— Ты ее уволила! — Алесандер Мануэль Эскивель забыл о кофе и наградил свою мать возмущенным взглядом. — Кто дал тебе чертово право увольнять Бланку?

Изобель Эскивель стояла у окна, безмятежная, как монахиня, чем только усиливала ярость сына.

— Тебя не было целый месяц, — возразила она спокойно. — Эта квартира превратилась в свинарник. Разумеется, я воспользовалась возможностью уволить эту девушку и нанять профессиональную уборщицу. Только взгляни, ни пятнышка. — Ее рука, унизанная бриллиантовыми кольцами, обвела комнату. — Не понимаю, что тебя так раздражает.

Мать считала, что он раздражен? Это было слабо сказано. Проведя пятнадцать часов в самолете из Калифорнии, Алесандер предвкушал, с каким удовольствием примет душ, а потом упадет в постель, в охотно раскрытые женские объятия. Он подавил рычание. За свое недолгое пребывание на этой работе Бланка раскрывала объятия более чем охотно.

Обнаружить, что вместо нее Алесандера ждала мать, было не очень приятно. Так что он с улыбкой сказал то, что точно вызывало у Изобель ответное раздражение:

— Ты прекрасно знаешь, Madre querida, что я нанял Бланку не за ее умение наводить порядок.

Его мать недовольно вздохнула и отвернулась к окну, из которого открывался потрясающий вид на залив Де-ла-Конча.

— Не нужно быть грубым, Алесандер, — сказала она утомленно. — Я прекрасно понимаю, зачем ты «нанял» ее. Но пока она была с тобой, ты не прикладывал усилий к поиску жены.

— О, я думал, поиск мне жены — это твое занятие.

Изобель резко обернулась, потеряв невозмутимость:

— Это не шутки, Алесандер! История семьи Эскивель насчитывает века. Ты намерен дать ей прерваться только потому, что ты слишком занят, развлекаясь с очередной puta-del-dia?

— Мне всего тридцать три года, Madre. Думаю, я буду способен на размножение еще какое-то время.

— Возможно, но не думай, что Эзмерельда де ла Сильва будет ждать тебя вечно.

— Разумеется, я не думаю ничего такого. Это было бы совершенно неразумно.

— Верно, — протянула его мать, с надеждой во взгляде делая осторожный шаг к Алесандеру. — Неужели ты наконец внял здравому смыслу и решил остепениться? — Она рассмеялась с показным облегчением. — О, Алесандер, ты мог бы сказать раньше.

Он улыбнулся ее напрасной надежде:

— Я имел в виду, что Эзмерельде не имеет смысла ждать ни минуты дольше, потому что я ни за что на свете на ней не женюсь.

Лицо его матери закаменело, как маска. Скрестив руки на груди, Изобель демонстративно отвернулась к окну.

— Ты знаешь, между нашими семьями существовала договоренность еще с тех пор, как вы оба были детьми. Эзмерельда для тебя очевидный выбор.

— Твой выбор, не мой!

Он бы скорее женился на акуле, чем на такой, как Эзмерельда де ла Сильва. Она была бесспорно красива, и когда-то в прошлом Алесандер подумывал об этом браке, но быстро выяснил, что в девушке не было теплоты, огня. Да, собственно, ничего не было в этой безупречной оболочке, кроме холодной рыбы, выращенной с единственной целью — хорошо выйти замуж. А он, для брака или вне его, никогда не согласился бы на женщину без страсти.

— А что тогда насчет внуков? — воззвала Изобель, меняя тактику и прижимая руку к сердцу. — Если ты не хочешь жениться ради фамильного имени, может, сделаешь это ради меня? Чтобы подарить мне внуков?

Теперь была очередь Алесандера смеяться:

— Ты переигрываешь, Madre. Не так уж сильно ты любишь детей. По крайней мере, насколько я это помню по своему опыту.

Изобель тихо фыркнула.

— Ты был воспитан, чтобы стать лучшим, — сказала она без малейших угрызений совести. — Ты был воспитан сильным.

— Тогда почему ты удивляешься тому, что я хочу принимать собственные решения?

Ее плечи напряглись.

— Ты не можешь играть в эту игру вечно, Алесандер, не важно, насколько она тебя забавляет! На следующей неделе Маркел де ла Сильва празднует шестидесятилетие. Мы с матерью Эзмерельды надеялись, что ты будешь сопровождать Эзмерельду на этот прием. Можешь ты хотя бы почтить этим дружбу между нашими семьями?

Для чего? Чтобы услышать «неожиданное» объявление об их помолвке в качестве экстравагантного подарка на день рождения отца невесты? Алесандера это бы не удивило. Его мать питала особенную страсть к измышлению подобных планов. С нее сталось бы поставить его в такого рода положение и вынудить к нежеланным действиям.

— Какая жалость. У меня другие планы на этот вечер.

— Ты должен там быть! Твое отсутствие будет преднамеренным оскорблением для семьи!

Алесандер вздохнул, внезапно устав подначивать мать. Конечно, он собирался на эту вечеринку. Маркел де ла Сильва был хорошим человеком, достойным уважения. Не его вина, что его дочь пошла в загребущую маменьку.

— Разумеется, я там буду. Но скажи, какое слово из «я ни за что на свете не женюсь на Эзмерельде» ты не поняла?

— Да-да, ты сейчас так говоришь, но больше никого подходящего просто нет, а рано или поздно тебе придется выполнить свое предназначение как единственному наследнику поместья Эскивель. — Его мать перестала притворяться, что объединение двух семей этим браком было ее конечной целью. — Когда ты это, наконец, поймешь?

— Я не могу дать тебе тот ответ, который ты хочешь услышать, но уверяю тебя, Madre, когда я наконец решу жениться, ты узнаешь об этом первой.

После этих слов его мать ушла, вся негодование в холеной оболочке, и ее парфюм и раздражение витали в воздухе еще долго после того, как за ней закрылась дверь. Алесандер стоял у того же большого окна, в которое недавно смотрела Изобель, но, в отличие от нее, он наслаждался видом. Лес шелестел на острове Санта-Клара, на горе Ургуль возвышалась статуя Христа, благословляющего Сан-Себастьян, и вместе с горой Игельдо это был роскошный фон для лучшего пляжа Европы.

Алесандер купил эту квартиру несколько лет назад, не глядя, после очередной ссоры с матерью. В то время ему просто нужно было убежище подальше от фамильного имения в Гетарии. Как выяснилось, он получил больше, чем просто убежище в двадцати минутах езды. Он получил самый лучший вид из окна на город.

Сегодня белый изгиб пляжа был менее людным, чем месяц назад, в самый разгар лета. Большинство туристов по мягкой сентябрьской погоде предпочитали прогулки по Конче купанию в море.

Со вновь разгоревшимся желанием Алесандер пригляделся к пляжу. Бланка любила проводить дни напролет на горячем песке, покрываясь загаром. И преуспевала в этом, насколько он помнил. Жаль, что его мать не понимала преимущества длинных загорелых ног перед чистотой ковров.

Алесандер обвел взглядом пляж. Возможно, Бланка сейчас где-то там. Достав телефон, он пролистал контакты в поисках ее номера. Изобель, должно быть, заплатила ей приличную сумму, чтобы сохранить в тайне новость о ее столь внезапном уходе. Но если Бланка все еще где-нибудь поблизости…

Почти нажав на вызов, он задержался, потом вернул телефон в карман. О чем он думал? Когда она ждала его прихода здесь, в его квартире, это было одно. Звонить ей было бы совсем другим делом. Он же не хотел, чтобы у нее появились не те мысли, верно? К тому же ее время и так подходило к концу, и Бланка знала это. С самого начала он ясно предупредил ее, что через три месяца ей предстоит искать другое место работы. Что, вероятно, объясняло, почему она ушла так тихо — она всегда знала, что это место было временным.

Все же Алесандер недовольно ворчал, стаскивая галстук: помимо грядущих хлопот с поиском новой уборщицы сегодня ему предстояло обойтись холодным душем.

Алесандер едва вышел из душа, когда прозвучал дверной звонок. Он обернул полотенце вокруг бедер, гадая, что могла забыть его мать. Но нет, Изобель не была склонна предупреждать о своем приближении, особенно с тех пор, как сын одолжил ей ключ от квартиры, который она привычно забывала вернуть.

Так что Алесандер решил игнорировать звонок и дернул с крючка еще одно полотенце, чтобы вытереть волосы. Он работал в офисе в городе или в фамильном имении в Гетарии, никто не навещал его в этой квартире без приглашения. Но звонок прозвучал снова, на этот раз дольше, настойчивее, в явной попытке привлечь его внимание.

Алесандер перестал вытирать волосы и задумался. Что, если Бланка ждала его возвращения, держась подальше от его матери? Она знала сроки его поездки, знала, что он вернется сегодня.

«Как удачно», — подумал он. Если она пришла сама, то не будет ждать от этой ночи ничего сверхобычного. Почему бы не получить удовольствие еще раз, в память о старых временах? А завтра или на следующий день он скажет ей, что более в ее услугах не нуждается.

— Бланка, hola, — сказал он в интерком, чувствуя первые искры возбуждения и радуясь, что сэкономит время на раздевании.

— Это не Бланка, — сказал хрипловатый голос, неуверенно запинаясь об испанские слова. — Это Симона Гамильтон, внучка Фелипе Ортксоа.

Алесандер молчал, пытаясь сложить факты в голове. У Фелипе есть внучка? Старик был его соседом, но не то чтобы они дружили. Алесандер потер лоб, вроде бы припоминая что-то о дочери, которая вышла замуж за австралийца и погибла сколько-то месяцев назад. Похоже, от нее осталась дочь. Что ж, это объясняло, почему девушка так коверкает испанский.

— Что вам нужно? — спросил он на английском.

— Пожалуйста, сеньор Эскивель, — отозвалась она со вздохом облегчения. — Мне нужно с вами поговорить. О Фелипе.

— Что насчет Фелипе?

— Могу я подняться?

— Нет, пока не скажете, в чем дело. Что такого важного случилось, что вы хотите попасть в мою квартиру?

— Фелипе, он… В общем, он умирает.

Алесандер моргнул. В поместье ходили слухи, что старик нездоров, и Алесандеру было его жаль, но Фелипе был стар, так что новость не стала таким уж сюрпризом. И Эскивель все еще не понимал, как это касается его.

— Мне жаль это слышать, но чего вы от меня хотите?

Он мог слышать шум вокруг нее: семья из квартиры ниже возвращалась с пляжа, мать ругала детей за натащенный песок, отец ворчал, утомленный так называемым отдыхом, и, вероятно, мечтал о тишине своего офиса. Гостья попыталась сказать что-то сквозь этот гвалт, вздохнула и повысила голос:

— Можно я поднимусь и все объясню? Обсуждать это через интерком очень неудобно.

— Я все еще не понимаю, что могу сделать для вас.

— Пожалуйста. Я вас не задержу. Это очень важно.

Для нее — может быть. Сколько Алесандер его знал, Фелипе был сварливым стариком и за все это время не приложил ни малейшего усилия, чтобы как-то сократить дистанцию между их семьями — результат какой-то давней ссоры. С другой стороны, отец Алесандера за всю свою жизнь этого тоже не сделал. Жаль, что его уже не было в живых, когда некий удачливый игрок постучал в дверь Алесандера и предложил ему акры виноградника, которые выиграл у Фелипе в карты. Эскивель-старший годами пытался купить эту землю.

Алесандер задумчиво провел рукой по волосам. Виноградник. Вероятно, это он явился причиной визита внучки. Неужели Фелипе послал эту тихую мышку с жалостливой историей в надежде получить землю обратно? У самого старика этот фокус точно бы не прошел. Возможно, Алесандеру стоило впустить девушку хотя бы для того, чтобы сказать ей об этом. Он глянул вниз, на полотенце. Не самое подходящее время для визитов.

— Я не одет для приема гостей. Позвоните в мой офис.

— Мой дед умирает, сеньор Эскивель, — сказала девушка прежде, чем он прервал соединение. — Вы думаете, мне есть дело до того, что на вас надето?

Хрипловатый голос тихой мышки внезапно зазвучал так, словно у нее все-таки была какая-то внутренняя сила, и в Алесандере проснулся интерес. Почему бы не одарить внучку соседа пятью минутами его времени? Ему это ничего не будет стоить, зато даст возможность увидеть, что прилагалось к этому бархатистому голосу.

— В таком случае вам лучше подняться, — сказал он, с улыбкой нажимая кнопку лифта.

У Симоны замерло сердце, когда лифт открыл перед ней двери в пентхаус. У нее шумело в ушах от неожиданного успеха и кружилась голова от голоса Алесандера. Поиск принес ей адрес его квартиры и информацию о том, что наследник Эскивелей являлся самым завидным женихом в Сан-Себастьяне, но ничто не подготовило ее к тому, каким звучным был его голос, как струился он сквозь интерком и ласкал ее слух. Но даже с таким сильным отвлекающим фактором у нее получилось справиться с нервами и добиться приема у единственного человека, кто был способен ей сейчас помочь. Алесандер Эскивель мог быть привлекательным наследником фамильного состояния, но его внешний вид или его наследство ее не интересовали. Гораздо важнее было то, что он был холост. Тридцати трех лет от роду, без жены, без невесты и согласен выслушать Симону. Она глотнула воздуха. Теперь оставалось только удержать его внимание достаточно надолго, чтобы он обдумал ее план.

— Легче легкого, — прошептала она, вытирая влажные от волнения ладони о юбку. Все, что ей было нужно, — это нажать дверной звонок и улыбнуться.

Но, когда дверь открылась, улыбка Симоны исчезла при виде двух белоснежных полотенец. Одно висело на шее, оттеняя черные волосы и смуглую кожу, другое было обернуто вокруг бедер мужчины. Очень низко обернуто.

Симона сглотнула. Подумала о побеге. Потом о цели визита. Потом о полотенце и о том, что было под ним, и немедленно пожалела об этой мысли.

— Симона Гамильтон, я полагаю, — сказал он, и его роскошный испанский акцент превратил ее имя в изысканную ласку. — Приятно познакомиться.

Симона моргнула, заставляя себя перевести взгляд выше, хотя все, чего ей хотелось, — это смотреть на его скульптурный живот и мускулистую грудь. Его темные глаза улыбались ей, уголки чувственных губ были приподняты, а его голос, казалось, скользил по ее коже под одеждой. Симона поежилась, ощущая, как напряглись соски под тонким бюстгальтером. Впервые за долгое время мысль о сексе всплыла в ее сознании внезапной фантазией о сплетенных телах, разворошенной постели и об этом мужчине на смятых простынях — без полотенец. Мысленные картинки были столь яркими и чувственными, что Симона совершенно потеряла мысль о цели своего визита.

— Я не хотела вас беспокоить, — пробормотала она. «А уж себя-то точно». — Мне лучше вернуться позже.

— Я предупреждал вас, что не одет для приема гостей, — напомнил Алесандер. — Вы сказали, что вас не волнует моя одежда.

Симона слабо кивнула. Она вправду сказала что-то в этом роде. Но ей и в голову не могло прийти, что на нем не будет ничего, кроме полотенца. Она сглотнула.

— Но вы не… То есть… Может, в другой раз.

Он улыбнулся шире, и ей стало еще более неловко. Он явно развлекался — за ее счет.

— Вы сказали, это что-то важное. Про Фелипе?

Симона моргнула, глядя на него, и вспомнила, почему она здесь. Вспомнила свой план и все причины, по которым он не мог сработать. И добавила новые причины в этот список, потому что фотографии Алесандера, которые она нашла, не отражали всей картины. Он был не просто привлекательным мужчиной в хорошей форме — он был божественен, а мужчины, которые выглядят как боги, женятся на супермоделях, на наследницах состояний и принцессах, и уж точно не на женщинах, которые появляются на их пороге, умоляя об услуге. Никто в здравом уме не мог бы предположить, что такой, как он, мог бы жениться на такой, как она.

Господи, что она вообще тут делает?

— Прошу прощения, — сказала она, качая головой. — Прийти сюда было ошибкой.

Она развернулась, но он взял ее за руку выше локтя и, прежде чем Симона поняла, что происходит, втащил ее в квартиру и надежно закрыл входную дверь.

— Сядьте, — приказал Алесандер.

Кожаный диван, на который он указал, был длиннее, чем вся ее старая квартирка, но казался незначительным в этой огромной комнате с высоким потолком и потрясающим видом на залив сквозь панорамное окно во всю стену.

— Может, теперь вы скажете, в чем, собственно, дело?

Симона послушно села, потирая руку там, где ее кожу покалывало от его прикосновения. Еще бы ей было не нервничать — она не знала, куда смотреть, чтобы не таращиться на его мускулистое загорелое тело. Как она могла начать что-либо объяснять, если не могла поднять на него взгляд, и ее горло внезапно пересохло?

— Хорошо, — сказала она. — Но сначала я дам вам время одеться.

— Я не спешу, — разбил ее надежды Алесандер, наливая свежесваренный кофе.

Не спросив, он добавил сахар и молоко и вручил ей кружку. Девушка взяла ее, стараясь не смотреть вверх и так же старательно избегая его прикосновения. Как она вообще могла подумать, что ее безумный план может сработать?

— Ну, так что там с Фелипе?

Симона снова вспомнила, зачем пришла. Как этому мужчине удавалось заставить ее раз за разом забыть то, о чем она должна была думать в первую очередь? О надежде вызвать улыбку на лице Фелипе. Ей удалась первая часть плана. Ради деда она была готова на все. В конце концов, она вернется в Мельбурн. Унижение не будет вечным…

Она все еще в его квартире. Симона выдохнула и повернулась к окнам с видом на миллион евро. Алесандер Эскивель не вышвырнул ее за порог, но и не дал ей сбежать. Она все еще здесь, а он наконец пошел одеваться. Два успешных достижения. И теперь, по неведомой причине, он хотел ее выслушать. Более того, когда он прикроет эту мускулистую грудь и все остальное загорелое тело, Симона сможет собраться с мыслями. Возможно. Попытки не смотреть на этот образчик мужского совершенства, когда смотреть очень хотелось, чертовски отвлекали. А когда он прижал ее к двери и коснулся плеча, молния пронзила Симону до глубины естества. Хотя, возможно, это его томный взгляд сделал прикосновение столь волнующим… Боже, что тогда могла бы почувствовать женщина, которая действительно хотела его? Симона поежилась, вспоминая возбуждающий трепет. «Опасность, — подумала она. — Определенно опасность». Слава богу, в ее планы ничего такого не входило.

— Прошу прощения, что заставил вас ждать.

Его роскошный акцент ласкал ее слух, и Симона почти поверила его словам. Обернувшись, она увидела на нем не халат, а светлые брюки и тонкий трикотажный пуловер, который облегал мускулистую грудь так, что Симона снова отвела глаза.

— Отличные туфли, — сказала она неловко, убирая выбившиеся пряди волос за уши.

Алесандер глянул на свои кожаные лоферы:

— Мне их делает очень хороший сапожник.

«Ну конечно, туфли ручной работы», — вздохнула Симона, жалея, что не может как-то спрятать собственные потертые балетки. Конечно, она знала, что он богат, но в каких же разных мирах они жили — одна пара его туфель стоила больше, чем весь ее гардероб. И он знал об этом. Странно, что он не дал ей сбежать, пока у него была такая возможность. Странно, что он не захлопнул дверь перед ее носом.

— Но вы пришли не обувь мою хвалить. — Он снова указал Симоне на диван, а сам устроился в большом кресле. — Мне любопытно услышать детали. Брак между вами и мной — но для Фелипе? Как именно это должно сработать?

Симона осторожно уселась на краешек дивана, ее сердце бешено билось от волнения. Эскивель хочет услышать больше. Ему просто любопытно или он действительно хочет обдумать ее предложение?

— Вы правда хотите знать? Не будете смеяться на этот раз?

— Вы застигли меня врасплох, — признал Алесандер, пожимая плечами. — Не каждый день женщина просит меня жениться на ней, в то же время заявляя, что лучше бы ее съели акулы.

Симона сжала губы, не собираясь защищаться. Его улыбка приводила ее в замешательство. Он был привлекательным, даже когда злился — его черты были слишком правильными, чтобы злость могла сделать его некрасивым. Но когда Алесандер улыбался, он был божественен.

— Извините, не каждый день я прошу кого-то на мне жениться.

— Я польщен, — отозвался мужчина абсолютно неискренне. — Ну так объясните мне, что за затея с этим браком? Почему вам так важно выйти за меня замуж? Чего вы хотите добиться?

— Я хочу сделать последние дни Фелипе счастливыми.

— Вы хотите дать ему счастье, выйдя замуж за сына человека, с которым ваш дед был в ссоре почти всю его жизнь?

— Я хочу, чтобы он был счастлив. — Не видя понимания в его глазах, Симона продолжила с большим чувством: — Как вы не понимаете, виноградники, что вы купили, были для Фелипе делом всей жизни! А сейчас каждый взгляд из окна напоминает ему о его ошибке. Обо всем, что он потерял. И его больше не интересуют оставшиеся лозы. И вообще ничего не интересует… — Она взглянула в глаза Алесандера, отчаянно желая, чтобы он понял. — Я знаю, это звучит безумно, но, если Фелипе увидит, что наши семьи объединятся, что виноградник снова будет единым целым, это будет значить, что его ошибки… больше не имеют значения. Он снова сможет улыбаться — если поймет, что не все потеряно.

— И умрет счастливым.

Симона вздрогнула от этих слов, и он подумал, не играет ли она. Как она могла так заботиться о человеке, которого едва знала?

— Это всего на несколько месяцев. Доктора говорят…

— Да, вы сказали. — Он резко встал и отошел к окну, повернувшись к Симоне спиной. — От шести до двенадцати месяцев. Почему я должен вам верить? Вы многое можете получить из этой сделки. Откуда мне знать, что вы не попытаетесь забеременеть и объединить наши семьи на более постоянной, так сказать, основе?

Он считает ее способной на такое? Боже, с какими людьми ему приходилось вести дела? Симона покачала головой, ощущая тошноту от самой мысли о возможной беременности в этом союзе.

— Ни в коем случае. Это будет строго деловое соглашение, ничего больше.

— Прикажете верить вам на слово?

— Отнюдь. — Ее взгляд был холоден, как северное море. — Беременность исключается, потому что не будет секса.

Алесандер взглянул на нее через плечо, удивленно выгнув бровь:

— По-вашему, брак может быть удачным без секса?

— Почему бы нет? Это же не настоящий брак, поэтому в сексе нет нужды. То, что я предлагаю, брак только по названию. Кроме того, мы даже не нравимся друг другу. Раз уж на то пошло, мы едва знакомы. С чего бы нам хотеть секса?

Алесандер отмел все ее возражения как несущественные. Он никогда не рассматривал симпатию как необходимое условие для секса. С другой стороны, его отец не спал с его матерью последние тридцать лет их брака, и это доказывало, что брак без секса вполне возможен, даже если его отец на самом деле не отказывал себе в сексе как таковом. А об этом, пожалуй, стоило упомянуть.

— Если я соглашусь на этот брак, — сказал Алесандер и остановился, заметив вспышку надежды в серо-голубых глазах. Ее стоило подавить раньше, чем девушка слишком взволнуется. — Если я соглашусь, надеюсь, вы понимаете, что в моей жизни будут другие женщины? Мне же нужен будет кто-то для секса.

Симона сжала губы, вся ее фигура звенела напряжением.

— Уверена, у вас нет недостатка в подругах и знакомых, которые будут только рады позаботиться о ваших нуждах. Я не намерена вам мешать, если вы не станете афишировать эти отношения, конечно.

Алесандер задумчиво потер подбородок, и этот жест снова привлек ее взгляд к мужественным чертам его лица. Глядя на его резкие скулы и черные как ночь глаза, Симона мечтала, чтобы он не был так хорош собой.

— Тогда это в самом деле может сработать, — сказал Алесандер. — И вы, наверное, правы насчет секса. Вы все равно не в моем вкусе.

— Прекрасно! — огрызнулась Симона, заливаясь румянцем. — Тем лучше для всех!

— Bueno. — Он улыбнулся ее раздражению. Заявляя, что не желает секса с ним, она явно не хотела слышать, почему он может не хотеть секса с ней. — Главное, что мы понимаем друг друга. Как вы сказали, мы не знаем, сколько продлится этот брак. Несколько месяцев, может, год. Вы не можете ожидать, что я буду воздерживаться все это время.

— У меня и в мыслях не было заставить вас подавлять ваши природные порывы. Хотя, возможно, немного самоконтроля вам бы не помешало.

— Зачем? Я люблю секс.

— Я ничего не хочу об этом слышать! Мне хватит того, что, если вы согласитесь, между нами секса не будет. Таким образом, не будет угрозы беременности. И осложнений.

Со вздохом Алесандер вновь повернулся к окну. Свет в небесах угасал, освещение в заливе загоралось, заливая побережье золотом. Симона права, без секса не будет нежеланных детей. Никаких осложнений, как она сказала. А это значит, что она не сможет претендовать на поместье Эскивелей.

А тем временем этот брак еще и избавит его от нравоучений матери. Алесандер почти рассмеялся. У Эзмерельды не будет причины ждать от него предложения, потому что он будет уже женат. Это чудесно. Он не помнил, когда последний раз испытывал искушение заключить настолько безумную сделку. Но поверят ли им? Поверит ли кто-нибудь, что из всех женщин в мире он решил жениться именно на этой? Он не шутил, она была совершенно не в его обычном вкусе. Алесандер любил откровенно сексуальных женщин, не бродяжек в мешковатой одежде. И хотя было что-то этакое в ее больших глазах и хрипловатом голосе и где-то под слоями ткани были спрятаны женственные формы, для его согласия условия сделки еще надо было доработать. Ему нужен лишний стимул, чтобы сделать их договор более убедительным.

— Это очень благородно с вашей стороны — пожертвовать собой ради деда. Но с чего мне ввязываться в это? В чем моя выгода, учитывая, что мы вычеркнули секс?

Симона моргнула, глядя на него, и он увидел, что она совершенно не готова к этому вопросу. Его поражала ее наивность. Неужели она думала, что он пойдет на это исключительно по доброте душевной?

— Ну, — начала она, — вы уже владеете большей частью виноградника Фелипе…

— Я сказал вам, я честно купил эту землю. Она уже моя.

— Но вы знали, как он ее потерял. Вы воспользовались несчастьем старика, потому что вам это было на руку.

— Если бы я не купил ее, это сделал бы кто-то другой.

— Но ее купили вы, и не говорите мне, что не обрадовались этому шансу. Фелипе сказал, ваш отец пытался выкупить у него эту землю на протяжении десятилетий.

— И вы считаете, если я соглашусь на эту сделку, это облегчит мою совесть? — Алесандер покачал головой. — Нет уж, моя совесть чиста, и мне не снятся кошмары. Дайте мне по-настоящему весомый повод согласиться.

Сердце Симоны стукнулось о ребра. «Согласиться»? Он серьезно? Он близок к тому, чтобы всерьез согласиться на ее безумный план? Она облизнула губы.

— Чего вы хотите? — спросила она осторожно, едва дыша в ожидании его ответа.

— Я окажусь прав, если предположу, что Фелипе оставит свою часть поместья вам как единственной наследнице?

— Д-да, он еще не встречался с поверенным, чтобы изменить завещание, но говорил, что хочет это сделать.

— Тогда вот моя цена. Когда Фелипе умрет и вы вступите в права наследства, я хочу, чтобы вы отписали остаток поместья в мою пользу.

— Весь?

— Там не так уж много осталось. И вы хотите, чтобы я на вас женился, не так ли? Чтобы Фелипе думал, что его драгоценный виноградник снова цел?

— Конечно!

— Тогда, если вы согласны на мое условие, можете считать нас официально помолвленными.

По дороге они сочинили историю о том, как случайно встретились в Сан-Себастьяне, где Симона остановила Алесандера на улице, чтобы спросить дорогу. Вернее, историю составил Алесандер, пока Симона изо всех сил старалась игнорировать головокружительный эффект от пребывания рядом с ним в очень небольшом замкнутом пространстве. Ей не нужно было поворачивать голову, чтобы знать, что он рядом. Им был пропитан воздух, которым она дышала, и запах кожаных сидений делал эту смесь еще более пьянящей. Ей не нужно было смотреть на его длинные пальцы, чтобы знать, как уверенно они сжимают руль, и она знала, когда он переключал скорость, потому что движение воздуха от его жеста ласкало ее бедро.

Это сбивало с толку. Симона не помнила, был ли в ее жизни кто-нибудь, кого бы она ощущала настолько чутко. Особенно мужчину. С другой стороны, раньше она никому не предлагала на ней жениться, не говоря уже о том, чтобы получить согласие. Это все было ново для нее, неудивительно, что она нервничала. И чем ближе они подъезжали к Гетарии, тем больше Симона волновалась. Все-таки ей следовало поехать автобусом. А теперь у нее не будет возможности предупредить Фелипе о встрече с Алесандером, как-то подготовить деда к появлению гостя на пороге. Фелипе привыкнет, она не сомневалась, но он обязательно будет ворчать поначалу.

— Не удивляйся, если Фелипе не будет с тобой вежлив, — предупредила она Алесандера. — Учитывая все, что произошло…

— Ты имеешь в виду, учитывая, что я владею тремя четвертями его поместья? — Мужчина пожал плечами. — Сколько я себя помню, да и много лет до того, наши семьи не особенно дружили.

— Почему? Что случилось?

— А что обычно становится причиной фамильных распрей? Грубое слово. Косой взгляд. Или, как в нашем случае, невеста, которую увели из-под носа у моего прапрадеда и выдали замуж за другого.

— За кого?

— За деда Фелипе.

— О, понимаю. Надо же… — Симона покачала головой. — Но это случилось почти век назад, сейчас-то оно точно не имеет такого значения. В конце концов, семьи живут бок о бок.

— Баски очень трепетно относятся к фамильной чести, и память у нас долгая. Попранную гордость забыть невозможно.

— Наверное. — Симона задумалась. Как долго будут помнить ее самый короткий брак в истории рода Эскивель? Это, несомненно, подольет масло в огонь негодования в адрес рода Ортксоа еще на век вперед. Хорошо, что она затеряется в Австралии, когда они расторгнут брак. — А твоя семья? Как они примут новость о том, что ты женишься на Ортксоа?

Алесандер улыбнулся:

— Без энтузиазма. По крайней мере, поначалу. Но я скажу им, что пора положить конец старым распрям и двигаться дальше. А потом они будут счастливы повторять, что предупреждали меня и всегда знали — этим все и кончится.

— Ты не против это выслушивать?

— Мне все равно, кто что скажет. Особенно если я получу землю.

— Ах да, конечно.

Земля все окупала. Земля, которую Симона отдаст за сделку. За это его семья, наверное, простит все что угодно.

— Скажи мне кое-что, — решил сменить тему Алесандер. — Там, в Австралии, у тебя есть бойфренд? Кто-нибудь ждет тебя домой? Кто-нибудь может расстроиться из-за твоей свадьбы и появиться внезапно посреди церемонии?

Симона рассмеялась. Она не могла ничего поделать. Мысль о том, что Дэймон может заявиться и потребовать от нее не выходить замуж за другого мужчину, была слишком абсурдной, чтобы не смеяться. В любом случае Дэймону ничего не светит, даже если бы он захотел, чтобы Симона к нему вернулась.

— Нет. Никого нет.

Алесандер бросил на нее короткий взгляд:

— Звучит так, словно кто-то был.

— Кое-кто был, некоторое время. Но он в прошлом, и там и останется. Можешь мне поверить, он точно не появится, чтобы остановить свадьбу.

— Как насчет друзей, семьи? Они не будут волноваться за тебя?

— У меня нет другой семьи.

— А родители отца?

Симона покачала головой:

— Знаю, это звучит странно, но я их никогда не видела. Папа узнал, что он приемный, в тринадцать и никогда не простил семье, что от него так долго скрывали правду. Своих родных родителей он никогда не встречал, но ненавидел их за то, что они его бросили. Я думаю, поэтому мама и папа нашли общий язык, они понимали друг друга. У них не было никого в мире, кроме друг друга.

— И тебя.

— Да, но… — Симона подняла голову, словно пытаясь сквозь прозрачную крышу высмотреть на ночном небе подходящие слова. Как объяснить что-то личное незнакомцу, который должен скоро перестать быть им, потому что они должны пожениться? Сколько ему можно сказать? И все-таки было что-то привлекательное в возможности поделиться своей семейной историей с совершенно незнакомым человеком и знать, что это не имеет значения. В конце концов, он никогда не встретится с ее родителями. Теперь уже никогда. — Я всегда думала, что папе нужна была только мама. — Она поймала косой взгляд Алесандера. — Не пойми меня неправильно, он был хорошим отцом, иногда даже замечательным… — Симона с грустью вздохнула, вспоминая один из дней в начальной школе и гонку парами для отцов и дочерей. Они финишировали последними, но это не имело значения, потому что в тот год он хотя бы удосужился прийти. У него никогда не было работы, как у других отцов, но он всегда выдумывал отговорки, и каждый год она смотрела, как ее друзья бегут со своими отцами. Но в тот год он все-таки пришел, и она была вне себя от гордости. Много лет спустя она поняла — он сделал это просто потому, что до этого она днями и неделями умоляла его пойти, и наконец он сдался. Но тот день был как Рождество. — Правда, все было нормально. Просто я думаю, они были бы очень счастливы друг с другом и без того, чтобы заводить детей. Я всегда чувствовала себя лишней.

— У тебя нет другой семьи? Братьев, сестер?

— Нет.

Он больше ничего не сказал, и Симону это устраивало. Она была вполне довольна возможностью смотреть из окна на лозы, которые карабкались по шпалерам так высоко, что под ними можно было гулять. О сплетении побегов было думать проще, чем о фамильных хитросплетениях. Пока она не вспомнила еще об одном.

— Папа не хотел, чтобы его жена возвращалась в Испанию, когда ее мама умирала. Он не хотел, чтобы она восстановила отношения с отцом, который, по словам папы, ее бросил. Честно говоря, я думаю, он позволил ей поехать только потому, что подумал, что Фелипе стар и от него можно получить наследство, чтобы расплатиться с их долгами. Чего он не учел, так это того, что мама и Фелипе так хорошо сойдутся. Он ждал, что они примутся за старое и будут кричать друг на друга, пока крыша не рухнет. Но в этот раз все было по-другому. Наверное, потому, что ее мама умерла. Фелипе смягчился, мама повзрослела, и они оба начали понимать, сколько всего они упустили.

— Дед наверняка был рад тебя видеть, после того как потерял Марию.

Он слишком долго этого ждал. Симона сглотнула горечь вины, которая лежала на ее сердце тяжелым камнем с того дня, как она узнала о смерти Марии. Иногда у нее получалось забыть об этой вине, но потом это чувство вырывалось на свободу и напоминало ей об обещании, которое Симона дала себе много лет назад. И нарушила.

Она глубоко вздохнула. Сейчас она здесь. И еще не поздно все исправить.

— Да, он был рад. Мы все радовались, кроме папы. Ему не нравилось, что мама говорила на непонятном языке и смеялась шуткам, которых он не понимал. — Слезы снова подступили к глазам, и Симона постаралась их сдержать. Она любила отца, но иногда ей хотелось встряхнуть его хорошенько, чтобы он увидел, что ему не нужно сражаться со всем миром, чтобы получать от жизни удовольствие. — А теперь их обоих нет, и Фелипе тоже умирает. — Она отвернулась, вытирая со щек все-таки пролившиеся слезы.

— Тебе нелегко пришлось в последние несколько месяцев.

Симона зажмурилась, пытаясь справиться со слезами, не слышать его низкий, звучный голос, не дать ему ранить ее как-нибудь еще. Если бы он не говорил так… понимающе. Ей не нужно его сочувствие. Ей нужно решение.

— Не важно, — выдохнула она, стряхивая печаль. — Я не собираюсь рассказывать никому дома об этом… договоре. Тогда мне не придется никому объяснять, что пошло не так в моем скоропалительном браке. Тебя это, может, не волнует, а я ни от кого не хочу слышать «ну мы же тебе говорили».

— С твоей стороны совсем не будет гостей? Тебе не кажется, что это будет странно выглядеть? У тебя что, нет ни одной близкой подруги?

Симона фыркнула. Некогда у нее была лучшая подруга, которой она доверяла все. С начальной школы она и Карла мечтали, как будут подружками невесты друг у друга на свадьбе. Они делили все, хорошие времена и плохие, пока однажды Симона не обнаружила, что делит с Карлой своего лживого бойфренда. Еще и в постели Симоны, что, по ее мнению, делало предательство совсем уж невыносимым.

— Не знаю… — Все это становилось слишком сложным. — Может, просто слетаем в Лас-Вегас, вернемся и скажем, что все сделали?

— И лишим Фелипе возможности отвести внучку к алтарю? Как его должно порадовать то, что тебя увезет куда-то человек из семьи, с которой он был всю жизнь в ссоре? — Он дал Симоне время осознать свои слова и продолжил: — Кроме того, мы хотим, чтобы люди нам поверили, не так ли? А что может быть убедительней, чем своими глазами увидеть, как мы поженимся?

Убедительней. Как это по-испански? Девушка прикусила губу, из окна машины глядя на узкую дорогу, по которой машина пробиралась к небольшому поместью Фелипе. Все было так просто, когда Симона придумала этот план. Выйти замуж за Алесандера и дать Фелипе возможность дожить последние дни, думая, что его драгоценный виноградник снова единое целое. Что могло быть проще? Но оказалось, она многого не продумала. Мелочей, которые могли разрушить план.

Но Симона не хотела пышную свадьбу в церкви, со всем положенным переполохом. Ей казалось, расторгнуть брак после тихой гражданской церемонии будет легче, как-то менее… фальшиво. Она хотела в это верить. Но, может, она обманывала себя? Может, идея была заранее обречена на провал? Симона только сейчас начала это понимать. Вот только Алесандер думал, что это возможно, иначе он бы не согласился во всем этом участвовать.

Симона повернулась к нему:

— Ты правда думаешь, что мы можем это сделать?

— Сомневаешься? — глянул он на нее.

— Не совсем… Но все казалось таким простым, а теперь надо думать о стольких мелочах.

— Идеи — самое легкое. Претворение их в жизнь — вот что требует работы.

Он прав.

— Так ты думаешь, у нас получится?

— Я ставлю на это.

«Земля, — вспомнила Симона. — Он приложит все силы к тому, чтобы у нас получилось, потому что сделал ставку на землю». И Симона не могла возмущаться ценой, которую платила, или сделкой, которую заключила, потому что в данный момент Алесандер Эскивель был главным элементом ее плана. Он сделает ее идею реальностью.

Совещание о планах на грядущий урожай тянулось бесконечно, и Алесандер успел подумать о том, насколько разумно с его стороны было оставлять в женских руках безлимитную кредитку. Но Симона не занималась шопингом. Он нашел ее и обеих продавщиц за уличным столиком ближайшего ресторана, с мохито и закусками.

— Надеюсь, это не значит, что Симона скупила весь магазин? — спросил он полушутя.

Девушка покраснела с виноватой улыбкой, словно пойманная на проступке. Алесандер улыбнулся в ответ, не только потому, что не помнил, когда последний раз видел краснеющую женщину, но и потому, что она выглядела иначе. Она сменила свой невнятный топ на кокетливую шелковую блузку с оранжевым и бирюзовым узором, и ему это понравилось, но было в ней что-то еще…

— Это мы вытащили ее сюда, — сказала одна из продавщиц. — Мы утомили Симону и решили, что она заслуживает угощения.

— Утомили, да, но столько успели! — вставила другая женщина. — Мы даже заманили ее в косметический салон через дорогу. Вам нравится ее новый вид?

Ах, так вот что было новым. Теперь Алесандер заметил, что Симоне не только уложили волосы, но и добавили в них легчайшие блики оттенков чили и корицы. В сочетании с ее натуральным медово-золотым цветом это придавало ее прическе объем. Он кивнул:

— Одобряю.

— Я не хочу тебя задерживать, — неловко сказала Симона, снова краснея — теперь уже под его пристальным взглядом.

— Это все? — спросил он, глядя, как она тянется за весьма немногочисленными пакетами.

— Платье нужно подогнать, — сказала одна из продавщиц. — Его доставят завтра.

— Но кроме платья, вот это — все покупки?

Продавщица рассмеялась:

— Ваша подруга очень несговорчивая покупательница, сеньор. Мы пытались ее убедить, но она не купила и десятой доли того, что мы ей подобрали. Вам с ней очень повезло.

Кивнув, продавщицы попрощались и вернулись в магазин, пока Симона собирала пакеты. Алесандер нагнулся, чтобы забрать их, и вдохнул ее запах. Теплые персики в солнечных лучах. Ему нравилось, даже если это был только шампунь, которым в салоне ей вымыли голову. Ему нравились перемены в ней. Она все еще не в его вкусе, но так будет гораздо легче притворяться.

— Они подумали, что мы пара.

— Да. Я не стала их разубеждать.

— И правильно, — сказал Алесандер, ведя девушку к машине. — Именно так все и должны думать. Если кто-то решил, что мы пара, просто потому что мы пошли вместе по магазинам, представь, что подумают люди, когда увидят, как мы целуемся.

«Целуемся»?

— Мы не «просто пошли по магазинам», ты решил снабдить меня целым гардеробом, — возразила Симона, пытаясь уцепиться за здравый смысл, хотя все ее существо было захвачено мыслью о его поцелуе. «Где? Как? Когда?»

Алесандер пожал плечами:

— Не важно. Главное, что мы создаем убедительное впечатление.

Дом Маркела выглядел как дворец, с галереями, балконами и высокими арками окон и дверей. Он был так залит светом, что казался золотым на фоне ночного неба, среди пальм во дворе мелодично журчал фонтан.

— Ой, — сказала Симона, когда Алесандер остановил машину перед домом и вышколенные слуги открыли для них дверцы.

Она знала, что Алесандер живет в другом мире, как только увидела его квартиру. И вот теперь ей напомнили, насколько другом. Это мир, где дома были дворцами с фонтанами, а двери открывали слуги. Это даже не ее вселенная.

Симона сделала глубокий вдох и вышла из машины, стараясь не наступить на подол собственного платья. Из светящихся окон доносилась музыка и гул разговоров, иногда прерываемый трелями смеха.

— Нервничаешь? — Отдав машину парковщику, Алесандер присоединился к девушке.

Симона кивнула, сжимая сумочку. Это вечер, когда она не только встретит его семью и друзей, но и сделает первый шаг к объявлению о свадьбе. Конечно, она нервничала.

— Расслабься, — сказал Алесандер, одним взглядом успокаивая ее. — Сегодня ты выглядишь так, словно родилась для высшего света. Идеальная невеста для рода Эскивель. Ты прекрасна.

Он в самом деле так думает? Или это слова, рассчитанные на то, чтобы вселить в нее уверенность — до того, как выбить почву у нее из-под ног очередным напоминанием, что все это временно?

Они почти не разговаривали в машине после того, как Симона поблагодарила его за то, что он поддержал шутку Фелипе. «Наверное, потому, что у него не было публики и нужды играть», — думала она.

— Я говорю правду, — шепнул он, словно мог прочесть все ее мысли и страхи по лицу.

Она почти верила ему, когда он стоял так близко и сжимал ее руку так крепко. Но это Алесандер, напомнила она себе. Он нехороший человек. Он ухаживает за ней, чтобы убедить публику, что они пара, и он хочет, чтобы она верила в это достаточно, чтобы не выбиваться из роли. Только и всего.

И ее это устраивало. Бизнес, напомнила она себе, делая глубокий вдох. Это деловые отношения. Она сможет это сделать, если будет помнить, что это бизнес.

— О’кей, — сказала Симона увереннее, чем на самом деле чувствовала. — Я готова. Давай начнем представление.

Но если взгляд на дом Маркела ошеломил ее, то, попав внутрь, Симона испытала ужас. Столько людей, столько женщин, и все они, казалось, знали Алесандера. Все жаждали узнать, кто она такая. Под их взглядами Симона чувствовала себя бабочкой на булавке.

— Алесандер, ты пришел! Я знала, что ты меня не подведешь.

— Конечно, Madre. — Он склонился, чтобы поцеловать воздух у ее щеки. — Ни за что на свете не пропустил бы эту вечеринку.

В одно мгновение женщина смерила спутницу сына взглядом, в котором были оценка, суждение и приговор:

— Вижу, ты нашел себе очередную уборщицу.

Уборщицу? Симона подняла взгляд, ожидая объяснений, но Алесандер только рассмеялся:

— Позволь представить тебе Симону Гамильтон, внучку Фелипе. Симона, познакомься с моей матерью, Изобель Эскивель.

— Фелипе? — Изобель оборвала приветствие Симоны, игнорируя протянутую руку.

— Фелипе Ортксоа, наш сосед в Гетарии, помнишь?

— Ах, этот Фелипе. Не знала, что у него есть внучка.

— Я жила в Австралии, — объяснила Симона на своем неуверенном испанском. — Я недавно приехала.

Изобель впервые улыбнулась.

— Надеюсь, вам нравится ваш отдых. — Она едва коснулась руки Симоны и взяла сына под локоть, демонстративно повернувшись к толпе. — Кстати, дорогой, ты уже видел Эзмерельду? Она великолепно выглядит сегодня.

Симона взяла бокал шампанского с подноса официанта и почти успела сделать глоток, когда Алесандер ухватил ее за руку и привлек ближе к себе. Вино плеснуло через край бокала, его мать заметила и смерила ее взглядом, выражающим «тебе тут совсем не место». Если бы Изобель должна была вправду стать ее свекровью, Симона была бы в ужасе. К счастью, ей нечего бояться.

— Алесандер вечно дергает меня в самый неподходящий момент, — призналась она с улыбкой. — Так неловко.

Словно в подтверждение этих слов, мужчина притянул ее еще ближе и улыбнулся. Симона не возражала, нисколько. Другое дело, что этот жест творил с ее внутренним спокойствием. Но все это ради благого дела.

— Вообще-то Симона задержится в Испании, — сказал Алесандер. — Пока Фелипе будет нужна ее помощь.

Его мать старательно не смотрела на их объятие.

— А что с Фелипе?

— Боюсь, он нездоров.

На миг Симоне показалось, что она видит сочувствие в глазах Изобель, но оно мгновенно исчезло, когда женщина заметила кого-то в толпе.

— Ах, вот и она. Алесандер, я сейчас вернусь.

— Кто такая Эзмерельда? — спросила Симона, отступая так, чтобы не чувствовать жар его тела. — Мне стоит ее опасаться?

— Дочь Маркела — ответ на первый вопрос, и о да — на второй.

— Почему?

Алесандер склонился к ней и прошептал на ухо:

— Потому что на тебе ее платье.

Симона смотрела на мужчину, открыв рот.

— Что?! Так ты все это время знал, кто хотел это платье? Кто так делает?

— Тот, кто уверен, что на тебе это платье смотрится лучше, чем могло бы на ней. Гораздо лучше.

Симона едва успела принять эту оценку — потому что это вряд ли было комплиментом, — когда Изобель вернулась, ведя за собой двоих гостей. У Симоны замерло сердце.

— Я же сказала, что Эзмерельда сегодня великолепно выглядит.

Не просто великолепно — потрясающе. С улыбкой величественной, но не высокомерной, с черными волосами, поднятыми в сложную прическу, с большими темными глазами и безупречной кожей, Эзмерельда выглядела идеальной испанской принцессой. По сравнению с ней Симона чувствовала себя бледной молью.

Маркел добрался до них первым. Склонившись, чтобы расслышать ее имя, он с широкой улыбкой принял ее поздравления, и толпа снова увлекла его. Симоне он понравился. А потом Эзмерельда повернулась к ним, и ее лицо расцвело улыбкой при виде Алесандера. Улыбка исчезла, когда взгляд девушки нашел Симону рядом с ним, а в особенности ее платье. Симона видела недоумение в прекрасных глазах, и гнев, и что-то очень похожее на обиду, и ей захотелось провалиться сквозь землю.

— Алесандер, как мило, что ты пришел, — сказала Эзмерельда, справившись с эмоциями и подставляя ему щеку для поцелуя.

— Ты прекрасна, как всегда, Эзмерельда. Познакомься с Симоной Гамильтон.

— Как мило, что ты привел подружку. Но у тебя всегда подружка неподалеку. Ты слишком популярен, Алесандер.

Симоне хотелось сбежать. Она чувствовала себя в логове львицы. Голодной львицы, у которой Симона пыталась украсть львенка. Но Алесандер не дал ей сбежать. Он прижимал ее к себе и явно не был намерен отпускать.

Первые звуки музыки разрядили напряжение.

— А сейчас начнется выступление тангеро, — сказала Эзмерельда. — Это особый подарок для отца, мне нужно найти его.

У Симоны подкосились ноги от облегчения, и она была благодарна Алесандеру за то, что он так крепко держал ее.

Он отвел ее на балкон, с которого они отлично видели зал, где танцоры стояли в нескольких футах друг от друга. Женщина была потрясающей, платье облегало ее как перчатка, от бедра раскрываясь широкой юбкой с узором из пайеток. Мужчина был не менее впечатляющим.

Зазвучала музыка, и тангеро двинулись по кругу, сначала настороженно, потом сорвавшись в атаку. Для Симоны это выглядело атакой — погоня, соблазнение, отказ, влечение. Это танго рассказывало о страсти. Симона видела ее в каждом выразительном жесте, в каждой скользящей ласке, и у нее кружилась голова. И сама музыка пьянила, и танцоры воплощали ее своими телами, блестящими от пота.

— Что это за мелодия? — прошептала Симона, взволнованная танцем.

— Она называется Sentimientos. — Горячее дыхание Алесандера скользнуло по ее шее, пока его палец рисовал медленные круги на ее руке. — Это значит «чувства».

Симону это не удивило. Это была самая прекрасная музыка, которую она слышала в жизни, и этот танец был самой сексуальной вещью, которую она когда-либо видела. Зрелище заставило ее затаить дыхание, и как никогда раньше Симона ощущала мужчину и то, как их тела соприкасались. Ей нравилось это чувствовать. И она ненавидела тот факт, что ей это нравится. Когда танец закончился и Алесандер выпустил ее, чтобы наградить тангеро аплодисментами, Симона воспользовалась этой возможностью и сбежала в дамскую комнату.

Когда дверь отсекла шум толпы, Симона смогла сделать глубокий вдох. Через минуту ей придется вернуться и снова улыбаться и выглядеть спокойной, но пока, эти несколько мгновений, она могла не притворяться. Она слышала, как открылась и закрылась дверь, но не подняла голову. Она все равно никого не знала…

— Мне нравится твое платье.

…Разве что обладательницу этого голоса.

Симона открыла глаза. Эзмерельда стояла у входа, пристально глядя на нее. Нарочно пришла следом? Симона подумала, нужно ли ей извиниться за платье, сказать, что она не знала… Возможно, безопасней будет сделать вид, что она все еще не знала ничего.

— Спасибо. А мне нравится твое.

Принцесса отмахнулась от комплимента.

— На самом деле я едва не купила что-то похожее. Очень похожее. Но потом решила, что оно будет выглядеть слишком дешево для такого значительного повода. Хотя тебе идет.

Симона вряд ли могла винить Эзмерельду за раздражение после того трюка, что провернул Алесандер. Но это не значило, что раздражение можно срывать на ней.

— Какое совпадение, — ответила она спокойно. — Припоминаю, я видела похожее на твое. Но решила, что это гораздо сексуальнее.

Сверкнув глазами, Эзмерельда достала помаду и подошла к зеркалу.

— Тебе его Алесандер купил, не так ли?

Все это поняли? Симона улыбнулась и пожала плечами:

— Что, если так?

— Ты спишь с ним, — кивнула Эзмерельда. — Я так и думала.

Симона не стала ее разубеждать. Эзмерельда явно сделала свои выводы, и разве не именно такое впечатление должно было создаться у гостей? Вдруг Эзмерельда перестала поправлять макияж и развернулась к гостье:

— Симона, ты мне нравишься. Ты не притворяешься кем-то особенным, и я тебя понимаю. Ты спишь с ним, он покупает тебе платье и берет тебя на бал, все легко и просто. Позволь мне тоже быть честной с тобой.

— Буду признательна. — Симона смотрела, как испанка пригладила идеальные брови.

— Алесандер любит своих женщин, это все знают. Но еще все знают, что семья для него на первом месте, не важно, на что он отвлекается время от времени. А отвлекается он много и охотно. — Склонив голову набок, она сочувственно улыбнулась. — Но между нашими семьями всегда было понимание, и ты тоже должна кое-что понять. Мы с Алесандером поженимся.

«Как любопытно, что Алесандер не удосужился упомянуть эту маленькую деталь».

— Ты любишь его? — спросила Симона смущенно. Она так не думала — Эзмерельда не производила впечатления страстно влюбленной. Но Симона уже нечаянно украла у нее платье, ей не хотелось бы отягощать совесть еще и разбитым сердцем.

Пару секунд испанка смотрела на нее с недоумением.

— Он мне нравится, и он хорошая пара, — сказала она, кивнув, словно согласилась с собственными словами. — Объединение наших семей создаст новую династию. Он будет любить меня, разумеется.

Симона улыбнулась ей, и на этот раз искренне:

— Я понимаю. Спасибо, что нашла время поговорить со мной.

Эзмерельда вздохнула и повернулась перед зеркалом, прежде чем захлопнуть сумочку и вернуть на лицо улыбку.

— Я так рада, что мы поболтали. А теперь мне пора вернуться к гостям.

— Пора, — согласилась Симона. — Эзмерельда?

— Si?

— Ты потрясающе выглядишь в этом платье. На этом приеме ты прекраснее всех женщин, вместе взятых.

Испанка улыбнулась:

— Si.

И она выскользнула за дверь, оставив Симону собираться с мыслями. Алесандер спросил, есть ли у нее парень, но она не подумала спросить у него, расстроит ли кого-то его женитьба. Она предположила, что в таком случае он не согласился бы на ее план. Но Эзмерельда явно считала себя его невестой. Пусть она не любила его, пусть с ее стороны было глупо ждать мужчину, который откровенно не собирался на ней жениться, но, когда Алесандер объявит о своей помолвке с Симоной, Эзмерельда будет в шоке. Симона не могла так с ней поступить.

— Я думал, я тебя потерял, — сказал Алесандер, когда она наконец вернулась к нему. Вручив ей бокал вина, он увел ее к дверям, которые вели на террасу, выходящую в сад.

— Я вернулась бы раньше, но твоя девушка, и, похоже, моя новая лучшая подружка, решила, что нам нужно поговорить по душам.

— Моя девушка?

Симона закатила глаза. Их было столько, что он потерял им счет?

— Эзмерельда конечно же.

— Про платье?

Сделав глоток вина, девушка вышла во внутренний дворик, в благоухающую ночь, освещенную гирляндами цветных фонарей.

— Про платье тоже, но странным образом основной темой для беседы был ты.

— Мне стоит беспокоиться? — игриво спросил он.

Симоне хотелось его стукнуть.

— Меня предупредили держаться подальше, потому что, очевидно, между вашими семьями есть «понимание» и вы практически обручены. Представь мое удивление.

Взяв ее руку, Алесандер заклеймил ее прикосновением горячих губ.

— Представь удивление Эзмерельды, когда она узнает, что мы скоро поженимся.

Поежившись, Симона отняла свою руку. Лучше бы он не касался ее так. Хорошо бы она не дрожала от этого.

— Ты не собираешься предупредить ее, что наш брак будет недолгим?

— С чего бы мне это делать?

— Ну вдруг тебе не все равно, что чувствует женщина, которая считает себя твоей невестой. С другой стороны, глядя на то, как ты купил платье, которое она хотела, привел в нем другую женщину на вечеринку и любовался, как между нами искры летят, я делаю вывод, что тебе абсолютно все равно. Похоже, она вообще тебе не нравится.

Алесандер огляделся, чтобы убедиться, что их никто не услышит, и ответил негромко, лаская дыханием открытые плечи Симоны:

— Просто Эзмерельда — не то, что я понимаю под «И жили они долго и счастливо». Не важно, о чем там наши матери договорились за кофе.

Симона постаралась не замечать, как вибрировал его низкий голос.

— Ты обманул меня. Тебе не нужен был виноградник как повод для сделки.

— Что?

— Это твое «В чем моя выгода?», это был обман. Мой план избавил тебя от Эзмерельды.

— Я вполне способен избавиться от нее без твоей помощи.

— Но брак со мной — самый простой выход. Она перестанет мечтать о тебе, если ты уже будешь женат. И ты надеешься, что она найдет в кого вцепиться до того, как мы разведемся.

— Признаю, я думал о чем-то в этом роде.

— Так что мне не обязательно было отписывать землю. У тебя была выгода.

— Но ты отписала.

— Если бы я знала про Эзмерельду…

— Но ты не знала.

Симона отвернулась, чувствуя себя обманутой. Она думала, они заключили честную сделку, но он всегда прятал лишние козыри. Фелипе велел ей быть осторожной, и оказался прав. Алесандер все же безжалостен.

И пусть другая жизнь ждала ее за океаном. От горного виноградника в Северной Испании ей было мало проку, но Симона хотя бы могла его продать. Алесандер купил бы землю и лозы, даже такие заросшие и запущенные, она могла бы получить за них хоть что-нибудь. А в итоге она практически подарила ему свое наследство и вернется домой без гроша, как и была.

— Улыбнись, — сказал Алесандер. — Не похоже, чтобы ты веселилась на празднике.

— О, я веселюсь, — отозвалась Симона фальшиво. — Я раздумываю, каким весельем будет сказать моей новой подружке, что на самом деле она не потеряет своего мужчину, только получит его слегка потертым, но вполне годным. Вот только не знаю, сказать ей это до или после нашей свадьбы?

Симона видела, как напряглись его плечи, а самодовольная ухмылка исчезла с губ.

— Ты не пойдешь на риск, слухи могут дойти до Фелипе.

— Ты прав, не пойду. Но увидеть вот это выражение твоего лица… Оно того стоило.

— У вас странное чувство юмора, мисс Гамильтон.

— Мы опять на «вы»? Неужели я тебя чем-то разозлила?

— Отнюдь. Но время от времени ты застаешь меня врасплох.

— Правда? Это хорошо, не так ли? Было бы гораздо ужаснее, если бы нам было скучно друг с другом.

«О, скучно нам точно не будет», — подумал Алесандер.

— Как бы то ни было, я ничего не скажу Эзмерельде, — продолжила Симона. — Потому что ты пойдешь и скажешь ей, что женишься на другой.

— Что?

— До того как сделать официальное объявление, ты отведешь Эзмерельду в сторонку и расскажешь ей о нашей помолвке. Не важно, что ты о ней думаешь, она заслуживает услышать это от тебя. Прояви хотя бы немного уважения.

Вот теперь Алесандер был зол. Он не привык, чтобы им командовали, тем более какая-то пигалица ростом едва ему по плечо. И хуже всего, что она права. Без истерики Эзмерельды стоило обойтись. Хотя Алесандер не понимал, что двигало Симоной. Не сочувствие же? Похоже, характер его нежданной невесты мог таить сюрпризы.

Гости понемногу расходились. Алесандер собирался сделать объявление, пока в зале было достаточно свидетелей, способных разнести слух по городу, но Симона все же права. Не стоило портить Маркелу праздник возможными истериками.

— Могу я оставить тебя на несколько минут?

— Да, конечно. Смотри, к нам идет Маркел. — Она с улыбкой взяла подошедшего именинника под локоть. — Маркел, не составите ли мне компанию, пока Алесандер вынужден отлучиться по делам?

— С огромным удовольствием, — пророкотал раскрасневшийся мужчина. — Расскажите мне про Австралию. Это правда, что там продают вино в картонных коробках?

— Правда, хотя это не самое простое дело.

— Почему?

— Никто еще не придумал, как вырастить квадратный виноград.

Это была одна из самых глупых шуток в ее жизни, но Маркел, явно подогретый алкоголем, громогласно расхохотался.

«Изумительно, — подумал Алесандер, выискивая в толпе нужное лицо. — Теперь она еще и анекдоты рассказывает? Какие еще скрытые таланты есть у этой женщины?»

Даже не столько скрытые, сколько обозначенные намеками. С момента, когда он увидел ее в этом платье, облегающем грудь, открывающем одну ногу до бедра, он хотел содрать с нее эту ткань. Он прижимал ее к себе, пока они смотрели танго, и хотел, чтобы музыка не кончалась. И не один Алесандер желал ее, он видел, как другие мужчины на нее смотрят, и ему хотелось рычать. Какого черта он согласился на этот пункт про секс? В чем был смысл? В предотвращении нежелательной беременности? Для этого существовала масса других способов. Но она выглядела как бродяжка — и он не думал, что может ее захотеть. Что ж, это изменилось. Теперь он не просто хотел жениться на ней, он хотел владеть ею, так, чтобы ни у кого не возникло ни тени сомнений, что она принадлежит ему, целиком и полностью.

Она согласится. О, несомненно. Потому что он не оставит ей выбора.

Алесандер увидел яркое платье, услышал знакомый смех и ощутил жадный взгляд, когда Эзмерельда повернулась в его сторону. Сначала ему надо было позаботиться о деле.

— Как Эзмерельда приняла новости? — спросила Симона, когда они возвращались в Гетарию.

Алесандер вписал машину в поворот и добавил скорости на ночном шоссе.

— Плакала.

— О!

— Потом умоляла.

— А!

— Потом пожелала нам счастья в совместной жизни. — Он не собирался рассказывать, что еще сказала Эзмерельда: что она сразу увидела связь между ними, поэтому и велела Симоне держаться подальше — потому что никогда раньше не ощущала угрозы. Ему было неуютно от этих слов. Симоне не нужно этого знать.

— Мило с ее стороны.

— Si, а с твоей стороны было хорошо подумать про то, чтобы ее вот так предупредить. Мне бы это в голову не пришло. У тебя благородная душа.

Эти слова заставили Симону рассмеяться.

— Ну, не знаю. Я бы хотела, чтобы нам не пришлось никого обманывать. Я думала только о Фелипе и никогда не предполагала, что могу кого-то ранить этим планом. Маркел будет разочарован.

— Нашим разводом?

— Да, — вздохнула девушка, — и тем, что у нас не будет сыновей, которых он пожелал.

Алесандер улыбнулся, у него было слишком хорошее настроение. Завтра он попросит у Фелипе ее руки. Алесандер не ожидал, что старик будет этому рад, но он привыкнет, особенно когда поймет, что удача наконец повернулась лицом к семье Ортксоа.

А когда старик согласится, Алесандер изменит договоренность. Симоне это не понравится, о, она его возненавидит, но будет поздно. Она будет принадлежать ему во всех смыслах этого слова.

Близилось время сбора урожая. У Алесандера прибавилось дел, но он успевал управляться со своим бизнесом и навещать виноградник Фелипе, чинить шпалеры и ямы на дороге. Даже если он заботился о своей будущей собственности, Симона не могла на него злиться, видя, как рад Фелипе тому, что его лозы снова выглядели ухоженными. Она пыталась держаться от Алесандера подальше, но он постоянно был поблизости, заполняя маленький коттедж своим присутствием, пока он беседовал с Фелипе о винограде и тонкостях виноделия. И Симона не могла совсем уж избегать его, потому что за урожаем близилась их свадьба. Алесандер нанял распорядительницу торжеств, которая должна была организовать празднество меньше чем за месяц. Симона была бы рада избавиться от хлопот, но ей некуда было деться от бесконечных вопросов. От нее хотели решений, планов, и все было срочным, и каждая мелочь была невероятно важна.

— Я не могу найти церковь, — взволнованно призналась распорядительница на одной из встреч. — Вы ждали слишком долго, все церкви в Сан-Себастьяне и даже в окрестных деревнях забронированы на месяцы вперед.

Алесандер пожал плечами:

— Тогда мы проведем церемонию на винограднике Эскивель. Необычно, но все поймут.

Женщина вздохнула с явным облегчением и повернулась к Симоне:

— Вы выбрали, кто будет подружкой невесты?

— А это обязательно? — сморгнула Симона.

Распорядительница взглянула на Алесандера:

— А вы выбрали шафера?

— Да, это мой приятель из Мадрида, Маттео Кахон.

Симона насторожилась, имя казалось очень знакомым.

— Футболист? — спросила женщина, и Симона вспомнила, где она о нем слышала — в вечерних новостях. Там сказали, он недавно подписал контракт на очень крупную сумму, что сделало его самым дорогим испанским игроком. А еще там же сказали, что он недавно бросил свою девушку, став еще и самым желанным холостяком страны.

— Si, — кивнул Алесандер. — Мы знакомы с университета. Видимся нечасто, но он нашел окно в своем расписании и сможет приехать.

— Тогда я знаю, кто будет подружкой невесты, — сказала Симона и на вопросительный взгляд распорядительницы добавила: — Я спрошу ее и сообщу вам.

Тем временем Фелипе был счастливее, чем когда-либо. Казалось, он помолодел лет на двадцать. Он кипел энергией, даже потребовал отвезти его в город, чтобы купить костюм, первый новый костюм с тех пор, как он женился на Марии больше пятидесяти лет назад. Все это того стоило. Даже если после визита в больницу врач отвел Симону в сторону и сказал, что от радости болезнь Фелипе никуда не исчезла. На это не было шансов. Симона поблагодарила доктора и стряхнула разочарование. Она знала — чуда и выздоровления не будет, и глупо было на это надеяться. Вместо этого Симона решила, что перестанет держать Алесандера на расстоянии. Перестанет пытаться ненавидеть его, а вместо этого будет изображать столько счастья, сколько сможет, для Фелипе. Она не могла подвести деда, даже если ненавидела новые условия сделки.

Зима подкрадывалась к винограднику. Фелипе сидел в своем кресле у окна, за которым с лоз облетали листья. Глаза старика были полуприкрыты, он не ответил, когда Симона негромко окликнула его, так что она решила, что он спит. Симона потянулась за его кружкой и вздрогнула от неожиданности, когда узловатые пальцы сомкнулись на ее запястье.

— Mi nieta![2]

— Si. Что случилось, Abuelo?

— Я хочу тебе кое-что сказать, — прошептал Фелипе, оглядываясь по сторонам. — Давно пора было… Алесандер здесь?

Симона покачала головой:

— Нет, он где-то на винограднике. Найти его?

— Нет. То, что я хочу рассказать, оно для тебя одной. Сядь рядом.

— В чем дело? — спросила девушка, придвигая кресло.

Старик сипло вздохнул:

— Я должен тебе рассказать. Мне не так уж долго осталось…

— Нет, Abuelo, не говори так.

Фелипе погладил ее по руке, словно это Симона нуждалась в утешении и сочувствии.

— Доктора уже мало что могут для меня сделать. Но послушай, с тех пор как ты приехала и вышла замуж — я никогда не был счастливее. Спасибо, что осветила остаток моей жизни, mi nieta.

— Пожалуйста, Abuelo, не надо…

— Надо-надо. Разве ты не видишь, что сделала? Ты дала мне надежду. Ты объединила два рода, которые больше чем за сто лет едва друг другу слово сказали.

Симона опустила голову. Если бы он знал, он не благодарил бы ее. Но она нашла в себе силы на улыбку:

— Я рада, что ты счастлив, Abuelo.

— Больше чем счастлив. Это давняя ссора, я не думал, что увижу, как она закончится. Но Алесандер хороший человек. Хотел бы я иметь такого сына, как он. — Со вздохом старик опустил голову. Симона подумала, что он вернулся мыслями к прошлым сожалениям, но Фелипе вдруг снова взглянул на нее: — Ты знаешь, что случилось?

— Алесандер рассказал. Твой дед сбежал с невестой Эскивеля.

— А, si, так и было. — Он кивнул и выдохнул кашляющий смешок, потом снова стал серьезным. — А он сказал, что было потом?

— Только то, что ссора и взаимная нелюбовь между семьями затянулись на сто лет.

— А про остальное не сказал?

Симона перебрала свои воспоминания о том разговоре.

— Нет, больше я ничего не помню.

— Значит, не сказал, — кивнул ее дед, — Может, и к лучшему. Все равно теперь это уже не важно.

— Что, Abuelo? — спросила Симона, замерев. — Что не важно?

— Когда было уже поздно, когда его невеста уже стала женой другого, Ксальбедер Эскивель поклялся отомстить семье Ортксоа. Он поклялся выжить нас с нашей земли раз и навсегда. Сто лет это было целью Эскивелей, вот почему нам приходилось так сражаться с ними. — Фелипе вгляделся в глаза внучки с улыбкой, какой Симона раньше не видела. — Теперь ты понимаешь? Проклятия больше нет. Твое замужество означает, что Эскивели никогда не выживут нас с нашей земли, потому что Ортксоа теперь едины с этим поместьем. Я так горжусь тобой, mi nieta, так горжусь!

Фелипе притянул ее в объятия, и, хотя его жилистые руки обнимали ее, Симона чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Если бы он только знал, что она наделала. Боже, что же она наделала! Своими руками отдала последнюю надежду рода Ортксоа остаться на этой земле. Симона не просто позволила проклятию свершиться, она заставила его сбыться.

— Пожалуйста, Abuelo, не надо мной гордиться, — взмолилась она, ощущая подступающую дурноту. — Я этого не заслужила.

Фелипе отмахнулся от ее возражений:

— Ты дала печальному старику новую надежду. Я жалею только о том, что не доверял Алесандеру раньше. Я думал, ему нужна только земля. Но он тебя любит, я это вижу. То, как он смотрит на тебя, в его глазах столько любви…

— Abuelo, не надо… — Слезы выступили у Симоны на глазах, слушать о любви, которой не могло быть в ее браке, было невыносимо.

Но Фелипе упрямо продолжал:

— Дослушай меня, девочка. Мне мало осталось, и все, на что я могу надеяться за гранью, — это воссоединиться с Марией и спать спокойно. А в жизни я мечтаю еще об одном. Я мечтаю услышать новости о ребенке, до того как уйду.

— Никуда ты не уйдешь, Abuelo! — вскрикнула Симона, сжимая его узловатые пальцы. Этому желанию было не суждено сбыться, не могло быть и речи о ребенке.

— Скажи мне, если это случится, — потребовал ее дед. — Пообещай, что ты скажешь мне, сделаешь меня счастливым перед смертью.

— Обещаю, — всхлипнула девушка. — Я скажу.

— Не плачь обо мне, — сказал Фелипе, не так поняв причину слез, струившихся по ее лицу. — Я не заслужил твоих слез. Я не хотел, чтобы ты плакала.

— Прости меня. Мне так жаль. — Симона еще раз отчаянно обняла его и бросилась прочь из дома.

Что же она натворила…

Симона бежала сквозь виноградник, за бурей эмоций не замечая волшебного вида и лоз, цеплявших ее волосы и одежду. Ужас ее поступка заставлял ее сердце сжиматься. Она солгала деду. Да, чтобы сделать его последние дни счастливыми, но какое значение это имело, если в процессе она лишила его последнего, чем он дорожил? Она громоздила ложь на ложь, пока он не поверил в ее идеальный брак. Идеальную ложь. И Фелипе сказал, что гордится внучкой, благодарил ее за спасение семьи от векового проклятия. Симона сама стала этим проклятием. Она предала Фелипе и его доверие, любовь последнего человека, который оставался у нее на этом свете.

Но сквозь шторм ее чувств, сквозь вину, стыд и отчаяние, пробивалась волна ярости. Потому что Симону саму предали. Алесандер знал! Все это время он должен был знать о клятве его предка. Симона практически на блюдечке принесла ему исполнение этой клятвы. И земли ему оказалось недостаточно, он захотел получить и Симону тоже. Было ли это частью мести? Наверняка он смеялся над ней все это время.

Симона чувствовала себя дурно. Он сделал из нее идиотку. А она думала, что небезразлична ему. О боги!

Она остановилась на том же месте, у нового забора, куда прибежала в слезах, узнав, что Фелипе умирает. На этом месте она придумала свой план сделать его последние дни счастливыми. Идиотский план. Придуманный идиоткой, которая думала, что это может сработать. Имела глупость считать, что вся эта ложь останется безнаказанной, что ей не придется за нее платить. Потом она думала, что ценой стал секс с Алесандером, но нет. Ценою было предательство.

С отчаянным вскриком Симона сползла на землю, рыдая и задыхаясь, цепляясь за старую шпалеру. Прекрасное побережье перед ней окаймляло мерцающую лазурь моря, красные крыши Гетарии ютились за каменным мысом, — а Симона была готова в мгновение ока променять этот волшебный пейзаж на то, чтобы оказаться в своей крошечной студенческой квартирке с шумными соседями и ужасной погодой за окном.

Все это время Алесандер знал. Все это время он смеялся над ней, любуясь, как она одна сделала то, к чему стремились все поколения его семьи. Они будут смеяться, когда она уедет. Они, вероятно, смеются сейчас, ожидая, пока умрет старик. А она просила Алесандера о помощи. Как ей теперь смотреть в глаза Фелипе?

— Симона!

«О боже! — думала она, когда этот голос донесся до нее. — Только не он. Кто угодно, только не он». Она попыталась спрятаться в путанице плетей, но ее яркое платье было слишком заметно.

— Симона! Наконец-то я тебя нашел.

Она повернулась к Алесандеру спиной, стирая слезы со щек.

— Фелипе сказал, что расстроил тебя.

— Уйди, — отозвалась девушка, не оборачиваясь.

— Что случилось?

— Оставь меня в покое.

Алесандер не послушался. Подойдя к Симоне, он положил ладонь на ее плечо. Она успела привыкнуть к его прикосновениям. Они разжигали в ней страсть. Но сейчас девушка осталась холодна.

— Симона, что происходит?

— Не трогай меня! — закричала она, разворачиваясь и сбрасывая его руку. — Не смей ко мне прикасаться!

— Да что случилось? Что такое с тобой?

— Почему ты не рассказал мне всю историю?

— Какую историю?

— О ссоре Эскивелей и Ортксоа.

— А что с ней? — нахмурился Алесандер. — Что я, по-твоему, упустил?

— Маленький такой кусочек, который ты удобно так забыл! Про клятву Эскивелей выжить Ортксоа!

Алесандер пожал плечами, поднимая ладони в примиряющем жесте:

— И что с того? Я не думал, что это важно.

— Что с того? Ты смеешься? Ты думаешь, я вышла бы за тебя, если бы знала, что с самого начала ты хотел только выставить Фелипе — нас — с нашей земли?

— Dios! Не забывай, этот брак был твоей идеей. Ты его придумала, он был нужен тебе!

— А ты настоял на том, чтобы земля была частью сделки! Потому что знал, знал все это время — твоя семья хотела этого. И ты увидел возможность выжить нас раз и навсегда!

— Только послушай себя! Ты в самом деле думаешь, что мне есть дело до случившегося сто лет назад? Ты всерьез считаешь, что я ввязался во все это ради земли Ортксоа?

— А что еще я должна думать, когда ты именно землю так настоятельно потребовал? А теперь мой дед думает, что я спасла семью от чего-то типа проклятия, а я только знаю, что его осуществила. Своими руками. Как, ты думаешь, я себя чувствую сейчас? Как?

Колени Симоны подогнулись, и она обмякла, оседая наземь. Сильные руки Алесандера подхватили ее, подняли, прижав к мускулистой груди.

— Почему ты вообще беспокоишься об этой земле? Ты собираешься уехать, ты сама сказала — тебе здесь не место.

Девушка оттолкнула его изо всех сил.

— И это все меняет? Это твое оправдание? — Она стукнула его кулаками в грудь, но он не отпускал ее, и Симона ударила сильнее. — Не трогай меня!

Алесандер отстранил ее на расстояние вытянутой руки, но Симона все равно попыталась ударить его. Тогда он поймал ее запястья в стальную хватку пальцев и притянул ее ближе.

— Да что с тобой такое?

— Ты знал, — обвинила она, безуспешно пытаясь вырваться из оков его объятий. — Все это время ты знал про проклятие.

— Оно ничего для меня не значит.

— Но для Фелипе значит! Эта земля значила для него все, и ты забрал ее! Я ненавижу тебя за это!

С тихим рычанием Алесандер качнул головой, в его глазах горел темный огонь.

— О нет. Ты меня не ненавидишь.

Его низкий голос огладил ее как бархатная перчатка, и Симона ощутила первую дрожь страха. Первую безошибочную дрожь желания.

«Нет!» Она не позволит ему победить. Симона отчаянно рванулась из рук мужчины.

— Отпусти меня.

Алесандер притянул ее ближе, так что Симона ощутила жар его кожи, и она знала, что он собирается сделать, и ни за что на свете…

— Отпусти меня!

Он шагнул к ней. Она отступила. Он сделал еще шаг, и она споткнулась, упершись спиной в ту шпалеру, за которую цеплялась раньше. Тогда Симона была рада опоре, сейчас проклинала ее за невозможность побега. Алесандер отпустил ее руки, вплел пальцы в ее волосы, и Симона стиснула шпалеру, чтобы не дать своим жадным рукам обнять его.

— Что ты делаешь? — прошептала она, уже зная ответ.

Когда Алесандер ее поцеловал, это не стало сюрпризом. Но его страсть… Остаться безразличной было невозможно — его жаркие губы, казалось, хотели завладеть ее душой. «Что он со мной сделал? — гадала Симона, когда его язык словно бы оставил огненный след на ее горле. — Что он во мне разбудил?» «Чувства», — пришел ответ, когда она сдалась поцелую, отвечая на него с равным пылом. Алесандер пробудил в ней страсть, и Симона подчинялась ей. Подчинялась ему.

Симона выпустила опору, за которую держалась. Она срывала с него одежду так же торопливо, как он — с нее. Он расстегнул молнию ее платья, она вытащила его рубашку из брюк. Алесандер склонился к ее обнаженной груди, руки Симоны нашли его горячую кожу. А потом его пальцы скользнули, к трусикам, и Алесандер стащил их. Ласка ветра была приятна ее разгоряченной плоти.

— Алесандер! — вскрикнула девушка, полумольбой, полупротестом, пытаясь высвободить его из ткани брюк. Это было нелегко, таким твердым он был.

— Я знаю, — пробормотал Алесандер, целуя ее шею, ее губы, пока помогал ей.

В следующий миг он приподнял ее и вошел в нее, и Симоне стало все равно, даже если бы мир рухнул вокруг. Она вскрикнула, когда он опустил ее на себя. Она закричала, когда он подался назад, и она поняла, что ошибалась — она не хотела, чтобы мир рухнул, если в этом мире возможно такое наслаждение.

Алесандер двигался в ней яростно и мощно, и она с силой сжимала его внутри, принимая снова и снова, пока ее жажда росла с каждым его резким толчком.

— Ты меня ненавидишь? — спросил он сквозь сжатые зубы. — Ты ненавидишь меня сейчас?

Тело Симоны пульсировало от желания, она едва держалась на той грани, за которой лишь жаркое беспамятство, и она не могла сказать правду:

— Я ненавижу тебя. — «Не из-за Фелипе, или клятвы, или земли, но из-за того, что ты делаешь со мной». — Я всегда буду тебя ненавидеть.

Алесандер ответил ей глубоким толчком, и еще, и еще одним, все более отчаянными и настойчивыми, от которых крик наслаждения поднимался к ее горлу. «Он не заставит меня кончить, — сказала она себе, сжимая мужчину внутри себя изо всех сил. — Я ему не позволю. Я не сдамся». Симона сражалась с собственной страстью, но это было так трудно, когда его губы ласкали ее шею, его пальцы сжимали ее соски, его твердая плоть пульсировала так глубоко в ней… Оргазм обрушился на нее с яростью бури, вознося Симону в водовороте чувств в десять раз более могучем, чем если бы она сдалась раньше. Когда угасла яркая вспышка, она ощутила себя вновь на земле, или это Алесандер отпустил ее, позволяя слабо опереться на шпалеру.

Она ненавидела его за то, что он мог сделать с ней такое — превратить спор в бурю, а ярость в страсть. За то, что он мог превратить ее в стонущий клубок желаний. За то, что она любила его.

«Боже, о чем я думаю?» Симона попыталась прогнать нежеланную мысль, отрицать ее. Но правда не поддавалась отрицанию или изгнанию, она сияла, как солнце на небе. Симона любила Алесандера. Думать об этом было так странно. Так непривычно. Но это объясняло, почему она хотела быть рядом с этим мужчиной и почему боялась этого. Она любила его из-за того, как чувствовала себя рядом с ним. И ненавидела, ведь в любой момент он мог наградить ее самодовольным взглядом и объявить, что взял над ней верх.

Но, похоже, не сейчас.

— Mierda! — выругался он, выходя из нее и отступая, словно она была ядовитой. — Ты не на таблетках.

— Ты это знал. — Симона моргнула, все еще собираясь с мыслями и не понимая, какое это имело значение.

— Я не надевал презерватив.

— Они не хотят его выписывать, — всхлипнула девушка. — Я должна была находиться рядом. Я не должна была оставлять его одного. — Она сидела в больничной комнате ожидания, которую только что покинул врач.

— Твое присутствие ничего не изменило бы. Фелипе болен, у него хрупкие кости. Если бы этого не случилось сегодня, то могло бы случиться завтра или послезавтра.

— Я должна была быть рядом.

Алесандер обнял ее за плечи, притягивая ближе:

— Ты не виновата.

— Фелипе ненавидит больницы. Он хотел бы видеть лозы из окна.

— Симона, он умирает. Он уже слишком болен, чтобы находиться дома. Ты не можешь за ним ухаживать, присматривать круглые сутки.

Она снова всхлипнула. Алесандер знал — никакие его слова не принесут ей облегчения. Фелипе нуждался в ней, а ее не было рядом. Она была… О боже, неужели Фелипе все-таки получит свое последнее желание? Такую цену ей придется заплатить за его счастье? Симона спрятала лицо в ладонях и разрыдалась.

— Я должна была быть рядом с ним.

С этого времени состояние Фелипе только ухудшалось. Перелом бедра приковал его к постели, и Симона проводила рядом с ним почти все свое время. Бывали дни, когда он был в ясном сознании и рассказывал, как он познакомился с Марией и ухаживал за ней. Бывали моменты, когда его речь становилась смесью из испанского, баскского и английского, бессвязной и бессмысленной. По вечерам Алесандер забирал Симону из больницы, увозил в свою квартиру и заставлял что-нибудь съесть до того, как девушка падала на подушку и утром просыпалась, чтобы все это повторить. Алесандер смотрел, как она замыкается в себе, видел, как ложатся тени вокруг глаз, как западают худые щеки, и поражался ее внутренней силе. И он желал Симону, желал до боли. Он хотел обнять ее, утешить, прогнать ее горе. Он хотел заняться с ней любовью и вернуть искру жизни в ее прекрасные голубые глаза. Но он дал слово, и он не касался ее. Она же вообще едва его замечала, и Алесандеру не становилось от этого легче. По ночам он смотрел, как она спит, любовался спокойствием на ее прекрасном лице, хотя бы на несколько коротких часов, до того, как утром вернется боль скорой потери.

— Тебе не обязательно проводить там каждый день, — сказал он Симоне после первой недели. — Потрать один день на себя, отдохни.

Но девушка только покачала головой:

— Я должна пойти. Я все, что у него есть. А он все, что есть у меня.

Эти слова были как нож в сердце Алесандера. Она столько потеряла. А остаток забрал он. «Это сделка», — напомнил он себе, но эти слова были пустыми. И его ранило, что она не давала ему места в своем мире. Неужели те месяцы, что они провели вместе, ничего для нее не значили? Все те ночи, что она лежала в его объятиях, приходя в себя от страсти? Конечно, они собирались расстаться после смерти Фелипе, но почему мысль о том, как мало он значил для Симоны, так беспокоила Алесандера?

Фелипе позволили умереть дома. Машина привезла его из больницы, и две сиделки поставили его кровать в коттедже, где он родился, у окна с видом на виноградник, на котором Фелипе прожил всю жизнь. День, сказали они Симоне. В лучшем случае два. Девушка провела первый день у постели деда. Когда он мог слушать, она рассказывала ему о том, что происходило на винограднике, или о том, как она жила в Австралии. То и дело ей казалось, что он перестал дышать, и Симона замирала, чтобы вздрогнуть, когда новый судорожный вздох вырывался из его впалой груди. Иногда его дыхание ускорялось, словно он бежал, а иногда Фелипе беспокойно метался, бормоча что-то неразборчивое.

На второй день Симона привыкла к паузам в его дыхании. Или просто смирилась с тем, что любой его вдох может стать последним. Она ждала этого, и на третий день чувствовала себя совершенно измотанной. Фелипе ничего не ел и не пил, но он все еще цеплялся за жизнь. Симоне было больно слушать, как хрипело у него в груди. Девушка держала деда за руку, когда ей казалось, что он ее слышал, и вытирала его лицо, когда он метался в бреду. Его беспокойство усиливалось. Он теребил край одеяла, бормоча что-то, чего Симона не понимала. Взяв его за руку, она ласково укорила старика:

— Ты замерз, Abuelo. Спрячь руки под одеяло.

Одна из сиделок отвела ее в сторону, когда Фелипе уснул и Симона встала размять ноги.

— Это признак конца, — сказала женщина. — Его кровообращение замедляется, все его тело постепенно выключается.

— Но почему так долго? — всхлипнула Симона. Она не хотела, чтобы ее дед умирал, но еще меньше ей хотелось, чтобы он страдал. — Почему он так беспокоится? Он хотел тихо умереть во сне, почему он так мечется?

Сиделка сочувственно тронула ее руку:

— Иногда живые не хотят отпускать тех, кому пора уйти. А иногда люди сами не могут уйти, потому что не закончили какое-то дело. Есть что-то, о чем он может волноваться, вы не знаете? Что-то, что он не завершил?

Симона покачала головой:

— Он хотел снова встретиться с Марией.

— Ничего другого, чего бы он мог ждать?

Девушка со вздохом закрыла глаза. Было кое-что, чего Фелипе хотел. Но она не могла исполнить его желание. Неделю назад у нее начались месячные, так что те страстные объятия с Алесандером под сенью винограда не продолжились беременностью. Симона не удосужилась сказать ему об этом, а он не спрашивал, потому что не следил за датами или потому что ему было все равно, она не знала. Может, потому, что поверил, когда она сказала, что все будет в порядке. Или потому, что его волновала только земля, и каждый день приближал его к цели. Как бы то ни было, Алесандер явно не хотел об этом знать.

И если подумать, Фелипе тоже незачем было об этом знать. Закусив губу, Симона взглянула на него, прикованного к постели, едва в сознании. Что изменит еще одна ложь? Крошечная неправда в числе других? Ничего, решила Симона, глядя, как скрюченные пальцы теребят одеяло. Она села на край кровати Фелипе, взяла его холодную руку в свои и легко сжала:

— Abuelo, это Симона.

Фелипе умер. Чувствуя себя одинокой и опустошенной, Симона опустила руку деда на его грудь, последний раз поцеловала его небритую щеку и встала из кресла, в котором провела последние три дня.

— Прощай, Abuelo, — сказала она. — Спи спокойно.

У нее ныла спина, болела голова, а на месте сердца зияла пустота. Abuelo умер, и больше ничто ее здесь не держало. Скоро она соберет вещи и вернется домой. Но даже эта мысль ее не утешила.

— Симона?

Алесандер стоял на пороге, такой близкий, такой сильный, что сердце Симоны сжалось. Но потом она вспомнила, что не должна его любить.

— Фелипе больше нет, — сказала она, наконец позволив себе поверить в это, и с признанием из ее глаз хлынули слезы.

Она упала бы, но Алесандер подхватил ее и прижал к груди:

— Я знаю.

Его руки были теплыми, надежными. Сколько времени прошло с тех пор, как он последний раз вот так держал ее в объятиях? Он казался одновременно чужаком и другом. Симона глубоко дышала, пытаясь насытиться его запахом впрок, зная, как ей будет не хватать его после отъезда.

Алесандер обнимал ее, пока ее слезы не утихли.

— Пойдем, я отвезу тебя домой.

А где ее дом? Когда-то она отчаянно хотела покинуть Испанию и вернуться в Мельбурн. Но теперь? Теперь она влюбилась в это скалистое побережье, и лазурные волны, и в лозы, вьющиеся над головой и любующиеся морем. Теперь она полюбила человека, с которым должна расстаться. Симона не знала, где теперь ее дом.

Алесандер привез ее в квартиру, когда город затопили сумерки. Он молчал, пока лифт поднимал их наверх, только обнимал ее за плечи, и Симона никому и никогда раньше не была так благодарна за тишину и поддержку. В спальне Алесандер раздел ее до белья, и Симона ему позволила. В том, как он ее касался, не было ничего сексуального, он словно раздевал ребенка, нежно и бережно, но спокойно. Симона забралась в постель, почти плача от прикосновения к прохладным гладким простыням. Она думала, что Алесандер оставит ее спать одну, но он удивил ее, скользнув под одеяло рядом и обняв ее. До этого он не трогал ее почти месяц, и Симона не беспокоилась. Она была пустой и оцепеневшей внутри, но ей было спокойно в его объятиях. И сейчас это было самым важным.

— Спасибо, — прошептала она в грудь мужчины, касаясь губами жестких волосков на его коже.

— За что? — спросил Алесандер, целуя ее волосы.

— За то, что ты рядом.

Его рука заставила ее приподнять голову, в темноте комнаты Симона скорее чувствовала, чем видела его взгляд. Его выдох скользнул по ее щеке, и Алесандер поцеловал ее в губы. Совсем легко, но это прикосновение словно побегом скользнуло в ее память, пробуждая прошлые поцелуи. О, как Симона скучала по этим губам. Как она будет скучать по ним, когда все закончится. Скучать по Алесандеру.

Темнота была слишком густой, и Симона вдруг острее ощутила, как близко Алесандер прижимается к ней, в скольких местах соприкасаются их тела, как напряжен мужчина в попытке защитить ее от самого себя. Желание взяло верх над ее оцепенением, ее спокойствие превратилось в жажду. Завтра ей придется думать о делах, организовывать похороны, подписывать документы. Собираться перед отъездом домой. Но это завтра. А пока у Симоны была эта ночь. Возможно, их последняя ночь.

— Алесандер? — Ее груди налились, тугое тепло пульсировало внизу ее живота.

— Да?

Симона выгнула шею и прошептала в его губы:

— Поцелуй меня еще. Сдавленный стон был ей ответом.

— Если я…

— Я знаю, — шепнула девушка, скользя ладонью вдоль его сильной спины и по округлости его ягодиц, впитывая жар его кожи. — Мне это нужно. Нужно почувствовать себя живой.

Ей не пришлось просить дважды. Его губы накрыли ее рот, и она пила его жар и его вкус, по которому скучала так остро, что сейчас не сдержала стона. Алесандер приподнялся в тревоге.

— Ты уверена в этом?

«Как мило, что он спрашивает так, словно хочет меня, а не просто секса…»

— Совершенно.

Он не спешил. Это было совершенно не похоже на ту пылкую стычку на винограднике. Алесандер не спеша изучал тело Симоны, замечая, насколько она похудела, пока ухаживала за дедом. Ничего, он позаботится, чтобы она хорошо ела. Теперь ей придется хорошо питаться. Его ладонь обхватила грудь Симоны, тронула сосок, и девушка застонала от желания.

— Ты прекрасна, — шепнул Алесандер, приподнимаясь над ней. Он не понимал, как мог оставить ее одну так надолго. «Теперь, — пообещал он себе, — я ее не отпущу».

Симона открылась для него, и когда он провел вниз по ее бедрам, то нашел ее влажной, готовой.

Она вскрикнула и выгнулась на постели, когда его пальцы тронули самое чувствительное место. Алесандер знал, что должен уделить этой ласке больше времени, не спешить и приласкать ее как следует.

«Следующий раз». Он знал, чего она хотела сейчас.

Алесандер не надел презерватив, это больше не было нужно. Симона уже беременна, уже носит его ребенка. Он провел ладонью между ее ног, погладил пока еще плоский живот, идеальную грудь, которая будет кормить их дитя. Симона выдохнула стон, и Алесандер направил себя в нее, влажную, горячую, восхитительную. Одним движением погрузившись до конца, он застонал, когда весь его мир сократился до этого тугого охвата и ее податливых губ, в которые мужчина ворвался поцелуем. А потом он начал двигаться, и все стало еще лучше. Вот только это не могло продлиться долго. Слишком долгим был перерыв, слишком жадными были пальцы Симоны на его коже, слишком страстными ее стоны. Она хотела этого так же, как он. Может, сильнее. Она двигалась с ним и навстречу ему, тугая и горячая, такая совершенная, что он хотел, чтобы это длилось вечно. Но его вероломное тело не поддавалось контролю, настойчиво ускоряло жаркий ритм, и, когда Симона закричала, выгибаясь под ним, Алесандер ответил ей гортанным стоном, изливаясь в ее пульсирующую глубину.

Когда он устало устроился рядом с ней и притянул ее ближе, Симона прижалась к его боку.

— Спасибо, — прошептала она.

Алесандер поцеловал ее в макушку, слушая, как успокаивается ее дыхание, когда Симона соскользнула в сон. Он гадал, когда успел измениться так, что мысль о том, что она останется, начала вызывать у него удовольствие. А мысль о ребенке — ощущение счастья. Он не знал, когда это случилось и почему. Может, утром его мысли прояснятся. Хотя утра Алесандер ждал не только поэтому. Восход солнца означал, что женщина в его объятиях проснется, и они снова смогут заняться любовью. И может, потом Симона почувствует себя лучше и будет в настроении поговорить. Наверняка тогда она вспомнит, что хотела рассказать ему о ребенке.