучала не слишком убедительно.

— Верю, что так и сделаешь! Могу помочь, Джерри. В моих силах облегчить твою участь.

— Хочешь помочь? О чем, мать твою так и раз-этак, ты толкуешь?

Тем временем Фонтана медленно, но неотвратимо продвигался к фургончику прокатной фирмы Герца, за которым прятался Альбинезе, держа руки на виду, чтобы тот не подумал, будто он вооружен.

— Будешь со мной говорить, Джерри? Единственный шанс.

Молчание. Фонтана отбросил всякую осторожность и смело подошел к фургончику, вдоль и поперек прошитому автоматными очередями.

— Могу уложить тебя здесь и сейчас, но все-таки послушаю, — раздался голос Альбинезе.

— Понимаю твой чувства, Джерри, — Фонтана обогнул фургон и увидел распростертого с дыркой во лбу одного из головорезов. Другой, однако, находился в отличной форме и рвался в бой.

Альбинезе выглядел усталым, тяжело и хрипло дышал, плечи поникли, а в глазах затаилась тоска загнанного зверя. Короткая пробежка после обильного возлияния и сытного ужина, как видно, далась нелегко. Он с укоризной посмотрел Фонтане в глаза:

— После всех лет…

— В жизни всякое случается. Не мог ничего поделать, крепко прихватили меня за горло.

— Хочешь, чтобы поверил, будто какой-то говнюк из департамента полиции мог заставить тебя сдать им меня?

— Буду откровенен, Джерри. Видишь вон тот телевизионный фургон?

— Телевизионный фургон? Ну и что из того?

— Как ты думаешь, из-за чего вся эта кутерьма, Джерри? Ты, наверное, уверен, что из-за происков ребят из ФБР? Так вот, ты не прав — все затеяли телевизионщики! — он не посчитал нужным упомянуть, что это были его ребята.

— Бросили «Быстроногого» на съедение волкам, чтобы показать травлю в вечерних новостях?

— Можно истолковать это и так, Джерри. Но как только выключатся камеры, ты сможешь спокойно идти домой. В этом-то и вся прелесть ситуации!

— Что ты имеешь в виду? Как это — смогу идти домой?

— Идея заключалась в том, чтобы положить твоих парней, а тебя самого отпустить на все четыре стороны.

При этих словах оставшийся в живых телохранитель вздохнул и отвернулся.

— Ну и сволочь же ты! — сказал Альбинезе и принялся ковырять в зубах остатки ужина. — Почему именно я? Неужели, кроме меня, ты никого не нашел? Может быть, тебя занесло в шоу-бизнес, но я к нему не имею никакого отношения. У меня дела поважнее.

Альбинезе понизил голос до шепота:

— Так ведь они меня не отпустят.

— Да! А кто в них стрелял? Кто подстрелил двоих копов? Я придумал, мы повесим их на Паоло, ему теперь все равно.

— Паоло? — Альбинезе воспрял духом. — Но, предположим, они проведут баллистическую экспертизу и докажут, что стрелял я?

Само собой разумелось, что Альбинезе не моргнув глазом принесет в жертву и последнего оставшегося телохранителя.

— Я этого не допущу, Джерри, — успокоил его Фонтана.

— А ты готов это гарантировать, Рэй? Вспомни, что я сделал для тебя, и помоги мне выбраться из этого дерьма!

— Ты должен мне довериться, Джерри. Это твой единственный шанс. Посмотри вокруг! Живым тебе с места не сойти!

Альбинезе и без того знал, что он окружен и вынужден принять правила игры, предложенные Фонтаной.

— Ладно, Рэй. Твоя взяла.

Хотя Колеру сообщили о том, что Фонтане удалось достичь соглашения с Альбинезе, счастья он не испытывал. Двое из его людей были подстрелены: один насмерть, другого в тяжелом состоянии увезли на «скорой помощи». С чего ему было радоваться?

Он проклинал себя, но больше всего Фонтану.

— Ты мог бы предупредить меня, что этот ублюдок способен затеять стрельбу! Ты же говорил, что операция пройдет без сучка и задоринки. Что прикажешь мне теперь докладывать начальству?

Фонтана был невозмутим, сознавая, что Колеру необходимо дать выход своему разочарованию и гневу.

— Если бы ты был немного порасторопнее, ничего подобного не произошло бы. Но я никак не могу вбить тебе в башку, что волноваться не о чем. Я сам прослежу за монтажом отснятого материала и позабочусь, чтобы в вечерних новостях ты выглядел героем.

А тем временем полицейские взяли Альбинезе и его телохранителя. Их обыскали, изъяли оружие и надели наручники. Фонтана постарался при этом не присутствовать; он сделал свое дело, теперь наступила очередь Колера.

С Альбинезе полицейские обращались особенно бесцеремонно. Еще бы, он был повинен в том, что двоих их собратьев унесли с поля битвы на носилках.

Четверо полицейских заломили ему руки за спину. Особенно свирепствовал один сержант. Он норовил лишний раз ткнуть Альбинезе в бок дубинкой и проклинал его, не слишком лестно отзываясь о его матери. Возможно, он забыл, что убийство снималось на видеокамеру, хотя, скорее всего, на телевизионщиков ему было начихать.

Альбинезе, не переставая, плевал себе под ноги и согнулся пополам, когда сержант, изловчившись, нанес ему удар под ребра. В этом не было крайней необходимости, поэтому Фонтана, поморщившись, отвернулся в сторону. Ему стоило больших трудов удержаться и не съездить сержанту по лицу. Нет, вмешиваться не стоит. Все равно сцены жестокости будут изъяты из записанного материала при монтаже.

Обхватив дубинкой шею Альбинезе, сержант поволок его к стоявшему поодаль полицейскому фургону. Альбинезе кинули на пол, дверцы захлопнулись, и арестованного увезли в участок.

Памятуя о своем обещании, Фонтана приехал в студию Городского кабельного телевидения, чтобы самолично проследить за монтажом отснятого материала. Арест Альбинезе должен быть подан достаточно занимательно, чтобы другие местные телекомпании не устояли перед соблазном передать материал по своим каналам.

Колера нужно было преподнести как мужественного героя, с риском для жизни обезвредившего опасного мафиози. Именно такого комиссара полиции должен пожелать городу нью-йоркский избиратель на следующих выборах.

Городское кабельное телевидение — а именно девятнадцатый канал — занимало один этаж в здании телекомпании «Кэпитал Сити Бродкастинг». Оно располагало скромным студийным оборудованием, имело слабый сигнал, а качество его программ оставляло желать лучшего.

Впрочем, с задачами своими телекомпания справлялась. Как и ресторан «Нашез», она служила для Фонтаны средством проведения его проектов в жизнь. Он назначил себя заведующим отдела новостей, что само по себе мало что значило. Однако корреспондентское удостоверение давало ему возможность беспрепятственно преодолевать полицейские заграждения и проникать на официальные приемы.

Фонтана вошел в комнату редактора как раз в тот момент, когда сцену ареста Альбинезе прокручивали назад. Вот он в наручниках, таращит глаза и едва шевелит отвисшей челюстью. А вот он свободный человек, прикидывающий свои шансы уцелеть.

Редактор взглянул на Фонтану и одобрительно кивнул головой:

— Неплохой материал. Пока нам звонили только из второго и седьмого каналов. Они уже прослышали о случившемся и готовы приобрести права на показ материала. Нужно предоставить им запись ко времени выхода в эфир одиннадцатичасовых новостей.

— На какое время рассчитан сюжет?

— Минут на двадцать, не больше. Нужно показать сюжет на час раньше других. Какая польза от эксклюзива, если мы не будем первыми?

— Хорошо, а теперь давай посмотрим материал с начала до конца, — сказал Фонтана, и в этот момент зазвонил телефон.

Редактор снял трубку.

— Это тебе, — и передал ее Фонтане.

Звонил Колер:

— Плохие новости, Рэй.

— Не тяни, говори! — он подумал было, что второй полицейский умер на операционном столе.

— Альбинезе мертв!

Никакая другая новость не могла потрясти Фонтану больше.

— Что ты несешь, идиот?

— Он умер, Рэй. И боюсь, что именно мы повинны в его смерти.

Своенравность этой девушки пришлась по душе Магнусу, в ее необузданности не было ничего необычного — всего на несколько лет старше его дочери, Валери, к тому же чертовски хороша собой, а это тоже кое-что. В обрамлении копны волос, менявших оттенок в зависимости от освещения, — то белокурые, то рыжие, — ее лицо выражало равнодушное обещание плотских утех.

Прошла уже неделя после их встречи на ее квартире в Бруклине. Она привыкла к его неожиданным визитам и не высказывала в связи с этим никакого неудовольствия, понимая, что у него нет жесткого графика работы, и поэтому он сам не знает, когда предоставится возможность навестить ее в следующий раз. Но одно соблюдалось неукоснительно: приходить можно было в три часа ночи или в три часа дня, предварительно предупредив по телефону. Он подозревал, что таким образом регулировались ее встречи с другими друзьями, о которых ему спрашивать, а ей отвечать считалось неприличным.

С их молчаливого уговора, Кейт никогда не интересовалась его семьей, а Магнус и подавно обходил стороной эту тему в разговорах: Барбара и Валери — другая жизнь, и семья для него значила очень много, если не все. Ему нужен дом, и казалось совершенно неважным то, что они, больше не любя друг друга, продолжали жить вместе ради обоюдной выгоды — для Магнуса жена всегда являлась опорой, и пока она с ним, все будет хорошо.

Но ему не обойтись и без Кейт или, лучше сказать, женщин, подобных ей или Джинни Карамис. С тех пор как завязалась дружба с Рэем Фонтаной, их было шесть, не включая тех, с которыми он встречался один или два раза — сейчас он не смог бы их пересчитать по пальцам, не говоря уже об их именах и лицах.

Кейт Фаррелл — женщина Фонтаны, одолженная Магнусу на время. Он встречался с ее отцом, когда тот приходил в Бюро судмедэкспертизы с деньгами от Фонтаны, но Макс., ни взглядом, ни словом не давал понять, что знает об отношениях доктора со своей дочерью; Кейт, в свою очередь, никогда не упоминала об отце, но в тот вечер на нее что-то нашло, и она заговорила о своем прошлом.

— Мы содержали мотель к югу от Орландо, — начала она. — Когда это было? Да, в восемьдесят третьем. Мы — это я и Макс.

Она сидела перед зеркалом и расчесывала копну волос, спутавшихся, когда они занимались любовью. На ней не было ничего, кроме накинутого на плечи халата бежевого цвета. Магнус видел в зеркале ее тяжелые розовые груди, все еще блестевшие от пота. Еще несколько минут такого созерцания, и ему снова захочется лечь с нею в постель.

— С какой стати я буду терпеть всякое дерьмо, если мой отец полицейский, пускай бывший? Эти ребята, в основном, чернокожие, снимали у нас комнаты. Я требовала, чтобы они платили задаток в четыре доллара, а через четыре часа они приходили и требовали свои деньги обратно. Тут-то меня и начинало нести. Вы что, не видели надписи «Вход только для постояльцев»? Я видела, чем вы занимаетесь! Пьете всякую дрянь, трахаетесь и балуетесь кокаином! Хрен вам в томате, а не четыре доллара. Если хочешь меня трахнуть, подожди, пока закончу работу, но учти, я хорошо стреляю из револьвера и ни капельки тебя не боюсь!

Ее горячность и убежденность в своей правоте коробили Магнуса, он даже хотел рассказать ей о печальной участи Джинни Карамис, но вовремя спохватился — может дойти до Фонтаны, и тогда ему несдобровать.

— Отец научил тебя пользоваться револьвером?

— А то как же? Но кое-чему я научилась самостоятельно.

— Чему именно?

— Однажды я ехала в машине с друзьями, и кто-то нас обстрелял.

— Ты шутишь! — воскликнул он, прекрасно зная, что она говорит всерьез. В этот момент ему вдруг захотелось заключить ее в свои объятия и защитить от всех напастей этого мерзкого мира, как он надеялся защитить от них свою дочь, но не смог.

— Без шуток! В нас стреляли три раза.

— Тебя ранили?

Она повернулась к Магнусу на своем вертящемся стульчике и раздраженно бросила:

— Конечно, нет. Никто не был ранен. Все обошлось разбитым ветровым стеклом.

— Ты видела, кто стрелял?

— Нет. Все произошло так быстро. Мы как раз выруливали со стоянки, и стрелял кто-то из соседнего автомобиля. Он тут же умчался на большой скорости. Преследовать его мы не стали.

— Думаешь, в тебя стреляли из-за четырехдолларового задатка?

— Уверена, что только из-за него.

— Четыре доллара невесть какие большие деньги. А убивать из-за них человека…

— В этой части Флориды могут убить за десять центов, поэтому я была ужасно рада, когда мы решили завязать с гостиничным бизнесом и вернуться в Нью-Йорк.

— Твоему отцу не нравилось содержать мотель?

— Еще как: чуть с ума не сошел — ему пятьдесят два, пенсия не светит, да и вообще, не был создан для этого бизнеса. Именно Рэй убедил его бросить все и вернуться в Нью-Йорк. Он же пристроил его в свое сыскное агентство.

— А тебе купил эту квартиру?

— Да.

— Твой отец знает, чем ты тут занимаешься?

— Это не его дело. Наверное, убил бы меня, если бы узнал — ужасно старомоден и консервативен. Еще бы — вырос в графстве Голуэй! Но на этот случай я завела себе дружка и привожу его на свои дни рождения. Он производит на Макса благоприятное впечатление.

— Чем он занимается?

— Адвокат. Правда, смешно? — она закончила расчесывать волосы и вернулась к Магнусу в постель, чтобы снова привести прическу в полный беспорядок.

Зазвонил телефон, но Магнус попросил Кейт не поднимать трубку.

— Нет, — возразила она, — этого делать нельзя.

Она быстро высвободилась из его объятий, словно только и ждала хоть какого-нибудь предлога.

— Алло, — только и произнесла Кейт. — Хорошо, скажу.

Не глядя на Магнуса, девушка накинула на плечи халат.

— Рэй Фонтана. Хочет с тобой встретиться.

— Где он?

— На другой стороне улицы, звонил из машины, — Кейт говорила так, будто такие звонки были для нее в порядке вещей. Не стоило ломать голову над тем, как Фонтана вычислил его местонахождение, тот всегда знал, где его найти, если Магнус оказывался нужным. Он попал к Фонтане в зависимость, и с каждым днем она становилась все сильнее. По возможности Магнус старался избегать его, поскольку от одного присутствия Фонтаны доктору становилось в прямом смысле дурно. Вот и сейчас он почувствовал себя скверно, к горлу подкатила тошнота.

Однако он отлично понимал, что не может дать Фонтане повод стать свидетелем его слабости, должен всегда помнить, что нужен Фонтане, может быть, даже больше, чем тот ему. Доктор быстро оделся и привел себя в порядок.

Кейт уже плескалась под душем. Магнус успел почувствовать себя лишним, и когда позвал ее, та не ответила. Раздвинув шторы, выглянул на улицу и увидел стоящий в тени вяза красный «БМВ». Надо спешить — шеф не любит, когда его заставляют ждать.

— Слыхал, Курт, половина Бруклина захвачена свидетелями Иеговы?

Магнус недоумевал: с каких пор Фонтана интересуется свидетелями. Иеговы?

— Вроде мне не веришь? Знаешь, где расположена сторожевая башня?

— У реки. Ее трудно не заметить.

— Так вот, мне сообщили, что под улицами есть ходы, которые соединяют сторожевую башню со всеми объектами недвижимости, что они здесь скупили. Под, этими улицами кипит жизнь, другая жизнь, а мы ее не видим и ничего о ней не знаем.

— Так уж! — Магнус тревожился все больше. С чего бы Фонтану заинтересовали свидетели Иеговы и их недвижимость?

— Как жена? Все в порядке?

Насильно и поспешно поднятый из постели Кейт, еще источая запах ее духов, Магнус не был расположен говорить сейчас о жене.

— Все хорошо.

— А твоя дочь… как, бишь, ее зовут?

— Валери.

— Ах да, Валери. Дело улажено?

— Да, замяли, протокол изъяли, а ее выпустили, ограничившись предупреждением, — Магнус понимал, что не слишком преуспел в выражении своей благодарности.

— Рад это слышать. Девчонки ее возраста всегда выходят из-под контроля родителей и творят глупости. Однако, Курт, если у тебя и впредь будут возникать проблемы вроде этой, не стесняйся, сразу звони.

— Что я могу для тебя сделать?

— Окажи маленькую услугу, Курт. Не знаю, возможно, ты еще не слыхал эту новость, но вчера вечером полиция взяла этого недоноска Джерри Альбинезе. События немного вышли из-под контроля, в результате чего погиб один коп. Альбинезе увезли в участок, но…

— Что «но»?

— По пути в участок он умер.

— Как это случилось?

— Задушили. Офицер, арестовавший его, держал дубинку у него на шее и, возможно, переусердствовал. Надавил посильнее, и… Такое иногда случается.

— И чего ты хочешь от меня?

— Чтобы сделал заключение, будто он умер от тромбоза и кровоизлияния в мозг. Сам посуди, какой он жил жизнью! Много пил и распутничал. Растолстел, здоровье стало ни к черту, и вот результат! Немного поволновался, и надо же такому случиться…

— Когда-то нужно поставить точку, Рэй. Я сделал все, что ты просил, с тем толстым детективом. Может быть, хватит? — Магнус говорил тихо, словно себе под нос. — Не представляешь, как рискую.

Фонтана, казалось, не поверил своим ушам.

— Господи! Неужели думаешь, что прошу оказать эту маленькую услугу за спасибо? Завтра, сразу после того, как проведешь вскрытие, Сэм принесет пять тысяч. Нет, шесть тысяч! Что ты на это скажешь? — Магнус молчал, и Фонтана ответил за него: — Знаю, семь тысяч вполне устроят.

Сэм, по совместительству шофер и порученец Фонтаны, участия в разговоре не принимал, бесстрастно рассматривал кирпичный дом, из которого появился Магнус.

Доктор, казалось, одеревенел.

— В чем дело, Курт? — недоуменно, но вместе с тем раздраженно спросил Фонтана.

— Все в порядке, Рэй, — выдавил из себя Магнус.

— Ну вот и славненько! Помни, Курт, если возникнут проблемы, стоит только набрать мой номер.

По непонятной причине тело Альбинезе еще не прибыло. Холмс уговорил Магнуса взглянуть на другой труп. Часы показывали один час после полуночи. Магнус не ужинал вечером, но голода не чувствовал. Его тошнило, болел желудок. Он пошел в туалет и посидел на унитазе. Безрезультатно. Выпил валидол, но и эта мера не помогла. Чувствовал себя во всех отношениях отвратительно.

— Не мог бы сам им заняться, Фрэнсис? — спросил он ассистента. — Я в любую минуту ожидаю прибытия тела, которое необходимо немедленно вскрыть.

На лице Холмса появилось выражение крайнего неудовольствия.

— Только взгляни на него, Курт. Это все, о чем я прошу. Я не знаю, с какой стороны к нему подступиться.

Магнус нехотя согласился. Они спустились в подвальное помещение и прошли в комнату для вскрытий.

— Полиция обнаружила его на улице сегодня вечером. На вид — лет пятьдесят. Личность не установлена. По всей вероятности, бродяга.

— Есть какие-нибудь травмы?

— Несколько царапин на животе и в паху, на ногах. В общем, ничего серьезного.

— Как насчет алкогольного опьянения?

— Достаточно сильное, но не думаю, что оно послужило причиной смерти. Видишь ли, Курт, его пенис обуглился.

— Его… что?

— Его пенис превратился в головешку, — Холмс остановился перед трупом, о котором шла речь.

Труп был маленьким. Из-под желтоватой кожи просвечивались ребра и ключицы, глаза глубоко запали. Мертвец был почти лыс, кожа на макушке потемнела от долгого пребывания под прямыми лучами солнца и шелушилась. Тело покрывали ссадины, синяки и царапины.

Только взглянув на пенис мертвеца, Магнус уже знал, что послужило причиной его смерти. Пенис походил на приличный кусок говядины, передержанный на открытом огне.

— Удар электрическим током, — вынес свой вердикт Магнус.

— Но как это возможно? Именно это место?

— Время от времени такое случается, в основном, с пьяницами. Напьются до умопомрачения, а потом начинают мочиться сквозь решетку на рельсы подземки. Удар молнии, и готов наш клиент! Вот так закончить свой жизненный путь! Видел ли этот человек в жизни что-нибудь хорошее? Были ли у него родственники? Смерть легкая, он вряд ли успел что-нибудь почувствовать, тем более под анестезирующим воздействием алкоголя. Наверное, в последний момент испытал чувство удивления и облегчения от того, что его мучения на этом свете наконец-то закончились.

В скромной, но со вкусом обставленной приемной адвокатской конторы «Кролл, Фридлэндер, Геддес и Лихтер» Майкл, ожидая встречи с отцом, прикидывал в уме возможные варианты убийства Амброзетти. Факты никак не складывались в стройную картину.

Эда Шэннона в городе не было и, по сообщению его секретаря, встретиться с ним до начала следующей недели не представлялось возможным. Сегодня вторник — так долго ждать он не мог, впрочем, так ли уж важно увидеться со своим бывшим наставником? Надо быть по-детски наивным, чтобы ожидать от Шэннона разговора начистоту, тем более, что исподволь вкрадывалось подозрение о причастности Эда к смерти Амброзетти.

Не будь он так измотан, смог бы проследить существующую связь между Лу Ватерманом, Эдом Шэнноном и Рэем Фонтаной. Его раздумья прервала секретарь, сообщив, что отец ждет его.

Он боялся этой встречи, отец говорил с ним по телефону кратко и конкретно, а это не предвещало ничего хорошего — видимо, Фридлэндер-старший, не желая обсуждать такой серьезный вопрос по телефону, пригласил Майкла в контору. Чувствуя себя приговоренным к наказанию плетьми, Майкл проследовал по коридору, соединявшему приемную с кабинетом: сколько раз он ходил по этой ковровой дорожке в детстве, мимо этих висящих на стене портретов и пейзажей!

Когда Майкл вошел, Пол Фридлэндер разговаривал по телефону.

— До пятницы вклады изъять невозможно, — звучал его раздраженный голос. — Послушайте, мне наплевать, удобно это или неудобно вашему клиенту. Я не имею возможности выехать на побережье. Перезвоните, если что-нибудь изменится.

Майкл оглядел кабинет, он помнил его не таким — что же изменилось? Конечно, цветовой, дизайн интерьера: тогда он решался в бежевом ключе, теперь преобладали выдержанные пастельно-серые тона. Из окна открывался вид на соседние, одетые в стекло, небоскребы, над которыми светился маленький клочок голубого неба.

— Как дела, Майкл? — спросил Пол Фридлэндер, положив трубку телефона. Отец выглядел усталым и опустошенным, причина, очевидно, скрывалась не только в смерти младшего сына, скорее всего, ему с трудом давалось усилие скрыть боль от окружающих.

— У меня все хорошо.

— Ты не балуешь нас телефонными звонками.

— Звоню тогда, когда есть что сказать.

Отец кивнул головой и зашелестел бумагами на столе.

— Итак, все решено. Квартира Алана продается в конце этой недели.

Майкл уже давно со страхом ожидал этого, хотя отлично знал, что рано или поздно ему придется съезжать.

— Новый владелец квартиры намеревается начать ремонт в следующий понедельник, к тому времени тебе там уже делать нечего.

Итак, есть четыре дня, чтобы найти новую крышу или вернуться в Нью-Гемпшир.

— Ты за этим меня пригласил?

— Нет. Вчера позвонил человек, назвавшийся Максом Фарреллом.

Майкл почувствовал головокружение, сел прямо, изо всех сил стараясь ничем не выдавать эмоций. В последние дни ему и думать не хотелось об угрозе Фаррелла, он полагал, что Амброзетти найдет выход из любой ситуации, но теперь Ник там, откуда возврата нет, и выход придется искать самому.

— Мистер Фаррелл представился служащим сыскного агентства Фонтаны, — отец говорил медленно, взвешивая каждое слово, будто перед ним один из его клиентов. — Он сказал, что тебе потребовались его услуги и в ходе расследования всплыли кое-какие компрометирующие Алана факты. Правда?

Майкл кивнул головой, не в силах произнести ни слова.

— Кроме того, он намекнул, что они могут быть опубликованы в печати, если ты не прекратишь попыток возобновить дело брата. Полагаю, о том же он предупреждал и тебя.

Майкл опять ограничился кивком.

— Почему ты сразу не поставил меня в известность об этом, а бросился очертя голову в расследование, совершенно не подумав, какой вред твоя самодеятельность может причинить мне, твоей матери, всей семье? Пожалуй, я переоценил тебя.

— Очень жаль, — Майклу не хотелось втягиваться в спор, из которого вряд ли что могло получиться.

Пол Фридлэндер встал, прошелся по кабинету и снова сел в кресло. Майкл знал, что это смена угла атаки.

— А теперь, Майкл, — произнес отец таким тоном, каким разговаривал с ним в его университетские годы, стараясь добиться прилежания в учебе. — Я всегда учил тебя говорить правду. Это так?

— Да.

— Но, кроме того, я говорил, что всегда следует соотноситься с реалиями, а не витать в облаках. Есть вещи, которые сильнее нас, и об этом нельзя забывать. Ты должен, прежде чем броситься в бой, быть уверенным в победе — нужно проявлять разум и бороться только за то, что имеет первостепенную важность.

— Разве смерть моего брата и твоего сына не имеет первостепенной важности? — уточнил Майкл и тут же пожалел об этом. Получалось, что он упрекает отца в безразличии к смерти сына: уж кто-кто, а Майкл знал, как отец переживает смерть Алана. Он ожидал бури — Пол Фридлэндер иногда впадал в такую ярость, что его оппоненты как в суде, так и вне его, считали за лучшее ретироваться.

Но случилось нечто необычное: лицо Фридлэндера-старшего приняло страдальческое выражение, плечи поникли, а глаза забегали. Майклу показалось, что с его отцом произошло невероятное превращение, перед ним был совершенно другой человек: парализованный страшным горем, не желавший ни с кем делиться, даже с собственным сыном.

— Ты не знаешь… — сказал он еле слышным голосом. — Не представляешь, что со мной делаешь.

Но вдруг совершенно неизвестный Майклу отец уступил место тому, которого он знал с детства.

— Это зашло уже достаточно далеко, Майкл. Я хочу, чтобы ты прекратил свои расследования — ничего хорошего из этого не получится.

— А если я скажу, что решил идти до конца?

Пол Фридлэндер смотрел на сына в недоумении, стараясь уяснить себе причину такого упрямства.

— Майкл, ты не сделаешь этого. Подумай о — себе, не говоря уже о семье!

— Значит, бороться за правду можно до тех пор, пока нет риска для жизни. Этому ты учишь, отец?

Майкл не хотел лишний раз выводить отца из себя, но не смог сдержаться и впал в свою извечную страсть к противоречию. Они спорят вот уже много лет, даже находясь за тысячи миль друг от друга. Предмет спора меняется, но суть их антагонизма остается все той же.

— Конечно, ты волен распоряжаться своей жизнью, но никто не давал тебе права вторгаться в жизнь других, — сказал Пол Фридлэндер и тихо добавил: — Кроме того, мне не хотелось бы потерять своего последнего сына.

Когда Майкл вышел из конторы отца, он чувствовал себя совершенно разбитым — все их споры о смысле жизни всегда давались ему нелегко. Раньше казалось, что мир податлив и уступчив, стоит ему захотеть, и он пойдет ему навстречу, но реальность оказалась суровее, чем представлялось. В глубине души он понимал правоту отца и бессмысленность поисков абсолютной истины, бывая в такие моменты противным самому себе: нашелся, черт побери, еще один правдоискатель! Нет, решил Майкл, домой! Без всяких прощаний.

Возвратившись в Бранденберг, он тут же принялся укладывать вещи в два чемодана и дорожную сумку с надписью «Пан Ам».

Ему показалось, что чемоданы стали тяжелее, чем были тогда, когда он прибыл в Нью-Йорк, но ничего лишнего он домой не вез.

Ожидая подъема лифта, Майкл услышал за спиной скрип отворяемой двери и, обернувшись, увидел любопытное лицо миссис Москоун, с которой был едва знаком, считая ее полусумасшедшей затворницей. Она подсовывала ему под дверь журналы с названием «Святая истина», которые, как она считала, были необходимы ему для спасения души. Майкл пролистал один из них — какая бы ни возникла глобальная проблема, ее решение связывалось со вторым пришествием Христа, и — ни слова, что же делать до тех пор, пока оно не наступит. Майкл видел, что миссис Москоун уже давным-давно утратила надежду найти понимание окружающих и находила изощренное удовлетворение в добровольной самоизоляции.

Когда миссис Москоун увидела чемоданы, она нахмурилась:

— Вы уезжаете?

Он кивнул головой.

Миссис Москоун лишь приоткрыла дверь, и в образовавшейся щели были видны только ее глаз, нос и часть морщинистого рта. Поманив Майкла рукой, что-то зашептала, словно опасаясь, что кто-нибудь ее подслушает. Но в коридоре никого не было.

Майкл подошел к ней поближе:

— Что случилось, миссис Москоун?

— Ничего не оставляйте. Он — вор.

Майкл не имел ни малейшего представления, о ком и о чем она говорит.

— Кто?

— Стопка. Управляющий. Тянет к себе все, что плохо лежит. Я сама видела, как он уносил некоторые вещи из Квартиры вашего брата еще до того, как прибыла полиция.

— Что? Какие вещи? — он представлял себе ее одну в огромной квартире, предающейся параноидальным фантазиям, в которых управляющий и жильцы фигурировали в качестве злодеев.

— Телевизор, радиоприемник… Другие дорогие вещи. Он их продает, я это точно знаю.

— Почему вы не рассказали мне об этом раньше?

— Я старая и одинокая женщина, меня некому защитить. Если Стопка узнает, что я вам рассказала, не знаю, что со мной сделает. Этот Стопка — сумасшедший! Настоящий изверг!

Только сейчас Майкл подумал о пропавших видеомагнитофоне и компьютере. Возможно ли это? Неужели миссис Москоун говорит правду? Неужели Стопка вынес их, пока тело брата было все еще здесь?

— Поэтому не оставляйте ничего ценного. Умыкнет все, вы уж поверьте.

— Спасибо, что предупредили, миссис Москоун.

— Не за что. Мне не нравится, когда людей обкрадывают за их спиной. Только не говорите ни слова Стопке. Я не знаю, что он со мной сделает. Я старая больная женщина. Что я могу против него? — она закрыла дверь, но тут же приоткрыла ее опять:

— Не желаете зайти и что-нибудь выпить? Стаканчик шотландского или пшеничной водочки?

Майкл сказал ей, что опаздывает на встречу. Он отнес чемоданы обратно в квартиру, спустился в вестибюль и постучал в дверь Стопки.

Дверь открыла жена управляющего, Мария, темноволосая полная женщина, напоминавшая Майклу таитянок с полотен Гогена. Под ногами у нее крутился ребенок, не то мальчик, не то девочка. Мария ногой оттолкнула его в глубь комнаты.

— А его нет. Моего мужа. Наверное, он в подвале. Посмотрите там.

Майкл проник в подвал через пожарную дверь. Раньше здесь он никогда не был и не думал, что подвал окажется таким большим. Помещение было хорошо освещено и содержалось в относительной чистоте. Пахло здесь, как и в других подземных помещениях, сыростью и плесенью.

Майкл сразу увидел составленные у стены картины, растения в горшках и мебель, много мебели. Чего только здесь не было: кушетки, диваны, кресла, стулья, кофейные столики, кухонные столы, шкафы, детские коляски. Пройти было практически негде.

Майкл вошел в другое помещение, на стенах которого висело множество картин. Некоторые из них показались ему безвкусными подделками; но было несколько, которые могли действительно представлять какую-то ценность. В одном углу Стопка устроил себе миниатюрные джунгли. Здесь стояли в горшках пальмы, кактусы, филодендроны и другие экзотические растения, которым Майкл не знал названия. Они, видимо, оставались после жильцов, когда те съезжали или умирали.

Другое помещение было заполнено радиоприемниками, телевизорами, магнитофонами, как аудио, так и видео. Теперь Майклу не казалось, что он попал в картинную галерею. Теперь он оказался в настоящем универсальном магазине. Ай да Стопка! Миссис Москоун была права. Он просто-напросто уворовал многие из этих вещей для дальнейшей перепродажи. Возможно, один из этих видеомагнитофонов принадлежал его брату. Но Майклу нужен компьютер Алана.

Он услышал шаги за спиной и, обернувшись, увидел Стопку, протискивающегося между вещами.

— Привет! — голос управляющего отразился эхом от стен и пошел гулять по подвалу. — Чем могу быть полезен?

Стопка не вышел ростом, но имел крепкое телосложение, и Майкл хорошо подумал бы, прежде чем затевать с ним драку. Нет, злить Стопку не стоило, если он желает заполучить обратно компьютер Алана.

— Вижу, вы подсобрали здесь изрядное количество вещей, Стопка, — как заметил Майкл, никто никогда не называл его мистером Стопкой или по имени.

— Это точно, — ответил Стопка, польщенный тем, что Майкл смог оценить его труды. — Люди иногда переезжают в другие места и не желают брать с собой некоторые вещи. Может быть, вы хотели бы украсить чем-нибудь свою квартиру? Могу уступить по дешевке любую вещь. Возьмете эту картину? — он указал на полотно, изображавшее утыканного стрелами святого Себастьяна.

— Нет. Не в моем вкусе.

— Можете взять что-нибудь на время.

— А если что-то купить?

— Купить? — переспросил Стопка обрадованно. — Конечно! Могу предложить отличные телевизоры — цветные, со стереосистемой, — и видеомагнитофон. Много не возьму.

— А как насчет компьютеров? Есть они у вас?

Лицо Стопки расплылось в улыбке:

— А то как же! Какой вы желаете приобрести? Пойдемте со мной.

Он повел Майкла в другую часть подвала, где разило чем-то ядовито-едким, так могло пахнуть только крысиным ядом. Стопка отпер дверь и включил свет. Взору Майкла открылись полки, заставленные компьютерами, мониторами, клавиатурами, принтерами и модемами ведущих в этой области фирм: «Макинтош», «Ай Би Эм», «Компак», «НЕК», «Эпплз», «Атарис»… Некоторое оборудование бывало в употреблении, другое же выглядело совершенно новым.

— Послушайте, почему бы вам не открыть магазин?

Управляющий рассмеялся, довольный тем, что сумел произвести впечатление на одного из своих жильцов.

— Какой вы хотите компьютер, мистер Фридлэндер? — он начал перечислять названия, сделав особый упор на «Ай Би Эм» и «Эпплз», не бывшие в работе, поэтому за них можно было просить хорошую сумму.

— Хотел бы приобрести такой же компьютер, какой был у моего брата Алана. Если возможно, тот же самый.

Майкл постарался сказать это как можно небрежнее, но Стопка насторожился. Улыбка застыла на его лице.

— Вы обвиняете Стопку в воровстве?

— Нет, нет, Стопка, упаси Боже! Я ни в чем вас не обвиняю. Насколько я знаю, Алан продал вам свой компьютер, так как собирался купить новый, более совершенный.

Конечно, Майкл ни на секунду не сомневался, что Стопка ему не поверил, не такой он дурак, чтобы не догадываться. Тем не менее управляющий сразу же ухватился за подсказку.

— Да, так оно и было. Видите ли, моя жена Мария объявила как-то, что у нее четверо детей в Санто-Доминго. И вот они здесь. Стопка любит жену, но любовь обходится ему недешево. Жильцы знают о моих бедах и жалеют меня, продавая вещи за бесценок, — в его голосе с каждой минутой росло убеждение, что так оно и было, и Майкл не собирался его переубеждать. Он достал три мятых десятидолларовых купюры.

— Если Алан продал вам компьютер, нельзя ли одолжить его на пару дней? Я верну сразу же.

Не отрывая взгляда от денег, Стопка кивнул:

— Подождите дома. Поищу компьютер и, если найду, то через полчасика принесу.

Стопка сдержал слово. Ровно через полчаса он появился в квартире Алана с компьютером под мышкой.

— Удивительно, как я его нашел!

— Вы уверены, что это компьютер моего брата?

— Конечно! Стопка не может ошибаться!

Кроме компьютера, Стопка принес все необходимое для работы системы. В компьютере находился жесткий диск на сорок мегабайтов, на котором Майкл надеялся найти что-нибудь стоящее. Возможно, информация на нем была стерта или он, не зная ключа, не сумеет ею воспользоваться. Следовало считаться и с третьей возможностью — на диске вообще не было записано никакой информации, которая могла бы пролить свет на судьбу миллионов долларов, пропущенных Аланом через свои счета.

Как только Стопка ушел, Майкл подкрепился колумбийским кофе и уселся перед монитором. Воспользовавшись потрепанным справочником, найденным среди книг Алана, он запустил компьютер. Первым, что появилось на экране, был список файлов, имеющихся на диске. Каждый файл имел цифровое и буквенное кодовое название, которое Майкл, как ни пытался, расшифровать не смог. Что, скажите на милость, могли означать такие буквенно-цифровые коды: Б68ДАВ, Б90ДАВ или C10AJI?

Он методично просматривал каждый файл, пытаясь вникнуть в смысл цифр и имен, появлявшихся на экране. Его глаза болели от напряжения, а кофе уже не бодрил.

Майкл сосредоточенно читал имена и цифры, стараясь найти хоть какую-нибудь зацепку. Когда он закрывал глаза, давая им отдохнуть, то видел все те же ряды букв и цифр — они начинали сводить его с ума.

Майкл встал из-за стола, помассажировал замлевшую шею и прошелся по комнате. Итак, он просмотрел сорок два файла; осталось еще больше сотни. Нет, ему не выдержать такого напряжения, тем более, что нет никаких положительных результатов. Готовый сдаться, он все же пересилил себя и снова уселся перед ненавистным монитором.

До семьдесят девятого файла он добрался, когда уже светало. Его внимание привлекли географические названия — Нассау и Багамы, а также адрес банка «Лью» и номер счета. За последние месяцы банк провел несколько финансовых сделок. Вклады составляли не менее пятидесяти тысяч долларов, а прибыль по ним — не менее ста пятидесяти тысяч. Просмотрев файл дальше, Майкл обнаружил названия еще нескольких иностранных банков: «АНЗ-Банк», Сидней; «Юнион-Банк», Цюрих; «Мидлэнд-Банк», Лондон. Здесь же прилагался список сделок по продаже золота и платины на биржах Лондона, Токио и Гонконга. В списке значились названия зарубежных компаний: «Сун-Хунг-Кай», «Чайна-Лайт», «Митцу-Кемикл», «Де-Бирз», «Голдфилд», «Плесси», «Ниппон-Ойл»…

Но особенно его заинтересовал список компаний и лиц, у которых осели прибыли, полученные в результате этой кипучей деловой активности:

3.10. «Нашез» — получено 8.450.95 долларов.

3.13. Городское кабельное телевидение — получено 14.445.00 долларов.

3.13. Ф. Брайс — получено 2.335.00 долларов.

3.14. «Квик-Авто» — получено 1.010.75 долларов.

3.17. К. Магнус — получено 5.500.00 долларов.

Список продолжался и дальше, но Майкл уже ликовал. Без сомнения, эта информация поможет ему решить загадку смерти Алана. Именно такую он хотел заполучить, когда только начинал свое расследование. Теперь она у него есть, и это станет началом нового этапа поисков. В конце концов, Нью-Гемпшир и подождет.

Фрэнсис Холмс постоянно жил в отеле, расположенном в жилых кварталах Манхэттена, подверженном тем же стадиям медленного угасания, что и его обитатели. Престарелые леди сидели обычно на продавленных диванах в вестибюле и переговаривались приглушенными голосами; не менее старые джентльмены располагались в таких же древних креслах и читали утренние газеты, смакуя каждое слово, стараясь как можно больше оттянуть время, потому что прочитанная газета означала начало пустого, никчемного дня.

Как правило, каждый визитер должен был отмечаться у портье.

Когда Гейл прибыла в отель, других визитеров не было. Она подумала, что вряд ли у этих дряхлых старичков и старушек остались знакомые и друзья, которые хотели бы их навестить.

Она прошла мимо спавшего портье и направилась прямо к лифту. Гейл специально не уведомила Холмса о своем визите. Будет лучше, посчитала она, застать его врасплох.

Он жил на четырнадцатом этаже в конце длинного темного коридора, и, когда открыл дверь, глаза его округлились, а челюсть отвисла. Казалось, он сейчас скажет: «Боюсь, вы ошиблись дверью». На несколько секунд он потерял дар речи. Он, конечно, узнал Гейл, но никак не мог убедить себя в том, что она ему не мерещится.

— Доктор Айвз? — выдохнул он наконец.

— Мне бы хотелось с вами поговорить, если вы, конечно, располагаете временем.

Холмс был в халате, хотя уже наступил полдень. В комнате стоял запах свежесваренного кофе, еще одно доказательство того, что он только что встал с постели. Сегодня у Холмса был выходной, и спешить ему было некуда.

— Как вы меня нашли? — спросил он и поспешил скрыться в кухне, которую и кухней-то назвать было нельзя; просто закуток с двухкомфорочной газовой плитой и небольшим холодильником.

— Мне дали ваш адрес в Бюро.

Он пробурчал в ответ что-то нечленораздельное, по всей видимости, выражая неудовольствие по поводу легкости, с которой каждый может заполучить его адрес. Гейл ожидала увидеть жилье Холмса именно таким: комната сияла безукоризненной чистотой и была заставлена массивной мебелью из мореного дуба. Комнатные растения напрочь отсутствовали, но зато на полке стояла клетка с желтым длиннохвостым попугаем, удивленно уставившимся на неожиданную гостью.

Фрэнсис вернулся в комнату только с одной чашкой кофе, забыв или не посчитав нужным предложить кофе ей. Он уже пережил то потрясение и теперь спокойно и в упор рассматривал Гейл, прикидывая, какую для себя пользу он сможет извлечь из ее визита.

— Итак, доктор Айвз. Чем обязан вашим посещением моего скромного обиталища?

Гейл вдруг почувствовала, что ей страшно. Друзья, с которыми она штурмовала вершины, всегда говорили о ее смелости, но это граничило с безрассудством. Последующие годы научили ее сдерживать себя и не давать волю эмоциям. После встречи с Майклом Фридлэндером к ней вернулись импульсивность, эмоциональность и жажда острых ощущений, вот тут-то и стоило бояться самой себя.

Гейл набрала побольше воздуха и решилась.

— Хочу поговорить с вами без свидетелей потому, что мне и вам угрожают большие неприятности.

Он поднял удивленно брови:

— Объясните.

— Речь идет об Алане Фридлэндере. Помните результаты его вскрытия? У вас он проходил как самоубийца.

— Я не могу помнить всех мертвецов, которых мне пришлось вскрывать. Перевидел их тысячи.

— С результатами вскрытия получилась какая-то неразбериха. Впрочем, как и со всем расследованием этого дела.

Во рту у нее пересохло, руки дрожали, и Гейл была уверена, что Холмс успел заметить ее нервозность. Она подошла к самому главному и трудному. Сейчас или никогда!

— Ко мне приходил человек из манхэттенской окружной прокуратуры. Они располагают данными, свидетельствующими о том, что Алан Фридлэндер не совершал самоубийства, а был убит. Все, кто имеет отношение к этому делу, включая вас и меня, подозреваются в сокрытии важных улик.

Она замолчала и посмотрела на Холмса, желая знать, какой эффект произвели на него слова. Тот некоторое время молчал, но, ставя чашку на блюдце, расплескал кофе.

— Сокрытие улик? Этот человек из окружной прокуратуры так и сказал?

Гейл кивнула. Когда она прокручивала в голове предстоящий разговора Холмсом, такой вариант казался ей вполне правдоподобным. Тем более, насколько она знала, окружная прокуратура действительно интересуется деятельностью Бюро судмедэкспертизы.

Он поднялся со стула:

— Не хотите ли чего-нибудь выпить? Мне сейчас просто необходимо пропустить стаканчик. У меня есть только виски.

— Пусть будет виски, — ответила Гейл.

Итак, ее выдумка принята им за правду.

Глотнув виски, Холмс раскраснелся и расслабился.

— И что же вы им рассказали?

— То же, что написала в своем отчете. Но я в тот же день нашла копию заключения и обнаружила, что текст его кто-то изменил.

— Что вы хотите сказать?

— Кто-то изменил мои формулировки так, что заключение подтверждает факт самоубийства Фридлэндера.

— Так, так… — он налил себе еще виски. — И они считают, что я имею отношение к фактам сокрытия важных улик?

— Я только знаю, что они хотят с вами встретиться. Я подумала, что следует вас предупредить. И вы, и я попали в неприятную историю, а потому нам лучше держаться вместе.

— Да, да, — пробормотал он, погруженный в собственные мысли, и вдруг взорвался: — Я работаю в Бюро уже семнадцать, нет, восемнадцать лет и всегда делал свою работу хорошо. Никто никогда не мог обвинить меня в некомпетентности.

— Я это знаю.

— Однако должен сказать, что кое-кто в Бюро относится к делу не слишком добросовестно. Случаются ошибки из-за небрежности или лени наших сотрудников. У нас много проблем и, прежде всего, это нехватка оборудования для хранения трупов. Вы знаете, что пятьдесят холодильных камер не работают? Кроме того, в нашем штате завелись уголовные элементы, ворующие золотые зубы у покойников. Вы слышали о таком?

До Гейл доходили слухи, но она им не верила.

— Вы работаете врачом скорой помощи и знаете, как часто в нашем деле случаются ошибки, могущие повлечь за собой уголовную ответственность.

— Да, такое — не редкость.

— Конечно, все люди разные. Для одного определенные признаки могут указывать на самоубийство, для другого — на убийство. Я могу думать, как хочу, но если вскрытие не поручено непосредственно мне, я должен считаться с мнением старшего.

— Особенно, если это доктор Магнус?

— Именно так… Хотя… — Холмс замолк в нерешительности. В его глазах стоял страх. Виски ему, как видно, не помогло.

— Хотя что? Продолжайте…

— Хотя вчера вечером доктор Магнус сделал нечто такое… Если быть честным, я был потрясен, я был напуган. Вообще-то, мне не следовало посвящать вас, но если, как вы говорите, меня все равно будут допрашивать… — он опять замолк.

— И что же вы могли такое увидеть? — Гейл думала, что речь шла о вскрытии тела Амброзетти.

— Конечно, доктор Айвз, вы сами участвовали во многих процедурах вскрытия и хорошо знаете, какое внимание мы обращаем на любые, самые незначительные повреждения тела. Тело умершего человека следует уважать, относиться к нему, я бы сказал, с почтением. Это основной принцип нашей профессии.

— Согласна.

— Вчера, поздно вечером, к нам поступило тело преступника, известного мафиози. О нем писали в газетах. Альбинезе. Джероламо Альбинезе. Причина смерти не вызывала никаких сомнений. Смерть наступила в результате удушья, и признаки этого были настолько явными! Потемнение кожи лица и шеи, лопнувшие кровеносные сосуды на лице и на глазных белках. Мы обнаружили, кроме того, закупорку сосудов во многих органах. Кровоизлияние в легких, сердце, мозге, желудке и кишечнике. Но самый верный признак смерти от удушья — перелом гиодной кости[10] — был также налицо…

— И доктор Магнус все это установил? Ведь именно он проводил вскрытие?

— Да. Я и он, — Фрэнсис Холмс помрачнел и отвернулся к окну. Впервые он подвергал сомнению действия человека, которому верно служил так много лет, да еще вслух, и более того — перед женщиной, едва ему знакомой. Он плеснул в стакан виски. — Вы понимаете, что еще требовалось получить лабораторные анализы, но приговор Магнуса был безапелляционным: вскрытие не обнаружило физических повреждений, способных повлечь смерть. Джероламо Альбинезе умер от сердечного приступа. Я не мог поверить в то, что доктор Магнус мог просмотреть такие очевидные признаки смерти от удушья.

— Но вы ничего ему не сказали…

— Это его вскрытие! — разозлился вдруг Холмс. — И он дает свое заключение о причинах смерти. Но… но вчера вечером доктор Магнус сделал нечто такое, что не входит ни в какие рамки!

Холмс вскочил и нервно зашагал по комнате. Гейл никогда не видела его таким злым. Когда он заговорил снова, губы его дрожали.

— Вы не можете себе представить, что он сделал! — он замолчал, не в силах продолжать. Потом собрался с духом и выпалил:

— Он вырезал Альбинезе глаза!

— Вырезал глаза?

— Да! Такого я в своей практике еще не встречал, тем более необходимости в этом не было.

— Зачем он это сделал? — Гейл знала ответ на собственный вопрос, но хотела услышать его из уст Холмса.

— Потому что разрыв сосудов на белках явно свидетельствовал о смерти от удушья. Любому паталогоанатому это ясно как день!

— И что же он с ними сделал потом?

— Что он с ними мог сделать? Он поместил их в формалин А. Вам известно, что формалин имеет свойство обесцвечивать органы?

— Что может только означать исчезновение признаков кровоизлияния?

— Именно…

— Возможно ли извлечь глазные яблоки из формалина до того, как исчезнут признаки кровоизлияния?

Вопрос поставил Холмса в тупик. Он залпом выпил содержимое своего стакана и наполнил его снова. Гейл уже потеряла счет, сколько раз он это проделывал за последние полчаса, и боялась, как бы Холмс не потерял способность здраво рассуждать.

— Что вы предлагаете? — спросил он устало.

— Если бы нам удалось заполучить органы Альбинезе или Фридлэндера… Это бы нам помогло.

— Помогло?

— Да, помогло бы, когда нам начнут задавать вопросы люди из прокуратуры.

— Ах да, прокуратура, — в его голосе звучал неприкрытый скептицизм. Возможно ли, чтобы он поверил ей, будучи трезвым, а напившись, усомнился в правдивости ее слов?

— Как только доктор Магнус пронюхает о проводимом прокуратурой расследовании, он постарается поскорее уничтожить все улики. Если он уже этого не сделал, — сказала Гейл. — И свидетельство тому — то, что вы видели вчера вечером. Но если мы представим прокуратуре улики…

— Вы хотите, чтобы я помог вам получить… — он нахмурил брови, стараясь отыскать в своем одурманенном алкоголем мозгу подходящее слово. — Доступ… Вы хотите, чтобы я помог вам выкрасть образцы, имеющие отношение к Альбинезе и, как я понимаю, к Фридлэндеру?

— Я была бы вам бесконечно благодарна! Я сама не имею к ним доступа, но вы, вы другое дело!

Были и другие образцы, которые могли бы ей быть полезными, например, имевшие отношение к делу Амброзетти, но она боялась спугнуть Холмса. Содействие этого человека может оказаться очень ценным.

— И вы полагаете, что мое сотрудничество поможет мне избежать обвинения в соучастии в укрывательстве улик?

Гейл посчитала было, что Холмс готов к сотрудничеству.

— Конечно. Вы станете основным свидетелем обвинения, которое будет выдвинуто против доктора Магнуса!

— Нет.

— Извините, не поняла?

— Я не стану этого делать! Во-первых, я не уверен, что глаза Альбинезе — достаточно веская улика. Тем более, что формалин уже успел сделать свое дело, — он в сомнении покачал головой.

— А как насчет Фридлэндера? Кроме того, я могу дать вам и другие имена…

— Это невозможно!

— Вы мне не верите?

— Если расследование действительно имеет место, пусть все идет своим чередом. Возможно, позже я что-нибудь решу, а сейчас не желаю поступать опрометчиво, — он встал. — Я не из тех, кто действует под влиянием момента. Извините, я выйду на минуту, — он качнулся, схватился за дверной косяк, но тут же справившись с собой, почти уверенно направился в ванную комнату.

Вернувшись, он налил снова виски и, раскрутив его в стакане, залпом выпил.

— Я подумал… Возможно, я окажу вам содействие.

— Вы не представляете, как я рада это слышать!

— Да, пожалуй… — он замолк в нерешительности. — Можно, я расскажу вам одну историю?

— Почему бы нет?

— Когда-то у меня был друг, ветеран вьетнамской войны. Он служил там медиком. Так вот он рассказывал мне о том, что в армейские госпитали иногда привозили ужасно покалеченных солдат, зачастую парализованных. Иногда сестры проявляли к ним сочувствие…

Он замолк, как будто забыл, о чем собирался сказать. Глаза его не мигая смотрели в стену, и, когда он снова заговорил, голос его дрожал.

— Видите ли, если они еще что-то ощущали, я имею в виду раненых, своим мужским естеством, эти сестры… не все, конечно, но некоторые, приходили к ним ночью и помогали им получить маленькое удовольствие после всего того, через что им пришлось пройти. И я вот подумал. Если я помогу вам в том, о чем вы просите… ну… проявите вы ко мне такое же сочувствие, как эти сестры? Я буду вам очень признателен.

Влажные тела, частое и прерывистое дыхание — они растворялись в любви, забыв обо всем, что выходило за пределы этих стен.

Несколько минут лежали обнявшись, слишком утомленные, чтобы двигаться. Он все еще оставался в ней; ее лицо потеряло четкие контуры и расплывалось у него перед глазами, и не потому, что рядом и полумрак в комнате — страсть размягчила черты, разгладила немногочисленные морщинки. Ее глаза светились любовью и неотрывно смотрели на него.

— Что случилось? — спросил он, удивленный этой пристальностью ее взгляда.

— Ничего, — ответила она. — Смотрю на тебя.

Повернув голову, взглянула на потолок, дыхание выровнялось, она высвободилась из его объятий и отвернулась к стене — виден только ее затылок.

— Что произошло? — он склонился над ней, пытаясь заглянуть в глаза, недоумевая: как может она быть такой страстной всего минуту назад и полностью безразличной теперь? Такую смену настроений, казалось, понять невозможно.

— Майкл, — ему не понравилось, как она произнесла его имя, в голосе послышались обвинительные нотки.

— Что? — он приподнялся на локте, чтобы видеть ее лицо.

— Я тебе кое-что покажу.

— Покажи!

— Я вообще-то не собиралась этого делать… потому что это уже не имеет значения.

— Я тебя совершенно не понимаю, — он вдруг почувствовал холодок в груди: что-то должно случиться, что-то скверное. Он осознал это с удивительной ясностью, но предотвратить беду не мог и приходил от этого в отчаяние.

Она натянула на себя майку, которую час назад в спешке швырнула прямо на пол, и вышла из комнаты. Когда вернулась, в руках у нее была банка.

Щелкнула выключателем, и яркий свет на мгновение ослепил Майкла. Когда его глаза снова обрели способность видеть, он понял, что в банке находится какой-то образец, а именно — человеческий мозг, погруженный в раствор. Он имел серовато-розовый цвет и был сильно поврежден в затылочной части.

Майкл поднял глаза и вопросительно взглянул на Гейл. На ее бесстрастном лице ничего нельзя было прочесть.

— Это мозг Алана? — его удивило то обстоятельство, что, назвав имя брата, ничего не почувствовал, потому что его не было, даже части, был лишь образец, важная улика.

— Как тебе удалось его вынести?

— Это сейчас неважно! — вдруг выкрикнула она. — Разве имеет значение, как я его заполучила? Он у нас, и это главное… — и, опустив голову, чтобы избежать его взгляда, она с горечью добавила: — Не надо меня спрашивать…

— Что ты хочешь сказать, Гейл? — его поразило то, что Гейл делала все возможное, чтобы помочь ему. Он хотел подойти к ней, обнять и сказать, как он ей за это благодарен.

— Этот мозг — не Алана, хотя на банке есть этикетка с надписью «Алан Фридлэндер». Я осмотрела его. Алан получил два пулевых ранения в голову, а здесь только одно. Они его подменили. Это уже не улика!

Майкла такой оборот совсем не удивил. Если доктор Магнус не испытывал особых угрызений совести, подделывая заключения о смерти раньше, то не было никаких оснований думать, что он исправился и не занимается тем же сейчас. Майкл не испытывал разочарования, но Гейл, казалось, удручена неудачей.

— У нас есть еще информация, которую я обнаружил в компьютере Алана. Она кое-чего стоит. Мы уже не топчемся на месте, как раньше!

Майкл так боялся лишиться этой информации, что не поленился переписать весь список сделок на гибкий диск, и теперь носил его с собой всегда. Он не хотел, чтобы диск постигла участь магнитофонной кассеты. Гейл, как видно, не осознала пока в полной мере значение финансовых сделок Алана. Хотя, возможно, ею овладело равнодушие.

— Майкл, — она поставила банку с образцом на столик у кровати. — Мне нужно кое-что тебе сказать.

Майкл понял, что предчувствие его не обманывало. Именно сейчас и случится что-то скверное. Он почувствовал горечь во рту, замер от страха и беспомощно ждал неминуемого.

— Я больше не могу, — почти прошептала Гейл. — Я бы хотела быть сильной, но…

Она села на краешек кровати на некотором расстоянии от него. Майкл увидел просвечивающиеся сквозь тонкую ткань майки груди и почувствовал болезненную эрекцию. К нему вернулся голос:

— Продолжай. Пока я ничего не понимаю.

— Я зашла с тобой слишком далеко. Мне приходится делать то, что я делать не хочу, что мне отвратительно.

— Что именно? Гейл, не темни, рассказывай.

Она покачала головой, и пряди волос упали на ее лицо.

— Сейчас я не могу говорить об этом. Но выслушай меня, Майкл, и постарайся понять, — она обратила к нему свое лицо, и он прочел в ее глазах затаенную боль. Гейл собиралась с силами, и давалось ей это нелегко. Майкл забыл про свою собственную боль.

— Что, Гейл? Скажи мне, что именно? — он схватил ее за руки.

— Майкл, я больше не хочу встречаться с тобой. Иногда мне кажется, что я тебя люблю, и если бы не все эти страсти, может быть, у нас с тобой что-нибудь получилось бы. Но ты втянулся в это дело, и втянул меня. Я больше так не могу. Такая жизнь не для меня, — она нашла глазами банку с образцом и вздохнула.

— Я не хочу, чтобы ты участвовала в деле, которое касается лишь меня. Гейл, дорогая, только не прогоняй меня. Ты мне нужна.

— Я не нужна тебе, — твердо сказала она. — Ты справишься сам, Майкл. Я больше не могу участвовать в этом деле, но, что бы ты ни говорил, все равно ты втянешь меня опять. Этому нужно положить конец.

Итак, сегодня они занимались не любовью. Скорее всего, это было прощальное траханье.

Между ними словно встала непреодолимая стена. Оба молчали, и когда молчание стало невыносимым, Гейл сказала:

— Уходи, Майкл. Уходи, пожалуйста.

Она не плакала. Если ей этого и хотелось, она поплачет без него.

Он направился к двери, лихорадочно подыскивая нужные слова, которые могли бы все вернуть на место, или, на худой конец, смягчить ее сердце. Ведь когда-нибудь Гейл может передумать.

Зазвонил телефон. Внешний мир неумолимо вторгался в их жизнь. Он попытался подслушать, с кем и о чем она говорит, но она говорила приглушенно и не называла собеседника по имени.

Он представил себе другого мужчину, будущего любовника, который не станет усложнять ей жизнь, с которым можно ни о чем не беспокоиться. Майкл понял, что будет ослом, если задержится здесь еще хоть на секунду. Слова, которые он хотел ей сказать, так и не нашлись. Наверное, их вообще не существовало в природе. Пока он еще в состоянии это сделать, нужно уйти. Майкл открыл дверь и вышел, тихо прикрыв ее.

Машина двигалась в направлении центра, петляя по плохо освещенным улицам, которые все в конце концов выводили к реке. Никто не объяснил Гейл, куда они едут и когда доберутся до места. Она уже поняла: что бы сейчас ни сделала, это только осложнит ее положение и ни к чему хорошему не приведет. Ей следовало отказать Магнусу, когда тот позвонил, и вообще избегать сотрудничества с ним. Почему она оказалась в его машине — блестящем сером «кадиллаке», которым управляет совершенно незнакомый ей человек? Что принудило ее поступать не так, как подсказывает здравый смысл?

Майкл, порвать с которым не удается, или его порывы, воспринятые ею как свои собственные? Гейл чувствовала, что это какими-то нитями связано с Вильямом, в смерти которого она привыкла винить только себя. Ей хотелось накричать на кого-нибудь или поколотить, а лучше бежать из этого каменного лабиринта без оглядки, но вместо всего этого она сидит в машине Магнуса, человека, обманувшего ее доверие. Девушке виднелся его затылок, плохо выбритая шея и перхоть на плечах.

— Я знаю все. Все, чем вы в последнее время занимаетесь, Гейл, — сказал он, впервые не назвав ее «доктор Айвз».

— Ну и?.. — она оставалась спокойной, будто все это ее не касается, смотрела в окно — ехали по Четырнадцатой улице в западном направлении.

— Знаю: вы взяли копии заключений из архива, — в его голосе не было злобы или упрека, просто констатация фактов. — Вы нанесли визит Фрэнсису Холмсу, — Магнус не оборачивался к ней. — Он помог вам вынести некоторые образцы из Бюро без специального разрешения.

Гейл предпочла бы, чтобы он набросился на нее с угрозами привлечь к судебной ответственности, но поняла, что в его теперешнем поведении есть какой-то расчет, и ей захотелось покончить со всем разом — может, поэтому согласилась ехать с Магнусом.

С улицы Вашингтона машина повернула в сторону делового центра. Стоял теплый поздний вечер, на улицах почти не было движения.

— Я сказал правду?

— Да, — ответила она и подумала: какая же я дура, надеялась избежать расплаты… И тут же отбросила эту мысль — сама хотела, чтобы все раскрылось. Но зачем?

— Знаю, что вы обо мне думаете, — продолжал Магнус.

Гейл подумала, что ее проступки не идут ни в какое сравнение с теми уголовными преступлениями, в которых повинен сам Магнус, но он имел связи и мог избежать наказания, у нее же влиятельных защитников не было. Неожиданно родилось неосуществимое желание — послушать бы музыку: легкую, ритмичную, способную разогнать мрачную атмосферу.

— Вы мне симпатичны, Гейл. Вы это должны знать. Не держу на вас зла за то, что вы пытались мне навредить. Думаю, что если бы я оказался на вашем месте, к тому же молодым и влюбленным…

— Я ничего не делаю ради любви, доктор Магнус. Сделала это потому, что мне так захотелось.

Вызов в ее голосе удивил Магнуса.

— Ваши мотивы теперь уже не имеют значения: вы забыли, что не бывает черного и белого, как вам рисовалось. Есть вещи, о которых вы не имеете ни малейшего представления, вмешавшись, вы навредили не только другим, но и себе.

— Зачем я здесь?

— Зачем? — вопрос, казалось, удивил его. — Будете ассистировать мне в последний раз в качестве судмедэксперта. А потом, конечно, вернете документы и образцы туда, где вы их взяли — и ни слова никогда и никому.

— И это все?

— Конечно. Не считаю, что в ваших и моих интересах ставить в известность полицию.

— Видимо, так… Но…

— Что «но»?

— Почему вы вызвали сегодня именно меня? Неужели нет других, более опытных экспертов?

Магнус наконец оглянулся:

— Ваше образование еще не закончено.

Они остановились в двух кварталах от реки Гудзон, узкой полоской блестевшей в конце безлюдной улицы. Дома выглядели необитаемыми: в окнах не горел свет, не раздавалось ни звука, — как видно, многие обитатели уехали из города, другие уже спали.

Гейл на сей раз не увидела полицейских машин и машин скорой помощи, толпу любопытных, сдерживаемую полицейским оцеплением. Магнус не обратил внимания на недоумение на ее лице, прекрасно зная, о чем она сейчас думала.

Выйдя из машины, Гейл проследовала вместе с Магнусом в вестибюль шестиэтажного жилого дома — обшарапанные стены, заплеванный пол и запах мочи. Объявление на стене предупреждало жильцов о том, когда им следовало выставлять мусор.

— Поднимаемся на пятый этаж. Лифта нет, — сказал Магнус.

Она почувствовала его на уровне четвертого этажа — очень знакомый, и вместе с тем таинственный, не напоминавший разложение, к которому успела привыкнуть… запах поджаренной на открытом огне человеческой плоти.

Дверь в квартиру оставалась приоткрытой, сквозь образовавшуюся щель пробивался бледный свет, — как видно, ждали прибытия судмедэкспертов. Гейл расслышала мужские голоса. Дверь распахнулась настежь, и из квартиры им навстречу вышел красивый мужчина в светлой куртке и серых брюках, с поблескивавшей золотой цепочкой на шее.

— Зачем она здесь? — спросил он.

Из-за его спины выглянул широкоплечий мужчина, одетый не так изысканно, как первый.

— Из твоего сообщения по телефону, Рэй, я понял, что без ассистента не обойтись, — это доктор Гейл Айвз.

Быстро преодолев разделявшее их расстояние, франт протянул руку и осклабился в улыбке.

— Рэй Фонтана. Очень рад.

Вот как, — Рэй Фонтана! А что ему здесь делать? Гейл отвела взгляд, испугавшись, что выдаст, о чем думает.

Пребывая в безмятежном расположении духа, Фонтана вел себя так, словно присутствовал на вечеринке с коктейлями, а не в заброшенной квартире, пропитанной запахом горелого мяса.

— Курт, надеюсь, ты знаком с Максом?

Магнус как-то странно посмотрел на Макса и кивнул. Гейл вспомнила, что Майкл как-то упоминал о человеке по имени Макс. Что здесь, однако, происходит? Девушке стало ясно, что так легко, как обещал Магнус, ей не отделаться.

— Страшный бардак, — выпалил Фаррелл. — Ничего подобного раньше не видел.

Когда они вошли за Фонтаной и Фарреллом в квартиру, Гейл прошептала Магнусу:

— А где полиция? Ведь эти люди не из полиции?

Тот покачал головой:

— Поговорим позже, а сейчас будем делать то же, что и всегда в таких случаях.

Только сейчас Гейл поняла, насколько Магнус жалок и беспомощен — она-то представляла его главным злодеем, коррумпированным фальсификатором, но теперь убедилась, что он всего лишь пешка в чьей-то игре, такая же, как и она сама. Почему-то ей стало его жаль.

Их проводили в комнату с совершенно белыми стенами и потолком, белизну портили кровавые разводы на стенах. Еще не высохшие ручейки крови растекались по полу, придавая ему сходство с картой дорог какой-то неведомой страны.

— Как вы узнали об этом? — спросил Магнус.

— Домовладелец позвонил в полицию, — ответил Фонтана.

— И где же полиция?

— Дело передано Колеру, — Фонтана произнес это так, будто это что-то объясняло.

— А Колер не сделает и шага, не согласовав его с тобой? — Магнус решил расставить все точки над i.

Фонтана лишь улыбнулся. Ничуть не смущаясь, он в упор рассматривал Гейл, которой некуда было спрятаться от этого взгляда. Рассердившись, она тоже принялась рассматривать его в упор.

— Где домовладелец?

— А это уже не твое дело, Курт. О нем позаботились. Почему бы тебе не заняться своим делом? Не терпится поскорее отсюда убраться.

Гейл поглядывала то на одного, то на другого, в ее голове вертелась тысяча вопросов, но она благоразумно помалкивала. Магнус жестом пригласил ее следовать за ним. Гейл показалось, что он уже знает, с чем им сейчас предстоит столкнуться.

— Обратите внимание на запах, доктор Айвз, — он поднял указательный палец.

— Что в нем особенного, кроме того, что он отвратителен?

— Большинство жертв были молоды.

— Откуда вы знаете?

— Молодые тела разлагаются быстрее. У них меньше подкожная жировая прослойка.

В сравнении с белизной интерьера центральной комнаты и ее ярким освещением остальные казались погруженными во мрак. В коридоре горела двадцатитрехваттная лампочка, и как только Гейл вошла в него, почувствовала под ногами густую липкую субстанцию, напоминавшую смолу. Но взглянув под ноги, увидела, что это не смола — разлито нечто желтое, по виду похожее на суп консоме. Попадались какие-то твердые кусочки, и чем дальше по коридору, тем больше: нетрудно было догадаться, что это куски человеческого мяса.

Магнус с удивлением классифицировал субстанцию как топленый человеческий жир.

Комната, куда они вошли, кишела блохами, тараканами, червями и мухами, до того пресытившимися, что они не разлетались при приближении людей. Везде на полу валялись рваные матрасы, клочья одежды, пожелтевшие газеты, картонные коробки, шприцы, чулки, колготки и недоеденные остатки пищи двух-трехдневной давности, принесенной из китайского ресторана.

Тело женщины лежало без головы и рук, но с невредимыми и широко раздвинутыми ногами, что предполагало половое сношение перед смертью. Магнус бегло осмотрел и попросил Гейл записать все, что обнаружилось. Диктовал он бесстрастным начальственным голосом.

— На обоих бедрах наличествуют синяки, по виду которых можно судить, что они сделаны пальцами. Кроме того, синяки видны вокруг входа во влагалище. В его верхней части обнаружен клок лобковых волос, который мог попасть туда только в случае введения полового члена или пальца. Половой акт совершен с применением насилия, но вполне возможно, что вначале жертва не сопротивлялась.

— Почему вы так решили?

— Обратите внимание, доктор Айвз, икры жертвы испачканы пылью. Это обстоятельство указывает, что женщина лежала, широко раздвинув ноги и касаясь икрами пола, — такое положение ног указывает на то, что в какой-то момент она не оказывала сопротивления. Запишите, что тело изъедено червями до такой степени, что нет никакой возможности взять мазок на предмет обнаружения спермы, но что во влагалище я обнаружил шесть волосков, которые намерен подвергнуть анализу.

Они осмотрели комнату. В углу стоял большой дорожный чемодан, крышка которого сразу же поддалась на усилие доктора Магнуса. В чемодане оказались внутренние органы, а также большие куски мышц и кожи.

— Никогда не узнаем, кому это принадлежало. Невозможно даже определить пол жертвы.

В другой комнате, меньшей по размеру, чем первая, они сразу же наткнулись на тазовую кость. Здесь им повезло больше: Магнус сразу определил, что принадлежала она женщине, хотя личность ее также никогда не будет установлена. Когда они выходили из комнаты, Гейл споткнулась о голубую шляпную коробку, из которой вывалились полупрозрачный розовый ночной халат, возможно купленный у Фредерика из Голливуда, и куски мяса в последней стадии разложения.

Еще более ужасные вещи (могло ли быть что-то более ужасное, чем то, с чем они уже столкнулись?) эксперты обнаружили на кухне. На газовой плите стояла кастрюля, наполовину наполненная красноватой жидкостью — сверху плавал жир. Воспользовавшись двумя вилками, Магнус извлек сваренную человеческую кость, на которой кое-где еще оставалось мясо.

Гейл задыхалась от зловония, попросила открыть окно, но оно было забито. Сорвав кусок ткани, закрывавший окно, она увидела только вентиляционную шахту и закопченую стену соседнего дома. Несмотря на весь кровавый ужас, пропитавший эти стены, Магнус делал свое дело спокойно и квалифицированно, стараясь извлечь как можно больше информации из разрозненных останков человеческих тел. Открыв холодильник, доктор извлек из него семь зеленых пластиковых мешков с рекламой гамбургеров. Открыв один из них, обнаружил кости, они хранились и в других мешках.

Рядом с раковиной Гейл увидела туристический рюкзак, до невозможности тяжелый. Сдвинуть его с места она не смогла, но открыв, не удивилась, обнаружив там все те же части человеческого тела, видимо, приготовленные для варки. Магнус стал вынимать их по одной. Это были ампутированные ноги, но самое ужасное — он вынул из рюкзака матку — женщина, которой принадлежали конечности, была беременной. На самом дне рюкзака лежала жестяная коробка из-под печенья, а в ней — мелкие человеческие органы. Из-за плохого освещения, а может быть, и от усталости, Гейл показалось, что они шевелятся. Она поспешила закрыть коробку крышкой. Магнус не заметил ее замешательства, так как в этот момент его отвлек вошедший на кухню Макс Фаррел.

— Мы нашли кое-что любопытное.

— Что может быть любопытнее этого? — ответил Магнус, ткнув пальцем в рюкзак.

Они вернулись в коридор, где их ожидал Фонтана. Он распахнул перед ними черную металлическую дверь шкафа, вделанного в стену.

— Мусоросжигательная печь.

Магнус заглянул вовнутрь, то же сделала Гейл, стоявшая за его спиной. В печи виднелась куча пепла, из которого торчали сотни, нет, тысячи обгорелых костей.

— Мы можем взять некоторые, из них для того, чтобы установить, кому они принадлежали, — сказал Магнус.

— Забудь об этом, — отрезал Фонтана.

Магнус посмотрел на него, пребывая в полном недоумении:

— Что ты имеешь в виду?

— Мне наплевать, кто были эти люди. Они мертвы, и их следует сбросить со счета.

— Все же нужно попытаться установить личности жертв.

Фонтана как будто не слышал.

— Я вспомнил, Курт, как когда-то ты уже проявлял излишнее рвение в установлении личности одного трупа…

Гейл не поняла смысла сказанного, но на Магнуса загадочные слова Фонтаны произвели глубокое впечатление. Он поник, как-то сразу постарел и больше не пытался возражать.

— Я хочу от тебя и… твоего ассистента, Курт, одного — собрать только те улики, которые помогут нам выйти на этого ублюдка.

— Что ты с ним будешь делать, если удастся его найти?

— Это уж мое дело, Курт. Я думал, что ты кое-чему научился в последнее время, но, как видно, ошибался.

Гейл не смыкала глаз, боясь заснуть. Какие сны и кошмары набросятся на нее, стоит хоть немного прикрыть веки — весь увиденный ужас рано или поздно проникнет в подсознание, чтобы мучить по ночам. Ей давно хотелось воспитать защитное безразличие, обуздать впечатлительность — иначе нельзя работать в больнице, а тем более подрабатывать в качестве судмедэксперта, — но защитный панцирь, так помогавший на работе, слетал, как шелуха, когда она появлялась дома: не спасала даже изрядная доля водки «Абсолют». Гейл дважды приняла ванну, но болезненные ощущения не проходили, ее тошнило. Она сунула два пальца в рот — не помогло, снова залезла в ванну и долго терла тело губкой, но ей все казалось, что оно навечно пропиталось мерзкими запахами.

Лежа в ванне, девушка постепенно понимала, что произошло: отягощенный чувством вины и опасаясь, что все его делишки раскроются, Магнус придумал самое ужасное — сделал ее сообщницей. После посещения той жуткой квартиры она из свидетеля превращалась в участницу преступления. Ловко придумано — любой суд признает ее виновной в подтасовке улик и сокрытии фактов от полиции, значит, по букве закона она ничем не уступает Магнусу. Так доктор намерен добиться ее молчания, вот почему он сохранял спокойствие, когда они ехали в машине.

Как, черт побери, из этого выпутаться? Она с трудом поборола желание позвонить Майклу и попросить совета. Нет, это ее трудности, и самой придется их решать. Очередная доза «Абсолюта» помогла ей принять решение — завтра утром в полиции расскажет все, что знает. Возможно, ее засадят в тюрьму или придется стать свидетельницей обвинения против Магнуса и Фонтаны. Это очень опасно, но она должна на это решиться. Больше так жить нельзя!

Фонтана требовал от Магнуса практически невозможное, тем более, что он не располагал достаточным временем: нужно отобрать из всего привезенного только то, что могло вывести на преступника. Учитывая, что он захватил с собой лишь незначительную часть улик, задача становилась совсем невыполнимой. Самый тщательный анализ тканей, крови, одежды, волос, испорченной пищи, содержимого бутылок и пузырьков вряд ли даст ключ к установлению личности Мясника.

Хуже всего — ему придется работать одному, заперевшись в лаборатории на пятом этаже: нельзя допустить, чтобы кто-нибудь в Бюро пронюхал, чем он занимается; нужно отдать на анализы кровь и ткани так, чтобы никто из лаборантов ничего не заподозрил.

Работая, как проклятый, всю ночь, он отдавал отчет, что допускает ошибки. В охватившей его панике и наступившем переутомлении Магнус не осмелился делать выводы из того, что ему удавалось обнаружить, не сомневаясь, что у Фонтаны созрел какой-то сценарий, в котором этому психопату отводится главная роль. Но, конечно, нельзя спрашивать об этом. Страшно подумать, что уготовано ему самому в этих планах.

После нескольких часов напряженной работы, посмотрев в окно, доктор удивился наступившему утру: небо, затянутое тучами, моросящий дождик, на часах — десять минут девятого.

Сравнивая ранее исследованные им под микроскопом волоски с двадцатью восемью, собранными в этот раз, Магнус установил, что все они росли из одной головы. Пятнадцать лобковых, обнаруженные им в мазках трех жертв, тоже оказались абсолютно идентичными — уже кое-что! Известно, что даже один-единственный волосок, бывало, помогал раскрывать преступление. Конечно, Магнус не был уверен, что волоски немедленно приведут к убийце, но знать его группу крови тоже неплохо! Убийца, как оказалось, имел группу крови А. Поймать его будет нелегко — слишком хитер и осторожен!

Пока преступника не арестуют, не представится возможности идентифицировать оставленные им следы зубов. Магнус обратил внимание на их специфику — зубы преступника имели эллиптическую форму.

Среди зловещих предметов, привезенных с Западной двенадцатой улицы, несколько вещей представляли особый интерес.

Обгорелый клочок анатомической схемы с указанием болевых точек на теле человека имел сопроводительный пакет на китайском языке — такими схемами обычно пользуются те, кто занимается восточными боевыми искусствами или медициной. Очевидно, знание наиболее уязвимых мест на теле человека помогало преступнику справиться даже с молодыми и сильными мужчинами.

Убийцу привлекало все китайское. Магнус обнаружил три пузырька с китайскими лекарствами: мазь Ванлинг, применяемую против укусов насекомых и раздражения кожи, жидкую мазь Туджин, рекомендуемую против чесотки, и мазь Чунг Ван Хунг, используемую для лечения ожогов. Был еще пузырек с таинственным веществом, цветом и запахом напоминавшим соевый соус. Магнус решил, что это тоже какое-то лекарство.

Из трех лекарств убийца предпочитал Чунг Ван Хунг, из чего можно заключить, что Мясник, торопясь уничтожить останки жертв, часто обжигался сам. Фонтане нужен человек с серьезными ожогами ладоней, пальцев и запястий, в достаточной степени владеющий восточными боевыми искусствами, а искать он посоветует прежде всего в Чайнатауне, китайском районе Нью-Йорка.

Магнус остался доволен собой — в короткий срок, используя такой скудный материал, ему удалось узнать об убийце достаточно много. Печалило только одно: никто, и уж конечно, не Фонтана, никогда не оценит его квалификацию и талант.

Появление Магнуса на первом этаже ни у кого не вызвало ни удивления, ни подозрений — доктор часто работал ночами, — и даже его измученный вид не привлек внимания. Магнус был в курсе слухов, ходивших в Бюро. Говорили разное: его здоровье пошатнулось, сидит на лекарствах, причина одутловатости — в чрезмерном употреблении кортизона; утомленный вид и рассеянность — от семейных проблем, а значит, вполне возможен развод. Но пока эти разговоры его не беспокоили. Никто не догадывался, что каждые несколько недель он получает от Сэма, встречающего его в туалете, несколько тысяч долларов наличными.

Оказавшись в своем кабинете, доктор позвонил в сыскное агентство Фонтаны. Его в конторе не было, трубку поднял Фаррелл — Магнуса забавляло, что тот до сих пор не знает о его отношениях с дочерью.

Когда Магнус рассказал Фарреллу о результатах своей ночной работы, тот сказал:

— Рэй просил поблагодарить вас и передать, чтобы вы ждали друга с посланием.

Фаррелл повесил трубку, а Магнус недоумевал, о каком друге и каком послании шла речь? Единственное, что пришло на ум: друг — это Сэм, а послание — деньги. Деньги, помимо того, что на них можно купить много полезных вещей, сами по себе вселяют уверенность и радуют сердце. Сегодня он вдруг почувствовал, что кругленькая сумма больше не волнует и не воодушевляет его — он так привык к этим почти ежемесячным поступлениям, что радость от обладания ими притупилась, осталась только потребность, которую нужно постоянно удовлетворять.

Магнус выходил из дверей своего кабинета, когда к нему подбежал один из патологоанатомов. Хотя доктор сам брал его на работу, он так и не смог запомнить его имени — что-то вроде Нагайамы или Накайамы. То ли от волнения, то ли от страха перед начальником он проглатывал слоги. Магнусу показалось, что слышит японский язык, но отдельные слова напоминали английские. Из всего этого словесного потока Магнус понял, что нужно срочно осмотреть какое-то тело, находящееся в комнате для вскрытий.

Нагайама или Накайама продолжал говорить, и Магнус уловил еще несколько слов: огнестрельная рана и самоубийство.

Труп лежал на столе, накрытый простыней. Магнус подошел и сдернул ее с лица. У него чуть не остановилось сердце, во рту стало сухо, сбилось дыхание, он понял, что имел в виду Фонтана. Слово «послание» подразумевало не деньги, оно перед ним — Фрэнсис Холмс.

Детектив Джим Грачик слушал Гейл со скептической улыбкой на лице. Ему было немногим больше тридцати, волосы его были ровно такой длины, какой позволяли установленные правила. Он чувствовал себя как рыба в воде, имея дело с ограблениями, угонами автомобилей или налетами, но не с заговорами. Время от времени детектив переставал записывать то, о чем рассказывала Гейл, поднимал на нее глаза и смотрел так, словно она несла ахинею.

Грачика больше интересовали детали ее собственной жизни, а не Магнус или Фонтана. Сколько времени она работает в Белвью? Сколько времени сотрудничает с Бюро судмедэкспертизы? Замужем ли она? Что случилось с ее мужем? Эти вопросы не имели ни малейшего отношения к делу, с которым она сюда пришла.

Слово за слово, она поняла, почему Грачик так интересовался ее прошлым. То, о чем она ему рассказывала, звучало так вопиюще невероятно, что вполне естественно ему прежде захотелось узнать, с кем он имеет дело и насколько ей можно верить.

— Этот человек, Фонтана… — Грачик опустил взгляд в свои записи, чтобы убедиться, что произносит имя правильно. — Я не понимаю его роли во всем этом.

И снова Гейл принялась объяснять ему все по порядку, но чем больше он ее слушал, тем меньше верил. Возможно, он ждет, рассуждала Гейл, когда она проявит себя психически неуравновешенной, чтобы отделаться от нее и заняться более серьезными делами.

— Я вам уже объясняла, — говорила она с растущим раздражением, — именно Фонтана организует закрытие дел.

— И вы утверждаете, что главный судмедэксперт выполняет все приказания этого Фонтаны? — он ни разу не назвал Магнуса по имени, только «главный судмедэксперт».

— Да.

— И в квартире на Западной двенадцатой улице вы не увидели ни одного полицейского?

— По крайней мере, пока я там находилась.

— И сколько времени вы там находились?

— Примерно час.

— Когда вы уходили, Фонтана и Фаррелл ушли вместе с вами?

— Нет, они остались. Со мной ушел только доктор Магнус.

Грачик записал услышанное в свой блокнот.

— Итак, возможно, что полиция прибыла на место преступления позже.

— Сомневаюсь. Ведь это можно проверить в шестом полицейском участке. Если бы полиция побывала там, сейчас бы об этом кричали все газеты и говорили все телевизионщики.

Проблема состояла в том, что сама чудовищность увиденного ею — человеческие кости в холодильнике, конечности в чемодане и туристском рюкзаке — не позволяла Грачику поверить ей на слово.

— И вы убеждены, что все это — дело рук Мясника?

— Я не сомневаюсь в этом.

— Вы говорили об увиденном с главным судмедэкспертом позже?

— Нет. Мы расстались сразу, как только вышли из дома на Двадцать пятой.

— Он говорил вам что-нибудь на прощание?

— Сказал, чтобы я вела себя разумно и не подвергала себя опасности.

— Это его точные слова?

— Да, примерно.

— А как вы их поняли, доктор Айвз?

— Я поняла их так: я должна молчать об увиденном, в противном случае мне не поздоровится.

— Но он вам никак не угрожал?

— Прямо — нет. Но я чувствовала угрозу. Фонтана и его человек тоже были со мной не особенно приветливы.

— Фонтана! — воскликнул Грачик. Он не знал, что думать об этом человеке, о котором до сегодняшнего дня и слухом не слыхивал. — Подождите, пожалуйста, одну минуту.

Детектив затушил сигарету, встал из-за стола и вышел, оставив ее среди клубов табачного дыма.

Он вернулся через несколько минут.

— Вы правы. Дежурный по шестому участку сообщил мне, что записи о выезде на Западную двенадцатую улицу в журнале нет. Кроме того, нет записи об У-61.

— А что это такое?

— Эта запись делается каждый раз, когда поступает жалоба или сообщение от граждан. Если домовладелец звонил в полицию, в журнале должна быть запись по форме У-61. Ее нет.

— Ну вот видите…

— Это вовсе не говорит о том, что вы рассказали мне правду, доктор Айвз. Единственный способ проверить достоверность вашего рассказа — это получить ордер на осмотр помещения.

— Сколько это займет времени?

— Точно не знаю. Я не уверен, что получу ордер на основании вашего заявления. Но если там есть кто-нибудь, например, швейцар или управляющий, которые могут нас туда впустить, тогда другое дело.

— Почему бы нам не съездить туда и не попытаться проникнуть в квартиру прямо сейчас?

Детектив Грачик даже не потрудился прихватить с собой кого-нибудь еще.

— Если произойдет что-нибудь неприятное, я вызову подкрепление по радио, — успокоил он Гейл.

У нее было такое чувство, что не найди ее детектив привлекательной, он никогда не пошел бы на то, чтобы ехать проверять достоверность ее слов.

В дороге она почувствовала себя плохо: началось сильное сердцебиение, в пустом желудке творилось невесть что. Гейл боялась входить в эту злосчастную квартиру, потому что знала, какие ужасы ее там подстерегают. Грачик остановил машину прямо у подъезда, не говоря ни слова вышел из нее, поднялся по ступенькам лестницы и вошел в вестибюль. В тусклом утреннем свете дом выглядел совершенно обычным, и ничего зловещего в нем не было. Люди как всегда спешили на работу, выгуливали собак, шли в супермаркет.

Гейл нерешительно последовала за детективом. Хотя он ничем не намекнул на то, что ей могут предъявить обвинение, сейчас она думала о том, как сложится ее дальнейшая судьба после вторичного осмотра квартиры, после того, как Грачик сам увидит это отвратительное место.

Детектив просматривал имена под кнопками звонков. Под некоторыми из них табличек вообще не было.

— Итак, управляющего здесь нет.

— По крайней мере, я никого здесь не видела. Я вам рассказывала, что они упоминали о домовладельце, но я не знаю, где он живет.

Грачик кивнул головой, как будто и не ожидал услышать от нее что-нибудь дельное.

Когда они достигли площадки четвертого этажа, Гейл спросила, не чувствует ли он запаха. Запах был не таким сильным, как ночью, но вполне ощутимым.

— Не знаю. Пахнет скверно, но и только. Во всех этих развалюхах пахнет не лучше.

На пятом этаже она указала на дверь.

— Вот здесь.

Грачик постучал, прислушался, постучал еще раз. Никакого ответа. Он посмотрел на Гейл, пожал плечами и толкнул дверь. Без всяких проблем та открылась.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — крикнул детектив. Его слова прокатились по пустым комнатам гулким эхом. Открыв дверь пошире, он вошел в квартиру. Гейл опасливо пряталась за его спиной.

— Вы уверены, что это и есть та квартира?

Центральная комната была такой же белой, как и вчера, но стены сияли безукоризненной белизной. Запах краски перебивал едва уловимые остатки запаха горелого мяса и разлагающихся тел.

Она бросилась в темный коридор, высматривая следы кровавых деяний Мясника, которые они с Магнусом обследовали двенадцать часов назад. Но все комнаты были пусты и свежевыкрашены. Грачик, следовавший за ней, кривился в усмешке и раздраженно хмыкал.

Не было ни рюкзака, ни чемодана, холодильник хотя и стоял на месте, но был абсолютно пуст. Гейл казалось, что она сходит с ума, что и жертвы, и убийца — лишь плод ее воображения.

В каком бы недоумении и растерянности она ни была, Гейл заметила, что стены стали выглядеть по-другому. И дело не только в свежей краске. Их успели оштукатурить заново, а уж потом покрасить. Посмотрев себе под ноги, она увидела, что пол выложен керамической плиткой. Гейл была уверена, что вчера этой плитки здесь не было. Нет, пока еще рано сходить с ума! Но что ей нужно делать? Сдирать штукатурку? Вскрывать плитку?

Грачик стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и терпеливо ждал объяснений. Но какие могли быть объяснения?

День тонул в моросящем тумане, поглотившем верхние этажи Мирового торгового центра — исчезли все цвета, кроме оттенков серого. К полудню Фонтана и Фаррелл нашли наконец Шестьдесят девятую улицу в Чайнатауне. Магазин, расположенный по адресу, который дали в полиции, не имел вывески на английском языке, только на китайском, видимо, его владельцы считали, что в него вряд ли забредут англоязычные покупатели. На всех полках стояли китайские лекарства: травы, слабительные средства, мази, лосьоны — целая экзотическая фармокопея, призванная вылечить все болезни и недомогания, о которых ни Фонтана, ни Фаррелл никогда ничего не слышали.

Только в этом магазине можно было приобрести мази Ванлинг, Туджин и Чунг Ван Хунг. Фонтана подошел к прилавку, из-за которого его приветствовала улыбкой маленькая китаянка.

— К вам приходит один мужчина, красивый американец лет тридцати. Он называет себя Дэн или Дэниел.

Это описание предоставил Фонтане домовладелец с Западной двенадцатой улицы, тощий, робкий старичок, который сделал это скорее со страху, чем из благодарности за немалую сумму, выданную ему Фонтаной. По словам домовладельца, этот Дэн — очень приятный молодой человек, не причинявший никому беспокойства, тихий, скромный и очень вежливый. Плату за квартиру вносил всегда вовремя, помогал старым леди и даже смотрел за детьми, когда их матери шли в магазин за покупками. Но самой замечательной его особенностью являлась его необычайно изысканная красота — от него невозможно было отвести глаз. Но с мужчинами Дэн не спал и презирал тех, кто это делал.

После нескольких секунд сосредоточенного размышления китаянка кивнула головой и затараторила то ли по-китайски, то ли по-английски.

Фонтана посмотрел на Фаррелла. Тот пожал плечами.

— Убей меня Бог, если что-нибудь понял!

— Она, наверное, думает, что мы хотим купить что-то из этой дряни!

Фонтана понял, что продолжать расспрашивать женщину о Дэне не имеет смысла. Он достал из кармана пузырек с неизвестной жидкостью, пахнущей как соевый соус.

— Такое у вас продается?

Китаянка состроила гримасу и покачала головой.

Фонтана спросил, медленно и четко выговаривая слова:

— Есть здесь поблизости школа карате или кунг-фу?

Лицо женщины засветилось пониманием.

— Кунг-фу, карате? Да, — она неистово закивала головой, довольная тем, что поняла, чего хотят эти два джентльмена.

Вышла из-за прилавка и подошла к входной двери.

— Это там, о’кей? Идете улица Пелл, о’кей? Этот номер, о’кей? — она нацарапала на кусочке розовой бумаги номер 131 и сунула его в руку Фонтаны. — О’кей?

— О’кей. Большое спасибо.

— Да, наверное, знаю, о ком вы говорите, — сказал им человек, которого они обнаружили по указанному китаянкой адресу. Пол и стены помещения сотрясались от прыжков и выпадов учеников, отрабатывавших свои приемы и при этом не забывавших кричать каждый раз, когда поражали воображаемого противника.

— Он занимается здесь?

— Нет, это Северная Школа Богомола. Мы специализируемся на кик-боксинге. Думаю, ему нужно что-то другое. Справьтесь в Южной Школе Богомола, что на Пятнадцатой улице.

Дождь усилился, они сразу промокли насквозь, но Фонтана этого не замечал — увлекся поиском, несся по следу, чувствуя, что двигается в нужном направлении.

Дом, который они высматривали, находился рядом с салоном красоты «Хип-Ки». В его окне маячили мужчины в белых халатах, суетились вокруг чинно восседавших в креслах клиентов, стригли и укладывали волосы.

Фонтана и Фаррелл увидели рядом гостеприимно распахнутую дверь, вошли, поднялись по широкой лестнице на второй этаж, где услышали все то же ритмичное топанье, звуки ударов и истошные вопли, сопровождавшие их.

— Вот мы и на месте. У меня такое ощущение, что здесь нас поджидает удача, — сказал Фонтана и, поймав полный сомнения взгляд Фаррелла, добавил: — Моя интуиция еще никогда меня не подводила, поверь мне.

Они оказались в тесном помещении с посыпанным опилками полом. На стенах висели сабли и цепи, но самое главное — анатомические схемы с сопровождающим текстом на китайском языке. Фонтана подмигнул Фарреллу: попали как раз туда, куда надо. Но никого, кто хотя бы отдаленно напоминал Дэна, среди бойцов не было.

Учитель, рослый мужчина, с наголо выбритой головой и сардонической улыбкой, время от времени выкрикивал команды по-китайски, ученики, в возрасте от десяти до пятидесяти лет, беспрекословно им подчинялись.

Школа боевых искусств оказалась настоящим проходным двором: под ногами крутились китайские ребятишки, туда-сюда сновали китаянки, молодая, стройная белая женщина, похожая на тех, каких вербовал в свою секту пресловутый Мун, предлагала миндаль всякому, кто хотел его отведать, и очень обижалась, если кто-нибудь отказывался. Она оказалась единственной, кто обратил внимание на вновь прибывших.

Фонтана вдруг увидел что-то на листе растения, стоявшего в углу, и, заинтересовавшись, подошел к нему поближе. Богомол, но таких больших экземпляров Фонтана еще не видел. Несколько секунд человек и насекомое смотрели друг на друга, словно оценивая потенциальные возможности.

— Ты задумывался, что у них на уме? — спросил он Фаррелла, но тот не мог понять, с какой стати Фонтана так заинтересовался какой-то букашкой.

— Нет.

— Знаешь, в чем твоя беда, Макс? В полном отсутствии воображения, — он вдруг насторожился и поднял указательный палец.

— Чувствуешь запах, Макс?

— Воняет опилками и потом.

— Не чувствуешь запаха соевого соуса? — Фонтана оглядел комнату и увидел стеллаж с пузырьками и бутылочками.

— Учитель Чу может вылечить любую болезнь, — раздалось у них за спиной. Это заговорил один из учеников, только что закончивший тренировку — юноша с полукитайскими-полуевропейскими чертами лица. — Он изготовляет снадобья сам и лечит все болезни.

— Можно подумать, он волшебник!

— Вселяет веру в собственные силы, вдохновляет нас! — молодой человек начал распаляться. — Он самый лучший…

— Скажите, — перебил его Фонтана, — это одно из снадобий учителя Чу?

Тот взял пузырек и понюхал содержимое.

— Да, это изготовил учитель Чу, — он нахмурился. — Где, позвольте спросить, вы это взяли?

— Сказать по правде, мы ищем одного человека, который занимается в вашей школе.

— И кто же это? — молодой человек насторожился.

— Он называет себя Дэнни, но не знаю, под каким именем он известен здесь.

Фонтана сунул ему под нос корреспондентское удостоверение, в котором он значился как глава Городского кабельного телевидения. — Мы снимаем программу о восточных боевых искусствах, и нам сказали, что он как раз тот человек, кто нам нужен.

Молодой человек повертел удостоверение в руках.

— Как выглядит этот ваш Дэнни?

Когда Фонтана вкратце описал интересующего его человека, юноша закивал:

— Его зовут Дэвид. Не знаю его фамилии. Можете спросить у учителя Чу.

Учитель Чу приветствовал их легким наклоном головы. Он сказал что-то по-китайски, а молодой человек перевел сказанное на английский.

— Учитель хочет, чтобы вы нанесли ему удар в живот.

Учитель Чу напоминал беременную женщину, готовую вот-вот разродиться. Фонтана сделал знак Фарреллу, тот повиновался. Удар был силен, но учитель только расхохотался.

— Черт возьми! Он у него, как камень! — пробормотал удивленный Фаррелл, потирая ушибленный кулак.

Молодой человек сказал что-то учителю; Фонтана уловил только слово Дэвид. Лицо китайца засветилось. Он заговорил по-китайски, не спуская глаз с Фонтаны. Ученик переводил:

— Учитель Чу говорит, что, если вы пришли сюда, чтобы брать уроки по восточным единоборствам, он готов вас принять, хотя уверен, что вы сбежите через две недели, если останетесь живы.

Фонтане не очень понравился юмор учителя Чу, и он поспешил вернуть разговор к интересующему их предмету.

— Спросите учителя Чу, что он может рассказать о Дэвиде.

Китаец услышал имя и что-то сказал, указывая рукой на анатомические схемы, висевшие на стенах.

— Учитель Чу говорит, что Дэвид в совершенстве знает болевые и смертельные точки на теле человека и может убить так, что жертва этого даже не заметит.

— Неужели?

— Учитель Чу обучил Дэвида Дим-Маку. Это древняя наука, дающая знание тайн человеческой нервной системы, немногие знают ее. В дурных руках она может принести большие несчастья. Учитель Чу обучает Дим-Маку только достойных учеников.

Вполне возможно, учитель Чу понимал по-английски, поскольку, внимательно слушая перевод, по-дурацки улыбался сияющей улыбкой и кивал.

— Ты веришь во всю эту дребедень? — спросил Фаррелл. Хотя он обращался к Фонтане, ответил молодой человек:

— Учитель Чу учит не дребедени. Учитель Чу — мудрый человек, и, если он говорит, что это так, значит, так оно и есть.

— Когда Дэвид приходит заниматься?

— Обычно в четыре-пять часов пополудни. Если хотите, можете его подождать.

Учитель Чу произнес еще несколько слов.

— Учитель Чу приглашает вас на открытый показательный урок, который начнется через десять минут.

— Спросите его, может он научить нас этому Дим-Маку? — поинтересовался Фаррелл.

— Учитель Чу Говорит, что Дим-Мак — тайное знание, владеть которым достойны только избранные. Вам придется упиться годы, прежде чем он сможет сказать, готовы ли вы воспринять это знание.

— Поблагодарите учителя Чу за все и скажите, что, к сожалению, мы очень спешим, — сказал Фонтана, но прежде чем уйти, попросил молодого человека не упоминать Дэвиду об их визите. — Мы хотим сделать ему сюрприз.

Местом наблюдения они выбрали один из магазинчиков торгового пассажа Уинг-Фэг-Шопинг-Мэлл, расположенного через улицу. Макс Фаррелл умел ждать, чего о Фонтане нельзя было сказать: ему хотелось двигаться, что-то делать, кому-то звонить. Этот деятельный зуд не давал покоя, ничегонеделанье сводило его с ума, но приходилось терпеть, сознавая, что, подобравшись к Мяснику так близко, глупо его упустить.

Прошел час, другой. Дождь почти прекратился, на улицы опустился туман. В такую погоду человеку ничего не стоит уйти из-под наблюдения, тем более, что долгое ожидание притупляет чувства.

Первым его заметил Фаррелл — он шагал по тротуару, засунув руки в карманы куртки цвета хаки, намокшие под дождем волосы слегка закрывали лицо.

Перед домом пятнадцать он замедлил шаг и посмотрел в сторону Фонтаны и Фаррелла. Им открылось его лицо — не дьявольское, но прекрасное, как у Бога, сошедшего с Олимпа.

Он остановился, вынул руку из кармана брезентовой куртки. Она была забинтована.

Да, именно этого человека они и ждали.

— Запомни, он нужен живым и невредимым, — предупредил Фонтана.

— Черт побери! — воскликнул Фаррелл. — Сукин сын, удирает!

Чем-то они выдали себя, зашевелились раньше времени, преждевременно насторожив его. Чело-век в его положении должен постоянно находиться начеку и всегда иметь запасные пути отхода.

Они побежали за ним. Дэн мчался мимо почты до конца квартала, не обращая внимания на довольно-таки интенсивное движение, пересек Чэтхэм-сквер, обогнул рекламный щит театра «Пагода» и побежал посередине Кэтрин-стрит. Фаррелл, отягощенный излишним весом и прожитыми годами, не мог тягаться с шефом. Когда Дэн повернул на Генри-стрит, Фонтана не таясь выхватил из-за пояса револьвер тридцать восьмого калибра. Он хотел только его напугать, заставить сдаться, но ни в коем случае не собирался в него стрелять. Фаррелл изо всех сил старался не отставать от своего босса, и тот слышал за спиной его тяжелое прерывистое дыхание.

Дэн, не сбавляя скорости, пробежал еще один квартал и выскочил на перекресток Генри-стрит и Маркет-стрит. Затем, оглянувшись на преследователей, повернул налево. Около Первой китайской пресвитерианской церкви перебежал улицу и кинулся к подземной железной дороге, ведущей через реку в Бруклин.

Фаррелл бросился ему наперерез, но Дэн оказался быстрее и побежал, перепрыгивая через ступеньки, вверх по лестнице, ведущей на виадук. Не добежав до верха, споткнулся о гору бутылок, оставленную кем-то на ступеньках, упал, потерял скорость и, пока вскочил на ноги, Фонтана и Фаррелл почти догнали его.

Отчаянным рывком Фаррелл, к великому удивлению Фонтаны, обошел его и вырвался вперед.

Вдоль железнодорожной колеи, по всей длине виадука проходила пешеходная дорожка. Дэну ни-чего не оставалось, как только бежать по ней в Бруклин. Фаррелл несся за ним по пятам. Возможно, Дэн подвернул, падая, ногу, но так или иначе, он утратил быстроту бега. Вдруг он остановился, развернулся на месте, выбросил вперед правую ногу и ударил ею Фаррелла в грудь. Тот замычал от боли и отшатнулся назад. Молниеносным движением руки Дэн нанес еще один удар, и, когда Фонтана подбежал к Фарреллу, на лице того была кровь. В руке Дэна уже блестел нож.

Нападать на Фонтану Дэн не стал, а кинулся бежать. Вытерев заливавшую глаза кровь, Фаррелл подобрал свой револьвер, который выбил из его руки Дэн, припал на одно колено и начал целиться в беглеца.

— Макс, нет! — закричал Фонтана.

Приближался поезд, следовавший в бруклинском направлении. Крик Фонтаны потонул в грохоте приближающегося состава. Дэн зашатался, пытаясь удержать равновесие, и упал прямо на рельсы.

Ослепленный льющейся из раны кровью и изрыгающий проклятия, Макс брел, шатаясь, закрыв обеими руками лицо.

Фонтана пронесся мимо него с такой скоростью, какой не ожидал от себя. Поезд громыхал уже в пятидесяти футах от распростертого на рельсах Дэна. Машинист свистел во все свистки. Дэн пытался пятиться и отползти в сторону, но его движения стали неуверенными, и без посторонней помощи спастись было нечего и думать.

Фонтана, схватив его за перебинтованную руку, резким движением выдернул прямо из-под локомотива, который пронесся мимо, обдав горячим воздухом.

В глазах спасенного не было благодарности — одно презрение.

Домоправительница провела его в спальню, и Майкл, увидев на кровати с пологом безжизненное тело, решил, что опоздал: лежащий без движения и не подающий никаких признаков жизни человек — маска мертвеца. Узнав, что судья Луис Ватерман выписан из больницы, Майкл решил навестить его, надеясь, что здоровье больного пошло на поправку, но, очевидно, ошибся: затхлостью воздуха комната напоминала склеп — окна завешены шторами, видимо, солнечный свет уже не лечил, а убивал.

Каким-то образом Ватерман почувствовал присутствие посетителя, открыл глаза, уставился на Майкла, что-то бормоча.

— Извините, сэр. Не расслышал.

— Подайте очки, пожалуйста, а то не вижу, кто вы, — повторил Ватерман еле слышно и повел слабой рукой в сторону письменного стола.

Справившись с очками, Ватерман прежде всего проверил, цел ли арсенал пузырьков и таблеточных упаковок, которыми была заставлена и завалена тумбочка у кровати.

— Забыл, что и когда принимать, — сказал он извиняющимся тоном. — Впрочем, теперь это не так уж важно.

Его грудь потряс кашель, и он страдальчески зажмурил глаза. Открыв их вновь, наконец-то разглядел гостя.

— Я рад, Майкл, что ты нашел время навестить старика. Пододвинь кресло поближе и садись.

Майкл, придвинув кресло вплотную к кровати, почувствовал запах разложения.

— Мне недолго осталось, — сказал Ватерман совершенно спокойно. — Казалось раньше, что боюсь смерти, но на самом деле это не так. — Он посмотрел на Майкла сквозь толстые стекла очков. — Как я понимаю, тебе не терпится задать несколько вопросов.

Как ни злился Майкл на этого человека, сейчас, оказавшись с ним лицом к лицу, не почувствовал ничего, кроме жалости, и не увидел в нем врага — старый и больной человек не сегодня-завтра покинет суетный мир вместе с его грязью и несправедливостью.

— Так о чем ты хотел спросить? — нарушил тишину Ватерман, когда их обоюдное молчание стало невыносимым.

Не зная, с чего начать, Майкл решил не ходить вокруг да около.

— Я обнаружил компьютерный диск с записями брата.

— Записи твоего брата?

— Да, записи, в которых расписано в деталях, каким образом он отмывал деньги Рэя Фонтаны и куда они шли, — Майкл остановился, ожидая реакции судьи, но тот молчал, и он продолжил: — В них, кроме всех прочих, есть и ваше имя. Там записано, что за последний год вы получили от Фонтаны шестнадцать тысяч долларов.

Майкл опять замолчал, надеясь получить исчерпывающий ответ, но судья ограничился лишь не-сколькими словами.

— Нельзя ничего утверждать. Разве тебя этому до сих пор не научили? Или обвиняешь меня в совершении преступления? — судья говорил спокойно. Конечно же, он предстанет перед безносой гораздо раньше, чем перед жюри присяжных.

— Вы должны знать, чем занимался Алан.

— В моем положении не имеет смысла морочить тебе голову, Майкл. Действительно, многие годы я имел дело с сомнительными, с точки зрения некоторых, предприятиями, но хочу сразу оговориться: никогда не тянул Алана в подобные предприятия силком — открывая перед ним широкие возможности, всегда оставлял за ним право на выбор.

— Выбор? — переспросил Майкл. Сказанное этими сухими потрескавшимися губами полутрупа слово прозвучало для него зловеще.

— Да, выбор. Он был волен решать, что делать для Фонтаны и в чем ему отказывать.

— Но именно вы открывали перед ним возможности сделать тот или иной выбор.

— Не стану отрицать — именно я их и свел.

— Тогда что же случилось? Его обуяла жадность или он связался с дурными людьми?

— И то, и другое. Никогда не думал, что дело зайдет так далеко, что он убьет эту несчастную.

Тут-то Майкл понял, что судья придерживается той же версии происшедшего, какую пытался вбить ему в голову Фаррелл. Ватерману было удобно считать, что причина беды — жадность Алана и его пагубная страсть к той девице.

Сам судья таким образом оказывался чистеньким. Майкл до того рассердился, что забыл о состоянии Ватермана и хлестнул его словами.

— Разве не понимаете, что и Алана, и Джинни убил Фонтана?

Ватерман посмотрел на него с сожалением, как смотрит священник на отступника, не желающего вернуться в лоно церкви.

— Майкл, как ты думаешь, почему я направил тебя в агентство Фонтаны? Не замышляя ничего дурного, прежде всего желал тебе добра и хотел, чтобы ты оставил все как есть, все понял и примирился со смертью Алана.

Судья цеплялся все за тот же сценарий происшедшего и не слышал того, о чем ему толковал Майкл. Отмывание грязных денег, взятки — все это простительно, но признаться в причастности к смерти Алана Луис Ватерман не хотел, а может быть, не смел.

— Судья Ватерман, я нашел частного детектива. Хотите узнать, что ему удалось выяснить?

Ватерман ответил молчанием, которое Майкл посчитал за согласие. Рассказывая о результатах своего расследования, он заметил, что внимание судьи было неустойчивым, и понял, что мало что из сказанного им доходило до его сознания. Он начал опасаться, что тот вообще впадет в забытье, а другой возможности говорить с ним уже не представится.

Ничего из того, что говорил Майкл, не удивляло судью — ему было безразлично, что Алан выплатил несколько тысяч долларов Магнусу сразу после того, как тот произвел вскрытие тел Тино Охьеды и Кэсси Эпштейн.

— Совпадение, — фыркнул Ватерман. Он не возмутился, когда Майкл обвинил его лечащего врача Эда Шэннона в смерти Амброзетти.

Майкл Фридлэндер впал в отчаяние: как достучаться до судьи Ватермана? Конечно, этот человек знает или по меньшей мере подозревает, что Алана убили, но он не признается даже самому себе в причастности к смерти Алана — даже на смертном одре предпочитает закрывать глаза на правду. Нет, черт побери, Майкл докажет свою правоту, наплевать, что он умирает. Для жалости у него не осталось времени, и он решил рассказать, что узнал от Гейл. Если его хватит кондрашка, так тому и быть!

— Судмедэксперт, осматривавший тело Алана сразу после смерти, утверждает, что тот не стрелял в себя, ведь очень просто определить, был ли произведен выстрел с близкого или дальнего расстояния.

— Возможно, эксперт ошибся.

— В ее заключение о смерти Алана кем-то внесены существенные поправки. Кроме того, есть еще кое-что любопытное: за два дня до смерти Алан выплатил семь тысяч долларов доктору Магнусу. Знаете, за что он получил эти деньги?

— Полагаю, за фальсификацию очередного заключения о вскрытии.

— Не просто очередного, судья Ватерман. Получается, что Алан сам оплатил вскрытие собственного тела. Фонтана — хитрая бестия: сделал Алана соучастником в укрывательстве фактов собственного убийства, — он замолчал, давая судье возможность вникнуть в смысл сказанного.

На этот раз реакция последовала незамедлительно. Судья сел, но сделал это слишком резко — его лицо скривилось от боли, он схватился руками за живот, а в его горле послышались клокочущие звуки.

Майкл вскочил с кресла:

— Могу чем-то помочь вам?

Ватерман только покачал головой. Через несколько секунд боль отпустила его, но он был бледнее обычного и тяжело дышал.

Наконец он смог говорить.

— Возможно, то, что ты мне рассказал — правда. Вероятно, я допустил страшную ошибку…

— Еще не поздно ее исправить, — сказал Майкл.

Ватерман, казалось, не слышал его, погрузившись в сосредоточеннное молчание.

Прошла минута, прежде чем он заговорил.

— Итак, что я могу для тебя сделать? Собираюсь позвонить окружному прокурору. Уверен — он отнесется к моим словам с должным вниманием. Расскажу о моем участии в этом деле. Это все, что я тебе обещаю.

— Вы позвоните сегодня?

— Я позвоню ему сейчас, если тебе так хочется. Можешь остаться здесь и послушать, — теперь голос Ватермана звучал громко и решительно. Он снял трубку и набрал номер.

— Это судья Луис Ватерман. Сообщите мистеру Барбанелу, что я хотел бы с ним поговорить.

Майкл уже слышал это имя. Джо Барбанел — окружной прокурор Манхэттена.

Прошло некоторое время, и судья сказал:

— Ясно. Передайте, пожалуйста, чтобы он позвонил мне при первой же возможности. Скажите, что очень важно… Да, мой номер телефона он знает.

Он повесил трубку и взглянул на Майкла.

— Он вернется в свой кабинет никак не раньше, чем через час. Обещаю, что буду с ним совершенно откровенен. Можешь позвонить мне завтра утром, и я сообщу о результатах.

Майкл не скрывал разочарования, подозревая, что даже на пороге смерти судья способен пойти на обман: он не знал меру его совести, да была ли она у того вообще? Он собирался уйти из этой комнаты с какими-то осязаемыми результатами, а не просто с обещанием умирающего.

Судья Ватерман, почувствовав недовольство своего гостя, снова схватил трубку телефона и набрал номер, его глаза блестели предвкушением интригующей беседы и желанием в последний раз удивить мир. Не отрывая взгляда от Майкла, он ждал, пока на том конце провода поднимут трубку, а затем произнес:

— Да. Это Лу Ватерман. Как вы себя чувствуете, доктор Магнус?

Ошеломленный таким поворотом дела, Майкл подался вперед, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Передо мной сидит молодой человек, с которым ты, по-моему, знаком, — Майкл Фридлэндер. Мы только что говорили о его брате Алане, и он сообщил кое-какие любопытные факты… Нет, лучше ты меня послушай — у тебя еще достаточно времени защитить свою точку зрения. Мне кажется, я поступлюсь своим долгом, если не сообщу все эти факты Джо Барбанелу, — судья замолчал и выслушал то, что говорил доктор Магнус, потом, улыбнувшись в первый раз за все время, пока Майкл находился в его спальне, заключил: — Вы меня не поняли, доктор Магнус. Мне — нечего терять.

Осмотр показал, что рана Дэна оказалась пустяковой — пуля задела лишь икру ноги. Конечно, все могло кончиться хуже, если бы глаза Фаррелла не заливала кровь. Эд Шэннон обработал и перевязал рану прямо в своем кабинете, Дэн смог без всякой помощи передвигаться, хотя и прихрамывая.

Фарреллу требовался врач, и он кипел от ярости, когда Фонтана настоял, чтобы Эд Шэннон в первую очередь занялся раной Дэна — неслыханное оскорбление. Для Фонтаны такие, как Макс Фаррелл и его дочь, не представляли особого интереса. Но Дэн — это извращенная сущность, злобная жестокость, настоящее исчадие ада, — единственный в своем роде: в присутствии этого вселенского злодея Фонтана ощущал даже некоторую робость. С тех пор как Фонтана выхватил его из-под поезда, Дэн не проронил ни слова — не отвечал на вопросы, избрав своей тактикой молчание, и ничем не выдавал своих мыслей. Фонтане такая линия поведения нравилась, и он восхищался полным отсутствием каких бы то ни было эмоций во время промывания и перевязки раны. Казалось, что Дэн совершенно лишен ощущений, угрызений совести или чувства вины, боли.

Прозрачные с одной стороны, специально расположенные в отделанном дубовыми панелями кабинете Шэннона зеркала, — лучшее приспособление, чтобы наблюдать за полураздетым пациентом из соседней комнаты, пока он дожидается появления доктора, — очень понравились Фонтане. Он не преминул воспользоваться случаем, чтобы получше рассмотреть своего пленника, который, нимало не стесняясь своей наготы и не возмущаясь, что с него сняли всю одежду, лежал на столе совершенно спокойно, не предпринимая никаких попыток бежать, зная, что двери надежно заперты. Он лежал, с равнодушным видом рассматривая лампу над собой: лицо херувима, тело — Аполлона. Фонтана не отрывал глаз от прекрасно развитых рук и ног Дэна, плоского живота и мощной груди.

По его мнению, он ближе всех из человеческих существ подошел к тем, кого называют суперменом: не отягощен моралью, идеологией, любовью и ненавистью. Убивать без ненависти, совершенно равнодушно относясь как к судьбе жертвы, так и к своей собственной — не достижение ли это! Дэна поэтому не интересовало, из полиции ли они, или осуществляли частную вендетту, как и то, какая дальнейшая судьба его ожидает. Для Фонтаны это была загадка, что-то непостижимое с точки зрения обыкновенных, как он выражался, людишек.

Однако Рэй Фонтана надеялся, что в конце концов он подберет ключик к этому человеку-загадке, мощной и смертоносной стихии, такой, как, например, ураган или тайфун, и в такой же мере непредсказуемой.

Оставаясь самим собой и считая себя более высшим существом, чем Дэн, он предвкушал, как усмирит эту стихию, подчинит ее своей воле — за многие годы Фонтана до тонкостей отработал тактику манипулирования людьми: все имеют слабости, их нужно выявить и наилучшим образом использовать. Некоторых подкупить, других — запугать, третьих — совратить, четвертых — обмануть. Такая тактика его еще ни разу не подводила, и Фонтана убеждался, что и этот монстр не окажется для него орешком, который невозможно разгрызть. Итак: что имеет Фонтана, на что можно купить Дэна?

Пока он рассматривал Дэна, — как антрополог, изучающий папуаса, — родилась идея. Фонтана уже знал, чем соблазнить и как поставить его волю под свой контроль и низвести до положения таких, как Магнус, Парназ, Колер или Шэннон.

Оторвавшись от своих мыслей, он увидел, что Шэннон изучал Дэна так же сосредоточенно, как и он сам. Зная свое место, Шэннон воздержался от вопросов даже тогда, когда увидел кровь на ковре в своем кабинете и осматривал огнестрельную рану. Он вел себя так, словно имел дело с такими ранениями едва ли не каждый день — не ему критиковать Фонтану, коль скоро деньги поступают регулярно и полностью. Практика на Парк-Авеню приносила Шэннону неплохой доход, но он продолжал нуждаться в деньгах — проблема, портившая жизнь не одному ему в Нью-Йорке, даже богатые люди имели обыкновение жаловаться на нехватку средств. Шэннон, возомнив себя финансовым гением, вздумал поправить свои дела игрой на бирже и разжиться, сыграв на понижении курса акций, но прогорел. С тех пор он всегда и во всем стал проявлять благоразумие. Сейчас он никак не мог унять беспокойство — нервозность давала о себе знать в его походке, позе и речи.

Когда Шэннон обработал раны Фаррелла и забинтовал их так, что остались видны только нос, рот и глаза, он посчитал свою миссию законченной и приготовился принимать других пациентов, как только эти трое уйдут восвояси, но не тут-то было. Фонтана объявил ему, что Фаррелл и их пленник еще ненадолго останутся у него, и он, Шэннон, должен предоставить в их распоряжение комнату.

— Это как долго? — спросил недовольный Шэннон.

— Дам знать, — сказал Фонтана, — но прежде чем уйти, хочу сообщить, кто твой гость.

— Не желаю знать, кто он, — запротестовал Шэннон.

— Нет выбора, поэтому выслушай все, что я скажу.

Когда Фонтана сказал все, что хотел сказать, Шэннон разинул рот от удивления:

— Не шутишь?

Постепенно для него прояснилось, что Фонтана и не думал шутить.

— О Господи, — пробормотал Шэннон и сел. — Что ты намереваешься с ним делать? — его голос звучал глухо и уныло.

— Есть одна идея, хотя не знаю, удастся ли ее осуществить. Понадобится твоя помощь, Эд.

— Моя? Что я могу? — Шэннон запаниковал, не желая, чтобы Фонтана впутал его в темную историю.

— Объясню, Эд. Хочу, чтобы ты провел с ним полное тестирование.

— Зачем, Рэй? — Шэннон еще надеялся, что как-то открутится.

— Не знаю. Просвечивай его лучами, делай все, что хочешь, но я должен знать, чем он живет, к чему стремится, чего боится, что творится у него в голове.

Шэннон в недоумении посмотрел на него:

— Прежде всего, Рэй, это не по моей части — нужен психолог, невролог или невропатолог.

— Это все, что ты хочешь сказать?

— Нет, не все! Почему ты не передаешь его в руки полиции?

— В свое время, Эд, в свое время. Отдам этого стервеца Ларри Колеру, но сейчас нужно, чтобы ты его тестировал. Наплевать, как ты это сделаешь, но результаты нужны завтра, самое позднее — послезавтра.

— Рэй, зачем все это?

— Не следует задавать такие вопросы, Эд.

— Но ты не оставишь меня с ним одного? — от такой перспективы Шэннон пришел в ужас.

— Конечно, нет, Эд. За кого ты меня принимаешь? Твою задницу я прикрою, без проблем. За ним будут наблюдать двадцать четыре часа в сутки. Твое дело — найти способ контролировать его психику.

— Психику? Что ты имеешь в виду?

— Управлять им, вот что. Поэтому и прошу тебя протестировать его, чтобы найти слабые места. Существуют же какие-нибудь психотропные препараты, способные сделать его послушным? Ты славный парень, Эд, постараешься. Совершенно уверен, справишься с этой задачей.

Шэннон смотрел на Фонтану так, словно не верил собственным ушам.

— Но это не так легко, как кажется! Черт возьми, ЦРУ и ФБР, да что там, все секретные службы мира бьются над этой проблемой, до сих пор не решив ее, а ты предлагаешь справиться за сутки. Хочешь сделать из него робота, но этот человек несет угрозу, его нужно изолировать до конца его дней, а лучше — посадить на электрический стул, хотя его нет в этом штате. А ты толкуешь о каком-то тестировании. Ты больший сумасшедший, чем он.

— Может быть, Эд, может быть, — невозмутимо согласился Фонтана. — Но ты сделаешь это для меня — я на тебя рассчитываю.

Шэннон еще сопротивлялся:

— Послушай, Рэй, не могу же я ради него забросить своих пациентов. У меня плотный график приема больных.

— Эд, я сказал, что ты сделаешь, и давай закончим этот бессмысленный разговор.

Шэннон еще немного посопротивлялся, зная, что проиграл. Отправив на тот свет Амброзетти, он перешел черту и стал убийцей, преступником, ничем не отличавшимся от Фонтаны.

Магнус уже давно ждал Звонка. Он не знал, от кого будет Звонок. С годами Звонок завладел его мыслями и превратился в навязчивую идею. Бывали светлые времена, когда ему удавалось убедить себя в том, что Звонка никогда не будет и что нечего впадать в параноидальное состояние. И еще он слепо верил в то, что даже, если когда-нибудь раздастся Звонок, Рэй всегда найдет выход из положения.

В списке людей, от которых можно было ждать Звонка, судья Лу Ватерман не числился. Для Магнуса он уже умер. Удивительно, что он оказался еще жив. Какая муха укусила его так сильно, что уже на смертном одре ему взбрела в голову шальная мысль погубить жизни людей, которым еще наслаждаться и наслаждаться ею? Неужели он завидует их здоровью и молодости?

Вполне возможно, он ударился в религию. Страшась встречи с Создателем, перед которым ему придется ответить за многие свои грехи, он решил наилучшим образом использовать последние дни пребывания на этом свете, замолить свои грехи и успокоить свою совесть.

Итак, что он имеет на этот момент?

Джо Барбанел Фонтане ничем не обязан. Магнус понимал, как работает механизм разрушения. Сначала появляется небольшая течь, и только вопрос времени, когда рухнет вся плотина. А что будет потом? Набранные крупным шрифтом заголовки, повестки в суд, очные ставки с большим жюри, предъявление обвинения, увольнение с работы, показания под присягой, судебные слушания… Как все это вынести? Когда все кончится, лучшее, на что он может рассчитывать — это денежный штраф и пять лет отсидки в федеральной тюрьме. Карьера будет погублена, останутся долги, которые он не сможет выплатить до конца жизни, и, самое главное, рухнет семья, которую он изо всех сил старался сохранить.

Магнус мог надеяться только на то, то у Фонтаны найдется способ остановить разрушение плотины. В конце Концов, если он, Магнус, попадет под карающую десницу правосудия, Фонтана последует за ним.

Найти Фонтану оказалось делом нелегким. Впрочем, так было всегда. Доктор позвонил сначала в сыскное агентство, потом в телестудию, потом в «Нашез», и, наконец, в компанию автоперевозок. Везде он просил передать Фонтане, чтобы тот срочно позвонил ему.

В ожидании звонка от Фонтаны Магнус налил себе двойную порцию скотча. Алкоголь, попав в пустой желудок, сразу ударил ему в голову. Давненько он не был таким пьяным. Но теперь мир рисовался не такими мрачными красками. Ему было хорошо одному в доме. Барбара и Валери остались в городе. Не было ничего необычного в том, что Магнус укатил на Файр-Айленд в середине недели. Его коллеги понимали, что иногда ему требуется сбросить напряжение и успокоиться вблизи моря. Своим подчиненным он объяснял, что едет подзарядить батареи, и они его понимали.

Сообщать жене о звонке он не считал нужным. Доктор вышел на веранду; прихватив с собой бутылку скотча и модульный телефон. Окна выходили на рощицу, сквозь которую проглядывала океанская гладь. Небо прояснилось, открыв созвездие Ориона. Время от времени в поле его зрения попадали гуляющие по берегу влюбленные пары. Шум волн убаюкивал, и Магнус задремал. Он вздрогнул, когда вдруг зазвонил телефон. Несколько секунд соображал, кто бы это мог быть, но, подняв трубку, сразу все вспомнил.

— Это Фонтана. Что случилось?

— Беда. Сегодня днем мне звонил Лу Ватерман.

— Ватерман? Я-то думал, что он уже червей кормит, — Фонтана был удивлен, и это не предвещало ничего хорошего.

Магнус подробно рассказывал о разговоре с судьей, время от времени делая паузы в надежде, что Фонтана посмеется, успокоит и ободрит его, но тот сосредоточенно молчал, что также не предвещало ничего хорошего.

— Как ты думаешь, Рэй, что мне теперь делать?

— Почему бы нам не встретиться и не обговорить это дело, например, завтра в «Нашез»?

— Я не хочу появляться в городе, хотелось бы остаться здесь, — на острове Магнус чувствовал себя в большей безопасности, и поэтому, как ни упрашивал его Фонтана, твердо стоял на своем.

— Хорошо, — уступил, в конце концов, Фонтана. — Оставайся там и никуда не выезжай. Я скажу тебе, что нужно делать, и завтра кого-нибудь пришлю.

— Что ты собираешься предпринять, Рэй? — Магнус ненавидел себя за то, что его голос звучал умоляюще и жалобно. — Хотелось бы знать.

— Превентивные меры, Курт. Успокойся и поспи. Хорошо?

— Рэй, послушай, думаешь, твои превентивные меры… — но Фонтана уже повесил трубку.

Вскоре Магнус забылся тревожным сном. Ночью он несколько раз просыпался, обливаясь потом, и лежал, глядя в потолок и слушая ночные звуки: шелест ветра в листве деревьев, жужжание насекомых и шум прибоя. Когда понял, что заснуть ему больше не удастся, встал с постели и оделся. После вчерашней чрезмерной дозы скотча голова раскалывалась, а в желудке творилось Бог знает что.

Магнус вышел из дома и побрел к океану. Было по-предрассветному прохладно. Чувствовал он себя прескверно, хотя голова оставалась на удивление ясной. Теперь он начинал понимать, что беспокоило его больше всего.

Во время разговора с Фонтаной Магнус не придал особого значения его обещанию прислать кого-нибудь. Он подумал, что босс хочет, чтобы посланник успокоил и ободрил его, но сейчас, протрезвев, он решил, что дело в другом.

У него перед глазами стоял Фрэнсис Холмс, лежащий на столе для вскрытий. Как доктор ни пытался, он не мог воссоздать в своем воображении образ живого Холмса. Он был почти уверен, что, убрав Холмса, однажды захотят убрать и его.

Может быть, этот день уже наступил. Чем больше он размышлял о предстоящей встрече с посланником Фонтаны, тем сильнее утверждался в этой мысли. Поставив себя на место Фонтаны, Магнус попытался представить ход его мыслей: судмедэксперт засыпался, пользы от него уже не будет, а вот прихватить его с собой в тюрьму Магнус может.

Доктор оставался на берегу довольно долго, наконец принял решение, что будет делать дальше, и побрел к дому.

Несмотря на ранний час, он все-таки позвонил домой.

— Что-нибудь случилось? — спросила Барбара сонным голосом.

— Нет, я только что проснулся и захотел услышать твой голос.

— С тобой все в порядке? Я имею в виду, с головой?

— Я чувствую себя прекрасно, — соврал Магнус. — Просто у меня бессоница. Как там Вэл?

— Нормально. Сейчас спит, как и весь мир, а тебе все неймется. Ты можешь позвонить вечером? Мне нужно побывать в городе, но к шести буду дома, так что звони.

— Хорошо, Барбара. Я люблю тебя.

— Да, да, Курт. Я тоже тебя люблю, — Барбара повесила трубку.

Магнус набрал другой номер:

— Привет, Кейт. Это я, Курт.

— Как дела, милый? Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного, просто захотелось позвонить и сказать тебе привет.

— Привет… — она замолчала, ожидая продолжения.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Магнус.

— Я в полном порядке, Курт. Могли бы мы поговорить позже?

— Ты не одна? — он попытался представить себе мужчину, лежащего рядом с ней, но увидел только аморфную мускулистую фигуру с растрепанными в пылу любовных утех волосами.

— Что?.. Нет, я одна, — сказала Кейт, и Магнус сразу понял, что она врет. — Но я ужасно хочу спать. До свидания, милый, — Кейт повесила трубку, не дав ему возможности сказать что-нибудь еще.

А чего он ждал? Слов любви? Сочувствия? Не много ли он хочет? Тем более в шесть двадцать пять утра.

Сам не зная зачем, доктор набрал еще один номер, но как только услышал ее сонный голос, слова вылетели у него из головы, и он понял, что не знает, о чем говорить.

— Алло, алло, кто это? Это ты, Майкл?

Магнус осторожно положил трубку. О чем, собственно, он собирался говорить с Гейл Айвз? О том, что она ему нравится? Наверняка она бы его не поняла. Так или иначе, сейчас это не имеет значения.

Доктор вспомнил о пистолете двадцать второго калибра «айвар джонсон», на который имел раз-решение, но так ни разу и не воспользовался. Магнус сел в плетеное кресло в гостиной, взвел курок, приставил ствол сначала к сердцу, потом к виску, пока не собираясь нажимать на спусковой крючок — ему хотелось узнать, что испытывает самоубийца перед тем, как сведет счеты с жизнью. Ощущение было не из приятных. Его сердце зашлось в таком бешеном ритме, что он испугался умереть от сердечного приступа еще до того, как пустит себе пулю в лоб.

Магнус не мог не думать о вскрытиях многочисленных жертв, погибших от огнестрельного оружия. Он с отвращением положил пистолет на место, сходил в ванную и вернулся с четырьмя пузырьками. Доктор поставил их на стол, рядом с початой литровой бутылкой скотча. Четыре маленьких пузырька: секонал, туинал, нембутал и тофранил. Что принять? Туинал и секонал подействуют через два-три часа, и он будет мертв, нембутал — через пять-шесть часов, а тофранил, в отличие от барбитуратов, прежде чем убить, приведет его в возбужденное состояние и вызовет галлюцинации.

Он выложил на стол полутораграммовые таблетки туинала и секонала, затем двухграммовые — нембутала и тофранила, плеснул в стакан виски, выпил, подождал, пока приятная теплота разольется по телу, и уставился на таблетки. Он сделал свой выбор.

Майкл решил, что судья уже проснулся, снял трубку и набрал номер, очень рассчитывая на Ватермана, хотя и отдавал себе отчет в том, что у того может выйти какая-нибудь промашка. Вчерашний звонок Магнусу — эффектный ход, имевший целью доставить удовольствие Майклу, но, с другой стороны, он мог послужить предупреждением шефу Бюро судмедэкспертизы, чтобы заметал следы. Сейчас самое главное — контакт с окружным прокурором Барбанелом; если Ватерману удалось переговорить с ним, этого вполне достаточно.

Трубку подняла Изабелла. Часы показывали восемь утра, но ее голос звучал так, словно она только что проснулась.

— Мистер Фридлэндер?

— Да.

— Вам не удастся поговорить с судьей.

— Он спит?

— К сожалению, ночью умер.

— О Господи! Извините, мне очень жаль… — Майкл был в растерянности. — Вы не знаете, говорил ли он с окружным прокурором мистером Барбанелом?

— Судья весь вечер сидел на телефоне. Не знаю, кому он звонил. Извините.

Растерянность прошла, и Майклом овладело злое отчаяние, будто он добрался до самой двери, но в последний момент та захлопнулась перед самым его носом. В телефонном справочнике он нашел нужный номер и позвонил в окружную прокуратуру района Манхэттена. Конечно, никто и не подумал соединять некоего мистера Фридлэндера с прокурором, но Майкл сказал, что это касается судьи Ватермана, и оставил свой номер телефона.

Потом попытался дозвониться до Гейл — отчаянно хотелось увидеться с ней. Он не мог довериться никому другому, кроме нее, никто не сможет его понять. В другие времена, не задумываясь, дал бы ей возможность поразмышлять, чего ей хочется или не хочется, но только не сейчас. Майкл уже подозревал, что любит ее, но тогда почему одолевают сомнения? У него не было времени на то, чтобы разобраться в своих чувствах, — она ему нужна.

Гейл дома не было. Майкл подумал было наговорить ей послание на автоответчик, но не стал, решив, что ответного звонка ему все равно не дождаться.

Он должен что-то делать! Нельзя же сидеть и просто ждать. В голову пришла сумасбродная идея — Майкл набрал номер Бюро судмедэкспертизы и попросил соединить с доктором Магнусом. Он не стал называть своего имени, рассудив, что с ним Магнус говорить не пожелает. Но, как оказалось, это не имело значения, поскольку доктора в кабинете не оказалось — он в отъезде и появится на работе лишь в начале следующей недели.

Он попытался вспомнить, где живет Магнус, но в памяти всплыла только мальчишеская выходка, когда, возбужденный алкоголем, хотел поймать доктора, взять его за шиворот и вытрясти признание — это где-то в Форест-Хилле, район Квинс, точнее место уже не припомнить. Нужно узнать его адрес, что, впрочем, не так уж и трудно. Майкл ничего не терял, лелея маленькую надежду на то, что после звонка Ватермана Магнус одумается и откроет ему правду — случаются же и более странные вещи.

Выдалось ослепительное утро, солнечное и теплое, Майкл не помнил такого с тех Пор, как приехал в Нью-Йорк. Полчаса назад он сел на поезд на Семьдесят седьмой улице и теперь ехал незнакомыми улицами Форест-Хилла, высматривая дом Магнуса. Улицы были почти безлюдными, и это обстоятельство почему-то нервировало его. Скоро они с Магнусом встретятся, но что из этого получится?

Он вспомнил место сразу, как только увидел: дом кирпичный, двухэтажный, с двумя гаражами. На лужайке рос развесистый клен, затенявший подъездную дорожку, — мечта каждой американской семьи.

На этот раз Майкл был настроен решительно: не станет часами робко болтаться вокруг дома, сразу направится по кирпичной дорожке к дверям, помня, что стоит только поддаться минутной слабости — и все потеряно, придется повернуться и уйти. Майкл нажал на кнопку звонка, даже не подумав, что скажет Магнусу, когда откроется дверь.

Дома кто-то был, ему показалось, что слышен звук работающего телевизора. Майкл нажал на кнопку еще раз, но никто не открывал. Он уже собрался уйти, когда дверь вдруг распахнулась и из нее выглянула девушка лет семнадцати-восемнадцати.

— Кто вы и чего хотите? — спросила она.

— Мне нужен доктор Магнус. Он дома?

Девушка приоткрыла дверь пошире. Мальчишеская прическа, голубые глаза и пугающе бледная кожа — девушка, очевидно, избегала солнечных лучей, боясь растаять.

— Папа на острове.

Так это его дочь? Премиленькая! Майкл ожидал, что дверь откроет сам Магнус или его жена. Почему-то ему и в голову не приходило, что у доктора могут быть дети.

— На каком острове?

— На Файр-Айленде. У нас там участок и домик. — Ее голубые глаза рассматривали его с явным интересом. — Кто вы?

— Майкл, — ответил он, не посчитав нужным называть свою фамилию, тем более, что девушке она ни о чем не говорит.

— Я знаю сотни Майклов.

— Он долго там пробудет?

— Где? На Файр-Айленде? — она вдруг нахмурилась. — Не могу сказать. Не слежу за отцом и не лезу в его дела.

— Ясно. Тогда не подскажете, как найти ваш домик на Файр-Айленде?

Девушка вышла на крыльцо. На ней были только майка и шорты, и то и другое ужасно поношенные. Майкл предположил, что это ее стиль одежды: бедные одеты гораздо приличнее.

— Вы это место никогда не найдете, — сказала она, без стеснения рассматривая его.

— Скажите адрес: название улицы, номер дома. — Майклу повезло, что дверь открыла именно она. Любой другой уже давно без лишних слов отправил бы его подальше.

Девушка рассмеялась:

— Вы не были на Файр-Айленде, не так ли? Там нет улиц, нет машин. Поверьте, вы никогда не сможете найти наш домик.

У Майкла не было оснований думать, что она говорит неправду.

— У вас есть деньги? — вдруг спросила она.

— Есть. Немного. А что такое?

— Если вы оплатите мой проезд на пароме, я отвезу вас туда, куда вам нужно. Все равно мне сейчас нечего делать.

Майкл не испытывал особого желания целых два часа провести в обществе этой девчонки, но, здраво поразмыслив, решил, что другого выбора у него нет.

— Они убьют меня, если узнают, что я взяла «порше», но моя мама не вернется домой до позднего вечера и ничего не узнает. Хотя пусть даже и узнает. Плевать! Не тащиться же на поезде. Проблема только в одном.

— В чем именно?

— Вы имеете водительское удостоверение?

— Да, только выдано в Нью-Гемпшире. А в чем дело?

— Если нас остановит полицейский, вы скажете, что это вы ведете машину. Договорились?

Он согласился. Девушка улыбнулась, и Майкл спросил ее имя.

— Валери, — ответила она. — Майкл и Валери! Неплохо звучит!

Майкл не был уверен в благозвучности такого сочетания имен, но от комментариев воздержался.

— Где машина? В гараже?

— Да, но сначала давайте раскурим косячок. Как вы насчет марихуаны?

Фонтана до последней минуты не мог принять решения. Ему хотелось отправить к Магнусу Фаррелла, а самому остаться с Дэном.

Доктор больше не представлял для него никакого интереса — пора списывать: на его здравомыслие, да и на душевное здоровье, рассчитывать уже не приходится. Но, с другой стороны, вывести Магнуса из игры не так-то просто: Фонтана понимал, какую опасность представляет для него доктор — его нужно успокоить, ободрить, вселить надежду на благополучный исход. Никто не сможет сделать это лучше него, Фонтаны. Магнус послушает его, потому что верит ему и уважает. Прежде всего, предстоит убедить Магнуса в том, что ему не угрожает никакая опасность — главный судмедэксперт еще может пригодиться. Самое главное — это без суеты уволить его в отставку и переправить в безопасное место, подальше от федеральных властей. Имеет смысл даже удалить Магнуса на один из карибских или средиземноморских островов, в любую страну с теплым климатом и не связанную с США договором экстрадиции.[11] Пускай наслаждается скотчем и безделием. А можно сделать главным судмедэкспертом на Барбадосе или Малых Антильских. В таких местах люди имеют обыкновение умирать при странных обстоятельствах. Но главное — убрать его подальше, чтобы никоим образом не достала повестка нью-йоркского суда.

Прежде чем отправиться на остров, Фонтана заскочил к Шэннону, чтобы узнать о его достижениях в деле изучения внутреннего мира Дэна. Фаррелл сидел у входа в приемную и следил за всеми входящими и выходящими. Бинты, закрывавшие лицо, делали его похожим на одного из пациентов Шэннона.

— Как поживает наш друг? — спросил его Фонтана.

Фаррелл пожал плечами. Он был страшно зол на того, кто сотворил такое с его лицом.

— Не знаю, спроси у Эда. Что ты собираешься делать с этим мерзавцем, Рэй?

— Об этом скоро узнаешь. Поверь, все наши мучения с лихвой окупятся.

Фонтана вошел в кабинет Шэннона, не привыкшего, чтобы к нему заходили без стука.

— Мог бы и постучаться!

— К чему такие церемонии! — осклабился Фонтана и подошел к стеклянной панели, отделявшей кабинет от комнаты, где находился Дэн. Тот сидел на крутящемся стуле, погруженный в чтение.

— Что он читает?

— Книгу, которую нашел на одной из моих полок. Учебник по заразным болезням.

— Это ему интересно?

— Мне кажется, если бы ему попался учебник по зерноводству, он прочел бы его с неменьшим увлечением. Ему, видимо, все равно. Очень любопытный типчик!

— Как его рана?

— Заживает, как на собаке.

— Ты уже тестировал его, как я тебя просил?

Фонтана ожидал услышать, что у врача до этого пока не дошли руки, но он недооценивал Шэннона.

— Я сделал запись биотоков мозга и договорился с одной клиникой насчет нескольких дополнительных тестов.

— Надеюсь, ты сделал это достаточно осторожно?

Шэннон обиженно нахмурил брови:

— А как же иначе?

— Хорошо. О чем же рассказали биотоки его мозга?

— Посмотри, — он вынул из ящика стола рулон бумаги.

— Я же в этих вещах ни бум-бум! Переходи сразу к выводам.

— Его мозг функционирует нормально, абсолютно нормально.

Фонтана был явно разочарован таким результатом. Он ожидал, что маниакальные наклонности Дэна отражаются в функциях его мозга, но, оказывается, ничего подобного. Этот человек продолжал оставаться для него загадкой.

— Он сегодня завтракал?

— Три яйца всмятку, тост с корицей и мармеладом, чашка кофе и стакан томатного сока. Аппетит отменный, да и вообще, со здоровьем все в порядке.

— Он что-нибудь говорил?

— Поблагодарил за завтрак.

— Задавал какие-то вопросы? Например, как мы собираемся поступить с ним дальше?

Шэннон покачал головой:

— Молчит как рыба. У меня от него мурашки по телу. Когда ты его заберешь?

— После того как сделаешь все, о чем я просил, Эд. Не раньше. Ты ему что-нибудь давал?

— Не понимаю, о чем это ты?

— Какие-нибудь препараты, которые помогли бы нам контролировать его психику.

— Начал с пятидесяти миллиграммов хлорпромазина.

— Что это такое?

— Хочу, чтобы до тебя дошло, Рэй. Психотропные препараты не такие чудодейственные, как тебе кажется. На разных людей они действуют по-разному. Может пройти четыре недели, прежде чем хлорпромазин окажет какое-то воздействие.

— Ты пока не объяснил мне, как действует этот твой хлорпро…

— Хлорпромазин. Это нейролептическое средство, оказывающее воздействие на сумчатое образование у основания мозга…

— Мне не нужен урок по анатомии. Скажи только, как он воздействует на поведение?

— Этот препарат применяется в тех случаях, когда нужно подавить гиперактивные и гиперманиакальные состояния. Проще говоря, он подавляет эмоции, иногда до такой степени, что человек становится ко всему абсолютно безучастным.

Фонтана посмотрел на Дэна, продолжающего штудировать учебник по заразным болезням.

— И как препарат действует на него?

— Ты разве не слышал, что я тебе сказал? Результаты могут появиться через несколько недель.

Я думаю увеличить дозировку, а пока же попробовать еще кое-какие препараты, например, анквил, марплан или нардил. Посмотрим, может быть, они на него подействуют. Возможно, я попробую на нем антиандроген.

— А это что еще за штука?

— Уменьшает половое влечение. Судя по тому, что я читал в газетах, парень имеет сдвиг именно в этом направлении.

Фонтане идея понравилась. Именно при помощи этого препарата они смогут взять Дэна под контроль.

— Я бы немедля дал ему этот антиандроген!

— У него есть один побочный эффект. Тебе следует о нем знать.

— Слушаю.

— От обычной дозы у парня начнут увеличиваться молочные железы.

Фонтана расхохотался.

— Нашел о чем беспокоиться. По-моему, он не очень от этого опечалится.

Когда Фонтана вошел в комнату, Дэн, увлеченный чтением, даже не повернул головы в его сторону. Фонтана сел на обтянутый кожей табурет в шести футах от пленника и пощупал предусмотрительно спрятанный под курткой револьвер. Дэн представлял собой смертоносное оружие. Один его удар мог бы убить Фонтану, или, по меньшей мере, покалечить на всю жизнь. Потребуется весь-арсенал психотропных средств доктора Шэннона, чтобы сделать Дэна таким послушным, каким он был нужен Фонтане. Однако существовала опасность превращения Дэна в зомби, что в планы Фонтаны не входило.

Он тихо заговорил с Дэном, надеясь хоть как-то привлечь его внимание:

— Вам что-нибудь нужно?

Дэн поднял на него светло-голубые глаза и посмотрел так внимательно, что Фонтане стало не по себе.

— Нет.

Довольный тем, что пленник заговорил, Фонтана принялся настаивать, приняв личину искусителя.

— Вы уверены в этом? Получите все, что пожелаете. Сигареты? Что-нибудь выпить? Телевизор?

Дэн покачал головой:

— Я довольствуюсь тем, что есть.

Итак, пленник выбрал такой способ оказания сопротивления. Отказываться от всего, кроме еды. Даже оказавшись в плену, он не утратил силы воли, все еще чувствуя власть над окружающими.

Рассудив, что приятным обращением вряд ли чего-нибудь добьешься, Фонтана решил зайти с другой стороны.

— Вам доставляет удовольствие убивать людей. Вы испытываете необычные ощущения. Хочу поинтересоваться, какие именно?

Такая атака вовсе не ошеломила Дэна, и он спокойно возразил:

— Вы не понимаете. Я не убиваю людей, а помогаю им умереть. Тех, кто хочет этого, я сразу узнаю по внешнему виду. Иногда они не знают этого сами, находясь во власти иллюзий, и цепляются за жизнь, хотя давно потеряли к ней всякий интерес. Они называют это инстинктом самосохранения, но я знаю, что, если помочь им бежать, они будут только счастливы.

Фонтана ликовал. Ему удалось разговорить этого молчуна.

— А потом вы разделывали их, как телячьи туши?

— Вы знакомы с понятием «мана»?

— Вы говорите о манне небесной?

— Нет, мана — это священнодействие, — Дэн преисполнился презрением к этому человеку, впрочем, он и не ожидал, что кто-то с таким низким уровнем интеллектуального развития, как Фонтана, сможет его понять. — Это слияние с духом жертвы. Такого слияния индейцы достигали с духом убитого ими бизона.

— Вы хотите сказать, что съедаете…

— Я ем мясо моих жертв, да.

Дэн замолчал, ожидая от Фонтаны бурной реакции, выражения негодования и отвращения, но тот был не так прост; доставлять Дэну такое удовольствие он не собирался. С некоторых пор у него появилось чувство, что пленник вздумал играть с ним, как кошка с мышкой. Ну нет, Фонтана все-таки переиграет его.

— Скажите, Дэниэл, вы можете, посмотрев на фотографию, сказать, хочет человек, изображенный на ней, умереть или нет?

Фонтана забросил эту наживку, чтобы узнать, можно ли вообще управлять этим человеком.

Несколько секунд Дэн размышлял над вопросом.

— Иногда могу. Но зачем вам это знать?

— Потому что у меня есть с собой одна фотография, и я хочу, чтобы вы сказали, помогли бы вы этому человеку умереть.

В глазах Дэна блеснул интерес.

— Можно взглянуть на нее? — его обычная сдержанность не могла скрыть растущего в нем возбуждения. Фонтане это понравилось. Уверенный в том, что его план сработает, он вынул из кармана фотографию и протянул ее пленнику. Тот несколько секунд ее разглядывал.

— Мне кажется, этот человек готов умереть, — он посмотрел на Фонтану: — Кто она?

— Ее зовут Гейл Айвз.

На пляже, по которому они шли, негде было ступить — везде поджаривающиеся на солнце тела. Некоторые мужчины и многие женщины загорали абсолютно обнаженными, и Майкл, одетый для нью-йоркской улицы, вызывал всеобщее недоумение. Часы показывали одиннадцать, и с каждой минутой становилось все жарче.

— Ненавижу этот пляж, ненавижу это солнце, — повторяла Валери снова и снова.

Майкл вскоре увидел полускрытые песчаной дюной прибрежные дома. Они обходили разбросанные тут и там тела голых мужчин и женщин, пока не вышли на участок пляжа, практически свободный от любителей солнечных ванн. Огромное полотнище, тянувшееся за винтовым одномоторным самолетом, провозглашало: «Нет в мире лучшего загара, чем коппертоновский!»

Они прошли к дюнам, где он увидел ветхую деревянную лестницу, которая вела с пляжа. Валери остановилась, чтобы надеть босоножки.

— Однажды этот проклятый остров совсем уйдет под воду. Я помню время, когда пляж был вон там, — она указала на волновавшуюся поверхность моря метрах в десяти от берега. — Налетит цунами, и остров исчезнет в волнах.

Видно, она ждет не дождется этого дня, подумал Майкл.

Майкл не мог похвастаться, что наслаждался обществом Валери, но все-таки она оказалась не такой малолетней занудой, как он опасался. По крайней мере, нужно быть благодарным уже за то, что ему ни разу не пришлось объяснять, зачем понадобился ее отец. Она не спрашивала не потому, что была благовоспитанной и скромной девушкой, а просто ее это не интересовало: такая поездка — маленькое развлечение, бегство от скуки городского летнего дня.

Чем больше Майкл думал об этом, тем больше радовался, что Валери вызвалась отвезти его к отцу — будет гораздо легче разговаривать с Магнусом в ее присутствии, хотя, конечно, ей здорово достанется за то, что она привезла его на остров. Но Валери, казалось, ничто не волновало. Скорее всего, ее отношения с родителями вступили в такую фазу, когда одной провинностью больше, одной меньше — не имело значения.

Они шли по утоптанной тропинке, по обе стороны которой в тени сосен расположились дома богачей.

Валери остановилась.

— Вот и пришли, — сказала она. — Как вам нравится наше бунгало?

Открылся большой, выкрашенный коричневой краской дощатый дом с верандой, на которой Майкл разглядел стол, четыре металлических белых стула и гриль. Он не походил на те дома, мимо которых они только что шли, оставаясь старомодным и в то же время производя приятное эстетическое впечатление. Такой летний домик Майкл хотел бы когда-нибудь заиметь.

Окна были открыты, но дверь заперта.

Валери пришла в недоумение:

— Он никогда не запирает двери, если, конечно, находится здесь. А где ему еще быть?

— Может быть, он на пляже.

— Нет, там его не было. Куда же он запропастился? Здесь некуда пойти!

С задней стороны дома была еще одна веранда. Она оказалась открытой, и они вошли в дом.

— Привет, папа! Где ты? К тебе пожаловали гости!

Они вошли в гостиную, так и не дождавшись ответа, и увидели доктора Магнуса. Его глаза сделались красными, лицо исказила гримаса, он смотрел прямо на них, но вряд ли видел.

— О Господи! Папа! — закричала Валери. — Тебя надо срочно в больницу!

Магнус встал со стула, зашатался, и, когда она протянула руку к телефону, он все-таки умудрился схватить ее за запястье.

— Скверная девчонка, — пробормотал он. — Очень скверная девчонка.

Майклу бросилась в глаза наполовину выпитая бутылка скотча, раскатившиеся по столу и полу таблетки, — красные, голубые, желтые, — похожие на конфетти. Рядом лежал пистолет.

Уже в гидросамолете, следовавшем к Файр-Айленду, Фонтана взялся за статью, которую с его слов написал Берни Кук. «Ньюс» преподнесли ее под огромным заголовком на первой странице. Это имело смысл, учитывая огромный интерес публики к убийце-маньяку, известному под именем Мясника.

Теперь все зависело от того, насколько эффективными окажутся препараты Шэннона. Фонтана надеялся, что через неделю они выпустят в свет новое, переработанное издание Дэвида-Дэниела, где он даст свое последнее представление. Главная их цель — Гейл Айвз, но могут быть и другие. Майкл Фридлэндер, например, если у него не хватит здравого смысла убраться в свой Мэн или Нью-Гемпшир, одним словом, туда, откуда он сюда явился.

Потом, когда Дэн сделает свое дело, Колер положит конец его существованию раз и навсегда.

Фонтана представлял себе, как это произойдет. Газетные заголовки типа «Психопат застрелен во время ареста». Городское кабельное телевидение покажет сенсационный сюжет, который будут смотреть во всем мире. Никто не станет оплакивать безвременную кончину Дэна. Публика останется довольной, что деньги, взимаемые с людей в качестве налогов, пойдут на более благие дела, чем двадцатипятилетнее содержание маньяка в федеральной тюрьме, тем более, что Дэну нетрудно будет найти среди заключенных какого-нибудь писаку, который сварганит его автобиографию. Она бы, конечно, стала бестселлером, и, конечно, в ней фигурировали бы некоторые имена.

Фонтана восхищался собой и своим планом. Психопат убивает свои жертвы беспричинно — просто ему захотелось. Никому в голову не придет, что за спиной Дэна — заговор. К тому же успех предприятия не зависел от Магнуса, что само по себе очень важно, особенно сейчас, когда доктор немного не в себе.

Фонтана летел на остров не один, его сопровождал новый сотрудник сыскного агентства Фонтаны Ральф Мэкки, не так давно уволившийся из полиции. Фонтане его рекомендовал Фаррелл, знавший Мэкки по совместной работе в девятнадцатом участке.

Как и Фаррелл, Мэкки был обязан Фонтане многим. Утомленный двадцатилетним браком со своей женой, он несколько лет назад кинулся во все тяжкие, в быстрой последовательности сменив нескольких любовниц, чем безнадежно усложнил свою жизнь. Он не был выдающимся красавцем, но женщины находили в нем что-то привлекательное, чего Фонтана так и не смог разглядеть.

Когда в конце концов Мэкки завел с женой разговор о разводе, та пригрозила, что подаст на него в суд как на несостоятельного родителя, и он больше никогда не увидит своих отпрысков. Для Мэкки это было хуже, чем потерять все свои сбережения.

Ральф Мэкки уже был наслышан о Фонтане, когда ему потребовалась помощь в решении этой непростой проблемы. Кроме того, ему хотелось знать, действительно ли этот человек может творить чудеса.

Фонтана и сотворил чудо: прошло два года, но жены Мэкки больше никто не видел — официальное расследование положительных результатов не дало. На второй свадьбе Мэкки Фонтана был его шафером.

Конечно, и Мэкки не раз выручал Фонтану. Без его помощи дело Фридлэндера, например, закрыть было бы гораздо труднее. В конце концов, им обоим стало ясно, что от пребывания Мэкки в рядах стражей порядка большой пользы уже не извлечь, тем более, что департамент внутренних дел заинтересовался его делишками. Самое главное — уйти вовремя, и Мэкки это сделал, сохранив право на пенсию, а уготованное для него теплое местечко в агентстве Фонтаны уже поджидало его.

Из всех заданий, какие он получал за то недолгое время, пока работал в агентстве, это показалось ему самым простым.

— Я только посижу с ним рядышком, подержу его за руку и скажу пару теплых слов, — сказал ему Фонтана, когда они подлетели к Файр-Айленду. Ральф Мэкки предвкушал легкий день.

Когда самолет подрулил к пристани, она кишела людьми. Бары на открытом воздухе принимали посетителей, только что доставленных сюда на катерах со своих яхт, которые стояли на якоре в бухте Файр-Айленда. Даже в потертых джинсах и в купальных костюмах «Ликра» они выглядели классно, более того, все были своими, и не только здесь, на Файр-Айленде, но и в Сент-Морице, Позитано, Канкуне и в сотне других мест, разбросанных по всему миру и открытых для избранных с тугим кошельком. От них исходила особая аура, та самая, которой у него не было. Он завидовал этим людям, хотел быть одним из них, и иногда ему это удавалось — его принимали за своего, как иногда мулата со светлой кожей считают белым и соответственно к нему относятся. Но так или иначе, Ральф с горечью сознавал, что среди них он не свой, никогда им не станет, и за это ненавидел их еще больше.

Как только они утолили жажду в одном из баров, Фонтана сказал:

— Послушай, Ральф, почему бы тебе немного не поболтаться? Курт до смерти напугается, когда увидит, что я кого-то приволок. Так что развлекайся. Выпей пару стаканчиков, поглазей на женщин, сходи искупайся.

— Сколько здесь привлекательных попок! Скучать не буду!

— Я вернусь через час. Не думаю, что это займет много времени, — сказал Фонтана и направился по тропинке, которая, он надеялся, выведет его к дому Магнуса.

Иногда ему казалось, что он погружается в глубокий сон, временами — падает в бездну. Он не знал, что в следующий момент придет в голову, какие мысли промелькнут в его затуманенном мозгу. Его злило, что ни одну из этих мыслей он не мог ухватить за хвост — они ускользали от него и исчезали бесследно. В полубредовом состоянии его не оставляло ощущение, что сейчас перед ним распахнется дверь, все станет ясно как день, и наступит полное понимание мира. Но это понимание ускользнет и никогда больше не вернется.

Его удивляло то обстоятельство, что прошло уже около часа, но ничего не случилось. Он ощущал себя немного пьяным, чувства обострились, но не более того. Тофранил не действовал, хотя он не сбрасывал со счетов возможность того, что находится под воздействием препарата, а кажущееся отсутствие иллюзий уже само по себе иллюзия. Он решил записать свои ощущения, клинические наблюдения мертвеца, который таковым еще не стал, но вот-вот станет.

7.30. Три порции скотча без льда. Две двадцатимиллиграммовые таблетки тофранила.

7.50. Легкий туман в голове. Онемение в задней части шеи. Возможно — результат остаточного похмелья. Еще пять двадцатимиллиграммовых таблеток тофранила.

8.30. Три порции скотча. Десять двадцатимиллиграммовых таблеток тофранила. В голове туман. Потеря артикуляции. Не имеет значения — говорить не с кем.

9.20. Все вокруг пришло в движение. Пол колышется. Идти невозможно. Как землетрясение. Десять, может, больше, двадцатимиллиграммовых таблеток тофранила. Трудно сосчитать.

Он не мог больше писать, рука дрожала, и ручка, нарисовав на бумаге несколько каракулей, пошла плясать по поверхности стола. Не имеет значения. Барбара вымоет.

Через некоторое время начались галлюцинации. Он знал, что это произойдет, и был готов. Напротив него за столом уселась Джинни Карамис, объявившая, что ее мучает жажда, и неплохо бы немного скотча. Она представилась ему такой, какой была много месяцев назад, — глаза блестели сумасшедшим блеском, влажные губы полуоткрыты. Он закричал на нее, требовал, потом умолял уйти. Ей не место среди живых. И тут лицо ее вдруг приобрело зеленоватый оттенок, стало одутловатым, лопнуло и с него начала кусками отваливаться плоть — мертвая, она шевелила бесплотными губами. Он закрыл глаза и, когда их открыл, видение оставалось все там же.

Он отвернулся и краешком глаза увидел Фрэнсиса Холмса, спускавшегося по лестнице. Тот ступал неуверенно, шатался, хватался за перила, будто был пьянее пьяного.

Магнус подумал, что лучше было бы принять туинал или секонал. Они бы подействовали быстрее и избавили его от непрошеных гостей.

Может, попробовать сделать, чтобы его вырвало? Он посмотрел на Джинни, но той уже не было.

Вместо нее перед ним стояли его дочь и какой-то мужчина, которого он узнал, но не мог вспомнить имени. Он попытался сфокусировать на них свой взгляд, но это ему не удалось. Голова его отказывалась работать. Он не понимал, что было реальным, а что плодом его воображения. Он подумал, что его дочь и этот человек тоже мертвецы.

Она протянула руку к телефону, и он с ясностью осознал, что означает этот звонок. Полиция, санитары, промывание желудка и крупные заголовки в завтрашних газетах. Нельзя позволить! Телефон упал на пол. Любопытно! Он не помнил, чтобы его трогал, хотя телефон, скорее всего, настоящий. А может быть, эта девушка, его дочь, тоже настоящая?

— Папа, — сказала она, — что ты делаешь?

Она взяла бутылку со скотчем и пузырьки с таблетками. Потом, встав на колени, принялась собирать таблетки с пола.

— Помогите мне, черт побери! — ее душили слезы.

Мужчина двигался очень медленно и, как было видно, не знал, что делать. Что он так на него уставился? Магнус не любил, чтобы люди видели его слабость. Да еще, не дай Бог, наедет полиция! Поздно. Она может поднять телефон с пола или воспользоваться телефоном наверху.

И вдруг он почувствовал страх, нет, даже панику и… стыд. Ему вдруг захотелось выблевать все эти таблетки вместе со скотчем, остаться жить, вернуться в то время, когда жизнь пошла наперекосяк, и начать все заново!

И все это из-за нее! Из-за Валери! Никогда он не видел благодарности за то, что для нее делал. От нее одни только неприятности! Дрянь! Как отвратительна! Он ее ненавидел и хлестнул ладонью по лицу. Но почему она не сопротивляется?

— Это все из-за тебя, сучка! — как ему казалось, кричал он. Возможно, сказано это очень тихо, а может быть, вообще не произнесено ни слова.

Мужчина бросился их разнимать, и Магнус вдруг вспомнил его имя. Майкл… Майкл Фридлэндер! Да, это он! Но что здесь делает? Откуда взялся? Впрочем, какое это имело значение. Он страшно устал, и не было никакого желания с ним бороться. Магнус позволил ему оттащить Валери.

— Берегись! Ты не знаешь, с кем имеешь дело! Она убийца. Если мне не веришь, выйди на поле за домом, и сам увидишь!

Ноги его не держали, и он навалился грудью на стол. Мир расцветился вдруг такими яркими и сочными красками, каких он еще не видел. Но скоро этот мир погаснет, и его обступит сплошная чернота. Разноцветный мир вдруг завертелся вокруг него, затерялся в пространстве и времени.

Магнус вдруг осознал, что он что-то говорит. Что-то очень важное. Но что?

— Там, снаружи! Там, где выросли самые высокие цветы. Знаете, почему они так хорошо растут? И трава тоже? Мертвецы — хорошее удобрение для почвы!

Он замолчал. Боль стала невыносимой. Может быть, это агония? Хотя бы побыстрее! Чертов тофранил действует не так быстро, как он думал. Зачем эта сучка спрятала от него таблетки? Скорее всего смыла их в унитаз. Как он ее ненавидел за это и за все беды, которые она ему принесла!

Пистолет! Где пистолет? Пришло и его время! Нажав на спусковой крючок, он ничего не почувствует. Он ведь находится под воздействием анестезии.

И вдруг в его голове мелькнула неожиданная мысль. А почему бы не прихватить с собой и ее? Кому от нее какая польза? Он убьет ее, а потом себя! Так просто! Она заслуживает смерти! Он направил на нее дуло пистолета.

Как приятно видеть в ее глазах этот страх, слышать этот крик ужаса! Наконец-то ему удалось вызвать в ней хоть какую-то реакцию! Наконец-то в ней что-то зашевелилось! Теперь она не успеет запереться от него в своей комнате.

Но до того, как Магнус успел нажать курок, Майкл бросился к нему и ухватился за пистолет, пытаясь вырвать его из руки Магнуса.

Нет, он не позволит этому сукину сыну отобрать у него пистолет!

Он услышал, как открылась стеклянная дверь, ведущая на веранду, и кто-то вошел. Это не было галлюцинацией, потому что Майкл Фридлэндер повернул голову в сторону вошедшего и до того поразился, что ослабил хватку, и дал возможность Магнусу направить дуло пистолета туда, куда ему хотелось.

Звук выстрела прозвучал так громко, что у Магнуса заложило уши, и вдруг все, чем он пичкал свой желудок в течение нескольких последних часов, ударило ему в голову. Сердце остановилось, страшная боль пронзила грудь. «Вот и конец!» — подумал Магнус, но прежде чем упасть на пол, увидел, как Рэй Фонтана, отброшенный выстрелом назад, разбил своим телом стеклянную дверь и вывалился на веранду.

Он знал назначение зеркал — через них Шэннон, Фаррелл и прежде всего Фонтана наблюдали за ним, экспериментируя над его психикой с помощью наркотических препаратов, действие которых уже ощущалось: его зрение ухудшилось, во рту появился привкус ржавчины, иногда кружилась голова, донимала сонливость. Чтобы противостоять этим пугающим симптомам, нужно заняться своими упражнениями, только так можно восстановить необходимый приток энергии «чи», если хочешь выжить.

Начал с разминки, помогающей восстановить работоспособность тела. Ощутив боль в мышцах бедер, груди и спины, остался очень доволен — она поможет сбросить сонливость и вернуть остроту мышления, а значит, противостоять воздействию препаратов. Потом проделал серию телодвижений, имитирующих смертельный удар, но в замедленном темпе. Они напоминали скорее балет, танец гармонии и грации, который назывался Сай-Лат — танец цветка. Любопытно, что думали его тюремщики, наблюдая за его действиями?

Время от времени он замирал и сидел на полу, ни о чем не думая, вдыхая всей грудью воздух и резко выдыхая его.

Иногда смотрел на фотографию женщины, которую оставил ему Фонтана, сообщив, что она врач, работает в больнице Белвью, назвал ее адрес. Зачем надо ее убивать? Что-то здесь не так. Может быть, она отвергла домогания Фонтаны? Или стоит на его пути к достижению чего-то, что ему очень нужно. Он — опасный человек. Дэн, конечно, найдет и убьет эту женщину, но вся вина за ее смерть ляжет не на него.

Он смотрел на фотографию и понимал, что в этой женщине есть что-то необычное, она очень привлекательна, но в Нью-Йорке тысячи не менее симпатичных женщин. Во взгляде и посадке головы читались вызов и взрывная сексуальность. «Иди и возьми меня», — говорил этот взгляд, но вместе с тем и предупреждал: «Тебе не завоевать меня, поэтому стоит ли стараться?»

Хорошо, что она врач, знавшая человеческое тело и слабости, которым оно подвержено.

Ему нужно — это важнее всего на свете — найти в ней томительно-печальную, манящую красоту, которую он помнил со времен юности. Вызвав в памяти лицо Байрона, испытал захлестывающее желание и тут же поспешил унять разыгравшееся воображение.

Окружающие принимали их за близнецов, настолько похожи, но его манило самое главное: никто не знал, сколько часов они провели вместе в спальне наверху, открываясь друг другу, сводя друг друга с ума. Взгляды, которыми они обменивались, когда овладевала страсть, говорили им больше, чем все слова. Прикосновения, объятия и соития, следовавшие потом, заканчивались восхитительным экстазом, но сейчас, когда прошли годы, он помнил только взгляд.

Почему Байрон позволил убить себя ударом ножа в живот в одном из салунов Норт-Бича, до сих пор для него оставалось загадкой. Впрочем, ему повезло, что смерть Байрона — неразгаданная загадка. Его пугала разгадка, но правда уже стучала в дверь его сознания: Байрон предпочел смерть, чтобы бежать от него, от своей вечно неутолимой страсти. Самый простой выход, но, уйдя из жизни, он сделал его навсегда заложником своей любви.

Он пойдет к этой женщине и попробует найти в ней Байрона, которого уже много лет ищет во всех людях, но вряд ли найдет. Ее красота совершенно другая, а любовь разве может сравниться с любовью Байрона? В конце концов, опять встретится с тем же, что и в других — неосознанным желанием умереть.

Он уже принял решение: не станет дожидаться, пока тюремщики отправят его к ней. Глупо с их стороны думать, что его поступками смогут повелевать, заставляя выполнить их программу и дать заманить себя в ловушку, которая для него, несомненно, приготовлена. Нет, не так все просто, как им кажется!

Нужно выбраться отсюда, и как можно быстрее: какими бы упражнениями ни истязать свое тело, рано или поздно наступит момент, когда препараты возымеют действие. Он немного знал, какое последствие оказывают они на организм: останутся в его крови еще несколько месяцев после того, как прекратится их прием, могут вызвать понос и запор, сделать движения спазматически-резкими, и едва ли он сумеет нормально ходить, да еще это ранение в ногу! Нельзя больше позволять отравлять свое тело и мозг химикалиями — в противном случае ему уже никогда не восстановить свою «чи».

Сомнений, что одолеет этих двоих, приставленных сторожить, у него не было. Фаррелл, конечно, опаснее другого, и не потому, что у него револьвер: он абсолютно равнодушен к его красоте, а это — самое страшное оружие, чем все его боевые искусства.

Шэннон — человек совершенно другого склада. Сначала врач испытывал к нему только отвращение, но мало-помалу его отношение к Дэну изменилось, хотя безотчетно. При других обстоятельствах доктор Шэннон, наверное, пригласил бы его на ужин и познакомил бы со своими близкими и друзьями. Какая была бы сенсация: убийца-маньяк, на счету которого множество жертв, но наделенный божественной красотой, прекрасными манерами и в высшей степени уверенный в себе. Реакцию гостей на его появление предсказать нетрудно: полиция и пресса ошибаются — этот молодой человек никак не может быть Мясником. Совершенные им преступления и произведенное впечатление раздвоят их сознание: женщины дадут свои номера телефонов, а опасность, которую он представляет, подействует на них возбуждающе. Некоторые из них искренне будут убеждены в том, что, доведись заполучить его, они смогут исправить его. Мужчины примутся приглашать в свои клубы, на партию в теннис или на домашние коктейли.

Он знал, какое впечатление производит на доктора, хотя тому было невдомек. Шэннон страстно желает услышать оценку его работы как врача и, — ясно как день, — мечтает стать его другом.

Был уже полдень, и сквозь щель между шторами в комнату пробивался солнечный луч — время принятия очередной дозы препаратов. В любой момент появятся доктор Шэннон и Фаррелл. Он приготовился их встретить.

Сначала Шэннон считал, что у Фонтаны не в порядке с головой, иначе как объяснить его одержимость этим Дэном? Но постепенно доктор начал кое-что понимать, почувствовав, что в этом убийце есть нечто уникальное и непостижимое. Загадочная болезнь, не зарегистрированная ни в каких анналах и не поддающаяся никакому лечению, могла бы вызвать у него такой же безудержный восторг, какой вызывал у Фонтаны их пленник. Он понимал, что, не сообщи ему Фонтана о том, кто был их пленник, он бы до сих пор пребывал в счастливом неведении и, скорее всего, даже подружился бы с Дэном.

Но коль скоро он знал правду, закрывать на нее глаза уже не мог. Шэннон заметил, как смотрит на него Дэн. Тому явно не нравилось то, что они все видели, и в его глазах доктор читал только отвращение.

Если когда-нибудь Фонтана заподозрит Шэннона в том, что тот перешел ему дорогу, это станет для него концом. Он погубит его, разрушит и его карьеру, и его семью. Единственное, что ему для этого понадобится — это связать имя Шэннона со смертью Амброзетти, а для Фонтаны это не проблема. Доктор Шэннон не мог позволить Фонтане проводить эксперимент, какими бы целями тот ни руководствовался. Как и все в этом городе, Шэннон знал о страшных преступлениях, совершенных Мясником, и не сомневался, на что тот способен, окажись он на свободе.

Шэннон принял решение, казавшееся ему единственно правильным, — приготовить для Дэна коктейль из препаратов, который лишит его возможности соображать и в то же время выведет из строя физически. Как подействует на пленника смесь хлорпромазина, нардила и марплана, предсказать было невозможно. Сколько пройдет времени, прежде чем смесь проявит себя, он тоже сказать не мог, но доза будет такой сильной, что наверняка сделает Дэна калекой. Возможно, он даже не сможет двигаться. Кроме того, ингибиторы, которые Шэннон тоже включил в свой коктейль, смогут убить Дэна в соединении с таким обычным продуктом, как сыр. Смертельным может оказаться также стакан красного вина. Но вся прелесть этого плана заключалась в том, что Фонтана окажется обведенным вокруг пальца — никогда не догадается, что Дэн получил чрезмерную дозу препарата. Разве Шэннон не предупреждал его о возможности любого исхода, о том, что воздействие его может быть разным в зависимости от конкретного человека? Кого винить в том, что эксперимент не удался?

Для Шэннона искалечить Дэна было предпочтительней, чем убить его. Хватит с него одного Амброзетти!

План, задуманный Шэнноном, — единственный способ отомстить Фонтане за все свои унижения, а заодно и Дэну, не скрывавшему своего отвращения к доктору.

— Вот дерьмо! — произнесла Валери, вложив в эти слова не больше чувства, как если бы они касались пролитого стакана молока. Она смотрела на распростертое на полу и неподвижное тело отца.

— Надо же такому случиться! — она перевела взгляд на разбитую падением Фонтаны стеклянную дверь.

Майкл лихорадочно соображал, что делать. С того самого момента, как он вошел в этот дом, происходящее перестало восприниматься им как реальность. Все происходило точно во сне: он не мог предпринять никаких действий, только беспомощно наблюдать за разворачивавшейся перед его глазами трагедией. Сколько прошло времени? Пять, десять минут, а может быть, уже час?

— Мне необходимо выкурить косячок, — Валери полезла в задний карман джинсов. — Я этому не верю, — сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к Майклу, о существовании которого забыла под влиянием шока.

Майкл попытался действовать и даже сделал пару шагов, но ноги отказывались повиноваться. Сознание отдавало ему противоречивые команды: найди телефон; позвони в полицию; позвони в «скорую помощь»; успокой Валери; беги из этого дома, с этого острова, из этой страны. Ему хотелось только сесть, замереть на час или на два и прийти в себя. Но, пересилив дурман, он неуверенно побрел к двери, выходившей на веранду. Он еще сомневался в том, чему только что стал свидетелем — пистолет в руке Магнуса выстрелил, и Фонтана вывалился сквозь стеклянную дверь. Майклу казалось, что он видел на его лице кровь. А может быть, она ему привиделась. Конечно, пуля в него попала, но убит он или ранен?

Оглянувшись, он увидел, что Валери все никак не может прикурить свой косячок. Но это ее проблема. Он подошел к двери и выглянул наружу. Фонтана был жив: стонал, а по полу веранды растекалась лужа крови. Майкл не мог определить, куда попала пуля, и, вернувшись в комнату, поднял телефон и поставил его на стол.

— Валери, какой номер телефона здешней полиции?

Валери, казалось, его не слышала. Она с остервенением сосала свой косячок.

— Валери!

Она посмотрела на него испуганно, на мгновение вернувшись к действительности.

— Что? Ничего не знаю… — но через секунду смысл слов Майкла дошел до ее сознания.

— Эй, подождите, нельзя вызывать полицию!

Майкл нашел телефонную книгу и трясущимися руками пролистал ее.

— Сейчас мы вызовем полицию и сразу же отсюда уберемся! Наши имена сообщать не стоит, но не оставлять же его здесь умирать!

Валери смотрела на него непонимающе.

— Знаете, он никогда меня в грош не ставил.

— Кто? — Майкл не мог уделить ей достаточно внимания, поскольку пытался набрать номер полиции. Нужно было еще вызвать «скорую помощь», но он решил, что коль скоро полиция узнает о случившемся, она сама позаботится о том, чтобы приехали врачи и санитары.

— Папа всегда считал, что делает все это ради меня, но на самом деле его интересовала только его карьера, его положение и репутация.

Все это она выкрикнула единым духом. По ее щекам текли слезы. Наконец Майклу удалось набрать номер.

— Несчастье в доме доктора Магнуса. Есть раненый. Прихватите с собой врача.

На другом конце провода потребовали назвать имя. Нет уж, пусть это будет анонимный звонок.

— Это неважно. Поспешите, — сказал он и повесил трубку.

Отлично. Свой долг я выполнил, подумал Майкл, а теперь пора отсюда подобру-поздорову уносить ноги.

Он повернулся и увидел, что Валери пытается приподнять отца. Что ей взбрело в голову? Что она от него хочет?

Недолго думая, Майкл сгреб ее в охапку, хотя она сопротивлялась и осыпала его грудь ударами. Он не придумал ничего другого, как шлепнуть ее по щеке, чтобы остановить разыгравшуюся истерику. До сих пор ему было все равно, останется ли она тут или пойдет с ним, но сейчас его охватил страх. Что будет, если он оставит ее здесь? Она сейчас в таком состоянии, что может наговорить полицейским невесть что. Даже показать, что стрелял он, Майкл.

Пощечина удивила и отрезвила ее. Она посмотрела на него своими красными от слез глазами, вдруг обмякла в его руках и уткнулась хлюпающим носом ему в грудь.

— Нужно уходить, Валери. Полицейские могут нагрянуть в любую минуту.

Он надеялся, что перспектива встречи с полицией не очень-то ее привлекает и заставит быстрее собраться. Так оно и случилось. Она отстранилась от Майкла и, сотрясаясь от рыданий, побрела к двери на веранду. На отца она даже не взглянула.

— Валери!

— Что? — спросила она обиженным, как у ребенка, голосом.

— Что это говорил твой отец о мертвецах и удобрениях?

Она, казалось, не понимала, о чем он спрашивает, наморщила лоб, мучительно соображая, и вдруг радостно воскликнула:

— Ах это! Наверное, имел в виду место, где он закопал все это дерьмо.

— Какое еще дерьмо?

— Какие-то папки, бумаги… Он думал, что я ни о чем не догадываюсь, но мне удалось несколько раз подсмотреть за ним.

— Ты можешь показать мне это место?

— Эй, что за дурь? Мы же собрались отсюда дернуть. Что это вам взбрело в голову?

— Есть здесь лопата?

— В кладовке.

Майкл взял лопату. Она была тяжелой и грязной, но для его работы вполне подходила.

— А теперь покажи место.

Она посмотрела на лежавшего на полу веранды Фонтану с отвращением и, отвернувшись, перешагнула через него. Его состояние ее не волновало. Он шевелился, все еще был жив. В глазах его Майкл прочитал немую мольбу о помощи и только сейчас увидел кровоточащую рану в нижней части шеи, Вот, значит, куда попала пуля.

Постепенно Майкл начал выходить из шокового состояния. Это было очень тяжело и требовало огромной концентрации усилий для выполнения простейшей задачи. К тому же следовало быть начеку: с Валери опять могла случиться истерика.

Они прошли через небольшую рощицу, вышли на поле и оказались по колено среди сорняков.

— Я оцарапала ноги, — заныла Валери.

— Забудь о своих царапинах! — зашипел на нее Майкл, готовый, если понадобится, волочь ее за собой силой.

Дом Магнуса едва виднелся сквозь деревья рощи. Прибывшие полицейские вряд ли заметят в поле его и Валери.

Благополучно пробравшись через участок, заросший колючими сорняками, они вышли наконец на открытое место, усыпанное одуванчиками.

— Вот мы и пришли. Это здесь, — сказала Валери, и Майкл уловил в ее голосе возбуждение. Вероятно, ей самой любопытно, что же зарыл здесь отец.

Теперь он понимал, о чем говорил Магнус. На том месте, рядом с которым стояла Валери, трава была сочнее, а одуванчики выше.

— Ты уверена, что это здесь?

Валери кивнула.

— В таком случае, за работу! — сказал Майкл и загнал лопату в землю.

Копать ему пришлось совсем недолго. Магнус не потрудился зарыть свою тайну глубже одного фута. Металл наткнулся на металл. Майкл посмотрел на Валери, но та ушла в свои мысли и не оценила открытия.

В ее глазах он увидел отрешенность от внешнего мира, которая наступает после нескольких сигарет, набитых ямайской травкой. Полуденное солнце успело опалить ее бледную кожу, придав ей красноватый оттенок, но Валери, казалось, не обращала на это внимания. После того что случилось, эта проблема волновала ее меньше всего.

Он извлек на свет местами покрытый ржавчиной металлический ящик. Крышка сначала не открывалась, но Майкл подцепил ее лопатой, и она поддалась. Ящик был набит папками, многие из них отсырели и покрылись плесенью. Майкл увидел листки, исписанные рукой Магнуса, а также официальные заключения о вскрытии. Поспешно он начал просматривать имена на папках. Ему попались Эпштейн С., Охьеда Т., Амброзетти Н., Холмс Ф., и вот наконец Фридлэндер А.

Он раскрыл папку и пробежал глазами некоторые строчки: «…версия самоубийства несостоятельна…»

Вот оно! Майкл как будто прорвался в параллельный мир, где фальшь и ложь трансформируются в правду. Почему Магнус их не сжег, например? Видимо, эти папки он хранил для того, чтобы обезопасить себя от Фонтаны. О чем он думал, когда приносил и торопливо закапывал здесь очередное заключение о вскрытии?

Возможно, о том, что когда-нибудь эти папки помогут ему сбросить с себя власть Фонтаны. Жизнь внесла свои коррективы.

Валери вдруг заволновалась: она снова начала воспринимать окружающий мир и понимать свое в нем место.

— Когда мы отсюда уйдем?

Серые, заплесневелые документы, которые Майкл держал в руках, не представляли для нее никакой ценности.

— Вы хотите забрать с собой этот ящик?

Майкл, ничего не говоря, сложил папки в ящик, плотно закрыл крышку. Но тут его внимание привлекло нечто на дне ямы.

— Подожди-ка, Валери, — он взял лопату и принялся углублять яму.

— Что там? Зачем вы копаете глубже? Разве не получили того, чего хотели?

И вдруг она поняла, сморщила нос и заглянула на дно ямы.

— Ой, — только и смогла она произнести.

Это была рука. На ней еще сохранилась плоть и свешивались куски кожи. Майкл отрыл сначала всю руку, потом плечо и голову. Полчерепа было разбито.

— Ой, — опять исторглось из Валери, поспешившей отвернуться. И прежде чем Майкл возобновил работу, она схватила его за руку. Она была взволнована ничуть не меньше, чем тогда в доме. Он даже испугался, как бы с ней опять не приключилась истерика.

— Обещайте мне, что вы никому не расскажете, — зашептала она. — Вы обязаны мне тем, что я вас сюда привезла.

Она начала колотить его кулаками по груди. Удары были слабыми, но Майкл перехватил ее руки.

— О чем ты говоришь, Валери? Я ничего не понимаю. Кто это в яме?

Она молчала, пока Майкл засыпал тело землей. Только когда они отошли на приличное расстояние от злополучного места, она заговорила.

Труп, который отрыл Майкл и о котором Магнус говорил как об удобрении, принадлежал человеку, которого она хорошо знала. Звали этого человека Эдди Лупика.

Они познакомились четыре года назад на вечеринке. Кокаин, травка, алкоголь… Она повезла его домой, но не помнила, к себе или к нему. Машина была отцовская, но Валери считала ее своей. Возможно, она задремала за рулем, или случилось еще что-то, чего она не помнила, но пришла в себя на обочине дороги — вся в крови, а машина, врезавшаяся в прибрежную дамбу, разбита вдребезги. Она поползла, потому что не могла встать. Может быть, он хочет полюбоваться на ее шрамы? Майкл отказался. И все же один она ему продемонстрировала, приподняв край своей майки. Розовый шрам пересекал ее живот по диагонали.

— Не хочу, чтобы вы подумали, будто я вру. От этой раны я чуть не умерла, — сообщила девушка с гордостью в голосе. Об Эдди она уже забыла.

— А что стало с Эдди? — Майкл, конечно, знал ответ, но все же…

— Эдди? — она смутилась. — При столкновении вылетел сквозь ветровое стекло. Выглядел тогда немного лучше, чем вы только что видели.

Майкл полагал, что они двигаются в направлении залива, чтобы сесть на паром. Казалось, Валери знает, куда ведет, но Майкл начал подозревать, что идет она куда глаза глядят, лишь бы уйти подальше от Эдди Лупика. Она не переставала говорить, как видно, радуясь случаю перед кем-нибудь выговориться.

— Меня отвезли в больницу, и, когда я пришла в себя, рядом со мной был папа. «Все кончилось, Валери, и все будет в порядке», — сказал он мне. «А что с Эдди?» — спросила я. «Я же тебе только что объяснил. Все будет в порядке, если ты будешь делать так, как скажу тебе я. Забудь о нем и никогда никому не рассказывай».

— И ты его никогда не спрашивала об Эдди?

— Зачем? Я не хотела об этом ничего знать! Вы бы сами постарались выбросить это из головы.

Майкл вдруг задумался. Если бы не Валери, Магнус никогда бы не обратился за помощью к Фонтане, и запутанная цепочка причинно-следственных связей могла бы не привести к смерти его брата. Во всем виновата эта девушка-подросток.

— Я ведь не знала, что он лежит там, и никогда не позволила бы вам там копать, если бы знала об этом, — она остановилась и вдруг хитро улыбнулась: — Пообещайте мне.

— Что?

— Что вы никому ничего не расскажете об Эдди. Хорошо?

— Хорошо.

Прошел уже час, а Фонтана все не возвращался. Почувствовав неладное, Мэкки решил немедленно отправиться на поиски босса. Не зная, куда идти, он прикинул, что остров небольшой и кто-нибудь обязательно скажет, где живет доктор Магнус.

Узнать месторасположение дома Магнуса оказалось проще, чем он даже думал.

Когда он подошел к дому, то замер на месте как вкопанный, увидев двух санитаров, укладывающих Фонтану на носилки, и наблюдавшего за процессом полицейского. Другой полицейский в этот момент выходил из дверей. Мэкки понял — случилось что-то из ряда вон выходящее.

Он держался от дома подальше, не прекращая наблюдение.

Мэкки заметил то, что, по всей видимости, проглядели местные полицейские: сорняки на краю рощи были кем-то примяты к земле, и случилось это совсем недавно. Осторожно, чтобы не привлечь ничьего внимания, он вошел в рощу и увидел сломанную ветку, через минуту обнаружил на траве капли крови — он шел по верному пути. Мэкки не знал, кто прошел, но в одном месте он наткнулся на свежие следы: одни от босоножек, другие от кроссовок. Это могли быть только напавшие на Фонтану или свидетели этого. В любом случае их нужно было найти и вытрясти признание.

Выйдя из рощицы в поле, он заметил вдалеке две фигуры, мужчины и девушки. Мэкки не сомневался, что следы принадлежали именно им и что это они были в доме Магнуса.

Затем он вышел к месту, где обнаружил признаки недавних раскопок — в нескольких шагах от него из травы торчала ручка небрежно спрятанной лопаты. Если он не хочет упустить эту парочку, то копаться не стоит, тем более вырытое здесь они, как видно, прихватили с собой.

Мэкки шел за ними до самой пристани, и, когда они встали в очередь дожидавшихся парома людей, пристроился за ними. Его внимание привлек металлический ящик, который мужчина держал под мышкой. Мэкки не терпелось узнать, что в нем находится. Девушка была явно не в себе и то и дело нервно поглядывала в сторону приближавшегося парома. Мэкки решил, что она станет легкой добычей, когда паром отойдет от пристани.

Как только паром отчалил от берега, Мэкки нашел среди пассажиров интересовавшую его парочку. Девушка не находила себе места. И в то время как ее спутник остался на палубе, она спустилась вниз, чтобы укрыться от солнца.

Мэкки нашел ее в кормовой части парома. Она плакала и смотрела на удалявшийся Файр-Айленд. Он незаметно подошел к ней сзади и, наклонившись к ее уху, прошептал:

— Как твое имя, золотце?

Она даже подпрыгнула, ее глаза расширились от ужаса и заметались в поисках путей отступления, но Мэкки встал у нее на пути.

— Валери… Валери М… Магнус, — прошептала она еле слышно. — Пожалуйста, не трогайте меня.

Она вся сжалась, обхватив плечи руками. Итак, это дочь главного судмедэксперта, с удовлетворением констатировал Мэкки.

— Скажи, золотце, а как зовут твоего друга?

— Майкл. Я скажу вам все, что вы хотите!

— Даже так? — Мэкки довольно ухмыльнулся. — Тогда скажи, золотце, а что лежит в том ящике?

Когда Валери выложила ему все, Мэкки уже знал, что ему делать, но на пароме это невозможно — слишком много людей. В голове детектива зрел план.

— Если будешь вести себя хорошо, ничего не случится. Ты меня поняла?

Когда паром причалил к пристани в Бэй-Шор, Майкл заметил, что Валери рядом нет, не увидел он ее и среди пассажиров, сходивших на берег. Скорее всего, сошла одной из первых, подумал он, и направилась к своей машине. Он вздохнул с облегчением — теперь не несет за нее никакой ответственности, остается ей только благополучно добраться до города.

Он задумался, куда бы припрятать документы, вырытые на острове. Почти целый час перебирал в уме имена людей, на которых мог бы положиться, но, кроме одного человека, оказывается, не доверял никому. И этим человеком был его отец.

Пол Фридлэндер, как никто кровно заинтересованный в поимке убийцы своего сына, располагал необходимыми связями и властью, чтобы эти бумаги попали в нужные руки. Окружной прокурор, конечно же, выслушает его очень внимательно, поскольку у его отца безупречная репутация, чего так недостает ему, Майклу.

Есть еще одна причина передать документы отцу — они послужат оправданием его упрямства и заставят отца признать, что Майкл в конце концов оказался прав, затевая свое почти безнадежное расследование.

Ему нужно как можно быстрее вернуться на Манхэттен. В городе он будет чувствовать себя гораздо в большей безопасности, чем там, где сейчас находится. Особенно если кто-нибудь видел его в доме Магнуса или рядом с ним, когда доктор подстрелил Рэя Фонтану. Тем более, что тот мог прийти в сознание и отдать необходимые распоряжения. Майкл не сомневался, что Рэй узнал его в доме Магнуса.

С пристани он спустился к стоянке машин — «порше» там не оказалось. Так и есть, она села в машину, и, забыв про него, укатила в город. Итак, в Нью-Йорк ему придется добираться самостоятельно.

Поймать такси, которое отвезет его на вокзал в Бэй-Шор, не представлялось делом трудным. Проблема заключалась в том, что ему придется разгуливать по платформе с железным ящиком под мышкой, пока не отправится следующий поезд до Манхэттена. В нем уже и так взыграла мнительность — ему казалось, что все прохожие пялятся на ржавый ящик. Поэтому, приехав на вокзал, он решил, что обезопасит себя, если отсидится в какой-нибудь забегаловке. Кроме того, глоток скотча ему сейчас совсем не повредит.

Этот бар мог бы находиться в любом городе Америки: темный, прокуренный, заполненный в основном публикой, зарабатывающей на хлеб руками, и безработными, которых Майкл узнавал в любом обличии. Их всех обслуживала крупная костлявая женщина средних лет.

Когда Майкл уже сидел за столиком, какая-то дама с загорелыми ногами и длинными каштановыми волосами — очевидно, она тоже вернулась на берег с тем же паромом, что и Майкл, — бросила в музыкальный автомат двадцатипятицентовую монету, и Фрэнк Синатра запел свою «Ты вошла в мое сердце».

Через некоторое время появился еще один человек, которого Майкл видел на пароме. Несколько секунд он стоял в дверях, осматривая посетителей, потом вошел и сел за столик недалеко от стойки бара и заказал пиво. Он не был похож ни на одного из тех, кому принадлежали дома на Файр-Айленде, и даже не был ни с одним из них знаком. Хотя мужчина старался показать, что занят своим делом, Майкл почувствовал в нем интерес к себе и к ящику, стоявшему у него под столом.

Он был убежден, что этот человек — коп. Или экс-коп, как Фаррелл. К этому времени Майкл уже успел приобрести неприятный опыт общения с полицейскими и чувствовал их присутствие, даже если они и не были в униформе. Теперь он переживал: у него не было при себе достаточно денег, чтобы взять такси до города.

Наконец ему надоел нездоровый интерес переодетого копа к своей персоне и имуществу, и, хотя до прибытия поезда оставалось еще десять минут, Майкл встал и вышел из бара, не оглядываясь. На платформе было уже много людей, и Майкл немного успокоился. Вскоре появилась дама с загорелыми ногами, но того человека не было, и Майкл списал недавние страхи на свою мнительность. Его опасения, что поезд опоздает с прибытием — сегодня у него все шло наперекосяк, — не оправдались, поезд пришел вовремя. Прежде чем зайти в вагон, он осмотрел платформу, но того человека нигде не было. Может быть, ему удастся добраться домой без приключений, их сегодня у него было предостаточно.

Всеми силами сопротивляясь одолевавшему его сну, Майкл то и дело клевал носом — давали знать события сегодняшнего дня.

Только когда поезд тормозил у очередной станции, Майкл полностью просыпался, но в конце концов усталость взяла свое, и он заснул так крепко, что проснулся только, когда поезд затормозил у первой городской станции. Пассажиры выходили и заходили. Майкл увидел вошедшего в вагон лысеющего мужчину, на котором были голубоватая рубашка, широкие брюки и белые кроссовки. Мужчина направился прямо к нему.

— Здесь не занято? — спросил он, кивнув на место напротив.

— Нет.

Мужчина улыбнулся и сел.

— Знаете, — заговорил он, — стоит проехать в поезде, и начинаешь больше ценить самолеты.

Майкл в ответ пробормотал что-то невразумительное.

Незнакомец посмотрел на ящик, стоявший на полу, потом снова на Майкла.

— Послушайте, — заметил он, — а вы совсем не похожи на Алана.

Не в первый раз в жизни Майклу совершать ошибки, но еще ни разу ошибка не будет стоить так дорого. Вот кого он должен был опасаться! Теперь, видимо, уже поздно сокрушаться. Когда в руке незнакомца появился револьвер, Майкл вдруг с ясностью осознал: перед ним убийца брата.

Эту новость еще не успели передать по телевидению, а в больнице уже прошел слух — Магнус застрелен в своем доме на Файр-Айленде. Гейл была потрясена, когда в шесть часов вечера по телевидению сообщили, что он покончил жизнь самоубийством и в перестрелке в доме Магнуса серьезно ранен человек, имя которого полиция пока не называет.

Гейл не понимала, должна ли она почувствовать облегчение: изменит ли смерть Магнуса что-нибудь для нее лично? Хотя он и доставил ей много неприятностей, но разве не он постарался защитить ее от Фонтаны?

Как бы то ни было, она не могла отделаться от чувства, что попала в большую волну, и ее вот-вот унесет в открытое море.

В седьмом часу она вышла из больницы и направилась домой. Небо затянули тучи, и, хотя на землю еще не упала ни единая капля, запахло дождем. Люди ускоряли шаг, высматривая укрытия, где можно будет спрятаться от ливня.

Гейл побежала, но увидела в одном из киосков кричащий заголовок: «Главный коронер города кончает жизнь самоубийством» и ниже более мелким шрифтом: «Преуспевающий бизнесмен ранен в таинственной перестрелке». Она купила газету, спряталась под навес, уже догадываясь, кто был этот преуспевающий бизнесмен. Все же, когда она прочла о том, что ранен был действительно Фонтана, она пришла в замешательство. Снова ее начал мучить вопрос, можно ли ей теперь расслабиться, перестать бояться и начать жить нормально или еще случится что-то неприятное, к чему она окажется не готова.

«…Фонтану доставили в Еврейский медицинский центр на Лонг-Айленде, где его срочно прооперировали на предмет извлечения пули из раны на шее. Удачливый предприниматель, имеющий склонность к экстравагантным выходкам, Фонтана обладает немалым влиянием в нью-йоркских политических кругах. Обстоятельства его ранения расследуются. Состояние пострадавшего остается критическим…»

Когда Гейл закончила чтение, она тихо помолилась, попросила Бога, чтобы он прибрал Фонтану к себе.

Когда она добежала до своего дома, входная дверь в вестибюле оказалась незапертой, и Гейл пришла в негодование — за что платит ежемесячно сто пятьдесят долларов, если ей не гарантируют здесь полную безопасность? Она разозлилась еще больше, теперь уже на себя саму, за то, что утром забыла закрыть свою дверь на верхний замок — в последнее время начала многое забывать, даже имена друзей и коллег. С памятью у нее явно не в порядке, скоро придется смотреть на фотографию Вильяма каждый день, чтобы не забыть, как он выглядел.

Сегодня вечером она боялась остаться одна, — конечно, так подействовало на нее известие о смерти Магнуса, но самое главное в другом: после посещения квартиры на Западной двенадцатой улице ее начали мучить кошмары. Стоило закрыть глаза, как перед ней появлялись видения отрубленных конечностей в чемодане и лужи крови, да и запах забыть не могла. Хотя она потом видела эту квартиру пустой и чистой, эти кошмары ее не отпускали.

Ей вдруг захотелось оказаться среди людей в каком-нибудь тихом кафе. Она собралась было спуститься обратно вниз, но в этот момент небеса разверзлись и хлынул проливной дождь. Ничего не поделаешь, посещение кафе придется отложить.

Она открыла дверь и вошла в квартиру. В гостиной горел свет, и это показалось ей странным: уходя, она всегда выключала его. Ее охватила паника — здесь кто-то спрятался, в этом она не сомневалась.

Стоя в прихожей, заглянула в гостиную — никого нет. Собрав всю храбрость, вошла в комнату и увидела на кофейном столике коробку, завернутую в подарочную бумагу. Что бы это значило?

Она взяла коробку и тряхнула ее. Что в ней находилось, сказать было трудно. Как она сюда попала? На коробке была этикетка с надписью «Мид-Джонсон лабораториз», но это название ей ни о чем не говорило.

Внутри оказалось множество кусков пенопластовой упаковки. Только вынув их, она увидела, что это за подарок. Закричав, она отступила назад, коробка выпала из ее рук, на ковер выкатилась человеческая голова и уставилась на нее широко раскрытыми глазами, показавшимися ей живыми.

— Его звали доктор Шэннон, — услышала Гейл и повернула голову на голос. Он стоял прямо перед ней, мужчина необычайной красоты и с милой улыбкой на губах. — Меня можете называть, как вам угодно.

Майкл не ощутил страха: он уже не раз представлял себе подобную сцену и так часто переживал ее в воображении, что теперь, когда это случилось наяву, ничему не удивился.

Однажды его автомобиль занесло на дороге, и он перестал слушаться руля. Тогда он тоже испытал удивительное спокойствие, с отстраненным любопытством ожидая, что произойдет дальше, словно в кино.

Он знал, что это состояние не может длиться вечно: слишком много поставлено на карту, и нужно действовать, но Майкл, хоть убей, не мог сообразить, что предпринять в подобной ситуации.

— Назовите, по крайней мере, свое имя, — сказал он. Ему хотелось узнать, как зовут убийцу его брата и, возможно, его самого.

Незнакомец заколебался, потом пожал плечами;

— Ральф Мэкки.

— Вы работаете на Фонтану?

— Было дело, — последовал несколько загадочный ответ. — А теперь, будьте добры, подайте сюда ящичек.

Майкл подумал, что выходить из ступора все равно придется, так почему бы не сейчас. Неужели этот человек выстрелит в него в достаточно людном вагоне манхэттенского поезда? Выстрелит, и глазом не моргнет. Об этом и гадать нечего.

Когда Мэкки протянул руку, чтобы взять ящик, Майкл спросил:

— Это вы убили моего брата?

Рука повисла в воздухе на полпути.

— А если и я, разве сейчас это имеет значение?

— Думаю, имеет.

Мэкки осклабился:

— Любопытно, но он не стал мне мешать, когда я разделался с его девкой. Он даже помог мне дотащить ее до края пирса. Из нее текла кровь, как из зарезанной свиньи, но она была еще жива. Твой братец думал, что, отдав ее, тем самым спасет собственную жизнь. Он ошибался.

Неужели Мэкки говорит правду, думал Майкл. Он не мог поверить в то, что Алан стал бы принимать участие в убийстве своей подружки. Но, с другой стороны, за последние недели он узнал об Алане такие вещи, которые заставили его признаться самому себе в том, что брата он почти не знал.

— Ящичек, пожалуйста. Как только он окажется в моих руках, я уйду.

Он, как видно, был убежден в том, что Майкл и не подумает оказывать сопротивление, рискуя жизнью.

Майкл наклонился к ящику и уже готовился передать его Мэкки, но вдруг в нем что-то взорвалось — после всех мытарств вот так просто лишиться документов? Его ярость превысила соображения самосохранения, и, вскочив с места, он побежал, каждую секунду ожидая выстрела в спину.

Майкл бежал и думал о том, что он опять живой человек, и ему удалось сбросить с себя оцепенение. Он бежал и видел только очертания, — свет и тени, — не осмеливаясь оглянуться назад. Пробежал один вагон, потом другой, и уже был готов вбежать в третий, когда поезд вдруг резко затормозил и остановился — еще одна незапланированная остановка. Майкл потерял равновесие и повалился на пол. В тот же момент свет в вагоне замигал и потух.

Майкл поднялся с пола и продолжил бег в темноте. Оглянулся, пытаясь в полумраке разглядеть Мэкки, но это оказалось невозможным — в вагоне было много людей, и он с трудом пробирался сквозь толпу, наталкиваясь грудью на пассажиров и слушая их ругань.

Подача электричества возобновилась, в вагоне загорелся свет, и Майкл осмелился посмотреть назад.

К его удивлению, Мэкки не отставал, несмотря на множество людей. Майкл увидел, что он, с горящими решимостью глазами, пробирается к нему с середины вагона, расталкивая пассажиров.

Поезд тронулся. Майкл вышел на крохотную платформу между вагонами. Не было смысла бежать до конца поезда, да бежать уже некуда. Посмотрев вниз, он увидел убегавшие назад шпалы и рельсы. Выбора не оставалось.

Майкл перекинул ногу через перила, потом другую, и, бросив вниз ящик, последовал за ним.

Когда он приземлился и покатился по насыпи, ему послышался звук выстрела, хотя, возможно, ему это показалось в грохоте поезда.

Лил дождь. Его окружал полумрак. Все тело болело, больше всего пострадала правая нога, на которую он приземлился. Брюки порвались на коленях. Он едва стоял на ногах, не в силах заставить себя идти. Но он должен идти.

Через минуту Майкл промок до нитки, ковыляя вдоль железнодорожного полотна: он искал металлический ящик, молясь, чтобы тот не разбился при падении — в этом случае документы будут безнадежно испорчены дождем. Ящик лежал в десяти футах от колеи, к счастью, крышка осталась на месте.

Теперь предстояло добраться до Манхэттена. Он знал, что находится где-то в районе Квинс, но где именно, не имел представления. Рано или поздно он выйдет к какой-нибудь станции метро. Так оно и случилось. Уже на станции он осмотрел свои повреждения: ссадины и царапины — ничего серьезного. Когда Майкл вышел из подземки на Тайм-сквер, было уже десять вечера. Он попробовал позвонить в контору отца, но там сказали, что он уже ушел. Куда ушел? Домой? Майкл набрал номер родителей — трубку никто не поднял. Наверное, ужинали в ресторане. Идти в квартиру Алана было бы очень неосмотрительно. Мэкки, конечно же, в первую очередь будет искать его там.

Совершенно неожиданно пришло решение — пойти к Гейл, явиться без предупреждения. Если предварительно позвонить, она отошьет его. Ведь ему сказано, что она больше не желает его видеть, даже не станет слушать. Другое дело, если явиться лично — у нее не хватит духу прогнать его, по крайней мере, не выслушав.

От этого могла зависеть ее жизнь, и Гейл изо всех сил старалась вникать в то, о чем говорил этот человек. Но делать это становилось все труднее и труднее: ее мозг отказывался работать. Он назвал свое имя: Дэвид, но можно и Дэниэл. Очень странно! Она уже была уверена в том, что ее смерть — вопрос времени. Девушка закрыла глаза, надеясь увидеть внутренним взором весь свой жизненный путь, но видела только лицо человека, сидящего перед ней.

— Вы меня слушаете? — спросил он.

Она открыла глаза, не имея никакого представления о том, что он только что говорил. Гейл решила делать все необходимое, чтобы не выводить его из себя, и закивала головой.

Вдруг она обратила внимание на его глаза: они были цвета синего стекла и выглядели безжизненными — таких Гейл ни у кого не встречала. Впрочем, и все его лицо показалось ей ненастоящим, пустая, манекенная красота!

— …Чаще всего люди, которых я собираюсь убить, — говорил он так, словно вел легкую непринужденную беседу, — не знают, кто я. В отличие от них, вы это знаете. Обычно перед тем, как их убить, я даю им возможность увидеть себя в зеркале — в зеркале моих глаз. Им необходим этот последний взгляд на самих себя, понимание самих себя, которое они унесут в мир иной.

Дэн откинулся в кресле. Он был возбужден, часто и шумно дышал.

— Если бы только люди поняли, — продолжал он, — что некоторые из нас заражены вирусом смерти! Мы чувствуем друг друга, узнаем друг друга, мы друг к другу тянемся. Мы только наполовину в этом мире, другая половина уже в том. Так было с Байроном в Сан-Франциско. Почему он так обошелся со мной? Потому, что боялся? Потому, что такая половинная жизнь была для него невыносима? Почему, как вы думаете?

Он смотрел прямо на Гейл, ища понимания в ее глазах и ожидая ответа.

Кто такой Байрон? Что она может ему ответить? Она лихорадочно думала. Ей следует ответить, но на ум ничего не приходило. Потеряв надежду дождаться ответа, он заговорил снова.

— Зачем это нам? — Дэн замолчал, словно потерял нить рассуждений. На его лице отразилась мучительная работа мысли, но следующая фраза, которую он произнес, была похожа на нечленораздельное мычание.

Глаза его закатились назад, пока не остались видны только белки, голова упала на грудь. Гейл вскочила с места. Он страдает какой-то формой психоза, скорее всего, от передозировки наркотиков. Другой возможности бежать у нее уже не будет.

Девушка кинулась к двери, схватилась за ручку, но маньяк налетел сзади, вывернул ей руку за спину и бросил на пол. Не успела она опомниться, как он уже сидел на ней верхом, прижав руки к полу. Ее попытки сопротивляться только распаляли его. Он разорвал блузку, потом юбку. Если ему нужен секс, если он собирается ее изнасиловать, не нужно противиться, может быть, это удовлетворит и успокоит его, может быть, только так она спасет свою жизнь.

Но Дэн вдруг замер и стал рассматривать ее тело, равнодушно и со знанием дела. Он заговорил, и слова его звучали уже более внятно:

— Иногда я делаю это потом, но иногда — когда они еще живы. Кусочек за кусочком… ты сама узнаешь.

Она не понимала, о чем он говорит, пока не увидела, как в его руке блеснул нож. Прежде чем она успела как-то отреагировать, он приставил нож к ее горлу и провел острием между обнаженных грудей, да так легко, что она не почувствовала боли, и только когда увидела кровь, поняла, что он порезал ей кожу.

Гейл стала биться, извиваться, пытаясь сбросить его с себя, но силы были неравны. Но тут она услышала стук в дверь и что было мочи закричала.

Дверь распахнулась. Дэниэл, увидев входившего Майкла, вскочил. Реакция его была замедленной, но не такой замедленной, как у Майкла, иначе тот смог бы уклониться от удара ноги, нацеленного ему в живот.

От Фонтаны мало пользы, решил Мэкки, когда звонил в сыскное агентство, чтобы узнать о его состоянии. Прояснилось немногим больше, чем сообщили телевизионные новости: доктора надеются — выживет, но опасаются, что останется парализованным на всю жизнь и вынужден будет носить с собой везде кислород, поскольку его легкие будут не в состоянии самостоятельно дышать, и, возможно, потеряет голос.

Даже разговаривая по телефону, Мэкки почувствовал панику и смятение, воцарившиеся в сыскном агентстве Фонтаны — это был театр одного актера, который занемог, и теперь никто не знает, что делать.

У Мэкки же возникли свои неотложные проблемы. Если Фридлэндер передаст документы окружному прокурору, он, Мэкки, — конченый человек. В этом не стоит сомневаться: обвинение в убийстве, большое жюри, суд, тюрьма…

Но где его искать? В свою квартиру он не пойдет. Может укрываться где угодно, тем более, что уже поздно что-либо предпринимать. Тут у него возникла идея — Фаррелл! Он занимался делом Фридлэндера и уж, конечно, должен знать, где его найти.

Как только он узнал местопребывание Фаррелла, поспешил в офис доктора Шэннона. Вышел из лифта на девятом этаже, где тот располагался, подошел к двери. Его поразила жуткая тишина, прерываемая только телефонными звонками, на которые никто не отвечал. Это показалось Мэкки, — сегодня уже трудно надеяться на что-то хорошее, — довольно-таки подозрительным. Из предосторожности вынул пистолет, снял его с предохранителя и приготовился вышибать дверь.

Но это было излишним, дверь оказалась незапертой. Как только он вошел, сразу же почувствовал запах, который не спутаешь ни с каким другим. Везде кровь: Фаррелл лежал выпотрошенным в приемной на ковре, его внутренности валялись рядом. В кабинете обнаружил Шэннона, но без головы.

Здесь же валялся шприц с высохшей кровью на кончике иглы. Он был почти пуст.

Его внимание привлекла фотография, вымазанная кровью и чем-то белым, напоминавшим воск, скорее всего, — засохшая сперма. Он знал женщину, изображенную на фотографии, но не мог вспомнить откуда.

Майкл так и не понял, откуда он получил удар в живот и кто его нанес. Он стоял, шатаясь и ничего не соображая, когда Дэн нанес ему еще один удар, теперь уже в солнечное сплетение.

— Нет! — закричала Гейл, будто это могло остановить Дэна.

Майкл согнулся пополам. Если бы Мясник был в прежней форме, он бы уложил его с первого удара. Гейл поняла, что если он продолжит избиение, Майкл в лучшем случае получит серьезные травмы.

Теперь, когда все его внимание обратилось на Майкла, Дэн, казалось, забыл о существовании Гейл, вычеркнул ее из своего сознания.

Собрав последние силы, она встала на ноги и начала искать что-нибудь, чем могла бы ударить Дэна. В этот момент у нее даже промелькнула мысль о бегстве.

Единственное, что она увидела, был металлический ящик, принесенный Майклом и лежавший теперь рядом с ним. Не спуская глаз с Дэна, она подобралась к ящику и схватила, обнаружив, что он достаточно тяжел и может послужить в качестве оружия.

Дэниэл не обращал на нее никакого внимания. Казалось, его ничего не интересовало, кроме человека, корчившегося перед ним от боли. Он усадил Майкла на один из ее недавно обтянутых новым гобеленом стульев и привязал к спинке проволокой, которую, по-видимому, принес с собой. Когда он обвязал шею Майкла, Гейл встала и, схватив ящик трясущимися руками, подкралась к Дэну сзади. Майкл вдруг увидел ее, его глаза расширились, и это не укрылось от Дэна. Он оглянулся, и в этот момент Гейл опустила на его голову металлический ящик.

Она отступила назад в ужасе от сделанного.

От удара Дэн отпрянул назад, его волосы окрасились кровью. Гейл показалось, что он сейчас упадет, но тот только тряс головой и продолжал, покачиваясь, стоять. Майкл сделал попытку высвободиться, но движения его были замедленными — еще не оправился от двух полученных ударов.

Гейл тем временем схватилась за ящик, чтобы еще раз ударить Дэна по голове. Он вдруг посмотрел на нее обиженно, будто не мог понять, зачем она это делает.

Она замешкалась, упустила момент и поняла, что теперь ей с Майклом уже ничто не поможет.

Ее он тоже привязал проволокой к стулу, так же обхватив шею. Именно проволока вокруг шеи давала ему полный контроль над ними. Убить сразу — очень просто, сначала нужно почувствовать над ними свою власть и поиздеваться, ослабляя и натягивая проволоку.

Сначала он займется Гейл, потом мужчиной, потом снова Гейл.

Каждый раз, когда Дэн натягивал проволоку, у Майкла перед глазами плыли круги, он задыхался, и голова становилась легкой. В любой момент он мог потерять сознание. И тут Дэн ослаблял проволоку, а Майкл с жадностью ловил ртом воздух.

Дэну нравилось подводить их к краю пропасти и, прежде чем они упадут вниз, оттаскивать назад. Он играл с ними, как кошка с мышкой.

— В один прекрасный момент, — говорил он возбужденно, — пойду дальше. Буду держать проволоку натянутой немного подольше, и тогда…

Майкл уже не мог смотреть на Гейл. Она задыхалась так же, как и он, но даже тогда, когда Дэн ослаблял проволоку, воздуха ей все равно не хватало. Глаза ее стали красными, а кожа приобрела синеватый оттенок.

Майкл вдруг подумал, что все они тут бессильны и беспомощны: и он, и Гейл, и Дэн, подчиняющийся силам, которые не может постигнуть и с которыми не сможет совладать.

Только случайность может спасти их.

Ему показалось, что раздались какие-то звуки. Отчаянно пытаясь спастись, он разомкнул веки — дверь открылась, и кто-то вошел. Майкл видел только размытый силуэт, попытался сфокусировать свое зрение, и это ему удалось: он увидел того, кто стоял в дверях. Им овладело полное отчаяние. Спасение, о котором он так молился в последние несколько минут, не связывалось с этим человеком. В дверях стоял Мэкки с пистолетом в руках. Майкл посмотрел на Гейл, ее глаза бессмысленно блуждали, она вряд ли заметила приход Мэкки.

Дэниэл, совершенно не подготовленный к появлению еще одного персонажа, замер в растерянности, не зная, как реагировать на этого человека, стоявшего в шести футах от него с пистолетом в руке. Он видел, что и прибывший сам в полной растерянности: видимо, сейчас прикидывает, какую опасность может представлять для него Дэн.

Мэкки направил дуло пистолета сначала на Дэна, потом на Майкла, затем на Гейл, будто выбирая, кого из них пристрелить в первую очередь. Все четверо на мгновение замерли — никто не шевелился, не знал, что произойдет в следующий момент.

Мэкки находился в самой выгодной позиции — у него был пистолет.

— Ты, — скомандовал он Дэну, — руки вверх, иначе разнесу твою башку вдребезги, а потом выпотрошу, как ты выпотрошил Макса.

Итак, Макс мертв, подвел предварительный итог Майкл и ничего при этом не почувствовал: ни удовлетворения, ни триумфа, ни жалости.

Он осторожно посмотрел на Дэна, который поднял руки и не сводил взгляда с Мэкки. Майкл видел, что он прикидывает свои возможности и ждет момента для нанесения удара — ему ясно, что Мэкки не оставит его живым.

Гейл смотрела на эту сцену ничего не понимающими глазами, терла рукой оставленный проволокой рубец на шее; ее глаза сделались стеклянными.

Мэкки на мгновение перевел взгляд на ящик со следами свежей крови на нем, и, не спуская глаз с Дэна, нагнулся, открыл крышку — проверить, на месте ли документы. Именно этот момент Дэн выбрал для нанесения удара — прыгнул вперёд. Мэкки прыжок застал врасплох, он отпрянул назад и, потеряв равновесие, чуть было не упал на спину.

Развернувшись на пятке, Дэн попытался выбить ногой пистолет из руки детектива, но промахнулся, и Мэкки успел выстрелить.

Дэн закричал, попятился назад в сторону спальни, прижал руку к боку, потом упал и остался лежать без движения.

Майкл, сорвав проволоку с шеи, вскочил со стула и бросился на детектива, совершенно не контролируя свои действия, даже не понимая, что сидит на Мэкки верхом, пока не почувствовал его горячее дыхание на своем лице.

Мэкки не ожидал такого поворота, попытался сбросить Майкла, но тот проклял бы себя, если бы позволил это сделать: им овладели ярость и гнев, он хотел вогнать Мэкки в пол, превратить его лицо в кровавое месиво, кастрировать. Он лупил кулаками не глядя и не заботясь о собственной безопасности, ему было наплевать, что с ним станется, главное — уничтожить Мэкки. Он забыл обо всех: о Гейл, о Дэне, о документах, — им руководила только месть.

Мэкки отчаянно и яростно сопротивлялся, рвал на Майкле одежду, наносил удары по его лицу, царапался, кусался и изрыгал при этом проклятия, но сбросить с себя Майкла так и не смог. Майкл совсем лишился рассудка, будто сумасшествие Дэна перешло к нему. Он хохотал, видя перед собой разбитый нос и губы детектива, кровь на лице и ужас во взгляде. Где-то кричала Гейл, но он ее не слушал. Потом раздался выстрел.

Майкл замер и отпустил Мэкки. Почувствовав острую боль в боку, подумал, что пуля попала в него, но в следующий момент увидел, как глаза Мэкки затуманились и по его телу пробежали конвульсии. Он догадался, что боль в животе — результат отдачи пистолета, который самопроизвольно выстрелил. Майклу повезло — Мэкки нет. Он встал и тупо уставился на него, пытавшегося тоже подняться с пола. Это ему не удалось, и он бросил на Майкла укоризненный взгляд, в котором не было ненависти. Казалось, он спрашивал, почему в конце концов удача ему изменила, потом перевел взгляд на ящик с документами и пополз к нему, вытянув вперед руку: не хотел смириться с мыслью, что документы потеряны для него навсегда. Но доползти до ящика не смог и замер от него всего в нескольких футах.

Майкл смотрел на детектива некоторое время, но заметив, что тот больше не шевелится, повернулся к Гейл. Она подошла к нему, как сомнамбула, упала ему на грудь и обмякла в его объятиях. Так они простояли очень долго.

Потом он решил осмотреть ее рану: грудь и живот были перепачканы кровью, но рана была не такой глубокой и опасной, как ему представлялось.

— Приму душ, — сказала она и медленно побрела в ванную комнату.

Когда она вернулась, то посмотрела туда, где лежал Дэн, но его там уже не было.

Он брел под проливным дождем в никуда, время от времени ощущая боль в левой части груди. Вспомнил о препаратах. Когда это было? Много дней, месяцев, лет назад. Он понимал, что препараты возымели действие на его рассудок, с ним происходило нечто странное. Боль в боку не опасна, уж с ней он как-нибудь совладает; донимал скверный привкус во рту, от которого он никак не мог избавиться — не помогали ни сода, ни пиво. Может быть, попробовать вина? А вдруг поможет.

Он брел, покачиваясь и еле переставляя ноги. Препараты воздействовали на весь организм, но больше всего его беспокоил мозг — он потерял способность сосредотачиваться, потерял память, не знал, помнит что или нет. Возможно, его воспоминания — всего лишь плод воображения? Он не знал, кто он, откуда пришел и что делал в своей жизни.

Время от времени останавливался и смотрел на фотографию, зажатую в руке, которую он взял в спальне. Смутно вспомнил, что это за спальня, кто в ней спал — скорее всего, она принадлежала женщине по имени Гейл, потому что на обороте фотографии стояла подпись: «Гейл с любовью. Вильям». Ему понравился Вильям. Ему бы хотелось с ним встретиться. У него такое милое меланхоличное лицо. Вильям напоминал ему кого-то, кого он любил много лет назад. Может быть, это и был Вильям? Может быть, сейчас он идет к нему?

Постепенно сознание уходило, мозг превращался в tabula rasa.[12] Вовсе и не так уж плохо, подумал он, когда последние проблески сознания уже покидали его. Это походило на рождение нового мира.