Аластор[1], скопление тридцати тысяч видимых звезд, несчитанных останков погасших светил и огромного множества старментов — скитающихся лун, астероидов и комет — приютилось на краю галактики между зияющими пустотой Злополучной бездной и Несбыточной пучиной, в стороне от основного витка Ойкумены, кажущегося оттуда пеленой мерцающего тумана. Откуда бы ни приближался к Аластору космический странник, взору его открывается примечательное зрелище — отливающие белыми, голубыми и красными сполохами созвездия, подсвеченные завесы разреженной материи, местами разорванные, местами затемненные кляксами пыли, блуждающие внутрь и наружу вереницы звезд, завитки и всплески фосфоресцирующего газа.

Следует ли рассматривать Аластор как часть Ойкумены? Жители Скопления — от четырех до пяти триллионов человек, населяющие более трех тысяч миров — редко об этом задумываются и, по сути дела, не считают себя ни ойкуменидами, ни аластридами. Отвечая на вопрос о происхождении, типичный обитатель Скопления назовет, пожалуй, родную планету или, что более вероятно, страну, где он появился на свет и вырос — как будто его отечество настолько знаменито и замечательно, что его название должно быть на устах каждого встречного и поперечного во всех городах и весях необъятной Галактики.

Поглощенность местными интересами отступает перед славой коннатига, правящего скоплением Аластор из дворца в Люсце на планете Нуменес. Нынешний коннатиг, Оман Уршт, шестнадцатый в династии Айдидов, нередко размышляет о капризе судьбы, наделившем его — именно его — невероятной властью, но каждый раз с улыбкой прерывает бессмысленную цепь умозаключений — подобное стечение обстоятельств казалось бы загадочным любому, кто бы ни оказался на его месте.

Обитаемые миры Скопления объединяет лишь отсутствие единообразия. Среди них есть планеты гигантские и карликовые, благодатные и гибельные, влажные и засушливые, густонаселенные и безлюдные — каждая неповторима. На одних высокие горы вздымаются из морской синевы, упираясь снежными вершинами в синеву небесную.

На других неразрывная пелена моросящих туч вечно ползет над бескрайними болотами, и монотонность существования нарушается лишь сменой дня и ночи. К числу последних относится планета Брюс-Танзель, Аластор 1102, насчитывающая не более двухсот тысяч жителей, прозябающих главным образом на побережье Напрасного озера, где они занимаются в основном красильным делом. Брюс-Танзель обслуживают четыре космических порта; важнейший из них — Карфонж.

Достопочтенный Мерган, комендант космического порта в Карфонже, занимал руководящую должность не в последнюю очередь благодаря умению неукоснительно придерживаться заведенного порядка вещей. Мерган не просто терпел или одобрял машинальное повторение ежедневной рутины — оно было положительно необходимо для его душевного равновесия. Мерган возражал бы против упразднения таких неприятных или вредных для космодрома явлений, как утренние дожди, писк и щелчки вездесущих стеклянных ящериц и регулярные нашествия ползучей плесени только на том основании, что из-за него пришлось бы менять установленные правила.

Утром того дня, который впоследствии определили как десятое число месяца мариэля по ойкуменическому календарю[2], едва комендант Мерган уселся за стол в своем кабинете, как к нему явился кончавший ночную смену носильщик в сопровождении невозмутимого молодого человека в унылом сером костюме. Комендант отозвался на вторжение невнятным ворчанием — он не любил лишние хлопоты и, в частности, терпеть не мог, когда ему мешали в начале рабочего дня. Происходящее угрожало, как минимум, нарушить заведенный порядок вещей. Помолчав для важности, Мерган буркнул:

— Что там у тебя, Динстер, что такое?

Носильщик говорил громко, будто боялся, что его не услышат:

— Простите за беспокойство, господин комендант. Что прикажете делать с этим субъектом? Он, кажется, болен.

— Найди врача! — зарычал Мерган. — Сюда-то зачем приводить всех подряд? У меня тут не аптека.

— У него какая-то не такая болезнь, комендант. Скорее психическая — вы понимаете, что я имею в виду?

— Не понимаю! — отрезал Мерган. — Не крути вокруг да около, говори, в чем дело.

Динстер вежливо указал на подопечного:

— Всю ночь сидит в зале ожидания — с тех пор, как я пришел на работу. Ничего не говорит, не знает даже, как его зовут и откуда приехал.

Мерган оторвался от бумаг и соблаговолил проявить некоторое любопытство.

— Эй, дружище! — рявкнул он. — Что стряслось?

Молодой человек перевел взгляд с окна на Мергана, но ничего не ответил. Коменданту волей-неволей пришлось заметить очевидное и задуматься. Почему золотисто-каштановые волосы незнакомца были безобразно обрезаны — так, будто кто-то наспех орудовал садовыми ножницами? И костюм — явно с чужого плеча, размера на три больше, чем следовало.

— Говорите! — потребовал Мерган. — Вы меня слышите? Как вас зовут? — Лицо молодого человека сосредоточилось, но он по-прежнему молчал.

— Забулдыга какой-нибудь, — решил комендант. — Небось, забрел с красильного завода. Отведи его к выходу, пусть катится на все четыре стороны!

Динстер упрямо помотал головой:

— Никакой он не забулдыга! Взгляните на руки.

Мерган неохотно последовал совету. На руках юноши, сильных и холеных, не было неизбежных следов грубой работы или частого погружения в красители. Правильные и твердые черты лица, гордая осанка — все свидетельствовало о высоком происхождении. Комендант, предпочитавший не вспоминать обстоятельства своего рождения, ощутил неприятный укол инстинктивного почтения и, следовательно, неприязни. Он снова рявкнул:

— Кто вы такой? Как вас зовут?

— Не знаю, — медленно, с трудом произнес неизвестный. Он говорил с сильным, непривычным на Брюс-Танзеле акцентом.

— Откуда вы?

— Не знаю.

Мерган поинтересовался с несправедливой язвительностью:

— Вы вообще что-нибудь знаете?

Динстер осмелился высказаться:

— По-моему, господин комендант, он прибыл на одном из вчерашних кораблей.

Мерган обратился к молодому человеку:

— На каком корабле вы прилетели? У вас есть друзья на Брюс-Танзеле?

Юноша остановил на нем напряженный, тревожный взгляд темно-серых глаз. Комендант почувствовал себя неудобно и повернулся к носильщику:

— Никаких документов? Денег тоже нет?

Динстер пробормотал молодому человеку на ухо:

— Извините, пожалуйста!

Осторожно проверив карманы мятого серого костюма, носильщик доложил:

— Ничего, господин комендант.

— Никаких квитанций, билетов, жетонов?

— Вообще ничего.

— Амнезия, — сделал вывод комендант. Разыскав на столе брошюру, он пробежал глазами расписание:

— Вчера принимали шесть кораблей — он мог прилететь на любом.

Мерган прикоснулся к кнопке вызова. Послышался голос:

— Просидюк, зал прибытия!

Комендант описал внешность неизвестного:

— Ты его видел? Он прилетел вчера — не знаю, когда.

— Вчера наехало много народу — всех не упомнишь.

— Расспроси контролеров и сообщи, если что-нибудь выяснится.

Мерган еще немного подумал — и позвонил в больницу Карфонжа. Его соединили с заведующей приемным отделением, достаточно терпеливо выслушавшей коменданта, но не предложившей ничего полезного:

— Для лечения амнезии пришлось бы заказывать специальное оборудование. Вы говорите, у него нет денег? Тогда мы никак не можем его принять, исключено.

— А что с ним делать? Не оставаться же ему на космодроме!

— Позвоните в полицию, там разберутся.

Мерган вызвал полицию. Приехал патрульный автофургон, и молодого человека увезли.

Пардеро работал с безудержной энергией фанатика одной идеи. Ежедневно он выполнял полторы нормы, а порой и две — что вызвало у собригадников сначала презрительные насмешки, потом язвительную брань и, наконец, холодную молчаливую враждебность. В довершение ко всему Пардеро отказывался участвовать в жизни лагеря — все свободное время он проводил, уставившись в стереоэкран. Арестантов это задевало. Принимая действительность за воображение, они считали, что Пардеро воображает себя лучше других. Пардеро ничего не покупал в лагерной лавке и, вопреки любым ухищрениям, не соглашался участвовать в азартных играх, хотя время от времени, мрачно улыбаясь, подходил и наблюдал за игрой, что изрядно раздражало игроков. Дважды его тумбочку взламывали и обшаривали желающие перераспределить доходы в соответствии со своими представлениями о справедливости, но Пардеро не снимал деньги с лагерного счета. Убедившись в бесполезности словесного запугивания, громила Воэн решил научить Пардеро не задирать нос, таковой нос расквасив, но столкнулся с сопротивлением настолько бешеным, что почувствовал себя в безопасности только под носом у надзирателей. С тех пор он старательно обходил Пардеро стороной.

Тем временем барьер, разделявший память и сознание Пардеро, оставался непроницаемым. Собирая коконы на болоте, он без конца спрашивал себя: «Кто я? С какой планеты? Чему меня учили? Кто мои друзья? Какому врагу я обязан беспамятством?» Пардеро вымещал раздражение на ползучем колукоиде, заслужив репутацию одержимого.

Его избегали и побаивались.

Пардеро, в свою очередь, загнал лагерную действительность в отдаленный уголок сознания, не желая засорять память подробностями арестантской жизни. Он не возражал против работы, но прозвище «Пардеро» его возмущало. Носить чужое имя — все равно, что носить чужую одежду: возникает ощущение нечистоплотности. За неимением настоящего имени, однако, приходилось довольствоваться чужим, а первое попавшееся было ничем не хуже любого другого.

Гораздо больше его волновала невозможность остаться в одиночестве. Близкое соседство трехсот человек вызывало омерзение. Пардеро особенно страдал во время еды, когда сидел в столовой, старательно не отводя глаз от миски, чтобы не видеть неприкрыто кусающие, жующие, глотающие пасти. Невозможно было не слышать, тем не менее, отрыжки, чавканье, вздохи насыщения, шипение и бульканье прихлебываемой баланды. Несомненно, он вырос в обстановке, где такое поведение было недопустимо. Но где? Где он вырос?

Вопрос приводил в пустоту, лишенную даже намеков на воспоминания. Где-то жил человек, наспех обрезавший ему волосы, отобравший у него все документы и предметы, позволявшие удостоверить личность, и отправивший его, как новорожденного в посылке, странствовать по звездному скоплению. Иногда, пытаясь представить себе врага, Пардеро улавливал внутренним слухом отдаленные каскады звуков, пульсирующие подобно многократному эхо раскатистого хохота. Но стоило сосредоточиться, наклонив голову — и отзвуки пропадали.

Наступление темноты продолжало его тревожить. Нередко он порывался уйти в ночные болота, как будто во мраке его ждала неотложная встреча, но сопротивлялся непонятному побуждению — отчасти от усталости, отчасти потому, что боялся собственного сумасшествия. Пардеро сообщил лагерному врачу о вечерних поползновениях, и тот согласился с тем, что их следовало подавлять по меньшей мере до тех пор, пока не станет известен их источник. Врач похвалил Пардеро за трудолюбие и посоветовал накопить как минимум двести семьдесят пять озолей на тот случай, если возникнут непредвиденные расходы.

Когда на счету Пардеро набралась требуемая сумма, он забрал деньги у кассира и теперь, будучи человеком свободным, мог беспрепятственно покинуть трудовой лагерь. С сожалением попрощавшись с врачом, заслужившим его приязнь и уважение, Пардеро поднялся по трапу транспортера, отбывавшего в Карфонж. Пролетая над Газвинскими болотами, он чувствовал даже нечто вроде скорбного желания вернуться — безрадостный лагерь был единственным приютом, какой он когда-либо знал. Карфонж он почти не помнил, а космодром казался давним сновидением.

Комендант Мерган ему не повстречался, но Динстер, только что явившийся на работу ночной носильщик, узнал его.

Звездолет «Эктобант компании», «Придания», доставил Пардеро в Баруйю на планете Дей, Аластор 2121, где он пересел на лайнер «Лузимар» Ойкуменической магистрали, следовавший до транспортного узла Калипсо на Имбере. Из Калипсо «Серебристый волномах» совершал ежедневные короткие рейсы до Нуменеса.

Пардеро понравилось путешествовать: неожиданные впечатления, случайности и виды потрясали его. Калейдоскоп миров Скопления превосходил всякое воображение — приземления и взлеты, потоки лиц, платьев, костюмов и мантий, шляп, украшений и драгоценностей, цветов, огней и обрывков странной музыки, говор и смех, чарующие взоры красавиц, склоки и торжества, тревоги и воодушевление, устройства и удобства, поразительные индивидуумы и безликие толпы. Неужели он все это знал — и все забыл?

До сих пор Пардеро не предавался жалости к себе — враг оставался зловещей абстрактной фигурой. Но как чудовищно, бездушно с ним обошлись! Немыслимая жестокость! Оторвали от семьи и друзей, лишили сочувствия и покровительства, умственно охолостили, убили в нем человека!

Убийство!

Слово холодило кровь, заставляло содрогнуться и поморщиться. И откуда-то издалека мерещились раскаты издевательского хохота.

Приближаясь к Нуменесу, «Серебристый волномах» задержался у Геральда, внешней планеты той же системы, чтобы получить от Покрова разрешение на посадку — мера предосторожности, позволявшая свести к минимуму вероятность неожиданной космической атаки на дворец коннатига. После обязательной проверки звездолет пропустили — голубовато-белесый шар Нуменеса стал стремительно увеличиваться в иллюминаторах.

На расстоянии примерно пяти тысяч километров произошло привычно-неожиданное преображение — планета, висевшая где-то сбоку в пустоте, как гигантский елочный шар, стала необъятным миром, раскинувшимся далеко внизу. Открылась великолепная панорама белых облаков, голубого воздуха, сверкающих морей — «Серебристый волномах» спускался на Нуменес.

Центральный космодром в Коммарисе занимал территорию не меньше пяти километров в диаметре, окаймленную высокими пальмами-джасинтами и зданиями неизбежных портовых учреждений в характерном для Нуменеса приземисто-воздушном стиле.

Сойдя по трапу «Серебристого волномаха», Пардеро зашел в скользящий на магнитной подушке вагончик, доставивший его на космический вокзал, где он спросил у первого встречного, как проехать к госпиталю коннатига. Тот указал на справочное бюро, а служащий бюро направил его в пристройку вокзала, где находилось отделение скорой помощи. Там его встретила высокая худощавая женщина в белом халате с голубыми отворотами и манжетами. Она коротко представилась:

— Матрона Гюндаль. Насколько я понимаю, вы желаете, чтобы вас приняли в госпиталь коннатига?

— Да.

Матрона пробежалась пальцами по клавишам — очевидно, включая какое-то звукозаписывающее устройство:

— Имя, фамилия?

— Меня называют «Пардеро». Не знаю, как меня зовут на самом деле.

Матрона Гюндаль никак не прокомментировала сообщение:

— Место и дата рождения?

— Я не помню, где родился и когда.

— На что вы жалуетесь?

— На полную потерю памяти.

Матрона окинула его безразличным взглядом, свидетельствовавшим, вероятно, о некотором интересе к пациенту:

— Другие заболевания, травмы?

— В остальном я чувствую себя неплохо.

— Медсестра вас проводит.

Матрона повысила голос:

— Ариэль!

Вошла молодая блондинка — ее задорное веснушчатое лицо не вязалось с больничным халатом. Матрона Гюндаль указала на пациента лаконичным наклоном головы:

— Этого господина нужно проводить в госпиталь коннатига.

У Пардеро она спросила:

— Багаж у вас есть?

— Нет.

— Желаю скорейшего выздоровления.

Медсестра вежливо улыбнулась:

— Сюда, пожалуйста!

Пока аэротакси бесшумно несло их на север над зелеными и голубыми просторами Флор-Соланы, Ариэль поддерживала приятный разговор:

— Вы уже бывали на Нуменесе?

— Не знаю. Я ничего не помню, кроме последних двух-трех месяцев.

— О, прошу прощения! — растерялась Ариэль. — Ну, если хотите знать, на Нуменесе нет настоящих континентов, только острова. Зато здесь у каждого своя яхта, побольше или поменьше.

— Жить на яхте, наверное, интересно.

Ариэль осторожно коснулась вопроса об амнезии, краем глаза следя, не вызовет ли это у собеседника приступ раздражения или обиды:

— Не помнить себя очень странно. Что вы чувствуете, когда думаете о прошлом?

Пардеро задумался:

— Ничего особенного. Просто не помню, вот и все.

— Хорошо хотя бы то, что у вас ничего не болит. Представьте себе! Вы можете оказаться кем угодно — богачом, знаменитостью!

— Скорее всего, я был самым заурядным субъектом — дорожным строителем, бродячим собачьим парикмахером...

— Совершенно исключено! — заявила Ариэль. — Вы производите впечатление... как бы это сказать...

Она замялась, смущенно улыбнувшись, но закончила:

— Уверенного в себе, сообразительного человека.

— Надеюсь, вы правы, — Пардеро взглянул на излучавшую свежесть блондинку и вздохнул, опечаленный перспективой скорого расставания. — Что со мной сделают?

— Ничего страшного. Вашу болезнь изучат очень умные люди, с помощью очень сложных устройств. Почти наверняка вас вылечат.

У Пардеро сжалось сердце:

— Рискованное дело! Вдруг я — кто-нибудь, кем я совсем не хочу быть?

Ариэль не удержалась от усмешки:

— Насколько я знаю, люди теряют память именно по этой причине.

Пардеро удрученно хмыкнул:

— И вы не боитесь ехать в такси с субъектом, возможно, совершившим постыдные преступления?

— Мне платят за храбрость. Иногда приходится сопровождать опасных пациентов.

Пардеро, не забывавший любоваться видами острова Флор-Солана, заметил впереди высокий шатер из прозрачных панелей, разделенных светлыми ребрами и поясами — рядом угадывались многочисленные сооружения, прячущиеся за пальмами-джасинтами и киноварисами.

По мере приближения из окна такси стали видны шесть куполов вокруг центрального шатра. От каждого купола лучами расходились шесть продолговатых строений.

— Это и есть госпиталь? — спросил Пардеро.

— Госпиталь занимает огромную территорию — отсюда все не увидишь. Это Гексад — вычислительный центр. Здания поменьше — лаборатории и операционные. Палаты пациентов — во флигелях корпусов. Здесь вы будете жить, пока не поправитесь.

Пардеро застенчиво спросил:

— А вас я еще когда-нибудь увижу?

Веснушки на лице Ариэли чуть потемнели:

— Вы хотите, чтобы я вас навестила?

Пардеро трезво проанализировал свои неоднозначные влечения:

— Да.

Медсестра отозвалась почти игриво:

— Вы будете так заняты, что скоро меня забудете.

— Я больше никогда ничего не забуду!

Ариэль задумчиво закусила губу:

— Вы ничего не помните из прошлой жизни?

— Ничего.

— Может быть, вас кто-то любит, у вас где-то есть семья, дети.

— Все может быть... Почему-то мне кажется, что ни семьи, ни детей у меня нет.

— Ха! Все мужчины так говорят, оказавшись далеко от дома... Ну хорошо, я подумаю.

Аэротакси приземлилось. Пардеро с медсестрой прошли к Гексаду по тенистой пальмовой аллее. Ариэль искоса следила за подопечным — предчувствие беды, явно отражавшееся у него на лице, пробудило в ней сочувствие. Она произнесла бодро-утешительным «докторским» тоном:

— Я здесь часто бываю. Как только вы начнете лечение, я вас навещу.

Пардеро через силу улыбнулся:

— Буду рад вас видеть.

Ариэль проводила его в приемный зал, обменялась парой слов со служащим и собралась уходить. Обернувшись через плечо, чтобы попрощаться, она забыла придать голосу формальную безразличность:

— Не забывайте! Я скоро вернусь.

В вестибюле, выложенном голубой и белой плиткой, Колодин спросил у Пардеро:

— Получается, что вы — рун. Вам это слово о чем-нибудь говорит? Вызывает какие-то ощущения?

— Нет. Ничего не могу сказать.

— Я так и думал.

К ним присоединился Оллав:

— Пойдемте, познакомимся поближе с вашей планетой. Кольцо прямо под нами, зал 933 — на пятом ярусе. В лифт, господа!

Пока они спускались в прозрачной кабине, Колодин заранее извинялся:

— Кольцо Миров — одно из немногих учреждений дворца, куда требуется пропуск. Когда-то было не так. Кто угодно мог зайти в зал, посвященный своему миру, и заниматься там любыми безобразиями. Чего только не вытворяли! Писали имена на стенах, вставляли булавки в глобусы, отмечая места рождения, пририсовывали вымышленные ветви к генеалогическим деревьям местных аристократов, подкладывали в архивы непристойные отчеты... В результате мы вынуждены заранее регистрироваться и оставлять расписки при входе.

— Мое удостоверение значительно ускорит процесс, — сухо обронил Оллав.

Покончив с формальностями, служитель провел их к арочному входу под номером 933, открыл замок и распахнул тяжелые двери.

В центре зала над самым полом парил незакрепленный рельефный глобус трехметрового диаметра. Легкое прикосновение заставляло его вращаться в любом направлении.

— Вот ваш Марун! — объявил техник Колодин. — Узнаете? Нет... Я так и думал.

Оллав прикоснулся к глобусу:

— Небольшая плотная планета, не слишком густо населенная. Оттенками коричневого обозначены возвышенности. Заметьте обилие гор и пропастей! Значительная часть суши — труднодоступные нагорья и отрезанные хребтами долины. Оливково-зеленые низины — полярная тундра. Глянцево-голубой металл — водные просторы. Их относительно немного. Обратите внимание также на бескрайние экваториальные болота. Надо полагать, пригодные для жизни районы редки.

Оллав что-то нажал — на глобусе зажглись розовые крапинки:

— Так и есть — население распределено весьма неравномерно. Судя по всему, Порт-Мар — крупнейший город. Но взгляните на другие экспонаты — может быть, что-то вызовет у вас воспоминания, ассоциации...

Пардеро побродил от одной витрины к другой, нагибаясь над застекленными столами с картами и планами, ненадолго задерживаясь у шкафов с муляжами животных и растений, с образцами изделий, материалов и минералов. В конце концов он обернулся к двум специалистам и спросил довольно-таки упавшим голосом:

— Как далеко до этой планеты?

Колодин подвел его к трехмерному изображению скопления Аластор:

— Мы здесь, на Нуменесе, у ярко-желтой звезды.

Техник нажал кнопку — далеко на краю Скопления зажглось мигающее красное колечко:

— А вот Марун, почти на границе Безвозвратности... Эту цепочку звезд называют «Прядью Фонтинеллы». Брюс-Танзель примерно там, где сходятся линии координатной сетки, видите?

Колодин перешел к другому стереоэкрану:

— Взгляните на модель локальной группы четырех звезд.

Техник нажал кнопку:

— Марун — планета на конце красной стрелки — обращается вокруг оранжевого карлика Фурада, причем довольно быстро, близко к светилу. Зеленая звезда — Цирсе, голубой карлик — Осмо, красный — Маддар. Любопытнейшее положение для населенного мира! Планета, попавшая в сутолоку резвящихся солнц! Маддар и Цирсе вальсируют чуть в стороне вокруг общего центра тяжести, а Фурад с Маруном лениво огибают Осмо. Четыре звезды танцуют сарабанду, балансируя на тонкой Пряди Фонтинеллы!

Колодин прочел вслух надпись на пояснительной табличке:

— На Маруне день и ночь не сменяют друг друга так, как это происходит на большинстве планет. Вместо этого на Маруне чередуются периоды различной освещенности, зависящей от того, какое солнце или какие солнца взошли на небосклон, причем каждому такому периоду присвоено особое наименование. Чаще всего наблюдаются периоды «ауд», «исп», «красный роуэн», «зеленый роуэн» и «умбер». Ночь наступает через неравномерные промежутки времени, определяемые взаимным расположением светил, в среднем примерно раз в год, на Маруне длящийся чуть меньше тридцати ойкуменических суток.

Поверхность планеты преимущественно неблагоприятна для проживания людей, в связи с чем разрозненное и немногочисленное население занимается сельским хозяйством в узкой полосе плодородных предгорий или сосредоточилось в нескольких десятках поселков, а также в единственном крупном городе планеты, Порт-Маре. К востоку от Порт-Мара простираются горные Рунические пределы, где поселились надменные и эксцентричные воины-ученые, руны (их точное число неизвестно). К местной фауне относятся фвай-чи, «псевдоразумные» двуногие аборигены беззлобного нрава. Фвай-чи обитают в высокогорных лесах и защищены от истребления и притеснений как законами, так и местными обычаями. Более подробную информацию см. в каталоге.

Пардеро вернулся к глобусу и скоро нашел Порт-Мар. К востоку от столицы уступами теснились гигантские горные хребты, вершинами устремлявшиеся далеко за границу распространения лесов, далеко за альпийские луга, выше ледников, выше вечно снежных полей — туда, где в разреженной атмосфере уже не выпадали ни дождь, ни снег. По извилистым высокогорным ущельям бурно текли сотни небольших рек, внезапно впадавших в безмятежные озера, в свою очередь переливавшиеся водопадами через края пропастей и порождавшие новый ярус каменистых потоков и зеркальных озер. Крупнейшие долины были поименованы на глобусе: Хаун, Горджетто, Занглорейс, Эккорд, Винтари, Дизбах, Морлюк, Тьюиллин, Шаррод, Рондюс и дюжина других. Названия эти напоминали некий странный, архаический диалект. Пардеро заметил, что ему удивительно легко было их произносить — язык помнил, куда и как повернуться, чтобы произвести тот или иной звук! Когда Колодин, заглянувший ему через плечо, прочел три или четыре названия, Пардеро уже знал, что техник неправильно расставляет ударения — но поправлять не стал.

Оллав окликнул его и указал на фигуры в высокой стеклянной витрине:

— Как вам это нравится?

— Кто это?

— Эйодархальная тризма.

— Что это значит?

— Руническое выражение — я надеялся, что вы, может быть, его вспомните. «Эйодархом» называют владетеля высокого ранга, а «тризма» — учреждение, аналогичное бракосочетанию. В приблизительном переводе — «супружеская пара из высшего света», в руническом понимании этих терминов.

Пардеро внимательно разглядел двоих в витрине — высоких, подтянутых людей, темноволосых и светлокожих. На мужчине были темно-красный суконный костюм изощренного покроя, кираса из темных металлических полос и церемониальный шлем из черного металла и черной ткани. Женщина носила наряд попроще — длинное, почти бесформенное серое платье из полупрозрачной кисеи, белые тапочки и свободный черный чепец, оттенявший скульптурно-бледное точеное лицо.

— Типичные руны, — продолжал Оллав. — Целиком и полностью отвергают общепринятые нормы и космополитические веяния. Обратите внимание на позы, на холодное, бесстрастное выражение лиц. Заметьте также, что между женской и мужской одеждой нет ничего общего — бесспорный признак того, что в руническом обществе мужчины и женщины играют разные, скорее всего несовместимые роли. Женщина — загадка для мужчины. Мужчиной, с точки зрения женщины, движут непоследовательные побуждения. Они настолько непохожи, что могли бы принадлежать к различным расам!

Демософист проницательно взглянул на Пардеро:

— Вам они ни о чем не напоминают?

— Мне они не кажутся странными... так же, как человеческий язык не казался странным в Карфонже, хотя я еще ничего не понимал.

— Именно так! — Перейдя к экрану на противоположной стене, Оллав пробежался пальцами по кнопкам:

— Полюбуйтесь на Порт-Мар, в предгорьях Рунических пределов.

Прозвучал негромкий голос диктора за экраном:

— Вы видите Порт-Мар таким, каким его увидел бы пассажир аэромобиля, подлетающего к городу с юга в период ауда, то есть при полном дневном свете, когда взошли Фурад, Маддар, Осмо и Цирсе.

На экране раскинулась панорама небольших, почти утонувших в древесных кронах жилищ из темных тесаных бревен с розовато-бронзовой отделкой из лепного гипса. Крутые скаты крыш соединялись под случайными углами, образуя живописно-беспорядочные сочетания коньков и фронтонов. Во многих случаях от старых домов, подобно кристаллам на кристаллах, отпочковывались добавленные позднее флигели. То и дело встречались заброшенные, полуразвалившиеся строения.

— Эти кварталы, — продолжал диктор, — построены майярами, первопоселенцами Маруна. Чистокровных майяров практически не осталось, их раса вымирает, майярские районы города пустеют. Первоначально планета называлась «Майяр-Рун» в честь двух соперничавших рас. Руны, прибывшие на Марун позже, почти истребили майяров, но после вмешательства Покрова были изгнаны в восточные горы, где им по сей день запрещено иметь лучевое и другое современное боевое оружие.

Камера спустилась и приблизилась к гостинице величественных пропорций. Диктор пояснил:

— «Королевский рунический отель» — единственное заведение, где останавливаются руны, время от времени вынужденные посещать Порт-Мар. Владельцы отеля делают все необходимое для удовлетворения особых, весьма притязательных требований постояльцев.

Камера повернулась к реке — так, чтобы открылась панорама противоположного берега, застроенного более современными зданиями.

— Теперь перед вами Новый город, — говорил диктор. — Расположенный неподалеку Майярский колледж искусств и технологии может похвалиться выдающейся профессурой и почти десятью тысячами студентов, происходящих в основном из Порт-Мара и сельскохозяйственных районов к югу и к западу от столицы. Руны в колледж не поступают.

— Это почему? — спросил Пардеро, повернувшись к демософисту.

— Руны предпочитают свои методы образования.

— Неуживчивый народ!

— Во многих отношениях. Давайте взглянем на Рунические пределы, — Оллав просмотрел предметный указатель. — Сперва я покажу вам одного из автохтонов, так называемых фвай-чи.

Демософист прикоснулся к кнопке — на экране загорелось изображение высокогорного склона, покрытого пятнами подтаявшего снега и редкими черными деревьями с сучковатыми стволами. Камера быстро приблизилась к одному дереву и сфокусировалась на расширенной нижней части морщинистого черно-бурого ствола. Ствол дрогнул, зашевелился. Неуклюже волоча ноги, от него отделилась массивная черно-бурая двуногая фигура, покрытая неопрятными пучками и клочьями лезущей, дрожащей на ветру шерсти. Диктор заговорил:

— Перед вами фвай-чи. Эти существа по-своему разумны, в связи с чем находятся под защитой коннатига. Лохматый ворс, растущий на шкуре фвай-чи — не просто средство маскировки, позволяющее прятаться от снежных медведей. Ворс содержит гормоны, стимулирующие воспроизведение потомства. Время от времени можно наблюдать, как один фвай-чи покусывает ворс другого. Проглоченные таким образом вещества реагируют с почкой на стенке желудка. Оплодотворенная почка развивается, и в желудке вырастает детеныш, в свое время изрыгаемый родителем. Созревший, почти отделившийся от шкуры ворс на других частях тела фвай-чи выполняет иные, часто не менее важные гормональные функции.

Фвай-чи отличаются мирным нравом, но не беззащитны — провоцировать их опасно. Им приписываются нешуточные, хотя и малоизученные парапсихологические способности, и никто не осмеливается их раздражать.

Камера повернулась и плавно спустилась по крутому склону в горную долину. На лугу у реки приютилось селение — полсотни каменных домов. На утесе, обозревающем долину, высился большой особняк — скорее даже замок. По мнению техника Колодина, этот особняк — или замок — отличался архаичной, излишней изощренностью форм и деталей. Кроме того, пропорции казались чрезмерно стесненными и тяжеловесными, окна-амбразуры — слишком редкими, узкими и высокими. Колодин спросил у Пардеро:

— Что вы об этом думаете?

— Я ничего такого не помню, — Пардеро обхватил голову руками и принялся растирать виски. — Что-то давит, тяжело... Не могу больше смотреть.

— Конечно, нет! — с наигранной веселостью согласился Оллав. — Пойдемте, поднимемся ко мне в кабинет — я налью вам успокаивающей настойки, и замешательство пройдет, поверьте мне.

В течение месяца перед отлетом Пардеро почти ежедневно проводил несколько часов в кабинете № 933 Кольца Миров. Иногда техник Колодин составлял ему компанию. Освен Оллав тоже нередко спускался из Антропологического колледжа, чтобы обсудить те или иные маловразумительные привычки и обычаи рунов. Демософист настоял на том, чтобы Пардеро выучил наизусть следующую таблицу:

Эфраим покинул отель с наступлением семи-ауда. Фурад и Осмо царили в небе, проливая теплый желтый свет — знатоки сочетаний солнц считали его свежим, искрометным, радостно-беспечным, но лишенным вкрадчивой мягкости оттенков полного ауда. Эфраим задержался на минуту, глубоко вдыхая прохладный воздух. Печаль его почти испарилась — лучше было быть кайархом Эфраимом Шарродским, чем мясником, поваром или сборщиком мусора.

Он направился вниз по проспекту Чужеземцев. Оказавшись у моста, вместо того, чтобы повернуть налево и вверх по улице Бронзовых Шкатулок, Эфраим перешел на другой берег реки, в Новый город — и сразу почувствовал себя в среде, радикально отличавшейся от старогородской атмосферы.

Эфраим скоро разобрался в нехитрой планировке Нового города. Четыре главные улицы тянулись параллельно реке — Эстрада, кончавшаяся в студенческом городке, проспект Посредничества и две авеню, названные в честь Ауна и Дуауна, маленьких мертвых миров, вращающихся вокруг Осмо.

Прогуливаясь по Эстраде, Эфраим с интересом и смутным сожалением разглядывал кафе и пивные. С его нынешней, космополитической точки зрения заведения эти выглядели вопиюще невинными. Зайдя в пивной сад, он прошел мимо пары молодых влюбленных, прижавшихся друг к другу на скамье. Сможет ли он когда-нибудь беззаботно предаваться распущенности у всех на глазах? Наверное, даже теперь запреты прошлого стесняли его — в конце концов, его не было на Маруне всего шесть месяцев.

Эфраим обратился к дородному субъекту в белом переднике, производившему впечатление хозяина или управляющего:

— Скажите пожалуйста, вы не знаете некоего Мато Лоркаса?

— Лоркаса? Нет, не встречал.

Эфраим продолжал расспросы, продолжая идти на запад по Эстраде. Наконец девушке, торговавшей в киоске инопланетными журналами, имя Лоркаса о чем-то напомнило. Она махнула рукой в направлении студенческого городка:

— Спросите дальше, в «Гроте сатира». Может быть, он там еще работает. Даже если нет, там знают, где его найти.

И действительно, Мато Лоркас работал в «Гроте сатира», наполняя и расставляя кружки с пивом — высокий молодой человек с живым проницательным лицом и коротко подстриженными черными волосами. Лоркас не пытался производить впечатление прической или манерой одеваться. Когда он говорил, его тонкий рот язвительно кривился то в одну, то в другую сторону, а то и во все стороны сразу.

Эфраим наблюдал, не торопясь возобновлять знакомство. Заметные в Лоркасе чувство юмора, наблюдательность и склонность к преувеличенно цветистым выражениям вполне могли вызывать враждебность в людях, не одаренных этими качествами — но никак не вязались со злобным умыслом или коварством. Тем не менее, факты оставались фактами: вскоре после того, как он познакомился с Мато Лоркасом, Эфраима лишили памяти и отправили странствовать, беспомощного, как младенца, чтобы он потерялся в пучине звезд.

Эфраим подошел к бару и занял место на табурете. Лоркас не замедлил оказаться рядом. Эфраим спросил:

— Вы — Мато Лоркас?

— Так точно!

— Вы меня узнаёте?

Нахмурившись, Лоркас пригляделся. Его лицо прояснилось:

— Рун! Ага, вы тот самый рун! Забыл, как вас зовут.

— Эфраим из Шаррода.

— Как же, прекрасно помню — вы сюда завалились с двумя барышнями. Поди ж ты, какие они все из себя недотроги, не подступишься! А вы здорово изменились! Нет, правда, совсем другой человек! Как идут дела в горных пределах?

— Своим чередом, надо полагать. Вот что — мне нужно с вами поговорить, важное дело. Когда вы освободитесь?

— А я всегда свободен. Хотите, прямо сейчас все брошу и уйду — сколько можно пиво наливать? Эй, Рамон! Я пошел, управляйся сам!

Нырнув под стойку бара, Лоркас мигом оказался на соседнем табурете:

— Кружку пива? Или бокал дельского?

— Нет, благодарю вас, — Эфраим решил вести себя сдержанно и соблюдать осторожность. — Мне еще рано пить, я недавно проснулся.

— Как хотите. Пойдемте, сядем у набережной, с видом на реку. Вот так. Знаете ли, я частенько думал о вас, пытаясь представить себе, как вы ухитрились... ну, то есть, какой выход вы нашли из тупикового, хотя и приятного положения.

— Что вы имеете в виду?

— Вы сопровождали двух красоток... Хотя я понимаю, конечно, что в горных пределах все не так просто.

Сознавая, что он может показаться тупым и скучным собеседником, Эфраим спросил:

— Вы хорошо помните тот день? Что вы помните?

Мато Лоркас протестующе воздел руки:

— Помилуйте, сколько воды утекло! День за днем забавы, пирушки, приключения — всего не упомнишь! Придется пораскинуть мозгами...

Лоркас ухмыльнулся:

— Ладно, шутки в сторону. Частенько вспоминаю ваших подруг, разве о них забудешь? Они так похожи — и такие разные! Какие чары пропадают даром в непостижимых горных пределах! Вышагивают, роняют слова, как заколдованные ледяные статуи — хотя я подозреваю, что одна из них... Бьюсь об заклад, обе растаяли бы как миленькие в подходящей обстановке. По-вашему, я себалист? О, я гораздо хуже — закоренелый чораст[7]!

Лоркас покосился на Эфраима:

— Странно. Вас моя манера выражаться нисколько не шокирует, даже не задевает. Вы и вправду изменились. От чопорного молодого канга за шесть месяцев почти ничего не осталось.

— Судя по всему, так оно и есть, — никак не проявляя нетерпения, отозвался Эфраим. — Так что же все-таки случилось в тот день?

Лоркас снова с сомнением покосился на собеседника:

— Вы не помните?

— Плохо помню.

— Странно. Тогда вы были вполне в курсе событий. Помните, как мы встретились?

— Не совсем.

Подозревая, что его дурачат, Лоркас пожал плечами:

— Я выходил из букинистической лавки Кадуцея. Вы подошли и спросили, как пройти в «Волшебный сад» — там выступали «Марионетки Галлигейда». По-моему, кончался ауд — дело шло к умберу, у меня по умберам всегда приподнятое настроение. С вами были канг Дестиан — так его, кажется, звали? — и не одна, а даже две красотки... А мне, понимаете ли, никогда не подворачивался случай познакомиться с рунами, вот я и предложил проводить вас к «Волшебному саду». Там оказалось, что «Марионетки» только что закончили представление. Девушки повесили носы, и у меня это вызвало приступ безумного альтруизма. Я настаивал, приглашая вас развлечься за мой счет — уверяю вас, обычно со мной такого не бывает. Заказал бутылку вина и скоромные ширмы для желающих... Так вот оно и получилось. Сидели мы впятером. Лиссолет Стелани взирала с недосягаемых аристократических высот, а другая — забыл, как ее звали...

— Лиссолет Маэрио.

— Именно, именно! Эта, пожалуй, была подружелюбнее, но... Вы меня поймите правильно, я не жалуюсь. И потом, с нами был канг Дестиан — какой-то весь язвительный и мрачный, а вы... Вы обращались ко мне любезно, хотя и формально. Я до тех пор никогда не говорил с рунами, а когда узнал, что вы — наследный канг, так и вообще решил, что не зря потратил время и деньги.

Так вот, сидели мы себе, пили вино, слушали музыку. Точнее, вино пил я. Вы и лиссолет Маэрио время от времени отваживались пригубить по глоточку за ширмами. А те двое заявили, что их это не интересует. Барышни пялились на студентов и поражались беспредельной низости их себализма. Я по уши влюбился в лиссолет Стелани — о чем она, конечно, не подозревала. Я изо всех сил распускал хвост и курлыкал — а она изучала меня с отвращением, как опасное насекомое. В конце концов Стелани и Дестиан отправились в отель.

Вы и лиссолет Маэрио держались молодцами, пока не явился Дестиан — передать, что Маэрио приказали немедленно возвращаться под его присмотром. Мы с вами остались вдвоем. Скоро начиналась моя смена в «Трех фонарях», пора было закругляться. Мы прогулялись вверх по Джиббери. Я пошел на работу, вы пошли в отель. Вот и все.

Эфраим глубоко вздохнул:

— Вы не провожали меня в отель?

— Нет. Мы попрощались у «Трех фонарей», причем вы были чем-то изрядно расстроены — уж не знаю, может быть, на вас вино так действует. А теперь простите меня за смелость, но я хотел бы знать, почему вас так беспокоит тот давний умбер?

Эфраим не видел причины скрывать правду:

— Мато Лоркас! В тот давний умбер я потерял память. Я помню себя только после прибытия на космодром в Карфонже на планете Брюс-Танзель. В конце концов мне удалось добраться до Нуменеса и поступить в госпиталь коннатига. Эксперты определили, что я — рун. Вчера я вернулся в Порт-Мар. В «Королевском руническом отеле» я узнал, как меня зовут. Узнал также, что унаследовал титул кайарха Шарродского. Больше ничего не помню. Никого и ничего не узнаю . Прошлое — пустота. Как я буду править Шарродом и отвечать за судьбы людей, если не могу отвечать за себя самого? Я обязан поставить вещи на свои места. С чего начать? И кто виноват? Кто лишил меня памяти? Кто отвел меня на космический вокзал и посадил в звездолет? Что я скажу в Шарроде — как объясню, что произошло? Если в прошлом ничего не осталось, в будущем тоже ничего нет, кроме ошибок, сомнений, замешательства! Подозреваю также, что по возвращении домой не встречу никакого сочувствия.

Лоркас, отозвавшийся на невероятный рассказ тихим восклицанием, откинулся на спинку стула. Глаза его блестели:

— Вы знаете, я вам завидую. Вам повезло. Вам предстоит разгадать великую тайну своего прошлого!

— Не разделяю вашего энтузиазма, — угрюмо возразил Эфраим. — Прошлое нависло надо мной, мне душно, тесно. Враги меня знают — а мне остается только размахивать кулаками в потемках. Я возвращаюсь в Шаррод слепой и беспомощный.

— В вашем положении есть несомненные преимущества, — пробормотал Лоркас. — Кто не прочь стать владетелем горного предела — или, если уж на то пошло, какого бы то ни было предела? Жить в замке под одной крышей с лиссолет Стелани! Я бы не отказался.

— Сами по себе эти обстоятельства, может быть, и привлекательны, но они не помогут мне установить личность обидчика!

— Если допустить, что обидчик существует.

— Существует! Кто-то провел меня на борт «Берениции», кто-то заплатил за билет до Брюс-Танзеля!

— Брюс-Танзель — далекая планета. У вашего врага, видно, деньги водятся.

Эфраим крякнул:

— Кто знает, сколько денег у меня было с собой? Не исключено, что на билет ушли все озоли из моего кармана.

— В этом была бы определенная ирония, — согласился Лоркас. — В таком случае замысел вашего врага не лишен своеобразного изящества.

— Существует и другая возможность, — размышлял вслух Эфраим. — Что, если всю мою теорию следует вывернуть наизнанку?

— Любопытный вопрос. Наизнанку — в каком смысле?

— Что, если я совершил отвратительное преступление, и одно воспоминание о нем настолько для меня невыносимо, что я впал в беспамятство — после чего некий доброжелатель, а не враг, отправил меня как можно дальше от Маруна, чтобы я избежал расплаты за преступление?

Мато Лоркас не удержался от скептической усмешки:

— В моем обществе, по крайней мере, вы вели себя благопристойно.

— В таком случае каким образом я потерял память сразу после того, как попрощался с вами?

Лоркас помолчал несколько секунд:

— В этом может и не быть никакой особенной тайны.

— Мудрецы Нуменеса в тупике. А вас решение моей загадки озарило, как только вы о ней услышали?

— Я знаю одного полезного субъекта — только он не мудрец, — ухмыльнулся Лоркас и тут же вскочил на ноги.

— Пойдемте, навестим его.

Эфраим с сомнением встал:

— Насколько это безопасно? Вдруг во всем виноваты вы? Не хочу опять очутиться на Брюс-Танзеле.

Лоркас рассмеялся:

— Вы больше не рун. У рунов нет чувства юмора. Они ведут жизнь настолько сумасбродную, что любая нелепость им кажется в порядке вещей. Уверяю вас, не я ваш тайный враг! В любом случае, даже если бы я украл ваши деньги, я сам сбежал бы на Брюс-Танзель вместо того, чтобы тратить их на вас.

Эфраим едва поспевал за Лоркасом. Тот продолжал болтать на ходу:

— Мы направляемся в довольно странное заведение. Хозяин — большой чудак. Злые языки говорят, что у него сомнительная репутация. На сегодняшний день его теории вышли из моды — теперь популярен бенкенизм, в колледже только и говорят, что о бенкенистах. Они придерживаются принципа стоической невозмутимости по отношению ко всему, кроме их собственных внутренних норм, а нумерованные микстуры Скогеля существенно подрывают убежденность в реальности таковых норм. Что касается меня, я отвергаю любые моды и поветрия — кроме тех, которые я изобрел сам. Знаете, чем я увлекся в последнее время?

— Чем?

— Руническими пределами! Родословными, накоплением и растратой наследств, поэзией и напыщенными декламациями, церемониальными курениями, легендами о галантных героях, утонченными любезностями и романтическим бахвальством, безумствами эрудитов и учеными изысканиями. Монографии рунов знамениты по всему Скоплению — о них знают даже в Ойкумене, представляете? А вы знаете, что руны вообще не занимаются спортом? У них и понятия такого нет. Никаких игр, никаких легкомысленных развлечений — даже для детей!

— Мне это в голову не приходило. Куда мы идем?

— Вон туда, вверх по улице Смышленой Блохи... Понятное дело, вы не прочь узнать, почему эту улицу так называют.

Пока они шли, Лоркас рассказывал скабрезную притчу. Эфраим пропустил ее мимо ушей. Обогнув очередной угол, они оказались на улице, где преобладали специализированные и даже сомнительные заведения — киоск, торговавший жареными улитками, пассаж для любителей азартных игр, кабаре, украшенное красными и зелеными фонарями, бордель, магазин новинок, туристическое агентство, лавка с витриной, изображавшей стилизованное дерево жизни — золотистые фрукты на ветвях служили рекламными ярлыками-ценниками, но кто-то украсил прописные наименования товаров таким количеством капризных завитушек, что они практически не поддавались прочтению. Здесь Лоркас остановился:

— Только говорить буду я — если Скогель не задаст вопрос, обращаясь непосредственно к вам. Его чудные манеры всех отпугивают — но я-то знаю, это напускное. Подозреваю, по крайней мере. Так или иначе, ничему не удивляйтесь. Кроме того, если Скогель назовет цену, сразу соглашайтесь, даже если у вас есть возражения. Скогель не выносит любителей торговаться. Ну, пойдемте, попытаем счастья!

Лоркас зашел в лавку. Эфраим неохотно последовал за ним.

Из полутьмы в глубине лавки появился Скогель — тощий, как жердь, среднего роста, с длинными руками, круглым лицом воскового оттенка и торчащей во все стороны пыльно-бурой щетиной волос.

— С добрым аудом! — приветствовал его Лоркас. — Вам так и не удалось что-нибудь получить с нашего приятеля Будлза?

— Конечно, нет! Но я ничего и не ожидал — и обошелся с ним соответственно.

— То есть?

— Вам известны капризы Будлза. Водный настой какодила — все, чего он от меня добился. Сможет ли какодил способствовать достижению его целей? Это уже другой вопрос.

— Мне он не жаловался — хотя, по правде говоря, в последнее время Будлз выглядит несколько подавленно.

— Он в любой момент может обратиться ко мне за утешением, это зависит только от него. И кто же у нас этот господин? Что-то в нем напоминает руна, но что-то еще говорит об инопланетном воспитании.

— Вы правы в обоих отношениях. Мой спутник — рун, но он недавно провел довольно много времени на Нуменесе, а также на Брюс-Танзеле. Вам, конечно, интересно было бы знать, какого черта его туда занесло? Ответ прост — у него отшибло память. Я сказал ему, что на его месте я в первую очередь обратился бы за помощью к вам.

— Еще чего! Я не храню память, как слабительное, в коробочках с аккуратными ярлычками. Ему придется самому изобрести новые воспоминания. Это достаточно просто, не правда ли?

Лоркас обменялся с Эфраимом удрученно-веселым взглядом:

— Будучи человеком неуступчивым, мой знакомый не желает довольствоваться подделкой и настаивает на восстановлении оригинальных воспоминаний.

— У меня их нет. Пусть ищет там, где потерял.

— У него их украли. Похититель посадил его, беспамятного, на звездолет, следовавший до Брюс-Танзеля. Мой знакомый всей душой надеется найти и наказать обидчика — о чем красноречиво свидетельствуют его решительный подбородок и горящие глаза.

Закинув голову, Скогель расхохотался и шлепнул ладонями по прилавку:

— Совсем другое дело! Так им и надо! Расплодились, мошенники, наживаются безнаказанно, управы на них нет! Мщение, возмездие! Что может быть лучше? Желаю удачи! Доброго ауда, сударь.

И Скогель, повернувшись к посетителям спиной, промаршировал на негнущихся ногах в полумрак, царивший в недрах его лавки. Эфраим с изумлением глядел ему вслед, но Лоркас жестом посоветовал хранить терпение. Через некоторое время Скогель вернулся к прилавку:

— Так что вам будет угодно на этот раз?

Лоркас ответил:

— Насколько я помню, неделю тому назад вы сделали одно любопытное замечание...

— По какому поводу?

— По поводу психоморфоза.

— Громкое слово! — ворчливо отозвался Скогель. — Я употребил его необдуманно.

— Не может ли этот процесс иметь какое-то отношение к затруднениям моего знакомого?

— Разумеется, может. Почему нет?

— И в чем заключается, в данном случае, причина психоморфоза?

Скогель оперся на прилавок, наклонился над ним и всмотрелся Эфраиму в лицо с напряженным вниманием филина, прислушивающегося к ночным шорохам:

— Вы — рун?

— Несомненно.

— Как вас зовут?

— Судя по всему — Эфраим, кайарх Шарродский.

— Значит, вы богаты.

— Мне неизвестно, богат я или нет.

— И вы желаете восстановить свою память?

— Само собой.

— Вы обратились не по адресу. Я предлагаю товары и услуги совсем другого рода. — Скогель хлопнул ладонью по прилавку и повернулся, чтобы снова уйти.

Лоркас вкрадчиво произнес:

— Мой знакомый настаивает на том, чтобы вы по меньшей мере приняли вознаграждение или гонорар за консультацию.

— Вознаграждение? За что? За слова? За догадки и гипотезы? Вы что думаете, у меня нет ни стыда, ни совести?

— Ни в коем случае! — твердо заявил Лоркас. — Но мой знакомый хотел бы знать, куда и каким образом пропала его память.

— Что ж, выскажу предположение — так и быть, бесплатно. Вашему знакомому скормили ворс фвай-чи. — Скогель обвел рукой полки, сундуки и шкафы своей лавки, уставленные флаконами и бутылями разнообразнейших форм и размеров, пучками кристаллизованных трав, каменными кувшинами и горшками, какими-то металлическими приспособлениями, склянками, пузырьками и пробирками — не поддающееся описанию нагромождение всякой чепухи.

— Открою вам истину! — глубокомысленно объявил Скогель. — По большей части мой товар, в функциональном отношении, абсолютно бесполезен. В психическом, символическом, подсознательном плане, однако, он чрезвычайно эффективен! Каждый препарат исполнен зловещей силы — порой я чувствую себя осажденным духами стихий. Например, отвар паучьей травы с микроскопической добавкой перетертого дьяволова ока дает потрясающие результаты. Бенкенисты — молокососы, недоумки! — утверждают, что мои препараты действуют только на тех, кто в них верит. Неправда! Паракосмические флюиды, не поддающиеся человеческому пониманию, пронизывают наш организм — как правило, мы их не ощущаем и не осознаем, ибо наши органы чувств лишены опоры, ведут отсчет в другой системе координат, перемещающейся, если можно так выразиться, вместе с этими таинственными течениями. Только проверенные временем практические методы, вызывающие насмешки и презрение бенкенистов, позволяют в какой-то мере манипулировать этой непостижимой средой. И что же? Меня называют шарлатаном за то, что я констатирую непреложный факт! — Торжествующе улыбаясь во весь рот, Скогель яростно шлепнул по многострадальному прилавку.

Робко намекая на необходимость вернуться к первоначальной теме разговора, Лоркас спросил:

— И все-таки, как насчет фвай-чи?

— Терпение! — рявкнул Скогель. — Дайте мне насладиться мимолетной возможностью удовлетворить тщеславие. В конце концов, я не слишком уклоняюсь от интересующего вас предмета.

— Нет-нет, что вы! — торопливо согласился Лоркас. — Разглагольствуйте, сколько хотите.

Не слишком умиротворенный Скогель продолжил цепь умозаключений:

— Я давно предполагал, что фвай-чи взаимодействуют с паракосмосом гораздо интенсивнее, чем люди, хотя они немногословны и не объясняют, каким образом им удается делать невозможные, казалось бы, вещи — или, скорее, воспринимают многомерную среду как нечто должное и самоочевидное. Так или иначе, фвай-чи — в высшей степени своеобразная, наделенная неожиданными способностями раса. Майяры, по крайней мере, это понимают. Я говорю, конечно, о последней горстке чистокровных представителей некогда многочисленного народа, прозябающей за холмом. — Скогель вызывающе перевел взгляд с Лоркаса на Эфраима, но не встретил никаких возражений.

Скогель заговорил снова:

— Некий шаман-майяр с какой-то стати возомнил, что он у меня в долгу, и не так давно пригласил меня в Атабус засвидетельствовать казнь. Он разъяснил весьма необычный аспект майярской системы правосудия. Подозреваемый — или приговоренный, что с точки зрения майяров почти одно и то же — принимает дозу ворса фвай-чи, после чего регистрируются его реакции. В одних случаях наблюдаются галлюцинации или оцепенение, в других — лихорадочные акробатические номера, конвульсии, чудеса ловкости и сообразительности или мгновенная смерть. Невозможно отрицать, что майяры — практичный народ. Они испытывают живой интерес к возможностям человеческого организма и считают себя великими учеными. В моем присутствии подозреваемого заставили принять небольшую дозу золотисто-коричневого смолистого вещества, время от времени покрывающего спинной ворс фвай-чи. Узник немедленно вообразил себя четырьмя разными людьми, завязавшими оживленную беседу друг с другом и со зрителями — гортань и язык одного человека внятно воспроизводили голоса двух, а иногда и трех участников разговора одновременно. Пригласивший меня шаман рассказал о нескольких других известных эффектах ворса фвай-чи, в том числе упомянул о разновидности, полностью стирающей человеческую память. Вот почему я предположил, что в вашем случае имело место отравление ворсом фвай-чи.

Гордо улыбаясь, взволнованный Скогель поглядывал то на одного посетителя, то на другого:

— Короче говоря, таково мое заключение.

— Все это прекрасно и замечательно, — сказал Мато Лоркас. — Но как исцелить моего приятеля?

Скогель беспечно махнул рукой:

— Исцеление невозможно — по той простой причине, что лекарств, способных обратить вспять действие ворса фвай-чи, не существует. Чего нет, того нет. Что прошло, тому не бывать.

Лоркас огорченно посмотрел на Эфраима:

— Ну вот, одно по меньшей мере ясно. Вас отравили ворсом фвай-чи.

— Кто, хотел бы я знать? — бормотал Эфраим. — И зачем?

Лоркас повернулся было к Скогелю, но лавочник уже исчез за дверью лаборатории в темной глубине помещения.

Когда еще только начинался исп, Эфраим прибыл в управление местной воздушно-транспортной службы и обнаружил, что опередивший его Лоркас уже нанял аэромобиль, не отличавшийся элегантностью — металлическая обшивка местами проржавела, прозрачный купол кабины слегка помутнел, выщербленная отбортовка гондолы двигателя выглядела так, будто ее наскоро выправляли ударами кувалды. Лоркас извинился:

— Ничего лучше нет, но это надежная машина. Владелец уверяет, что двигатель не отказывал ни разу за сто два года службы.

Эфраим скептически обозревал антикварный летательный аппарат:

— Меня мало беспокоит ее внешний вид — лишь бы доставила нас в Шаррод.

— Рано или поздно драндулет развалится — скорее всего, в воздухе. Тем не менее — вы же не хотите карабкаться по горным тропам фвай-чи, держась за хвост норовистого шанка? Пеший путь труден, опасен и займет много времени. Кроме того, такой способ передвижения недостоин вашего высокого звания.

— В том, что вы говорите, есть определенный смысл, — признал Эфраим. — У вас нет другого багажа?

— Все свое ношу с собой! Позвольте, однако, обратить ваше внимание на одну деталь. Почему бы вам не предупредить заранее о своем приезде, чтобы вас приняли, как подобает?

— И чтобы нас сбили по пути?

Лоркас покачал головой:

— Рунам запрещено владеть воздушными транспортными средствами и оружием, способным выводить их из строя — именно по этой причине. Дело в том, что на подготовку официальной встречи кайарха уходит некоторое время и — если я могу взять на себя такую смелость и дать вам совет — торжественная встреча позволит вам произвести правильное впечатление после длительного отсутствия. Чтобы вы не роняли достоинство, я могу связаться с Шарродом от вашего имени, в качестве ассистента.

— Хорошо, пусть будет по-вашему.

— Кто в настоящее время возглавляет тризму — крайке Сингалисса?

— Надо полагать.

Пользуясь видеофоном не менее древним, чем аэромобиль, Лоркас нашел и набрал номер.

На экране появился лакей в черной ливрее с алыми нашивками:

— Отвечает странг Бен-Буфаров. Назовите причину вашего вызова.

— Я хотел бы поговорить с крайке Сингалиссой, — сказал Лоркас. — У меня для нее важное сообщение.

— Вам придется позвонить в другое время. Крайке на совещании, посвященном подготовке церемонии облачения.

— Даже так? И кто же облачается?

— Новый кайарх.

— Кто станет кайархом?

— Канг Дестиан — к нему переходит право наследия.

— И как скоро должна состояться церемония?

— Через неделю, когда кайарх Эфраим будет официально объявлен пропавшим без вести.

Лоркас рассмеялся:

— Будьте добры, сообщите крайке, что церемонию облачения можно отменить — кайарх Эфраим возвращается в Шаррод!

Лакей уставился в экран:

— Не могу взять на себя ответственность за такое извещение.

Эфраим подошел к видеофону:

— Вы меня узнаёте?

— А, ваше могущество![8] Как я могу вас не узнать!

— Доставьте сообщение, переданное его благородием Мато Лоркасом.

— Сию минуту, ваше могущество!

Лакей согнулся в глубоком формальном поклоне и пропал в расплывчатом ореоле послесвечения.

Эфраим и Лоркас вернулись к аэромобилю и забрались в кабину. Пилот бесцеремонно захлопнул купол и нажал на педаль акселератора. Дряхлый аппарат с дрожью и кряхтением поднялся над стоянкой и рывком двинулся вверх и вперед — на восток.

Пилот, представившийся как Тайбер Флоссиг, болтал, обернувшись через плечо и не обращая внимания ни на альтиметр, ни на проносившийся под ними ландшафт — машина пролетела в какой-то сотне метров над Первым эскарпом. Только после этого, будто вспомнив о чем-то давно забытом, пилот ленивым движением руки заставил ее подняться еще метров на триста. Внизу расстилались высокогорные луга — облака отражались в десятках обширных озер, окруженных разрозненными рощицами ивы-ущельницы и горного скавра, чернели одиночные деревья-катафалки с прижавшимися к земле сучковатыми стволами. В полусотне километров к востоку возносились выше облаков обнаженные утесы Второго эскарпа. Обсуждая появившиеся внизу обнажения пород, Флоссиг заявил, что в этих местах часто находят драгоценные камни — турмалины, перидоты, топазы и шпинели, но что их добыча запрещена в связи с предрассудками фвай-чи:

— По их представлениям, это святая земля или что-то в этом роде — в договоре так и сказано. Для них самоцвет не лучше обычного камня, но они чуют человека километров за семьдесят и насылают на него порчу — неизлечимую чесотку, воспаление мочевого пузыря или пятна по всей коже, как на пегом шанке. Так что здесь никто не бывает.

Эфраим указал вперед, на вырастающий грозной стеной эскарп:

— Если вы срочно не подниметесь на полкилометра, через минуту мы разобьемся вдребезги.

— Да-да, — спохватился Флоссиг. — Внушительный хребет, не правда ли? Окажем ему должное уважение. — Аэромобиль стал подниматься с таким ускорением, что у пассажиров душа ушла в пятки, а из гондолы двигателя раздался прерывистый скрежет, не на шутку встревоживший Эфраима:

— Кажется, машина наконец разваливается?

Недоуменно нахмурившись, Флоссиг прислушался:

— Действительно, странный звук — никогда ничего подобного не замечал! Но подумайте сами — если бы вам было столько лет, сколько этой штуковине, у вас тоже в кишках бурчало бы. Старость не радость.

Как только курс летательного аппарата более или менее выровнялся, подозрительные шумы стихли. Лоркас указал на Третий эскарп — до него оставалось еще километров семьдесят:

— Начинайте потихоньку подниматься. Если не перегружать двигатель, до Шаррода мы как-нибудь дотянем.

Флоссиг не возражал — постепенно набирая высоту, аэромобиль приблизился к гигантскому горбу Третьего эскарпа. Под машиной проплывали зазубренные скалы, снежные перевалы и пропасти, изредка перемежавшиеся узкими лесистыми долинами. Величественным взмахом руки Флоссиг предложил страшновато-великолепный пейзаж вниманию своих спутников:

— Сколько хватает глаз, среди бесплодных нагромождений камня и льда практически нет ни души — кое-где ютятся, может быть, десятка два изгоев, бежавших от правосудия или от самих себя. В Порт-Маре преступник долго скрываться не может — здесь его последняя надежда.

Ни Лоркас, ни Эфраим никак не прокомментировали монолог пилота. Аэромобиль нырнул в глубокую расщелину, скользя мимо неровных каменных стен, обступивших с обеих сторон — жестокие порывы ветра бросали аппарат из стороны в сторону. Темное ущелье неожиданно кончилось, и машина полетела над хребтами, ступенчатыми утесами спускавшимися в речные долины. Флоссиг снова описал рукой щедрую дугу:

— Пределы, славные Рунические пределы! Прямо под нами — Вайерд, его стерегут Стражи Молчания... А теперь мы летим над Шеррасом. Видите замок — там, посреди озера?

— Сколько еще до Шаррода?

— Уже близко — вот только через хребет перевалим. На такие вопросы всегда один ответ, хе-хе. И зачем вы собрались в столь неуютные края?

— Из любопытства, допустим.

— Ничего вы от рунов не добьетесь — молчат, как могилы, все до одного. Вот, к примеру, под нами — уже позади, правее — видите городок с высокими деревьями вдоль улиц? Тангвиль — там от силы две-три тысячи человек. Говорят, у кайарха Танжисселя не все дома по женской части — прячет узниц в подземельях, где им кажется, что наступил бесконечный мерк, и наносит визиты в любое время, как только приспичит. За исключением мерка, разумеется, когда он совершает вылазки в город.

— Враки! — пробормотал Эфраим, но пилот его не услышал.

— Остроконечный пик слева — Феркюс...

— Эй! Выше, выше! — завопил Лоркас. — Вы что делаете? Мы об скалу расшибемся!

Флоссиг раздраженно дернул штурвал — машина взмыла по крутой дуге, едва проскочив над утесом, напугавшим Лоркаса. Некоторое время пилот хранил обиженное молчание. Горные склоны опускались и поднимались. Презирая безопасность ясного неба и демонстрируя полное безразличие к машине, топографии местности и пассажирам, Флоссиг лавировал среди многогранных утесов и обрывистых ущелий, чуть не задевая днищем крутые ледники и оползни. Лоркас то и дело издавал тревожные восклицания, но Флоссиг их стоически игнорировал и, наконец, направил аэромобиль вглубь довольно широкой долины длиной километров двадцать пять, местами неравномерно сужавшейся. С восточной стороны виднелся водопад, низвергавшийся с высоты шестисот метров в озеро. По берегам раскинулся город Эсх. Из озера медленно вытекала одноименная река, излучинами блуждавшая по зеленым лугам под твердыней странга Бен-Буфаров и, спускаясь блестящим каскадом многочисленных запруд, исчезавшая в теснине с западной стороны.

В окрестностях города долина приобретала достаточно цивилизованный вид — поля, окаймленные плотными живыми изгородями ежевики, казалось, прятались от посторонних взоров. Кое-где на лугах паслись стада, а ближе к крутым склонам с обеих сторон долины темнели фруктовые сады. Ниже по течению пастбища перемежались пролесками банисса, белого дуба, шрака и ойкуменического тиса. В прозрачном воздухе кроны деревьев — темнозеленые, багряные, пепельно-охряные, бледно-зеленые — сочно выделялись, как мазки свежей краски на черном бархате. Эфраим почти улыбнулся, охваченный внезапной жгучей волной неизъяснимых чувств. Давали о себе знать померкшие воспоминания? Такие «проблески» в последнее время случались все чаще. Взглянув на спутника, Эфраим обнаружил, что Лоркас тоже любуется открывшейся картиной — с завистливым восхищением.

— Я слышал, что руны любовно опекают каждый камень в своих владениях, — ответил на его взгляд Лоркас. — Теперь понятно, почему. Горные пределы — райские кущи, соперничающие красотой.

Выгрузив немногочисленные пожитки пассажиров, Флоссиг стоял в ожидающей позе. Мато Лоркас обратился к нему, четко выговаривая слова:

— Мы заплатили за проезд вперед, еще в Порт-Маре. Ваш начальник пожелал удостовериться в нашей платежеспособности — видимо, не слишком рассчитывая на успешное завершение полета.

Флоссиг вежливо улыбнулся:

— В подобных обстоятельствах обычно подразумевается, что водитель получает чаевые.

— Чаевые?! — с чувством воскликнул Эфраим. — Будьте довольны, если вас не оштрафуют за преступное пренебрежение правилами воздушного движения!

— Кроме того, — добавил Лоркас, — вы останетесь здесь, пока его могущество кайарх не разрешит вам удалиться. В противном случае его тайным агентам в Порт-Маре будет приказано встретить вас по возвращении и переломать вам кости.

Флоссиг поклонился, всем видом показывая, что его достоинство глубоко оскорблено:

— Как вам угодно. За долгие годы наше агентство заслужило высокую репутацию. Если бы я знал, что везу высокородного владетеля Шаррода, то отнесся бы к своим обязанностям с надлежащей формальностью. «Каждому свое!» — лозунг нашей фирмы.

Лоркас и Эфраим уже повернулись лицом к странгу Бен-Буфаров — замку из черного камня, отделанного темно-коричневой плиткой, деревом и лепным гипсом, возведенному согласно традициям рунов, предпочитавших вытянутые по вертикали формы. Залы первого этажа обступили десятиметровые стены с узкими высокими окнами, а на этом внушительным основании высилась хитроумная система башен, башенок, террас, аркадных галерей, эркеров, балконов и пинаклей. «Вот я и дома! — думал Эфраим. — Мои ноги исходили эту землю вдоль и поперек». Он смотрел на запад вдоль реки — туда, где за лугами и запрудами, за чередующимися лесистыми отрогами цвета приглушались дымкой расстояния, постепенно превращаясь в лиловато-серые тени под дальними утесами. Вид этот тысячи раз открывался его глазам... Эфраим его не помнил.

О приезде кайарха уже знали в городе. К странгу спешили несколько десятков мужчин в черных куртках и светлых кожаных панталонах, и примерно столько же женщин в длинных серых кисейных платьях.

Приближаясь, горожане почтительно кланялись, ритуальными жестами снимая и прижимая к груди головные уборы, после чего делали еще несколько шагов и останавливались точно на расстоянии, предписанном этикетом.

Эфраим спросил:

— Как обстояли дела в мое отсутствие?

Ответил самый пожилой:

— Трагически, ваше могущество! Кайарха нашего, Йохайма, пронзила горджетская стрела. В остальном дела идут не так уж плохо — но и не слишком хорошо. Многих одолевают сомнения, дурные предчувствия. Было вторжение вооруженной банды из Торре. Канг Дестиан приказал дружине выступить, но соответствия рангов[9] почти не нашлось и никакой битвы, по сути дела, не получилось. Наша кровь кипит жаждой мщения! Госсо Горджетский должен быть наказан. Канг Дестиан без конца откладывает наступление. Когда он призовет к оружию? Не следует забывать, что наши паруса грозят Горгансу с вершин Ойефольга. Мы можем вторгнуться в Горджетто, пока Госсо потеет и хнычет от страха. Навалимся всей дружиной, и стены Горганса падут!

— Все в свое время, — кивнул Эфраим. — Теперь я направляюсь в странг Бен-Буфаров, чтобы выяснить, какие нарушения там допускались, пока меня не было. Вам известны какие-нибудь проступки? Есть подозрения?

Старейшина снова поклонился, обнажив седую голову и прижимая шляпу к груди:

— Не осмеливаюсь даже задумываться о возможных нарушениях в стенах Бен-Буфара, и тем более не позволил бы себе высказываться по поводу неподтвержденных слухов и подозрений.

— Скажите все, что знаете, — настаивал Эфраим. — Тем самым вы окажете услугу своему кайарху.

— Как будет угодно вашему могуществу — но учитывайте, пожалуйста, что в городе ничего толком не понимают, да и не наше это дело! Придирчивые блюстители нравов не одобряют предлагаемую тризму крайке Сингалиссы и кайарха Рианле Эккордского.

— Как же так? — воскликнул Эфраим. — А что будет делать крайке Дервас?

— Ходят слухи, что ее сошлют в деревню. Такова цена, запрошенная Сингалиссой за Дван-Джар, где Рианле непременно желает строить павильон. По крайней мере, таково всеобщее убеждение. Сообщалось также о предстоящей тризме канга Дестиана и лиссолет Маэрио. Если обе тризмы состоятся, что тогда? Не займет ли Рианле первое место в совете Шаррода? Но теперь вы вернулись полноправным кайархом — эти вопросы отпадают сами собой.

— Благодарю за прямоту, — сказал Эфраим. — Что еще происходило в последнее время?

— Ничего особенного, ваше могущество. Хотя, по-моему, шардам не мешало бы подтянуться. Нет, чтобы сидеть дома и стеречь свое добро! Бездельники! Валяют дурака, как только наступит мерк, а иные проходимцы устраивают форменные безобразия! Уж мы боимся отпирать засовы, когда восходят солнца — не лежит ли труп на крыльце? Опять же, теперь вы наведете порядок, злодейства пойдут на убыль.

Старейшина еще раз поклонился и отошел. Отпустив продолжавшего дуться Флоссига, Эфраим и Лоркас направились к воротам странга по обширному наружному двору.

Пока они приближались, в сторожевых башенках над углами ворот появились два герольда. Подбоченившись в симметричных картинных позах, они задрали спиральные раструбы бронзовых горнов-душескребов и устроили возбужденную, режущую слух перекличку. Ворота широко распахнулись — за ними стоял навытяжку взвод часовых. Наружу прошествовали еще четыре герольда с душескребами, не замедлившие разразиться лихорадочной лавиной звуков — в ней можно было угадать, однако, определенный ритмический контрапункт.

Пройдя под сводчатой аркой, напоминавшей скорее короткий туннель, Эфраим и Лоркас оказались на внутреннем дворе. В кресле с высокой спинкой перед ними сидела крайке Сингалисса. Рядом с ней стоял, нахмурив черные брови, канг Дестиан.

Крайке поднялась на ноги — ростом почти не уступавшая Дестиану, явно привыкшая повелевать женщина с блестящими глазами и угловатыми чертами лица. Ее черные волосы были повязаны на манер тюрбана серым платком, а длинное серое платье на первый взгляд казалось блеклым, даже безжизненным — пока глаз не начинал различать едва уловимую игру света и теней на полуприкрытой тонкой тканью фигуре.

Сингалисса громко и мелодично произнесла:

— Мы устроили ритуальную встречу, хотя — зачем бы я стала это отрицать? — ваше возвращение несвоевременно. Как вы, несомненно, позаботились узнать, меньше чем через неделю ваше наследное право потеряло бы законную силу. Возникает впечатление, что вы пренебрегли элементарной благовоспитанностью, не сообщив о своих намерениях, поскольку предусмотрительность требовала, чтобы мы приняли меры, обеспечивающие непрерывную преемственность власти.

— Ваши замечания естественны, — ответил Эфраим, — и я мог бы даже с ними согласиться, если бы они не были основаны на заведомо ложных предпосылках. Уверяю вас, мои затруднения значительно превосходили любые причиненные вам неудобства. Тем не менее, сожалею о том, что нарушил ваши планы, и понимаю разочарование Дестиана.

— Не сомневаюсь, — кивнул Дестиан. — Могу ли я поинтересоваться, какими обстоятельствами было вызвано ваше длительное отсутствие?

— Разумеется — вы вправе требовать разъяснений. В Порт-Маре мне подмешали в вино наркотик. В бессознательном состоянии меня посадили на звездолет и отправили на далекую планету. Там мне пришлось преодолеть много препятствий, и я сумел вернуться на Марун только вчера. При первой возможности я нанял аэромобиль и прилетел в Шаррод.

Дестиан досадливо поджал губы, подернул плечами и отвернулся.

— Чрезвычайно любопытно! — звучным голосом вставила Сингалисса. — Кто решился на такое злодеяние?

— Мы подробно обсудим этот вопрос в дальнейшем.

— Как вам угодно, — крайке чуть наклонила голову в сторону Лоркаса. — И кто же этот господин?

— Имею честь представить моего друга, высокородного Мато Лоркаса. Он оказал мне неоценимую помощь и будет нашим гостем. Насколько я помню, господину Лоркасу и кангу Дестиану представился случай познакомиться в Порт-Маре.

Две или три секунды Дестиан не сводил глаз с Лоркаса, потом что-то беззвучно пробормотал и отвернулся. Лоркас произнес с подчеркнутой учтивостью:

— Это была незабываемая встреча! Рад возобновить знакомство.

В глубине колоннады, в тени высокой проходной арки бесшумно показалась — можно сказать, постепенно материализовалась — фигура молодой женщины. Эфраим узнал лиссолет Стелани, изящную и стройную в ореоле полупрозрачного серого платья-вуали. Глаза Стелани мрачновато блестели подобно глазам крайке Сингалиссы, но ее деликатные черты отличались скорее задумчивостью, нежели властностью. Ее выражение лица и неподвижная поза говорили об отстраненности и безразличии — она встретила Эфраима и Лоркаса так, будто вышла взглянуть на заблудившихся незнакомцев. Лоркас увлекся обворожительной Стелани еще в Порт-Маре и, насколько мог заметить Эфраим, его интерес к ней не убавился — напротив, чувства его были более чем очевидны, хотя никто из присутствующих не брал на себя труд обратить на них внимание.

Почувствовав присутствие Стелани, Сингалисса обратилась к ней через плечо:

— Как видишь, кайарх Эфраим снова с нами. Он подвергся возмутительным унижениям — кто-то сыграл с ним злую шутку.

— Неужели? — тихо отозвалась Стелани. — Очень сожалею. И все же тот, кто отваживается бродить по задворкам Порт-Мара, тем самым берет на себя ответственность за последствия. Кроме того, кайарх оказался в весьма и весьма сомнительной компании.

— Мы все глубоко обеспокоены происшедшим, — продолжала Сингалисса, — и, конечно же, сочувствуем кайарху. Он привез из Порт-Мара знакомого, некоего господина Лоркаса — кажется, так его зовут?

Полное отсутствие реакции со стороны лиссолет выглядело бы дружелюбнее мимолетного движения ее головы. Стелани обратилась к Эфраиму тоном, по звонкости и мелодичности не уступавшим голосу ее матери:

— Кто же так бессердечно с вами обошелся?

За Эфраима ответила Сингалисса:

— В данный момент кайарх предпочитает не вдаваться в подробности.

— Но унижение кайарха оскорбляет нас всех! Мы обязаны разобраться в этой истории.

— Совершенно справедливо, — подтвердила крайке.

Эфраим наблюдал за спектаклем с мрачной улыбкой:

— Мне почти нечего сказать. Я настолько же озадачен, как и вы — пожалуй, больше вашего.

— Больше нашего? — удивилась Стелани. — Мы ничего не знаем.

Сингалисса поспешно вмешалась:

— Кайарх и его знакомый устали от долгого пути — им пора отдохнуть и освежиться.

Снова повернувшись к Эфраиму, она спросила:

— Надо полагать, вы займете почетные покои?

— Не вижу причины нарушать традицию.

Повернувшись, Сингалисса жестом подозвала убеленного сединами широкоплечего служителя — на нем, помимо черной с алыми нашивками ливреи Бен-Буфаров, были черная бархатная треуголка и расшитая серебром мантия из того же материала:

— Агнуа! Принесите кайарху все, что ему потребуется, из Северной башни.

— Сию минуту, ваше благоволение! — старший камергер Агнуа удалился.

Эфраим проснулся в спальне кайарха и лежал в полутьме. Часы на камине показывали, что наступил ауд, но Фурад и Маддар должны были скоро зайти, уступив небо прохладному испу. Второй циферблат часов указывал суточное порт-марское время — Эфраим проспал семь часов, больше, чем намеревался.

Глядя на высокий свод, Эфраим размышлял о положении, в котором он очутился. Его преимущества можно было пересчитать по пальцам. Он правил прекрасной горной долиной из замка, полного очарования древности. Ему удалось, как минимум, частично нарушить планы врага — или врагов. Теперь неприятелю — неприятельнице, неприятелям? — тоже приходилось поломать голову. Следовало ли терпеть дальнейшее пребывание противников в странге Бен-Буфаров? Если да, с какой целью? Эти люди были с ним в Порт-Маре, когда его лишили памяти... Одна эта мысль заставила Эфраима задрожать от ярости и вскочить с постели.

Он выкупался и позавтракал — если это можно было назвать завтраком — холодным мясом с хлебом и фруктами, найденными в трапезной. Не понимая обычаи рунов, такое меню можно было бы счесть намеренным оскорблением... Эфраим задумался о введении новшеств. Почему руны должны вести себя с преувеличенной брезгливостью, когда триллионы других людей пируют веселыми компаниями, нисколько не обеспокоенные неприличностью поглощения пищи? Но нарушение традиций в одиночку вызвало бы лишь отвращение и осуждение. Решение проблемы приходилось отложить.

В шкафах гардеробной Эфраим нашел одежду, оставленную им, по-видимому, шесть месяцев тому назад — на его взгляд одежды было немного, и она отличалась чрезмерной веселостью расцветки. Он снял с вешалки и рассмотрел кафтан горчичного цвета с черной узорчатой вышивкой и алой подкладкой — щегольской наряд, несомненно подчеркивавший достоинства внешности молодого канга в дружеской обстановке.

Хмыкнув, Эфраим перешел к изучению других костюмов. Теперь он пожалел о том, что не уделил больше внимания гардеробу кайарха Йохайма. Он успел лишь мельком взглянуть на него — осталось только общее впечатление подобающей владетелю сдержанной элегантности.

Эфраим задумчиво вышел в парадную гостиную и вызвал Агнуа. Камергер был чем-то смущен — его бледно-голубые глаза бегали и, пока он кланялся, пальцы его больших холеных рук нервно сжимались, будто он разминал в кулаках комки глины.

Прежде чем Эфраим успел к нему обратиться, Агнуа торопливо произнес:

— Ваше могущество, эйодархи Шаррода просят предоставить им аудиенцию в кратчайшие возможные сроки. Если это устроит ваше могущество, они желают встретиться с вами через два часа.

— Аудиенция подождет! — прорычал Эфраим. — Следуйте за мной.

Он провел Агнуа в гардеробную, встал посреди комнаты и остановил на лице камергера холодный взгляд, заставивший того испуганно моргнуть:

— Как вы знаете, меня не было в Шарроде почти шесть месяцев.

— Так точно, ваше могущество.

— Мне пришлось пережить немало неприятностей, в том числе инцидент, вызвавший частичную потерю памяти. Я говорю об этом, полагаясь на ваше умение держать язык за зубами.

— Естественно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать доверие вашего могущества, — запинаясь, проговорил Агнуа.

— Я забыл многие тонкости и детали рунических обычаев и вынужден пользоваться вашей помощью. Например, возможно ли, чтобы эти костюмы составляли весь мой гардероб?

Агнуа облизал губы:

— Нет, ваше могущество. Крайке выбрала отдельные предметы одежды. Их принесли сюда.

— Я это носил, будучи кангом?

— Да, ваше могущество.

— Эти наряды отличаются щегольским, даже экстравагантным покроем. Считаете ли вы, что они подобают человеку моего сана?

Агнуа потянул себя за кончик бледного длинного носа:

— Не совсем, ваше могущество.

— Если бы я появился перед эйодархами в одном из этих костюмов, они сочли бы мое поведение легкомысленным и безответственным, не так ли? Обо мне стали бы говорить за спиной, что я — невоспитанный юнец, недостойный занимать высокую должность кайарха.

— Подозреваю, что вы правы.

— Каковы, в точности, были указания Сингалиссы?

— Она приказала перенести эту одежду в вашу гардеробную. Она заметила также, что предоставление вам каких-либо рекомендаций, противоречащих предпочтениям вашего могущества, выглядело бы непростительной вольностью как с вашей точки зрения, так и с точки зрения самой крайке Сингалиссы.

— По сути дела она хотела, чтобы вы помогли мне свалять дурака. А затем вызвала эйодархов, настаивающих на аудиенции.

Агнуа торопливо оправдывался:

— Вы справедливо оценили ситуацию, ваше могущество, но...

Эфраим оборвал его:

— Отложите аудиенцию. Объясните эйодархам, что я должен разобраться в событиях последних месяцев. Далее: уберите эти наряды. Поручите портным изготовить для меня надлежащий гардероб. Тем временем принесите что-нибудь подходящее из моей старой одежды.

— Будет сделано, ваше могущество.

— Кроме того, проинформируйте персонал о том, что Сингалисса больше не уполномочена давать указания. Мне надоели мелкие интриги. Никакая она не «крайке» — с этой минуты ее надлежит величать как положено, «вирховессой Дизбахской»!

— Слушаюсь, ваше могущество.

— И наконец — Агнуа, меня поражает то, что вы не позаботились известить меня о намерениях Сингалиссы.

Доведенный до отчаяния камергер взмолился:

— Ваше могущество, за долгие годы я привык беспрекословно выполнять поручения высокородной Сингалиссы. Тем не менее, так или иначе я намеревался защитить достоинство вашего могущества. Моя ли вина в том, что вы разгадали умысел прежде, чем у меня появилась возможность что-либо предпринять?

Эфраим сухо кивнул:

— Найдите мне подходящую одежду на ближайшее время.

Эфраим продолжал спускаться по ступеням под оглушительно-лихорадочный аккомпанемент шести герольдов, дувших в витые бронзовые горны-душескребы. «Шесть горнов?» — удивился про себя Эфраим. Его самого, возвращавшегося с чужбины кайарха, приветствовали только четырьмя! Еще одно мелкое оскорбление, им незамеченное.

Парадные ворота широко распахнулись. Из них выступил Агнуа в белой мантии с расшитыми серебром синими узорами и сложном головном уборе на манер тюрбана — такие церемониальные одежды использовались только в особо важных случаях. Эфраим поморщился: что делать с прохиндеем Агнуа, помогавшим ему в салоне вдохновений, но ни словом не обмолвившимся о предстоящем торжественном приеме?

Истерически заливающиеся фанфары вдруг замолчали — под арку парадных ворот заходил человек в роскошных черных одеждах с контурами, подчеркнутыми тонкими розовыми и серебряными полосками. За ним вышагивали четыре эйодарха. На всех были серебристые головные повязки с напоминающими рога выступами, обмотанными развевающимися розовыми и черными лентами.

Эфраим, ненадолго задержавшийся на площадке лестницы, теперь спускался очень медленно. Агнуа провозгласил:

— Его величественное могущество, кайарх Рианле Эккордский!

Рианле тоже задержался, изучая Эфраима светло-карими глазами из-под темно-золотых бровей. Кайарх Эккордский стоял, надменно выпрямившись, с полным сознанием того, что он представляет собой блистательное зрелище — человек в расцвете сил, еще не начинающий стариться, широкоскулый, с кудрявой золотистой шевелюрой, гордый и страстный, возможно, лишенный чувства юмора, но определенно не терпящий никаких вольностей.

Эфраим ждал — теперь Рианле пришлось сделать два шага навстречу. Эфраим сказал:

— Приветствую вас в странге Бен-Буфаров! Рад вас видеть, хотя и несколько удивлен вашим визитом.

— Благодарю, — Рианле порывисто отвернулся от Эфраима и отвесил формальный поклон Сингалиссе, Дестиану и Стелани, успевшим подняться на второй этаж и теперь спускавшимся с другой лестницы.

Эфраим спокойно продолжал:

— Вы, конечно, хорошо знакомы с ее достоинством вирховессой, сквайром Дестианом и лиссолет Стелани. А вот и его благородие Мато Лоркас из Порт-Мара.

Рианле ответил на представление Лоркаса не более, чем беглым холодным взглядом. Лоркас вежливо поклонился:

— Всецело в распоряжении вашего могущества.

Эфраим отошел в сторону и подозвал Агнуа:

— Проводите высокородных гостей в подобающие покои, чтобы они могли освежиться, после чего явитесь ко мне в парадную гостиную.

Эфраим и Мато Лоркас забрались в кабину аэромобиля, тотчас же воспарившего высоко над долиной реки Эсх — выше, еще выше — до тех пор, пока они не оказались на уровне окружающих горных вершин. Эфраим называл уже известные ему пики, перевалы и хребты:

— Хоризуке, Глейденские скалы, Тассенберг, Эйлодские скалы, Ойефольг, Скарлум и на склоне Скарлума — Адский Дракон, Брын-Баатыр, Камвра, Димвра и седло Д'Анквиля, Шаннайр, Птичьи утесы, Госсль-Предатель — там часто сходят лавины, Каманче... А вот и Дван-Джар. Водитель! Спуститесь на верхнее плечо отрога Шорохов.

Ближние вершины отплывали назад, за ними показывались неподвижные дальние хребты других пределов. Под протыкающим облака когтем Каманче широко раскинулся волнистый отрог Шорохов — скорее высокогорный луг, нежели «отрог», к югу обрывавшийся над долиной Эсха, то есть над Шарродом, а к северу спускавшийся в многочисленные сливающиеся долины Эккорда. Летательный аппарат приземлился — Эфраим и Лоркас спрыгнули в доходившую до щиколоток густую траву.

Ветра не было. Небольшими купами росли деревья. Отрог Шорохов казался островом среди неба, местом полного, безмятежного отдохновения. Эфраим приподнял руку:

— Слышите?

Откуда-то — непонятно откуда — доносился тихий шепот, повышавшийся и понижавшийся подобно едва уловимому далекому пению, иногда со вздохом умолкавший, иногда на долю секунды становившийся громче и тогда напоминавший послышавшийся в полусне мужской хор.

— Ветер? — Лоркас обернулся к деревьям. — Листья не шевелятся. Полный штиль.

— Что странно само по себе. Здесь, на открытом гребне под вершиной, должен быть сильный ветер.

Они медленно шли по траве. В тенистой роще Эфраим заметил группу фвай-чи, безучастно наблюдавших за людьми. Эфраим остановился, Лоркас тоже:

— Вот они, таинственные паломники, вечно бредущие по «дороге жизни» — облезлые, лохматые, все в каких-то колтунах и ошметках. Впрочем, пилигримы человеческого происхождения, как правило, выглядят не лучше... М-да.

Эфраим и Лоркас прошли к северной окраине луга, чтобы лучше разглядеть панораму Эккорда. Бельродский странг, скрывавшийся в волнах лесистых холмов, невозможно было отыскать.

— Превосходный вид! — одобрил Лоркас. — Что же, Рианле может рассчитывать на вашу щедрость?

— Нет. Вся загвоздка в том, что Рианле может завтра же отрядить тысячу человек расчищать здесь площадку под павильон, и еще тысячу — доставлять сюда строительные материалы, а у меня нет почти никакой возможности ему помешать.

— Любопытно! — сказал Лоркас. — В высшей степени любопытно.

— Что именно?

— Спору нет — великолепное, исключительно красивое место. Я сам не прочь был бы устроить здесь павильон. Но в последнее время я внимательно изучал карты. В горных пределах таких мест — пруд пруди. В частности, в одном Эккорде не меньше двадцати альпийских лугов с видами ничуть не хуже. Рианле настаивает именно на отроге Шорохов? Странный каприз!

— Согласен, здесь что-то не так.

Собираясь вернуться к машине, они увидели, что их ждут четверо фвай-чи.

Эфраим и Лоркас начали приближаться. Фвай-чи отпрянули на несколько шагов, о чем-то шипя и ворча между собой.

Люди остановились. Эфраим обратился к автохтонам:

— Вас явно что-то беспокоит. Что вас беспокоит?

Один из фвай-чи гортанно заговорил на старинном, но понятном ойкуменическом диалекте:

— Мы идем дорогой жизни. Это важно. Это трудно. Мы не хотим видеть людей. Зачем вы пришли?

— Без особой причины. Просто посмотреть вокруг.

— Я вижу — вы не хотите вреда. Это наше место, нам его завещали кайархи по древнему уговору. Вы не знаете? Я вижу — вы не знаете.

Эфраим горько рассмеялся:

— Я ничего не знаю — ни о договоре, ни о чем вообще. У меня отняли память — отравили ворсом фвай-чи. Вы можете вернуть мне память?

— Не можем. Яд разрушает... пути к хранилищам памяти. Эти пути нельзя проложить снова. Человек! Скажи своему кайарху...

— Я — кайарх.

— Тогда ты должен знать. Уговор был, есть и будет.

— Уговор ничего не значит, если земля будет передана Эккорду.

— Этого нельзя делать. Мы повторили друг другу слово «навеки».

— Хотел бы я своими глазами увидеть этот договор, — сказал Эфраим. — Придется внимательно просмотреть архивы.

— В твоих летописях уговора нет, — ответил фвай-чи, и четыре туземца побрели обратно в лес. Эфраим и Лоркас стояли и смотрели им вслед.

— Это еще почему? Что это значит? — развел руками Эфраим.

— По-видимому он считает, что вам не удастся найти договор.

— Посмотрим.

Возвращаясь с Эфраимом к аэромобилю, Лоркас задержался посреди горного луга и посмотрел вверх, на вершину Каманче:

— Я могу объяснить шепчущие звуки. Клинообразная вершина защищает отрог от ветра, разделяя надвое поднимающуюся воздушную массу. Два потока, притянутые друг к другу промежуточной областью пониженного давления, сталкиваются и завихряются над лугом. То, что мы слышим — вибрация бесчисленных невидимых круговоротов, трение воздуха о воздух.

— Вполне может быть. Предпочитаю другое объяснение.

— Например?

— Мы слышим отзвуки шагов миллионов мертвых паломников — о них плачут заоблачные феи, пока грозный Каманче отсчитывает безвозвратные мгновения.

— Не спорю, ваша гипотеза гораздо убедительнее. Куда теперь?

— Меня заинтересовало ваше наблюдение. Вы говорите, в Эккорде не меньше двадцати мест ничем не хуже Дван-Джара? Я хотел бы на них взглянуть.

Они полетели на север, огибая пики и купола хребтов Эккорда. В течение часа обнаружилась дюжина высокогорных лугов, позволявших любоваться перспективами не менее роскошными, чем панорама, открывавшаяся с отрога Шорохов.

— Тем не менее, Рианле приспичило строить павильон именно на вашей земле, — заметил Лоркас. — Спрашивается, почему?

— Не могу себе представить.

— Допустим, он получит от вас Дван-Джар и начнет строительство. Что скажут фвай-чи? Как с ними быть?

— Сомневаюсь, что Рианле придется по душе общество фвай-чи, день за днем шлепающих через его павильон и рассиживающих на лестницах и террасах. Но как он сумеет их остановить? Их охраняет коннатиг.

Аэромобиль спустился по спирали к странгу Бен-Буфаров. Выходя из машины, Эфраим спросил Лоркаса:

— Вы не хотите вернуться в Порт-Мар? Ваше присутствие мне очень помогает, но предстоящие события вряд ли будут носить развлекательный характер. Предвижу одни неприятности.

— Искушение велико, — признал Лоркас. — Здесь отвратительно кормят, и я не люблю есть в одиночной камере. Изощренные оскорбления Сингалиссы портят настроение. Дестиан просто невыносим. Но Стелани — о, волшебная Стелани! Я надеюсь убедить ее навестить меня в Порт-Маре. С первого взгляда — невозможная задача, но дальний путь начинается с первого шага.

— Таким образом, вы остаетесь?

— С вашего разрешения — еще на пару недель.

Эфраим отпустил пилота, и они стали возвращаться в замок:

— Вам так и не удалось заслужить ее расположение? Вы испробовали все возможные средства?

Лоркас кивнул:

— Не могу ее понять. Она ведет себя двусмысленно. Хотя ее нельзя обвинить в непостоянстве. Если у нее и случаются перемены настроения, то холодное безразличие переходит в ледяное презрение. Но, с другой стороны, почему она не отказывается меня видеть? Ей ничто не мешает показать мне на дверь.

— Она заводила разговор об ужасах мерка?

— Стелани заверила меня, что запирает двери и ставни на замки и засовы, держит под рукой флаконы с едкими вонючими химикатами и недоступна как в теории, так и практически.

Остановившись, Эфраим и Лоркас одновременно подняли головы, глядя на балкон, откуда приоткрытая дверь вела в комнаты Стелани.

— Жаль, что мерк-ход перекрыли, — задумчиво произнес Лоркас. — Если ничего другого не остается, всегда можно наброситься на девушку в темноте. Но она достаточно прозрачно намекнула, что с моей стороны будет благоразумно держаться подальше. Поверите ли, в саду Скорбных Ароматов я даже пробовал ее поцеловать. Тут и намеков никаких не было — она прямо сказала, чтобы я больше ничего подобного себе не позволял.

— Почему бы вам не попытать счастья с Сингалиссой? Или она уже устроила вам разнос?

— Оригинальная мысль! Давайте лучше тайком разопьем бутылку на двоих и поищем в хрониках договор ваших предков и фвай-чи.

Ауд продолжался еще шесть часов, после чего Фурад и Осмо покинули небосклон. Вместо того, чтобы описывать, как обычно, пологую дугу над горизонтом, Маддар и Цирсе опускались по угрожающе крутой траектории. Первым исчез Маддар, и долина ненадолго погрузилась в волшебные сумерки зеленого роуэна. Потом и Цирсе скрылся за отрогом Шорохов. Оставшееся розовато-зеленое зарево быстро тускнело, сгущалась темнота. В Шарроде наступил мерк.

В окнах сельских домов зажигались и быстро исчезали мерцающие огни — стуча засовами, жители захлопывали ставни и двери. Шарды, не искавшие приключений или страшившиеся неизвестности, ложились спать. Другие обнажались, озаренные пламенем свечей, и надевали плотно облегающие плечи черные накидки, высокие черные сапоги и безобразные, пугающие маски-шлемы. Третьи сбрасывали длинные серые кисейные платья и облачались в свободные халаты из белого муслина, затем приоткрывали ставни или засов (только одного окна или только одной двери!) и, оставшись в полутьме среди теней, наползавших и отступавших в такт тлеющей в углу единственной тонкой свече, кидались на постель, дрожа в надежде и тревоге или переживая не поддающееся определению волнение, похожее на предчувствие повторения пережитого ужаса. Иные, плотно закрыв все ставни и двери, сначала лежали, испуганно сжавшись в комок, потом постепенно расслаблялись, дыша глубже и чаще, с вожделением потягивались, выгибая спину, и в конце концов вставали, чтобы приоткрыть дверь или ставень.

Во мраке мерка, не замечая одна другую, крались причудливые тени. Тот, кто находил приоткрытым выбранное окно, отмечал его, чтобы отвадить других, вставленным в ушко щеколды белым цветком, после чего, забравшись в окно, представал перед молчаливой затворницей — воплощение демона Кро.

В странге Бен-Буфаров тоже гасли огни, тоже гремели засовы дверей и ставней. В полуподвальных помещениях прислуги одни готовились к похождениям, другие пытались забыться тяжелым сном. Обитатели башен занимались собственными приготовлениями. Вооружившись небольшим пистолетом, полученным в подарок от Колодина, Эфраим закрыл замки и засовы дверей и щеколды ставней на окнах, после чего обыскал свои покои. С особым вниманием он проверил надежность засовов железной двери, предотвращавшей проникновение в парадную гостиную из Скарлатто, а также потайной двери, ведущей из коридора второго этажа башни Джагер на винтовую лестницу за трапезной.

Закончив обход, Эфраим вернулся в парадную гостиную, бросился в огромное темно-алое кожаное кресло, налил себе кубок вина и погрузился в мрачное раздумье.

Эфраим вспоминал все, что случилось с тех пор, как он вернулся на Марун, пытаясь оценить, насколько он преуспел в решении своей задачи. Память так и не вернулась, враг все еще пользовался преимуществом неизвестности. Шло время. Лица проплывали перед внутренним взором. Одно лицо вернулось и не исчезало — бледное, хрупкое, с блестящими темными глазами. Она практически заверила его, что не закроет дверь. Эфраим вскочил на ноги и принялся возбужденно ходить из стороны в сторону. Стелани рядом, она доступна — можно ли упускать такую возможность? Эфраим остановился: попытка — не пытка. Достаточно подняться на второй этаж башни Джагер и проверить, свободен ли коридор. Если там никого нет, оставалось пройти метров двадцать до ее двери. Если дверь открыта — Стелани его ждет.

Маска? Сапоги? Нет — это не для него! Он войдет к Стелани с открытым лицом, никем и ничем не притворяясь.

Взойдя по ступеням винтовой лестницы, Эфраим задержался перед замаскированным выходом, отодвинул крышку глазка, посмотрел в коридор. Снаружи никого не было.

Эфраим прислушался. Ни звука. Легкий шорох? Он прислушался внимательнее. Наверное, почудилось — кровь с шумом приливала к ушам.

Украдкой, как можно тише, он приоткрыл потайную дверь — сначала чуть-чуть, потом пошире. Выскользнув в коридор, он чувствовал себя беззащитным. Никого не было, царила мертвая тишина. С замиранием сердца Эфраим подбежал ко входу в покои Стелани и снова прислушался. Ни звука. Путь преграждала дверь из шести резных дубовых досок на трех чугунных петлях, с массивной чугунной лапкой пружинной защелки, открывавшейся снаружи.

Теперь или никогда. Эфраим протянул руку к защелке...

За дверью что-то звякнуло — так, будто металл задел за металл. Эфраим отпрянул, настороженно глядя на дверь. Дверь, казалось, так же настороженно глядела на него.

Раздираемый несовместимыми побуждениями, Эфраим нерешительно попятился еще на пару шагов. Потом, бегом вернувшись к мерк-ходу, нырнул в него, запер потайную дверь на засов и спустился в свои покои.

Снова опустившись в алое кожаное кресло, минут пять он оставался в неподвижности. Потом, поднявшись на ноги, Эфраим открыл замок двери, перегородившей узкую арку между гостиной и длинным вестибюлем — «галереей трофеев». Порывшись в шкафах и комодах, он нашел моток веревки, взял его в гостиную и запер за собой дверь.

Выложив на стол план лабиринта мерк-ходов, Эфраим некоторое время изучал его, после чего поднялся на площадку Скарлатто и оттуда перешел по тайному ходу в никем не занятое помещение непосредственно над комнатами Стелани.

Выйдя на балкон, он крепко привязал веревку к перилам и устроил на ней, через равные промежутки, несколько больших узлов, позволявших держаться руками и даже опираться ступнями. Мало-помалу позволив веревке соскользнуть в темноту, он перегнулся через перила и посмотрел вниз — импровизированная лестница покачивалась у ограды балкона Стелани.

Эфраим спускался с великой осторожностью, но скоро уже стоял на нижнем балконе. Окна и стекло балконной двери были наглухо закрыты ставнями, но через щели около петель проникал свет. Эфраим прижался глазом к щели и заглянул в комнату.

Стелани, в повседневном сером платье, сидела за столом и лениво передвигала пластинки мозаики-головоломки, блестевшие в зареве яркой свечи. У двери стояли двое в черных панталонах и шлемах-масках. Один держал булаву, другой — кинжал. Неподалеку, на спинке кресла, висел большой черный мешок. Человек с булавой прижал ухо к двери — по его позе, по сутулой спине и большим длинным рукам Эфраим узнал старшего камергера Агнуа. Человек с кинжалом был, несомненно, Дестиан. Покосившись на темные фигуры у входа, Стелани слегка повела плечами и вернулась к своей головоломке.

У Эфраима кружилась голова. Он отвернулся и смотрел в темноту, хватаясь руками за перила балкона. Его тошнило от омерзения, он с трудом сдерживал желудочные спазмы.

Снова заглядывать в комнату он не стал. Заставляя работать онемевшие мышцы, Эфраим подтянулся по веревке на верхний балкон, вытащил и отвязал веревку, свернул ее и вернулся в Скарлатто по тайному ходу. Закрыв на засовы железную дверь, он спустился в гостиную, проверил все остальные двери и ставни, налил себе кубок вина и опустился в алое кожаное кресло, положив пистолет на стол перед собой.

Осмо взошел на востоке. За ним последовали Цирсе на юге и Маддар на юго-западе. Мрак рассеялся — по долине разлилось ликующее сияние испа.

Мато Лоркаса не было в его покоях. Не нашли его и в других помещениях странга Бен-Буфаров.

В замке установилась напряженная, гнетущая атмосфера. Агнуа явился передать Эфраиму, что Сингалисса просит ее принять.

— Ей придется подождать, пока я не закончу совещание с эйодархами, — не оборачиваясь, сказал Эфраим. Он не мог заставить себя взглянуть камергеру в лицо.

— Я так и доложу, ваше могущество, — вкрадчиво отозвался Агнуа. — Смею обратить ваше внимание на послание кайарха Рианле Эккордского всем высокородным обитателям странга Бен-Буфаров. Он настойчиво приглашает вас посетить Бельродский странг и почтить своим присутствием празднество во время следующего ауда.

— С удовольствием побываю в Бельродском странге.

Тянулись часы. Эфраим прошелся по лугу около замка, спустился к реке и долго бродил по берегу. Полчаса он стоял, бросая камешки в воду, потом обернулся к странгу — темное нагромождение башен и переходов теперь казалось гигантским змеиным гнездом.

И куда запропастился Мато Лоркас?

Эфраим быстрыми шагами вернулся в замок. Поднявшись по ступеням на террасу внутреннего двора, он остановился — заходить под сумрачные своды не хотелось, полумрак подавлял его.

Он заставил себя зайти. Стелани, выходившая из библиотеки, задержалась, ожидая, что он с ней заговорит. Эфраим поспешил мимо и даже не посмотрел в ее сторону — он не смел на нее взглянуть, опасаясь, что она прочтет в его глазах отвращение и угрозу.

Стелани стояла и смотрела вслед — одинокая задумчивая фигура.

В назначенное время Эфраим вышел из покоев, чтобы встретить четырнадцать эйодархов Шаррода. Эйодархи явились в церемониальных черных мантиях поверх белых облачений. Их лица, все до одного, показались Эфраиму подозрительными, даже враждебными.

Эфраим пригласил эйодархов в парадную гостиную, где лакеи и помощники камергера уже приготовили круглый стол. В хвосте процессии явился Дестиан, тоже напяливший черную мантию. Эфраим резко произнес:

— Сквайр Дестиан! Я не звал вас на совещание. В любом случае, ваше присутствие не потребуется.

Дестиан остановился, переводя взгляд с одного эйодарха на другого:

— Хотел бы знать, каково мнение собравшихся по этому вопросу.

Эфраим подал знак лакею:

— Тотчас же удалите сквайра Дестиана из моих покоев, применяя любые необходимые для этого средства!

Дестиан успел изобразить издевательскую улыбку, развернулся на каблуках и удалился. Эфраим закрыл за ним дверь и присоединился к гостям:

— Наше совещание будет носить неофициальный характер. Прошу вас, выражайтесь открыто, не стесняйтесь. Откровенность вызовет у меня только уважение.

— Очень хорошо! — ответил старейший эйодарх (как впоследствии узнал Эфраим, барон Холк) — плотный, даже грузный человек с морщинистым лицом, оттенком напоминавшим старое дерево. — Ловлю вас на слове. Почему вы изгнали канга Дестиана из собрания равных по рангу?

— Мой приказ объясняется многими основательными причинами — о некоторых, если не обо всех, вы сегодня узнаете. Хотел бы напомнить, что, согласно протоколам о ранге, звание сына в данном случае не может быть выше звания матери. В связи с тем, что я стал кайархом, Сингалиссу снова надлежит именовать «вирховессой странга Урру», а ее сына, соответственно, «сквайром Дестианом». Не более чем формальность, конечно, но именно такая формальность делает меня кайархом, а вас — эйодархом.

Эфраим занял свое место:

— Будьте добры, садитесь. Сожалею, что совещание пришлось откладывать так долго. Справедливо было бы предположить, что заметное отсутствие дружелюбия с вашей стороны связано с этой отсрочкой?

— В частности, — сухо обронил барон Холк.

— У вас есть другие жалобы?

— Вы предложили высказываться откровенно. История показывает, что принимать подобные предложения глупо и что откровенность, как правило, дорого обходится. Тем не менее, возьму на себя такой риск. Жалобы наши состоят в следующем. Во-первых, нас оскорбляет безразличие, с которым вы отнеслись к славной традиции, легкомысленно возвратившись за несколько дней до истечения срока престолонаследия с тем, чтобы предъявить притязания на ваш титул.

— Во-первых, — загнул палец Эфраим. — Продолжайте.

— Во-вторых, после возвращения вы постоянно пренебрегали советом эйодархов в том, что касается самых насущных вопросов управления пределом. Вместо этого вы якшаетесь с каким-то выскочкой из Порт-Мара, чья репутация, по сведениям, полученным из надежных источников, не делает ему чести.

В-третьих, вы самым бессердечным образом оскорбили и поставили в неудобное положение крайке Сингалиссу, канга Дестиана и лиссолет Стелани, лишив их статуса и привилегий.

В-четвертых, вы своевольно восстановили против себя нашего союзника, кайарха Рианле Эккордского, и в то же время не уделяете никакого внимания бандиту Госсо, повинному в гибели кайарха Йохайма.

И в-пятых, пока я перечисляю наши претензии, вы слушаете с выражением насмешливого упрямства и скуки, как будто мы пришли сюда шутки шутить!

Эфраим не мог не усмехнуться:

— Благодарю за чистосердечие. Отвечу в том же духе. Уверяю вас, я далек от того, чтобы шутить и веселиться, хотя события последних дней не позволяли мне соскучиться. Прежде, чем я перейду к разъяснению этих достойных удивления событий, однако, я хотел бы знать, где вы почерпнули имеющиеся у вас сведения?

— Канг Дестиан соблаговолил держать нас в курсе.

— Я так и думал. А теперь, пожалуйста, устраивайтесь поудобнее и слушайте внимательно. Я расскажу вам все, что со мной происходило на протяжении последних месяцев...

Эфраим говорил целый час, не упомянув только о том, что он узнал после наступления мерка:

— Короче, я вернулся в Шаррод, как только появилась такая возможность, и откладывал заседание эйодархального совета, потому что вынужден был скрывать потерю памяти, пока мне не удалось хотя бы частично ее возместить. Я предложил Госсо перемирие, так как война с Горджетто истощает ресурсы Шаррода и не ведет ни к чему, кроме бессмысленной вражды и бесконечного кровопролития. Ни Госсо, ни его стрелки не повинны в гибели Йохайма. Убийство кайарха — дело рук предателя.

— Убийство? — слово пробежало вокруг стола, как бормочущее эхо.

— Что касается Рианле и его притязаний на отрог Шорохов, я поступил, как подобало кайарху Шарродскому — не поверил ему на слово и тянул время, чтобы изучить архивы и найти подтверждение существованию договоренности о Дван-Джаре между Рианле и кайархом Йохаймом. Такого подтверждения нет. В сопровождении Мато Лоркаса я посетил отрог Шорохов — несомненно, подходящее место для строительства летнего павильона, откуда открываются захватывающие перспективы. Тем не менее, в самом Эккорде таких мест не меньше дюжины. Я предложил вам собраться, чтобы изложить факты и попросить вашего совета.

Барон Фароз сказал:

— Сразу возникает вопрос — зачем Рианле понадобился именно отрог Шорохов?

— Помимо «шорохов» как таковых, единственная особенность, отличающая Дван-Джар от других открытых высокогорных лугов — в том, что его высоко почитают паломники, фвай-чи. Отрог Шорохов — их святыня, место отдохновения на «дороге жизни». Фвай-чи утверждают, что в древности кайархи Шаррода дали клятву о неприкосновенности Дван-Джара, хотя я не нашел никакого упоминания о ней в летописях Бен-Буфара. Итак, господа, какой ответ я передам кайарху Рианле, когда приеду в Бельродский странг?

Барон Холк ответил:

— Думаю, голосование не требуется. Мы отказываемся уступить отрог Шорохов! Тем не менее, отказ должен быть сформулировать дипломатично — так, чтобы Рианле мог сохранить лицо. Дразнить его опасно!

Барон Алифер предложил:

— В районе Каманче часты обвалы и оползни. Мы можем заявить, что не желаем подвергать доброго соседа и союзника такому риску.

Барон Барватц добавил:

— Заверения фвай-чи придают отказу дополнительный вес. Можно сослаться на наше нежелание вступать в конфликт с автохтонами и, тем самым, с коннатигом.

— Я внимательно рассмотрю ваши предложения, — сказал Эфраим. — Тем временем, в странге Бен-Буфаров уже никому невозможно доверять. Полезно было бы полностью заменить обслуживающий персонал — за исключением Агнуа. За камергером, напротив, необходимо установить слежку, чтобы он не сбежал. Как это сделать?

— Я все устрою, ваше могущество, — пообещал барон Д'Энзиль.

— Еще вопрос. После наступления мерка исчез мой друг и советник, Мато Лоркас.

— Многие исчезают под покровом мерка, ваше могущество.

— Это особый случай, я хотел бы провести расследование. Барон Эрте, не могли бы вы организовать поиски?

— Будет сделано, ваше могущество.

По возвращении в странг Бен-Буфаров Эфраим не узнал слуг, распахнувших ворота. Сингалисса остановилась, как вкопанная:

— Кто эти люди? Где наши лакеи?

— Я их заменил, — объяснил Эфраим. — Всех, кроме Агнуа. Он продолжает занимать должность старшего камергера.

Сингалисса бросила на него пытливый взгляд:

— Какой смысл нарушать заведенный порядок? Зачем вы это сделали?

Эфраим отвечал сдержанно и любезно:

— Я хотел бы жить среди людей, достойных моего доверия — то есть обязанных своим положением исключительно мне. Был только один способ этого добиться. Пришлось всех уволить и нанять новый персонал.

— Сплошные заботы и беспокойства! — воскликнула Сингалисса. — Их становится больше с каждым днем. Чем это кончится? Хуже того! По-видимому, вы готовы развязать безнадежную войну только потому, что не можете расстаться с ничтожным клочком бесплодной земли!

— Хотел бы я знать, почему Рианле из кожи лезет вон, чтобы заполучить «ничтожный клочок бесплодной земли»! У вас есть какие-нибудь предположения?

— Кайарх Рианле со мной не откровенничает.

Приблизился лакей:

— Ваше могущество, явился барон Эрте.

— Просите его сюда.

Подошел эйодарх Эрте. Переводя взгляд с Эфраима на Сингалиссу и обратно, после некоторого колебания он обратился к кайарху:

— Ваше могущество, я могу представить отчет.

— Говорите.

— Под кучей щебня у Ховарского леса обнаружили труп в черном мешке. Его опознали — это останки Мато Лоркаса.

Желудок Эфраима судорожно сжался. Он посмотрел на Сингалиссу — та стояла с каменным лицом. Если бы не тихий звон металла за дверью, сейчас в черном мешке лежал бы он сам!

— Прикажите принести труп на террасу.

— Как будет угодно вашему могуществу.

Сингалисса тихо спросила:

— А это зачем?

— Вы еще не догадались?

Сингалисса медленно отвернулась.

Эфраим вызвал камергера:

— Агнуа, поставьте на террасе козлы или широкую скамью.

Агнуа позволил себе выразить позой некоторое замешательство:

— Сию минуту, ваше могущество!

Четыре горца принесли на террасу гроб и установили его на козлах. Эфраим глубоко вздохнул, выдохнул, снова набрал воздуха в легкие и поднял крышку гроба. Несколько секунд он смотрел на лицо мертвеца, после чего повернулся к камергеру:

— Принесите булаву.

— Слушаю, ваше могущество! — Агнуа собрался было уйти, но тут же остановился и обернулся. Камергер был в ужасе:

— Какую булаву, ваше могущество? На стене в галерее трофеев их целая дюжина.

— Ту булаву, которой был убит высокородный Лоркас!

Агнуа снова повернулся и медленно скрылся под темной аркой входа. Сжимая зубы, Эфраим осмотрел труп. Череп был размозжен булавой, но на спине зияла глубокая колотая рана — след кинжала.

— Закройте гроб! — приказал Эфраим. — Лоркас больше ничего не расскажет. Где Агнуа? Бездельник не торопится!

Эфраим подал знак лакею:

— Найдите Агнуа, скажите, чтоб поторопился!

Лакей скоро вернулся — бегом:

— Агнуа мертв, ваше могущество! Он принял яд!

Эфраим хлопнул слугу по спине:

— Вернитесь в замок, всех расспросите! Узнайте все подробности!

Глубоко разочарованный, он повернулся к барону Эрте:

— Один из убийц избежал возмездия. Будьте добры, похороните несчастного Лоркаса.

Через некоторое время лакей вернулся с докладом. Судя по всему, войдя в замок, Агнуа сразу прошел в свои комнаты и там опорожнил флакон, содержавший смертельную дозу яда.

За час перед прибытием Рианле эйодархи собрались на террасе странга Бен-Буфаров. В результате психологических процессов, в каждом случае носивших индивидуальный характер и объяснявшихся различными причинами, многие бароны ожесточились — опасения, преобладавшие над стыдом, постепенно сменились решимостью бросить вызов судьбе. Еще недавно все эйодархи готовы были покориться неизбежности и уступить надменному соседу — теперь, казалось, старейшин охватило возбуждение непримиримого упрямства.

— Рианле утверждает, что вы потеряли память, и хочет этим воспользоваться? — повернулся к Эфраиму барон Балтазар. — Пусть так! Но я-то ничего не забыл! В летописях нет упоминания о древнем уговоре — ну и что же? Фвай-чи не отрицают, что он существует только на словах. Я отчетливо помню — кайарх Йохайм обсуждал этот уговор в моем присутствии!

— Я тоже! — вмешался барон Гектр. — Рианле не посмеет усомниться в наших словах.

Эфраим печально усмехнулся:

— Посмеет — отчего бы ему не посметь? Мы не в силах ему помешать.

— Сдаться без боя значило бы допустить опасный стратегический промах, — возразил барон Балтазар. — Мы твердо откажемся выполнять его требования. Если он оккупирует Дван-Джар, мы возьмем измором его гарнизон и разрушим все, что он построит. А если его стервятники начнут кружить над долиной Эсха, шарродские орлы набросятся на них с Эйлодских скал и переломают им крылья!

— Хорошо! — поднял брови Эфраим. — Если таково ваше решение, можете на меня рассчитывать. Помните, однако, что твердость не исключает осторожности. Не провоцируйте Рианле. Не заводите разговор об обороне, пока он не станет угрожать. Рад слышать, что для вас — так же, как и для меня — повиновение нестерпимо. Ага! Над плечом Шаннайра появилась муха. Надо полагать, Рианле и его свита.

Аэромобиль приземлился. Первым вышел Рианле, за ним — крайке Дервас, лиссолет Маэрио и четыре эйодарха. Герольды поспешно промаршировали из-под ворот странга, исполняя церемониальную фанфарную перекличку. Рианле и его спутники стали подниматься по ступеням, ведущим на террасу. Эфраим и шарродские эйодархи спустились, чтобы встретить их на полпути.

Покончив с формальными приветствиями, Рианле картинно выпрямился, выставляя красивую голову в самом выгодном ракурсе:

— Сегодня кайархи Шаррода и Эккорда встречаются, чтобы отметить начало новой эры дружественных отношений между их пределами, в связи с чем мне приятно сообщить, что я благосклонно рассматриваю возможность тризмы между вами и лиссолет Маэрио.

Эфраим слегка поклонился:

— В высшей степени любезное предложение, ваше могущество, целиком и полностью согласующееся с моими намерениями! Но вы проделали утомительный путь — я обязан предоставить вам возможность освежиться. Через два часа мы увидимся в парадной гостиной.

— Превосходно! Допускаю, что вы не нашли дальнейших возражений против моего незначительного проекта?

— Ваше могущество, примите мои заверения в том, что укрепление взаимовыгодных отношений между нашими пределами, основанное на принципах равноправия и сотрудничества — одна из первоочередных задач шарродской политики.

Лицо Рианле помрачнело:

— Почему вы не отвечаете по существу? Намерены вы или нет уступить Дван-Джар?

— Ваше могущество, давайте не будем обсуждать важные дела на крыльце. Через пару часов, когда вы отдохнете, я разъясню шарродскую точку зрения.

Рианле поклонился и резко повернулся спиной к Эфраиму. Помощники камергера провели его и прибывших с ним гостей в отведенные им апартаменты.

Маэрио и Эфраим стояли, облокотившись на перила террасы странга Бен-Буфаров.

— Внезапная перемена! — сказал Эфраим. — Больше никто не мешает. Трудности позади. Мы молоды, перед нами вся жизнь.

— Боюсь, что трудности только начинаются, — откликнулась Маэрио. Эфраим с удивлением повернулся к ней:

— Почему ты так думаешь?

— Как почему? Ты привык к нерунической жизни, я ее попробовала на мгновение. В Шарроде обычаи превыше всего — нам будут мешать на каждом шагу. Как ты себе представляешь будущую жизнь?

— Мы можем жить где угодно и как угодно! — заявил Эфраим. — Если мы будем счастливы, остальное неважно.

— Ну хорошо — мы уедем странствовать по далеким мирам. Что потом? Как шарды отнесутся к нашему возвращению? Придется притворяться, это почувствуют. Нас будут сторониться, как зараженных.

Эфраим смотрел на извилины реки, на луга и леса:

— Увы! Уже сейчас нас трудно назвать рунами чистой воды. Что делать?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю.