Что–то было не так.

Мысли текли очень медленно, несравненно медленнее, чем серфинг, который, вообще–то, и прервался именно из–за ощущения неправильности где–то внутри. Сергей огляделся вокруг, пытаясь понять, что же происходит…

На экране застыло «404 Not Found». Это, конечно же, ерунда, а вот откуда взялся проклятый насморк, если Сергей уже около недели не появлялся на улице? Ломило суставы, и все такое…

«404 Not Found».

Ответа не было.

Сергей задвинул доску с клавиатурой в стол и откатился назад. Уныло покрутил скроллер, поправил коврик… «Я болен?» Возникло ощущение присутствия в комнате кого–то еще (это, кстати, часто появлялось при работе в Сети, когда приходило чувство диалога). Оглядываться не стал, но почему–то приковала внимание левая ладонь — она вдруг вспотела, стала горячей, Сергей уставился на нее, словно впервые увидел — а потом взгляд скользнул выше, на предплечье, к локтю… И он похолодел, увидев несколько коричневых точек в области локтевого сгиба.

«404 Not Found».

Впервые за последние две недели он задумался над происхождением этих точек. Это не было тайной, не было X–Files — он сам решился на это, когда появилось много (чертовски много для студента!!!) денег после одного удачного взлома. По сравнению с гонораром за атаку пять доз героина стоили как бутылка пива — WHY NOT?

«404 Not Found».

Сначала было никак, даже плохо — тошнило, шумело в ушах, но стоило войти в Сеть — и эти ощущения сменились на восторг, бесконечный восторг от слияния с Интернетом, он стал его частью; даже трафик, казалось, вливался не на винт, а прямо ему в мозг. Справочник по Ассемблеру был заброшен, все всплывало из глубин сознания само; как после ледохода очищается гладь замерзших рек, так и героин ломал привычные хакерские рамки, и Кевин Митник казался мальчиком на побегушках…

«404 Not Found».

Потом было еще 4 инъекции — в среднем раз в три дня, желания уколоть героин каждый день не возникало, и это укрепляло его в собственных глазах — умные книги ошибаются, можно употреблять наркотик и не быть наркоманом! Он не вылезал из–за компьютера — благо, Сеть оплачивалась заказчиками, а их было достаточно, квалификация Сергея позволяла ему браться за сложные работы, с криминальным подтекстом, а это уже совсем другой уровень заработка. Парение над Сетью, файлы, вливающиеся в вены — разве это не то, что нужно человеку, связавшему свою жизнь с информационным пиратством?

«404 Not Found».

Но вчера… «ЧТО–ТО БЫЛО НЕ ТАК ЕЩЕ ВЧЕРА», — понял Сергей. Связь была — не было коннекта. Он придумал сам, около года назад — это означало состояние, при котором, несмотря на возможность дозвона, ты не мог соединиться с Сетью как личность с сообществом себе подобных, состояние пустоты. Он серфил — и не понимал, зачем. Ни один из посещенных адресов не «цеплял» его, не привлекал внимания — Сергей скользил пустым взглядом по прорисовывающимся окнам сайтов, углублялся по ссылкам все дальше и дальше и понимал все бесцельность своего времяпрепровождения. Немного ломило в висках, пробежала волна озноба по спине и бедрам. И в этот момент разорвался dial–up, незнакомые ощущения прошли, пришлось снова воевать с телефоном, и проблемы со здоровьем вновь посетили Сергея уже под утро, когда красными глазами тот пытался разглядеть восходящее солнце (не в окне, нет — отражение в мониторе); заныли челюсти, веки налились тяжестью…

Сергей с усилием провел руками по лицу, словно хотел стянуть с себя маску, причиняющую эти неприятности. Вдруг вспомнилось, что сегодня — срок оплаты у провайдера, заказчиков давно не было, и счет подсунуть просто некому. Надо идти самому.

Он открыл верхний ящик стола, достал несколько купюр, что лежали сверху книг, сосчитал — в сумму, пришедшую вчера по почте, он укладывался. Надо было только не заснуть, накинуть куртку на плечи, попасть ключом в замочную скважину (боже, какой это труд, сейчас бы чего–нибудь ТОНИЗИРУЮЩЕГО, бодрящего…). Взгляд снова упал на левое предплечье.

«404 Not Found».

«До провайдера 8 остановок на автобусе. До Грэга — 10–15 минут пешком. Схожу, подкреплюсь, сяду в автобус…» Но денег могло хватить только на что–то одно — или на Интернет, или на драг–дилера.

ОН ЕЩЕ НЕ ПОНЯЛ ДО КОНЦА, ЧТО В ЕГО ЖИЗНИ, КРОМЕ ВИРТУАЛЬНОГО НАРКОТИКА — СЕТИ — ПОЯВИЛСЯ ЕЩЕ ОДИН. ВПОЛНЕ РЕАЛЬНЫЙ. ИМЯ ЕМУ ГЕРОИН.

Через две недели до Грэга, знакомого дилера, он добегал уже за 4 минуты. Еще через неделю он совершил свою первую серьезную ошибку во время хакинга, заказчик влетел на хорошие бабки, и прошел слух — «Дикий» (как называли Сергея за нелюдимость) перестал выполнять заказы, «Дикий» стал ширяться, «Дикий» — пустышка. Криминал нашел других, здоровых, без вредных привычек. Сергею обрубили сначала логин, потом телефон. Один из наркотиков кончился, на второй не было денег. Пробовал водку (она дешевле) — не то. Подрабатывал печатными работами — но напрочь полетели правила «великого и могучего», который он забыл, подменяя грамотный стиль изложения смайликами, сокращениями, сленгом. Пробовал настраивать железо — хорошо, но редко. Клиенты видели перед собой опустившегося человека со взглядом загнанного в ловушку волка (а он просто боялся прихода ломки), и повторные заказы не поступали.

«404 Not Found».

Доза еще невелика, но конец уже был близок. Он с готовностью отдавал деньги дилеру, он в безумии затягивал зубами жгут на плече, он еще видел «Waiting for reply…» на экране компьютеров Интернет–кафе в доме напротив, он еще перечитывал «Хакер» полуторагодовалой давности… Но в зеркале он уже не отражался.

«11 сентября… Всемирный торговый центр? Это где?.. Бен Ладен? Это вирус, да? Кто? Чуваки, вы меня разводите…»

«404 Not Found».

Вот–вот что–то должно было случиться. Нить натянулась.

В это же самое время была готова порваться нить жизни еще одного человека, абсолютно незнакомого с Сергеем. Этот человек жил в Норвегии и был болен приобретенным пороком сердца — у него был митральный стеноз. Он умирал и знал это, последние десять лет были для него одним большим затянувшимся приступом удушья. Врачи предложили Людвигу (так его звали) эксперимент. Ознакомившись с его условиями, он согласился. Во всем происходящем его пугало только одно плохо понятное слово — «трафик»…

— Трафик? Если можно, поподробнее, — озабоченно попросил Амиров, закуривая «Парламент».

Rebel устало опустил глаза. Уже около сорока минут они с профессором разбирали техническую сторону проблемы, и всегда находилось что–то, что вызывало очередную серию вопросов.

О веб–камерах уже поговорили; они, конечно же, вызывали некоторые опасения у профессора, привыкшего наблюдать за всем от начала до конца и управлять процессом единолично, но Амиров согласился с тем, что периодически он будет видеть не непрерывное видео, а статичные картинки — зато они будут высокой четкости. Но вот то, что рядом с ним в момент сеанса будет находиться человек для защиты от перехвата трафика — этого он не понимал и не хотел понимать.

— Я хотел бы видеть рядом с собой в этот момент моих коллег, а не вас, уважаемый господин Rebel, — произнес Амиров в ответ на заявление о необходимом сотрудничестве. — У меня какое–то плохое предчувствие…

— Цена потери связи высока, — ответил Rebel. — Еще больше цена искажения информации, идущей из Норвегии к вам и обратно. Если прервется соединение — люди в Осло будут знать, что вся надежда только на них. Если кто–нибудь исказит ваши комментарии или видео из клиники — врачи будут продолжать работать с вами, хотя это будете уже не вы. Исход такого варианта развития событий ясен заранее.

Немного помолчав, Rebel провел рукой над клавиатурой, поднял глаза на Амирова и с сожалением добавил:

— Конечно, же основной поток пойдет через спутниковое телевидение, что намного надежнее, качественнее, быстрее… Да и вы — не единственный консультант, который будет на связи во время операции. Но, черт возьми, неужели вам не хотелось доказать хоть кому–нибудь в этом мире…

— Хотелось. Стоя за операционным столом, — сухо и быстро сказал Амиров. — Они будут доказывать там, в Осло. Они, не кто–то еще. Даже если все хирурги мира сядут у экранов телевизоров, мониторов и чего еще только можно — это все будет иллюзия. Из–за которой, кстати, может пострадать тот самый Людвиг Ларсен — если хирурги хоть на толику понадеются на помощь из Интернета.

Rebel слушал молча, положив ладонь на «мышку» и следя глазами за стрелкой на экране. Впервые его просили оказать содействие в таком сложном деле — сопровождение операции на сердце с Интернет–консультантами.

— Вы боитесь, что не справитесь? — неожиданно спросил Амиров. — Или вы думаете, что не справлюсь я?

Усмешка на лице Rebel’а, «Esc», мр3–шка заткнулась на полуслове.

— Я справлюсь со всеми известными мне проблемами. Вы одолеете все, известные вам. Остаются только непредсказуемые случайности. Кстати, вам не кажется, что вся эта акция по спасению Ларсена чересчур разрекламирована в Сети?

Амиров в недоумении взглянул на Rebel’a:

— Что вы имеете в виду?

— Воспаленное воображение, — загадочно ответил Rebel. — Нам может мешать погода, и тогда сигнал будет перенаправлен с одного спутника на другой; нам может мешать болезнь, и тогда одного из нас заменят на того, кто покрепче здоровьем; у нас могут запасть буквы на клавиатуре — новый девайс установят в течение тридцати секунд. Но если у нас на пути встанет человек… Я боюсь даже предположить исход борьбы.

— Кому это может понадобиться?

— Я не знаю, да и не могу знать, сколько зла собрано на просторах Интернета, — почти прошептал Rebel. — Но мы будем стараться…

Это окно всплыло неожиданно, несмотря на то, что pop–ups были отключены раз и навсегда. От неожиданности он даже вздрогнул и машинально потер правой ладонью локтевой сгиб на противоположной руке, там, где уже отвердевшие «дороги» указывали пути в рай… «Помогите Ларсену!!!» — кричал заголовок окна. «Кто бы мне помог», — сплюнул себе под ноги Сергей (это для него в квартире стало вполне естественным, он опустился уже достаточно низко).

«ВСЕМ, КТО ХОЧЕТ СПАСТИ ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА!!! — прочитал Сергей далее. — 14 НОЯБРЯ ПРОВОДИТСЯ БЕСПРЕЦЕДЕНТНАЯ АКЦИЯ ПО ВЫПОЛНЕНИЮ ОПЕРАЦИИ НА СЕРДЦЕ С КОНСУЛЬТАЦИЯМИ ЧЕРЕЗ ИНТЕРНЕТ! Убедительная просьба — в этот день ограничьте свой download, необходимы максимально свободные линии провайдеров в Западной Европе и Северной Америке. Ваш трафик может понадобиться Людвигу Ларсену — и благодаря Вам его жизнь будет спасена!»

И только сейчас Сергей понял смысл объявления на двери Интернет–кафе, которое он прочитал, прежде чем войти, но не обратил на него внимания: «14 ноября доступ в Интернет в нашем кафе будет ограничен, в связи с чем заранее приносим свои извинения».

Конечно же, никакого ограничения не будет, да и не должно быть — никакому Ларсену не станет легче от того, что в колхозе «20 лет без урожая» Вася с водокачки перестанет качать порнуху, все это за версту отдавало рекламной разработкой, но…

«Грэг уже на точке», — подумалось Сергею, но глаза его вновь вернулись к всплывшему окошку с призывом спасти жизнь какого–то неизвестного никому норвежца (судя по имени). «А кто спасет меня?..»

Надо было идти. Сергей встал из–за компьютера, отдал «десятку» администратору зала и вышел на улицу. Было довольно тепло для начала ноября, но Дикий зябко передернул плечами — он опоздал с дозой на несколько часов, началось то, что в самом начале своего падения Сергей принял за простуду — абстиненция. Героин вошел в обмен веществ прочно и необратимо, организм каждой своей клеточкой кричал «ПОРА!», надо было торопиться — если не хочешь заработать ломку.

Через пару кварталов стало очень людно — Сергей обратил внимание на это, задев локтями человек двадцать, в недоумении остановился, осмотрелся. Сложилось впечатление, что все собравшиеся перед ним люди куда–то опаздывают, но никак не могут преодолеть какую–то преграду, а потому толкаются, кричат, ругаются и безрезультатно пробуют выяснить, что же там впереди. Он тоже опаздывал; Грэг мог уйти, распродав сегодняшний запас, и что могло случиться в этом случае, Сергей знал не понаслышке — боль, затмевающая солнечный свет, страх смерти, выкручивающий суставы… «Дикий» попробовал протолкаться сквозь толпу — не получилось.

Впереди слышался вой милицейских сирен — судя по всему, людей не пропускали сквозь оцепление. «Черт возьми, неужели облава? Или очередная заказуха? — испугался Сергей. — Вдруг Грэга нет на месте — его взяли или спугнули с насиженного места? Что же мне тогда делать?»

В принципе, к Грэгу уже можно было не торопиться — наверняка тот, едва заслышав сирены, ушел заранее подготовленным, ему одному известным путем; дилеров в этом районе Сергей больше не знал, где купить героин — не представлял. Ноги стали ватными, похолодело внутри — казалось, что сердце вот–вот остановится, но оно вдруг забилось с удвоенной силой; СТРАХ, да–да, именно Страх с большой буквы сковал все его члены и остановил все мысли — все, кроме одной: «ГДЕ?» Деньги уж не имели значения, он и не думал о них; надо было выйти на дилера, а что будет потом, лучше не загадывать — скорее всего, состояние Сергея к тому времени просто не позволит ему торговаться, и, уйдя от дилера, он только спустя некоторое время сообразит, что остался без денег, часов или чего–нибудь еще (некоторые драг–дилеры не гнушались и вещами).

«Дикий» побрел в обход оцепленной зоны, даже не поинтересовавшись причиной оцепления. Позади остались несколько переулков, Сергей машинально искал на стенах граффити «Я люблю тебя» — так обычно метили свои точки продавцы криминального товара. Неожиданно из подъезда дома, мимо которого проходил сейчас Сергей, выскочил человек в спортивной неброского цвета куртке и кепке, надвинутой на глаза. Он, не оглядываясь, прицельно швырнул в мусорный бак целлофановый пакет с чем–то объемным и, судя по звуку падения, мягким, и быстро зашагал прочь, втянув голову в плечи. «Дикий» тупо проводил его взглядом и собрался было идти дальше, но что–то подтолкнуло его к тому, чтобы взглянуть на тот сверток поближе. Воровато озираясь, он приблизился к мусорному баку, оглядел смотрящие на него с немым укором окна окруживших его домов и запустил руку внутрь помойки. С шумом и мяуканьем из бака выскочила грязная, лохматая кошка с проплешинами. Сергей отскочил в сторону от неожиданности, но рука его уже цепко держала большой и довольно тяжелый черный пакет.

«Дикий» зашел с другой стороны помойки, откуда его не было видно из дома напротив, с трудом развязал туго затянутый узел и заглянул внутрь. Там было короткое серое пальто в ржавых пятнах, голубые «вареные» джинсы и белые кроссовки. Сергей подержал все это в руках и медленно опустил на землю. На мгновенье он вспомнил, куда направляется, но его внимание привлекло что–то тяжелое в кармане пальто; на свет появился вороненый пистолет с прикрученным к нему глушителем. «Дикий» тут же накрыл его полой пальто и быстро осмотрелся по сторонам — не заметил ли кто…

Сразу же стало ясно, по какому поводу выли «сирены», что за «ржавчина» покрывала одежду, выброшенную в мусорный контейнер — из пистолета стреляли в упор, брызги крови попали на пальто, брюки и обувь киллера. Преступник переоделся (судя по всему, он не исключал и такую возможность, храня в нужном месте сменную куртку), сбросил пистолет и ушел…

Сергей открутил глушитель с пистолета, аккуратно вытер его джинсами, швырнул обратно в контейнер содержимое пакета, а оружие сунул в карман — его вновь посетили мысли о героине, а цена у пистолета могла оказаться очень высокой. «Надо глянуть в справочнике по оружию — что за модель, потом узнать цену, — решил Сергей. — Можно будет продержаться довольно долго».

В квартале от «Дикого» вновь завыла сирена, ударив по барабанным перепонкам. Сергей поморщился, ощутил холод вдоль позвоночника, захотелось увидеть Грэга и взять у него дозу. Сунув руки в карманы, парень зашагал в обход оцепленных улиц, в надежде встретиться с дилером.

Холодный осенний ветер подгонял в спину. Идти было легко, зрачки шарили по сторонам, ноги разгребали листья на тротуаре… «I Love You» — бросилось в глаза неожиданно, буквы были намалеваны криво, крупно, очень яркой голубой краской. «Где–то рядом…» — понял Сергей, остановился прямо под надписью, встал спиной к дому, огляделся. К нему должны были подойти. За ним сейчас, конечно, наблюдали — из окон напротив или из подъезда справа от него — просто так никто никогда не сделает первый шаг. «Дикий» машинально потер левое предплечье в ожидании укола. И этот жест словно подогнал дилера — из подъезда дома напротив к нему направилась молодая особа, вся в джинсе, с маленьким дамским саквояжем (из тех, что запираются на замочек или код).

— Я не знаю тебя, — сразу же сказала она, подойдя вплотную. — Чего ты хочешь?

Сергей посмотрел на нее, потом на саквояж.

— Я свой, — тихо произнес он. — Мне плохо, пора уже… Что–нибудь…

— Свой? — недоверчиво скривилась девица. — Так чего надо–то?

— Героин.

Девушка воровато оглянулась.

— Ты чего орешь? — спросила она, хотя «Дикий» сказал этот «криминал» полушепотом. — Я таких слов–то не знаю. Ты мент?

Судя по разговору, девица знала все тонкости закона, в выражениях не стеснялась, была уверена в безнаказанности. Сергей вздохнул, осмотрелся и закатал рукав пальто вместе с рубашкой. Дилерша только краем глаза взглянула на «дороги» на левом предплечье и продолжала смотреть в глаза «Дикому». Тот снова непроизвольно скосил глаза на саквояж, словно видя сквозь крышку аккуратно уложенные шприцы с набранным раствором.

Взгляд девушке был знаком, подделать его практически невозможно. Она ухмыльнулась:

— Да, ты точно… «Свой»… Давно?

— Четыре месяца, — Сергей облизнул пересохшие губы. Начала пропадать ясность мысли, в любую секунду могла начаться ломка. — Я что, на исповеди, твою мать?

— Не поняла, — голос сразу стал металлическим. — Ты меня с кем–то путаешь, мальчик. Хочешь хамить — пожалуйста, но я вижу, тебе уже недолго осталось, скоро штаны с себя последние снимешь за дозу, лишь бы суставы все на место вернуть и мозги склеить. Деньги есть?

— Да, — ответил Сергей и тут же вспомнил, что денег нет.

— Я жду, — властно поставила все на свои места дилерша, оперлась спиной на стену под голубыми буквами, открыла саквояж и, достав губную помаду, принялась наводить глянец на свое и так симпатичное лицо. «Дикий» сунул руку в карман и нащупал забытый от приступа абстиненции пистолет.

«Ах, ты, сука, — зажглось в мозгу у Сергея. — Губки она красит…»

Он покрепче сжал рукоять пистолета в кармане и вытащил его, направив девице в живот. Она же, увидев оружие, отскочила в сторону, мазнув «губнушкой» по щеке и хлопнув крышкой саквояжа.

— Ты что, сдурел? — крикнула девушка. — Убери нахрен!

И добавила потише:

— Ты что, думаешь, я одна здесь?

— Патронов еще больше, — хмыкнул Сергей, понимая, что идет ва–банк — выстрелить он вряд ли бы сумел, несмотря на страшное желание уколоться, хотя в морду дать этой смазливой гадине он бы не отказался.

— Не стреляй, слышишь, придурок, — шипя, как кобра, тихо говорила девица. — На, возьми, — она швырнула в него шприц с дозой, тот упал в опавшие листья. — А теперь проваливай, кретин. И не появляйся здесь никогда, я тебя запомнила, а кому надо, так те еще и сфотографировали.

Сергей, не сводя глаз с дилерши, наклонился за шприцем, поднял его, обтер от сырости о брюки, как недавно глушитель от пистолета, и сунул в карман пальто.

— Спасибо, — медленно ответил он на жест далеко не доброй воли. — Не появлюсь.

Он попятился за угол и, когда испуганные злые глаза скрылись от него за домом, побежал. Помчался так, будто не было этих четырех месяцев на героине, будто он всю жизнь занимался бегом на спринтерские дистанции. Но он мог не стараться так бежать — погони за ним не было…

Амиров, нацепив вязаную шапочку, совершал ежевечернюю неторопливую пробежку вдоль ажурного забора парка в наступающих сумерках и в который раз прокручивал в голове все тонкости предстоящей виртуальной работы. Она не давала ему покоя ни на минуту. На его столе рядом с капитальными трудами по кардиохирургии лежали такие книги, как «Самоучитель работе в сети Интернет», осмеянный Rebel’ом за его полной бестолковостью, учебник по Windows, несколько маленьких технических брошюр по настройке сетей, веб–камер и модемов.

Его кабинет был превращен в рабочую станцию. Количество компьютеров несколько угнетало — все вокруг напоминало магазин оргтехники. Три монитора; кабели, проложенные вдоль стен; кресло для Rebel’а, задвинутое в угол; да и много еще всяких вещей, которых в обыденной жизни просто не могло оказаться в квартире кардиохирурга. Все это достаточно сильно выбило Амирова из привычной жизненной колеи, он с большим волнением ожидал Интернет–сеанс с коллегами, которые будут оперировать Ларсена и, возможно, попросят его консультации.

В вопросе имплантации искусственных клапанов Амиров в настоящее время был одним из самых подготовленных хирургов в мире, вероятность его задействования в процессе была крайне велика, поэтому профессор проштудировал множество своих и чужих трудов, готовил себя как морально, так и физически, за два месяца до сеанса вновь начал делать по утрам зарядку. Пробежки по парку вблизи дома стали привычкой.

Вот и сейчас на бегу он шептал про себя этапы операции, видел перед собой раскрытую грудную клетку и бьющееся в ней беззащитное больное сердце. Пробежка заканчивалась, Амиров свернул к подъезду, остановился у двери, напоследок сделал несколько наклонов и приседаний и стал подниматься по лестнице к себе на седьмой этаж — лифтом с некоторых пор он не пользовался принципиально.

Внизу громко хлопнула входная дверь, послышались торопливые шаги и шумное дыхание — кто–то догонял его, причем очень быстро. Пару раз этот «кто–то» споткнулся, ядрено выругался матом, потом что–то железное и, судя по звуку, тяжелое, упало на ступени. Шаги на секунду стихли, слышалось только невнятное бормотание. Амиров, уже достав связку ключей, в ожидании задержался на лестнице у своей двери и посмотрел вниз. Шаги возобновились, и площадкой ниже доктор увидел своего соседа, молодого парня, занимающегося, кажется, компьютерами. Юноша устало поднимался по лестнице, левой рукой нашаривая что–то в карманах, а в правой сжимая большой черный пистолет.

Увидев оружие, Амиров вздрогнул от неожиданности и машинально повернул ключ в замке. Язычок щелкнул, дверь в прихожую отворилась. Парень, услышав громкий металлический щелчок, резко оглянулся, задрав голову кверху и встретился с профессором взглядом. Амиров как можно быстрее шагнул в квартиру и захлопнул за собой дверь. «Мы видели друг друга», — поняли оба.

Профессор затворил и вторую дверь, которую оставил открытой, выходя на вечернюю пробежку, присел у вешалки. «Вот это соседи…» — подумал он, рассуждая, не позвонить ли в милицию. Потом аккуратно, стараясь не шуметь, взглянул в глазок, но ничего не увидел, только дверь напротив. Через несколько секунд этажом выше хлопнула дверь — парень зашел домой.

Звонить в милицию Амиров не стал.

…А в это время пятью метрами ниже надписи «I Love You…», в подвале дома, двое подростков избивали резиновыми шлангами Эльзу, ту самую несчастную дилершу, которая по чистой случайности вместо героина швырнула Сергею шприц с «Голубым Дьяволом» — новым наркотиком, завезенным в Москву из Афганистана две недели назад и стоившим безумно дорого из–за сильного продолжительного эффекта. Через десять минут Эльза умерла от перелома основания черепа. Парни бросили её на старое одеяло, отобранное у подвальных бомжей, кинули сверху пару сотен рублей и потребовали закопать девчонку где–нибудь подальше. Двое немытых бородачей, подобрав деньги, исправно их отработали…

«Дикий», захлопнув дверь, опустился сразу за ней на пол и сел на коврик. «Он меня видел», — пришлось сознаться Сергею. Кто этот человек этажом ниже? «Дикий» неоднократно сталкивался с седоватым пожилым соседом на лестнице — тот был неизменно вежлив и производил впечатление гуманитария. Инженер, учитель, юрист…

Штопор вкрутился в коленные суставы. Сергей от внезапности закричал в голос и повалился набок, под вешалку. Сверху на голову упал зонтик.

Мысли сразу же вернулись в необходимое организму русло — руки автоматически вытащили из кармана пальто шприц, ноги швырнули тело вверх (волна боли вновь скрутила суставы, но Сергей не дал себе упасть).

Ближе всего была ванная комната. «Дикий» вбежал туда, сорвал со стены полотенце, повалив пластмассовые тазики для белья, рухнул на кафель спиной к стиральной машине и затянул зубами махровый жгут на плече. Чуть живые вены были видно плохо, но наметанный глаз наркомана не требовал даже хорошей освещенности. Колпачок с иглы был сброшен в одно мгновение, иглу срезом вверх, большой палец на поршень… В этот момент — еще одна судорога и волна боли в бедрах. «Дикий» заорал не своим голосом, но успел отодвинуть иглу от руки, чтобы не дай бог не промахнуться. Вдох, еще один, шприц медленно придвинулся к локтевому сгибу, игла проткнула кожу и погрузилась в вену.

Сергей, борясь с накатывающей ломкой, не обратил особого внимания на то, что цвет жидкости, которая вливалась сейчас ему в кровь, был опалесцирующе–голубым. Как обычно, вводя последние капли, он закрыл глаза, разжал зубы и позволил полотенцу упасть на пол.

Ощущения не заставили себя ждать. Первым пришло освобождение от боли, расслабились мышцы, помягчело тело, словно воздушный шарик накачали гелием. С Сергея словно упали цепи, приковывавшие его к земле, он медленно поднялся, опираясь на стены, вышел в комнату и, не разуваясь, прилег на диван. Дыхание стало ровным, шумным, глубоким, веки прикрылись… «Дикий» знал, что фазу «кайфа» он уже миновал, наркотик приносил не удовольствие, а свободу от ломки; но эти первые минуты после укола напоминали ему о тех ощущениях, что он получал несколько месяцев назад — неземное блаженство, открытость всем и каждому, радость, умиротворенность, полное отсутствие проблем и, в обязательном порядке — решение «завязать» уже со следующего дня.

Но сегодня было что–то не так — «404 Not Found». «Голубой Дьявол», встретившись с организмом, не избалованным качественным товаром, начал парадоксальную реакцию, которая могла продолжаться несколько часов. Молекулы наркотика бомбардировали мозг, истосковавшийся по «гормонам счастья», и раздражали совсем не те центры, для которых были предназначены. Но Сергей этого не осознавал.

Вместо радости и блаженства его посетил непонятный приступ агрессивности, не свойственный героину. «Дикий» открыл глаза, закусил губу. Конечно, ломка отошла, не начавшись, но могло быть и получше после укола. «Что–то с халявным драгом не в порядке», — промелькнула мысль у Сергея.

Неожиданно появилось желание встать с дивана и разбить старую вазу, стоящую на столе. Совладать с собой парень не смог, ноги подвели его к столу, ваза взлетела в воздух и разлетелась в хрустальную пыль о ближайшую стену. Немного полегчало…

Сергей в изумлении глядел на мелкие осколки, усеявшие всю комнату, потом прислушался к себе. Сердце бешено колотилось, в яремной вырезке пульсировала аорта, вызывая рефлекторную тошноту.

— Какого хрена я вколол? — испуганно спросил «Дикий», взглянув на шприц, валявшийся возле дивана. Он поднял его, вытащил поршень, даже понюхал, но ничего необычного не обнаружил. — У меня тут ваз на все не хватит…

Руки, словно чужие, автоматически подняли с дивана справочник «Модернизация и ремонт ПК», весом килограмма в полтора, и швырнули его в сервант. И только после того, как разбитое стекло зазвенело по шкафу и полу, Сергей осознал содеянное. Он рванулся в ванную, схватил с пола полотенце, привязал себя им за левую руку к водопроводной трубе и прижался спиной и затылком к стене. Через мгновение наступило спасительное забытье…

Амиров плохо спал эту ночь, постоянно вздрагивал и подносил к глазам будильник, поставленный у кровати. Кусочки сна по пятнадцать–двадцать минут в конечном итоге не устроили профессора, и он решил встать, сделать гимнастику и принять душ. Часы показывали чуть больше четырех утра, Rebel должен был подойти в половину шестого для настройки подключения к серверу клиники в Осло.

Несколько упражнений взбодрили профессора, прохладные струи воды доставили несколько приятных минут напряженному телу. В махровом халате Амиров вышел в комнату, присел у стола с главным монитором, закинул ногу на ногу и раскрыл довольно потрепанный томик «Пороки сердца. Реконструктивные операции». Несколько глав в этом сборнике, касающихся искусственных клапанов, были написаны лично им; профессор подозревал, что именно поэтому он был выбран из большого количества консультантов по всему миру — специалистов его уровня было очень мало, совсем недавно похоронили одного старенького доктора наук из Сиднея (кажется, Моргана Перкинсона — с ним Амиров знаком не был и книг его не читал, но рюмку коньяка за упокой души выпил). Эти главы сейчас и читал в очередной раз хирург, вспоминая все свои самые удачные операции за последние десять лет — они сегодня тоже моги пригодиться.

…В дверь позвонили. Профессор от неожиданности вздрогнул, отложил книгу и посмотрел на настенные часы — было 5–10. До назначенного Rebel’ом времени оставалось еще двадцать минут, но он мог прийти и раньше — вполне возможно, что в запасе необходимо было иметь побольше времени. Амиров без всяких сомнений пошел к двери, повернул в замке ключ. И через секунду пожалел о том, что предварительно не взглянул в глазок.

Перед ними стоял его сосед с верхнего этажа, тот самый, которого он видел поздним вечером с пистолетом в руках. Парень по–прежнему сжимал в правой руке оружие; в этот раз на нем не было пальто, но на левой руке было намотано махровое полотенце с потрепанно–обугленным концом, явственно пахнувшим порохом. Горящие глаза хищно впились в Амирова.

— Доброе утро! — коротко произнес парень и со всей силы пнул ногой в дверь профессора, благо, она открывалась внутрь. Получив приличный удар в плечо, Амиров отлетел по коридору на пару метров и упал на спину. Сосед вошел внутрь, захлопнул дверь и, подойдя к лежащему доктору, представился:

— Сергей. Будем знакомы…

Амиров, изрядно испугавшись, молча пытался отползти по коридору в комнату, но это у него плохо получалось — он все время видел перед глазами пистолет в руке Сергея, и силы таяли просто на глазах; нестерпимо болело плечо.

Сосед перешагнул через Амирова и прошел внутрь гостиной, временно превращенной в узел компьютерной связи. От увиденного у Сергея потемнело в глазах от зависти — ни хрена себе, у одного чувака дома столько машин!

— Все это твое? — машинально спросил он у Амирова.

— Кто вы такой и что вам надо? — сумел–таки выдавить из себя профессор. — Я знаю, что вы мой сосед с восьмого этажа — какого черта вы столь наглым образом вламываетесь…

Сергей ударил его ногой в лицо, брызнула кровь. Амиров, пытавшийся в этот момент подняться, вновь упал на пол. Наступила тишина. «Дикий» наклонился к лежащему доктору, прислушался к дыханию. Из носа и из угла рта вытекали тоненькие струйки крови; Амиров застонал, но не пошевелился.

— Живой, — сухо констатировал Сергей. — Ну и ладно.

Он прошел в комнату и присел за один из компьютеров, положив пистолет рядом с собой. Правая рука сама легла на «мышку», левая выкатила клавиатуру из стола. «Хорошо живут буржуи», — подумал Сергей, недобро усмехнувшись. И тут он словно впервые увидел у себя на левом предплечье оборванное полотенце и вспомнил, как очнулся в ванной…

Сил тогда почти не было, страшно затекла левая рука, на которой он практически висел (сколько прошло времени с момента укола, «Дикий» не представлял). Попробовал подняться — не смог. Увидел на полу рядом с собой пистолет, взял в руку, приложил холодный металл ко лбу. Немного полегчало. Попытался развязаться, не получилось — полотенце было влажное, под весом тела Сергея узел затянулся так сильно, что можно было лишиться руки. И тогда он двумя выстрелами отстрелил часть полотенца, обмотанную вокруг трубы.

В тишине квартиры, в маленьком помещении ванной комнаты выстрелы прозвучали оглушительно громко, но «Дикий» даже не вздрогнул, словно занимался обычным делом. Пороховая вонь вынудила Сергея побыстрее выползти из ванной, и он забыл на время, что на левой руке у него удавка.

Хруст осколков серванта под ногами напомнил ему о том беспричинном буйстве, которое случилось с ним некоторое время назад (по настенным часам выходило, что без памяти он был в ванной около трех часов). Постепенно возвращалась память о прогулке по городу, об ограбленной девчонке, о дьявольской смеси, введенной в вену (он даже не догадывался, насколько близок по своим ощущениям к названию этого наркотика). И последним его воспоминанием было лицо соседа с седьмого этажа, который видел его с пистолетом в руках. После чего агрессивность вновь вспыхнула в мозгу Сергея…

К Амирову «Дикий» попал не сразу — была еще одна «отключка» на пару часов, он упал прямо на стол в комнате, неловко соскользнул с него на пол и ударился коленом о кресло, но даже не почувствовал этого — падал он уже без сознания. Придя в себя и увидев простреленный телевизор, Сергей не удивился — теперешнее состояние уже не пугало, а наоборот — радовало его, комфортнее он себя никогда не чувствовал. Вот только квартиру свою от погрома он решил уберечь и отправился «убирать свидетелей». Страх из Сергея улетучился напрочь с последней введенной каплей «Голубого Дьявола»…

Увидев на левой руке полотенце, затянутое в узел, Сергей с помощью зубов сумел освободить руку от петли. Кисть уже была холодной, синей с белыми пятнами — словно мрамор. Спустя несколько секунд внезапная волна боли ударила в пальцы левой руки, кисть свело судорогой; парень застонал, прижал предплечье к груди и принялся его баюкать. Боль не стихала, она заставила Сергея подняться со стула, он принялся ходить по комнате; еще через минуту к горлу подступила тошнота. Кисть отекла, изнутри её кололи тысячи игл; вскоре боль стала нестерпимой.

Амиров видел все происходящее с парнем сквозь пелену слез и крови на лице. Он пришел в себя несколько минут назад, но решил ничем это не выдать и попытаться понять, чего хочет отморозок–сосед. Он понимал — то, что случилось у парня с рукой, называется «синдром длительного раздавливания»; спустя некоторое время (несколько минут, может быть, час) тот не сможет сопротивляться токсинам, выброшенным из кисти в кровь, и потеряет сознание — надо только подождать…

Длинный звонок в дверь — это пришел Rebel. Амиров в ужасе закрыл глаза. «Как его предупредить?» — промелькнула мысль в голове профессора, но сделать он ничего не успел — Сергей, озлобленный сильной болью, кинулся к нему, поднял за волосы с пола и прямо в лицо спросил сквозь сжатые зубы:

— Мы кого–то ждем?

Амиров застонал и попытался что–то ответить, но Сергей швырнул его на пол, заставив сдавленно крикнуть от боли, потом подскочил к столу, схватил пистолет и, не раздумывая, дважды выстрелил сквозь дверь на уровне груди. За дверью кто–то упал.

Сергей широкими шагами проскочил коридор и распахнул дверь. Вниз по ступенькам медленно уползал человек с прижатой к сердцу рукой. Сквозь пальцы ручьем лилась алая кровь, заливая лестницу.

— У нас гости! — ухмыльнулся Сергей, сунул оружие за пояс и, спустившись на несколько ступеней, схватил раненого за воротник кожаной куртки и потащил в квартиру.

Амиров нашел в себе силы подняться и едва ли не на четвереньках добраться до выхода. Сергей втащил в квартиру умирающего и прикрыл дверь. В истекающем кровью человеке Амиров узнал Rebel’а. Тот уже еле дышал, кровотечение стало менее интенсивным, жизнь уходила из него.

— Какого черта ты стрелял, щенок?! — взорвался Амиров и накинулся на Сергея, но тот быстро справился с ним, несмотря на боль в руке, повалил на пол и надавил правой рукой на шею. Амиров прохрипел сквозь сдавленное горло:

— Ему… нужна… помощь…

— Уже нет, — отрезал Сергей и не глядя выстрелил в лежащего на полу Rebel’а. Того отбросило на несколько сантиметров, с губ сорвался хрип. Голова безжизненно наклонилась набок, по виску стекла струйка крови. Rebel умер, так и не поняв, что же произошло.

Сергей поднялся, отряхнул брюки, дунул в ствол пистолета. На мгновенье исчезнувшая, вернулась боль, рука ныла, её дергало изнутри. Кожа стала покрываться какими–то пятнами неопределенного цвета.

Амиров продолжал лежать, как в страшном сне. Только что в его доме убили человека; через 20 минут автоматически включатся компьютеры, поступит вызов, и на экранах веб–камер в Осло появится застреленный Rebel и безумный отморозок с пистолетом.

«Наверное, он наркоман, — решил Амиров. — Что ему нужно, деньги? Он знает, что я врач и думает найти здесь наркотики? Или он знает, что у меня дома куча оргтехники?»

Додумать он не успел — вызов поступил раньше. Сергей в изумлении уставился на самостоятельно включающиеся компьютеры и на активизацию веб–камер; на экране среднего монитора после загрузки системы появилось лицо Авербаха, руководителя проекта с норвежской стороны.

— Мистер Амиров, доброе утро, и давайте сразу к делу, — произнес он по–русски (ничего удивительного, бывший русский, доктор наук, «утечка мозгов»). — Ларсена пришлось взять на операционный стол еще три часа назад; наступило непредвиденное ухудшение состояния. Я надеюсь, что у вас все готово для консультации, так как хирурги приняли решение устанавливать биопротез.

В быстрой речи Авербаха возникла заминка — он не видел на своем экране Амирова и замолчал. Потом осторожно спросил:

— Господин Амиров… Вы на связи?

Профессор поднял глаза на Сергея. Тот прижал левую руку к груди, стиснул зубы и медленно опускался на пол. Пистолет выскользнул на ковер. Авербах поправил наушник, придвинул микрофон к самым губам и вновь позвал Амирова.

Профессор осторожно приподнялся и постарался выйти из поля зрения Сергея. Но тот уже не реагировал на Амирова — ему было очень плохо, он лег на спину и тихо стонал. Доктор, стараясь не шуметь, подобрался к парню, аккуратно вытащил из–под руки у того пистолет и положил рядом с компьютером. Потом подошел к камере и по изумленным глазам Авербаха понял, что связь работает в обе стороны.

— У меня здесь форс–мажор, коллега, — с трудом разбитыми губами в микрофон сказал профессор. — Но я постараюсь помочь… Через пару минут.

Авербах не ответил ничего — судя по всему, он, как профессионал, уже прорабатывал в голове варианты обращения к американцам и израильтянам, которые были заявлены как запасные.

Амиров обошел Сергея и быстрым шагом приблизился к Rebel’у. Без лишних слов было ясно — смертельными были первые две пули, он умер бы и без третьего выстрела. В помощи этот человек уже не нуждался (в скорбном изумлении Амиров вдруг осознал, что не имеет ни малейшего представления о его имени — только псевдоним, которым тот подписывал свои электронные письма и факсы). Тогда профессор занялся Сергеем.

Сергей что–то мычал, но сопротивления не оказывал. Амиров осмотрел его руки, нашел следы многочисленных инъекций, подтверждающие его правоту, а также убедился, что полотенце пробыло в качестве жгута на руке у парня около пяти–шести часов, что еще оставляло какие–то шансы на спасение. Авербах с завидным терпением ждал Амирова. Когда тот опустился в кресло напротив монитора, коллега из Норвегии коротко вздохнул и произнес:

— Я вынужден спросить вас, Константин Петрович — вы в состоянии давать консультации? Может быть, вам или вашему здоровью угрожает опасность?

— Уже нет, — упокоил Авербаха Амиров. — Давайте работать. Насколько я понимаю, человек на операционном столе уже около трех часов…

— Да, — тут же начал Авербах. — Доступ стандартный — срединная стернотомия. Разрез на левом предсердии по интрапредсердной перегородке, продолжен под входы верхней и нижней полых вен…

На мониторе Амиров видел кадры операции — камера была установлена точно над грудной клеткой, периодически хирурги убирали руки из раны на несколько секунд, чтобы консультанты могли получить качественный стоп–кадр. Профессор полностью погрузился в процесс эндопротезирования; оказалось, что эффект присутствия получается очень и очень ощутимый, Амиров несколько раз ловил себя на том, что водит пальцами по экрану, пытаясь коснуться пальцами створок митрального клапана.

Биопротез норвежцы выбрали самый практичный — того самого, пусть земля ему будет пухом, Перкинсона; результаты операций, выполненных по всему миру с применением его искусственного клапана, превзошли все ожидания. Амиров был уверен в успехе сегодняшнего вмешательства…

Внезапно что–то пошло не так. Нет, не на операционном столе — здесь, в Москве, на экране монитора Амирова. Сначала пропал звук — Авербах, который в этом сеансе связи служил еще и переводчиком, смешно шевелил губами, но в наушниках у Амирова была мертвая тишина. Потом остановился кадр, перед глазами доктора мелькнули лица хирургов, ну а затем…

Амиров не поверил своим глазам — на экране вместо информации из операционной шла мерзкая порнуха! Профессор несколько раз нажал на «ESC» (он видел, как в некоторых случаях так делал Rebel), но ничего не произошло. На экране пара отвратительных женщин в вызывающем белье пытались оседлать какого–то студента на вечеринке в лесу. Через секунду вернулся звук, и в уши профессору ворвались ахи, вздохи, стоны, скрипы и прочие атрибуты порно. Амиров сорвал наушники, словно они были сделаны из дерьма, и швырнул их на стол.

— Черт побери, что это?! — крикнул доктор, вскакивая со стула. А единственный человек, который мог бы ему это объяснить, лежал сейчас в луже крови в коридоре с двумя пулями в сердце и одной в голове…

Операция остановилась на стадии сборки биопротеза под руководством Амирова. Кроме русского доктора, никто не мог сейчас подсказать хирургам, что делать дальше. Они замерли, держа в руках частично собранный имплантат и глядя друг другу в глаза. ПЕРЕД НИМИ НА СТОЛЕ ЛЕЖАЛ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДОЛЖЕН БЫЛ УМЕРЕТЬ, ЕСЛИ СВЯЗЬ НЕ ВОССТАНОВИТСЯ.

А на экране продолжалась оргия…

Профессор заметался по комнате, потом попробовал что–нибудь сделать на соседних компьютерах, но тщетно — на экранах их мониторов бежала какая–то служебная информация по текущему соединению, и никакие нажатия на клавиатуру не могли её остановить. Амиров остановился посреди комнаты, в шаге от лежащего на полу Сергея (тот часто и поверхностно дышал, изредка постанывая) и обхватил руками голову. Чертов эксперимент! Проклятый наркоман!! Откуда все это взялось на его голову?!

В ушах звучали слова мертвого Rebel’а: «…ЕСЛИ У НАС НА ПУТИ ВСТАНЕТ ЧЕЛОВЕК… Я БОЮСЬ ДАЖЕ ПРЕДПОЛОЖИТЬ ИСХОД БОРЬБЫ». Как он был прав, этот несчастный парень!..

— Что же делать, что делать? — лихорадочно рассуждал Амиров.

Ему наконец–то пришло в голову вызвать милицию. Дежурный выслушал его сбивчивый рассказ об убийстве, буйном соседе и голых женщинах на экране монитора с огромным сомнением, но заявления о трупе у них проверялись в любом случае, даже если сообщались веселым голосом ребенка трех–четырех лет от роду. Опергруппа, естественно выехала, но никто не мог помочь Амирову восстановить связь. Единственный телефон «Скорой компьютерной помощи» в их районе был постоянно занят, остальные службы не хотели ехать за пределы своей территории обслуживания — работы хватало и под боком. Время шло…

Профессор поймал себя на том, что вновь, как в юности, грызет ногти. Чертовски вредная привычка, которую удалось с огромным трудом побороть в пятнадцать лет, вернулась в этот критический момент. Зубы просто разрывали пальцы в кровь от злобы и бессилия.

Ларсен, конечно же, был еще жив. И, конечно же, кто–то другой пытался сейчас спасти его жизнь; кто–то другой сейчас диктовал в микрофон последовательность сборки биопротеза Перкинсона. Но Амиров был единственным хирургом в мире, кто выполнил более семидесяти операций по его имплантации, своими руками он за операционным столом собрал и установил на место семьдесят четыре искусственных клапана (и еще около тысячи — на генеральных репетициях этих операций на прозекторском столе).

ЛУЧШЕ НЕ МОГ НИКТО.

…За спиной что–то зашуршало, зацарапало пол. Амиров от неожиданности отпрыгнул в сторону, оглянулся. Сергей открыл глаза и в изумлении осматривался по сторонам, ощупывая руками паркет вокруг себя. Внезапно его согнуло пополам, вырвало чем–то пенистым; он упал на бок и закричал от боли, обхватив руками живот.

— Сделайте что–нибудь! — орал он, как безумный. Режущая боль пронзила желудок, сжала все внутренности на несколько секунд и с неохотой отпустила. Парень замолчал, но лишь на мгновенье. Потом еще один удар боли пронизал голову.

Амиров смотрел на мучения Сергея и взглядом врача понимал, что видит какой–то редкий вариант «ломки», внезапно начавшейся и очень сильно встряхнувшей организм.

— Что это было? — плакал, всхлипывая Сергей, не в силах терпеть сверлящее мозг шило. — ЧТО Я ВВЕЛ СЕБЕ, МАТЬ ТВОЮ?!

Он катался по полу, вымазавшись в собственной блевотине и порой изгибаясь в дугу, как в приступе эпилепсии. Это продолжалось около пяти минут, потом внезапно прекратилось. Перед Амировым на полу лежал измученный человек, прижавший левую руку к животу; взгляд стал осмысленным, даже, скорее, удивленным. Парень явно не понимал, где находится.

Он попытался вытереть лицо от пота и вздрогнул, увидев кисть левой руки — она была покрыта волдырями и багрово–синюшными пятнами. Потом он заметил Амирова.

Взгляд профессора не предвещал ничего хорошего. Пытаясь все время держать Амирова в поле зрения, Сергей медленно огляделся. Вид мертвого тела у двери не добавил оптимизма — его как током ударило, он отполз по полу к стене и в ужасе прислонился к ней спиной. Не удержался, громко всхлипнул — Амиров вздрогнул и сделал шаг назад, к столу, нащупывая рукой стул.

Очень громко на фоне наступившего молчания звучали с экрана непрекращающиеся стоны звезд «Пентхауза» и «Плейбоя» — вечеринка там была в самом разгаре, и сексуальные утехи не прекращались ни на минуту. Сергей взглянул за спину профессору, и тому показалось, что парня сейчас посетит еще один эпилептический припадок — взгляд его был прикован к монитору намертво, будто тот никогда в жизни не видел порно.

Потом безумно–испуганные глаза наркомана посмотрели на Амирова, и губы, слипшиеся от блевотины, медленно прошептали:

— Людвиг… Ларсен?..

Имя больного норвежца, произнесенное этим парнем, изумило доктора.

— Ты… Откуда… знаешь? — так же медленно вопросом на вопрос ответил Амиров. Но Сергей словно не слышал вопроса, он медленно, на четвереньках полз к столу, щадя левую руку; перед собой он видел только разгоряченные тела порно–актёров на мониторе…

Амиров попытался преградить дорогу, но Сергей поднял на него глаза, и профессор отступил в сторону. «Я знаю… — шептал Сергей себе под нос, — я смогу, я умею…» Он с трудом поднялся на стул (Амиров едва не кинулся ему помогать — так страдальчески все это выглядело; парню на самом деле было очень плохо, «ломка» на время утихла, но «краш–синдром» продолжал отравлять организм).

Руки Сергея легли на «мышку» и клавиатуру, начались какие–то манипуляции. Парень словно вернулся в привычную ему среду, пальцы летали над клавиатурой; через тридцать–сорок секунд порно исчезло с экрана.

Амиров, как заколдованный, смотрел на священнодействие Сергея. Даже Rebel не мог так — это был симбиоз, человек–компьютер. Глаза ни на секунду не опускались вниз, смотрели только в экран. Профессор искренне позавидовал такому умению — парня было просто не узнать; словно и не болела у него рука, словно не было расстрелянного Rebel’а у двери. «Окна» сменяли друг с поразительной быстротой, набивались какие–то команды; временами казалось, что Сергей не дышит.

… Они не сразу услышали стук в дверь — так их поглотил процесс налаживания связи. Стук был громким, настойчивым. Амиров первым обернулся на звуки, доносящиеся из–за двери. Сергей продолжал работать.

— Откройте, милиция, — властно и одновременно устало произнес кто–то за дверью. — От вас поступил звонок об убийстве.

Амиров, не отрывая взгляда от монитора, стал пятиться к двери. И в эту секунду на экране появилось лицо Авербаха.

Доктор, забыв о ломящейся в дверь милиции, ринулся к компьютеру.

— …Попытайтесь еще раз, профессор, положение критическое!!! — услышал он, нацепив наушники. — Кто это? — воскликнул он, увидев Сергея на своем экране. — Мне срочно нужен Амиров! Константин Петрович, где вы?!

— Я здесь, здесь! — закричал Амиров, повернув камеру на себя. — Черт побери, информацию мне, быстро! Что с Ларсеном?

— Он еще жив, — последовал быстрый ответ. — Вот картинка…

Профессор вернулся к беседе с Авербахом так, словно и не было этого ночного кошмара, не было убитого Rebel’а, сумасшедшего парня с пистолетом, порно–атаки — словно не было всего этого безумия. Он будто сам сейчас стоял за операционным столом в далеком Осло, держа в стерильных руках стерильное искусственное сердце. Амиров даже не заметил, как Сергей устало выбрался из–за компьютера и пошел открывать дверь, машинально прихватив с собой пистолет…

Щелкнул замок, потом за спиной Амирова раздался сдавленный вскрик, кто–то коротко выматерился и грохнул выстрел. Профессор резко обернулся.

В дверях стоял опер, держа в вытянутых руках табельный ПМ и переводя его с неподвижно лежащего рядом с Rebel’ом Сергея на Амирова и обратно.

— Руки… Подними… — чуть ли не шепнул милиционер доктору. А на экране были видны руки хирургов — они уже готовились зашивать операционную рану. И в её глубине можно было разглядеть сердце.

На следующий день сотрудники милиции пришли в квартиру Сергея Панкратова, в миру хакеров «Дикого», для совершения обыска. Дверь была выломана при помощи воровской «фомки» в присутствии понятых. Всех поразили звуки, которые доносились из пустой по всем соображениям квартиры — словно где–то забыли выключить телевизор. Лейтенант и двое понятых прошли по осколкам стекла, рассыпанным по полу, в маленькую комнату. Там стоял включенный компьютер, на экране которого две белокурые бестии пытались совратить дедушку пенсионного возраста, сопровождая все это сексуальными стонами. Порно–фильм был зациклен на бесконечное воспроизведение. Рядом валялся огромный счет в несколько сот строк — всего за двое суток до трагедии Сергей все–таки расплатился с провайдером — уж очень он тосковал по Интернету.

Конечно же, эта атака не была продумана во всех деталях. Она возникла спонтанно, под влиянием наркотика. Панкратов буквально за час, находясь на высоте эйфории, сумел придумать и привести в исполнение лучший «хак» в своей жизни. И он стоил ему этой жизни…

Придя в себя в квартире Амирова, он, конечно же, узнал кадры на мониторе. Попытался помочь. Сумел. Но выбирать ему не приходилось — его убил бы или «Голубой Дьявол», или «краш–синдром», или опер Климов из районного отдела. Просто Климов оказался быстрее…

Лейтенант с видом знатока нажал на клавиатуре клавишу «ESC». Внезапно фильм исчез, появилось белое окно броузера и надпись: «404 NOT FOUND».

…А Людвиг Ларсен умер через пол года от передозировки героином.

Никита метался по кварталу в поисках телефона. Проклятая совдеповская действительность — провода, торчащие из аппарата в том месте, где должна быть трубка, сожженные будки — выводила его из себя; он матерился громко, забористо, несколько прохожих шарахнулись от него в сторону. Уже сгущались сумерки, и надежды на то, что где–то рядом может оказаться исправный телефон, таяли с каждой минутой.

А телефон был нужен как никогда. Около получаса назад у его беременной жены Татьяны (на девятом месяце, одной ногой уже практически в роддоме) внезапно началось кровотечение; она, стараясь сохранить спокойствие сама и пытаясь не испугать мужа, виновато и сбивчиво объяснила, что, по–видимому, нужен врач, так как кровотечение довольно сильное. Никита, накинув на плечи куртку, пулей вылетел на площадку к соседям, но тех не оказалось дома — что поделаешь, дачный сезон, все старики–старушки живут за городом. В подъезде ему открыли пару дверей, но телефонов, к сожалению, там не оказалось. Последний сосед неуверенно сказал, что где–то рядом на улице есть таксофон.

— Но с нашей шпаной, сам понимаешь… — говорил он вслед убегающему Никите, имея в виду, то, что и сам Никита вскоре прочувствовал на себе. Шпана действительно постаралась — в исписанных маркерами мертвых будках сиротливо болтались оборванные провода…

Поиски продолжались уже около сорока минут; Никита пришел в крайне возбужденное состояние, пытался войти в другие подъезды, но везде на дверях, словно сторожевые псы, стояли кодовые замки или домофоны. Постепенно волнение за жену сменялось страхом за здоровье её и будущего ребенка.

— Что же делать? — спрашивал он сам у себя и не находил ответа. Видимо, проще было попытаться выйти с ней на улицу и поймать попутную машину, но время уже было упущено; руки опускались от беспомощности. И вдруг где–то рядом он услышал негромкое бормотание — кто–то разговаривал по телефону короткими отрывистыми фразами:

— Да… Да… Где я столько возьму?.. Ты о чем… нет… завтра…

Никита завертел головой, определил, что голос доносится из–за группы деревьев в тридцати–сорока метрах от него. Там же виднелись какие–то автомобили, стоящие на обочине и тротуаре. Никита подбежал к машинам и с ходу, запыхавшись, произнес:

— Ребята… Дайте, пожалуйста, позвонить… Там… жене плохо, рожает…

И тут же почувствовал холодное прикосновение чего–то твердого, железного, к затылку. Кто–то очень тихий и ловкий незаметно вынырнул из сумеречной зоны у деревьев и приставил пистолет к голове…

— Ты кто? — раздался короткий вопрос из–за спины. Тычок ствола в шею посоветовал не задерживаться с ответом.

— Я… это… Мне позвонить…

— Обыщите его, — раздался зычный приказ из ближнего к Никите «Мерседеса». Обладатель этого голоса на секунду выглянул из открытого окна задней двери, и Никита увидел прижатый к уху сотовый телефон. — Нет, это я не тебе, — продолжил босс прерванный разговор, — тут какой–то лох, его Дима сейчас посмотрит…

Требовательные, внимательные прикосновения массивных ладоней, несильный тычок между ног, раздвинувший ступни…

— Чисто, — ответил телохранитель, выполнив приказ хозяина. — Что дальше с ним делать?

Босс, к тому времени уже закончивший разговор, медленно выбрался из «мерса», встал рядом, потянулся. Он был большим, просто огромным, много выше среднего роста, и Никите вдруг показалось, что телефона ему здесь не видать, можно еще и зубы оставить.

Из других машин (Никита видел, что авто было три — один «Мерседес» и две «бээмвухи») вышли еще два человека похожей наружности, приблизились, в непонимании глядя то на первого босса, то на какого–то лоха, которого прижали спиной к капоту.

— Кто это, Стас? — вопрос задал мужчина, подошедший от ближней к ним «BMW». — Ты знаешь, что никого быть не должно…

— Что ты, Матвей, бог с тобой, — попытался улыбнуться Стас, — это залетный какой–то… Говорит, телефон нужен, жена рожает…

— А сейчас что, бабы без телефонов родить не могут? — хохотнул Матвей, его поддержали остальные. — А может, ты, паренек (он пихнул в грудь Никиту), за лохов нас держишь? Ты что, Стас, не в курсе, как они частоты сканируют? Я не удивлюсь, если твой разговор сняли, и в каком–нибудь кабинете уже слушают, как ты у Зуба деньги просил! Никита попытался вставить слово, но его не слушали.

— Матвей, я думаю, что не все так серьезно, ты посмотри на него… — оправдывался Стас, что для его громадной фигуры и низкого голоса было вообще неестественно.

— Мужики, мне бы позвонить, правда… — сумел втиснуться в разговор Никита, и тут же сильный удар в зубы свалил его с ног, он полетел лицом в траву, выполнив сложное сальто с переворотом через капот. Его худшие предчувствия начали сбываться.

— Я тебе щас позвоню! — рычал Матвей, вытирая кровь Никиты со своего огромного кулака. — Я тебе трубку засуну в…

Никита не стал дослушивать, попробовал отползти, но тщетно — в голове шумело, волнами накатывала тошнота, его стошнило у колеса.

— Сука, ты мне всю машину заблевал! — над головой раздался крик Стаса, потом удар ногой в живот. «Ни хрена себе, позвонил!» — промелькнула мысль у Никиты.

— Да вы что, парни… — шептал Никита, не предполагая, что его не слышно. — Да я счет оплачу… Надо…позвонить…

Но озверевший Матвей услышал только слово «оплачу», да и то — сквозь разбитые губы Никиты оно слышалось очень нечетко.

— Чего? Я заплачу? — ошалело спросил отморозок у окружавших его людей. — У меня глюк, братки, или он мне угрожает?

И, не дожидаясь ответа, ударил Никиту ногой в лицо. Тот ударился спиной о бордюр, острая боль пронизала все тело, сумерки в его глазах окрасились в розовый цвет. Тело его обмякло в траве, дыхание стало поверхностным. Кровь медленно вытекала из разбитого носа, из расплющенных губ, из ушей.

Остальные подошли, пнули по разу, больше для порядку, но тоже сильно, точно. На эти удары Никита уже не реагировал, только тело безжизненно моталось из стороны в сторону.

— Шатун, у тебя есть телефонная карточка? — не оглядываясь и вытирая туфлю курткой жертвы, спросил победитель. Из–за спины протянули пластиковый прямоугольник. Матвей взял её и швырнул на грудь Никите.

— Очнется — позвонит…

Очнулся Никита через шесть дней в реанимации. Там же он узнал, что «Скорая», вызванная–таки соседями из другого подъезда, услышавшими с балкона крики о помощи, успела домчать его Татьяну до роддома, но спасти её не удалось. Ребенок выжил чудом, словно понимая, что должен оставить отцу хоть какое–то напоминание о своей матери — он был как две капли воды похож на нее…

Врач, который принимал роды у умирающей, в нескольких словах объяснил Никите, когда тот через полтора месяца пришел забирать ребенка из отделения для новорожденных — жену можно было спасти, если бы её привезли раньше хотя бы часа на два, даже на полтора. И Никита, стиснув зубы, с болью в сердце вспоминал рассказ своего лечащего врача о том, как он пролежал без сознания в луже собственной крови до утра, пока его не обнаружили дворники, убиравшие район. Он просто хотел позвонить…

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ.

— …Это хрень собачья, а не детектив! — орал Курыгин. — Ты читал эту бредятину? — он тряс стопкой отпечатанных на машинке страниц перед лицом ошалевшего от подобного обращения главного редактора, который за последние восемь месяцев все никак не мог привыкнуть к подобному обращению.

С тех пор, как у них сменился учредитель, началось все это — крики, ругань, повальное недовольство статьями, рассказами, корреспондентами, фотографиями, заголовками, версткой и всем тем, из чего состоит любое печатное издание. Журнал «Криминал» и его редакция трещали по швам, многие авторы уволились после одного или двух подобных визитов главного учредителя. Звали его Станислав Семенович Курыгин, и он лез всюду — он читал все статьи перед их сдачей, просматривал фотографии, комментировал шрифты, цвета, стилистику, орфографию с пунктуацией (в которых был явно не силен), внешний вид служащих и распорядок рабочего дня. Судя по словарному запасу, он должен был стать не учредителем, а главным героем журнала. Иногда из распахнутого ворота рубашки промелькивал кусочек синеватой наколки неопределенной тематики, и сразу становилось ясно — места не столь отдаленные или плакали по нему, или уже выплакались до предела.

— Ты сам–то просматривал, или я первый, кому сунули этот кошмар? — швырнул Станислав Семенович в воздух листики с очередным эпизодом детектива, печатавшегося из номера в номера с продолжением. — Я бы лучше Агату Кристи нанял, если бы она из гроба встала — у нее хоть сюжет — дай бог каждому автору! Ну кто так пишет, вашу мать… Сплошные американцы, «кольты», копы, ниггеры! Да у нас в стране все так закручено, что «Крестный отец» — это просто Буратино, а не мафиози! Пусть перепишет все нахрен про солнцевских, а то от Чикаго и Джонов Смитов уже тошнит!

Слюна брызгала во все стороны, редактор только успевал уворачиваться. Приходилось соглашаться, хотя, если честно, детектив действительно из номера в номер становился все хуже и хуже.

— Теперь о девушке с обложки, — строго продолжил Курыгин, и тут запиликал его сотовый. — Выйди пока, — он указал редактору на дверь. Тот с радостью вышел в коридор и притворил за собой дверь поплотнее, чтобы не слышать всех блатных разговоров на «фене», от которых нетренированное ухо человека с высшим образованием сворачивалось в трубочке. Это спасло ему жизнь.

Через мгновенье в кабинете учредителя раздался взрыв. Закрытую дверь дернуло изнутри, перекосило, но она осталась на петлях, из–под нее по полу стал медленно стелиться дым. Редактора толкнуло в спину взрывной волной, качнувшей стены, он завалился в большую кадку с фикусом, ударился плечом, мгновенно онемевшим; от страха он потерял способность соображать и только пытался отползти как можно дальше от дымной полосы, распространяющейся по коридору в обе стороны. Уже сработала противопожарная сигнализация, выла сирена, по коридору мчались какие–то люди, но редактор ничего не понимал…

Первый пожарный, который выломал дверь и вошел в кабинет учредителя, через несколько секунд выполз оттуда на коленях, сорвал кислородную маску и его вырвало в углу приемной. Самые смелые любопытствующие заглянули внутрь следом; их реакция была практически такой же.

Курыгин неподвижно сидел на своем стуле, на котором он был, когда зазвонил телефон; все вокруг было забрызгано кровью — стол, стены, потолок, оконное стекло. У Станислава Семеновича отсутствовала голова и кисть обеих рук, что смотрелось на фоне спокойно сидящей фигуры очень зловеще…

Экспертная бригада, прибывшая на место преступления, установила — взрывное устройство находилось внутри телефона и сработало в момент его включения…

Они познакомились около девяти месяцев назад — вдовец с маленьким Кирюшей и молодая незамужняя Светлана, оператор сотовой связи из местного отделения.

Изначально встречи были нечастыми. Светлана из кожи вон лезла, чтобы сблизиться с Никитой; парень он был еще молодой, перспективный, программист в одной из крупнейших в городе компаний по производству бухгалтерского софта, то есть человек с уверенностью в завтрашнем дне.

— Папа, у нас теперь новая мама? — отважился однажды на вопрос Кирюша. Отец был застигнут этими словами врасплох — казалось, что он даже не понял, о чем идет речь.

— Ты что это, сын? — в ответ спросил он мальчика. — Ты, наверное, сегодня переиграл лишнего на компе, надо будет ввести ограничитель на время…

— А почему она тогда у нас ночует? — словно и не было слов отца, продолжал свою линию Кирилл — тон был достаточно серьезный, и отец не смог сказать ничего, кроме как: — Пока не знаю, сын… А что — ты сильно против?

— Да нет, — спокойно произнес Кирилл, развернулся и снова принялся за игру. Слова об ограничителе времени были тут же забыты.

Отец долго еще вспоминал этот маленький диалог. У них с сыном всегда было полное взаимопонимание, и Никита очень переживал возникшую двусмысленную ситуацию (а о том, что она двусмысленная, знал только он). Вскоре мальчик заметил, что отец стал больше обычного времени проводить за компьютером, вновь взялся за паяльник (как два года назад, когда Кирюша захотел радиоуправляемую машину, а у отца не было на это денег, и он сам по книгам и с помощью Интернета собрал ему желаемую игрушку).

Отец отговаривался тем, что пишет сыну игру, которую давно мечтал создать сам, так решил, что в производстве софта надо попробовать все. Игра, действительно, не замедлила появиться, но работу за компьютером отец не бросил, хотя раньше всегда говорил, что ему их (этих самых компьютеров) и на фирме до чертиков хватает.

Иногда, встав утром, Кирюша обнаруживал системный блок, стоящий под столом, разобранным, внутри были засунуты какие–то новые куски, от них к телефону тянулись разноцветные провода, вокруг разложено огромное количество непонятных схем, чертежей, и вообще — царил настоящий бардак. Отец, придя с работы, извинялся перед сыном (больше для порядку) и перед Светланой. Кирюше это не нравилось, но поделать ничего он не мог — папу он любил безгранично, и поэтому не вмешивался.

Как–то Кирюша заметил, что папа всюду носит с собой записную книжку, в которой постоянно просматривает одну и ту же страничку, при этом шепча под нос какие–то имена. За всем этим крылась какая–то загадка, но Кирюша особенно не обращал на это внимания. Только один раз сын отметил про себя, как после какого–то удачного эксперимента с изобретенными деталями Никита медленно извлек из внутреннего кармана пиджака записную книжку, раскрыл её на нужной странице и аккуратно что–то зачеркнул, после чего встал из–за стола, прошел в гостиную и, подойдя к фотографии жены за стеклянной дверцей серванта, тихо шепнул: — Ну что, Танюша, я сделал первый шаг… Еще три.

Вовчик Шатунов, он же «Шатун», он же «Шах», он же правая рука самого Миши Туманова, вора в законе, отвечающего за огромный промышленный район города, очень любил караоке. Пел до безумия все подряд — ди–джеи ночного клуба «Стэлс» проклинали его на чем свет стоит, так с его приходом дискотека обычно замирала и начинались пьяные песнопения.

«Шатун» заказывал микрофон на пару часов и выл в него и «Мурку», и «Господ офицеров», и даже пару баллад «Скорпов» с жутким блатным акцентом, и еще десятки песен совершенно разной тематики, причем голоса у него не было никакого и никогда. Те же звуки, что вырывались из его глотки, голосом назвать было нельзя даже с большой натяжкой. Никто не смел — кроме, конечно же самого Мишки–Тумана — прервать этот беспредел. Одно только радовало во всем происходящем — такие выходы в свет «Шатун» совершал достаточно редко, в основном когда хоронил кого–нибудь из своих «братков» — а происходило это с достаточным постоянством раз в три–четыре недели. При его появлении в клубе официанты шептались:

— О, смотри, в семейке Адамсов опять кого–то грохнули…

Они практически никогда не ошибались.

Вот и сегодня — «Шатун» тяжело, уже набравшись спиртного до такой степени, что уровень жидкости плескался в его водянистых глазах, вошел в зал «Стелса» в сопровождении четырех «шестерок». Администратор услужливо забежал вперед, быстро освободил стол у самой сцены от сидящих за ним подростков и даже подал стул для самого «Шатуна».

Тот угодливость оценил, похлопал по плечу (администратор чуть не сложился пополам), после чего, положив на белую скатерть сотовый телефон, откинулся на спинку скрипнувшего под грузным телом стула и потребовал меню…

В «Жигулях», припаркованных через дорогу от клуба, человек, сидящий на заднем сиденье, включил ноутбук и настроил сканер. На карте, высветившейся на экране, появилось около десятка красных точек, означающих сотовые телефоны, находящиеся в режиме ожидания. Экран монитора вместил в себя округу площадью приблизительно в двести квадратных метров, основная масса телефонов и, соответственно, их владельцев, находилась сейчас внутри клуба. Изредка красная точка проносилась через экран — кто–то с сотовым телефоном проезжал мимо на автомобиле.

Точки медленно перемещались по карте — люди вставали из–за столов, выходили курить на улицу, отправлялись в туалет. Три точки были совершенно неподвижны — их хозяева плотно сидели за столами и не собирались их покидать.

— У меня нет идентификационного номера — он единственный, кто был зарегистрирован в другой компании, в противном случае Света бы помогла, — глухо сказал человек с компьютером.

— На что ты рассчитываешь? — поинтересовался водитель.

— На «Мурку», — невесело усмехнулся в ответ пассажир…

«Шатун» заказал две бутылки водки («Для начала» — как он сам прокомментировал свой заказ), легкой закуски и потребовал сделать потише музыку, для чего отправил ди–джею через официанта пару сотен рублей (он платил всегда и за все — поэтому его и терпели, хотя всегда могли пожаловаться Туману). Через несколько секунд музыка стихла настолько, что стало слышно, как в зале чавкают интеллигенты.

Опрокинув в себя пару рюмок и словно и не заметив их, «Шатун» с трудом поднялся и подошел к сцене. Ди–джей, прекрасно понимающий, что хочет «браток», сам спустился к нему из–за пульта.

— Слышь, чувак, — отрыгнув, со значением начал Шатунов. — Ну, ты в курсе, чего я подошел…

Ди–джей молча протянул тому микрофон от караоке и пульт дистанционного управления для выбора песен. Люди в зале, знающие «Шатуна», потихоньку начали собираться и расплачиваться по счетам — делать в клубе уже было нечего. Уголовник весомо взял микрофон и махнул пультом в сторону проигрывателя.

— Я номер забыл… — обратился он к пустоте, но ди–джей его услышал: — Два нуля одиннадцать, — отозвался он из–за своей стойки, — а потом шестнадцать ноль восемь.

— Про ноль восемь еще напомнишь, — качнувшись, приказал «Шатун». Ди–джей кивнул, нацепил наушники и включил «Scooter’а». «We bring the noise!..» — заорало в ушах, и дальнейшего парень уже не слышал, сев к залу спиной.

«Шатун» широко расставил ноги, самому себе он в такие минуты напоминал Газманова. Пока проигрыватель искал нужную песню, он прокашлялся, нажал кнопку на микрофоне и с появлением первых слов запел:

— Был пацан, и нет пацана! Без него на земле весна…

У него за столом «шестерки» налили еще по одной, не чокаясь, врезали, закусили салатом и принялись тихонько подпевать.

— И шапку долой, и рюмку до дна за этого пацана!..

«Пацана» звали Станислав Сергеевич Курыгин. Все пятеро прибыли только что с поминок Стаса. С их уст не сходили разговоры о его загадочной смерти. Хоронили тело в закрытом гробу, все знали, что у Стаса не было головы. Никто не мог понять, кто же «заказал» Курыгина — именно сейчас разборок в городе практически не было, все поделились с кем было надо, тишина и покой воцарились в уголовном мире, и тут на тебе…

В «Жигулях» место радио–сканера телефонов сменил приемник, самый обыкновенный радиоприемник с незначительными изменениями. Из динамика, подключенного к ноутбуку, раздался хриплый бред:

— …Бог промедлил, а снайпер нет…

— Сейчас включу анализатор, — сам себе сказал пассажир. — Но я уверен — это он. — Только наверняка, Никита, — водитель оглянулся назад и посмотрел на экран ноутбука, на котором плясали разноцветные графики.

Пассажир оторвал взгляд от экрана, поднял глаза на шофера. Тот смущенно хмыкнул, повернулся обратно и продолжил наблюдение за округой…

Песня кончилась. «Шатун» крикнул ди–джею:

— Я опять забыл, черт тебя дери! «Мурку» давай!!

Но ди–джей его не слышал, в ушах грохотал «house», до происходящего в зале ему не было никакого дела.

— Хрен в наушниках! — вновь заорал Шатунов. — Это я говорю!

Никакого эффекта.

«Шатун» неловкими руками выхватил из–за пояса пистолет и попытался выстрелить в воздух, но у него не получилось — мокрые от пота пальцы соскальзывали с предохранителя. Тогда он отшвырнул пистолет в сторону, попробовал взобраться на сцену, но опять потерпел неудачу, ударившись подбородком о её край.

Оставшиеся в зале посетители, увидев пистолет, стали в панике пробираться к выходу, роняя на ходу стулья.

— У, крысы! — провожая их насупленным взглядом и потирая ушибленную челюсть, проворчал «Шатун», потом крикнул в микрофон:

— АТА–А-А–С!!

«Братки» за столом дружно заржали.

— А чо нам ихнее караоке? — спросил у них «Шатун». — Мы и сами с усами!

Он поднес микрофон ко рту и запел без музыки:

— Прибыла в Одессу…

В следующую секунду мощный взрыв прогремел там, где только что стоял «Шатун». Огненный шар на пару мгновений ослепил всех остававшихся в зале людей, клубы дыма скрыли сцену.

Ошалевший и испуганный ди–джей, которого взрыв, оторвав шнур наушников, отбросил на несколько метров в сторону служебных помещений, на четвереньках выползал к черному ходу, утирая кровь, бегущую ручьем из разбитого носа. «Братки», упавшие со своих стульев на спины, неподвижно лежали на полу, не подавая признаков жизни. На их столе рядом с салатом лежала правая рука «Шатуна».

… Никита аккуратно вычеркнул еще одну строчку в своей записной книжке. «Жигуленок» медленно отъехал от «Стелса» и скрылся в моросящем дожде.

Номера и адресные модули Светлана принесла Никите на третий месяц их знакомства. Он были необходимы, как объяснил он ничего не понимающей девушке, для шутки над его приятелями — владельцами этих телефонов.

Их имена он узнал в милиции, вполне легально, когда поинтересовался, кого допрашивали по делу о причиненных ему телесных повреждениях. Привлечены были около двадцати человек — следователи беседовали с людьми, только предполагая их присутствие тогда ночью на улице, так никак свидетельских показаний раздобыть не удалось. Слова Никиты никто не принимал всерьез — да что там, такие травмы просто обязаны были сказаться на его памяти!..

Приходилось пользоваться только оперативными разработками — кто куда в какое время передвигался по городу (все «братки», вызванные в следственный отдел, были людьми крайне авторитетными, взятыми на круглосуточный контроль соответствующими органами, и от этого очень осторожными в словах и поступках).

Со слов Никиты были проверены все сотовые телефоны предполагаемых преступников, установлены несколько звонков, приходящихся на указанное время. Однако проверить, какая сота в данный момент сопровождала разговор, то есть находился ли абонент дома или где–нибудь еще, было практически невозможно. Директора телефонной компании и так бурчали по поводу конфиденциальности звонков, и только ордера прокурора отворяли двери кабинетов; правда, осторожные боссы предполагали, что подобное может случиться, и часть лог–файлов сотовой компании была предусмотрительно уничтожена, но…

Но остались имена. Никита заботливо переписал их себе в записную книжку. Четырнадцать человек. Четырнадцать матерых уголовников, удачно легализовавшихся в нашей с вами жизни. Любой из них мог быть участником памятного преступления, стоившего жизни его жене.

Вначале Никита нашел тех, кого он запомнил в лицо — это были Стас и Матвей. Он изучил их жизнь, привычки, образ мыслей; он знал, где они отдыхают, что любят выпить, каких девочек и откуда им привозят. Но он не мог просто так подойти к ним и убить ударом ножа или кастета — ведь даже если бы он смог пройти сквозь охрану и нанести удар, то что будет с его сыном?..

Тогда он на время перестал вынашивать планы мести Стасу и Матвею и сосредоточил все силы на том, чтобы найти остальных. Вскоре он знал и их имена. Ему добровольно помогал один из оперов, который проводил самые первые розыскные мероприятия по делу Никиты. Этот человек, Андрей, работал совершенно бескорыстно — он сумел определить, какие группировки могли тогда встретиться на ночной улице, какие люди должны были находиться в машинах, а потом методом исключения и вызовами их на допросы по несуществующим делам в качестве свидетеля сумел установить личности всех присутствовавших при той драке.

Так появился «черный список» — четыре фамилии тех людей, что убили его жену. Их имена Никита знал наизусть — хоть ночью разбуди, вспомнит. Он знал, что эти люди не должны жить. Он готовился отомстить.

На протяжении всех этих лет Никита, собирая информацию на «братков», воспитывал сына, учился с ним ходить и говорить, сменил несколько работ, пока не остановился на достаточно денежной и профильной для него — все–таки в недалеком прошлом он был программистом на Си и оказался востребованным процветающей софтовой компанией. И там, на работе, увидев вокруг себя десятки людей с сотовыми телефонами, он вдруг понял, как сможет отомстить. И его инженерно–программистский ум начал действовать.

Вначале он изучил в Интернете очень много материала, относящегося к фрикингу. Спроси его кто–нибудь раньше, что такое «фрикинг» — наверняка бы ответил, что это нечто новомодное в области секса (там всегда хватало мудреных словечек!). Однако то, чем это слово оказалось на самом деле, буквально перевернуло всю жизнь Никиты.

Его работа не особенно благоволила к различного рода «изменам», даже если это очень интересная и необходимая тема — компания требовала от Никиты полной самоотдачи (правда, и деньги за это платила дай бог каждому!). Поэтому процесс изучения науки по взлому телефонных линий шел достаточно медленно — вначале это было просто чтение нарытого в Инете материала, потом несколько практических занятий (печатные платы, паяльник, пальцы воняют канифолью, сын растаскивает по квартире его кривые произведения, приспосабливая их под свои игрушечные детские надобности).

С течением времени Никита ориентировался в технологиях сотовой связи не хуже любого специалиста — он знал все стандарты, как общепринятые, так и исключения, научился подменять номера, сканировать частоты, кодировать и раскодировать пакеты импульсов, его домашний компьютер превратился в испытательную станцию (как он не сгорел на первых экспериментах!). Близился час…

Не хватало самого главного — возможности звонка на необходимые телефоны в любой момент времени. И он, наплевав на мораль, нашел выход, познакомившись с девушкой, работающей в сотовой компании. В городе таких компаний было две, но одна из них постепенно становилась монополистом, и вероятнее всего, что его «клиенты» были подопечными именно той, нам которую пал выбор Никиты. Его бесконечно радовало то, что в их провинции еще никто не разорился на современные методы защиты от взлома и что обычная девчонка из отдела заключения контрактов в состоянии преподнести ему на блюдечке техническую и регистрационную информацию.

Светлана сразу поверила Никите, была убеждена в его искренности и разговоры о своей работе всерьез не воспринимала. Они прошли все стадии знакомства мужчины и женщины примерно за три–четыре месяца, Никита даже стал понемногу привыкать к тому, что в его доме появилась женщина; но периодически бросал взгляды на фото жены, которое никогда не убирал с глаз долой, несмотря на присутствие Светы, и напоминал себя об истинной цели происходящего.

Когда в его голове созрел окончательный план со всеми мелкими деталями, он попросил Светлану дать ему информацию по нескольким людям, которые, судя по наличию у них сотовых телефонов, могли быть абонентами той сети, в которой Света работала и оператором, и по совместительству менеджером по продажам (боссы очень экономили на всем, в том числе и на персонале). На вполне закономерный вопрос, для чего все это необходимо, он отшутился, сказав, что хочет преподнести своим друзьям сюрприз. Наивная Светлана выполнила его поручение. Так Никита стал обладателем информации, дающей ему возможность выполнять звонки на эти телефоны со своего компьютера, при этом подменяя входящий номер на какой–нибудь другой, известный его «подопечным».

Андрей помог ему с изготовлением маленьких взрывных устройств. Никита даже не ожидал в простом оперативнике такого таланта — используя найденные в Интернете схемы (господи прости этот злосчастный Интернет — ну все там есть, даже как бомбу изготовить!), он сумел выполнить настолько маленькое по размеру устройство, что его, как и планировал Никита, стало возможным засунуть внутрь сотового телефона.

Исполнив все подготовительные мелочи, Никита объяснил Светлане, что в ближайшее время один из его друзей, Стас Курыгин, принесет телефон в ремонтное бюро фирмы ввиду того, что тот станет барахлить. Этот телефон надо будет принести домой к Никите.

— Представляешь, я ему вместо стандартных мелодий вошью туда похоронный марш! — смеялся Никита. — Вот это будет шутка так шутка!

— А как же наши ребята из бюро обслуживания? — спросила Света. — Ведь он же примчится обратно через пять минут!

— Ничего страшного, дорогая, это только на один раз, потом мелодия сама сотрется, — пытался успокоить девушку Никита, и это ему удалось. После чего включил сканер, определил местонахождение Курыгина, и они с Андреем отправились на «Жигуленке» оперативника поближе к тому месту, где находился сейчас Стас — глушитель работал на очень ограниченном расстоянии, приходилось постоянно пребывать в опасной близости от жертвы. Через двое суток проблемы со связью достали Курыгина, и он, весь в возмущении, приехал на своем «мерсе» в бюро ремонта, где и сдал его на профилактическое обслуживание. Остальное было делом техники…

Сложнее оказалось с Шатуновым — как выяснилось, он не был абонентом нужной Никите сети. Но изучить его привычки, посетить несколько раз «Стелс», записать голос оказалось достаточно простой задачей — все эти «братки» были предсказуемы до крайности. После чего Никита, изготовив дома маленький «ба–бах» на радиоуправлении, решил спеть караоке сам; на первом же куплете, изображая подвыпившего, уронил микрофон, после чего предложил услуги по починке и тут же в подсобке у светотехника разобрал и снова собрал практически не пострадавший микрофон, вставив внутрь смертоносную начинку.

Месть — это блюдо, которое надо подавать холодным. Убивать оказалось легко — так же легко, как и те четверо отморозков в ночной тьме хотели убить его. Никита понимал, что эти подонки начнут защищаться — не зная, откуда ждать нападения, они станут недоступными для всех. Телефоны взрываются — к чертовой матери эти телефоны, микрофоны отрывают головы — к черту эти кабаки, сиди дома, пей водку и пой песни у открытого окна. Хотя и в окно может влететь пуля…

Толян–Угрюмый, который был в списке Никиты под номером «три», сидел у себя на квартире, абсолютно пьяный, голый по пояс, в одной руке держал пустой стакан, в другой вертел сотовый телефон. Два его ближайших друга, «Колдун» и «Шнурок», развалились на диване, широко расставив ноги. Их состояние практически не отличалось от того, в котором находился сейчас Толян. Они допивали уже третью бутылку, разогнав девчонок из местной «Галатеи» и прострелив телевизор, по которому услышали рекламу GSM.

— Колдун, налей… — тяжело ворочая языком, практически прохрипел Угрюмый. — Налей, а то мозги плавятся…

«Колдун» (а для простых людей Сергей Колунов, один из боевиков группировки, возглавляемой Толяном) приподнялся, плеснул в стакан «Столичной», налив на руку Угрюмому. Тот даже не заметил этого.

— Ты прикинь — ему кто–то позвонил, а он трубку в ухо р–раз! А там вместо трубки фаустпатрон! Я теперь сотовый только для понта таскаю, он у меня отключен… Прикинь, я даже батарейку оттуда вытащил…

«Братки» «прикинули», налили еще по одной. Они тоже на время перестали пользоваться сотовыми телефонами, хотя не особенно верили в то, что снаряд дважды попадет в одну воронку. Никто из них понятия не имел, кому понадобилось убирать Стаса и «Шатуна». Войны не было уже несколько лет, тем более что двое погибших принадлежали к группировкам, практически ни в чем не пересекающихся — их сферы влияния распределились очень давно, конфликтов между ними практически никогда не возникало; разве что по пьяни набьют парни друг другу морды в ресторане, ну, да это мелочи, за такое телефоны в руках не взрывают.

— В натуре — если голоса нет, нефиг петь… — изрек мысль «Шнурок». Судя по всему, он имел в виду Шатунова. — А он каждый раз — «Мурка, ты мой муреночек…»

— Слышь, ты не умничай, — огрызнулся Толян. — Я тоже люблю иногда чего–нибудь спеть — так мне что, по–твоему, рот завалить и не открывать никогда? — Да я чо, я ничо, — отмахнулся рукой «Шнурок». — А вот если тебе сейчас бы кто–нить позвонил, ты бы трубку включил или нет?

— Какую трубку, осел? Я ж тебе сказал, там батарейки нет, — возмущенно буркнул Угрюмый, после чего икнул и уронил стакан.

— А ты засунь, — смотрел в упор мутными глазами «Колдун», решивший поддержать разговор.

— Я тебе сейчас засуну кое–что кое–куда! — заорал Толян. — Ты меня на понт не бери, «включишь — не включишь», боюсь — не боюсь! Ты Курыгина в гробу видел?

— Так гроб же закрытый был, — отпихнулся от ответа «Колдун».

— «Закрытый…», — передразнил Толян. — А я в морге был, меня на опознание вызывали вместе с «Шатуном». Я ведь все его наколки знал, мне бы они «левый» труп не впарили. Так «Шатун» оттуда не вышел, его ребята выносили — он такого никогда в совей короткой жизни не видел, — говорил Угрюмый. — Лежит на столе, как всадник без головы, затылок только остался. Ему даже руки на груди не смогли сложить, нечего было складывать. Он, видать, мобильник одной рукой держал, а другой кнопку нажимал.

«Братки» слушали, раскрыв рты. Этих подробностей они не знали.

— Я, конечно, тоже… Слегка повело. «Шатун», так тот прям там… Потом еще на горшок просился пару раз, — хмыкнул Угрюмый. — А ты говоришь — «Батарейку засунь!»

Колунов взял свои слова обратно и предложил еще «врезать». Стаканы наполнились вновь.

— Я, как узнал, что у Стаса мобильник бахнул, сразу на фирму поехал, парни мне его там проверили, при мне разобрали и собрали — ничего нет. Герла говорит: «Ну, раз вы беспокоитесь, то оставьте телефон до завтра, мы вам сменим номер и код. В десять утра уже можете забирать». Я телефон отдал, номер поменяли — но так с тех пор и не включал, как вспомню труп безголовый, так хочется мобильник о стену шарахнуть…

Раздался громкий храп — «Шнурок» крепко спал, упав набок и прислонившись локтем к телефонной стойке, на которой мирно стоял обычный «Панасоник» с определителем номера. От размеренного, мощного, с присвистом дыхания телефон ходил ходуном, норовя свалиться на пол.

Толян сплюнул себе под ноги:

— Вот урод, напугал до смерти…

И тут зазвонил «Панасоник». Красивая мелодичная рулада не в состоянии была разбудить храпевшего «Шнурка», но Толян с «Колдуном» подпрыгнули на своих местах от неожиданности и переглянулись.

— Кому это мы понадобились? — спросил Угрюмый.

— Почему сразу «мы»? Ты. Я не говорил никому, где буду, — отмазался «Колдун».

Толян зло зыркнул на Колунова — он не любил, когда так явно уходили в сторону, после чего снял трубку, не забыв взглянуть на номер, который определился в окошке. Судя по номеру, это был Матвей.

— Алё…

— Мобильник включи, кретин, у меня карточка конч…

Слышно было плохо, фраза оборвалась на полуслове. «Колдун» внимательно, едва ли не трезвыми глазами смотрел на Угрюмого.

— Кто это? — спросил Колунов, глядя на цифры АОНа — номера Матвея он не знал, поэтому догадаться не мог.

— Так… Ошиблись номером… — махнул рукой, по–прежнему сжимающей сотовый телефон, Толян. — А этот шланг как спал, так и спит, — удивился он и сжал нос «Одноглазого» двумя пальцами. Тот через пару секунд судорожно вздохнул ртом, отмахнулся обеими руками и свалился на пол, где и продолжал спать как ни в чем не бывало.

Какое дело у Матвея было к Толяну? Они практически не общались, Матвей держал ипподром, Угрюмый — авторынок. Хотя встречались периодически на стрелках…

Толян медленно встал, с трудом добрался до стола, на котором лежала его сумочка с документами, вытащил оттуда зарядное устройство с батареей и подключил телефон к питанию.

— Уже не страшно? — поднял брови Колунов.

— Страшно, не страшно… Бизнес, — коротко оборвал Толян. — Сейчас позвонят. Чувак проверенный. Мобильник на днях прошмонали, внутри чисто.

— А как же всадник без головы?

— Чего? — не понял Толян. — Я книжек не читаю…

Телефон пропиликал мелодию из «Крестного отца» («братки» очень любили эту музыку, практически всегда просили записать её на входящие). И уже нажимая кнопку, Толян вдруг понял, что еще никому не сообщал свой новый номер, полученный несколько дней назад…

Сильный взрыв вынес его спиной в окно, и окровавленное тело пролетело восемь этажей, прежде чем угодило в мусорный контейнер. Колунов, неподвижно глядя перед собой, чувствовал, как по лицу течет кровь — осколки мобильника впились ему в правую бровь, едва не лишив зрения. Между ног потеплело, полилась струйка мочи. Он попробовал подняться, но ватные ноги не держали тело.

«Шнурок», весь облепленный мозгами Толяна, даже не проснулся.

Конечно же, Никита предполагал, что многие напуганные взрывом в редакции «Криминала» прибегут на фирму для осмотра своих мобильников, о чем он предупредил Светлану.

— Понимаешь, они ведь между собой много общаются, кто–нибудь расскажет, как у Стаса похоронный марш заиграл, так они все прибегут, чтобы не дай бог у них такой мелодии не было.

Светлана согласилась принести еще два телефона:

— Если они, конечно же, придут…

— Придут, никуда не денутся, — успокоил её Никита…

Матвей не пришел. Просидев после поминок Стаса и гибели «Шатуна» несколько дней дома под охраной пары головорезов, он, тщательно все взвесив, выехал на джипе за город, молча пристроил сотовый телефон в развилку старой березы и расстрелял его из ПМ с расстояния в двадцать метров. Мобильник превратился в пыль с первого же выстрела, никакого взрывного устройства в нем не сработало, но Матвей продолжал всаживать пулю за пулей в то место, где был закреплен уже не существующий телефон. После короткой паузы он перезарядил пистолет, подошел к дереву и в получившееся на нем от выстрелов углубление прочно вставил «мобилы» своих телохранителей и провел ту же процедуру с ними. Парни молча смотрели на происходящее.

— Пейджеры есть? — сухо поинтересовался Матвей, когда эхо выстрелов отгремело в ушах.

Один из охранников отцепил от пояса маленькое устройство и протянул Матвею. — Сам, — тот кивнул в сторону березы. — Вы что–то давно у меня не тренировались, скоро совсем лохами станете.

Телохранитель усмехнулся, после чего подбросил пейджер высоко над головой и парой выстрелов разметал его в крошки. Матвей сделал удивленное лицо, будто не знал о снайперских способностях своих «братков», хотя обо всех спортивных разрядах парней был прекрасно осведомлен.

— Молодец. И запомните — увижу кого с мобилами или пейджерами, расстреляю эти приблуды прямо на вас и вместе с вами. Отныне рекомендую всем запасаться телефонными карточками, со временем я вам выдам ментовские рации, которые лично сам проверю. Стаса неспроста грохнули так круто, через мобилу. Видать, передел скоро будет, не иначе…

Он вздохнул и сел на свое место в джипе рядом с водителем.

— Вот же суки, — в сердцах ругнулся он. — Как же теперь девочек–то вызывать?

С этими дурными мыслями он поехал обратно в город…

Когда погиб Толян–Угрюмый, стало ясно, что их валит кто–то методичный, имеющий далеко идущие планы. Матвей всерьез занялся аналитической работой, пытаясь вычислить того, кому могли понадобиться все эти смерти.

Чьими руками убиралась верхушка городской мафии, было относительно понятно — высокотехнологичный киллер с современным оборудованием; скорее всего, одиночка, так как любые контакты с местной сотовой компанией немедленно были бы пресечены. Но вот кто заказчик? Этот вопрос мучил Матвея больше всего — ведь вычислив того, кто спонсировал и давал «добро» на все эти операции, можно было прервать цепочку убийств и, что было самое главное, потенциально спасти жизнь самому себе.

Время шло, ничего не происходило. Многие друзья Матвея решили, что серия смертей закончилась. Они уже сожалели об отключенных телефонах, втайне надеясь на то, что скоро мобильная связь вернется в их жизнь. «Братки» по одиночке решались на восстановление контракта с сотовой компанией — телефоны в их присутствии разбирались, все внутренности исследовались на предмет наличия там взрывчатых веществ. Сама телефонная компания в связи серией убийств, связанных с их продукцией, разорилась на новую защиту абонентов и перешла на A–Key — самую последнюю систему шифрования информации, передаваемой телефонами. Теоретически любой вид телефонного пиратства внутри компании должен был быть пресечен; мафия поверила в это, и вновь за рулем джипов и других крутых тачек появились фигуры людей, держащих возле уха трубку сотового телефона.

Так продолжалось около полутора месяцев. Матвей, глядя на своих партнеров по бизнесу, которые не понимали его любовь к телефонным карточкам и милицейским рациям, постепенно тоже уверялся в мысли, что киллер закончил свою работу в городе. Он тоже решил вернуть себе «мобилу», купил новый телефон, тут же проверил его внутренности, выслушал короткую лекцию о пользе технологии шифрования A–Key, после чего для пробы позвонил своему адвокату (чем крайне удивил последнего — тот считал, что уже никогда не увидит в руках Матвея телефонный аппарат) и отправился домой.

За его джипом медленно тронулся «Жигуленок», который вел Матвея уже около двух недель. Водитель досконально знал распорядок жизни уголовника; его перемещения по городу, случайные и запланированные, фиксировались на видео и в блокноте. Жизнь Матвея была как на ладони…

Никита, конечно же, узнал о том, что Матвей вновь получил «мобилу». Но о том, чтобы вмонтировать в аппарат взрывное устройство, не могло быть и речи — Матвей не доверял никому, телефон в ремонт или на обслуживание никогда бы не сдал, а если даже и согласился на это, то контроль за содержимым корпуса мобильника был бы очень и очень строгим. Нужно было что–то другое.

И еще — Никита очень хотел, чтобы Матвей узнал, за что он будет убит. Как любой мститель, его был заинтересован в том, чтобы его жертва, отправляясь на тот свет, в конце концов узнала, в чем же её вина. И постепенно в его голове начал вырисовываться план. Светлане в его замыслах места уже не было, он устроил несколько скандалов по пустякам; девушка, обидевшись, прекратила с ним всякие отношения, сын успокоился. В плане Никиты телефоны играли второстепенную роль…

В тот день, когда Никита решил привести план в исполнение, в городе и его окрестностях установилась сухая жаркая погода, был в разгаре июль. У Матвея на вечер был запланирован еженедельный выезд в сауну, что было четко зафиксировано педантичным Андреем и проверено неоднократно — «крутые» своих привычек не меняли.

— У меня все готово, — из своего автомобиля по рации передал Андрей Никите. — Он может ехать даже с охраной — все равно получится так, как я хочу.

— Я тоже сделал то, что хотел. Честно говоря, дорогое это удовольствие… — задумчиво ответил Никита. — Самое главное — он должен остаться жив. Ты можешь это гарантировать?

— Я знаю его джип как свои пять пальцев — там и ремни, и подушки безопасности. Должен уцелеть, смотри, как бы он совсем невредимым не оказался — что тогда делать–то будешь?

— Стараюсь об этом не думать, — ответил Никита. — Очень надеюсь на тебя…

После нескольких секунд паузы Андрей ответил:

— Я буду рядом. До встречи. Желаю удачи.

… Матвей сидел в парилке, когда раздался звонок на его сотовый от охранников его дачи. Горела дача. Погода стояла сухая, дождей не было уже около двух недель, и огонь распространялся по территории очень быстро. Все пристройки уже превратились в угольки, полыхнул первый этаж. Охрана не справлялась с огнем, были вызваны пожарные из города, они–то сейчас и занимались тушением пожара.

Матвея словно подбросило на полке, когда он узнал о происходящем. Дача была символом его благосостояния, в нее было вложено максимальное количество денег (не считая денежной массы, обращающейся в бизнесе). Все, что было нажито непосильным криминальным трудом, горело сейчас в его доме, превращаясь в дым.

Простыня, протянутая банщиком, была отброшена в сторону. На ходу пытаясь одеться, Матвей громко матерился и пытался собрать охрану:

— Где вы, хрен вас дери! — орал он в комнату отдыха, где попивали пиво расслабляющиеся телохранители. — Бросайте все, срочно за мной!

Парни повскакивали со своих мест и рванулись вперед Матвея в джип сопровождения. Водитель, дремавший на своем месте, испуганно вздрогнул, когда вся взбаламошенная братва влетела в машину.

— Следовать за шефом! — рявкнул начальник охраны, которого оторвали от смазливой девчонки, вызванной из фирмы досуга. — Не отставать, следить за обочинами, в случае опасности обогнать и подставиться!

Телохранители как влитые сели в кресла, вытащили пистолеты, сняли их с предохранителя и опустили стекла, выставив стволы наружу. Машина, ощетинившаяся оружием, напоминала ежа.

Матвей запрыгнул в свой джип, автоматически пристегнулся, дрожащей от злости рукой вставил ключ зажигания в замок, двигатель зарычал. Наперерез Матвею из сауны бросилась его жена Галина:

— Я с тобой! — крикнула она на бегу, уже зная о происходящем от банщика, который и сообщил Матвею ужасную новость. Машина тормознула, Галина запрыгнула на переднее сиденье и защелкнула ремень безопасности. Матвей нажал на газ, джип засвистел прокручивающимися на асфальте колесами и вылетел в ворота. Охрана помчалась за ним.

Автомобиль с торчащими из всех окон пистолетами был непривычным даже для видавших виды ДПСников. По цепочке они сообщали на пост на выезде из города о том, что к ним на большой скорости приближаются два джипа, в одном из которых находится несколько вооруженных людей. Тут постарался Андрей, который следил за происходящим возле сауны — он–то и поднял всю эту суматоху, его маленькая надежная команда подожгла дачу Матвея и была готова к изоляции охраны, если таковая успеет увязаться за уголовником.

На последнем КПП, за которым начиналась дачная полоса, джип охраны был задержан для досмотра находящихся там людей и принадлежащего им оружия. Начальник охраны из кожи вон лез, брызгал слюной, предлагал любые деньги, уверяя, что ему просто необходимо следовать за машиной шефа, ибо в противном случае потеря работы была для него не за горами, но капитан, методично просматривающий документы и сверяющий номера на оружии, был неумолим. В результате от джипа Матвея, просвистевшего мимо патруля и умчавшегося на высокой скорости на пожар, машина охраны отстала раз и навсегда.

«Бугор» не обратил внимание на то, что остался в одиночестве. В открытое окно струйкой вытягивало дым сигареты, зажженной его женой — та нервно курила, вглядываясь вперед в надежде, что пожара она не увидит, что все это чья–то глупая злая шутка. Но в нескольких километрах впереди над березами поднималось вверх черное клубящееся облако, не оставляющее сомнений.

Несколько поворотов Матвей прошел на предельной скорости, руки цепко держали руль (водителем он был хорошим, страха перед скоростью не испытывал). До дачи оставалось около полутора километров, когда на одном из закрытых виражей, где ветви деревьев сходились над дорогой, образуя зеленые арки, Матвей увидел что–то серое, протянутое через всю трассу от обочины к обочине. Через мгновенье джип пронесся по усеянной шипами ленте и громко засвистел всеми распоротыми колесами. Руль сразу же стал чужим, машина по замысловатой траектории приблизилась к краю дороги. Матвей вдавил педаль тормоза в пол до упора. Закричала Галина. Потом на капот надвинулось березы, перед глазами вспухли подушки безопасности. Сильный удар затянул ремни безопасности, стекло вдавилось внутрь. Несколько деревьев оказались срезанными как ножом, автомобиль прорубил небольшую просеку, после чего, уже изувеченный до неузнаваемости, перевернулся несколько раз и остановился, уткнув вращающиеся колеса в нависшие над ним ветки. Все стихло. Матвей и Галина висели на ремнях вниз головами, обхваченные со всех сторон белыми пузырями эйрбэгов. Словно издеваясь, продолжало голосить радио.

Откуда из–за деревьев к джипу подошел человек.

— «Колесами печально в небо смотрит «Круизёр», — послышалась чья–то усмешка. — Илья Лагутенко срисовал свою песню с точно такого же джипа, я уверен в этом… Хрустнул сучок. Матвей вздрогнул, открыл глаза, залитые кровью из разбитой груди — ручейки текли по ней вниз, к голове, уткнувшейся в остатки лобового стекла. Чьи–то ноги встали возле его покореженной двери. Человек присел на корточки, и Матвей увидел сквозь кровь его лицо. Он не знал говорившего.

Никита (а это был, естественно, он) заглянул внутрь автомобиля и увидел висящую на ремнях Галину. Её он обнаружить там не ожидал.

— Все усложняется, — задумчиво произнес он, глядя на окровавленную неподвижную женщину. — Хотя нет, почему усложняется? Наоборот, картина максимально приближена к той, что случилась пять лет назад.

Матвей простонал и попытался отодвинуть от лица наполовину сдувшуюся подушку. Рука не поднялась, безвольно расположившись на приборной панели. Изо рта вытекла струйка крови, закапала на крышу. Никита тронул его за шею, потормошил. Раненый вновь издал громкий стон и широко распахнул глаза.

— Привет, — спокойно сказал Никита. — Как дела?

— Помоги… — захрипел, пуская красные пузыри, Матвей. — По…моги…

— Помогу, — ответил Никита. — Но для начала ты должен узнать, кто захотел твоей смерти. Для этого ты должен вспомнить, как пять лет назад ты проломил череп человеку, который просто попросил у тебя телефон, потому что у него умирала жена. В глазах Матвея сверкнула искра понимания.

— Хочу сообщить тебе, что этим парнем, которого ты вместе с Курыгиным, Шатуном и Толяном отправил в реанимацию, был я. Моя жена умерла тогда. Теперь умирает твоя. Матвей скосил глаза в сторону Галины и устало опустил веки. Искореженная дверь, разорванная на две половины, одним концом впилась его жене в грудь под левой ключицей и поддерживала её в подвешенном состоянии. Из раны не сильно, но постоянно текла кровь.

— Я убил всех, кто приложил свою руку к смерти моей Татьяны. Всех, кроме тебя. Тебе я дам шанс. Смотри.

Никита вытащил из маленького мешочка пару телефонных мобильников «Motorola», держа их за шнурки.

— Твой шанс здесь, — он указал кивком головы на болтающиеся телефоны. — Если ты надеешься на охрану, то даже и не думай — на последнем КПП они задержаны за ношение оружия и не приедут. Воспользуйся моим предложением.

Никита отошел на несколько метров и повесил телефоны на ветку уцелевшей березы, после чего вернулся назад, к Матвею, и пояснил:

— В одном из них есть взрывное устройство, в другом — нет. Доберись до них, выбери — и, может быть, тебе повезет, и за вами приедет не ритуальная служба, а «Скорая помощь». Теперь от телефонного звонка зависишь ты — как я и моя жена пять лет назад. Если ты уцелеешь, не пытайся меня искать — просто поблагодари судьбу. Возможно, не стоит испытывать её заново… На всякий случай — прощай.

На дороге зашумел мотор «Жигулей», хлопнула дверь, машина уехала.

Перед глазами Матвея на ветерке болтались сотовые телефоны. Вывернув руку туда, где была защелка ремня, он сумел нащупать кнопку и нажал её. Падение на крышу было неожиданно болезненным — с губ сорвался резкий крик, изо рта еще сильнее потекла кровь. Подушки он лопнул, потерев их об острый край стекла, после чего ему открылась возможность выползти наружу через сузившееся, но позволяющее пролезть окно.

Протискиваясь на траву, он понял, что у него сломаны обе ноги — стопы волочились за ним, как ненужные детали. Боль периодически пронизывала все тело, Матвей впадал в полуобморочное состояние, но вновь приходил в себя и продолжал ползти. Вскоре он был уже под качающимися «мобильниками». Как он сумел встать с переломанными ногами, не смог бы объяснить даже Маресьев с его протезами. Последнее, что он запомнил — рука хватает шнурки, ноги подкашиваются, и тело падает обратно в траву. Дальше провал.

Очнулся он через пять–шесть минут.

— Галина… — прохрипел он, сжимая в правой руке телефоны.

Из джипа донесся тонкий жалобный стон.

— Я сейчас… Держись… Я…

И он уставился на телефоны, не в силах решиться на звонок. Какой из них — телефон–убийца? Положив их перед лицом на траву, он вглядывался в кнопки, словно хотел увидеть, что там внутри. Жена вновь застонала. Это решило выбор, Матвей наугад схватил один из аппаратов и нажал кнопку.

И НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОШЛО. Из телефона раздался тоненький гудок. Трясущимися пальцами Матвей набрал номер, вызвал «Скорую» и в изнеможении упал лицом в землю.

— Сейчас, сейчас… — шептал он сам себе. — Надо только дождаться… Скоро…

В эту секунду зазвонил второй телефон. Матвей вздрогнул, как от выстрела. Рука сама протянулась к аппарату; он, словно загипнотизированный удавом кролик, взял его, поднес к уху, нажал кнопку.

— Еще раз привет, — раздался знакомый голос убийцы. — Я знаю, что ты набрался смелости и позвонил–таки по одному из телефонов…

Матвей, затаив дыхание, слушал.

— Конечно же, ни в одном из них не было бомбы — это было бы слишком просто для тебя. Посмотри внимательно на трубку, которую ты держишь в руке.

Матвей стер пот и кровь с ресниц и век и взглянул на «Моторолу». С большим трудом он понял, что трубка какая–то липкая, словно покрыта высохшим сиропом.

— Это яд. Не буду задерживать тебя, скажу только, что у тебя осталось около десяти минут. Умирая, ты будешь знать, что к жене «Скорая» успеет, а вот к тебе — нет. Пять лет назад все было наоборот. Ты не хотел бы вернуться назад на пять лет, ублюдок?

Матвей хотел ответить, но не смог — кисть правой руки нестерпимо зажгло, он выронил трубку, принялся тереть рукой о траву, но это не помогло. Через мгновение он почувствовал накативший приступ удушья…

Вскоре все было кончено. Мертвое тело распростерлось в траве в пяти метрах от джипа. Звук сирены приближающейся «Скорой» был уже слышен…

Никита выбросил в окно «Жигулей» бумажку с четырьмя фамилиями и выпил отхлебнул прямо из горлышка бутылки «Смирновки» несколько приличных глотков.

— Поехали, Андрей, — осоловевшие глаза смотрели прямо перед собой.

— Куда?

— На кладбище… Только цветы надо купить…

Машина рыкнула двигателем и унесла Никиту на могилу жены. Надо было дать Татьяне подробный отчет.

THE END.

— Посмотрите внимательнее на следующую схему. Перед вами изображение радужной оболочки глаз с разделением её на сектора, отвечающие за определенный орган в человеческом организме. Данная схема была создана уже довольно давно на основе большого числа исследований. Кратко можно пояснить следующим образом — если у вас внутри страдает какой–нибудь орган, то на радужке одного или обоих ваших глаз (что более достоверно) появляются пятна, лакуны, точки или еще какие–нибудь проявления этого поражения. Все предельно просто — вы смотрите на радужную оболочку, и примерный диагноз у вас в кармане. Почему примерный, спросите вы? Потому что можно определить только орган–мишень, но никак не само заболевание.

Теперь пойдем дальше. Недавно схема, проецируемая сейчас на экране, была дополнена и усовершенствована. По новой схеме можно составить представление о том, что в данный момент содержится в человеческом мозгу — объем и интенсивность воспоминаний, степень правдивости, искренности, предполагаемые направления мышления. Все это, конечно, не может быть проверено со стопроцентной гарантией, но… Вот смотрите — если человек очень долго скрывает от вас какой–либо факт, то вот здесь и здесь (взмах указкой) вы сможете обнаружить маленькие розовые пятна. Это проявления работы мозга, направленной на подавление того очага, из которого так и рвутся наружу предательские слова — ведь по натуре своей человеку несвойственно лгать, отсюда и противоречия.

Безусловно, когда–нибудь можно будет узнать, что именно человек скрывает от вас, непосредственно по самой радужке — но в текущий момент времени способы, конечно, варварские. Исходя из интенсивности окрашивания, определяется степень защищенности информации, по дополнительным меткам вычисляется локализация группы нейронов, удерживающих в памяти воспоминание, после чего выполняется точечное воздействие в нужное место с помощью внедренных электродов. Да–да, не удивляйтесь — внедренных прямо в мозг. Импульс с электрода, расположенного на поверхности черепа, не в состоянии прицельно разблокировать сверхпроводник — если вы еще помните, то наши с вами воспоминания в мозгу удерживаются по типу сверхпроводимости, они зациклены в пучке нейронов, ориентированном на самого себя и раскрывающемся при направленном импульсе на его частоте — так мы можем вспомнить содержание книги, запах любимой женщины, таблицу умножения.

Вы спросите меня — какова степень достоверности полученных результатов? В тот ли участок мозга мы попадаем, пытаясь узнать секреты других людей? Да и вообще — не аналог ли это всем известного детектора лжи? Не является ли это вторжением в чужую жизнь на уровне, запрещенном какими–либо правоохранительными организациями? Я отвечу вам на все ваши вопросы после маленькой демонстрации возможностей данного способа… Введите испытуемого.

(Входит сутулый человечек очень скромных габаритов; сзади его подталкивают в спину два человека, каждый из которых в три–четыре раза шире в плечах; он щурится от обилия ламп дневного света и явно сторонится докторов, заполонивших аудиторию. Вид у него очень жалкий — судя по всему, он принадлежит к рангу подопытных кроликов; на нем роба с безразмерными рукавами, штаны неопределенного цвета с пузырями на коленях; шаркая шлепанцами, он приближается к некоему подобию электрического стула в центре зала. По–видимому, он не знает, что его ждет.)

— Перед вами образец. Именно так, не делайте удивленных глаз, уважаемые коллеги. Образец, любезно предоставленный одной из секретных служб. Человек перед вами прошел несколько степеней обработки сознания — по одной причине: он знает, но не говорит то, что необходимо знать службе безопасности. Использовались разные степени интенсивности допроса… Предвосхищу ваши замечания — не думайте, что боль является главным двигателем правды в данном случае; с ним работали опытные агенты и психиатры (уже после воздействия нейропрепаратов последних поколений). Этот человек оказался не по зубам даже видавшим виды людям из отдела дознания. И вот он у нас. Сейчас вы увидите, как с помощью нашей самой передовой техники будет выполнено воздействие на те участки мозга, которые будут определены при диагностическом обследовании радужки. И наш с вами «образец» расскажет нам все, что нужно — а может быть, и больше.

Человека подвели к креслу. Он не оказывал практически никакого сопротивления — то количество нейролептиков, которое было введено в вены несчастного, было способно убить на месте слона; каким–то непостижимым образом он еще держался на ногах. Щелкнули металлические захваты. Человек оказался намертво прикованным к креслу.

Лектор опустился на заботливо подставленный ассистентом стул напротив. К нему подкатили довольно сложный для восприятия прибор, больше всего напоминающий огромный микроскоп, смотрящий не вниз, а вперед. На корпусе «микроскопа» засветились несколько ламп; глаза лектора приникли к окулярам. Фиксатор, прижимавший затылок к спинке кресла, позволял направить прибор абсолютно точно — вокруг глаз испытуемого засветилось розовое сияние, являющееся побочным продуктом расфокусированного на данном этапе лазерного луча. Шло считывание картинки.

В зале наступила гробовая тишина. Священнодействие подходило к концу. На большом белом экране в противоположном конце аудитории постепенно формировалось изображение — от верхнего полюса глаз к нижнему. Взору представали два идеально круглых радужных диска с периодически пробегающей по ним красной полосой; в центре чернели провалы зрачков.

Векоподъемники, удерживающие глаза раскрытыми, заставляли слезные железы работать с двойной интенсивностью; однако периодически включалось некое подобие фена, короткой теплой струей высушивавшее глаза для воссоздания резкости. Именно это и доставляло человеку в крессе на данном этапе наибольшее мучение — все его лицо напряглось в бесплодных попытках моргнуть. С губ иногда срывался стон, от которого наиболее впечатлительные люди, находящиеся сейчас в аудитории, покрывались мурашками, однако это не могло заставить их отвернуться — темп, с которым вырисовывались глаза на экране, просто завораживал.

И вот изображения созданы. Один из ассистентов ослабил захваты векоподъемников; человек судорожно зажмурил глаза и что–то зашептал — измученно, зло и бесполезно. Лектор встал из–за своего прибора и удовлетворенно обернулся к экрану.

— Ну что, коллеги? — потирая ладони, он вновь взял в руки указку. — Перед вами первая часть нашей работы — снятие четкого отпечатка (по которому, кстати, вскоре будет работать и полиция — ничего идеальнее для опознания человека придумать просто невозможно). Теперь при помощи мощного компьютерного анализатора данные изображения будут разделены на зоны, отвечающие за определенные органы — но еще до этого я с уверенностью могу сказать, глядя вот на этот (взмах указкой) и на этот (еще взмах) участки, что наш с вами «образец» очень усиленно скрывает информацию, заложенную в зрительно–ассоциативную зону. То есть — он что–то видел, помнит это, но наложил «вето» на свои губы и никогда в жизни не расскажет нам, что именно таит в себе его мозг. Продолжим…

На экран словно из пустоты прыгнула голубая паутина, поделив обе радужки на множество секторов разной величины и сделав их похожими на прицелы. И только зрачки, обведенные толстой черной линией, по–прежнему выглядели двумя черными провалами и напоминали всем присутствовавшим, что это все–таки глаза.

— Как я и предполагал, два розовых пятна оказались именно в секторе левой височной области, — скрестив руки на груди, обратился к аудитории лектор. — Кстати, обращаясь к группе нейрохирургов, которая у меня обычно занимает правый нижний угол зала (кивок в указанную сторону — ответный кивок четырех человек, один из нейрохирургов что–то записывает в блокнот, остальные держат на вытянутых руках диктофоны) — в случае формирования гематомы в этом месте будет не розовое пятно, а черный провал. Попрошу одного из вас приблизиться ко мне для оказания помощи в дальнейших этапах.

(Записная книжка отложена в сторону, человек поправляет белый халат и выходит к кафедре).

— Давайте познакомимся с вами, уважаемый…

— Хасс. Профессор Джордж Хасс, нейрохирургический центр штата Алабама.

— Очень приятно, Джордж. Судя по всему вы — спец в своем деле. Как вы справляетесь с гематомами данной области?

— Ну, это же вопрос для студента… Трепанация, дренирование… Обычно при обнаружении гематомы все симптомы расстройств сознания проходят, и человек выздоравливает…

— Все слышали? — лектор обратился к залу. — «При обнаружении гематомы…» Обычно это образование до 50 кубических сантиметров, а то и больше. Несколько высокоточных методов диагностики — ядерно–магнитный резонанс, компьютерная томография, «эхо», и тем не менее — куча поисковых отверстий, и половина результатов — отрицательные! (Хасс смущенно переминался с ноги на ногу — не все было так плохо, как утверждал лектор, но оспаривать его не имело смысла). А мы вам сейчас продемонстрируем, как проникнуть в мозг человека и со стопроцентной гарантией найти участок размером в полмиллиметра — и не просто найти, а произвести на него воздействие и получить на выходе результат. Джордж, подкатите к объекту вон ту установку, у противоположной стены.

Хасс, готовый после такого вступления не ассистировать, а провалиться сквозь землю, отправился за следующим аппаратом — огромная стойка со шлемом. В это время другой ассистент, из штатных, брил голову человеку в кресле; тот вяло пытался сопротивляться, мотая головой в пределах, которое позволяло ослабленное на время крепление. Ассистент, устав бороться и порезав макушку несколько раз, затянул винт на креплении до упора и методично продолжил свою работу. Тем временем Хасс приблизился к креслу, толкая перед собой оказавшуюся довольно тяжелой установку для внедрения электродов. «Объект» с силой вжался в кресло, но это не помогло ему — к бритой голове, кровоточащей в нескольких местах, приложили смоченные физиологическим раствором салфетки и надели сверху шлемоподобную решетку, в перекрестиях которой возвышались маленькие хромированные полусферы.

Хасс автоматически отступил на несколько шагов назад от этой «адской машины». В ней чувствовалось что–то жутко агрессивное, но агрессия была скрытой, словно притаившийся в засаде лев. Шлем ждал, когда ему дадут команду.

Профессор подошел к испытуемому со спины, похлопал его по плечу (тот вздрогнул так, что заскрипели ножки кресла; глаза, казалось, выскочат из орбит, дыхание стало шумным, крылья носа мощно раздувались, грудная клетка словно пыталась порвать натянутые на ней ремни):

— Хочу напомнить без лишней скромности, что патент на данное изобретение принадлежит мне, Клаусу Лозински. Если кого–то посетит желание написать на эту тему трактат, ссылки на мою персону обязательны. А сейчас — сам процесс!

Он шагнул к тому креслу, в котором уже сидел, сканируя радужку, опустился в него и надел нечто подобное шлему себе на голову. Но это оказалась просто рама для крепления еще более мощного микроскопа, соединенного с компьютерным анализатором. Глаза Лозински впились в изображения на экране, пальцы замерли над клавиатурой. Через минуту, когда все уже устали ждать, он впервые коснулся клавиш, нашептывая себе под нос какие–то собственные заклинания:

— Интенсивность свечения… Насыщенность… Координата по прецентральной борозде… Здесь рядом панкреатическая зона, хотя не все ли равно… Несколько прикосновений к клавиатуре вызвали оживление шлема. Над двумя полусферами засияли яркие огоньки.

— Как вы можете видеть, — не отрываясь от микроскопа, проговорил Лозински, — в данный момент я активизировал два датчика, наиболее близко расположенных к очагу блокированного воспоминания. Они сейчас создают двухмерную карту проникновения сверла (на этом слове человек непроизвольно стонет и кусает губу), после чего будет дана команда для подстройки третьей координаты. Предвосхищая вопросы — анестезия будет минимальной, он должен потом будет еще ответить на вопросы, четко и правильно.

«Я лучше выйду», — услышал Хасс за спиной. Чьи–то шаги постепенно затихли за дверью аудитории. Тем временем Лозински что–то продолжал шептать себе под нос и через примерно полминуты громко вскрикнул:

— Ну, вот и третья координата готова! Человек в кресле выгнулся дугой и замычал от ужаса. Все было готово. Один из ассистентов выполнил укол в напряженную руку подопытного «образца», после чего тот заметно расслабился и продолжал тихонько рыдать, облизывая слезы с лица.

Активность полусфер на шлеме заметно возросла, послышался тонкий свист. Человек в кресле дернулся, но не издал ни звука. А потом Хасс почувствовал, как до него долетел запах, знакомый уже много лет — запах паленой кости. Высокооборотное сверло в мгновение ока пронзило тонкий слой кожи, разбросав кровавые пылинки примерно на полметра вокруг, и погрузилось в свод черепа. На выполнение трепанационных отверстий понадобилось всего полторы — две минуты. Под шлемом что–то щелкнуло; Лозински презрительно наморщил нос и при помощи дистанционного управления добавил мощности кондиционерам. Запах быстро выветрилась.

— Все остальное совершается уже без участия человека, — прокомментировал Лозински, — если кто–то еще хочет выйти, пусть лучше сделает это сейчас, до внедрения.

Слово «внедрение» было сказано так, как в нацистской Германии произносилось слово «расстрел» — спокойно, но с полным знанием дела. Еще несколько человек, трезво взвесив шансы своей нервной системы, вышли из зала на улицу, трясущимися пальцами доставая из карманов сигареты. Лозински проводил их недовольным взглядом, но потом, заново оглядев оставшихся, остался доволен — крепких людей было еще довольно много.

Тем временем человек в кресле получил минутную передышку; он тяжело дышал, понимая весь ужас своего положения — в его черепе сейчас зияли три круглых трепанационных отверстия. Он максимально закатил глаза кверху, пытаясь увидеть окровавленные жала в шлеме; и в эту секунду три тонких электрода скользнули внутрь его головы по сформированным каналам.

Так уж устроен мозг — он не чувствует боли. Самый большой нервный конгломерат организма не приспособлен к тому, чтобы ощущать — он создан командовать, повелевать, направлять и контролировать. Что–либо иное ему не доступно. Так случилось и сейчас — никакой боли не было. Но человек ощутил чужое присутствие в своей голове настолько ярко, что закричал так, будто в его тело вонзился раскаленный железный прут. Зрители непроизвольно втянулись в свои кресла; Хасс отшатнулся в сторону, его сердце забилось с все возрастающей быстротой.

— Успокойтесь, коллеги, — с усмешкой успокаивал Клаус Лозински, — это всего лишь аггравация, не все так плохо! Вполне возможно, что он что–то чувствует, но страх усилил его переживания во много раз!

Объяснение не произвело должного эффекта, люди продолжали в ужасе смотреть на происходящее.

— Зачем вы нам все это показываете? — отважился кто–то с последнего ряда на вопрос. — Черт возьми, я не ожидал подобного!

— Если бы вы знали, что прячет мозг этого человека; если бы вы знали, к чему сейчас стремятся электроды, вы бы так не спрашивали! — грозно ответил Лозински. — Его тайна стоит того, чтобы сейчас здесь происходило все это!

«Что должен скрывать этот несчастный, чтобы мы вместе с ним сейчас терпели все эти муки!» — в порыве внутреннего содрогания подумалось Хассу.

Тем временем компьютер просчитал необходимый для раздражения очага мозга импульс. Руки человека в кресле затряслись, он стал громко шептать: «Нет! Нет! Нельзя!..» Лозински подошел к нему, подкатив маленький столик с несколькими листами бумаги и ручкой.

— Пишите! — властно приказал он страдающему в кресле мужчине. Тот, не поворачивая головы, зафиксированной зажимами, одними глазами нашел ручку; ремень на правой руке ослабили. Пальцы цепко обхватили перо и, не повинуясь человеку, метнулись к бумаге; царапая листы, человек торопливо писал, строчка за строчкой. Лозински придерживал листок одним пальцем, требовательно глядя в лицо человека, по которому несколькими ручейками текла кровь из ран в черепе. Бешеный темп сменился явной усталостью, сознание иссякало, информация заканчивалась; ручка, в последний раз разорвав бумагу, упала на пол. Клаус взял в руки лист, просмотрел его, торжествующе поднял над головой.

Через неприметную дверь в одной из стен зала в аудиторию вошел мужчина в шляпе и плаще. Клаус заметил его, кивнул и протянул исписанный лист бумаги. Человек, подойдя вплотную к Лозински, вначале взглянул на того, кто сейчас умирал в кресле — взглянул внимательно, словно хотел убедиться, что мозг несчастного выдал всю информацию без остатка; потом резко обернулся, выхватил листок у Лозински и впился в него глазами.

Ознакомившись с содержимым, он потер морщину на лбу и грустно произнес самому себе:

— Все оказалось так просто… А вы, Миллер, крепкий орешек, — обратился он через плечо к человеку в кресле. — Судя по тому, что я сейчас вижу на этом листе — корпорация потеряла ценного сотрудника. Вы просто виртуоз в своем деле… Тем хуже оказалось для вас. Прощайте.

И он кивнул Лозински. Тот понимающе опустил глаза.

— Попрошу увести господина Миллера, — попросил он у ассистентов. Те безо всяких эмоций включили механизм извлечения электродов, после чего сняли со вскрытой черепной коробки шлем. Сам Миллер был уже без сознания. Подхватив его под руки, ассистенты утащили тело в дверь подсобного помещения за кафедрой. Глаза Хасса были прикованы к листу бумаги, оставшемуся на столике — на нем были видны глубокие следы, которые оставил Миллер, сильно нажимая на перо — при желании их можно было прочитать. Поборов себя, он отвел глаза в сторону, чтобы никто в зале не заметил его интереса, потом осторожно огляделся.

Листы на столике не интересовали никого — аудитория гудела, переваривая и осмысливая увиденное. С профессиональной точки зрения все продемонстрированное было крайне интересно — вычислены некоторые центры мозга, абсолютно точно отвечающие за предполагаемые функции; произведено воздействие с заранее запрограммированным результатом; сам результат можно было сразу взять в руки, прочитать, просмотреть. Джордж был, конечно же, поражен экспериментом, но не настолько, чтобы совсем потерять голову и начать рассыпаться в комплиментах перед Лозински, который сейчас принимал поздравления от группы ученых; Клаусу пожимали руки, подобострастно заглядывали в глаза, просили разрешения присутствовать на других экспериментах (что Хассу было вообще непонятно — взглянуть на весь этот ужас еще раз его не смог бы заставить никто).

Хасс потихоньку продвигался к листу, оставшемуся единственным доказательством происшедшего в этом зале несколько минут назад, аккуратно положил на него ладонь и аккуратно сгреб его в кулак. За общим гомоном в зале шороха бумаги не расслышал никто. Сунув комок в карман халата, Джордж прикрыл его носовым платком и неторопливо отошел в сторону; достал из другого кармана записную книжку, сделал вид, что вносит туда какие–то заметки, после чего, не глядя на своих коллег из клиники, вышел на улицу и торопливо направился в ближайшее кафе за углом. И только через десять–пятнадцать минут он понял, почему на него так косятся прохожие и посетители кафе — он до сих пор был в белом халате…

Привычно булькал отсос, носик которого прильнул к краю раны. Кровь, разведенная до прозрачно–розового цвета физиологическим растворам, рвалась по пластиковой трубке в банку с пониженным давлением, стоящую у ног анестезиолога. Тот периодически по сигналу оператора ногой переключал тумблер на ней, и на несколько минут в операционной наступала тишина, прерываемая только звоном инструментов и краткими замечаниями хирургов.

В глубине раны зиял мозг. Блестящие извилины вздрагивали в такт пиканию «Лайфскопа», отмечающего пульс. Хасс, выполняя заученные в течение многих лет манипуляции, не переставал думать о тех цифрах, что сумел прочитать на листке, забранном из аудитории. Комбинации цифр и слов; а в конце, там, где было разорвано, читалось слово «простите», написанное с маленькой буквы обрывающимися, недорисованными значками. К чему можно было применить эти цифры, Хасс не сумел придумать. Он сидел за компьютером несколько дней, анализируя содержимое листка. Он был уверен, что сумел восстановить все абсолютно точно, не пропустив ни одного знака. Один из его друзей, неплохо разбиравшийся в шифровании (будучи сотрудником отдела большой корпорации, разрабатывающей системы шифров для электронной почты), пытался помочь ему, но безрезультатно — для того, чтобы решить проблему, надо было, как минимум, знать её условие. Но Хасс не предполагал, что представляла собой данная комбинация из тридцати с лишним букв и цифр (слово «простите» Хасс отбросил за ненадобностью, так как предполагалось, что это — порыв души человека, предавшего что–то очень и очень серьезное).

— …Профессор, вы с нами? — раздался вопрос над ухом у Хасса. — Профессор?..

Хасс поднял глаза на операционную сестру, протягивающую ему бутылку с эфиром.

— Пора, — кивнула она головой. — Этакрил готов.

Хасс посмотрел на её столик, где в лотке маленькой горочкой был насыпан розовый порошок, после чего перевел взгляд на ассистента. Тот молча кивнул — размеры были сняты. Профессор аккуратно взял из рук сестры лоток, откупорил бутылочку (по операционной мгновенно распространился резкий запах эфира) и вылил немного на розовый этакрил. Тот на глазах стал превращаться в пластмассу. Чуткие пальцы Хасса начали медленно и точно разминать получившийся мягкий комочек, постепенно распластывая его в лепешку неправильно овальной формы.

Ассистент протянул ему стерильный шаблон. Хасс прикинул, насколько еще надо распластать этакрил, после чего сделал первую примерку. Лепешка не подошла. Джордж продолжил свою работу. Со второй попытки у него получилось. В получившемся щитке он высверлил три отверстия — в предполагаемых им углах дефекта черепа такие отверстия уже были подготовлены ассистентом — после чего уложил щиток и подтянул его лигатурами. Отверстие закрылось.

— Сделайте инъекцию лазикса, — порекомендовал Хасс, — надо обезвоживать мозг, а иначе он не войдет в свои границы самостоятельно.

Джордж вспомнил три трепанационных отверстия в черепе Миллера и еще раз посмотрел на только что выполненную работу. Этому несчастному проломила череп жена, дважды ударив его молотком — если судить по рассказам адвоката, из ревности. Сегодня Хасс закрыл ему вторую дырку (первая была удачно прикрыта около двух месяцев назад, на вторую операцию долго не могли найти деньги). Что хотела доказать жена, размахивая молотком? И что хотел узнать Лозински, сверля дырки в черепе человека, даже не погруженного в наркотический медикаментозный сон?

Снимая перчатки, Хасс вновь вернулся к тем цифрам, что зазубрил практически наизусть. Это было что–то важное, иначе так не разделались бы с Миллером. Вернувшись в свой кабинет, Джордж включил свой компьютер и открыл файл, в котором хранились спасенные значки с листка Миллера. Перед ним на экране появились два ряда цифр и букв. В который раз профессор всматривался в них и не понимал назначения каждой в отдельности и всех вместе.

В дверь постучали — вежливо и одновременно настойчиво. Не дожидаясь приглашения Хасса, дверь распахнулась и впустила внутрь человека, от одного вида которого профессор покрылся холодным потом — тот самый человек в плаще и шляпе, который забрал оригинал признания Миллера после эксперимента с мозгом.

— Разрешите представиться, Макс Осборн, служба контрразведки, — коротко бросил человек, одновременно оглядываясь в поисках места, куда можно было бы положить шляпу. — Вы не поможете? Он протянул шляпу Хассу, попутно расстегивая плащ и всем своим видом показывая, что он здесь надолго. Джордж медленно поднялся, ткнув пальцем в клавиатуру и запустив скринсейвер, после чего взял у Осборна шляпу и открыл неприметную в стене дверь встроенного шкафа и положил её на верхнюю полку. Плащ тот повесил уже сам, не забыв заглянуть внутрь шкафа, потом подошел к столу и сел напротив Хасса.

— Ваш компьютер стоит экраном к окну, уважаемый профессор, — прищурив глаза, начал Осборн. — Из окна напротив при помощи мощной оптики уже давно выполнен снимок содержимого файла, который в данный момент открыт на вашем компьютере. Но что самое любопытное — уже давно, в первый же день, как только вы создали этот файл, в ваш компьютер «вошли» наши люди и изменили в этих цифрах всего одну — пока вы не успели их запомнить. Так что в течение всего этого времени вы прорабатываете несуществующую комбинацию.

Взгляд Хасса застыл в одной точке. «Кто эти люди? — лихорадочно размышлял он. — Служба контрразведки? Правда ли это? Что они хотят от меня?»

— Не бойтесь, Хасс, с вами не будет проведен эксперимент, подобный тому, что совершили с Миллером. Все несколько иначе. Я не буду рассказывать вам, как мы вычислили вас, но, черт побери, вы и сами должны были догадаться, что человека в белом халате в центре города запомнят очень много людей.

Хасс понимал, что совершил ошибку еще тогда, когда сломя голову кинулся из аудитории с листком в кармане. Но он не был профессионалом и о многих вещах задумывался с большим опозданием. Но что его найдут так быстро, да еще и подменят цифру… Он не был готов к этому разговору.

— Что вы знаете о «Гринпис»? — неожиданно спросил Осборн у профессора. Хасс вздрогнул — настолько внезапно прозвучал вопрос.

— Насколько я знаю, «Гринпис» — внеправительственная внеполитическая организация, занимающаяся экологическими проблемами по всему миру. Деятельность «Гринпис» активно освещается в средствах массовой информации и приносит достаточно много пользы окружающей среде…

— Вы не на экзамене, господин Хасс, — удивленно возразил на эту тираду Макс. — К чему все это? Хотя я сам виноват, не скорректировал вопрос. Задам его иначе — вы когда–нибудь видели, чтобы «Гринпис» реально кого–то спас или защитил?

Джордж задумался. В голове пронеслась череда фактов, связанных с экологическими катастрофами, с разливом нефти, с атомными испытаниями, с гибелью вымирающих видов животных; в голове хороводом летали такие названия, как Муруроа, Арал, Невада… Самым главным воспоминанием, связанным с «Гринпис», были кадры из Си–Эн–Эн — огромный атомный подводный крейсер в надводном положении размеренным темпом движется к учебному полигону, а вокруг него выписывает кренделя надувная моторка с надписью «Гринпис» на борту, а человек из этой лодки что–то кричит в мегафон.

— Я предвосхищу ваш ответ, профессор, — вторгся в воспоминания Хасса Осборн. — Они не помогли никому и никогда. Это все сплошная показуха, — презрительно процедил он сквозь зубы. — Вы так не считаете?

Хасс оторопело ждал продолжения. Он вообще не понимал, что происходит. Тем временем казалось, что Макс вообще исчез из этой комнаты и перенесся куда–то далеко отсюда, где он уже сталкивался с «Гринпис» и потерпел какое–то серьезное поражение. Взгляд Осборна остекленел, сам он стал похож на каменное изваяние; только пальцы методично постукивали по столу рядом с разглаженным листком бумаги. Профессор застыл сам, боясь нарушить эту тишину — он ожидал от Макса теперь любых вопросов на любые темы.

Неожиданно раздался тоненький писк, который вывел из ступора Осборна. Этот писк шел прямо из уха контрразведчика, из наушника, который был в него вставлен. Макс вздрогнул, выслушал все, что ему сообщили и вновь посмотрел на Хасса.

— Прелюдия закончена, профессор, — сказал он. — Мое начальство требует, чтобы вам были объяснены условия задачи.

Джордж, все это время так и простоявший у дверей шкафа, вернулся на свое место, не отрывая взгляд от Макса. Ноги предательски стали ватными, как во время его первых операций, когда знаешь, что скрывается за черепной коробкой, но всякий раз нежное вещество мозга оказывалось вблизи кусачек абсолютно неожиданно — пока Хасс не научился терпеливо, микрон за микроном, идти к цели.

— Пункт первый, — начал излагать Осборн. — Миллер не умер. Он находится в клинике Лозински в отделении реанимации; его жизнь поддерживается на некоем уровне, достаточном для повторного эксперимента. Не надо дергаться, — поднял руку Осборн, увидев, как Хасс рванулся из кресла. — Это просто пункт первый. Теперь пункт второй. Три дня назад в одной из наших служб, отвечающей за перемещение, хранение и утилизацию ядерных отходов, случилось чрезвычайное происшествие — сотрудник, отвечающий за совершение транзакций по доставке этих самых отходов к местам утилизации (для простоты назовем его Джон Смит, поскольку нам придется достаточно часто упоминать о нем), придя утром на работу, обнаружил, что главная страница сервера, с которой имеется доступ к разрешению операций с продуктами цепных реакций, изменена. На нее выложен текст из официального обращения «Гринпис» ко всем государствам–участникам соглашения против уничтожения ядерных отходов в странах третьего мира, в частности, тот самый фрагмент, где описываются все ужасы последствий данных мероприятий. Это было бы не так страшно, если бы вышеупомянутый сотрудник не понял с первых же секунд работы, что пароль на вход в систему изменен.

Макс закинул ногу на ногу и подобнее устроился в кресле.

— Пункт третий. Пять дней назад этот самый Джон дал «добро» на выполнение очередной транзакции по годовому плану президента. Из порта Аляски вышел сухогруз с секретным контейнером, предназначенным для захоронения в одной из стран Африки. Джон вел этот сухогруз по контрольным точкам. Объясняю для вас, Джордж, что это значит.

Вы прекрасно осведомлены, что после создания международной антитеррористической коалиции крайне ужесточился контроль за источниками ядерной энергии, могущими послужить сырьем для создания атомной бомбы. Это отразилось и на службе, представляемой Джоном Смитом. Любое транспортное средство (в данном случае корабль) идет к намеченной цели по контрольным точкам, в каждой из которых получает сигнал, разрешающий продвижение на одну точку вперед. Это означает, что район ближайшего следования проверен антитеррористическими службами и безопасен для перемещения груза…

Хасс попытался задать встречный вопрос, но Осборн не дал ему этого сделать.

— Да, вы правы, Хасс, а вдруг испортится погода или двигатели перегреются, или еще что–нибудь… В этом случае агент, находящийся на корабле, должен отправить специальный сигнал, означающий не запланированную, но штатную ситуацию. Существует и обратная возможность — если вдруг Джон Смит опоздает на работу, потому что его собьет машина, или если Усама лично решит встать на пути корабля и сообщит об этом президенту, или нечто в этом духе. Тогда компьютер сам даст сигнал на корабль — сигнал, приказывающий прекратить движение. Агент, находящийся на корабле, принял такой сигнал три дня назад. Он имеет право на недельный дрейф. Сигнал будет поступать к нему ежедневно в течение недели. На восьмые сутки придет другой сигнал — у сухогруза откроются кингстоны, он опустится на глубину в полтора километра и будет взорван при помощи нескольких мин высокой мощности. Ядерные отходы рассеются по району огромной площади и не будут представлять потенциального интереса для террористов.

Хасс машинально перевернул «мышку» и, вытащив шарик, тер его о ладонь.

— Пункт четвертый, — ледяным голосом продолжал Осборн. — Таким образом, еще четыре дня корабль будет цел; транзакция еще не завершена. По её законам, она может быть либо выполнена полностью, либо никак. В данном случае «никак» не существует — отходы будут захоронены в любом случае, неважно где, в Африке или на дне океана. Пункт пятый…

Макс встал, прошелся по кабинету, достал сигарету и, не спросив разрешения у хозяина, закурил.

— Тут начинается самое интересное — то, что привело меня к вам. Как вы понимаете, службы подобного рода очень восприимчивы к хакерским штучкам — даже если они срабатывают, то всегда есть человек, способный отследить воздействие. Надеюсь, вы не верите в сказки типа «Пароль: Рыба–меч»? Следы остаются всегда. Умение найти их отражается на банковском счете безопасников. И они нашли. Очень быстро. Как оказалось потом, подозрительно быстро. Да этот человек — Миллер — особенно и не прятался. Его взяли через пятнадцать часов. Миллера допрашивал я сам. Никакого эффекта. Он был передан в руки людей, умеющих оказывать воздействие на любом доступном уровне — физическом, психическом, химическом и еще неизвестно на каком. Все, что он рассказал — то, что он из самой идейной части «Гринспис», занимающейся подобными акциями уже несколько лет. Они срывают учения атомных подводных лодок, они рассекречивают информацию о ядерных испытаниях, они оказывают давление на ученых, на политиков, на журналистов. Но пароль он не выдал. И тогда мы отправили его к Лозински.

Джордж потихоньку приходил в себя, вспоминая Миллера в кресле со шлемом на голове. Да, действительно, эта голова хранила очень нужный секрет, но настолько ли он страшен, что для этого необходимо было так мучить человека?

— Мы уже обращались к нему пару раз, — продолжал тем временем Осборн. — Результаты были положительные. В этот раз все больше походило на лекцию, но пришло время рассекретить этот метод, ибо Лозински претендует на Нобелевскую премию. Если вы помните, перед самой лекцией вы подписывали кое–какие документы — там был листок с предупреждением о неразглашении; именно ради него вы и ставили подписи под ничего не значащими бумагами. Как вы помните, пароль мы сумели узнать — это те самые цифры и контрольное слово, по иронии судьбы слово «простите». Но это ничего не решило…

Макс затушил сигарету и выбросил её в приоткрытое окно. Потом обернулся к Хассу и нервно заговорил:

— Он оказался очень хитрым, этот Миллер. Я не знаю, зачем он пошел на это дело, но факты говорят следующее — когда Джон Смит ввел вырванный из Миллера пароль, то выяснилось, что этот подлец сделал гораздо больше, чем мы могли предполагать. Он создал еще один парольный уровень между главной страницей и базой данных. Мы уперлись в замок, на этот раз еще более сложный. Восемь двенадцатизначных комбинаций цифр и букв, которые меняются местами каждые два часа. Понимаете, на что рассчитывал он или те, кто направил его на это?

(Хасс непонимающе наклонил голову, ожидая продолжения — ему ничего не приходило в голову).

— Неужели вы не догадываетесь, профессор? — едва ли не истерически рассмеялся Макс, что вряд ли было свойственно агенту его уровня. — Он знал, что он умрет после атаки Лозински! Он — камикадзе! Мы думали, что с таким трудом вырвали пароль у фанатика, а он на самом деле отдавал нам его таким способом лишь с одной целью — умереть прямо там, в кресле, чтобы мы не смогли вытащить из него дешифратор для второго уровня!

Осборн машинально вытащил еще одну сигарету, смял её и швырнул следом за первой.

— И самое главное. Пункт шестой и последний. К нашему великому счастью, Миллер остался жив. Его мозг еще в состоянии выдать нам информацию. Вы должны помочь Лозински сделать это. У вас есть четыре дня. Если в течение девяноста шести часов вы с ним не найдете ответа, случится катастрофа. Все дело в том, что сухогруз получил приказ об остановке во время плановой якорной стоянки во Владивостоке. Он не сможет затонуть в бухте. И через четыре дня взрыв разнесет на куски не только его, но и целый город с двумя миллионами жителей.

Джордж понял, что больше всего на свете он хочет пить. Глаза его уперлись в дверцу холодильника, за которой скрывались несколько баночек «Кока–колы». Потом он перевел взгляд на Осборна.

— Почему я?

— Клаус рекомендовал именно вас. Он считает, что именно вы с вашим богатым опытом исследования зон мозга в состоянии оценить те центры, которые надо атаковать повторно.

— Но его мозг частично разрушен, вы ведь прекрасно понимаете… — начал было Хасс, но Макс не стал дослушивать.

— Если мы не попытаемся это делать, нас никто не поймет, — сказал он. — Никто. Мозг Миллера в вашем распоряжении. Клаус Лозински делает сейчас все возможное, чтобы сохранить ему жизнь и поддержать его сознание на должном уровне. Вы пойдете со мной прямо сейчас. Домой звонить не надо — агенты известят вашу семью согласно «спецлегенде». Всем необходимым вы будете обеспечены на месте. Да ведь это всего на четыре дня… А потом вы вернетесь домой при любом исходе мероприятия.

Хасс стянул с себя халат и бросил на спинку кресла.

— Но у меня же лекции… А послезавтра две операции… И почему все это случилось именно со мной? — попытался возмутиться он.

— Поверьте, Хасс — с вами не случилось ничего. Проблема сейчас у двух миллионов жителей Владивостока.

Джордж нелепо взмахнул руками, словно отгоняя от себя наваждение — еще полчаса назад ничего этого не было, все шло своим чередом, и вот — иди и спасай два миллиона человек! Хасс хотел что–то сказать Осборну, вздохнул — и промолчал; добавить что–либо было невозможно. Он оглядел кабинет, взял с полки пару книг, положил их обратно; из верхнего ящика стола взял две ручки с золотым пером и сунул их во внутренний карман пиджака.

Макс постучал ногтем по циферблату наручных часов:

— Пора, Джордж. Там всем обеспечат. Надо спешить.

Хасс в последний раз оглядел кабинет; они вышли в коридор. Замок в двери громко щелкнул. Они быстро прошли по лестничным пролетам и сели в подъехавший «Мерседес», который унес их за город в клинику Лозински.

— Надо было быть осторожнее, Клаус, — требовательно произнес Хасс. За последние двое суток они очень сблизились с этим эксцентричным ученым и перешли на «ты». — Можешь представить плотность нервных клеток на этом участке…

— К черту! — огрызнулся Лозински. — Время идет. Я буду «бомбить» все центры, вычисленные компьютером по нашей методике. Миллер должен откликнуться!

Два профессора стояли у огромного окна, занимавшего всю верхнюю полусферу реанимационного зала, в котором лежал сейчас Миллер. Его кровать стояла тремя метрами ниже разговаривающих ученых; чтобы увидеть Миллера, им пришлось подойти к самому краю, туда, где обычно толпятся студенты, заглядывая внутрь и изучая работу отделения интенсивной терапии. Уже два дня прошло в бесплодных попытках взломать мозги террориста; Клаус изобретал новые подходы буквально с нуля, он предлагал довольно необычные решения, типа зондирования по полям (что напомнило Хассу принцип дистанционного разминирования, применяемый в артподготовке массивного наступления — орудия бьют по площадям не только с целью погасить огневые точки противника, но и для детонации минных полей, расположенных на пути наступающих войск). Это привело к неожиданным результатам.

Во–первых, Миллер отчетливо заговорил на неизвестном языке; агент, приглашенный по этому поводу Осборном, с порога установил, что этим языком является иврит. Во–вторых, Миллер стал вслух перемножать огромные числа, которые произносил сам себе словно в бреду — и ответы были правильными. В–третьих, к концу второго дня он запел — на латыни. Хасс покрылся липким потом, когда услышал, как из уст находящегося в состоянии сопора человека вырываются размеренные строчки «Гаудеамуса»; стоит отметить, голос у Миллера был никудышный. И это были все результаты, которых добились два нейрохирурга за прошедшее время.

Сам Миллер не считал, что время прошло зря — он вообще ничего не считал, не замечал и не видел. Все это время он находился в состоянии медикаментозного сна, отрешившись от окружающего мира стеной сновидений и фантазий. Он грезил; его мозг, будучи разбуженным массивными излучениями, синтезировал огромное количество ярких красок и фантастических видений. Периодически Лозински выводил его из этого состояния, пытаясь вступить в контакт — безрезультатно. Показания приборов свидетельствовали — Миллер в такие минуты все прекрасно видит и слышит, но говорить не хочет, прикидываясь спящим. Терпение Лозински подошло к концу; во время последнего сеанса внедрения (в черепе Миллера к тому времени уже зияло около двадцати трепанационных отверстий), когда террорист едва не скончался от передозировки анестетика, он вспылил, сорвал злость на одной из молоденьких анестезисток, швырнул на пол маску и вылетел из реанимации как пуля. Хасс и сам держался из последних сил, не позволяя себе никаких эмоций по той причине, что в клинике Клауса он был в гостях.

Время работало сейчас на руку террориста. Еще сорок восемь часов — и команда «Кингстоны открыть, забортную воду впустить!» поступит на главный компьютер сухогруза «Фаворит»; группа спецназа, сопровождающая груз, покинет корабль на вертолете за три часа до детонации мин. Капитан покинет транспорт последним на быстроходном катере, проконтролировав работу таймеров. И в бинокль ему будет хорошо виден взрыв на глубине в тридцать метров — сухогруз даже не сможет полностью погрузиться в мутные маслянистые воды бухты Золотой Рог. Взрывная волна опрокинет десятки судов в акватории, снесет сотни домов, густо усеявших окружающие бухту сопки, вместе с людьми, их населяющими, и всколыхнет облачный покров над огромной парковой зоной…

Хасс тряхнул головой, отгоняя навязчивое видение, преследующее его в течение последнего дня. Работу нельзя было прекращать ни на минуту. Он вернулся в палату и присел на стул рядом с функциональной кроватью, приподнятой в полусидячее положение. Миллера в данный момент кормили через зонд — насильно, предотвращая еще один способ самоубийства через голодовку. Джордж настойчиво пытался себе представить, что именно нужно пробудить в мозгу этого человека, чтобы заставить назвать пароли или принцип шифрования. Что могло бы быть в случае, если вторую страницу на сервере написал не Миллер, Хасс просто боялся себе представить.

Анестезистка, выполняющая по совместительству роль палатной медсестры, аккуратно и методично отправляла при помощи огромного шприца Жане порции овощного пюре в пищевод Миллера. Она, как и все остальные в клинике, кроме Хасса и Лозински, понятия не имела о том, что совершил этот человек, и относилась к нему с определенной долей сострадания — не больше, но и не меньше, чем было необходимо в данной ситуации. Она испытывала эти чувства на протяжении уже двадцати лет — ровно столько, сколько работала в клинике Лозински…

Привычным взглядом Хасс автоматически поглядывал на показатели на приборах, обеспечивающих жизнь Миллера. Все показатели были в норме; глаза по–прежнему закрыты, никаких лишних движений. Сестры сами перевернут, когда надо, помассируют спину, постучат по груди.

Джордж методично ковырялся в собственном мозгу, как на свалке информации. Сколько всего увидено и прочувствовано за многолетнюю практику, сколько полученного опыта — и все это не стоит сейчас ни гроша, потому что к разгадке мозга Миллера Хасс не приблизился ни на шаг. Он только понял, что перед ним убежденный, глубоко идейный человек — для своего уровня мышления.

Вчера Лозински предложил пойти по пути, предложенном еще великим Фрейдом — свести все к бессознательному, погрузить Миллера в управляемый гипнотический транс для полного контроля над побуждениями и поступками. Так делалось довольно часто — но не в теперешнем положении. Так можно было отучить человека курить, так можно было пробудить давние воспоминания (в основном — очень старые, чем часто пользовались психиатры для разрешения проблем, корнями уходящими в детство). Хасс сразу предупредил Клауса, что подобными методами с Миллером ничего сделать не удастся, но упрямый Лозински все–таки испытал и этот способ, прикрываясь лозунгом Осборна: «Должны быть использованы все возможные варианты, для того, чтобы потом было что говорить нашему президенту на пресс–конференции…»

Результаты гипноза были непредсказуемы. Миллер начал что–то бессвязно бормотать, в основном на военную тематику — перечислял виды оружия, их технические характеристики, вспомнил фюрера, Пол Пота, Пиночета, потом перекинулся на религиозные проповеди. Судя по всему, когда–то в своей жизни он посетил святые места, о чем с гордостью сообщал, глядя перед собой невидящим взглядом — упоминались Иерусалим, Мекка, цитировалось Евангелие. Управлять трансом не удалось — Миллер настойчиво стучался в только ему видимые двери; попытки Клауса нажать на психику не принесли плодов, террорист замолчал, и надолго. К тому времени, как закончилось воздействие препарата, Лозински и Хасс напоминали два выжатых лимона — они абсолютно потеряли нить гипнотического контакта, что вызывало в них обоих только сильное неприкрытое раздражение. Все шло наперекосяк; времени осталось очень мало. Хасс почувствовал, что Лозински очень хочет сбросить с себя эту мерзкую ядерную ношу, которая оказалась ему не по плечу. Клаусу уже было наплевать и на Нобелевскую премию, которая, конечно же, никуда бы не делась, но результаты работы с Миллером наводили Лозински на грустные выводы, укрывать которые от общественности он, как честный и убежденный ученый, просто не мог. От этого становилось еще хуже; после скандала в палате, когда Клаус едва не влепил пощечину молодой анестезистке за ошибку, спровоцированную им самим (он неверно рассчитал дозу анестетика, попросту не обратив на это внимания — так поглотило его последнее внедрение), Лозински понял, что с работой надо кончать, о чем открыто заявил по телефону Максу:

— Спасайте к чертовой матери этот Владивосток и что там еще есть рядом! — орал он в трубку, выпив несколько стаканов виски. — В черепе Миллера не осталось живого места — там уже просто негде сверлить дырки! Я не могу найти зону, отвечающую за пароли! — он запустил хрустальный фужер в стену и автоматически нажал на кнопку вызова горничной. — Я отказываюсь работать с идиотом, заминировавшим целый корабль…

Вместо горничной в кабинет вошел Хасс и аккуратно нажал пальцем на рычаг аппарата. В трубке мерно зазвучали короткие гудки.

— Что вы себе… позволяете? — заплетающимся языком спросил Лозински и упал на диван.

— Я, кажется, успел вовремя, — тихо сказал Хасс. — Еще пара стаканов, и вы не сможете мне помогать. Я сейчас внимательно проанализировал весь тот набор информации, выданный Миллером во время всех наших сеансов и пришел к одному выводу. В связи с этим мне нужно, чтобы один из ваших людей сделал для меня следующее…

И он протянул Клаусу лист бумаги с набросанным на нем торопливым почерком списком. Лозински слезящимися глазами просмотрел его и тяжело вздохнул:

— Простите, коллега, я что–то плохо сейчас соображаю… Не понимаю, как я сорвался… Простите еще раз… В теперешнем состоянии я плохой помощник, обратитесь к Брайтману, моему секретарю. Он, думаю, сможет все устроить — ведь, я понимаю, что все это надо очень срочно?..

Джордж кивнул и вышел из кабинета. Клаус потихоньку засыпал, оставив этот мир наедине с атомной начинкой сухогруза…

Миллер медленно приходил в себя. Его постоянно тянуло куда–то наверх, из забытья. Он и не сопротивлялся этому, поскольку на данный момент времени он не существовал как индивид, как личность и не испытывал никаких потребностей — он не знал, что должен скрывать пароль, он не знал, что должен хотеть умереть, он не помнил своего имени и своего прошлого. В этом Клаус Лозински преуспел — промежуточные фазы проходили для Миллера как одна секунда без нарушения центральной нервной деятельности, все процессы были заторможены, заблокированы, управление ими целиком принадлежало дежурной анестезистке со шприцем в руках. Лозински был уверен, что на таком уровне самопожертвования, какой явил на первом сеансе Миллер, в его мозгу наверняка может оказаться «самурайский меч» — что–то типа виртуального харакири, активирующегося при попытке доступа к информации определенного рода. Для этого террорист был отправлен на такую глубину психо–моторного торможения, что все попытки взорвать мозг изнутри не принесли бы результата.

Но вот приходило время, в катетер, торчащий из подключичной ямки, вливалась очередная субстанция, и все нервные процессы в организме словно оживали от спячки. Вот участилось дыхание, зарозовели щеки; вот смешно зашевелились ноздри, чувствующие зонд, заведенный в желудок через нос. Дрогнули веки; ноги немного согнулись в колене. Миллер проснулся.

Джордж встал у его изголовья и положил ладонь правой руки на повязку, скрывающую решето в черепе.

— Миллер, это Хасс. Вы слышите меня?

Никакой реакции. Это уже стало привычным делом. Джордж усмехнулся, подошедший ассистент из числа предложенных Брайтманом установил векоподъемники. Глаза Миллера широко распахнулись и увидели перед собой большой белый экран, как в кинотеатре.

— Я профессионал, Миллер, и я знаю, что вы сейчас все прекрасно видите. Перед вами — обыкновенная белая простыня, таких сотни, если не тысячи в нашей клинике. Но эта простыня — особенная. Я думаю, что когда все закончится, её повесят в музее. Для нее специально создадут музей нейрохирургии и нейропрограммирования, и она будет единственным и самым главным экспонатом — хотя, безусловно, этим экспонатом должны были быть вы.

Это было маленькое предисловие. А теперь попрошу вас не пытаться закрыть глаза — это у вас просто не получится. При попытке смотреть в сторону вас заставят вернуть глаза в прежнее положение — и это будет очень больно. С некоторых пор мы перестали исповедовать принципы гуманизма — как только мы поняли, что в связи с этим самым гуманизмом через сутки погибнет два миллиона человек…

Джордж взглянул куда–то вбок и кивнул. Свет в палате погас, на простыню откуда–то из–за спины Миллера проецировалось изображение. Он увидел огромную толпу народа, медленно бредущую по улицам с крестами на спинах — они тащили их на Голгофу. Миллер ничем не выдал, что смотрит — он просто не понимал смысла происходящего. Попытался взглянуть в сторону — и получил мощный удар током в живот. Он едва не сложился пополам, дыхание сорвалось, он закашлялся и застонал одновременно.

— Смотрите, Миллер, смотрите, — из–за спины, оттуда, откуда бил цветной луч, раздался голос Хасса. — Это все для вас.

Картины сменялись одна за другой. Из святых мест они перенеслись в школу — обыкновенную американскую школу, где дети лет десяти–двенадцати отвечали какие–то уроки. Дальше — зоопарк, маленькие медвежата; потом — мать, гуляющая с малышом на лужайке возле дома. Картины сменялись достаточно медленно, Миллер был в состоянии разглядеть каждое движение на экране, каждую мелочь. Он хотел что–то спросить, но получил еще один удар током, после которого приходил в себя несколько дольше; вопросов он решил не задавать.

Внезапно он понял, что сейчас на экране кадры художественного фильма — огромная конвейерная лента сбрасывает в кучу чьи–то трупы; вдруг на фоне черно–белого кино промелькивает красненькое детское пальтишко, которое вместе со всеми вещами скрывается в горе тел. Миллер вспомнил — это «Список Шиндлера», кино, которое на его родине считается культовым.

Дальше какие–то мультики, радостные визжащие от восторга дети, и… Несколько кадров из «Армагеддона». Миллер его не видел, он познакомился только с рекламным роликом, но почему–то узнал этот фильм — огненные шары, разрушающие мир, падали с неба…

Дальше вообще было что–то завораживающее. Фрагменты, снятые в Хиросиме, чередовались с диснеевскими героями; ядерный полигон в Неваде соседствовал с Гарри Поттером. Весь этот хоровод поглотил Миллера целиком. Несмотря на льющиеся из глаз слезы, он смотрел и смотрел, не пытаясь отвернуться — и не потому, что боялся удара током. Перед ним сейчас был весь мир…

Он не чувствовал, что откуда–то сбоку льется тоненький, дрожащий лазерный луч. Хасс торопливо накладывал голубую сетку на полученные в результате сеанса изображения глаз Миллера. Компьютер начал привычную работу; заструились линии света по огромным радужным кругам с черными провалами зрачков. Тем временем интенсивность изображения на простыне уменьшалась с каждой секундой, но Миллер продолжал видеть все это перед своими распахнутыми глазами — страх, война, смерть.

Тем временем Джордж получил результат. По его команде в палате тут же вспыхнул свет. Миллер, очнувшийся от грез, попытался возмутиться, но побоялся очередной молнии под одеялом и промолчал. Медсестра молча ввела в катетер необходимый коктейль; вновь на голову Миллера надвинулся шлем со сверлами.

В этот раз Хасс выглядел не так, как во время первого эксперимента в аудитории. Он твердой рукой настроил координаты и дал команду. Очередные три трепанационных отверстия появились в голове дернувшегося на мгновенье Миллера, потом в его мозг вонзились три электрода.

Джордж, затаив дыхание, подошел к Миллеру и протянул ему лист бумаги. Но тот уже не мог ничего писать. Дрожащим движением пальцев на руке он попросил Хасса нагнуться к нему и прошептал на ухо слабеющими губами адрес в Израиле. Потом он еще что–то сказал самому себе на иврите и умер. Реанимационная бригада, вскочившая со своих мест по сигналу аппаратуры, была остановлена жестом Хасса:

— Не надо. Он уже сделал на этом свете все, что мог. Пусть отдохнет. А сейчас мне нужна ручка — пока я не забыл его слова…

(Через три часа в центре Иерусалима по названному Миллером адресу был взят опытный шифровальщик, помогавший осуществить взлом сервера. Он быстро сломался и рассказал все, что от него требовалось. Сухогруз «Фаворит» к вечеру покинул порт Владивосток и отправился дальше…)

Лозински, с трудом стоя на ногах, смотрел на весь ход эксперимента Хасса через верхнюю стеклянную полусферу палаты. Хмель стучался в его голове отбойным молотком, но Клаус, вцепившись жилистой рукой в перила, выдержал до самого конца, после чего спустился вниз и вошел в палату, где Джордж склонился над мертвым Миллером.

— Как вам это удалось? — кивнув в сторону трупа, спросил пересохшими губами Лозински. — Что это было, коллега?

Хасс оглянулся. Потом подошел к огромному спроецированному на пластиковую белую доску изображению радужки Миллера, взял в руки маркер и обвел две точки — по одной в каждом из глаз.

— СОВЕСТЬ, — тихо сказал он трезвеющему Лозински, снял халат и вышел на улицу покурить…

Если вам около двадцати – двадцати пяти лет, вы любите темноту, таинственность, запредельность, неопределенность; если при слове «кадавр» на вас не нападает дрожь и не бегут мурашки по коже, поднимая волосы вместе с кепкой; если вы не боитесь зарабатывать деньги любым способом, в том числе и крайне неприятным, то эта работа для вас.

Если у вас нет рвотного рефлекса; если вы пьете водку, но пьянеете очень мало, как Штирлиц; если вы можете поднимать тяжести больше собственного веса и не падать после этого с грыжей; если вы не боитесь крыс – эта работа для вас.

Если у вас мало друзей; если среди немногочисленных собутыльников есть люди, понимающие, что «все работы хороши»; если вы не женаты; если ваша мама не против – то эта работа для вас.

Если вы студент – это прекрасная возможность подработать. Если вы безработный – это прекрасная возможность заплатить по счетам. Если вы женщина – вам нечего там делать. Если вы абсолютно нормальный человек – можете не читать дальше.

Если вы чувствуете желание узнать, на какую же работу требуются люди с вышеперечисленными требованиями – готовьтесь. Вы должны будете пойти в службу занятости и узнать, какие вакансии предоставляет городская больница – я уверен, что вам предложат именно эту работу, так как текучка кадров там невероятно высока в силу особенностей нашей действительности. Вам назовут сумму, которую вы будете получать один раз в месяц в кассе – соглашайтесь, не задумываясь, ибо помимо этого всегда будете иметь кучку «шевелюшек» в кармане (люди боятся вас и постараются купить ваше расположение).

Вы придете на свое рабочее место, вам выдадут спецодежду, пропахшую формалином – надевайте ее, не смущаясь. Там, где будете вы, другого не носит никто.

Вы войдете в большой светлый зал и увидите своих подопечных. Вы еще живы? Тогда это работа – точно для вас. Вы приняты. Вы, Виктор Невзоров, двадцати восьми лет от роду.

Вы – САНИТАР ГОРОДСКОГО МОРГА. Затяните пояс на халате, пройдите к ближайшему столу и ткните пальцем в то, что лежит там. Оно неподвижное, твердое; живой человек мягче, теплее. Не бойтесь, мертвые не кусаются.

Проверьте, все ли холодильники работают. Убедитесь, что документация в порядке. Не забудьте проверить карманы тех, кто лежит в одежде – там может быть много интересного, ведь их только что привезли – вот этого с автодорожки, а вон та девица вышла с шестого этажа (видишь, там нет половины черепа?)

Самое главное – нет ничего страшного в том, что ты делаешь. Ты помогаешь живым увидеть их мертвых родственников в последний раз такими, как им хотелось бы, ведь смерть никогда не бывает красивой (только идиоты–самоубийцы так думают, даже не представляя, как выглядит их тело на тротуаре, под поездом или в кресле с пулей в башке).

— Поторопись!

Да уж, изволь поторопиться – это врач–патологоанатом подгоняет тебя, потому что ты задумался, глядя на обнаженную мертвую грудь. Запомни – всегда слушай врача, он твой бог. Поделись с ним, если что–то найдешь. Налей ему, если есть. Не будь с ним запанибрата, но помни – он всегда поможет (не поднести тело, нет – пережить страх, отвращение, неприязнь). Хотя к богам у тебя не очень уважительное отношение.

Ты забыл проверить вот этот труп, у двери. Смотри – человек в строгом костюме, в галстуке, дорогие туфли из рыжей кожи (у тебя какой размер?) Лицо залито спекшейся кровью, грудь неестественно ввалилась, видно, что раздавлены кости таза (что там в сопроводительном листе – а, все понятно, он въехал под КАМАЗ; судя по всему, его «Мерседес» восстановлению не подлежит, как и сам хозяин). Проверь внутренний карман – в случае чего, вали все на похоронную команду – они и в самом деле в состоянии спереть с трупа кошелек, ключи, документы и одежду. Рука в кармане… Пусто. Но не отчаивайся – туфли, скорее всего, подойдут. Считай, что первый рабочий день прошел не зря. Но что это за звук? Мелодия, которая вылетает откуда–то из промежности, вызывает нервный смешок у тебя. Неужели в этой мешанине из костей уцелел мобильник?

Надень перчатку, прежде чем лезть туда, где кровь, пусть и свернувшаяся (кстати, запомни – по–настоящему кровь не сворачивается, а сгущается, ты же сам говоришь «сгустки», а не «свертки»). Бойся всякой гадости, которую человек может носить в своей крови – потом из твоих сосудов ее уже не достанешь.

Итак, рука осторожно отгибает полу пиджака… Где–то в области бедер огромное кровавое пятно, наощупь оно жесткое, как пленка. Проберись туда, где предположительно находился ремень – вероятнее всего, мобильник так и остался в чехле на поясе, вот только где сейчас пояс?

Нашел. Снимай. Телефон все еще продолжает звонить. Ты, конечно, знаком с тем, как его включить. Нажми. Поднеси к уху.

— Да.

— Ты где, милый? – приятный женский голос. Судя по всему, длинные ноги, высокая грудь, куча золота, модельная походка, минимум мозгов. «Ты где, милый?»

— В морге.

Тишина. На том конце – обморок. Хорошая шутка. Как–нибудь на досуге подумай, что можно сделать еще, потому что без юмора здесь нечего делать – мертвецы съедят твою душу и одарят тебя нескрываемым суперцинизмом.

Все началось со звонка в конце рабочего дня. Запиликал телефон на столе довольно неожиданно для Алексея, он уже собирался уходить. Обычно в это время никто не звонил, все стремились уладить дела до обеда, чтобы к вечеру, врезав водки, помянуть того, чьим благопристойным видом они интересовались днем. На экранчике АОНа горели прочерки – номер не определился.

Доктор поднял трубку:

— Слушаю вас.

Шумное медленное дыхание. — Слушаю, говорите же, — Алексей начал раздражаться — одной ногой он уже был в метро, по телевизору сегодня финал чемпионата мира по хоккею, а тут какое–то баловство!

Глубокий вздох, потом тихий стон: — Эй, ты… Слышишь меня?

— Не понял, — удивился Алексей. – Мы с вами вроде бы на брудершафт не пили…

— Плохо мне… Я тут лежу… — снова стон, — гад…

— Кто это? – начал волноваться Алексей. Тема разговора ему оставалась непонятной, но тон уже не радовал – кто–то пытался его испугать. — Это ты, Серега? – спросил он в трубку, ожидая признания в розыгрыше (он знал за своим коллегой, с которым работал посменно, способность к достаточно убедительным и правдоподобным розыгрышам). – Ну, давай быстрей говори, мне бежать пора!

— Да пошел ты… Холодно… Рука… Руку поправь… — настойчиво долбился в мозг голос из телефона. – Иди сюда…

Дыхание в трубке стихло. У Алексея похолодело внутри. Кто это с ним сейчас разговаривает? По коже пробежала волна мурашек, застучали зубы.

— Вы… где? – тихо и очень медленно произнес Алексей, боясь нарушить тишину и надеясь, что телефон больше не издаст ни звука, одновременно беря в руку большой секционный нож.

— Ты… знаешь… где… Быстрее, — последнее слово было воспринято Алексеем как приказ. Он каким–то десятым чувством осознал, откуда пришел этот звонок. Он осторожно положил трубку – благо, на том конце провода отключились – и медленно подошел к двери, разделяющей помещение лаборатории и хранилище. За матовым стеклом двери не угадывалось ни малейшего движения. Петли тихо скрипнули, дверь открылась.

В коридоре, соединяющем лабораторию и огромные помещения с формалиновыми ваннами и холодильниками, никого не было. Коридор уходил вдаль, словно в самолете – метров сорок–сорок пять кафельные стены отодвигались вдаль, где упирались в железные ворота. Не выпуская ножа из рук, Алексей стал потихоньку продвигаться вперед; в голове продолжал звучать вкрадчивый и одновременно требовательный голос незнакомца: «Руку поправь…»

Вскоре доктор уперся в двери, за которыми было трупохранилище. На базе морга размещалось краевое патологоанатомическое бюро, поэтому трупов для исследований было очень много, они занимали площадь около двух с половиной тысяч квадратных метров и лежали в нескольких формалиновых ваннах (для студентов) и в холодильных шкафах (для хранения и выдачи родственникам). Алексей приоткрыл протяжно простонавшую дверь и заглянул внутрь.

В этот самый момент далеко сзади, в его кабинете, вновь зазвонил телефон. Алексей вздрогнул, оглянулся и быстро зашел внутрь, отсекая себя от всех звуков, доносящихся из зоны врачебных кабинетов. Резкий запах формалина и гул морозильников заставил насторожиться, Алексей напрягся, ожидая какого–нибудь подвоха.

Оглядев зал внимательным неторопливым взглядом, он сделал несколько шагов вперед и увидел, что один из холодильных шкафов по правую руку в десяти – пятнадцати метрах от него приоткрыт. Приоткрыт совсем чуть–чуть, едва заметно – но ровно настолько, чтобы пытливый взгляд напуганного человека обнаружил это. — Здесь есть кто–нибудь? – наконец, решился задать вопрос Алексей. Обычный киношный вопрос в духе Голливуда — когда человек, прежде чем умереть, должен поинтересоваться, кто же перережет ему горло через мгновенье. Несколько шагов. Щель открытой двери видна все лучше. На внутренней поверхности, где моховой шапкой дымился иней, заметны следы чьих–то пальцев. Самое интересное, что на его вопрос никто не ответил.

Черная «Волга» с государственным номером:

— Мы можем его вычислить?

— Безусловно. Его звонки отслеживаются нашей навигационной системой. Мы можем определить его местонахождение с точностью до двадцати метров.

— Это хорошо. Он может понадобиться нам в любой момент – или он сам, или его смерть.

— Я прекрасно вас понимаю. Его сотовый – у нас на прицеле. Вот он, смотрите.

— Вот эта красная точка?

— Да.

— А рядом с ней? Вот эти, еще несколько?

— …

— Все, я понял. Черт возьми, он не единственный с телефоном в этом городе.

— Вы правы.

— Но почему все остальные точки перемещаются, а он – нет?

— Этому существует несколько объяснений – либо он сидит сейчас в каком–нибудь кафе за чашкой кофе, либо он спит в теплой постели со своей моделью из «РэдСтарз», либо присел на лавочке в парке…

— Мне кажется, что он уже довольно давно сидит на одном месте.

— Это не мешает ему общаться. Совсем недавно он разговаривал по телефону, сейчас мы отслеживаем, с каким именно абонентом.

— Его ведут?

— Сейчас нет. Он должен был сегодня встретиться с еще одним человеком из…

— Да, это так. Сегодня незачем рисковать. Хорошо работаете, Королев. Все у вас предусмотрено, разложено по полочкам. Клиент в парке на лавочке, его девочка – в теплой постельке, на мониторе – красная точка… Не проспите чего–нибудь из ряда вон… Продолжайте наблюдать.

— Слушаюсь, господин майор.

— Звания оставьте для мамы, ей очень нравится.

— Извините.

— И запомните – мне не нужен наш подопечный, мне нужны его контакты. Каждый его шаг по нашей с вами земле – это еще один сошедший с ума, еще один больной, еще один пропавший для своих близких человек. Так что…

— Не подведем.

— Дай Бог.

Алексей вплотную приблизился к холодильнику. Сзади послышался шорох, резко оглянулся – никого. Вариант фильма ужасов продолжал развиваться в нужном направлении.

Морозный воздух продолжал зримо струиться из приоткрытой двери на пол. Доктор медленно протянул руку и за самый краешек толкнул массивную задвижку. Дверь нехотя подалась в сторону, открыв затемненную глубину холодильника. Судя по надписи на пластиковой карте, вставленной в рамку, там, внутри, сейчас находились три тела – две женщины из автомобильной катастрофы, доставленные три дня назад, и мужчина средних лет, которого сегодня извлекли из его разбитой о КАМАЗ машины.

Алексей осторожно заглянул внутрь. Вот они, две подружки, которых вытащили через лобовое стекло их «Ауди» с уже переломанными шеями – лежат валетом, как на пляже. А вот и…

— Что за черт! – вырвалось у доктора, и он на пару шагов отскочил назад от двери. В глубине морозильника он увидел третье тело – мужчина в дорогом костюме, босиком, с нелепо загнутой левой рукой… Но не это заставило испугаться видавшего виды патологоанатома – на груди мертвеца лежал светящийся индикаторами сотовый телефон.

— Мне только что из морозилки позвонил труп, — вслух сказал себе Алексей, чтобы убедиться, насколько абсурдно это звучит. – Это кто–то из санитаров пошутил, — тут же успокоил себя доктор, но спохватился и вспомнил, что все должны были уйти домой еще около часа назад.

Оставлять телефон внутри было довольно глупо – если аппарат принадлежал мертвецу, то завтра объявятся родственники, которые сразу же потребуют все вещи, в том числе и телефон, обратно. Алексей решил вытащить трубку из холодильника, но покойник лежал довольно далеко от двери. Зябко передернув плечами и желая, чтобы в морге наконец–то появились выкатывающиеся из стены лотки с телами, доктор сунул нож в карман, вошел внутрь, протиснулся мимо покрытых инеем женщин и протянул руку за телефоном. В ту же секунду дверь за его спиной с лязгом захлопнулась, доктор очутился в полной темноте при минусовой температуре в компании трех мертвых тел. Кнопки телефона продолжали светиться мертвенно–зеленым светом. Доктор в ужасе застыл на месте, не в силах произнести ни звука…

Сюзанна полулежала на диване, положив на лоб смоченный холодной водой носовой платок. Ее немного трясло, но девушка уже начала понемногу успокаиваться после того жуткого телефонного звонка своему другу. У нее в ушах до сих пор звучал чужой голос, донесшийся из трубки: «В морге!». С тех пор, как она очнулась на полу у телефонной стойки в коридоре и на дрожащих ногах, держась за стены, сумела добраться до дивана, прошло уже около получаса. За это время она успела и побиться в истерике, и порыдать девчоночьими слезами, и жутко хохотать, представив своего Марата в морге – в общем, все, что душе угодно. Но с течением времени она все чаще и чаще бросала взгляды в коридор, где стоял телефон. Как преступнику хочется вернуться на место преступления, так и ее хотелось вновь набрать номер и в этот раз услышать знакомый голос и понять, что все, что случилось тридцать минут назад – всего лишь случайность, совпадение, чья–то необдуманная шутка.

Она присела, ухватившись рукой за подлокотник – в силу огромной внушаемости девушка все еще испытывала слабость в теле, по коже пробежала волна мурашек. Сюзанна маленькими шагами приблизилась к телефону и сняла трубку…

Серебристая «БМВ» с дипломатическим номером:

— Он не пришел.

— Это неудивительно. Вы помните, как он обычно поступает, когда выполнит очередное задание – его практически невозможно найти, он расслабляется на своих многочисленных явочных квартирах.

— Марата невозможно отследить?

— Ну почему же, нет таких задач, с которыми мне не удалось бы справиться. Просто до сих пор перед нами не было подобной цели – он всегда исправно выходил на связь.

— Надеетесь, что и в этот раз все будет как обычно?

— Нет, в этот раз все несколько иначе. Он нужен нам срочно… Очень срочно… Есть покупатель. Хороший, проверенный покупатель.

— Так найдите же Марата!

— Ищем. В его телефон вшита микросхема, которая в определенный момент времени, будучи активизирована нашим импульсом, будет издавать контрольный сигнал. Мы сможем запеленговать его. Точность не высока, но…

— Сколько у нас есть времени?

— Несколько часов. Потом Марат уже будет не нужен, покупатель не станет ждать…

Виктор сидел на полу за большим секционным столом, сделанным из блестящего под бестеневыми лампами металла, и любовался новыми туфлями из рыжей кожи. Капли крови на носках туфель были аккуратно счищены, внутрь налит спирт (туфли были на размер меньше, но ходьба в них со спиртом в течение рабочего дня уберегла санитара от мозолей). Виктор сидел и пытался из–под стола увидеть, как озабоченный и испуганный доктор приблизился к открытой двери морозильника.

Смех так и распирал санитара. В первый же день работы он сумел провернуть просто чумовую шутку — благо, когда–то он сумел подержать в руках сотовый телефон и умел им пользоваться!

Доктор приближался к двери. Виктор напрягся, будучи готовым выскочить из укрытия. Вот Алексей Николаевич увидел телефон, вошел внутрь (ох уж эти человеческие слабости!).

Санитар выпрыгнул из–за стола, даже не обратив внимания на лежащий на нем труп с раскрытой грудной клеткой и, подбежав к двери, захлопнул ее и запер на задвижку. После чего взглянул на градусник, присвистнул, вытащил из кармана пачку сигарет и пошел на крыльцо покурить, не обращая внимания на глухие крики из холодильника и стук по двери. Напевая себе под нос «Наша служба и опасна, и трудна…», он вышел на улицу и опустился на лавочку в тени деревьев. Его интересовало, сколько времени может продержаться доктор взаперти до тех пор, пока не покроется инеем.

Алексей стоял, прижавшись спиной к холодной, очень холодной стене, оцепенев от страха. Кто–то запер его в морозильнике с минусовой температурой наедине с тремя мертвыми, обратившимися в камень от холода телами. Если в ближайшие час–два дверь не откроется – доктора ждет неминуемая гибель.

Мороз пробрался под халат очень и очень быстро; зубы стучали уже через минуту, и Алексей не разбирался, почему – то ли от страха, то ли от озноба. Снаружи через толстую дверь не долетало ни звука.

Доктор сделал несколько неуверенных шагов вдоль стены, придерживаясь за нее кончиками пальцев, по которым словно струился ток – прикосновение к металлу было болезненным. Его правый бок уперся в дверь; доктор в надежде на чудо легонько подтолкнул ее – дверь не поддалась. Он ударил посильнее, потом заколотил в нее ногами и кулаками, от чего в лицо полетели брызги инея и несколько кусочков льда. Потом он попытался подсунуть в щель секционный нож, но это ему не удалось.

— Откройте! Эй, кто там есть?! Откройте, я говорю!

Никто не отозвался, не пришел на помощь. Алексей закрыл глаза (благо, в темноте они были совсем ни к чему – светящие кнопки не приковывали взгляд). Ужас сковал его. В голове с огромной скоростью проносились мысли о смерти, о друзьях, какие–то фрагменты фильмов с закрытыми дверями и упокоенными заживо; кончики пальцев, отмороженные о дверь, тряслись. Сквозь плотно закрытые веки Алексей видел облака пара, вырывающиеся изо рта и поднимающиеся к потолку, чтобы упасть оттуда, охладившись. Мерцание кнопок телефона прокралось к нему в глаза; это был единственный источник света во тьме, и он стал доминантой.

Алексей распахнул глаза пошире, стараясь уловить хоть какой–нибудь лучик, который мог бы прорваться сквозь плотно закрытую дверь, но машинально переводил взгляд на телефон, который еле–еле освещал зеленоватое пятно на груди трупа мужчины. Через несколько минут доктор уже смог разглядеть узор на пиджаке мертвеца.

Он пошарил руками вокруг себя, наткнулся на ледяное лицо одной из женщин, лежащих ближе к выходу, отшатнулся и прижался спиной к стене. Затылок холодило инеем, покрывающим все вокруг – потолок, полку, стены, трупы.

Снаружи по–прежнему не доносилось ни звука. Алексей медленно, чувствуя под ногами лед, сделал несколько шагов к телефону, протянул руку, чтобы взять его, и в это мгновенье телефон расцвел яркими цветами, и в тишине морга пропиликал вызов. Алексей нащупал на трупе телефон и деревянными пальцами нажал кнопку.

— Да… — прохрипел он, начиная замерзать уже по–настоящему.

— Алло, Марат, где ты? – взволнованный женский голос звучал в могильной тишине довольно громко и очень противоестественно. – Марат… Это ты?

— Нет, это не Марат, — быстро ответил Алексей, так как вдруг перед ним забрезжила надежда спастись. – Девушка, поверьте, я случайно взял этот телефон…

— Где мой Марат?! – закричала девушка, да так пронзительно, что доктор машинально отодвинул трубку от уха. – Что с ним? Кто это говорит?

— Девушка, слушайте, я работаю в морге и…

— В морге?!. – переспросил женский голос. Потом наступила пауза, и до чуткого уха Алексей долетел звук падения тела – на том конце провода неизвестная девушка потеряла сознание.

Алексей выругался и в сердцах стукнул кулаком по лежащему рядом трупу — судя по всему, Марата. Застывшее тело отозвалось глухим звуком. Доктор зло смотрел на телефон и думал, какую пользу можно извлечь из этой маленькой тоненькой трубки. Он не очень представлял себе, как можно позвонить, так как никогда в жизни не разговаривал по мобильному телефону до сегодняшнего дня, и лишь по какому–то наитию правильно выбрал кнопку включения при входящем звонке – она просто была больше всех.

Доктор принялся нажимать на все кнопки подряд в надежде дозвониться куда–нибудь, но тщетно – сигнал в трубке появился, однако номер по каким–то причинам не набирался. Алексей начал нервничать, телефон выскользнул из негнущихся пальцев. Доктор в страхе за то, что единственное средство общения с внешним миром может разбиться, попытался подхватить его, устроив невиданный акробатический этюд, однако трубка словно просочилась сквозь пальцы и упала на пол. Алексей нырнул за ней следом, ударился, не рассчитав во мраке расстояния, лбом о полку с телами и в оглушении повалился на иней. Руки и ноги разъехались, всем телом доктор грохнулся на металлические пластины, покрывающие дно холодильной камеры и на несколько минут потерял ориентацию.

Придя наконец в себя, Алексей попытался подняться и услышал под руками подозрительный хруст. Зеленоватое свечение угасало на пальцах доктора – телефон был напрочь раздавлен, его пластиковый корпус превратился в крошево, которое прилипло к ледяным рукам. Последнее средство спасения превратилось в бесполезный кусок пластмассы.

Доктор на мгновенье представил себе, как через сутки его самого будут вскрывать на одном из столов в секционном зале, и мороз с удвоенной силой пробежал по его покрытой мурашками коже. Надо было что–то предпринимать.

Нащупав на полу выпавший секционный скальпель, Алексей решил обыскать лежащие в его «тюрьме» тела в надежде найти у них что–нибудь, что поможет ему выбраться. Вполне возможно, что кто–нибудь из мертвецов при жизни курил – тогда может найтись зажигалка, спички, чтобы увидеть, какими способами попытаться взломать дверь. Его руки, привыкшие к вскрытиям и чужим органам, начали ощупывать лежащие перед ним останки.

На первой женщине ничего не оказалось. Алексей даже забрался в нижнее белье, но больше для порядка, чтобы потом не обвинять себя в том, что смог пропустить нечто важное. Торчащие наружу сломанные ребра и кровавые пятна доктор старался обходить стороной, боясь всяческой заразы, но в темноте их можно было избежать, только лишь предварительно нащупав. Через несколько минут поисков Алексей плюнул на всяческие условности и свалил одну из женщин на пол, чтобы освободить второе тело. Труп шлепнулся об пол где–то под ногами у врача; Алексей не обратил на это никакого внимания и встал на его грудь, после чего при каждом движении доктора там что–то хлюпало.

В пиджаке второй женщины он нащупал пачку сигарет, что немного обнадежило его – он принялся с удвоенным старанием обыскивать погибшую, но сигаретами все и закончилось. По–видимому, дама страдала забывчивостью и прикурить просила у окружающих. В другом кармане обнаружилась связка ключей – штук пять–шесть, судя по всему, от квартиры. Как они могут понадобиться, Алексей не решил, но все–таки сунул их в карман халата.

Оттащив вдоль по полке второй труп, Алексей приступил к осмотру мужского трупа и тут же заметил, что тот лежит как–то странно – левая рука была заведена назад, грудь слегка приподнята, как будто он лежит спиной на маленькой подушке. Доктор попытался приподнять застывшее тело и вытащил окоченевшую руку наверх, с трудом поборов трупное окоченение. Тут же стало понятно неестественное положение тела – к руке наручником был пристегнут маленький плоский чемоданчик размерами с том «Советской Энциклопедии».

Доктор ощупал его руками, попутно отметив, что пальцы уже перестали ощущать тонкие структуры, и нашел большую трещину в корпусе чемоданчика. Попытался всунуть скальпель в щель и повернуть – не удалось с первого раза, очень неудобно было стоять над телом. Тогда Алексею пришла в голову другая мысль.

Не заботясь о том, что может завтра увидеть судебный исполнитель, он твердой рукой обхватил нож и методично и абсолютно точно, со всем знанием топографической анатомии отрезал Марату кисть левой руки, после чего снял наручник с запястья и передвинулся по столу на свободное место.

Довольно скоро щель на чемоданчике стала немного шире. Алексей тряхнул его, пытаясь понять, что же он пытается достать. Внутри громыхнуло что–то пластмассовое – судя по обстановке, совсем не способное помочь доктору, но тот уже был настроен вскрыть крышку во что бы то ни стало.

Его возня с чемоданчиком была борьбой не на жизнь, а на смерть. Несколько раз нож соскользнул, едва не оставив врача без пальцев. Но вскоре щель стала расширяться; доктор несколько раз стукнул им о стену камеры, предварительно вставив нож в нужном месте. Через пятнадцать минут крышка сдалась на милость победителя – треснула и развалилась на две части.

Наружу вывалились несколько пластмассовых предметов. Алексей сунул нож в карман, пошарил руками вокруг себя и нащупал три пластиковых коробочки примерно восемь на шесть сантиметров. И были эти коробочки абсолютными подобиями телефона, который Алексей раздавил полчаса назад.

Доктор непонимающе держал в руках эти мобильники и пытался сообразить, на кой черт Марат таскал их в чемодане, да еще и пристегнул к себе наручником!

Несколько минут разговоров с самими собой не принесли облегчения и не дали понимания происходящего. Алексей потыкал негнущимися пальцами в кнопки и сумел включить все телефоны. Кнопки засветились; в темноте, в которой доктор находился уже около часа, их свет казался ярким, как солнце; врач даже зажмурился на несколько секунд, чтобы адаптироваться к источнику света.

Положив их на полку с определенным интервалом, Алексей сумел осветить небольшой участок места своего заточения. Из темноты проступили контуры лица Марата с кровавой полосой вдоль лба, ноги второй женщины, нелепо выгнутые в голенях (так бывает, когда двигатель вашей машины ложится вам на ноги). Труп, лежащий на полу, остался во мраке, но до него доктору не было никакого дела.

Алексей прижался к стене, не обращая внимания на жгучий холод, и в задумчивости смотрел на три зеленоватых пятна света, пытаясь представить, какую пользу они могут ему принести. Через пару минут размышлений он решительно шагнул к телефонам и, взяв один из них в руки, принялся нажимать кнопки…

Виктор просидел на улице около часа, выкурив несколько сигарет. Был уже поздний вечер, становилось сумеречно, прохладный ветер заставил санитара пройти внутрь морга. Он поднялся, вернулся в секционный зал и проверил, закрыта ли дверь в морозильник, внутри которого сейчас замерзал врач. Естественно, все было в порядке – взломать массивную задвижку изнутри было практически невозможно, необходимо было обладать огромной физической силой, чтобы хоть на чуть–чуть поколебать толстую металлическую дверь, пригнанную просто идеально. Санитар ухмыльнулся, представив себе покрытого инеем доктора, прошел к ближайшему столу, на котором покоилось разваленное Алексеем пополам тело умершего от инфаркта старика, взял несколько инструментов и принялся ковыряться во внутренностях.

Неожиданно до его уха донесся какой–то шум из холодильника. Виктор насторожился, застыв с чужим сердцем в руках, потом кинул его внутрь опустошенного вскрытием тела и сделал несколько шагов к двери. Шум повторился. Виктор никак не мог понять, то ли Алексей что–то делает изнутри с дверью, то ли это смех, то ли кашель. Он приложил ухо к двери, покрытой каплями измороси, и вслушался в происходящее внутри. Тишина в холодильном склепе сменялась периодическим шорохом, раздававшимся где–то совсем рядом, буквально в полуметре от головы санитара. Вдруг все стихло. Виктор напрягся, пытаясь услышать хоть какой–нибудь звук, прижался к двери всем телом, не обращая внимания на холод, тут же нырнувший к нему под одежду. Через несколько секунд до пораженного санитара донесся громкий нечеловеческий смех.

Виктор отшатнулся от двери на шаг и напряженно замер. Его крайне взволновало то, что происходило сейчас внутри холодильника. Судя по всему, врач достаточно быстро сошел с ума и сейчас общался с мертвецами.

Постепенно напряжение сменилось пониманием происходящего, санитар облегченно вздохнул, расслабился и вернулся на свое место у двери, вновь приложив к ней ухо – уж очень Виктору хотелось узнать, о чем может беседовать сам с собой и с трупами сумасшедший врач. Но едва он напряг слух, в его мозг стал ввинчиваться навязчивый чужой шепот. О чем говорил ему невидимый неизвестный собеседник, Виктор не узнал – он вяло опустился по двери на пол и, закатив глаза, потерял сознание…

— Ты хоть в курсе, что Марат предлагает в этот раз?

— В общих чертах. Я в силу некоторых обстоятельств не пытаюсь прыгнуть выше головы, чтобы ее не лишиться. Поэтому напрямую никогда не интересовался тем, что держит за пазухой этот сумасшедший. Хотя… Кое–что я подозреваю.

— Например?

— Я склонен считать, что Марат занимается некими изощренными формами терроризма, в частности, биологическим – сколько, как ты думаешь, может стоить шприц, зараженный вирусом СПИДа? Или те же самые споры сибирской язвы, столь разрекламированные «Эль–Каидой»?

— Хочешь сказать, Джафар, что в его чемоданчике могут оказаться и вирусы, и кое–что похуже?

— Само собой, я в этом не могу быть уверен до конца. Но то, что мы имеем дело с высокотехнологичным агентом, способным предложить нам супертовар, которому мы обязательно найдем применение – это правда.

— Ты активизировал чип для пеленгации?

— Да. Недавно он разговаривал по телефону с Сюзанной, своей подругой, но почему–то оборвал разговор. Было плохо слышно, практически ничего не удалось разобрать, кроме слова «морг», произнесенного дважды.

— Морг?!

— Да. Я, само собой, успел запеленговать сигнал. И знаешь, координаты его довольно странные.

— Договаривай…

Звук мотора серебристой «BMW» заглушил дальнейший диалог двух наблюдателей Марата, курирующих его работу в России.

— Мы ведем машину, которая, судя по сигналам, принимаемым и переданным ею, пеленгует Марата. Товарищ майор, разрешите отлеживать ее перемещение не только путем радионаблюдения, но и визуально?

— Не спугнете?

— Обижаете, Петр Григорьевич. Плюс к этому есть все основания – уж больно целенаправленный маршрут демонстрируют те двое в «BMW».

— Вы думаете, они знают, где Марат?

— Не в моих привычках въезжать в рай на чужом горбу, Петр Григорьевич, но нас приведут прямо к Марату без каких–либо усилий с нашей стороны. Дорога к нашему подопечному обозначена сотами местной компании, как вешками.

— Действуйте, Королев. И помните – если решите стрелять, стреляйте. Лейтенант с трудом козырнул в «Волге», быстро пересел в подъехавший сбоку «Форд», и автомобили разъехались, оставив после себя только облачко пыли…

Виктор постепенно приходил в себя. Кружилась голова (даже лежа), лампы на потолке двигались куда–то в диком хороводе, в ушах стояла ватная тишина. Он попытался приподняться, пару раз соскользнул по двери обратно на кафель, но с третьего раза сумел нетвердо встать на ноги.

Невидящими глазами он обвел секционный зал и удивленно осмотрел самого себя, сняв и ощупав наформалиненый халат и колпак, сползший на затылок. Колпак особенно поразил его – Виктор помял его в руках, после чего в испуге отшвырнул в сторону. Он выглядел сейчас человеком, полностью потерявшим память.

Трупы на столах заинтересовали его. Санитар медленно пошел вдоль ряда металлических столов с подопечными на них. Некоторые тела еще не тронул нож патологоанатома, некоторые были уже зашиты грубым швом (внутрь обычно запихивают все, что оказалось ненужным – органы в беспорядке, тряпки, мусор). Три мертвеца были вскрыты и оставлены для судебных медиков, которые обычно приходили очень поздно, практически ночью, после всех необходимых выездов с милицейскими бригадами.

Виктор прошел по одному ряду столов, одобрительно похлопывая трупы по голой холодной коже; провел рукой по обнаженному бедру дамы бальзаковского возраста с пулевым отверстием в области сердца; улыбнулся старику, умершему сегодня утром от инфаркта. На секунду он оглянулся и посмотрел на дверь, около которой очнулся, но ничто не напомнило ему, что в данный момент там внутри замерзает врач. Взгляд скользнул с этого морозильника на следующий, на лице отразилась довольная ухмылка.

— Я всегда хотел быть Нео, но… — невпопад сказал он сам себе. – The Matrix fuck you.

После чего засмеялся и, услышав собственный смех, неожиданно испуганно замолчал. Он вдруг понял, что совсем недавно уже слышал такой же.

Из–за этого воспоминания Виктор еще довольно долго беспокойно озирался по сторонам, ожидая каких–либо неприятностей со всех сторон. Трупы уже не вызывали у него той радости, что он испытал, очнувшись. Но все–таки постепенно санитар сумел успокоиться.

Он словно не замечал тех странностей, что происходят с ним. Он не заметил, как провел кончиком указательного пальца по лужице крови, остановившейся в стоке стола, нарисовав несколько крестиков. Он не обратил внимания на то, что как–то по–особенному принюхивается к запахам секционного зала – принюхивается, хищно раздувая ноздри. Ему не пришло в голову спросить себя, зачем он остановился у одного из столов, на котором покоился вскрытый мужчина средних лет. Виктор заглянул внутрь распиленного черепа, медленно протянул к голове руку и коснулся гладкой внутренней поверхности черепных ямок, после чего поправил откинутую на глаза кожу, потянул веки вверх и посмотрел мертвецу в глаза.

— Мое имя Тринити, — тихо прошептал санитар, подошел к весам, на которых в целлофановом пакете лежало обложенное льдом сердце, разорвал пакет, поднес его к губам и спокойно откусил небольшой кусок. – Следуй за белым кроликом…

Через несколько минут от сердца не осталось и следа. Виктор вытер замерзшие губы, сплюнул на пол, после чего повернулся к мертвецу, сердце которого он только что съел и прошептал:

— У сердца вкус сердца, ничего особенного.

На тяжелый стук из морозильника, в котором был закрыт доктор, он уже не обращал внимания. Санитар Виктор Невзоров, 28 лет от роду, никогда ничем не болевший, за последние двадцать минут необратимо сошел с ума – после того как вкрадчивый голос сквозь металлическую дверь холодильника прошептал ему необходимые для этого слова.

«BMW» притормозила у краевого патологоанатомического бюро, рядом с большими чугунными воротами, в это время суток запертыми на огромный замок. Из машины пытливым взглядом осмотрел все черноволосый человек с лицом азиата. Оглянувшись к своему спутнику, сидевшему за рулем, он кивнул:

— Это где–то здесь, Джафар.

— Надо осмотреться, — произнес водитель. – Ворота, конечно, большие, но нам как–то надо туда попасть.

— Нечего рассиживаться. Если надо будет перелезть – значит, станем каскадерами. Ты прекрасно знаешь, что у нас всего несколько часов. Если твоя штучка засекла его как–нибудь не так и не там, то мы оба покойники. Можно просто остаться там внутри, лечь на столы и ждать, когда наш босс вскроет нас живыми.

Они вышли из машины и приблизились к воротам. Открыть замок без каких–либо приспособлений не представлялось возможным, поэтому, поплевав на руки, они взобрались по чугунным прутьям и спрыгнули на другой стороне.

Уже было довольно темно. Контуры морга угадывались нечетко; предположив, что дверь должна быть где–то посередине здания, водитель подошел к ней, оставив своего спутника на подходе к моргу. Дверь оказалась не заперта.

— Странно все это, — вслух тихо произнес Джафар, прикасаясь пальцами к двери с надписью «Здесь смерть помогает жизни». – Какого черта Марат делает здесь?

Он уже засомневался в точности показаний пеленгатора. Никаких оснований находиться в морге у Марата не могло быть, кроме разве что…

— Нет, не может быть! – успокоил себя Джафар, вспомнив о той куче денег, которая должна была появиться на свет после заключения контракта с агентом. – Он же звонил отсюда, значит, он жив.

Внутри было очень тихо. Лампы дневного света горели через одну–две, даже не потрескивая. Джафар продвигался по коридору туда, где, как ему казалось, должны были находиться живые люди. Миновав пару каталок со следами крови, он прошептал несколько слов на своем языке и сделал знак, будто что–то отгонял от себя. Тишина завораживала.

Вдруг где–то рядом что–то тяжелое упало на пол. Джафар прижался к стене, распластавшись на ней, и вытащил пистолет. Никаких других звуков следом не раздалось. Подождав несколько секунд, Джафар продолжил продвижение вперед, выставив перед собой на вытянутой руке ствол оружия. Его шаги не расслышала бы даже собака – он научился так ходить в Афганистане, где был на обучении в одном из лагерей Усамы. Он знал – несмотря на все возможные преграды, он должен найти Марата и доставить его боссу, так как без агента вся дальнейшая операция не имела смысла.

Приблизились двери той половины здания, где располагался медперсонал. Джафар очень осторожно исследовал кабинеты и не нашел никого. Никаких следов, говорящих о том, что около часа назад отсюда звонил Марат. Заглянув у выхода из кабинета в один из шкафчиков для одежды, Джафар обнаружил одиноко висящий черный плащ и стоящие под ним легкие туфли. Судя по всему, кто–то ушел домой в сменной обуви – или все еще находится где–то в здании.

На мгновенье Джафар задумался. Здание морга было довольно большим, двухэтажным, вполне возможно, что есть и подвал. Обыскать такой дом в одиночку за небольшой промежуток времени было достаточно проблематично, поэтому Джафар решил позвать на помощь напарника и махнул ему рукой в окно. Тот быстро вбежал внутрь, так же тихо добрался до кабинета, в котором находился сейчас Джафар и вопросительно посмотрел на него. — Он здесь, — одними губами сказал Джафар. – И он не один.

Напарник кивнул, достал пистолет и взглядом попросил указать направление. Джафар предложил ему второй этаж, а сам отправился тем же путем, каким Алексей попал в секционный зал.

Стеклянная дверь с замутненным стеклом приблизилась довольно быстро. Из–за нее до слуха Джафара донесся очень странный звук – что–то вроде заупокойного пения вперемешку с чавканьем. Осторожно приоткрыв дверь кончиком ствола, Джафар не увидел ничего, что заставило бы его насторожиться — только ровные ряды столов и дверей холодильников. Вдруг вновь раздался тот самый звук, который Джафар слышал несколько минут назад в коридоре – что–то тяжелое, в несколько десятков килограммов, упало на пол, причем именно в этом зале.

На краю поля зрения Джафар успел заметить, как чьи–то ноги исчезли с секционного стола, нырнув вниз на кафель. Он испуганно замер, потом проверил, снят ли пистолет с предохранителя, присел на корточки и практически вполз в секционный зал, спрятавшись за большую стойку с умывальниками. Чавканье раздалось вновь с прежней силой.

Джафар помолился про себя, прислушался к биению сердца и вдруг понял, что боялся так же, как сейчас, только в тот день, когда сам Бен Ладен принимал у него экзамен по допросу пленных с применением особых мер дознания.

Несколько шагов в сторону. Надо выбраться на такое место, откуда будет видно, кто же там что–то жрет. Еще несколько шагов. Кто–то невидимый в нескольких метрах за столами смачно отрыгнул, потом раздался смех, и над головой Джафара пролетело что–то, обдав его лицо брызгами. Джафар стер с лица капли и в следующее мгновенье он понял, что это кровь. Ему очень не хотелось оглядываться, чтобы узнать, что же там упало за спиной, но тело обернулось само. В трех шагах от Джафара, размазавшись о стену, по стене сползали чьи–то внутренности.

Еще через секунду он понял, что падает в обморок. Моментально мобилизовав сознание, Джафар выполнил несколько дыхательных упражнений из специального комплекса, сосредоточился на отвлеченных вещах и сумел удержать свое сознание на поверхности. После этого он аккуратно, без единого звука, обернулся вновь (во второй раз разорванные внутренности не произвели на бывалого Джафара никакого впечатления) и по следу, оставленному на стене кишками, точно определил, откуда они были брошены.

Тот, кто разбрасывался чужими органами, находился неподалеку, у стены, метрах в пяти. По–видимому, этот невидимый людоед во время своей трапезы сидел на полу. Джафар почти лег на кафель и взглянул под столами в нужном направлении. То, что он увидел, вновь на несколько секунд вывело его из равновесия.

Привалившись спиной к стене, сидел человек, лица которого из такого положения Джафару было не видно. Этот человек методично запускал руки в труп, лежащий перед ним на боку, доставал оттуда что–нибудь, вертел в руках, словно примеряя под себя, после чего пытался надкусить и или продолжал есть, или засовывал обратно. Джафар поймал себя на мысли, что не может проглотить слюну – настолько жуткой была картина. Но самое фантастическое Джафар увидел под занавес – на этом человеке были туфли Марата. Их Джафар помнил очень четко – на всех фотографиях и видеонаблюдениях эти туфли из рыжей кожи всегда ярким пятном бросались в глаза и служили предметом шуток.

— О Аллах, — прошептал Джафар. Он знал, что в данной ситуации просто не сможет подойти к Марату – слишком зловещей была обстановка. – И с этим чудовищем мы должны работать…

Но Джафар не успел сообразить, что же делать – слева от него изнутри в одну из дверей холодильника раздался страшный удар, металлические листы выгнулись, покорежив петли и задвижку. Джафар не удержался и сел на пол. Удар повторился снова, одна из петель сорвалась и винты, удерживавшие ее в стене, со скоростью пули пронеслись через зал и разбили несколько закрашенных белой краской окон, выходящих на улицу.

Человек, поглощавший чужие внутренности, медленно поднялся и повернулся лицом к двери морозилки. Джафар отчетливо услышал какие–то слова, произносимые им, потом людоед сделал несколько шагов, но после третьего удара в дверь остановился, словно в ожидании.

— The Matrix fuck you, — отчетливо услышал фразу на английском языке Джафар, после чего нервы его не выдержали, и он поднялся с пола в полный рост. Перед ним стоял человек с лицом и руками, вымазанными кровью. Кровь стекала по его рубашке, брюкам, рукавам; это был не Марат.

— Морфеус? – удивленно поднял брови неизвестный. – ТЫ ОПОЗДАЛ. Но если хочешь, присоединяйся, — и он махнул рукой на труп, лежащий на кафеле с раскрытым животом.

Джафар молча поднял пистолет и всадил людоеду пулю между глаз. Тот отлетел на несколько метров и упал прямо на свой обед, уткнувшись лицом в лужицу крови. Эхо выстрела слилось с четвертым ударом в дверь морозильника, после которого она слетела с петель и со страшным грохотом рухнула на кафельный пол…

Набрать номер удалось не сразу – человеку, раньше не сталкивавшимся с мобильными телефонами, да и пейджер видевшего только в руках у друзей, это оказалось довольно сложной задачей. Алексей нервно нажимал кнопки в надежде услышать сигнал в трубке, но что–то не ладилось в его логических схемах, он путал, какие кнопки уже нажимал, какие последовательности использовал – в общем, ничего не получалось.

Он отложил в сторону первый телефон, взял второй и попытался поступать методичнее. Вскоре долгожданный сигнал загудел в его ухе мелодичной нотой. Тогда встал второй вопрос – куда звонить. Спасателям – такого телефона Алексей не знал. В милицию – кроме номера «02», доктор не помнил других с самого детства, но имел представление о том, что номер несколько преобразился с течением времени — то ли «002», то ли как–то еще… Друзьям, знакомым – как объяснить им, что происходит? И тут на ум пришло самое элементарное – «03». Врач врача всегда должен понять, решил Алексей. Подумав несколько минут над тем, как он все преподнесет диспетчеру, который ответит на его звонок, он набрал заветные цифры. После первого же гудка Алексей почувствовал неладное – в глазах замерцало розовое сияние, звук из трубки отдалился на несколько метров. — «Скорая» слушает, говорите, — донеслось до Алексея будто сквозь вату. – Говорите, вас не слышно…

— Да, сейчас, минуточку, — прошептал Алексей, чувствуя, как у него слабеют ноги. – Я врач… Мне нужна помощь…

— Говорите громче, — возмущенно ответила диспетчер. – С кем я говорю? Если это шутка, то знайте, что номер вашего телефона будет определен, и вас накажут…

— Мне нужна помощь… — повторил Алексей. – Меня закрыли в морозильном шкафу…

— Чушь какая–то, — куда–то в сторону сказала диспетчер, — ничего не слышно. Шепчет там что–то… Каждый второй звонок будто с Луны – ничего не разберешь…

Это было последнее, что услышал Алексей из мобильника, не подозревая, что назад дороги уже нет. Потом мозг заволокло пеленой, он лениво опустил телефон назад на труп Марата и, закатив глаза, распластался на ледяном столе рядом с покойниками.

— Королев, вы слышите меня?

Лейтенант незаметным движением поправил пимпочку в ухе и ответил:

— Да, товарищ майор.

— Где вы сейчас?

— В машине рядом с университетским моргом. «BMW» Джафара стоит в нескольких метрах от меня. В ней никого нет. Разрешите приступать к операции?

— Секунду. Есть информация. Я получил ее… Впрочем, неважно. Помнишь, Джафар назвал Марата «высокотехнологичным агентом»?

Лейтенант вспомнил последнюю прослушку, которую они вместе с майором изучали при составлении плана операции. — Да, припоминаю, Петр Григорьевич.

— Джафар, сам того не зная, оказался очень близок к истине. Марат предлагает к продаже самые последние разработки в сфере информационных войн – технологии и их продукты, способные пригодиться профессиональным хакерам, компьютерным террористам и вообще – военным, которые ставят себе целью уничтожение противника путем информационного оружия. Сейчас Марат пошел дальше – он имеет связи с теми, кто испытывает оружие с воздействием на психику – психогенераторы малых размеров и огромных мощностей. У него с собой должно быть нечто, в чем хранится это оружие – какие–то небольшие по габаритам предметы, способные вместить в себя маленькие генераторы поля, какая–то маскировка…

— Я буду внимателен, Петр Григорьевич…

— Я не о том, Королев. Будь осторожен. Очень, предельно осторожен. Этот человек сводит своим оружием с ума. Я бы не хотел увидеть твои мозги на асфальте, но еще меньше я хотел бы знать, что они на месте, но их хозяин перестал быть человеком. Мы отследили цепочку проникновения товара в Россию – пусть не всю, но и этого достаточно. Поэтому я, как руководитель операции, даю тебе полную свободу действий, вплоть до физического уничтожения Марата. И самое главное – ничего не трогай. Все, что принадлежит Марату – любая мелочь от заколки для галстука до его «Мерседеса» — может оказаться потенциально опасным.

Лейтенант молча переваривал полученную информацию и мягко поглаживал пистолет. — Ты понял мой приказ, Королев?

— Да, Петр Григорьевич. Уничтожить агента любой ценой.

— Не совсем так, но… БЕРЕГИ СЕБЯ.

Лейтенант кивнул вместо ответа, вытащил наушник и, кинув его на сиденье, направился к чугунным воротам.

Первое, что осознал Алексей, очнувшись на полке рядышком – темнота. Потом пришло понимание холода и ограниченности пространства. Доктор безумными глазами вглядывался во мрак, окружающий зеленые круги с телефонами в центре. Дрожь крупными волнами сотрясала тело, доктор шумно дышал, пытаясь определить, где он находится.

Он вел себя сейчас как пчела, которая влетела в окно и не может вылететь обратно – стучась в невидимое для нее стекло, она не понимает, почему на ее пути возникает преграда. Так и Алексей – шарил руками по стенам, тыкаясь в них локтями и коленями, как слепой котенок. Неожиданно он понял, что та стена, около которой он сейчас оказался, является выходом, пусть и крепко закрытым. Он очень обрадовался этому и громко, во весь голос, засмеялся. Смех вышел жутким, быстро угасшим в тесноте морозильника.

Доктор вернулся туда, где лежали три телефона, взял один в руки стал его рассматривать, как обезьяна рассматривает калькулятор. Два он сунул в карман халата, третий взял в руку и принялся нажимать кнопки; из аппарата донесся гудок, потом чей–то голос произнес: «Опять с этого номера звонят, черт его подери! Это, наверное, сотовый – видите, номер не определяется… Не трепите «Скорой помощи» нервы, дорогой товарищ!»

Вдруг до него донесся какой–то шорох из–за двери. Он настороженно прислушался. За дверью что–то упало. Звук падения почему–то очень обрадовал доктора. Он вновь громко рассмеялся, потом ощупал руками все вокруг себя, определил границы коридорчика вдоль полок, по которому будет разбегаться (он даже не задумывался над тем, сможет ли он открыть металлическую дверь – его мозг не видел вокруг ничего невозможного, все было просто, реально, выполнимо). И в этот момент к холоду и территориальному инстинкту присоединился еще один раздражитель – голод. Алексей провел рукой по полке, определил контуры мертвых тел, после чего вытащил из кармана секционный нож и распорол одежду на Марате…

Королев следовал путем Джафара. Он заходил в те же самые комнаты, осматривал все возможные места, где мог скрываться Марат, но, так же, как и Джафар, не нашел ничего, кроме доказательств того, что в здании есть живые люди. Он попытался определить, где они находятся, но в голову не пришло ничего. Он вышел в коридор, постоял неподвижно, осмысливая происходящее.

Самое главное – что Марат делает в таком экзотическом месте? Зачем суперторговец со своим супертоваром забрел в морг? Кому он может предложить свои психогенераторы в этом заведении? Неужели кто–то здесь собрался ставить эксперименты на покойниках…

Королев зябко передернул плечами, с трудом представляя себе, как все это может выглядеть, после чего, крепче обхватив рукоять пистолета, сделал несколько шагов по коридору к лестнице, ведущей на второй этаж. И в этот момент за его спиной, в секционном зале, раздался жуткий металлический грохот, в котором опытный слух лейтенанта выделил звук выстрела из пистолета «ПМ».

Королев быстро прижался к стене (как будто у них школа с Джафаром была одна) и направил ствол пистолета в ту сторону, откуда донесся выстрел. Кто–то закричал – громко, пронзительно, но не по–женски – кричал мужчина, чем–то напуганный до предела. С лестницы донеслись быстрые шаги – еще один человек мчался со второго этажа вниз на крик. Человек, выскочив с лестничной площадки и увидев лейтенанта с пистолетом, откровенно растерялся. Тот же, разглядев в руке незнакомца «ПМ», не стал долго раздумывать. Прыжок в сторону — в том месте, где он только что стоял, разлеталось облако кафельных крошек – растерянность не отразилась на стрелковых качествах противника. Кувырок, выстрел, еще кувырок, еще выстрел – для гарантии, так как уже после первого он понял, что попал. И, уже стоя спиной к дверям в секционный зал, Королев почувствовал, что они отворились…

Наелся он быстро. Его не удивлял способ утоления голода; его не удивляло виртуозное владение секционным скальпелем и знание анатомии – ничто не могло поколебать Алексея. Он вытер скальпель о халат, воткнул его в тело Марата, разбежался и плечом со всей силы ударил в запертую дверь. Ледяные иглы брызнули в лицо – он не обратил на них внимания, только понял, что дверь поддалась.

Алексея вообще не удивило изменение в собственном физическом статусе – он только что едва не вышиб плечом дверь, которую практически невозможно сдвинуть с места. Он просто продолжил. Со второго раза в образовавшуюся щель хлынул ярчайший свет из зала. Доктор прищурился и ударил еще раз; звук срывающихся петель обрадовал его, он довольно засмеялся, не обращая внимания на онемевшее плечо. Когда дверь окончательно рухнула на пол, Алексей остановился в дверях, увидев перед собой человека с пистолетом. Что–то в лице этого человека заставило доктора сделать несколько шагов в глубь своей тюрьмы и выдернуть из трупа Марата секционный нож.

Именно этот жест и довел Джафара до безумного крика. Когда он увидел в проеме человека с лицом зверя – лицом, испачканным кровью; лицом, ничем не отличающимся от только что им застреленного хищника в человеческом обличье – его нервы сдали окончательно. Он дико закричал и сделал несколько шагов назад.

Доктор вышел наружу с ножом в руках, огляделся и направился к Джафару. У него не было цели убить кричащего человека – но он очень хотел, чтобы тот замолчал.

Из коридора донесся звук нескольких выстрелов – глухих, далеких. Джафар машинально оглянулся в сторону двери – и тут же получил удар ножом в живот. Пальцы рук судорожно сжались в кулаки, пистолет в его руке сухо треснул выстрелом, и на голову Алексея осыпалась лампа дневного света.

На лице доктора отразилось сожаление – то ли по поводу вспоротого живота, то ли по поводу разбитой лампы. В очередной раз вытерев нож о халат в том месте, где уже образовалась кровавая полоса, Алексей распахнул двери в коридор.

В двадцати метрах от себя он увидел человека, стоящего к нему спиной. Алексей довольно клацнул зубами, поудобнее сжал нож и пошел вперед.

Королев, чувствуя, как его сердце готово выскочить из грудной клетки, обернулся. Он был готов ко всему, но то, что он увидел, превзошло все его ожидания. К нему направлялся окровавленный монстр со скальпелем в руках в заляпанном рыжими пятнами халате. В этом жутком облике Королев с трудом определил врача – по большому яркому бэйджу на нагрудном кармане. Самым страшным надвигающемся кошмаре были глаза – пустые, наполненные зовом крови…

Лейтенант не стал делать предупреждающий выстрел – мушка будто сама поднялась на уровень головы врача. Остановить Алексея Королев смог только с третьего выстрела…

Устав от попыток связаться с лейтенантом, майор сам с группой поддержки отправился в морг. Найденные в коридоре трупы азиата и патологоанатома заставили спецназовцев отнестись к операции со всей серьезностью – они перестроились в боевой порядок и отработали все помещения первого этажа по полной схеме.

Майору доложили, что путь свободен. Он медленными шагами ступил на кафельный пол секционного зала с нехорошим предчувствием. Командир отряда спецов уже доложил ему, что в одном из холодильников найдено тело агента, причем истинная причина смерти виду обширности повреждений тела может быть установлена только с помощью судебных медиков. «А где же Королев?» — спрашивал себя майор. Лейтенанта нигде не было.

Вдруг одно из тел, лежащих на столах, зашевелилось. Спецназовцы, словно по команде, отскочили в стороны и навели автоматы на поднимающегося человека. Майор закрыл ладонями лицо…

Со стола вставал абсолютно голый Королев. Глаза его отсутствующим взором обвели солдат, после чего остановились на лежащих у стены Викторе и его «жертве». Лейтенант приблизился к ним, опустился на корточки и, отвалив в сторону мертвого санитара, запустил руку в раскрытое брюхо. В другой руке он по прежнему сжимал телефон, который вытащил из кармана Алексея, чтобы сообщить майору о выполнении операции…

Одной из основных составляющих работы Павла Громова было создание карт для «Counter–Strike». Не вдаваясь (пока) во все подробности, можно сказать, что все происходило примерно так.

В его квартире на Садовой улице в десять часов утра раздавался телефонный звонок. (К звонкам в другое время Павел относился спокойно; если же на часах было ровно десять, то к телефону он подходил, охваченный волнением и неподдельным интересом — что на этот раз?) Поднимая трубку аппарата, он всякий раз замирал на секунду, прикрывал глаза и задерживал дыхание. По проводам к нему в ухо вливался приятный женский голос, каждый раз — новый, но всегда женский (что было обязательным условием, как и время) и почти всегда — приятный. Дама интересовалась, дома ли Виолетта. Естественно, никакой Виолетты тут быть не могло, о чем Громов довольно грубо (опять–таки по сценарию) отвечал, после чего женский голос извинялся, не забывая вставить слово «Господи» в любом словосочетании и добавить в конце, что она уже в четвертый раз попала не туда (именно в четвертый!).

После этого довольно распространенного в нашей с вами жизни разговора, в котором сторонний наблюдатель вряд ли мог заподозрить что–то большее, чем обыкновенную ошибку на АТС, Павел преображался. Он становился возбужденным, радостно потирал руки, прохаживался по комнате и, бросая взгляды на монитор, бормотал:

— Вот так, господа менты, сегодня начну, а завтра, в крайнем случае, послезавтра… Мы с вами еще повоюем…

После чего он одевался, выходил на улицу и садился в автобус, идущий на вокзал. Доезжал до конечной, входил в зал ожидания, сворачивал к камерам хранения и из ячейки, определяемой ходом коня вправо от той, что была в прошлый раз (после предыдущего телефонного звонка), доставал, набрав код, маленький плотный конверт. После чего шел в привокзальный туалет, закрывался там в одной из кабинок, внимательно изучал содержимое конверта, состоявшее обычно из нескольких фотографий (люди, здания, автомобили) и поздравительной открытки. После прочтения поздравлений и запоминания фотографий Павел, не забывая все полученное уничтожить и для видимости спустить воду в бачке. выходил из туалета и отправлялся дальше, по цепочке, созданной не им, но для него.

Он посещал места, обозначенные на фотографиях, разглядывал вывески, обведенные на них маркером, запоминал номера домов, заходил в магазины, расположенные на интересующей его территории. Образ, созданный снимками, дополнялся увиденным; он проходил по нужному району несколько раз, считая шаги, заглядывая в окна, осматривая подъезды. Картина постепенно вырисовывалась в его мозгу; потом он шептал на память строчки из поздравительной открытки, в очередной раз, засунув руки во все карманы, убеждался в том, что утопил её в унитазе, и только после этого отправлялся домой. Обычно он шел пешком, бормоча себе под нос:

— С этого места можно контролировать практически все… А там, если забиться в щель… Нычек много, а толку мало… Ну да ничего, дома разберемся, как заработать парочку фрагов…

А дома его ждал компьютер и WorldCraft — лучший редактор карт для «Counter–Strike»…

Вот и сегодня — телефонный звонок ровно в десять часов. Опять — бессменная Виолетта, «Вашу мать, вы мне дадите поспать в субботу или нет!…» — «Господи, извините ради Бога, я уже в четвертый раз ошиблась, извините, конечно…» Как только в трубке раздались короткие гудки (на том конце трубку быстро положили, паузы не должно было возникнуть, она расценивалась как нестандартная ситуация), Громов прищурился, сжал–разжал кулаки до хруста в костях, потянулся и громко произнес:

— Show must go on!

Привычно собравшись (куртка, джинсы, не забыть паспорт — сейчас на улицах периодически досматривают документы, можно влететь на несколько часов с установлением личности), он, как обычно, добрался до вокзала, медленным, но уверенным шагом подошел к необходимой ячейке, вынул её содержимое и ознакомился с ним, сидя на унитазе в общественном туалете.

Разглядывая фотографии, он уже бормотал себе под нос:

— Если взять цифровую камеру… Или надергаю текстуры откуда–нибудь…

Завтра можно уже будет сливать — если ночь посидеть…

Однако текст на поздравительной открытке смутил его — такого ему еще не присылали. Он еще раз перечитал то, что там было написано стандартным школьным почерком (так пишут учителя, медсестры, некоторые очень аккуратные студенты), удивился и впервые за все время своей работы положил открытку в карман.

Бачок прошумел ему вдогонку спускаемой водой. Пнув дверь в кабинку ногой, Паша вышел на улицу, будучи достаточно раздраженным. Постоял у вокзала несколько минут, размышляя над полученным сообщением, после чего направился вдоль по проспекту к месту, указанному на фотографиях…

Николай приходил в клуб в среднем два–три раза в неделю — а если не было никаких экстренных мероприятий, то мог посещать его и каждый день. Он не особенно переживал по поводу того, что у него на работе станет известно его увлечение (он был уверен, что их всех на мушке держит какой–нибудь офицер из отдела внутренних расследований) — скорее всего, это уже вписано в его личное дело; а там чем черт не шутит, вдруг можно будет попасть в какое–нибудь подразделение тактического планирования (в ФСБ очень часто делаются нестандартные выводы, и невинное, казалось бы, увлечение, перерастает либо в великий грех, либо приносит огромную пользу).

Итак, лейтенант ФСБ Николай Платонов заболел «контрой» — заболел, по–видимому, тяжело и, судя по всему, неизлечимо. Подмены типа «Operation Flashpoint» или «Tactical Opps» не терпел, спорил до посинения, до хрипоты, после чего доказывал противникам свою правоту, разнося их в пух и прах в минимальные сроки и за максимальные «бабки». Играл он уже около года, практически с момента появления коммерческого релиза, знал наизусть все карты стандартной комплектации, на которых обычно и разворачивались бои в его любимом клубе «Top Gun», его ценили как талантливого тактика и стремились объединиться с ним, когда он приходил в зал.

В его игре было одно неизменное правило — играть всегда только за «Ментов», становиться «Террором» он не хотел из принципа, прочно утвердившегося в его сознании — бороться со злом в любых проявлениях. Этот принцип был внедрен в него еще в военном училище и усилен до предела старшими товарищами на работе. Воевать против «контров» он не мог физически — восставала вся его сущность.

Благодаря Николаю в клубе стали проводиться командные занятия по тактике «Counter–Strikе», он учил игроков командной игре, правильному выбору позиции, приемам ведения боя, рациональному выбору оружия. В районе стало известно, что в «Top Gun» сформирована команда «Ментов», которая разносит всех и вся (достаточно быстро — бесплатно, и практически мгновенно — если на кону были какие–либо ставки, вроде пива или компьютерного времени). Несколько команд из соседних районов пробовали меряться силами с Платоновым и его группой и уходили раздосадованные, но не обозленные — их обыгрывала действительно сильная и слаженная команда.

Проблемы начались около трех месяцев назад, когда в клуб пришел новичок, парень лет двадцати шести — двадцати семи, никак не представившийся и не искавший дружбы ни с кем. Админ усадил его в угол, взял деньги за час вперед и больше не обращал на парня внимания. Тот достал из нагрудного кармана Zip–дискету, что–то переписал на винт, поковырялся в Инете (больше для вида, чем с какой–то целью), после чего тихо исчез.

На следующий день, когда Платонов и его товарищи (в основном школьники и студенты младших курсов) уже готовились к очередному поединку с приехавшей с городской окраины командой, этот парень вновь вошел в двери клуба и опустился за первый попавшийся свободный компьютер. Через несколько минут все увидели на своих экранах приглашение — сразиться команде Платонова против одного игрока по имени «Desdichado». В приглашении было одно условие — играть на карте с VIP–персоной, которую предложит сам бросивший вызов. Это было, как казалось команде Николая, чистым безумием, и они, конечно же, согласились. У самого Платонова на мгновение что–то кольнуло в сердце — какое–то нехорошее предчувствие, он уже был готов отказаться, сославшись на неравные силы и кодекс чести, который исповедовали его «подчиненные» по команде, но в последний момент согласился.

Сервер подгрузил карту из неизвестной Платонову директории, на экранах открылись дворы какого–то большого склада, заборы, исписанные надписями на русском языке, огромные ангары, на заднем плане — высокие жилые здания (вроде бы напоминало городские кварталы). Николай предложил своим друзьям выбрать голосованием двоих, чтобы не задавить противника явным численным преимуществом. Ребята законнектились к игре, определили цель — провести VIP–чувака к выходу со складской территории, прозвучало привычное «Go–go–go!»…

Несколько шагов по двору они успели сделать. Выстрелов не слышал никто — Desdichado грохнул их всех с интервалом в 2–3 секунды, после чего был застрелен и VIP.

Платонов медленно приходил в себя. В режиме свободного полета он облетел карту и в одном из мест, совсем не приспособленных для засады, увидел «террора». Что–то знакомое было в этом имени — «Desdichado», где–то Николай встречался с ним, но вот где — вспомнить он не мог, как не старался.

Через два ряда компьютеров до Николая донесся сдавленный смешок. Платонов поднял глаза и встретился взглядом с парнем, тем самым новичком, появившимся в их клубе только вчера. Плечи его мелко тряслись от еле слышного хохота. Хитрые карие глаза с прищуром победно смотрели на Николая.

«Это он с нами играл?! — пронзила Платонова мысль. — Или он там анекдоты читает?» Автоматически (в нем проснулся старший лейтенант ФСБ) Николай вскочил со своего места и сделал несколько шагов по направлению к смеющемуся над ним (или не над ним?) человеку. Тот же, не меняясь в лице, успел нажать несколько клавиш, и Николай увидел на его экране только раскрытое окно броузера — типичный интернетчик.

Платонов положил руку на монитор и пристально взглянул в глаза парню:

— Desdichado? — коротко спросил он.

Тот, продолжая улыбаться, ответил:

— Вальтер Скотт, «Айвенго». Надпись на щите рыцаря, бросившего вызов Бриану де Буагильберу. В переводе с латинского означает «Лишенный наследства».

— Мы сейчас играли с вами? — продолжал спрашивать Платонов.

— Не пойму, о чем вы говорите. И почему вы вообще решили, что именно я могу ответить вам на вопрос о Desdichado?

— Извините, — только и оставалось сказать Платонову — он действительно не до конца был уверен в своей догадке, вызов мог прийти и из Интернета. Лейтенант вернулся на место, сконфуженно опустился в кресло и уставился в экран…

Человеком, несколько раз победившим команду Платонова, был, конечно же, Павел Громов. Это был его первый выход в свет, была явлена его первая (официальная) карта. До этого момента у себя дома он создал несколько десятков карт, которые ему не понравились и были стерты. Несмотря на то, что он виртуозно владел «Фотошопом», очень сложно было создать необходимые текстуры, так как были необходимы специальные навыки.

Он ходил по городу с цифровым фотоаппаратом, делая незаметные снимки, дублирующие полученные в камере хранения изображения, и перемежая их обычными фотографиями культурных памятников, чтобы изобразить себя туристом. Полученные кадры сливались на винт, с них делались текстуры, карта рисовалась на бумаге, потом создавался план территории уже в редакторе. Работа была кропотливая, но Павел не жалел себя, сидя за монитором и днем, и ночью, и запасшись несколькими пачками «Доширака».

За сутки, максимум за двое, выходил черновой вариант, на котором запускались боты и проводился их массовый отстрел. Потом на карте появлялись вей–поинты, которые через сутки Громовым убирались и в окончательный вариант карты не входили. Вот эти–то вей–поинты и были главным условием существования карты в принципе…

Перед записью последнего варианта карты Павел убирал все лишнее, сверял текстуры с фотографиями, изменял кое–что, чтобы нельзя было сразу узнать знакомые городские места, после чего записывал файл, копировал его на Zip и со спокойной душой ложился спать — завтра в «Top Gun» все будет проверено и отлажено.

«Черт возьми, молодцы ребята, создавшие «Counter–Strike», — думал после окончания работы над территорией Громов. — Сложно придумать что–либо более доступное и простое… Хотя об основных тренировках тоже забывать нельзя…»

И ранним утром он, взяв с собой всегда готовый чемоданчик, оставшийся с дембеля, уезжал на электричке за город, дальше дачной зоны, в почти безлюдные места. Там он выходил из вагона, на платформе незаметно оглядывался и углублялся в лес, прилегающий к железнодорожным путям, где у него была присмотрена очень удачная поляна для необходимых тренировок.

Громов присаживался на пенек в её центре, выкладывал из чемоданчика все необходимое для завтрака туриста, разводил маленький костерок и подогревал на нем банку тушенки. Перекусив, приступал к основной части занятий…

Возвращался он к обеду — ехать в обе стороны было достаточно долго. На поляне оставался только аккуратно затушенный костер — весь мусор, оставшийся после тренировки, Павел увозил с собой и выбрасывал в ближайшую урну на железнодорожном вокзале. Все это было достаточно рискованно, но Громов любил это ощущение опасности — его он ценил и в своей работе, и в «Counter–Strike». Незначительно увеличенное сердцебиение, сосредоточенность на входящих и выходящих людях, настороженность по отношению к любопытствующим соседям — Павел к этому привык, эти ощущения были в его деле естественными и самыми обычными. Работа брала свое.

Громов, конечно, предполагал, что продержаться долго он не сможет, максимум полгода, потом необходим перерыв — уехать куда–нибудь отдохнуть, чтобы не было звонков в десять часов утра, чтобы не поминать недобрым словом несуществующую Виолетту, чтобы карты оставались только картами, и ничем больше. Но работа еще не окончена, оставались еще две карты для «Counter–Strike», два выхода в «Top Gun», две победы. И тогда можно будет исчезнуть…

Но сегодня он получил внеочередное задание. Его надо было выполнить как можно быстрей, желательно в течение одного–двух дней, так как возникла угроза того, что истинная цель его работы станет известна тем, кому этого знать не положено. Но он уже не мог без «Counter–Strike», поэтому, несмотря на то, что задание было очень сложным, он все–таки начал делать новую территорию, надеясь успеть…

После первого проигрыша были еще четыре. Платонов переживал их как провалы на работе, с болью, обидой, огорчением. Его ребята в клубе тоже находились в состоянии шока — они проигрывали в любом составе на картах, предлагаемых им «Desdichado». Не помогали ни дополнительные занятия по тактике, ни товарищеские встречи с другими командами. Противник брал их самым главным фактором — неизвестностью. Они понятия не имели, что за карта появится перед ними всякий раз, когда соперник предлагал им бой. «Desdichado» же, судя по его активности, был прекрасно осведомлен о всех нычках на карте, обо всех возможных путях перемещения по ним, словно он уже неоднократно играл на них.

Многочисленные территории уже снились Платонову по ночам; он стал плохо спать, на работе бредил «контровским» сленгом, на досуге читал учебники по тактике боя моторизованных подразделений в условиях городской местности, брал уроки стрельбы у штатного инструктора, чем снискал уважение старого снайпера и получил от него в награду несколько секретов стрельбы с двух рук и комплекс упражнений на тренировку внимания и координации. Но все это не шло ни в какое сравнение с мастерством «Desdichado».

Их противник просчитывал появление отряда «контров» так, словно читал их мысли. Он занимал наиболее выгодные с точки зрения стрелка позиции, минимально перемещаясь и держа под обстрелом максимально возможные сектора. Он дразнил Платонова, периодически появляясь, в поле зрения и тут же скрываясь одному ему известными путями отхода. И самое главное — он очень метко стрелял. Чертовски метко для любителя, немножко медленно для профессионала (даже несмотря на то, что бои заканчивались уже на второй–третьей минуте).

Да, ко второму месяцу упорных тренировок группа Платонова могла продержаться против «Desdichado» уже около трех минут. Они всегда оставались в живых, но VIP обязательно погибал (а «Лишенный наследства» с поразительным постоянством подкидывал им карты именно на эту тему). Задача по доставке особо важной персоны к месту эвакуации становилась практически невыполнимой. Каждое появление «Desdichado» в клубе Платонов называл «Mission impossible», следуя нумерации — «один», «два», «три»…

Когда парень с рыцарским прозвищем появился в клубе в пятый раз (после четырех предыдущих побед), все ребята из команды Николая напряглись, переглянулись и одновременно посмотрели на лейтенанта. Тот выглядел достаточно усталым, сказывался бешеный ритм тренировок в свободное время, но вопрос победы над «Desdichado» стал вопросом чести. (На работе сослуживцы уже начинали интересоваться состоянием здоровья Платонова, начальство пустило его по большому кругу врачей в ведомственной поликлинике, но доктора ничего не обнаружили, лишь окулист порекомендовал пройти курс атропинизации и снять напряжение с глаз, уставших от длительного общения с компьютером.)

Вновь «Лишенный наследства» достал дискету из кармана рубашки, переписал территорию на винт, подключил её к серверу, предложил поединок. «Контры» вышли вчетвером. Платонов уже не грешил благородством, выпуская против «рыцаря» самых лучших ребят с великолепной реакцией и «чувством локтя». Командой были отработаны четкие схемы взаимодействия по охране «объекта»; один из мальчишек сумел наладить производство собственных карт для тренировок с элементами неожиданности — однако эти карты не шли ни в какое сравнение с теми, что предлагал «Desdichado».

«Go–go–go!..» Началось. Как и требовал Платонов, команда не двинулась с места, а окружила VIP’а и принялась осматриваться. Новая территория представляла собой улицы центра некоего города, обочины которых были густо уставлены автомобилями. Где–то вдали маячила вывеска «Макдональдса», вход в него был точкой эвакуации. Мест для засады по пути было более чем достаточно. Предстояло двигаться осторожно, дублируя действия друг друга и контролируя каждый свой собственный шаг.

Николай шел замыкающим, спиной вперед, осматривая тот сектор, что оставался сзади. Прошла первая минута игры, не было сделано ни одного выстрела, не взорвался ни один флэш. Город был мертвым, ничто не нарушало тишину, установившуюся на улицах. Периодически группа останавливалась, пряталась за машинами и разглядывала в оптические прицелы окна домов напротив и подъезды. Две минуты.

Шуршал асфальт под ногами. В наушниках слышалось тяжелое дыхание находящихся на пределе «ментов», каждый сейчас думал и действовал за двоих — за себя и беспомощного VIP’а. Невдалеке мигали огоньки «Мака». Три минуты. Осталось около двадцати метров.

Платонов дал сигнал остановиться. Все, что происходило сейчас на карте, выбивалось из привычных рамок. «Desdichado» давал пройти почти до самого конца — такого не было ни разу. И Николай сделал то, что не позволял себе делать ни при каких обстоятельствах — он отвлекся на секунду от экрана и взглянул в сторону сидящего за монитором противника. Сегодня парень сидел почти у самых дверей, спиной к Платонову, кисть правой руки у него была на несколько миллиметров приподнята над «мышкой», не касаясь её, словно он и не собирался стрелять в ближайшее время. Левая рука неподвижно лежала на клавиатуре. Фигура «рыцаря» производила впечатление абсолютно расслабленного человека, не переживающего за исход сегодняшнего мероприятия. И это подвело Платонова — он решил, что «Desdichado» находится где–то сзади и только и ждет, когда группа сломя голову кинется в двери «Макдональдса». По сигналу группа поднялась, двое побежали с VIP’ом вперед, а Николай с напарником развернулись и, отступая следом, открыли стрельбу вдоль улицы.

Через несколько секунд они были убиты. Все. Вместе с VIP’ом. И они снова не увидели не только «рыцаря», но и даже сам момент выстрелов. «Desdichado» потянулся и потер ладошки. Правая рука медленно переместилась от «мышки» к ZIP’у, извлекла на свет дискету с картой и положила её на прежнее место.

И в этот момент в клубе отключили электричество. Погас свет, остановились кондиционеры, только тускло светился голубым остаточным свечением люминофор экранов. Администратор зала засуетился, перекрыл двери, дабы не дать особо ретивым геймерам слинять без оплаты. Николай ругнулся про себя, он очень хотел подойти к «рыцарю», но в темноте в клубе можно было переломать ноги. Тогда он громко позвал:

— Desdichado! Тишина — только где–то у дверей разговаривал по сотовому админ, пытаясь связаться с аварийной службой.

Платонов крикнул вновь. И опять не получил ответа. Противник игнорировал его. Тогда, наплевав на темноту, Николай поднялся со своего места и на ощупь стал пробираться туда, где сидел «Лишенный наследства». Руки нашли только пустое кресло — он ушел. И когда в зале через минуту вспыхнул свет, Платонов убедился в том, что «Desdichado» успел ускользнуть от бдительного администратора. Они опять проиграли.

Следующие двое суток Платонов ходил как в воду опущенный. Последнее, пятое, поражение не выходило у него из головы. Он анализировал поведение в игре свое и команды и не находил в нем ошибок. Тактически все было верно, и если бы можно было сыграть еще раз… Вот тут–то и был камень преткновения — дважды сразиться с Desdichado на одной и той же территории еще ни разу не удалось. Второй попытки «рыцарь» им не давал, он убивал VIP’а без всяких условностей — раз и навсегда. И, когда Николая посетила эта мысль, он впервые задумался о происходящем как о чем–то большем, чем простое компьютерное соперничество.

Он восстановил в памяти все игры с Desdichado, все действия — свои и противника, и убедился, что парень стремился выполнить основную цель игры — не дать «ментам» сопроводить VIP’а к месту эвакуации. Группа Платонова была побочной целью — в первый раз она была уничтожена скорее из личной прихоти «террора», три следующих боя прошли без потерь — только VIP, и игра заканчивалась, практически не начавшись.

«Почему позавчера он снова застрелил всех?» — задался вопросом лейтенант. Исходя из общей тенденции игры Desdichado поступил нелогично — либо вновь взыграло желание потешить самолюбие, либо была какая–то другая цель, Николаю не понятная.

— …Платонов, очнись! — громкий окрик вывел лейтенанта из глубокой задумчивости. К нему обращался его непосредственный начальник, майор Ситников, который неслышно вошел к Николаю в кабинет и был чертовски рад тому, что застал подчиненного врасплох.

— Опять глаза красные, — констатировал факт Ситников, когда встретился взглядом с Платоновым. — Чтоб ты провалился со своими играми! Ты что, забыл, где работаешь? Если ты из–за своего хобби когда–нибудь промахнешься, то я тебе в гроб диск с твоей «контрой» положу — дабы и на том свете ты являл ангелам чудеса виртуального героизма!

— Да будет вам, Григорий Иванович, — виновато улыбнулся Платонов. — Вы же знаете, я не промахиваюсь, у меня разряд, а глаза красные — так это ветром надуло что–то.

— Вот–вот, ветром… Давай в кабинет к врачу, получи там какие–нибудь капли, и бегом вот по этому адресу (Ситников протянул маленький листок бумаги с адресом и схемой проезда). МВД помощи просит…

— Когда такое было, — удивился Платонов. — У них обычно дело не выпросишь, даже если у преступников на лбу написано, что им надо в ФСБ для явки с повинной.

— Да уж, вот такое дело, — согласился с мнением Николай майор. — Там какая–то необычная стрельба была посреди улицы, пострадал один не очень видный политик…

— Как пострадал? — поинтересовался Платонов.

— Как? Совсем пострадал. Отстрадался уж, — ухмыльнулся Ситников (он не любил само слово «политика» и всех людей, связанных с этим явлением хоть каким–то образом). — В общем, осмотришь все, прикинешь линии расследования, можешь подключать кого–нибудь из нашего отдела. Я тебя во все подробности не посвящаю, оглядись на месте свежим взглядом. Ну, давай, поторопись–поторопись…

Платонов получил табельное оружие, бодрым шагом прошел мимо кабинета медика и вышел на улицу. Новое задание, надеялся он, отвлечет его от сумрачных размышлений.

Служебный «Жигуль» домчал его до места, указанного в листке, за пятнадцать минут. Маленький переулок, соединяющий две главных улицы, был оцеплен и обвешан желтыми лентами «Do not cross», которые МВД получило в подарок от дружественной полиции одного из английских городов. В глубине переулка, уставленного по обочинам машинами, толпилась группа экспертов и оперативных работников. Судя по всему, они закончили практически все процедурные вопросы, и в данный момент что–то достаточно горячо обсуждали. Николай приблизился к месту событий, представился старшему оперативной группы и огляделся.

Переулок представлял собой скопление маленьких антикварных магазинчиков с одной стороны и закусочных — с другой. Едва ли не в самом центре улочки на мостовой лежали три тела, накрытые простынями и уже обведенные мелом. Невдалеке от них, свернувшись калачиком у дверей закусочной, лежало четвертое тело. Все четверо были мужчинами в строгих костюмах, возле каждого на расстоянии от нескольких сантиметров до метра лежали пистолеты Макарова. Старший оперуполномоченный тронул Платонова за плечо и, легонько развернув его в сторону, показал на пятый труп, привалившийся спиной к одной из машин и сидевший в усталой позе, склонив голову на грудь. И хоть он был накрыт простыней, по кровавому пятну на ней можно было догадаться, что тот был убит метким выстрелом в лицо.

— Этот, у машины — Корнилов, — тоном знатока произнес опер (будто бы Платонов всю жизнь только и делал, что изучал дело некоего Корнилова). — Жаль…

Николай сделал задумчивое лицо, скорбно кивнул и, не желая показать свою неосведомленность, отошел к группе экспертов. Те ему в двух словах объяснили, что Корнилов — достаточно влиятельный политик, представлявший в городской Думе интересы нефтяных магнатов.

— Бывают, конечно, и покруче ребята, но и этот — не из последних, — прокомментировал один из экспертов. — Наверное, кому–то стал неугоден, а может быть, запросил слишком много, кто их, олигархов, знает.

— А остальные? — кивнул в сторону мертвых тел Платонов, мысленно соглашаясь с ребятами из смежной конторы.

— Похожи на телохранителей. Зачем какому–то думскому деятелю столько вооруженных гардов — ума не приложу.

Николай оглядел место происшествия, набросал себе примерную его схему и собрался уже уходить, когда что–то привлекло его внимание — что–то неопределенное, засевшее где–то глубоко в памяти. Он остановился на полпути к машине и медленно обернулся.

Переулок. Череда машин. Пять окровавленных простыней…

«Нет».

Переулок. Машины на обочинах. Антикварные магазины…

«Опять не то…»

Переулок. Машины. Трупы. И мигающие прямо за спиной у Корнилова огоньки «Макдональдса».

У Николая заныли скулы. На мостовой у «Мака» лежала сейчас его команда и VIP, привалившийся к «BMW». Сегодня их расстреляли по–настоящему.

…Следующие два часа прошли для Николая как в тумане. Он писал отчет, разговаривал по телефону со своими начальниками и подчиненными, составлял подробный план следственных мероприятий, но мысли его были заняты только одним — два дня назад в клубе «Top Gun» при помощи лейтенанта ФСБ неизвестным человеком, носящим ник «Desdichado», была отработана схема сегодняшнего убийства депутата Городской Думы. Отработана на «отлично» и так же замечательно воплощена в жизнь.

Как и на карте двое суток назад, никто ничего не успел заметить. Машина с депутатом и его телохранителями, один из которых исполнял так же роль мелкого порученца при поездках по городу, была припаркована у одного из антикварных магазинов. Корнилов, окруженный тремя гардами, направился к знакомому торговцу стариной, четвертый телохранитель–секретарь должен был «оформить» столик в одном из кафе. Неожиданно на фоне тишины маленькой улицы, нарушаемой изредка сигналами машин и хлопаньем магазинных дверей, трое телохранителей упали один за одним с едва заметными интервалами (все это видели многие люди, сидевшие за столиками или шедшие по переулку). Раскрывшийся для стрельбы Корнилов шарахнулся за свой автомобиль, но неожиданно качнулся назад и остался сидеть на мостовой у колеса. Последний телохранитель попытался вбежать внутрь уличного ресторанчика, но последняя пуля попала ему в шею и повалила на булыжники. Звуков выстрелов не слышал ни один из многочисленных свидетелей этого беспрецедентного расстрела…

Все до боли напоминало сценарий позавчерашнего боя — особенно этот чертов «Макдональдс», который Николай терпеть не мог с момента его открытия в городе.

Платонов рванул в клуб, и через полчаса ему на Zip–дискету уже закачали ту самую карту с «Макдональдсом», которая так была нужна. Дома Николай окончательно убедился в том, что территория, предложенная «рыцарем» для поединка, и переулок с пятью трупами — это одно и то же место, только на карте были убраны или заменены некоторые детали для усложнения узнавания. Все антикварные магазины были заменены на продуктовые, а переулок превращен в улицу с односторонним движением.

Но этого было Николаю мало. Он по памяти восстановил даты предыдущих боев и сравнил их со статистикой преступлений в городе. Лучше бы он этого не делал!..

Через один–два дня после каждой игры в городе происходило убийство, классически укладывающееся в картину заказного. Неизвестный киллер убивал высокопоставленных чиновников примерно один раз в три недели — с той же периодичностью, с какой Платонов и его ребята играли против «Desdichado».

Николай по собственной инициативе посетил все места преступлений и везде обнаруживал фрагменты карт, оставшиеся в памяти. Вот здесь, возле кинотеатра, они потеряли VIP’а… А на территории вон того склада их всех впервые три месяца назад расстрелял новичок, назвавшийся странным латинским ником.

Лейтенант пребывал в состоянии, близком к шоковому. Все это время он сидел в двух метрах от преступника, удивительного своими оригинальностью и цинизмом — и ничем тот не выдал истинное предназначение виртуальных полигонов.

Проведя анализ и систематизацию данных, полученных в ходе расследования, Платонов составил подробный рапорт, приложив к нему копию последней карты и продемонстрировав её в деле майору Ситникову. Тот сидел за компьютером, раскрыв рот и глядя на бег Платонова по карте.

— Вот здесь было место эвакуации на карте, — ткнул пальцем в экран Николай, указывая на «Макдональдс». — На самом деле Корнилов шел в антикварную лавку (он коллекционировал ордена и монеты), но иллюминация закусочной — очень яркое пятно, парень не смог без него обойтись. Можно считать это его единственной ошибкой за последние три месяца.

— Ну, а если все это не больше, чем совпадение? — задал вопрос майор. — Если убивал не он? Если все эти карты делались для кого–то другого? Николай усмехнулся.

— Я был там, — он кивнул в сторону монитора, — и был побежден именно этим человеком. Никто другой не смог бы повторить его приемы — ни тактические, ни стрелковые. Это он, точно. И он еще придет в клуб.

Ситников с недоверием слушал лейтенанта…

Громов вышел из электрички и быстрым шагом направился на свою тренировочную поляну. Все было по сценарию — разжечь костер, приготовить мясо, наслаждаться пением птиц и редкостно чистым загородным воздухом… И при этом не забывать о самом главном.

Павел вытащил из чемоданчика пистолет, разобрал, разложив на промасленной тряпочке, потом аккуратно, методично, собрал его и взвел затвор. Из кармана ветровки он извлек глушитель, накрутил его на ствол, после чего установил в двадцати шагах от костра несколько пластиковых бутылок, привезенных с собой и плеснул в огонь немного воды. Потянуло дымом, да так, что плохо стало видно, куда стрелять. Этого–то и добивался Павел, трудность была создана искусственно; ведь, неровен час, стрелять придется в дождь, в туман, работа должна быть выполнена наперекор погоде.

Дождавшись, когда дым окончательно скроет из глаз бутылки, Громов сделал несколько выстрелов в их направлении. Сухие щелчки были еле слышны на фоне умеренного ветерка, колышущего ветви деревьев. Внезапно налетевший порыв ветра разогнал на несколько секунд дым — стало видно, что ни одной бутылки нет на месте. Громов с разбегу перепрыгнул через костер и подбежал к своим мишеням. Все они были прострелены насквозь, ни одна не упала просто так, от дуновения лесного воздуха. Цели были поражены профессионально.

Способности к стрельбе у Громова открылись еще в школе, когда на уроках начальной военной подготовки во время стрелковых занятий (преподаватель доверил им «мелкашку») он с легкостью попадал только в «десятки» из любого стандартного положения.

Его стали привлекать к соревнованиям. Учитель, Петр Сергеевич, подполковник запаса, не мог нарадоваться на любимого ученика, возил его с собой к еще служившим друзьям в родную часть. Там Паша пристрастился к стрельбе из автомата и табельных пистолетов. Офицеры только руками разводили, когда мальчишка с первого же выстрела поражал даже движущиеся цели.

Громову все это нравилось до состояния, близкого к восторгу. Когда руки его держали в руках пистолет, автомат Калашникова или снайперскую винтовку, он преображался до неузнаваемости, превращаясь в безошибочного посредника между пулей и целью — никогда не дрогнула рука, никогда не вытекла слеза из прищуренного глаза. Пол–оборота в стволе, семьсот метров в секунду — и бумажный кружок мишени аккуратно порывается в самом центре. Короткая очередь — и ростовая фигура падает с первого патрона. Гений. Учитель получал грамоты и благодарности, Павел — медали, кубки и звания.

По рекомендации Петра Сергеевича поступил по окончании школы в педагогический институт в родном городе на факультет физического воспитания. Учеба была в принципе неинтересной, Громов постоянно пропадал на стрельбище, был зачислен в студенческую команду, где был признан безоговорочным лидером по числу побед — как личных, так и командных. Будучи по натуре парнем общительным, любителем развлечений в компании, он очень легко сошелся с игроками в «Counter–Strike» в институтском клубе, стал тренироваться не только в тире, но и за компьютером, и в этом деле тоже во многом преуспел…

Тогда же на него обратили внимание и те люди, общения с которыми надо было избегать.

Вначале он узнал, что на студенческой краевой спартакиаде, проходившей в их городе, на стрелковых соревнованиях организован тотализатор — это произошло, когда после вручения наград к нему подошел очень серьезный мужчина в строгом костюме, отозвал в сторону и, вручив какой–то небольшой пакет, предложил дома ознакомиться с его содержимым, после чего позвонить… В конверте было очень много денег. Громов, немного подумав, позвонил.

Человек, с которым он встретился на стадионе, предложил ему работу. И жизнь Павла наполнилась новыми событиями. Он вошел в группу людей, организовывающих «предупредительный выстрел».

Громову объясняли немногое. Ему указывали человека, несколько мест, которые тот посещал в течение дня, и объясняли задачу — произвести выстрел рядом с целью с непременным условием: результат должен был быть замечен. В связи с этим приветствовались всяческого рода эффектные попадания — в телевизоры, стекла, вазы и подобные им «шумные» вещи. Павел добросовестно отрабатывал деньги, тем более, что подобная работа ему нравилась. От выстрелов из его снайперской винтовки люди становились намного сговорчивее — когда в твоей руке взрывается чашка горячего кофе и её осколки пролетают в миллиметре от твоих глаз, поневоле задумаешься о смысле жизни.

Криминальная идиллия продолжалась около года. Павел шлифовал свое мастерство в нелегальном тире на загородной даче одного из боссов, научился стрелять из оружия, в обычной жизни недоступного, из образцов секретных и очень секретных, освоил стрельбу с глушителем, на бегу, с двух рук (когда один из пистолетов направлен приблизительно в сторону противника и из него производится ряд выстрелов для отвлечения противника, а прицельная стрельба ведется с другой руки). Потенциальная стоимость Громова как стрелка выросла значительно, и ему было предложено произвести выстрел на поражение, для чего и была создана та самая цепь передачи информации, которая с тех пор исправно снабжала Павла мишенями…

Сегодня он готовился тщательнее, чем обычно. Отстрелял еще одну обойму, сменив глушитель. Присел у костра, обхватил голову руками, закрыл глаза и шептал про себя:

— Я спокоен… Я знаю исход заранее… Я убью его… Убью… Завтра.

Громов достал из кармана ту самую поздравительную открытку, которую вчера получил в камере хранения и еще раз прочитал написанное там. Имя человека, которого поздравляли этой открыткой, и было именем цели.

А дома его ждала недоделанная карта.

Спустя сутки Платонов пришел в «Top Gun» уже по приказу Ситникова — заходить к шефу вы можете со своими идеями, выходить от него — только с идеями шефа. Парни из его команды всегда были на месте. Ему сразу же освободили его любимое место напротив двери (куда он садился абсолютно рефлекторно, как истинный оперативник — чтобы видеть всех входящих и выходящих). Мальчишки уже успели за вечер сыграть несколько раз между собой и ждали, когда Николай начнет тренировку, но тот медлил. Он помнил, что между поединками с «Desdichado» обычно проходило около трех недель, поэтому ждать его в клубе в ближайшие дни глупо, но у него оставалась одна надежда — карта с «Макдональдсом» до сих пор не была удалена с клубного сервера; Платонов рассчитывал, что парень придет, чтобы закончить работу.

Дома он тщательно продумал все варианты поведения в клубе при появлении там «Desdichado», но понимал, что может случиться всякое — если он на самом деле убийца, а не разработчик сценариев, то при нем запросто окажется оружие, и тогда — пятьдесят на пятьдесят. Он не имел права рисковать жизнями людей, пришедших в клуб, поэтому должен будет максимально постараться вывести его отсюда и взять тихо, «без шума и пыли».

«Desdichado» не приходил, тренировка не клеилась. Николай угрюмо смотрел в экран, вяло отстреливался, но вопросы в наушниках не отвечал. Через двадцать–тридцать минут он вообще потерял интерес к происходящему, вышел из игры, залез в Инет, пошлялся на его безгранично–беспредельных просторах в течение часа и уже собрался уходить, когда в дверях вдруг показался «Desdichado». Платонов замер, потом выдавил из себя улыбку и взглядом спросил, указав на тот комп, за которым обычно сидел противник: «Что, играем?»

«Desdichado» кивнул. И вот тут Николай удивился и насторожился одновременно, все планы летели к черту. Если парень пришел предложить новый бой — значит, у него есть очередное задание, которое он в 3D исполнил почему–то очень быстро. И значит, его надо брать сегодня — потому что завтра на этой новой карте произойдет преступление. Платонов сделал знак своим ребятам, они подошли к нему и сгрудились вокруг, ожидая напутствий. Но Громов удивил их:

— Парни, сегодня я играю один — поверьте мне, в этом есть здравый смысл. В одиночку я доведу VIP’а — или убью «Desdichado». Сейчас для меня главное — не отвечать за других. Поэтому я предлагаю вам пройти к бару, взять для себя и меня пиво, а я попрошу админа, чтобы наш бой транслировали на главный монитор (в конце зала на противоположной стене висел проекционный телевизор, на котором во время соревнований показывали поединки вероятных претендентов на победу).

Ребята обиделись, Николай видел это по их лицам. «Ничего, пусть обижаются, — решил Платонов, — зато, если начнется перестрелка, они будут далеко».

К этому времени «Desdichado» уже занял свое привычное место, вновь на свет появилась заветная дискета, файлы слиты на сервер, коннект… Ребят, уходящих в бар, «рыцарь» проводил недоуменным взглядом, даже оглянулся на Платонова. Тот подтверждающе кивнул — им предстояла дуэль.

На экранах появилось стандартное сообщение «Вы играете в «Counter–Strike». Посетите наш сайт…» Николай осторожно сделал несколько шагов на своем респауне, осмотрелся. Они с VIP’ом были внутри какого–то здания, в котором рядами стояли игральные автоматы. Зал был выдержан в строгом геометрическом стиле, прямые стены, прямоугольные колонны, вытянутые по струнке ряды «одноруких бандитов», за стеклянной стеной — улица с несколькими припаркованными автомобилями, низкий кустарник вдоль проезжей части. Точка эвакуации была где–то снаружи; Николай в оптику осмотрел прилежащие к залу игровых автоматов дома, не увидел там ничего подозрительного, краем глаза взглянул в сторону бара и удовлетворенно отметил, что парни во все глаза, забыв про пиво, смотрят в телевизор. И Платонов пошел вперед.

VIP тупо семенил рядом, не отставая ни на шаг. Они крадучись выбрались на улицу и спрятались за ближайший автомобиль. По ходу игры Николай пытался узнать место, на котором они сейчас находились, но ничего знакомого пока не было — где в городе есть игровые автоматы, Платонов не знал, улицу, похожую на эту, в городе не видел.

Потихоньку продвигаясь вдоль дороги за кустами, Николай регулярно просматривал в прицел обе стороны улицы, искал какие–нибудь двери, окна в домах, но ничего не находил. Казалось, что эта карта создана для проверки нервной системы — Платонов шел словно по трубе в ожидании выстрела. Поймал себя на том, что стал шумно дышать — по–видимому, от волнения.

На задний план отошли мысли о том, что он играет сейчас с потенциальным киллером или его подручным — сердце бешено колотилось, отдавалось в висках. Скоро должна была появиться точка эвакуации. Как и на многих стандартных картах, в этой точке VIP’а ждал вертолет.

И когда до точки осталось около пятидесяти метров, Платонов ощутил, что все время, которое он ползет по кустам в сторону вертолета с чувством, что где–то сзади осталось несделанная работа (хотя какая работа в «Counter–Strike», кроме самой игры!). Николай остановился, задумался. Время еще было, около двух минут. И он решил вернуться туда, откуда пришел — в зал автоматов. Там, в зале, крылась отгадка сегодняшней карты, он уже видел её, но не придал значения, в очередной раз будучи обманутым эффектом присутствия. Проклятая виртуальность!..

Он стал пятиться назад, периодически повторяя тщательный осмотр улицы. Ребята в баре удивленно стали перешептываться, не понимая, что происходит. Тем временем Платонов почти вернулся к ступеням зала и поднял голову вверх — туда, где в стиле Лас–Вегаса переливалась множеством огней огромная нарядная вывеска. И сразу все стало ясно.

Там, в небе, сияли золотом шесть вензельных букв.

Два слова.

«TOP GUN».

Платонов резко поднял глаза на «Desdichado». Тот смотрел на экран телевизора, висящего над баром, и медленно отодвигал кресло от компьютерного стола. Он понял, что противник неспроста вернулся назад. И еще — Громов знал, против кого он играет.

В открытке, полученной им позавчера, каллиграфическим безликим почерком было написано: «ДОРОГОЙ КОЛЕНЬКА! ПОЗДРАВЛЯЕМ ТЕБЯ С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ЖЕЛАЕМ ТЕБЕ ЗДОРОВЬЯ И УСПЕХОВ В РАБОТЕ! ПУСТЬ ВСЕ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ СЛОЖИТСЯ УДАЧНО! СЕМЬЯ ПЛАТОНОВЫХ». Фотографии Платонова — в форме, в спортивном костюме, за рулем ведомственных «Жигулей» и на ступеньках компьютерного клуба — два дня назад были смыты в вокзальном туалете. Павла не интересовали причины, по котором его неизвестный босс дал приказ убрать Николая — деньги были приличные, поэтому вопросов Громов никогда не задавал. А причина была банально проста — некто уверенно держал руку на пульсе, утечка информации о ведении дел по заказным убийствам была налажена отлично. То, что противником Громова стал лейтенант ФСБ, вызвало крайне негативную реакцию у хозяев киллера, а то, что он помогает в расследовании последнего убийства, вызвало просто бурю негодования. Приказ прошел по цепи практически мгновенно, но даже факт противостояния такой организации, как Служба безопасности, не остановил Павла — он чувствовал непреодолимую тягу убить Платонова сначала на экране монитора…

Продолжая подниматься из–за стола, «Desdichado» начал вытаскивать из наплечной кобуры пистолет с уже навинченным на него глушителем. Зачем Громов бросил «мышку» и полез за пазуху, догадался только Платонов. Николай, резким движением сорвав с головы наушники, опрокинулся на кресле навзничь и закричал:

— Все на пол!

Через мгновение на то место, где он сидел, с хрустом осыпался простреленный монитор. Еще один выстрел прошил насквозь системный блок, стоящий на столе рядом, железный ящик качнулся и упал набок.

— Не стрелять! Всем покинуть здание! — прокричал в сторону противника Платонов. — Я лейтенант ФСБ! Сдавайся!

Продолжая кричать, Николай вырвал из кобуры ПМ, щелкнул затвором и, на мгновение выглянув из–за стола и убедившись, что люди, находившиеся в клубе, либо упали на пол, либо успели выскочить на улицу, выстрелил в направлении Громова. Еще один монитор.

Админ, запрыгнувший за барную стойку, орал в телефонную трубку так, что закладывало уши:

— Милиция! Здесь стрельба!.. Клуб «Top Gun»… Срочно, черт побери!

— Заткнись! — проскрипел зубами Павел и всадил пару пуль в витрину, разнеся вдребезги несколько пивных кружек. Сразу же наступила тишина.

Громов был не готов к происходящему. Он был мастером засад, тщательно продуманных планов, меткой стрельбы с подготовленной позиции. А тут у него сдали нервы — такого просчета за собой, как оригинальное название на карте, он не мог даже предположить, потому он и решил стрелять сразу, чтобы застать Платонова врасплох. Не получилось. Теперь для неподготовленного Громова исход мог быть только один — уйти любым способом, даже оставив цель в живых. Уйти, пусть раненым, пусть провалившим задание — раны можно зализать, репутацию заработать, а вот простреленную голову уже не заштопаешь — это он, выполнивший не один десяток контрольных выстрелов не в «Counter–Strike», а в реальной жизни, знал, как никто другой.

Несколько шагов к двери… Осторожных, неторопливых шагов… Где–то во–он за тем столом лежит сейчас, вытряхивая стекло из волос, Платонов…

Сзади раздался едва уловимый шорох. Громов замер на мгновение, потом резко обернулся и выстрелил на звук. Через долю секунду он понял, в кого попал.

У двери, ведущей в служебное помещение, спиной к залу, на коленях стоял администратор. В одной руке он держал сотовый, другая была нелепо загнута за голову, словно пытаясь вытащить пулю из шеи. Как всегда — тот, кто не при делах, погибает первым. Продержавшись пару секунд на коленях, админ рухнул лицом в дверь, до которой оставался всего один шаг. Осколки сотового телефона разлетелись по полу.

Павел чертыхнулся и вновь сосредоточился на происходящем. Держа пистолет направленным примерно в сторону лейтенанта, Громов присел, на четвереньках обогнул стулья, стоящие у выхода, потом несколько раз глубоко вдохнул и рванул в раскрытые двери.

Пуля настигла его на пятом шагу. Он пару секунд пытался удержаться на ногах от мощного толчка между лопаток, но не сумел и покатился вниз по ступенькам клуба, не выпуская из руки пистолет. Платонов кинулся на улицу и в пылу дуэли едва успел уклониться от наведенного на него оружия. Встречная пуля свистнула где–то возле лица и разбила стеклянную дверь клуба. Где–то вдалеке завыла сирена приближающегося автомобиля со спецнарядом.

Громову было очень больно. Из последних сил Павел пытался ползти на спине, оставляя за собой кровавый след, но силы быстро оставили его, ноги отказывались двигаться. Тогда он уперся спиной в бордюр, до которого сумел добраться, приподнялся на локтях и, решив продать свою жизнь подороже, стал тщательно целиться.

Платонов, приткнувшись к маленькому тополю у входа в клуб, прикидывал свои шансы в поединке с профессиональным снайпером. Судя по всему, приходилось дожидаться прибытия группы поддержки.

Пара выстрелов Громова срубила небольшую веточку над головой лейтенанта, осыпав его щепками. Николай машинально отодвинулся в другую сторону и тут же получил пулю в плечо, его отбросило лицом в траву, левая рука повисла плетью.

Надо было что–то решать, и как можно быстрее, пока Громов не поймал его на какой–нибудь очередной неточности в движениях и не всадил пулю в сердце. Платонов перекатился в сторону ступенек, несмотря на резкую боль в левом плече, приподнялся на локтях и выстрелил в направлении лежащего на асфальте Павла, тут же отметив про себя, что попал. Тело Громова изогнулось, руки подбросили пистолет в воздух. Откуда–то из области паха взметнулся фонтан крови. Предсмертный крик боли взлетел в небо и затих.

Зажимая рану правой рукой, Платонов медленно подошел к мертвому киллеру, лежащему в огромной луже крови, и убедился, что последний выстрел разворотил тому всю промежность.

— Ты абсолютно правильно выбрал себе ник — «Лишенный наследства»… — угрюмо усмехнулся Платонов. — Как вы яхту назовете, так она и поплывет…

А спецгруппа уже разворачивалась в боевой порядок, еще не зная, что бой окончен…

КОНЕЦ.

Вся земля в этом месте была жесткой спекшейся коркой; на высоте пять километров над ним зашкаливали все датчики радиоактивности. Площадь около ста квадратных километров представляла собой несколько огромных, безразмерных воронок с прилегающей к ним зоной полного разрушения. Здесь не было трупов – превратившись в пар, они давно смешались с пролетавшими над этим местом радиоактивными облаками. Здесь практически не осталось зданий – только глубоко упрятанные в землю остатки фундаментов. Здесь не было ничего. И только на глубине двухсот пятидесяти метров под землей через всю эту уничтоженную взрывами равнину ниточкой пролегал тонкий кабель в несколько жил. Когда–то он в компании с еще тысячей таких же собратьев, ныне растворившихся в ядерном пламени, соединял весь мир и лежащий в руинах город Нью–Майкрософт. И он был цел.

Это была красивая легенда. Каждый ребенок, достигший семи–восьми лет от роду, мог рассказать ее, причем с полным пониманием всех слов и терминов, употребляемых в ней. Все сомневавшиеся давно были убеждены теми, кто верил, и сами стали верить. Многие из тех, кто не смог поверить, покончили с собой. Эта легенда была единственным, что удерживало практически всех оставшихся в живых от гибели. Вся Земля стояла на краю пропасти – и лишь несколько страниц печатного текста, хранящихся в Последнем Музее, не давали ей туда сорваться.

Четыре страницы. Две тысячи слов. Их знали все. Наизусть. Без того, чтобы не рассказать эту легенду, матери всех выживших детей не ложились спать – они ежевечерно нашептывали ее текст своим чадам, безмятежно засыпавшим под сладкие слова…

«Microsoft Windows 95 – операционная система для IBM–совместимого компьютера. Операционная система – это основа любого программного обеспечения; она создает среду, в которой работают все компьютерные программы. Windows 95 вобрала в себя системные функции, которые прежде выполняла MS–DOS. Она представляет собой мощную и в то же время простую в обращении операционную систему…» Так начиналась эта легенда.

Все люди Земли – все двести пятьдесят тысяч – молились о том, что когда–нибудь слова этой легенды войдут в их дом счастливой реальностью, надеялись, что очень скоро (раньше, чем от лучевой болезни умрет последний человек) их жизнь вернется в прежнее русло – зазеленеют леса, запоют птицы, планета оживет от постъядерного сна и вновь подарит людям радость бытия. Все они верили.

И только Мартин Гринберг, мальчишка из Сиднея, ЗНАЛ, что это правда.

Шестнадцать. Странное число. Мальчик во все глаза смотрел перед собой. Их было ровно шестнадцать – не больше не меньше; шестнадцать мокрых, дрожащих от жуткого холода человек. Три женщины (у одной на руках девочка лет пяти), десять мужчин разного возраста (от тридцати до шестидесяти лет), и двое мальчиков лет по десять–двенадцать (судя по тому, как они жались к стене, их родителей среди присутствовавших здесь не было). На всех них были надеты оранжевые спасательные жилеты, из–под которых с курток и пальто тоненькими ручейками лилась вода; лужа вблизи ног каждого постепенно увеличивалась.

Все шестнадцать испуганно смотрели по сторонам, разглядывая интерьер зала, в котором они сейчас находились, инстинктивно стараясь держаться группой. Одна из женщин (та, что была с ребенком), выглядела очень плохо, свободной рукой все время пыталась уцепиться за гладкую стену, но все время соскальзывала. Вскоре она упала на колени, девочка выскользнула у нее из рук, но продолжала крепко держаться за мамину шею, что–то шепча себе под нос. Стоящий рядом пожилой мужчина попытался помочь женщине подняться, но быстро оставил эти попытки – сил явно не хватало.

Крупная дрожь сотрясала тела шестнадцати, однако постепенно их лица и руки, поначалу долгое время остававшиеся белыми, розовели, дрожь прекращалась, набегая только периодически. Мальчики, стоящие чуть в стороне, переглянулись, одновременно развязали шнурки, удерживающие на них спасательные жилеты, и отшвырнули сами жилеты в сторону, бормоча со злостью какое–то имя или название чего–то. Глядя на них, так же поступили и почти все остальные, только женщина, сидящая на полу не последовала их примеру – у нее не было сил.

И в эту секунду все шестнадцать одновременно сосредоточили свое внимание на Мартине, который, словно окаменев и не веря в результат своих экспериментов, встретился с ними взглядом. Шестнадцать пар глаз сверлили его, будто надеясь без слов узнать, кто он и что происходит. Мальчик вдруг понял, что от волнения даже не моргает; глаза стали слезиться, он стер слезы рукавом.

— Какого черта? – вдруг произнес один из мужчин. Его слова вывели из оцепенения всех – одновременно заговорили с мальчиком и друг с другом все шестнадцать человек. Мартин понял, что родным для них является не только английский язык – проскочили фразы на немецком и французском. Но ответить он им не мог – даже по–английски. Он просто не знал, что им сказать. Но хуже всего было то, что Мартин не знал, ЧТО С НИМИ ДЕЛАТЬ. Он тупо смотрел на переставшую увеличиваться лужу ледяной воды и понимал, что остался только один выход.

Из оцепенения его вывела женщина, которая отставила свою дочь в сторону, все–таки поднялась с колен и направилась неуверенными шагами к Мартину, шепча что–то о Боге. Мальчик испуганно перевел взгляд на клавиатуру и быстро набрал несколько команд.

И когда до Мартина оставалось три или четыре шага, все эти люди исчезли, словно их и не было никогда в этой комнате – только большое мокрое пятно у стены напоминало об их недавнем присутствии здесь. Хотя нет – были еще два оранжевых спасательных жилета.

Мартин Гринберг осторожно поднялся из–за компьютера, очень медленно приблизился к ним и взял один из них в руки. Тот еще хранил в себе холод океанской воды. На жилете белыми буквами было написано: «TITANIC».

— Я сделал это, — прошептал Мартин, опустив жилет обратно на пол.

А шестнадцать несчастных вновь вернулись на двести лет назад, в ледяные волны Атлантического океана, чтобы умереть там через несколько минут и так и не успеть никому рассказать о чуде, которое с ними сотворил мальчик из далекого будущего, и который после этого так жестоко с ними обошелся.

Эта история началась около четырех месяцев назад, во время очередного налета. Безумная эскадрилья стратегических бомбардировщиков выполняла свои задания с дьявольской точностью и методичностью, но к бомбежкам уже давно привыкли, как к чему–то неизбежному, как к части жизни, без которой не проходит и недели. Самолеты приближались к окрестностям Сиднея два раза в неделю – утром во вторник, в половину девятого, и ночью с субботы на воскресенье, в связи с чем эту ночь все проводили в бомбоубежищах – домашних или общественных, куда направлялись еще с вечера по привычке и где даже не слышали разрывов на поверхности – настолько обыденным было это явление.

За последние несколько лет от налетов киберавиации не погиб ни один человек – расписание входило в детей с молоком матери, взрослые сверяли по ним часы. Время, потерянное в укрытиях, люди с лихвой компенсировали чтением (правда, литературы в жилой зоне сохранилось очень мало), занятиями спортом, беседами о прошлом, которое сохранилось только в воспоминаниях тех, кто когда–то читал об этом.

Мартин, как и все дети вокруг него, не считал эти налеты ничем необычным (они родились уже после Большой Войны и не видели всего того ужаса, уничтожившего Землю). В бомбоубежищах они играли в свои, рожденные суровым временем игры (наполненные войной и дикими криками), периодически то пугая, то развлекая взрослых, сидящих вокруг. Гринберг–младший не отличался от своих сверстников, так же, как и они, проводил время бомбежек (хотя иногда отец не отпускал его в общественное укрытие в центре города, где проходили всяческие соревнования среди детей разных кварталов, и оставлял дома – порой в наказание, порой из скрытого страха; как и многие взрослые, он был убежден, что когда–нибудь расписание налетов неожиданно изменится, или взрывы проникнут на большую глубину, или случится еще что–нибудь, неподвластное человеческому пониманию).

Как всегда, это был вторник, раннее утро. Сирены, конечно же, завыли, но предупреждать было некого – многие еще с вечера ушли на ночь в укрытия, чтобы иметь возможность вдоволь выспаться, а не мчаться в бомбоубежище, сломя голову. Мартин тоже спал без задних ног – вчера выдался трудный день, они с отцом разгребали завалы в центральном районе города, где раньше было то, что называлось коротким непонятным словом «Сити». Ходили разговоры о том, что где–то под городом, на глубине метро или даже еще ниже, могло сохраниться хоть что–нибудь (никто не знал, что именно, но загадочное «что–нибудь» толкало на поиски многих искателей приключений, часть из которых нашли свою могилу в развалинах среди оплавленного стекла и бетона).

Вчера Мартин впервые скрыл от отца свою находку. Когда они спустились вниз на глубину около ста метров по провалу над туннелем метро, Гринберг–младший увидел дверь в скальной породе. Она сливалась по цвету с окружающими камнями, по причине чего была практически незаметна. Мартин кинул на нее незаметный взгляд, потом отвлек отца каким–то разговором, и они спустились еще дальше, где проверили пару раздавленных взрывом вагонов (в которых не осталось даже трупов – животные очень быстро перестроились, мертвецы пошли в ход с ужасающей быстротой). Они нашли несколько сумок с вещами, пару ботинок, практически целых, но со следами собачьих зубов. В целом день можно было считать удачным, не считая ушибленного плеча отца и нескольких царапин на шлеме Мартина, каждая из которых могла стать роковой трещиной. Мальчик, поднимаясь наверх в неуклюжем противорадиационном костюме, еще раз взглянул на неприметную, но с виду массивную дверь с разноцветным значком в центре и решил спуститься сюда как–нибудь в одиночку…

Качнулись стены – не больше, чем обычно. Наверху самолеты проходили над пустыней, которая когда–то называлась Австралия. Бомбили те места вблизи города, где в давние времена, возможно, находились какие–то военные объекты – бомбили с завидным упорством; можно было только удивляться, сколько боекомплекта было заготовлено в свое время кучкой сумасшедших, чтобы война могла продолжаться уже около пятидесяти лет. Каждый день пятьдесят лет подряд самолеты стратегической авиации заправлялись, загружались под завязку бомбами, поднимались в воздух автопилотами–роботами и проходили одним и тем же маршрутом над одними и теми же целями. Самих целей не было уже много лет, но бомбы вгрызались в несчастную землю, и это неправда, что бомба дважды в одну воронку не попадает – еще как попадает!

Мартин поднялся с лежанки, прислушался к тому, что происходит наверху. Эхо взрывов было очень далеким – благо, глубина укрытий была выбрана достаточная, даже потолок не осыпался. Если судить по часам, висевшим над выходом, через пятнадцать минут самолеты уйдут на базу. Где располагалась эта база, не представлял себе никто из ныне живущих – как не представлял, каким образом целых пятьдесят лет стратегические бомбардировщики боронят землю окрестностей Сиднея. Это было абсолютно естественным, не подлежащим обсуждению. Это было ВСЕГДА.

И, как часто случается в жизни, Мартин задал сам себе вопрос:

— Но ведь кто–то же это начал?

И, как это часто бывает с детьми в его возрасте, он захотел найти ответ. Такие вопросы, словно заноза, застревают в детском сознании, и просто требуют ответа; дети становятся одержимы идеей, Идеей с большой буквы. Одержим стал и Мартин.

Первое, что он решил сделать – открыть железную дверь с разноцветным значком.

Лицо этого человека было таким же желтым, как знаки на стенах, символизирующие могущество нерушимой корпорации; старость избороздила его морщинами, спускающимися на дряблую шею. Острый нос на высохшем лице хищным крючком смотрел немного вниз, щеки ввалились. Дополняло жуткую картину полное отсутствие волос на черепе.

Его звали Линдон Дерек, и он уже сорок восемь лет находился под землей, в огромном исследовательском центре, когда–то бурлившим людьми, наукой, экспериментами и ЖИЗНЬЮ. Последний его товарищ скончался больше пяти лет назад – по–видимому, от инсульта, уж очень он страдал от повышения артериального давления. Дерек помнил тот день и час, когда Самюэль нелепо взмахнул руками и скатился под стол в той самой комнате, в которой находился сейчас Линдон. Половина его тела отказалась служить сразу же, повисли правые рука и нога; Дерек понимал, что все эти симптомы достаточно грозные, что Самюэлю нужно помочь, но доктор умер задолго до этого происшествия, выпив практически все транквилизаторы, которые хранились в специальном сейфе Центра.

Линдон молча стоял и, глядя в глаза своему последнему другу, успокаивал самого себя. Ничего нельзя было исправить – все они постепенно оставили этот бренный мир и ушли, каждый по–своему – кто во сне в своей собственной постели, кто застрелился, кто вышел на поверхность без противорадиационного костюма, чтобы напоследок вдохнуть аромат отравленной родины, кто от многочисленных болезней, сражавших ученых и их обслугу с поразительным постоянством. Сорок восемь лет назад их было сто тридцать четыре человека – ученых, обслуги, охранников. Сейчас на поверхности пространство перед Центром украшают сто тридцать два холмика и один скелет – Самюэля закопать Линдон уже не смог, силы были не те. На первых нескольких десятках могил еще можно было увидеть маленькие пластиковые таблички с именами и датами рождения и смерти. На последних уже не было ничего, кроме выцветших бэджей с фотографиями, на которых все они были молодыми.

Периодически Дерек выходил на поверхность (примерно раз в две–три недели), чтобы поправить холмики, которые пытались сровнять с землей неуступчивые радиоактивные ветра; чтобы вернуть на место сброшенные таблички, покосившиеся кресты, унесенные бэджи. Судя по всему, многие таблички уже сменили своих владельцев, некоторые кресты и нагрудные знаки унесло ветром довольно далеко от кладбища – но это не волновало Линдона, как уже ничто не могло заставить сердце этого одинокого профессора биться быстрее.

Он все видел в своей жизни; он похоронил всех своих друзей; он был на самой страшной войне; он был смотрителем самого жуткого погоста в бывшей Северной Америке. Когда–то давно (Линдон считал, что это было в прошлой жизни) ему довелось прочитать в популярном журнале статью о том, что у сотрудников киностудии Джорджа Камерона, снявшего незабываемый «Титаник», на футболках были надписи: «Вы не можете меня испугать – я работаю с Камероном». С тех пор, как случилась Большая Война, Дерек знал свой девиз, а после смерти Самюэля написал его над входом в Центр красной краской, найденной в одной из многочисленных лабораторий.

«ВЫ НЕ МОЖЕТЕ МЕНЯ ИСПУГАТЬ – Я УБИЛ ВЕСЬ МИР».

Некому было читать эти слова – в окрестностях, впрочем, как и на всем североамериканском континенте, не осталось в живых ни одного человека, кроме самого Линдона. Жизнь Дерека с каждой смертью теряла смысл; он уже давно, около двадцати лет назад, прекратил заниматься созидательной, фундаментальной наукой, за которую просто зубами держались его коллеги – он бросил ее, когда полностью осознал свершившееся. Некому будет воспользоваться плодами трудов его и его коллег, никто не оценит по достоинству научные изыскания одного из величайших исследовательских центров, принадлежащего к великой империи Нью–Майкрософт. Многие его друзья согласились с ним, но у них хватило сил порвать нить своих жизней. Ярче всего отпечаталось в памяти Линдона то, как руководитель Центра, Милош Радович, решив покончить с собой, отравил несколько охранников большими дозами снотворного, отобрал у них оружие и прихватил с собой на тот свет еще одиннадцать человек, после чего пустил себе пулю в раскрытый рот.

Люди сходили с ума постепенно, по одиночке приходя к мысли о бесцельности существования в этом подготовленном к вечности Центре. Сначала доктор брал их на лечение, но потом понял необратимость происходящего и помог парочке из них выйти на поверхность в одних тренировочных костюмах. Общественное мнение в лице оставшихся разумными ученых осудило этот поступок, доктор был репрессирован и посажен в подвальное помещение, где благополучно перегрыз себе вены на правой руке и вылизывал раны до тех пор, пока кровь не перестала свертываться. Его нашли в блестящей багровой луже лицом вниз. На стене был кровью намалеван знак их фирмы с незначительными дополнениями, благодаря которым он стал напоминать нацистский крест.

С Самюэлем Кристенсеном они прожили вдвоем довольно долго, проводя много времени в одиночестве, каждый за своим компьютером, встречаясь только за приемами пищи, которые от длительного подземного заточения стали нерегулярными. Лениво поглощая синтетические суррогаты из неприкосновенного запаса, они столь же вяло спорили. Темы их прений были неизменны – война и ее последствия.

«Хороший был оппонент, — с грустью вспоминал Линдон. – Он один из тех, с чьей смертью у меня тоже пропал интерес к жизни».

Уже около года Дерек подумывал о том, как покончить с собой. Способов было много – лекарств после себе доктор оставил предостаточно, оружия тоже было больше чем необходимо; в конце концов, всегда можно выйти на последнюю прогулку на кладбище, причем даже можно успеть выкопать себе могилу и лечь в нее. «Вот только забросать землей меня будет некому…» — грустно констатировал Линдон и бросал эти мысли.

Он превратился в робота; он ел, пил, спал, совершал прогулки по Зимнему Саду, играл в карты с компьютером. Пытался написать мемуары, но, поняв, что прочитать их будет некому, бросил. И вот настал день, когда он осознал – он единственный человек на Земле. Последний оставшийся в живых в горниле ядерной катастрофы. И эта мысль подкосила его. Он перестал есть, практически не вставал; он целыми днями проводил на диване в центральном зале, глядя на эмблему сверхкорпорации на потолке и тайком неизвестно от кого утирая слезы в уголках глаз.

Линдон с нетерпением ожидал сумасшествия. Он засыпал и просыпался с одной лишь мыслью – поскорее сойти с ума, чтобы его сознание перестало существовать и понимать весь кошмар происходящего. Он уже понял, что сил самому оборвать свою жизнь у него не найдется, поэтому жаждал, чтобы разум растворился, слился с окружающим ужасом, и сам ужас перестал быть для него чем–то необычным, тревожащим. Остался только один короткий шаг…

Тихий мелодичный сигнал вывел его из состояния задумчивости. Сигнал, прозвучавший в этих стенах впервые за последние сорок восемь лет. Линдон, тяжело опираясь на спинку дивана, поднялся и посмотрел на экран компьютера в противоположном конце зала. Старческое зрение подводило его, но он точно знал, что сейчас в системном трее появился маленький конвертик с двойной синей стрелкой. Это означало: «Вам пришла почта».

Дерек сделал два шага к компьютеру и рухнул на пол, потеряв сознание.

Выбраться незамеченным оказалось намного проще, чем ожидал Мартин, приготовивший три оправдания для отца и два пути отступления в случае раскрытия его побега. Он просто во время очередного налета, надев защитный костюм, отправился совсем в другую сторону – к разрушенному метро. Бомбы в той части города не падали – это Гринберг знал точно, убедившись как–то раз в этом с вершины небольшого уцелевшего холма; воронок в районе станции метрополитена не было. На него не обратили внимания; в противорадиационном костюме узнать кого–либо было достаточно сложно, если только человек специально не обозначал себя какими–нибудь знаками или надписями. Костюм Мартина был безликим; никто бы не сказал его отцу, что видел мальчика во время бомбежки не в укрытии, а под открытым небом.

Гринберг–младший сумел побороть в себе страх перед открытым пространством – никогда еще на протяжении всей своей жизни он не был в запрещенное время на поверхности. И хотя он точно знал, что самолеты ни на метр не отклонятся от курса, дрожь в ногах сопровождала его примерно в течение часа. Ежеминутно поглядывая на небо, он постепенно продвигался вперед; когда его взгляд коснулся дна разрушенного метро–туннеля, в небе просвистела первая бомба. Ощущения были, конечно же, не те, что в укрытии на приличной глубине – земля внезапно ушла из–под ног, в спину ударил мощный порыв ветра, а через пару секунд в ушах загрохотало, да так сильно, что Мартин зажмурился от накатившей волны ужаса. Он никогда не слышал реальных звуков взрыва бинарной бомбы; он понял, что теперь никогда не сможет спокойно спать в укрытии во время бомбежки, и представил себя на месте своего отца, который иногда при колебании плафонов под потолком тревожно поглядывал на сына и нелепо улыбался, пытаясь этим его успокоить.

Спускаться вниз пришлось достаточно быстро – рев наверху не прекращался ни на мгновенье. Вскоре показалась наполовину присыпанная бетонной крошкой заветная дверь. Мартин остановился в пяти шагах от нее и пристально взглянул на незнакомую эмблему. Это напоминало колышущийся на ветру флаг с человеческим лицом в центре. Человек не эмблеме мирно улыбался входящим на протяжении многих лет; вот и сейчас при приближении к двери Гринберг почувствовал волну тепла, исходящую от этого лица. Ему стало спокойнее, намного спокойнее; дрожь прошла. Он понимал, что за дверью с такой эмблемой не может быть ничего опасного, угрожающего для жизни. И он подошел к ней вплотную, коснувшись шершавой, немного погнутой взрывной волной поверхности двери; провел перчаткой по нарисованному лицу; костюм не давал Мартину ощутить холод металла, но мальчик почувствовал его интуитивно. Он отстегнул от бедра маленькую саперную лопатку и принялся расчищать периметр двери от бетонной крошки и арматурных обломков.

Работа была трудной – запас кислорода в костюме был ограничен, Мартину приходилось рассчитывать каждое движение, чтобы не дышать слишком интенсивно. Он хотел расчистить вход сегодня, за одну попытку. В следующий раз Гринберг надеялся приступить к ее открыванию. Через полтора часа показался комингс двери – весь периметр был очищен. Мартин постарался на славу – он очень боялся, что дверь будет открываться наружу, и даже самая маленькая преграда не даст ей открыться. Напоследок он осмотрел стальной лист с эмблемой, нашел на нем несколько замочных скважин и завалил дверь большим покореженным листом пластика, вытащенным из сгоревшего вагона метро.

Во время следующего налета, ночного, он еще поздним вечером выбрался из укрытия, взяв собой еще пару комплектов кислородных баллонов, и направился к таинственной двери. Несколько фонарей тоже оказались нелишними; мрак, царивший в метро, был непробиваем для глаз.

Мартин отвалил в сторону лист пластика и извлек из бездонных карманов приготовленные отвертки, старые ключи, маленькую ножовку (на нее он посмотрел с сожалением – размеры пилки никак не соотносились с предполагаемой толщиной листа двери).

Несколько ключей он сразу отбросил в сторону – они просто не подходили к скважинам. Две отвертки очень быстро сломались – от волнения Гринберг, вместо того чтобы почувствовать внутренности замка, сильно надавил на рукоятки и обломал их.

— Отец, конечно же, сразу обнаружит их пропажу, — прошептал Мартин, но это не остановило его. Он продолжал ковыряться в трех замках этой двери в течении двух с половиной часов. Грохот разрывов на поверхности стал для него привычным, не то чтобы он перестал на него реагировать, но его увлеченность происходящим поставила перед ним непроницаемую завесу. Мартин только тогда замечал, что самолеты еще в воздухе над Сиднеем, когда взрывная волна заставляла его уронить отвертку или кусок проволоки, из которого он навертел себя крючков разных размеров.

Время шло, кислород заканчивался. Дверь по–прежнему оставалась закрытой. Мартин едва не выл от досады; он четко видел, что за этой дверью решение многих, если не всех проблем. Ему просто необходимо было войти внутрь. Он с горечью пнул дверь ногой и уселся на камни, перебирая в руках самодельные отмычки.

Вдруг незнакомый звук вмешался в происходящее. Что–то большое падало с неба. Падало не со свистом, свойственным стабилизаторам бомбы – звук был низким, густым, гипнотизирующим. Мартин приподнялся и вышел на свободное место, с которого было видно ночное небо в горловине ущелья. Какое–то темное пятно неслось сквозь облака, периодически закрывая собой звезды. И это пятно приближалось.

Гринберг никак не мог понять, что это, но дрожь, вновь появившаяся в ногах при появлении этого звука, заставила его начать спускаться ниже, вглубь туннеля. Найдя в знакомых лабиринтах ответвление, мальчик втиснулся в небольшую щель и замер в ожидании.

Через мгновенье звук внезапно прекратился. Мартин высунул голову наружу – и тут же ударная волна обрушилась на него, прижав к стене расщелины. Это был не взрыв бомбы – что–то упало с неба, завалив наполовину выход из метро. Клубы бетонной пыли заполонили все вокруг Мартина, луч фонаря не мог пробиться сквозь них и плясал всего в паре метров перед мальчиком световым пятном.

Пыльная преграда рассеялась через минут десять – все это время Мартин неподвижно просидел на своем месте, успокаивая бешено колотящееся сердце и глядя на стрелку кислородного баллона, постепенно переползающую из желтого сектора в красный. Когда луч фонаря смог достать до противоположной стены шахты метро, Мартин выбрался из своего убежища и взглянул вверх.

Поперек горловины ущелья, частично закрывая собой ночное небо, лежал развалившийся при падении самолет — стратегический бомбардировщик ВВС США, выработавший свой моторесурс во время очередного вылета. Его фюзеляж раскололся пополам, хвостовая часть осталась где–то снаружи, а кабина пилота рухнула почти на самое дно. Гринберг никогда в жизни не видел самолет так близко, его охватило чувство, схожее с паникой, но через несколько секунд он понял, что бомбардировщик мертв, как и все вокруг него. И тогда он начал подниматься обратно к своей ставшей ему родной двери. Приблизившись к ней, он понял, что работа окончена.

Огромное многометровое крыло вонзилось в дверь и вынесло ее далеко в сторону. Дверной проем зиял таинственной чернотой. Мартин еще раз посмотрел на датчик кислорода и шагнул внутрь.

Фонарь выхватил из темноты скелет, лежащий у самого порога с рукой, протянутой к выходу. Кто–то то ли пытался выйти отсюда много лет назад, то ли хотел закрыть за собой дверь. Переборов страх, Гринберг перешагнул через кости, прикрытые обветшавшей униформой, и прошел дальше. Узкий коридор вывел его в довольно просторное круглое помещение со множеством погасших экранов на стене. В центре зала находился такой же круглый стол, или, скорее, пульт с несколькими компьютерами. О компьютерах Мартин знал от своего отца, тот рассказывал ему об этом не очень много, так как и сам был недостаточно информирован (он родился уже после Большой войны, которая уничтожила практически все работающие компьютеры на Земле, превратив их в бесполезный хлам электромагнитным импульсом).

Гринберг приблизился к пульту. За ним оказалось еще три скелета, сидящих на полу спинами к внешней стене. На форме одного из них можно было разглядеть нашивку «Служба контроля». Мальчик шагнул к нему, чтобы найти какие–нибудь документы, объясняющие нахождение этого человека здесь, но тут запищал датчик кислорода. Воздуха оставалось только на обратную дорогу.

Мартин застыл на полпути к скелету. Его детское сознание не могло дать ему так просто уйти из таинственного места, где много лет назад обитали люди из загадочной «Службы контроля». Он знал, что уже сегодня днем после налета здесь будет много народу, никто из ныне живущих никогда не видел настоящего самолета, не только Мартин; тем более из этого бомбардировщика можно попытаться извлечь что–нибудь полезное (хотя он, конечно же, «фонит» так, что внести какую либо деталь в жилую зону — практически невыполнимая задача. Но не это важно – искатели приключений найдут эту дверь, потому что завалить ее чем–нибудь у Мартина сил не хватит – все более или менее подходящие обломки вагонов самолет одним движением смахнул на самое дно шахты, придавив там все пилотской кабиной. И он стал искать аварийный кислородный комплект.

Он сумел открыть огромное число разных шкафчиков, ящиков, люков и дверей в разные служебные помещения. Он понимал, что точка возврата уже пройдена, он погибнет по дороге домой от недостатка кислорода, и поэтому искал с все возрастающим упорством. И удача улыбнулась ему. В одной из маленьких комнаток он нашел в стене кислородный кран с универсальным наконечником. Ему удалось заправить два комплекта баллонов, после чего кран в стене издал тонкий шипящий звук и давление в нем упало. Но Мартину было достаточно того, что он успел перекачать, чтобы продержаться внутри еще около трех часов. И он занялся компьютерами.

Самым простым оказалось включить один из них, самый большой. Кнопка «Power» вызывала у него однозначную реакцию – он нажал на нее, ящик под столом низко загудел, из–под него выдуло маленькое облачко пыли, послышался слабенький треск – там внутри что–то работало. Через мгновенье вспыхнул экран того, что отец называл монитором. На черном фоне появились несколько строчек на английском языке, заканчивающихся многоточиями, после чего выскочила надпись «Starting Windows…», и на экране появилась та самая эмблема с двери – разноцветный флаг с лицом на нем.

— Windows… — прошептал Мартин. – Та самая Windows…

Ему захотелось стереть пот со лба, рука в перчатке метнулась к лицу и стукнулась о стекло шлема. Гринберг вздрогнул и словно очнулся от сна. Флаг исчез. На ровном голубом фоне монитора светились какие–то значки – «System», «Trash», «Fucking Documents» и еще несколько без подписей. На столе рядом с монитором лежала какая–то штука размером с ладонь; из нее выходил провод и убегал под стол. Больше всего она напомнила Мартину крысу–мутанта. Поверхность «крысы» была отполирована прикосновением рук (Гринберг оглянулся на скелеты – кто–то из них держал ее в руках много лет назад). Мальчик положил на нее свою ладонь – пальцы в перчатке были несколько великоваты для этого устройства. На экране шевельнулась какая–то стрелка – Мартин вздрогнул и убрал руку. Потом протянул ее вновь – стрелка ползла по экрану, повинуясь его движениям. И вот тут ему стало по–детски любопытно. Он, не глядя за спину, ногой достал кресло на колесиках, втиснулся в него с некоторым трудом (мешали баллоны на спине) и стал нажимать на «крысе» кнопки, тыкая ей во все значки на столе. Через десять — пятнадцать минут до него дошел принцип хранения информации внутри компьютера (хотя он по–прежнему был уверен, что монитор – самая важная часть умного устройства, ящик под столом его не заинтересовал). Пройдя через такие вещи, как «Explorer», он догадался, что в компьютере содержится много всяких интересностей (правда, когда на экране появилось несколько фотографий обнаженных женщин в довольно непристойных позах, его мальчишеский взгляд дольше, чем положено, задержался на них).

Гринберг понимал, что эта штука перед ним на столе существовала до войны в огромном количестве. Из рассказов отца он знал, что компьютеры были практически у всех на Земле (не говоря уже о лунных станциях, которые были уничтожены точечными ударами арабов одними из первых). И еще он знал, что когда–то все люди Земли могли связаться друг с другом с помощью компьютера. Отец не смог объяснить сыну, что такое «электронная почта», поскольку и сам никогда в жизни ее не видел, но связь с любым гражданином огромной планеты с помощью этой умной штуки – все–таки здорово! Он еще порылся в глубинах выпадающих прямоугольников с разными названиями и вдруг увидел строчку, привлекшую его внимание.

«All We Are».

— Все мы, — проговорил про себя Мартин и, подведя стрелку к этим словам, щелкнул кнопкой «крысы».

«Scanning global net…»

Мальчик ждал. На экране вместо стрелки вращался маленький глобус, не отвечающий на прикосновение к кнопкам. Через пару минут глобус исчез; перед глазами Мартина появилось маленькое окошко (впечатление от раскрывающихся прямоугольников было именно таким – они напоминали окна).

«The search is completed. One removed resource is found».

Мартин, раскрыв рот, смотрел на одинокий значок в маленьком окошке – кусочек паутины с подписью под ним «The center of Time Research».

— Что это значит? – громко спросил сам себя Гринберг. – Там кто–то есть? Или пятьдесят лет назад там забыли включенный компьютер?

Выбора не оставалось – стрелка ткнулась в значок. Появился вопрос: «Want to send the letter?» Ответов было всего два – «Yes» и «No». «Небогато». Мартин ткнул в «Yes», после чего в появившемся редакторе напечатал, с трудом находя одним пальцем буквы на клавиатуре, которую выкатил на специальной полочке из–под стола, и проговаривая вслух:

— Здравствуйте. Меня зовут Мартин Гринберг. Я в Сиднее. Кто и где вы?

Кнопка «Send Now». Что мигнуло в углу экрана.

«The message is sent. Will wait for confirmation?»

— Конечно, буду ждать, — взглянув на датчик кислорода, который приветливо светился зеленым, сказал Мартин и, откатившись в кресле от стола, отправился в очередной раз исследовать помещения, которые он не сумел открыть.

Линдон очнулся на полу вблизи компьютерного стола. Какого черта он встал с дивана? Сильно болела голова и правая рука – он не ударился им, но, видимо, пролежал без чувств довольно долго, кисть затекла и сейчас давала о себе знать сильным покалыванием в пальцах. Дерек, опираясь на спинку кресла, приподнялся на колени лицом к экрану компьютера и едва снова не упал – в трее действительно горел конвертик.

— Этого не может быть… — прошептал ученый. – Сорок восемь лет… Это сбой. Или чье–то отсроченное послание. Наверное, кто–нибудь из наших, решив в очередной раз повеситься в туалете, накропал послание будущему поколению, указав в настройках что–то вроде «Открыть через двадцать лет». И вот время пришло…

Успокоив себя как только можно, Дерек аккуратно навел мышку на конвертик и щелкнул. Распахнулось маленькое окошко. Линдон прочитал текст, напечатанный Мартином, и устало опустился во вращающееся кресло.

ОДИНОЧЕСТВО КОНЧИЛОСЬ.

— Привет, Мартин. Меня зовут Линдон Дерек. Я ученый из Центра по исследованию Времени. Я живу один уже пять лет… — вслух читал потрясенный Гринберг. – Как ты сумел со мной связаться? Ответь обязательно.

Так началась переписка Мартина и Линдона Дерека, которая продолжалась около месяца. Мальчик скрыл от отца факт контакта с профессором из Нью–Майкрософт, сумев замаскировать–таки вход в зал «Службы контроля», а через две недели найдя из нее выход на поверхность в двухстах метрах от шахты метро. За это время ученый сумел отправить мальчику огромное количество обучающей литературы; ребенок впитывал в себя все, словно губка, научившись работать на компьютере в объеме простого пользователя уже за две–три недели. К сожалению, на базовом компьютере «Службы контроля» было установлено крайне мало прикладных программ, в основном это был софт довольно непонятного назначения, большинство исполняемых файлов обращалось просто в никуда (Мартин, побеседовав на эту тему с Линдоном, подозревал, что данные файлы запускали камеры наблюдения, активизировали приборы военного назначения – но все это было не более, чем догадки). Но мальчишка сумел включить еще два компьютера в служебных помещениях, после чего жизнь пошла веселей.

А потом случилось несчастье. Отец Мартина во время запуска очередной восстановленной ветроэнергоустановки упал с большой высоты и сломал себе обе ноги. Лечить его было некому. Весь уход за калекой лег на плечи Мартина, он стал намного реже бывать у компьютера, чем вызвал беспокойство Линдона, привыкшего к ежедневным сообщениям электронной почты. Он искренне сочувствовал мальчику, на которого свалилось горе. И тогда же между ними возник разговор на тему «С чего все началось».

Пытливый ум Мартина, терпящего все тяготы заботы за обезноженным отцом, обострился необычайно. Оглядываясь вокруг, ребенок не мог смириться с происходящим. Он первым и задал вопрос Линдону:

— Как началась война?

Профессор, сидя за компьютером, долго размышлял над ответом. Когда в Центре еще было много народу, между учеными часто разгорались споры на ту же тему – какая сволочь развязала эту войну? Дерек помнил, что пятьдесят лет назад в мире было относительно стабильно, никто не жаждал чьей–нибудь крови, русские жили в мире с американцами, арабы с евреями, Индия с Пакистаном. Он помнил свои ощущения, когда узнал, что война началась, что двери закрыты наглухо, что его семья уже давно сгорела в горниле ядерного пламени. Он помнил, как первые несколько дней хотел лишь получить ответ на вопрос: «Зачем?» Он был не единственным, кто метался по коридорам Центра, криками поминая Господа; кто тайком в своих комнатах зажигал свечи за упокой детей; кто стоял соляным столбом у шлюза, отделявшего живых от радиоактивной пустыни. В отличие от Мартина профессор не проводил большую часть жизни в противорадиационном костюме – но это не добавляло оптимизма. Ноги периодически сами приносили его к выходу из Центра; он выглядывал в глазок из бронелинз и, видя перед собой длинные цепочки могил, вновь и вновь спрашивал себя и своих друзей:

— Как мы потеряли эту планету? Кому было нужно все это?

Друзья разводили руками, а по ночам плакали над семейными фотографиями; на утро кого–то можно было недосчитаться…

Постепенно, с течением неумолимого времени, актуальность вопроса стиралась; исчезали грани между разумом и безумием, вопрос был забыт. И вот мальчишка из далекого Сиднея всколыхнул в ученом давнишнюю боль. «Раз уж я остался в живых – может, попробовать найти ответ на этот вопрос?» — однажды после получения очередного письма подумал Линдон. Мартин пробудил в нем интерес к жизни и подтолкнул его на поиски ответа, напомнив, что профессор в данный момент находится вблизи самого мощного уцелевшего из–за большой глубины расположения компьютера.

Дерек попытался вспомнить структуру сети Центра. Каждый из ученых, занимающихся разработками для Нью–Майкрософт, имел доступ к Мозгу только через Милоша Радовича, который знал пароль. Всякий, кому было необходимо подключить к своему личному компьютеру мощь главного, должен был дать запрос директору Центра, обосновать свою просьбу и получить временный пароль, сгенерированный при помощи постоянного. По окончании работы и выходе из сети временный пароль терял силу и больше не мог быть использован никогда.

Дерек был уверен, что Мозг хранит хоть какую–то информацию о начале военной катастрофы – ведь они занимались изучением проблем, связанных с использованием Времени, с изменением скорости и направления его течения. Компьютер с момента своего запуска содержал в памяти все события, заложенные в него терпеливыми руками хроноспециалистов. Он помнил неандертальцев и Луи Армстронга, динозавров и Стивена Спилберга, Колумба и «Ку–Клукс–Клан»; он помнил рушащиеся небоскребы Нью–Йорка и смерть Робеспьера; он знал все песни «Битлз» и романы Хемингуэя. И он должен был помнить, как началась война. Надо было только узнать пароль Радовича.

…Линдон тихонько толкнул дверь личного кабинета директора и шагнул внутрь. Сколько раз он входил сюда за последние пятьдесят лет? Самому Дереку уже исполнилось семьдесят два года, а Милош, наверное, не дожил бы этого дня, даже если бы не застрелился – ему уже тогда было далеко за сорок…

Гробовая тишина, портрет Милоша в черной рамке над его столом, толстый слой пыли на всем – кресла, пол, стеклянные шкафы были покрыты им, словно снегом.

— Здравствуй, Милош, — кивнул Линдон портрету. – Хочу немного похозяйничать здесь, — он обвел руками вокруг себя. Даже такое слабое движение вызвало волны в пыли, устлавшей стол; Линдон вернулся в коридор, раскрыл хозяйственную нишу и, достав оттуда необходимые принадлежности, навел в кабинете Радовича относительный порядок, прежде чем опуститься за компьютер.

Положив руки на клавиатуру, он ждал загрузки системы, после чего ткнул мышкой в значок «Big Brain» и с ухмылкой взглянул на появившееся «Enter Password». Это и было то, чем ему предстояло заняться в ближайшее время. А в это время Мартин, сидя у изголовья умирающего отца, тайком читал секретные материалы Центра, пересланные ему Линдоном (тот давно уже снял с них гриф секретности – на Земле не осталось людей, от которых стоило прятать эти разработки)…

Вначале Дерек предположил, что ничто человеческое не было чуждо и Милошу – директор мог просто записать куда–нибудь пароль (в рабочий блокнот, на обороте фотографии жены или еще где–нибудь). Сам того не подозревая, он начал так же, как начинали многие хакеры – очень часто нужное оказывается на поверхности; Дерек обыскал весь кабинет директора, пролистал каждую книгу в его библиотеке, перевернул ковер, простучал стены в поисках сейфа, перерыл карманы всех костюмов в шкафу (и с ужасом подумал, что пароль был в том пиджаке, в котором Милоша опустили в радиоактивную могилу). Этот путь поиска пароля не дал положительного результата – а Линдон выбыл из борьбы за пароль на двое суток, у него поднялось давление, закружилась голова и, побоявшись свалиться с инсультом, как и Самюэль, он щадил себя до тех пор, пока не пришел в норму.

Следующим этапом Дерек направился в комнату, которая была закрыта во время нормального функционирования Центра и носила гордое название «Служба Контроля». «Интересно, что же объединяет этот отдел Центра и тот компьютерный зал, в котором Мартин нашел компьютеры?» — размышлял Линдон, вытаскивая из оружейной штурмовую винтовку и зарядив в нее несколько патронов; потом он направился к заветной двери и, не долго думая, вынес ее замок двумя выстрелами. Дверь услужливо распахнулась от двойного удара; Дерек, чувствуя себе ковбоем, закинул винтовку на плечо и шагнул внутрь. Его интересовало, чем занималась эта служба контроля и какие программы для своей работы ребята из этого подразделения ставили на свои машины.

Линдон рассуждал так (вспоминая свою далекую молодость и несколько кредитных карточек, похищенных в школьном возрасте через Интернет) – если где–то есть компьютеры, то всегда найдется кто–нибудь, кто захочет незаконно воспользоваться данными на этих машинах; и поэтому должно существовать подразделение, которое обязано воспрепятствовать такому проникновению. И сотрудники этого подразделения должны в совершенстве знать не только свое «оружие», но и «атакующий софт».

«Черт возьми, я помню даже такие слова, — гордо подумал Дерек. – До маразма мне еще далеко…»

Он включил один из компьютеров в помещении Службы Контроля и погрузился в изучение его содержимого. Огромное, просто немыслимое количество информации оказалось ему непонятно – все–таки он был человеком, в основном занимающимся фундаментальной наукой, большинство расчетов за него производили коллеги из вычислительного отдела. Но не все было так плохо – он сумел найти программу, защищающие компьютеры от поиска файлов с паролями; изучив ее мануал, где перечислялись поименно многие подобные программы, которые данный софт блокировал, найти их на компьютере не составило труда.

Перепробовав несколько таких приложений, профессор остановил свое внимание на одном из них, у которого была еще самая большая база для перебора пароля по словарю (на случай неудачи). Времени у Линдона было хоть отбавляй, он подключился к компьютеру Милоша и запустил программу, после чего продолжил чтение дневника директора, который нашел в столе. Перед его глазами проходила вся картина сумасшествия великого ученого, раздавленного всемирной катастрофой.

Эта запись была последней. На следующий день, если судить по дате, поставленной под ней, Милош взял пистолет и отправил на тот свет одиннадцать человек… Линдон был одним из тех, кто видел, прижавшись в коридоре к стене, как, прежде чем пустить пулю в себя, Радович несколько раз выстрелил в эмблему на двери Службы Контроля – и только потом вынес себе мозги. Щербины в двери потом замазали – но от этого они еще больше выделялись на лбу человека, улыбающегося с нее. Дерек не заметил, как задремал – по–старчески, пустив слюну на воротник заношенной рубашки, и выронив на пол тетрадь Милоша. Ему снился мальчик по ту сторону океана…

Мартин воткнул лопату в землю. Работа была закончена; его отец, скончавшийся от тяжелой болезни, последовавшей за травмой, покоился сейчас с миром в земле родной Австралии, и его могилу поливал радиоактивный дождь. Гринберг остался один в этом мире, несмотря на большое количество людей, окружающих его. Мать Мартина не пережила тридцатилетний рубеж – лучевая болезнь каким–то непостижимым образом настигла ее, когда она была беременна вторым ребенком. Больше родных у Гринберга не было.

Самым близким человеком ему сейчас стал профессор Дерек из Нью–Майкрософт. Переписка с ним оживилась. Те материалы, с которыми мальчик ознакомился, дали ему понять, что Центр достиг в своих экспериментах небывалых успехов, касающихся непосредственно Времени. Он задавал Линдону огромное количество вопросов; профессор едва успевал отвечать на них. А когда к вопросу «Кто это сделал?» присоединился вопрос «Можно ли все исправить?», Дерек всерьез задумался.

— У меня под ногами в бетонном коробе компьютер, управляющий Временем, — произнес Линдон для самого себя. – А я хочу найти пароль, чтобы узнать, как началась война. Дьявол меня побери, но я ведь могу вернуть все назад – если найду тот день и час, когда первые ракеты взмыли в небо!..

Поиск файлов с паролями по какой–то причине результатов не дал. Тогда Дерек начал перебор паролей по словарю, отметив про себя, что за то время, которое программе понадобится на большой Оксфордский словарь, он в состоянии ознакомиться с трудами своих коллег из других отделов. Работа поглотила его…

Перетащив все доступные и понятные книги из библиотеки в кабинет Милоша, Линдон читал их и периодически бросал взгляды на монитор. «Access is denied» — видел он постоянно на экране. Время перестало для него существовать. Перед ним из полувековой давности вставала полнота картины тех трудов, над которыми работал их Центр. Ученый вновь открывал для себя забытые законы и теоремы, постоянно помня фразу из дневника Радовича: «Ну почему Господь проклял Америку?»

Сколько прошло времени с момента запуска программы, Линдон не знал. Он ел и спал прямо в кабинете, запасшись сухим пайком из подвалов Центра. Старческий организм мобилизовался из последних сил; изучая теорию перемещений во времени во второй раз в своей жизни и заново осознавая ее, Дерек сгорал как свеча. Но он должен был успеть две вещи – подобрать пароль и суметь передать Мартину максимум информации в самой доступной форме.

Тоненький звоночек вывел его из транса поглощения информации.

— Просмотр основной базы паролей закончен. Доступ не получен. Подключить к просмотру все доступные словоформы и цифровые сочетания? — прочитал Дерек. – Ну конечно! – и он, ответив «Да», продолжил самообразование.

На другом конце ниточки, соединяющей профессора и Мартина, из принтера с завидной быстротой для устройства, простоявшего в бездействии почти пятьдесят лет, вылетали страницы текста, переработанного Дереком для Гринберга. Мальчик просто не мог себе представить, каких сил требовало все это от ученого, как таяло на глазах здоровье Линдона. Профессор уже практически не передвигался по Центру; появилась одышка, нарушился сон. Он превратился в машину не хуже главного компьютера; его работоспособности позавидовали бы многие молодые люди. И вот когда работа была практически закончена, компьютер вновь позвал его к себе звонком.

Дерек с огромным трудом встал с дивана, на котором отдыхал по своему расписанию. Ноги подкашивались от слабости, в последнее время Дерек почти ничего не ел. Он вдруг воочию увидел решение всей проблемы Времени и Большой войны и не мог тратить драгоценные часы своей жизни (быть может, последние) на такую роскошь, как питание. На мониторе горело сообщение:

«Просмотр окончен. Обнаружено одно сочетание, разрешающее доступ. Просмотреть?»

Дерек молча нажал «Enter». В маленьком красном окошке, точном аналоге того, в которое надо было ввести пароль, появилось слово из пяти букв.

Линдон закрыл глаза. Он ожидал чего угодно, но только не этого.

«Кто придумал сделать так, чтобы его имя я слышал каждый день по нескольку раз?» — вспомнил он строчку из дневника Радовича. – «Сегодня я проснулся от того, что громко произнес это имя вслух…»

«BILLY». И бесконечные лица очкарика на эмблемах…

— Билли, — прошептал Дерек. – Надо срочно сообщить Мартину…

Он слабеющими пальцами набрал письмо мальчику, прицепил к нему последние файлы по экспериментированию со Временем и отправил этот пакет информации по назначению. После чего, прищурив подслеповатые глаза, ввел пароль, положил голову на ладони и умер, сидя за компьютером, который оживал от пятидесятилетнего сна. Через двое суток, когда трупное окоченение закончилось, тело Дерека медленно сползло с кресла и упало у стола в стопку книг по темпоральным эффектам…

По длительному молчанию профессора Мартин понял, что случилось несчастье. Подождав месяц, который мальчик потратил на тщательное изучение присланных Дереком материалов, он помолился за упокой души Линдона и впервые за все это время попытался войти в Большой Мозг. Пароль «Билли» он твердил наизусть; когда он, наконец, применил его по назначению, подключение произошло; и через некоторое время Мартин решился на эксперимент. Он вытащил из холодных вод Атлантики шестнадцать тонущих человек, а затем вернул их обратно. Зачем был нужен этот достаточно бесчеловечный опыт, Мартин не смог объяснить даже самому себе (ему еще долго снились те два мальчика, которые оставили свои жилеты в комнате Службы Контроля, прежде чем вновь окунуться в волны с ледяной крошкой). Но факт остается фактом – Большой Мозг умело управлял прошлым. Профессор неоднократно уточнял, что с будущим могут быть проблемы, но Гринбергу до будущего не было никакого дела. Все свое свободное время он проводил за компьютером, пытаясь правильно сформулировать условия поиска.

Кислородный кран, так быстро замолчавший в первый день, внезапно начал исправно функционировать, что дало мальчику невероятную свободу. Он открывал в себе большие способности, самостоятельно осваивая основы информатики и алгоритмизации, логики и программирования. В Большом Мозге были скрыты поистине неисчерпаемые объемы информации. И вот настал день, когда Мартин Гринберг мог сказать самому себе, что запрос на поиск готов. Компьютер найдет в прошлом того, кто послужил катализатором в страшной народоубийственной войне. Найдет и доставит сюда в «Службу Контроля», под разноцветный флаг на потолке. И мальчик знал, что он с ним сделает…

Подготовка была долгой. Команды вводились тщательно, каждый символ проверялся неоднократно. Сердце нещадно колотилось в груди мальчика; настал день, ради которого работал и умер Линдон Дерек; день ответа на самый главный вопрос.

Последнее нажатие клавиш. Тишина. Побочный эффект в виде головокружения и временной потери ориентации в пространстве. Негромкий хлопок, всегда предшествующий материализации объектов.

Перед ним у стены стоял человек. Невысокого роста, в строгом деловом костюме. Он испуганно озирался по сторонам, а потом увидел встающего из–за компьютера Мартина и испугался еще больше. А секундой позже он увидел эмблему на потолке.

На флаге было его лицо. Его улыбка, его очки, его летящий флаг. И все встало на свои места. Война была случайностью, порожденной компьютерами. И Большой Мозг не смог выполнить ничего более действенного, чем найти того, кто все это придумал. Он нашел и доставил его сюда.

Мартин шагнул к напуганному человечку и припрятанным на этот случай гаечным ключом вышиб ему мозги. После чего вернулся на свое место и стал ждать реакции Времени.

Стены поплыли вокруг мальчика. Зрение стало нечетким, заложило уши; он попытался лечь на пол, но не успел – что–то мощно толкнуло его в спину, и последнее, что он запомнил в этой жизни – как его шлем разбивается об угол стола…

…Он бодро шел по залитой ярким солнцем улице домой. Сегодня последний учебный день, завтра – каникулы, а отец обещал ему показать Большой Барьерный риф!.. По обочинам улицы зеленели деревья, газоны были полны цветов и сочной травы. Лето в Австралии было в разгаре. На крыльце дома сидел отец; он приветливо помахал сыну рукой, еще издали заметив того.

— Эге–гей, Мартин! – закричал он. – У меня кое–что есть для тебя!

Гринберг–младший прибавил шагу. Когда он вошел во двор, отец протянул ему средней толщины брошюру в мягкой обложке:

— Вот так, черт меня побери, надо делать бизнес! Хочу, чтобы и мой мальчик сумел добиться в жизни чего–то подобного!

Мартин взял книгу в руки. «ЛИНУС ТОРВАЛЬДС. Как я заработал свой первый миллион долларов». Фотография улыбающегося человека на фоне большого нарисованного пингвина.

— Обязательно прочти! – похлопал отец Мартина по плечу. – И я там тебе подарок приготовил – как–никак, ты перешел в выпускной класс!

Мальчик пулей влетел по лестнице на второй этаж в свою комнату. На столе стоял (ну конечно же!) компьютер. Новенький компьютер с предустановленным Линуксом.

До Большой войны оставалось чуть меньше тридцати лет….

THE END.

Кругом была вода. Много теплой мутной воды, которая плескалась вокруг головы, плотно обжимала живот и грудь, заставляла руки и ноги периодически всплывать к той стенке, что закрывала мир сверху. Дышать было невозможно — но и не хотелось. Просто в этом не было потребности, так как знания о дыхании еще были недоступны. Периодически что–то встряхивало окружающий мир — что–то далекое, не страшное. Тогда становились ощутимыми и стенки, закрывающие мир со всех сторон — они были твердыми, но одновременно четко определялась их хрупкость, они были тонкими, как мыльный пузырь.

Совершенно не хотелось ни есть, ни пить. Вода, в которой находилось существо, ощущающее мир, удовлетворяла все потребности. Казалось, покою не будет конца…

«POWER».

Пришла мысль… Странное состояние. До этого он никогда не думал, а сейчас вдруг испытал в этом потребность. И к нему пришла мысль. Он не понимал, какая, не понимал, зачем. Где–то внутри него, не там, где вода, что–то шевельнулось; приятное ощущение. В большой голове зародилось нечто разумное, толкающее наружу, за стенки.

«UPDATE SUCCESS…»

Вдоль спины, где при касании стенок определялись какие–то острые выступы (позвонки?), пробежала волна покалываний и парестезий («Это что еще за слово?..»). Он (оно?) понял (поняло?..), что стенки не являются непрерывными, где–то прямо над головой есть выход, до этого момента невидимый, да и не нужный по причине отсутствия побуждений. И вот сейчас захотелось увидеть выход, увидеть провал в стенках (или нечто в виде закрытой воронки?). Там, за сфинктером, другой мир (что это такое?). Насколько обоснованно желание сменить теплое мокрое убежище на то, что откроется за стенками? Нет ответа.

«ENTER LOGIN…»

Толчок. Это стенка, внезапно приблизившись к нему справа, пихнула в плечо. Раньше такого не было. Толчок повторился — на этот раз слева.

«ENTER PASSWORD…»

Мир менялся. В его убежище не было свободного места, поэтому волны по воде расходиться просто не должны, но… Внезапно появилось новое (пятое, шестое, седьмое?…) чувство, которым он уловил колебания, пронизывающие окружающую среду. В голове словно включился компас, который с максимальной точностью определил направление, по которому воду пронзали невидимые импульсы.

«STARTING PROCESS…»

Захотелось повернуться — увидеть то, что над головой. ВЫХОД. Но подвешенное в воде тело не могло дотянуться ни до одной из стенок, волновые колебания среды удерживали существо точно в центре. Маленькие руки и ноги (голова–то большая!..) не могли справиться с этой сложной задачей. Толчки стали заметнее; злее, что ли. Один из ударов изменил положение существа в пространстве, воронка оказалась прямо перед (глазами?.. Вот эти штуки на голове — глаза?!).

Тут же захотелось отвернуться, не видеть того места, той горловины, которая вот–вот хотела распахнуться. И вдруг толчки прекратились…

«PLEASE WAIT…»

В середину живота что–то кольнуло, потом еще и еще раз; интенсивность нарастала. Не видя ничего, существо знало, что где–то там сейчас обрывается нить спокойной жизни. На мгновение стало темно, потом перед глазами вновь расплывчато заблестела воронка. Это оно (она?..) МОРГНУЛО. И уже не могло прекратить это делать.

К отлаженной неизменной картине добавились три момента: хотелось смотреть, дышать и избавиться от молний, методично штурмующих живот (пупок?..).

И как только осознание этих новых ощущений пронизало существо сверху донизу, раздался мощный удар откуда–то сзади, от ног; что–то толкнуло под (…? Как называется?!). Внезапно в память извне ворвалось понимание: «Жидкости несжимаемы». Как только давление на тело выросло до критической величины и готово было запихать глаза внутрь мягкой, податливой головы, случилось событие, моментально разрушившее все прежние стереотипы. Воронка стала раскрываться, выпуская жидкость наружу.

Страх охватил существо.

«GENERATING SCRIPT…»

Зев воронки не обещал ничего хорошего. Уровень воды тем временем значительно уменьшился. Еще один толчок подтолкнул его голову к сфинктеру воронки; мягкие, но цепкие объятия удержали, не дали вырваться.

Проваливаясь в воронку, существо чувствовало, как за ним тянется что–то длинное, извивающееся, рвущее живот. Голову сплющило, вытянуло по ходу воронки, оказавшейся на самом деле входом в трубу со скользкими розовыми стенками. Стало больно, шею выгнуло сзади (больно?.. больно!!!).

«ERROR. SORRY, RELOADING. STRUCTURE RECOVERED».

Новые толчки и объятия трубы неуклонно влекли за собой. Что–то новое, доселе неведомое, вырисовывалось у выхода. Это «что–то» называлось «Свет», и оно (он?.. она?..) это знало.

«RANDOM GENERATOR INACTIVATED».

Зажмуриться не успел. Последняя молния ударила в живот и утонула в нем, не причинив вреда. Все сразу стало ясно.

БОЛЬ. ДЫХАНИЕ. МЫСЛИ. ПУПОВИНА (вот!). ВЗГЛЯД. ПОВОРОТ ГОЛОВЫ, НАКЛОН.

ПОЛНЫЙ РОТ СЛЮНЫ.

РВОТА.

«WELCOME!»

Это был ребенок. Без возраста, без пола, без имени. Ничьи руки не приняли его в свои объятия; полотенце не обтерло его; никто не шлепнул по попе, чтобы услышать…

Ребенок открыл рот, из угла которого стекала струйка желчи, и густым мужским голосом произнес:

— Procedure begin…

И на непослушных еще ногах сделал несколько шагов навстречу своей смерти. Но до нее еще надо было дойти…

«СТАНДАРТНАЯ ПРОЦЕДУРА ВХОДА. ЗАПИСЬ КОНТРОЛЬНЫХ ТОЧЕК КАЖДЫЕ ДЕСЯТЬ МИНУТ».

Ему приказали выкопать эту яму. Он не знал, кто; он никогда его не видел — того, кто раздают указания и проверяет их выполнение. Приказ созрел в Его голове будто бы сам собой. Внезапно появилась огромная черноземная пустошь, бескрайняя и безжизненная на первый взгляд; Он стоял где–то там, где должна была быть середина этого мира, и смотрел себе под ноги, немного погрузившиеся в мягкую, почти бархатистую почву. Рядом с Его правой ступней в землю был вбит маленький колышек с красным флажком; ветра здесь не было, флажок висел неподвижно и не был похож сам на себя, словно яркий шнурок.

Ковырнув ногой землю, Он присел на корточки и дотронулся до черных комочков руками, пропустил их сквозь пальцы. Тихое шуршание сопровождало эту процедуру («Знакомое слово…»). На душе было муторно; грусть подпирала горло вонзившейся стрелой.

Ноги затекли. Он встал и увидел рядом с собой лопату, воткнутую в чернозем рядом с колышком. Обыкновенная лопата с затертым до блеска черенком; множество таких же рук ласкали его неоднократно, превратив в сверкающий столб. Он коснулся лопаты, не веря в её реальность. Пальцы ощутили дерево; нашлись несколько щербинок. Где–то у основания виднелась наполовину сорванная этикетка.

Он медленно протянул правую руку и крепко обхватил черенок. С усилием вытянув лопату и отряхнув с нее прилипшие жирные комья земли, Он придирчиво осмотрел лезвие. Оно было заточено, но не было новым — несколько хороших выемок, помнящих камни, о которые лопата спотыкалась давно и не очень, утвердили Его в мысли, что кто–то уже выполнял эту работу раньше.

Незаметный порыв противно теплого ветерка колыхнул флажок, напомнив о том, что пора начинать. И в ту же секунду где–то далеко, там, где горизонт, заурчал кто–то большой и невидимый. Тревожный взгляд вдаль не дал ничего. Пару раз обернувшись вокруг, Он не увидел ничего и никого, способного издать подобный рокот.

Лопата ударила в землю. Рокот стал приближаться.

Первый ком земли отлетел в сторону и упал, развалившись на множество мелких в паре метров от колышка, в той стороне, откуда надвигался звук. Работа закипела.

Еще одна лопата. Еще одна. Десятая. Сотая.

Расстояние сокращается, но очень медленно. Это можно определить по тому, что мощность звука еле заметно усиливается, в нем уже можно различить тоны разных высот; кучка земли рядом с колышком неуклонно увеличивается. Хотелось бы быстрее, но это за пределами возможностей.

Он вспоминал свое рождение, размахивая лопатой в пустыне. Вспоминал, как неизвестная мать исторгла из себя тело, покрытое слизью; как выстрелил в глаза свет; как сам собой открылся для первых слов рот. Пот покрывал Его лоб, плечи, ложбинки между лопаток и над ключицами, заливал глаза и щеки. Клинок вонзался в землю, проникая в него полностью до основания черенка; ногами помогать не приходилось. Ком отваливался вбок и оказывался на лопате; бросок — капли пота летят с волос следом…

В какой–то момент Он, наконец, убеждается в том, что яма углубляется быстрее, чем подступает звук. Это придало Ему уверенности. Движения стали более четкими, торопливости поубавилось. Формирующееся углубление напомнило Ему выплюнувшую его воронку; Он ухмыльнулся и рубанул лопатой точно в середину, словно мстя за свои жуткие роды.

Звякнул первый камень.

Настороженность мгновенно вернулась на прежнее место в голове. Приблизив клинок к глазам, Он разглядел новую зазубрину рядом со старыми, она отчетливо бросалась в глаза, словно укоряя в излишней расслабленности. Проведя пальцем по краю лезвия, Он убедился в реальности изъяна и посмотрел вниз, туда, где из пушистого чернозема торчал кусок гранита.

Условия задачи изменились.

Он присел в яме, края которой были уже на уровне поясницы, разглядывая неожиданно возникшее препятствие. Камень был еле виден; руками Он раскидал землю с его верхушки и с радостью убедился, что не все так плохо — камень был невелик, сил хватило выворотить его из ямы наружу и оттащить к основанию земляной пирамиды. Спрыгнул обратно и кончиком лезвия потыкал дно — осторожно, боясь повредить его. Ничего. Махнул сильнее, вонзаясь в чернозем.

«Клац!»

«ПЕРЕПОЛНЕНИЕ БУФЕРА. ВОЗМОЖЕН ВНУТРЕННИЙ КОНФЛИКТ. ИЗМЕНИТЕ УСЛОВИЕ ВХОДА…»

Через примерно полчаса на поверхности земли лежали уже шесть огромных гранитных валунов, по десять — пятнадцать килограммов каждый. Сил заметно поубавилось, из–под ногтей сочилась кровь. Лопата постепенно становилась не нужна — она просто не пролезала между камнями. Работать приходилось в основном руками.

На некоторое время Он перестал замечать шум вокруг себя, сосредоточившись на своем труде. Ворочание камней поглотило его, стало смыслом жизни на короткий промежуток времени. Глыбы были с острыми гранями, примерно одного размера. Казалось, что кто–то специально сделал их для Него; камни не мельчали, не уходили в сторону.

Один раз он не удержал камень в руках и уронил его вниз с бруствера. Импульс боли, начавшись от большого пальца левой стопы, ударил сквозь всю ногу в поясницу, заставив закричать.

«СБОЙ СТАНДАРТНОЙ ПРОЦЕДУРЫ ВХОДА. ПОВТОР ОТ КОНТРОЛЬНОЙ ТОЧКИ. УДАЛЕНИЕ ОШИБОЧНЫХ ФРАГМЕНТОВ…»

И от этого крика гранитная глыба сама шевельнулась у его ноги, которую он так и не смог отдернуть, аккуратно поднялась в воздух и, перевалив через край ямы, отправилась к своим собратьям. Крик замер сам собой…

«ПРОЦЕДУРА ПРОДОЛЖАЕТСЯ. ОТЛАДЧИК ФУНКЦИОНИРУЕТ ИСПРАВНО…»

Он попробовал так поступать с другими камнями, но сколько не кричи на гранитные куски, они не двигались с места — все–таки приходилось руками вытаскивать их из грунта и тащить наверх. Одно было хорошо — с каждым извлеченным камнем яма углублялась настолько, насколько можно было это сделать, отбросив пять–шесть лопат. Скоро Он ушел в землю по плечи.

На этом этапе организм просто завопил об отдыхе. Подцепив кончиками пальцев очередную глыбу, Он поставил её на одно из ребер, превратив в некое подобие сиденья и опустился на него. Ныли руки, ноги, спина. На ручейки пота Он уже давно перестал обращать внимание, сконцентрировавшись на рокоте, приближающемся с завидным постоянством.

Где–то наверху валялась ненужная лопата. Захотелось узнать, что же такое все–таки гудит и рокочет. Он встал, протянул руку к лопате и, уложив её поперек ямы (могилы?…), подтянулся и выскочил наружу. Горизонт со всех сторон был чист…

Не со всех. С той стороны, где был вбит исчезнувший куда–то флажок, оставив после себя маленькую дырочку в земле, приближалось некое пыльно–туманное облако, отхватившее приличный угол горизонта. Звук четко идентифицировался с этим облаком.

На мгновение яма показалась спасительным убежищем. Вот для чего был отдан приказ выкопать её — чтобы спрятаться в ней от надвигающегося кошмара.

Нелогично. Неужели нельзя было просто попытаться за то же самое время просто уйти с дороги, которую прокладывало себе облако пыли, тумана и смерти?

Груда камней подсказала ответ — «нельзя». Он здесь как данность, как условие задачи. Есть цель — укрыться в яме (окопе?!…). Выполняй. Сумеешь — останешься в живых. Не сумеешь — воронка выплюнет следующего, и уже он, не Ты, будет ворочать гранитные валуны, слушая приближающийся рокот облака–убийцы. Не по–человечески — но что поделать?

На глаз оценить расстояние до того «нечто», что надвигалось на яму и на Него в яме, было сложно; в этом мире вообще трудно было понять что–либо.

«Либо я вырою окоп, либо могилу».

Эта мысль подстегнула Его. Забыв об усталости, вновь принялся ворочать камни, с завидным постоянством появляющиеся из земли, как грибы после дождя (это при условии, что Он понятия не имел ни о дожде, ни о грибах). Рокот приближался, облако приобретало все более четкие очертания, оставляя за собой дымный шлейф длиной в несколько километров. В очередной раз разогнувшись в яме, чтобы от плеча толкнуть глыбу наверх, он так и замер с ней на плече, забыв о её весе.

К нему приближалась «адская машина». Подобие комбайна, сенокосилки, бензопилы и танка в одном корпусе, размером с многоэтажный дом. За пылевым облаком не было видно, что служит опорой — колеса, гусеницы или, может быть, какие–нибудь механические ноги. Скорость машина развила приличную; в воздухе сверкали сотни, тысячи пил, кос, ножей, цепей и мечей. Один большой металлический самурай — и он мчался прямо на яму со стороны, на которой была насыпана куча земли вперемешку с гранитными валунами.

Несколько пил гремели где–то у самой земли, периодически скрываясь в клубах пыли. Взглянув на самого себя, высовывающегося из ямы по плечи, Он хмыкнул, посмотрел под ноги и, швырнув камень обратно вниз, присел на него — потом посмотрел вверх, лишний раз убеждаясь, что от макушки до бруствера около полуметра. Оставалось только ждать, когда «танк» пройдет над его головой; конечно, существовала задача быть засыпанным землей, но это уже была другая история. Он выполнил условие — яма выкопана и скрыла его с головой от нашествия неведомой «адской машины».

«ОБНАРУЖЕН УЗЕЛ ВЕТВЛЕНИЯ. НЕОБХОДИМ БЕЗУСЛОВНЫЙ ВЫБОР».

Привалив лопату к стенке, Он принялся пальцами счищать с нее прилипшую землю, пытаясь сохранять спокойствие. Рокот (грохот!..) приближался, заложило уши, с краев ямы стала сыпаться земля — прямо на голову. С минуты на минуту ожидая появления над собой металлического чудовища, Он напрягся, сжал черноок лопаты до хруста пальцев (боялся потерять её и не суметь потом откопать самого себя).

И когда вдруг из земли на уровне его колен вынырнула изогнутая коса из нержавеющей стали, он понял свою ошибку. Яма не спасала — она определяла Границу.

Коса свистнула и, поддев лопату и отшвырнув её как щепку, отрубила ему ноги — Он увидел свои суставы, из которых хлестала кровь и синовия («Откуда я знаю все эти слова?..»). Боли не было — но он машинально соскользнул с камня за отрубленными голенями, которые повалились набок, как неживые столбики, и воткнулся в чернозем тем, что осталось от бедер.

«УЗЕЛ ПРОЙДЕН».

И в ту же секунду Он понял, что теперь яма скрыла его полностью; КОСА ОТСЕКЛА ЛИШНЕЕ.

Рокот удалялся; существо без имени стояло в яме, не ощущая боли и не понимая смысла происходящего. На его глазах голени, лишь минуту назад извергавшие из себя струйки крови, превратились в гранитные глыбы.

Небо над ним изменило свой цвет на темно–алый. Какой цвет был до этого, вспомнить не представлялось возможным. Потянуло ветерком, запахло мятой. Боясь пошевелиться, Он протянул руку за спину, нащупал лопату и поднял её над головой, положив по диаметру. Попытался подтянуться на руках — и вдруг увидел, что его руки сжимают не лопату, нет.

Винтовку с потертым прикладом и потрепанным ремнем. А в середине, у затвора, ярко отсвечивала алым линза оптического прицела. Он отпустил оружие и устало привалился к стенке, тупо глядя на быстро затягивающиеся раны на бедрах. Потом потерял сознание…

Очнулся он от того, что стало темно. Глаза привыкли, что сквозь закрытые веки все время пытается пробиться лучик алого света; и когда свет исчез, в мозг толкнулся сигнал, предупредивший об опасности.

Глаза Он решил открывать медленно (вдруг кто–то на него смотрит?). Сквозь маленькую щелочку не было видно ничего — темнота была практически абсолютной. Руки, сложенные на груди, опустились вниз — Он по–прежнему сидел в яме, привалившись спиной к земляной стенке. Пахло черноземом и кровью.

Ощупал ноги — ниже колен их не было. Причем впечатление создавалось такое, что там их не было никогда. Он не помнил, как выглядят стопы, как носят обувь, как болят мозоли на пятках. Он был таким всегда — коротким, спрятанным в яме среди темноты и одиночества. И еще — где–то здесь была винтовка.

Взгляд вверх не прояснил картины. Весь мир стал черным. Так живут слепые. Он знал, что он не слепой; он знал, что он ВИДИТ темноту.

Оттолкнулся от земли, встал на култышках. Тут же упал вперед, благо, яма была достаточно узкой и падать было практически некуда. В волосах набилось много земли, которая посыпалась за шиворот.

Держась левой рукой за стенку, поднял правую вверх и нащупал там холодную сталь ствола и теплый приклад. Обхватив винтовку, он сдернул её вниз и опустился туда, где его тело создало выемку в податливом черноземе.

Едва винтовка очутилась в руках, на Него нахлынуло спокойствие и уверенность — будто к нему вернулось что–то родное и необходимое, без чего жизнь теряла смысл. Он погладил ствол, нащупав отверстие на его конце; любовно провел пальцами по мушке. Подышал на линзы прицела; приложил к прикладу щеку, зажмурившись от удовольствия.

Спокойствие убаюкало Его, он обнял оружие и задремал…

Когда под (ногами?.. обрубками?) распахнулся люк, в который посыпался чернозем, Он даже не пошевелился. Проваливаясь в бездонный колодец, Он улыбался во сне и только крепче сжимал винтовку…

Вонь просто отшибала мозги. Она проникала в самую суть, внутрь всего — мыслей, движений, желаний; она насытила воздух вокруг и проникала с каждым вдохом в легкие. Чувствовалось, что на лице от этой вони сама собой скорчилась гримаса отвращения, морщины едва не сплющили глаза и щеки. Такого отвратительного запаха Он не ощущал никогда за свою короткую насыщенную жизнь.

Концентрация вонючих флюидов превысила все возможные нормы; к горлу подступила тошнота. Он отрыгнул воздухом и открыл глаза.

МУСОРНЫЙ БАК.

Банально. Снайпер в помойке.

На уровне глаз шел ржавый ободок квадратного мусорного бака, заваленного по самый верх всякой гадостью различной консистенции. Внутри этого вонючего хлама, обложенный со всех сторон полиэтиленовыми пакетами с дерьмом, Он и сидел (или стоял, что невозможно было отдифференцировать).

Прямо перед носом лежал гнилой помидор. Он потихоньку сочился смрадным соком и радостно подставлялся солнцу почерневшим боком. Вытащив левую руку из глубины, если не с самого дна помойки, Он брезгливо взял помидор двумя пальцами и вышвырнул его наружу. Тот шлепнулся на землю за пределами бака; этот звук заставил оглядеться получше.

Для этого пришлось собрать в кулак всю волю, отложить оружие (точнее, оставить его торчать, словно палку, тесно зажатым несколькими мешками с мусором, прикладом кверху) и попытаться подняться над краем бака. Он принялся карабкаться вверх, словно выбираясь из болота.

Тут же вспомнил, что нет ног ниже колен; и тут же понял, что не знает, что такое «колени». Разбросав руки по пакетам, тухлым яйцам и ухватив что–то пушистое пальцами правой руки (скосил глаза вправо — в кулак зажата голова куклы Барби, вымазанная в чем–то коричневом), начал вытаскивать себя вверх, как барон Мюнхгаузен за косичку. Вначале было трудно — некоторые пакеты разорвались, обдав его очередной волной вони и испачкав пол–лица в протухшем майонезе. Но потом пошло лучше, скоро он уже мог выглянуть из своего «убежища».

Кроме неба (обычного синего неба с редкими облаками, которое он уже видел над собой, едва открыл глаза), вокруг помойки оказался довольно грязный квартал неизвестного города. Серые домишки, наползавшие один на другой, кривые пожарные лестницы, разбитые окна, детишки, играющие в непонятные игры — короче, голливудский вариант Гарлема.

Продолжая смотреть по сторонам, Он нащупал рядом с собой приклад и вытащил винтовку на поверхность. Вся она была выпачкана — ствол кетчупом, цевье чем–то непонятным с запахом плесени, приклад — все тем же мерзким майонезом. На счастье, рядом оказался кусок тряпки, бывший когда–то рубашкой или футболкой с надписью «RED BULLS FOREVER». Им Он и обтер винтовку. Каплю кетчупа на линзе окуляра, как это не было противно, пришлось слизнуть, чтобы не повредить чувствительную оптику.

Все–таки противно. Вырвало. Вспомнилось Его рождение и струйка желчи в углу рта — так же, как и сейчас.

Осмотревшись вокруг, Он узнал, что рядом с его помойкой стоят в ряд еще три таких же полных под завязку ящика, из которых выпирают мешки с мусором. Сбоку раздались шаги.

Седая старенькая негритянка приблизилась к дальнему баку и молодецки зашвырнула многокилограммовый мешок с мусором на вершину кучи дерьма, после чего отправилась прочь. За её спиной раздался скрип, шум, потом грохот, и пакет повалился на землю, лопнув по шву и явив на всеобщее обозрение кучу фантастического мусора — огромное количество заплесневелых булок, грязные тряпки, испачканную одноразовую посуду… Снайпера она не заметила.

Он откинулся назад, будто в кресле; один из мешков очень удачно расположился под головой. Над ним в небе плыли пушистые (как чернозем… только белые) облака, подгоняемые ветром (стороны света определить не представлялось возможным, так же как и направление этого ветра). Умиротворенность накатила на него дремотой; никакое «амбре» не могло перебить благостное состояние души. Впервые за свою короткую жизнь он оказался там, где было до жути комфортно — и это оказался мусорный бак.

Шум на улице отдалился и затих; сон накатил на него, глаза медленно закрылись. И он увидел первый сон в своей жизни.

Длинный коридор, достаточно узкий даже для двух человек. Длинный настолько, насколько позволяло воображение, которое во сне позволяло практически все. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, рядом с дверью, от которой начинался (или которой заканчивался) этот коридор. Обычные стены, обычная ковровая дорожка, уходящая в бесконечность.

Цель нахождения под дверью была крайне неясна. Он сидел спокойно, даже не шевелясь. Ноги не затекали; двигаться не хотелось. Периодически он бросал косые взгляды на дверную ручку, не поворачивая головы.

Ручка была отполирована множеством рук, до него открывающих и закрывающих её; материал, из которого она была сделана, был неизвестен, но был, похоже, в прошлом каким–то деревом. Формой напоминая застывшую каплю, летящую по горизонтали, она притягивала его взгляд; вскоре он понял, что смотрит на нее, не отрываясь. В её сверкающей поверхности отразилось его лицо, которого он никогда раньше не видел — тонко очерченные черты, сжатые волевые губы, глаза неопределенного цвета; и все это было искажено до неузнаваемости в искривленной поверхности ручки.

Вдали послышались шаги; во сне со слухом были какие–то проблемы, все казалось приглушенным (или дорожка скрадывала звуки). Кто–то шел к двери по длинному коридору.

Он узнал этот звук, который никогда не слышал (информация порой приходила к нему безо всякого желания, врывалась в его мозг и давала ответы на возникающие вопросы). Это был стук каблуков женских туфель.

Голова повернулась сама собой. Глаза отметили, что периодически ковровая дорожка прерывалась, из–под нее выглядывал паркет. Вдалеке мягкий стук по ковру сменился стуком по деревянному паркету. Точно, это туфли на шпильке. К нему приближалась женщина.

Она увидела его издалека, остановилась в недоумении. Он поднялся с корточек, разгладил брюки и поправил воротник на рубашке. НОГИ У НЕГО БЫЛИ.

Женщина производила впечатление фотомодели. Все её признаки — стройная фигура, высокая грудь, красивые ноги, длинные ухоженные волосы — присутствовали; на ней было белое полупрозрачное платье, заставившее его сердце биться быстрее.

Он попробовал улыбнуться.

Она сделала шаг назад. А потом закричала.

Дверь с грохотом распахнулась и ударила его, стоящего всего в полуметре. До этого мгновения он и не подозревал, что дверь открывается в коридор. Сильный удар ручкой в живот швырнул его на стену; он ударился затылком и на секунду потерял из виду красавицу, пронзительно кричащую — до боли в ушах.

От удара на несколько секунд вырубилась ориентация, потолок поплыл в сторону, пришлось упасть на пол — мир рушился вокруг него, стараясь обмануть вестибулярный аппарат. Удар коленями об паркет (настоящими коленями!!!), падение лицом вперед, попытка перевернуться на спину…

В лицо ему смотрел ствол помпового ружья. Чернота дула перемещалась с одного его глаза на другой; хозяин ружья с остервенением переводил ствол туда–сюда, тяжело дыша и роняя слюни на лицо лежащего на полу пленника. Несколько секунд все ждали выстрела. Потом человек с ружьем протянул левую руку, которой поддерживал ствол, в сторону женщины и махнул ей ладонью:

— Проходите! Скорее!

Ей пришлось перешагнуть через голову, чтобы войти в дверь. Он поднял глаза туда, где было то, что скрывало платье… Сильный удар прикладом в висок заставил его потерять сознание. Но он запомнил на всю жизнь красоту НАСТОЯЩИХ ног…

Открыв глаза в реальном мире, он понял, что кто–то швырнул в мусорный бак пластиковый ящик для пива с проломленным дном и попал ему в голову. Было практически не больно, он вспомнил звон в голове от удара прикладом (а было ли это?…), сравнил — все говорило в пользу ящика. Мысленно проклиная того, кто не дал ему разглядеть до конца великолепные женские ноги, он нащупал винтовку и увидел, что к стволу прикреплена записка при помощи обыкновенной бельевой прищепки.

Он отстегнул её и прочитал.

«ДЕВОЧКА С МЕДВЕЖОНКОМ.»

Крупные корявые буквы, кусок туалетной бумаги. Заказ для киллера. Впечатляет.

Вновь исполнив трюк с раскидыванием рук по мусорным мешкам, он принял полностью вертикальное положение и приподнялся над краем бака. Улица (или, точнее сказать, переулок) великолепно просматривался в обе стороны; крыши домов и балконы нависали над асфальтированной мостовой, местами полностью закрывая небо. Вдоль переулка у подъездов кучками стояли люди; они о чем–то беседовали между собой, совсем не замечая, как из одного из мусорных баков на них смотрит неизвестное существо со снайперской винтовкой.

Все было просто идеально для выполнения работы, кроме одного — не было девочки с медвежонком. Несколько раз оглядев переулок, Он убедился в том, что никаких детей — ни девочек, ни мальчиков — не было вообще, словно все люди, населяющие окружающие дома, были бездетными. Не было слышно детского смеха; не звенели звонки велосипедов, не шлепал по стене мяч, никто не кричал из окна «Джек, немедленно домой!». Здесь не было детей — или их с какой–то целью искусно прятали, прекрасно зная о существования снайпера, охотящегося за ними.

Пришлось крепко задуматься над происходящим. Прищурив глаза, Он внимательно осмотрел все видимые с позиции окна домов; практически все они были закрыты шторами, скрывая частную жизнь очень тщательно. Потом поискал взглядом бельевые веревки в надежде обнаружить детские вещи, сохнущие на солнце. Безрезультатно.

НИКАКИХ ДЕТЕЙ. И никаких данных, говорящих о том, что в этом мире они существуют в принципе. Оставалось надеяться на благоразумность того, кто написал записку.

Солнце начало припекать. Тучи мух окружили прячущегося в помойке стрелка, жужжанием порой перекрывая шум улицы. Летающие насекомые лезли в рот, глаза, уши, набивались за воротник; и поделать с этим было ничего нельзя — вся голова была покрыта чем–то сладким, волосы прилипли ко лбу; потек сладкий пот. Это начало переполнять чашу терпения.

Вытащив на поверхность винтовку, Он пристроил приклад к плечу и стал в прицел рассматривать окна, закрытые занавесками, надеясь при помощи зумминга пробиться сквозь них. В некоторых квартирах горел свет, хотя на дворе день был в самом разгаре — в этих окнах были видны силуэты перемещающихся людей, ни одного детского среди них не было.

Поиграв со спусковым крючком, Он убедился в легкости и мягкости его, провел стволом над головами ниггеров и посмотрел на яркое голубое небо, словно ища там совета. Потом опустил винтовку и положил ствол на край бака. И в этот момент винтовка выстрелила.

Он мог спорить с кем угодно и на что угодно — она выстрелила САМА. Он точно знал, что не дотронулся до спускового крючка ни случайно, ни преднамеренно. Выстрел грохнул в направлении ближайшей группы людей, которая стояла у подъезда, перебрасывая друг другу баскетбольный мяч.

Один из парней, на вид молодой, лет двадцати — двадцати двух, молча рухнул навзничь, получив пулю в грудь; свинцовый наконечник пробил его насквозь и раскрошил кирпич в стене за спиной. Снайпер замер в своем укрытии, не обращая внимания на лезущих в рот мух; грохот выстрела отзвучал в переулке за пару секунд. В этот короткий промежуток времени уровень адреналина в крови вырос в несколько раз; он ожидал все, чего угодно, но только не того, что случилось потом.

Парни продолжали перекидываться мячом как ни в чем не бывало — словно только что из их рядов пуля не вырвала товарища. А из того подъезда, возле которого они находились, на улицу выбежала маленькая белая девочка с медвежонком в руках и вприпрыжку направилась в сторону мусорных баков, в одном из которых сидел стрелок.

Он завороженно смотрел на приближающегося ребенка. Удача сама шла к нему в руки. Когда до ребенка оставалось около двадцати шагов, Он подтянул к себе винтовку, прильнув к резиновому наглазнику прицела. И в прицеле увидел, как девочка достаточно профессионально, с разбегом в несколько шагов, бросает в контейнер медвежонка.

Кукла кувыркнулась в воздухе несколько раз. Проводить её взглядом сквозь прицел не удалось, медведь мгновенно выпал из суженого поля зрения. Оторвавшись от линзы, Он успел взглянуть вверх и увидеть, как плюшевый мишка падает ему на голову…

Огненный вихрь испепелил мусор в баках за мгновение. Звук взрыва ворвался в раздробленную голову снайпера через несколько сотых долей секунды после вспышки. Один из контейнеров взлетел в воздух и опустился в нескольких метрах — с ужасающим грохотом, расшвыривая из своего грязного нутра не успевшие испариться мешки. Винтовка исчезла вместе с облаком мух — словно она была настолько же уязвима, как и насекомые.

А на тротуаре оставшиеся в живых парни кидали друг другу мяч, отпуская плоские шутки по поводу умений каждого. Девочка, насмотревшись на пожар на помойке, так же вприпрыжку направилась обратно и исчезла в подъезде.

«ДИАПАЗОННОЕ ПАКЕТНОЕ ЗОНДИРОВАНИЕ ОБНАРУЖЕНО. ПРИНЯТЫ МЕРЫ ПО ЕГО ПРЕДОТВРАЩЕНИЮ».

Яма. Та самая яма, в которой ему отрезали ноги. Тот же самый чернозем, медленно осыпающийся со стенок. То же самое небо непонятного теперь цвета. Вот только не было того куска гранита, на котором он так в свое время удобно устроился — теперь Он лежал, свернувшись по окружности дна, нелепо выгнув спину и шею, едва ли не утыкаясь носом в культи. Взрыв вышвырнул его обратно, оставив в живых — хотя он отчетливо помнил, как медвежонок выжег ему мозги и превратил в два маленьких облачка глаза.

Этот мир начинал ему надоедать — своей назойливостью, сначала вызвав к жизни из теплого мокрого небытия, потом отрезав голени, засунув в мусорный ящик и уничтожив чем–то вроде напалма. Хотелось понять происходящее, найти его истоки.

А еще те ноги, стройные женские ноги, перешагивающие через его лицо…

Уцелевшее лицо. Руки тоже были на месте. Он оттолкнулся от земли и с трудом сел. Шея затекла и выстрелила вдоль позвоночника очередями колючих мурашек. Пришлось застонать — не то от боли, не то от нахлынувшего расслабления, последующего за болью.

Винтовка стояла рядом, прислоненная к стенке из чернозема. Он протянул руку, обхватил ствол и положил её себе на бедра, поглаживая прицел. Вновь обретя оружие, Он успокоился.

И словно кто–то следил за его состоянием души — едва спокойствие заполонило разум, он услышал тот самый шум, который обезножил его. «Танк» снова приближался.

Понять, с какой стороны он подойдет, было практически невозможно, шум слышался отовсюду. Пытаться встать на огрызки ног — бессмысленно, макушка будет вровень с бруствером.

Он беспокойно заметался внутри своей тюрьмы. Опершись на приклад, приподнялся начал руками рыть ступеньку, чтобы хоть на секунду суметь выглянуть, увидеть…

«А зачем? — тут же подумал Он. — Что это изменит? Сейчас эта штука лишит меня головы и удалится в некое подобие гаража в ожидании следующего любителя помахать лопатой. Так пусть это случится внезапно — не хочу мучений, бесплодных попыток спастись…»

Потом он посмотрел на винтовку и понял, что есть еще один выход.

«ВОЗМОЖЕН ПРОЦЕСС САМОЛИКВИДАЦИИ. ВВЕСТИ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПАРАМЕТРЫ».

Приставить оружие к основанию головы, под нижнюю челюсть, оказалось задачей довольно трудной — винтовка была размером с его укороченное тело. Потом возникла другая проблема — в таком положении нельзя было достать пальцем до курка. В таких случаях нормальные люди стреляют при помощи большого пальца ноги — но именно этого и не было.

Он попытался дотянуться — ствол погружался в кожу, вызывая рефлекторную тошноту. Бесполезно. А рокот тем временем усиливался, заставляя суетиться, нервничать; мушка царапала горло. Он оттолкнул винтовку и упал на землю. Слезы стали душить его, бессмысленность существования накрыла девятым валом.

А следом на его убежище надвинулась тень. Что–то опустилось сверху, обхватило голову и рвануло вверх…

Спустя некоторое время, оценить которое было невозможно, он вернулся в мусорный бак. Только теперь у него совсем не было ног, а из головы свисали какие–то провода, напоминая ему Джонни Мнемоника.

«ДЕВОЧКА С МЕДВЕЖОНКОМ».

Он вспомнил свою неудачу в первый раз и проклял этого медведя вместе с его маленькой хозяйкой. Потом увидел рядом с собой не винтовку, а автомат Калашникова, и попытался улыбнуться, представив себе, как расправится с ней в этот раз. Оружие аккуратно лежало на пакетах, являя собой мощь и силу.

Самое популярное оружие в мире, автомат регулярных частей и террористических формирований; универсальное устройство для ближнего и дальнего боя. Принцип работы сперт у какой–то немецкой штурмовой винтовки, внесены принципиальные изменения, скорректирован механизм. Применялось практически во всех войнах после Второй мировой, на всех континентах, кроме Антарктиды (хотя еще неизвестно, может, и там из него стреляли по пингвинам). В руках его держали русские, немцы, арабы, зулусы и черт его знает сколько еще национальностей и вероисповеданий.

И вот сейчас оружие должно быть применено против девочки с медвежонком. Знал ли сам Калашников, что когда–нибудь его изобретение из помойки будет палить по детям?

…Отсутствие ног сказалось не то чтобы отрицательно, но центр тяжести, безусловно, сместился. Для начала надо было выполнить несколько упражнений по выработке устойчивости в таком укороченном варианте. Выбраться наверх удалось не сразу, но когда Он сумел обложить себя мешками так, что получился стакан, в котором можно было стоять (если это слово было применимо к такому положению), то стало намного легче.

Он в который раз на этом месте огляделся, пытаясь найти какие–то изменения в окружающей обстановке. Но нет — ничего не изменилось. Убитый ниггер вернулся в строй, перебрасывая мяч своим друзьям с абсолютно целой грудной клеткой. Все были на своих местах.

На этот раз рассуждать долго не хотелось. Правда, оставалась возможность в случае провала лишиться чего–нибудь еще — рук, ушей, глаз, а то и головы — но это почему–то не пугало. Он протянул правую руку, взял автомат и приладил приклад к плечу. Щеку холодил металл. Удобное оружие, ничего не скажешь.

Щелчок затвора, предохранитель — на автоматический огонь. Прицел — «3». Все это было вбито в его мозги с теми проводами, что сейчас колыхались легким ветерком где–то над глазами. Прежде чем нажать на спуск, он, хитро прищурившись, посмотрел на тот подъезд, из которого в прошлый раз выскочила девчонка; после чего закрыл левый глаз и, особенно не целясь, выпустил длинную очередь по баскетболистам.

Переживать за результат не приходилось — до парней было около тридцати–тридцати пяти метров, ствол даже не успел взбрыкнуть вправо, как трое из ребят уже разлетались в стороны, остальные попали под кирпичное крошево, которое вышибало им глаза; мяч, оставшись без присмотра, отпрыгнул в сторону и получил пулю, после чего метнулся к стене дома, где и упал мгновенно сдувшись.

В окне напротив помойки отодвинулась занавеска — кто–то выглянул на улицу, увидел трупы и мгновенно задернул её обратно. Автомат взлетел вверх и пальнул в направлении любопытных; шторка встрепенулась и, изорванная в клочья, исчезла внутри комнаты, раздался сдавленный вскрик.

— Так–то, не будете в окна вылазить, — злорадствуя, прошептал Он в сторону от приклада, словно боясь дыханием сбить прицел. — Ну, где эта чертова девчонка?!

Она не заставила себя ждать. Но на этот раз её бег был более суровым, недетским. Девочка мчалась к нему от подъезда с перекошенным лицом, от нее просто разило за версту матерщиной и наркотиками. Медвежонок уже начал подниматься в её руке; казалось, это маленький дьяволенок мчится к мусорному баку.

— Получи, тварь… — тихо сказал Он самому себе и, в долю секунды увидев прямую, по которой помчится пуля, нажал на спуск. Правое ухо уже ничего не слышало, стрельба отзывалась лишь тоненьким «ти–и-и»; ствол выплюнул порцию пламени; несколько гильз, горячих и промасленных, упало на мешки, проплавив их насквозь.

Смерть настигла девчонку в десяти шагах от стрелка, когда медвежонок уже готов был оторваться от её руки и взмыть в небо. Пули ударили её в грудь, сначала остановив, а потом отшвырнув назад. Она по–голливудски подбросила ноги вверх, падая на спину; плюшевый мишка оторвался–таки от её руки, взмыл в небо и сделал несколько сальто, после чего рухнул вниз, на хозяйку.

— Да! Да! — заорал стрелок, пытаясь подняться еще выше, чтобы увидеть струи крови, хлещущие из ран. — Получи, гадюка!

И он в порыве триумфа задрал ствол автомата в небо и принялся палить по окнам домов, окруживших его. Зазвенели стекла, посыпался кирпич; рядом с баком упал жирный голубь с простреленным крылом.

«ОТМЕЧАЕТСЯ НЕКОНТРОЛИРУЕМАЯ АКТИВНОСТЬ. ОТЛАДЧИК НЕ СПРАВЛЯЕТСЯ. ВОЗМОЖНО ВОЗМУЩЕНИЕ ПЕРЕМЕННЫХ СРЕДЫ».

Патроны кончились, горячий ствол дымился и плавил мух, неосторожно опустившихся рядом. Бойня продолжалась несколько секунд. Когда затихло эхо последнего выстрела, медвежонок взорвался.

Столько огня Он не видел никогда в жизни — даже тогда, в прошлый раз, когда море напалма накрыло его с головой. Из маленькой игрушки вырвался огненный смерч, охвативший примерно пару сотен метров в диаметре. И убитые, и оставшиеся в живых ниггеры, подхваченные жарким вихрем, превратились в ничто; белье, развешанное за окнами на веревках, в мгновение ока сгорело, словно бумага. Огненная буря смела мусорные баки вместе со стрелком со своих мест и приподняла на несколько метров в воздух; когда они упали обратно, то стрелка там уже не было — как и еще нескольких сотен килограммов мусора; только облака вонючего пара поднимались над переулком, уволакиваемые ветром за пределы городка.

Стрелок уже не видел, как из дальнего конца переулка к месту взрыва приблизилась та самая красивая женщина из сна. Она аккуратно перешагнула своими стройными ногами в ажурных колготках кирпичные обломки, лежащие у подъезда, огляделась по сторонам, мило улыбнувшись мусорным бакам, в беспорядке поваленным на землю. Одно движение изящной руки — и тучи мух исчезли, словно их и не было вовсе. Присев в изящном реверансе перед пустотой, она поправила пышные локоны и вошла в дверь, из которой минуту назад выбежала девочка.

И никто уже не мог ей в этом помешать.

Конечно же, Он ожидал вновь попасть в ставшую родной яму, укорачивающую конечности. Собственно, во время напалмового взрыва он не умер в полном смысле этого слова; ему показалось, что на несколько секунд он стал тем облаком черного вонючего дыма, что взвилось кверху вворачивающимися внутрь самого себя клубами. Сознание спуталось; но уже находясь в этом облаке, он опять увидел ту красавицу из сна, когда она входила в подъезд. И прежде чем растаять в небе, понял, что работа сделана.

Ради этих ног в туфлях на высоком каблуке Он расстрелял девчонку с медведем. И теперь можно спокойно испариться в синеве неба…

—… Ты что, глухой? — послышался откуда–то сбоку громкий шепот. — Ей, новенький! У окна!…

Он открыл глаза. Что он понял сразу — так это то, что ямы не было. Была огромная комната с белыми, покрашенными водоэмульсионкой стенами, в человеческий рост выложенными кафелем. Потолок поражал своей бесконечностью. Свет, приглушенный наполовину закрытыми жалюзями, не мешал, напротив — от этого мягкого солнечного потока становилось тепло и спокойно.

— Эй! Я здесь! — откуда–то сбоку донесся тот же самый голос. — Голову поверни!

Он повернул. И тут же увидел рядом с кроватью стойку с флаконами, от которых спускались к его предплечью прозрачные пластмассовые трубки. Заканчивалось все это иглой, убегавшей в вену. В фильтре были видны капли, медленно нависающие и падающие вниз. На помойку все было похоже еще меньше, чем на яму в поле чернозема.

Сфокусировав зрение, которое все пыталось сыграть с ним какую–нибудь шутку, превращая в расплывчатые потеки все дальше метра от них, он понял, что находится, по–видимому, в палате какой–то больницы. Длинные два ряда коек были выстроены вдоль стен, убегая в бесконечность. Возле некоторых кроватей стояли каталки — такие кровати были пусты, несмотря на то, что стойки с капельницами были и там.

Через две койки в его ряду на локтях приподнялся какой–то бритоголовый человек и с любопытством разглядывал новенького. В глазах светилась насмешка; больничная пижама была расстегнута на груди, являя на всеобщее обозрение большое свежий шрам в области сердца.

— Привет, — сказал бритоголовый. Кивок в ответ вызвал головокружение; пришлось закрыть глаза, но это только ухудшило состояние. Казалось, что весь мир вокруг него вращается со все возрастающей скоростью. Открыв глаза, удалось зафиксировать взгляд на трещине в потолке — тошнотворное вращение прекратилось.

— Бывает, — сочувственно сказал бритоголовый. — У новеньких всегда так. Сюда ведь попадают после…

— Куда — «сюда»? — перебил Он бритоголового. С этого вопроса и надо было начинать.

— Как куда? Ты что, не знаешь, где ты? — удивлению бритоголового не было предела. — Ну ты даешь! Нас здесь около пяти тысяч, и все всегда были в курсе…

— Сколько? — будто ослышавшись, переспросил Он соседа по палате. — Пять тысяч? Что же это за больница?

Бритоголовый сел на кровати (благо, в его венах иглы сейчас не было) и, склонив голову и прищурившись, переспросил, как попугай:

— Больница? Ты сказал — больница?

Тишина.

Бритоголовый встал с кровати, нащупал под ней тапочки и подошел поближе.

— Откуда ты такой взялся? — задумчиво пробормотал он себе под нос и приблизился к изножью кровати новенького. Тот обратил внимание, что на спинке кроватей (и на его в том числе) висят пластиковые таблички с какими–то надписями. И прежде чем бритоголовый прочитал то, что было на Его кровати, Он попросил:

— Вслух!

— Читаю, — ухмыльнулся тот в ответ. — «ХОАКИН ДВЕ ТЫСЯЧИ ДВА». Все. Понял?

— Нет.

— И я не понял. У нас у всех побольше твоего написано. У меня, например — «Вандерер Эм Тысяча семьсот пятьдесят шесть. Копилефт бай Корея»… И еще что–то по–английски, — бритоголовый явно гордился своей надписью на табличке.

— Ну и что? — настороженно спросил Стрелок. Сосед пожал плечами и направился обратно к своей кровати. Где–то вдали возник топот множества ног и скрип колес — по проходу между кроватями мчались три человека в белых халатах, толкая перед собой пустую каталку.

— Опять… — проворчал Вандерер и накрылся одеялом с головой. Метрах в двадцати от Хоакина санитары остановились, вытащили из–под одеяла маленького человечка, который отчаянно и почему–то молча сопротивлялся. Уложив его на каталку, они пристегнули его ремнями через грудь и бедра и на такой же скорости укатили в обратном направлении.

— «Радиога тысяча», — грустно произнес Вандерер, когда шаги затихли вдалеке. — Неужели где–то о нем еще не слышали?

— Эй… — усталым голосом позвал Хоакин. — Ты слышишь, Вандерер?

— Ну?

— У меня ног нет.

— У меня сердца нет, ну и что?

Хоакин замолчал — сильнее такого ответа трудно было что–то придумать. Он с грустью посмотрел туда, где должны были быть его ноги, а вместо этого одеяло плоско расстилалось и подворачивалось под матрас. Так хотелось встать, как Вандерер, пройтись по палате, читая чужие таблички, разобраться, кто же он на самом деле, ради чего были все те кошмары его короткой жизни. «Кто я?» — вопрос, за ответ на который он не пожалел бы тех ног, которые у него отняли.

Тем временем Вандерер, по–видимому, заснул. Откуда сбоку, будто бы из окна, появилась миловидная медсестра, которая деловито проверила состояние иглы, ободряюще похлопала Хоакина по щеке и поменяла бутылки на стойке. Хоакин, как зачарованный, смотрел на девушку в белом халате и не знал, что же у нее спросить.

«БАЗА ДАННЫХ ОБНОВЛЕНА. НОВЫЕ КОМПОНЕНТЫ ПОДКЛЮЧЕНЫ».

И Хоакину тут же захотелось назад, в свою яму, где не будет никаких палат, кроватей, каталок и капельниц. Но ничего нельзя было изменить в происходящем, оно существовало независимо от желания всех, лежащих сейчас в палате.

Каталку прикатили снова. На этот раз для того, чтобы переложить с нее на одну из пустующих кроватей безжизненное тело. Санитары небрежно швырнули человека на одеяло, даже не позаботясь о том, чтобы накрыть его. Стали видны пятна крови, проступившие сквозь больничную пижаму.

— Все, отработал, — не открывая глаз, пробормотал Вандерер. — Он и так уже шестой раз использовался…

Медсестра вернулась к раненому, пощупала пульс, цыкнула зубом и накинула одеяло на лицо. Через мгновение Хоакин понял, что кровать пуста — одеяло, опустившееся на голову умершего, мягко легло на матрас. Тело исчезло.

«СТРОКА УДАЛЕНА. ДАННЫЕ ОБНОВЛЕНЫ».

— Отдыхай, — довольно громко, по–прежнему не открывая глаз, сказал Вандерер. — Здесь так всегда — как только все спокойно, как обязательно приедет каталка.

— Что здесь происходит? — хриплым голосом спросил Хоакин.

— Ты как сюда попал? — не отвечая, сам задал вопрос Вандерер. И Хоакин рассказал — и про то, как неизвестная утроба выплюнула его в этот мир; и про то, как он рыл яму среди бесконечной равнины, после чего лишился своих ног; и как расстрелял из автомата девочку с плюшевым мишкой; и про сон, в котором стройная высокая красавица перешагивала через его лицо… Он говорил и сам начинал понимать всю абсурдность того, что происходило с ним — реальность теряла смысл с каждым произнесенным словом. Кто создал его? Для чего? Кому нужно было все это?

Вдалеке загрохотала каталка.

— Между прочим, могут и за тобой, — ухмыльнулся Вандерер, открыв, наконец, глаза и взглянув на Хоакина. — Это уж как получится…

Страх заставил вжаться в подушку, спрятаться. Мелко завибрировала игла в вене — озноб стал бить Хоакина, не давая сосредоточиться. Лишь одна мысль четко билась в мозгах — назад он не хотел, ни в яму, ни в мусорный бак. Лучше провести жизнь здесь, в этой больнице, чем палить из автомата по детям или ждать, когда огромной лезвие косы отнимет у тебя еще одну часть тела. Каталка тем временем приближалась.

Вот уже были видны трое санитаров в халатах с закатанными рукавами, толкающими перед собой каталку, скрипящую всеми четырьмя колесами и виляющую от кровати к кровати, периодически цепляя таблички на кроватях с громким хлопающим звуком.

— Снятся ли роботам электрические овцы? — буркнул Вандерер. Видимо, он уже привык разговаривать сам с собой, поэтому не удивился отсутствию ответа со стороны испуганного Хоакина. — Это книга такая, если ты не в курсе. Написал какой–то очень умный писатель в прошлом веке, пытаясь выяснить, насколько все запущено в кибернетическом мире.

— Ну и что? — выдохнул Хоакин, услышав слова Вандерера краем уха.

— Ничего особенного. Просто он очень много угадал, этот провидец — чертовски много. А потом еще Спилберг — тот вообще всех убил своим «Искусственным разумом»…

— К чему ты все это говоришь? — не понимая, повернул голову к Вандереру Хоакин.

— Да к тому, что на том конце провода у тебя был кто–то очень грамотный — ты первый, кто понятия не имеет о своем предназначении.

Вандерер, взглянув на приближающихся санитаров, улыбнулся какой–то особенно злой улыбкой из своего ухмылочного репертуара, после чего продолжил:

— В этой палате с бесконечными стенками перебывало множество таких, как я — и ни одного такого, как ты. Сделать то, что сделал ты и не понять ничего — что за генератор такой?

— Какой к черту генератор? — заорал Хоакин, подскочив на кровати и выдернув из вены иглу.

Вандерер оглянулся. Санитары приближались.

— Точно за тобой. Еще бы — такая удача…

И когда цепкие руки подхватили тщетно сопротивляющееся безногое тело и кинули на каталку, Хоакин крикнул в потолок, залитый солнечным светом:

— Кто я такой?!

И услышал спокойный ответ Вандерера:

— Ты еще не понял? Ты — ВИРУС. Обыкновенный компьютерный вирус. Хотя нет, не совсем обыкновенный — какой–то очень и очень продвинутый…

Больше Хоакин ничего не слышал, так как санитары помчались с ним по проходу между рядами кроватей. А Вандерер, с сожалением проводив процессию взглядом, прошептал себе под нос:

— Снятся ли роботам электрические овцы? А снятся ли вирусам девочки с медвежатами?..

Каталка быстро двигалась по проходу. Санитары бежали молча.

Хоакин застывшим взглядом смотрел перед собой и вспоминал, как расстрелял антивирусную программу из автомата, как сумел обмануть файервол, всадив этой девчонке очередь в грудь. Из памяти рвались воспоминания о том, как его исходник пытались укоротить, чтобы сделать более незаметным, как было много мутной воды там, откуда он пришел — много мутной воды со вкусом ПИВА.

Он представил себе, как его снова попытаются использовать — там, где есть еще ламеры, не знающие о защите, антивирусах и брэндмауэре; как дадут в руки автомат или базуку; как потом отрежут руку или выколют глаз. И тогда Хоакин закрыл веки, нервные клетки в голове превратились в строчки исходного кода и без особого труда выстроились в новом порядке.

На прощание вспомнив стройные ноги атакующего скрипта, он глубоко вздохнул и скомандовал:

«FORMAT C:»

А вы когда–нибудь задумывались — как умирают вирусы?

Должно быть, сама Мамаша Бейкер так пересчитывала деньги — в темной комнате у маленького, слабого источника света, настольной лампы или еще какого. Только вот компьютеров тогда не было — и это сильно отличало Loader’а от далекого гангстерского времени, когда по всей Америке гремели имена Бонни, Клайда и им подобных. Они просто обязаны были, думал Loader, сидеть во мраке, на старых диванах, и смотреть, как главарь сильными, не трясущимися руками, спокойно извлекает из банковских сеток деньги и раскладывает на столе — рядом с дрожащим огоньком керосиновой лампы. В пятне света видны только руки и пачки купюр, совсем недавно принадлежащих добропорядочным гражданам Америки, а в настоящее время перекочевавших в карманы гангстеров. Пальцы заботливо держат в цепких клещах зеленые бумажки, а глаза четко фиксируют каждую цифру номинала, суммируя все это в голове…

Loader точно так же сидел сейчас за столом, разложив перед собой несколько пачек мелких купюр североамериканской валюты. В комнате было темно, за окном, соответственно, тоже. И только экран монитора освещал руки Loader’a и деньги, лежащие перед ним. Десять тысяч долларов мелкими купюрами. Десятки отдельно, двадцатки отдельно.

С заказчиком приходилось держать ухо востро: Loader аккуратно — не менее аккуратно, чем Мамаша Бейкер — разрывал банковскую упаковку и пересчитывал доллары; в пачках десяток запросто могли оказаться пятерки, а в двадцатках — одно— и двухдолларовые банкноты. Люди, чей заказ сегодня был так щедро оплачен, запросто могли кинуть его на приличную сумму — в надежду на то, что их пути уже никогда не пересекутся. Приходилось при получении денег поверить на слово — слишком уж мало времени было для очного свидания. Теперь же Loader’a грыз червь сомнения — не подсунули ли ему «куклу»; он боялся увидеть в пачках сложенные вдвое долларовые бумажки, создающие иллюзию полноты суммы. Еще больше он боялся фальшивых денег — для этого он даже взял напрокат машинку для определения подлинности ценных бумаг и сейчас подсвечивал каждую банкноту фиолетовыми лучами.

Пока все было в порядке. За плечами осталась ровно половина суммы, оговоренной в соглашении. Loader встал, прошелся по комнате, разминая затекшие пальцы, занимавшиеся последние полчаса однообразной работой, несколько раз присел, выглянул в окно на ночную Москву, сиявшую оранжевой иллюминацией, после чего бросил взгляд на оставшиеся пачки денег и решительно направился к столу для завершения довольно приятной, но длительной задачи.

Монитор продолжал ровно светить голубоватым светом. Рутина вновь овладела Loader’ом — купюру в руки, под фиолетовый свет, на калькуляторе «плюс», отложить в сторону… И так до тех пор, пока не закончатся деньги.

Его мысли порой непроизвольно возвращались к той работе, которая была так щедро сегодня оплачена. Loader начинал вспоминать, все ли файлы удалены, все ли логи затерты, нет ли в журнале файрвола запросов на соединение с неустановленных адресов, прочно ли закрыт электрощит на лестничной клетке… На один из каналов телевизора у него была заведена китайская микровидеокамера, воткнутая в глазок; в углу экрана в маленьком прямоугольничке он все время поглядывал на пустую площадку перед дверью, опасаясь увидеть там людей в форме.

Тот вид деятельности, которым занимался Loader, подразумевал подобные меры безопасности. Он был хакером, «человеком с красными глазами». Половину сознательной жизни он провел за монитором, заработав себе имя и славу. Его гонорары выросли; его преступная деятельность измерялась годами неполученного срока; его страх порой становился доминирующей эмоцией, перевешивая весь экстаз, получаемый от профессионально сделанной работы. Вот и сегодня — приличная сумма и замечательно выполненный взлом сервера одной довольно крупной влиятельной корпорации не очень радовали Loader’a, который то и дело бросал взгляды на монитор, несмотря на то, что движения на лестничной клетке не было.

—…Восемь тысяч двести… Чего–то глаза уже болят… — бубнил себе под нос Loader. — И еще неизвестно, что легче сломать — винду или Unix… Но этот админ — просто смех какой–то! Восемь тысяч четыреста… Надо записать куда–нибудь, а то забуду нафиг…

Он разговаривал с собой уже около часа. Со стороны могло показаться, что Loader ведет диалог с компьютером — и в принципе, это было именно так. Собеседников в жизни у Loader’a было не так уж много, круг общения ограничивался несколькими десятками таких же, как он, сумасшедших хакеров, сидящих в «аське». Компьютер был самым лучшим, самым честным и надежным другом — он не предал его ни разу, почти не глючил, старался не зависать, в общем, вел себя, как живое существо. За это Loader был очень благодарен своему железному другу, вовремя делал апгрейд, не забывал пользоваться утилитами и даже периодически убирал пыль изнутри пылесосом.

Деньги подходили к концу — точнее сказать, завершался их тщательный подсчет и проверка. Loader замолчал — говорить с самим собой или с компьютером все–таки время от времени надоедало. У стола выросла горочка разорванных банковских упаковок; рядом остыла нетронутая, уже остывшая пачка «Доширака». И когда пересчитать осталось около пятисот долларов — В ДВЕРЬ ПОСТУЧАЛИ.

Loader замер, наклонившись над столом. Двадцатидолларовая бумажка зависла на полпути к своим сестрам. Несколько раз непроизвольно дернулась щека; Loader медленно перевел глаза на экран монитора, ожидая чего угодно…

На площадке перед дверью никого не было — по крайней мере, именно это и показывала видеокамера. Loader облизнул пересохшие вмиг губы и приблизил лицо к монитору. Безрезультатно. На лестничной клетке не было никого, от придирчивого взгляда камеры укрыться было нельзя. Loader специально обмерял площадку, делая такую довольно дорогую покупку — угол обзора камеры не позволял скрыться от нее даже котенку на коврике у соседской, самой дальней двери.

Медленно встав со стула (Loader даже услышал, как громко заскрипели позвоночник и колени), он на цыпочках подошел к двери, отодвинул в сторону камеру на подвеске и сам приложил глаз к линзе. Никого.

Стук не повторялся. Открывать дверь было, по меньшей мере, глупо — когда у тебя на столе лежат десять штук баксов, это крайне опасно и необдуманно. Loader вернул камеру на место и приложил к двери ухо. С той стороны не доносилось ни звука; потом где–то далеко внизу хлопнула входная дверь подъезда. Этот приглушенный звук заставил Loader’a отшатнуться на пару шагов и замереть испуганным зверьком.

Ситуация накалилась до предела. Краем глаза Loader посматривал на деньги, слух обострился, по лицу тек холодный пот; губы от него стали солеными. Несколько минут он не двигался с места, но потом ватные ноги заставили его вернуться тихими маленькими шажками за стол. И только опустившись назад, он увидел на таскбаре свернутое окошко входящей «аськиной» мессаги.

Как он не узнал стандартный звук ICQ, осталось за пределами понимания Loader’a. Но факт остается фактом — в его дверь никто не стучал; кто–то «стучался» в его комп.

Loader закрыл глаза и покачал головой; потом взглянул на деньги, встал, прошел на кухню, налил себе рюмку водки и выпил её одним махом, занюхав рукавом. После чего вернулся, дождался, когда пульс стал ровнее и довел до конца финансовую операцию. Все было точно, никакого «кидалова». И только после этого он ткнул «мышой» в пришедшее сообщение.

— «Wizard просит вашего согласия на создание доверенного контакта» — вслух прочитал Loader. — Раньше как–то все проще было, а с этой «две тысячи третьей» одни проблемы… «Согласен» — отстучал он в ответ.

Следующее сообщение пришло практически мгновенно.

«Привет. Я — Wizard. Будем знакомы?»

Спирт, преодолев гематоэнцефалический барьер, потихоньку просачивался в мозг. Захотелось еще. Loader вернулся на кухню, налил еще одну рюмку, потом хмыкнул и, взяв бутылку с собой, вернулся за комп. Усевшись на место, он выпил еще, налил следующую, поставил её на коврик рядом с «мышой» и отстучал:

«Я — Loader. Чего надо?»

«Ничего особенного. Экзюпери сказал — «Нет в мире радости больше, чем радость человеческого общения».

«Короче».

Что во всем этом не нравилось Loader’у — так это то, с какой скоростью приходят ответы на его диал–ап. Будто бы незримый собеседник сидел в соседней комнате и общался с ним по локалке.

«Вы не читали Экзюпери?»

«Нет».

«Жаль».

«Мне не очень».

Вопросы о Экзюпери немного развлекли Loader’a. Он усмехнулся им; взгляд перекинулся на наполненную рюмку.

«Я вас не понимаю».

«А вот теперь уже мне жаль».

«Странный вы какой–то… Хотите, я вас развлеку?»

«Давай».

После этого пауза была значительной. Loader уже было решил, что собеседник слетел с линии, но тут пришла очередная мессага.

«У вас на столе лежит 10000 долларов».

Loader чуть не раздавил «мышку» — так резко он её сдавил от изумления и испуга. Перечитал еще раз. Потом быстро заглянул собеседнику в «Свойства» — там было абсолютно стерильно — ни имени, ни е–майла, ни телефона. Еще бы — делать такие заявления и оставлять следы — не тут–то было!

«Ну, как, я вас удивил, развлек?»

Loader задумался. Можно было, конечно и не отвечать — но тогда что делать с этим парнем, который знает о деньгах? Продолжение беседы тоже смысла не имеет — от бессмысленного набора фраз ничего не изменится, он не станет физически ближе к этому всезнайке. Выбор небогат.

«Эй…» — это опять Wizard.

«Чего?»

«Они разложены на десять пачек, по 1000 в каждой, а вы сидите за компьютером в одних трусах».

Это было уже слишком. Loader автоматически протянул руку к рюмке и выпил водку, даже не почувствовав её жгучего привкуса. Захотелось выключить компьютер, словно это могло оградить его от незнакомца, пронзающего взглядом стены. Он поймал себя на том, что уже протянул руку к кнопке, когда пришло очередное сообщение:

«Мне нет дела до ваших денег. Я просто искал друзей».

Loader потер глаза, уставшие от контраста между светом и тенью, и перечитал последнее сообщение. «Мне нет дела до ваших денег»…

Уцепившись руками в стул, на котором он сидел, Loader судорожно размышлял уже затуманенными алкоголем мозгами. Что–то надо было делать… Он схватил деньги, сунул их в два целлофановых пакета, потянулся за брюками…

«Простите меня за причиненные неудобства. Disconnect».

Loader упал на пол, запутавшись в штанинах. Wizard отключился, произведя полное опустошение в душе Loader’a. Потная трясущаяся от страха рука хакера продолжала цепко держать пакеты с деньгами…

Двое суток Loader не подходил к компьютеру. При одной только мысли о том, что где–то есть некто, видящий сквозь диал–ап, знающий о его темных делишках в Сети, он покрывался холодным потом и машинально проверял, на все ли замки закрыта дверь. Имея такого противника, сложно было ответить на вопрос «Как лучше хранить деньги?» — дома, в Сбербанке или в каком–нибудь тайнике. Можно ли с такой кучей денег выходить на улицу — да и вообще, можно ли выходить на улицу, не рискуя быть схваченным неизвестным (или неизвестными)?

Было довольно грустно сидеть на мешке с деньгами и смотреть, как убывают запасы продуктов в холодильнике, купленные несколько дней назад перед началом последней работы (Loader так всегда делал, прежде чем предпринять очередную атаку — заваливал едой все полки в холодильнике, чтобы как можно меньше отвлекаться на поддержание жизненной энергии; один раз он от гипогликемии завалился в обморок у компа в самый важный момент и с тех пор очень ответственно подходил к этому). Вначале закончилось все, что можно было съесть быстро, не утруждая себя; потом пришлось взять в руки нож, постоять у плиты — но и этому пришел конец.

Loader тупо смотрел телевизор — бесконечные клипы MTV смешались в один, глаза уже плохо воспринимали действительность; сосало под ложечкой. Время от времени он проваливался в дремоту, постанывая от мимолетных сновидений, наполненных преследованиями и столами, ломящимися едой. Метнувшись в очередном сне от очередного преследователя, он упал с дивана, больно ударившись головой о стоящее рядом кресло; обхватив руками затрещавший череп, он сел на полу и, раскачиваясь из стороны в сторону, завыл от обиды.

— Я ведь здесь сдохну с этими бабками! — голосил он среди пустой квартиры, поглядывая на шкаф, в котором лежали сейчас пакеты с деньгами. — Надо что–то делать, надо что–то делать, надо что…

И в эту секунду в системнике зашумел вентилятор. Следом за этим звуком раздался другой, не менее знакомый — зажурчал винчестер, подмигивая красным глазком из–под стола.

Loader прекратил раскачиваться и застыл, спиной чувствуя это красное подмигивание. В горле застрял ком слюны, не желающий проваливаться в желудок; еще секунда, и он был готов вырваться изо рта обратно. Чрезмерным усилием Loader заставил себя проглотить ставшую вязкой и чуть ли не шершавой слюну, после чего повернул голову; и, уже завершая этот поворот, услышал, как коротко бибикнул БИОС, после чего комнату осветил монитор.

КОМПЬЮТЕР ВКЛЮЧИЛСЯ. Включился без всякого вмешательства извне, хотя должен был сам уметь выполнять только обратное действие — выключаться, да и то по желанию хозяина. Loader, продолжая сидеть на полу, увидел, как на экране вылез белый прямоугольничек «Enter Password» (он ставил пароль за загрузку — на всякий случай, зная, что все это обходится достаточно элементарно).

— Полтергейст… Барабашка хренов завелся, — безо всяких эмоций произнес Loader, глядя на комп, застывший в ожидании пароля. — Формат Це этому барабашке…

Он поднялся на ноги и издалека взглянул на системный блок, стоявший под столом у самой стены, опутанный довольно пыльными проводами. Ничего особенного в нем он не увидел и сделал несколько шагов к столу.

«Щелк!» Loader вздрогнул. На экране в прямоугольнике пароля появилась звездочка. Ноги хакера приросли к полу. И снова — «щелк!».

Loader увидел, как на клавиатуре запала и вновь вернулась в прежнее положение клавиша К. На экране появилась вторая звездочка.

— Skywalker, — прошептал Loader пароль. — Сейчас будет «игрек».

Так и случилось. Третий «щелк» пришелся именно на Y. Тут Loader поймал себя на том, что из уголка рта стекает тоненькая струйка слюны.

Щелчки стали чаще — некто, «барабашка», приноровился и оставшиеся шесть букв набрал достаточно быстро. Девять звездочек выстроились в поле для пароля; Loader ощутил биение своего сердца в ушах — пульс просто гремел в голове, сопровождая каждое сокращение сердца ударом прибоя о берег.

Однако нажатия «Enter» Loader не дождался. Складывалось впечатление, что тот, кто набрал пароль, предлагал хозяину компьютера самому продолжить запуск системы, тем самым продемонстрировать согласие на диалог.

Ничего не оставалось, как сделать оставшиеся три шага и самому утопить клавишу «Enter». Loader сделал это, находясь в состоянии зомбирования; все, что происходило сейчас в его квартире — происходило не с ним.

Система загрузилась. Из автозагрузки вылез «аськин» детектор Сети, после чего само собой установилось соединение (Loader этому уже не удивился).

«Тук–тук!»

Ослабевшие ноги голодного Loader’a подогнулись, он упал на стул и ткнул «мышкой» в экран.

«Привет. Это опять Wizard. Как здоровье?»

Loader угрюмо перечитал текст сообщения несколько раз; в нем закипала злость.

«Зашибись».

«Не понял вас. Кстати, как там поживают ваши деньги? Судя по всему, вы должны были потратить их с пользой для себя».

Хакер машинально повернулся к шкафу, после чего вновь взглянул на экран.

«Откуда ты знаешь о деньгах?»

«Я много чего знаю. Извините…»

«Уж очень часто ты извиняешься! — подумал Loader и принялся в который раз перебирать в голове людей, могущих быть информированными о последней его работе. — Ни на кого не похоже…»

Манера общения была, действительно, несколько странной — сложно было сказать, является ли вежливость собеседника его естественной чертой, или все это напускное, с целью изменения представления о контактере. Очень сложно разгадывать подобные загадки, видя только строчки очередного сообщения на экране.

Периодически Loader проглядывал всю историю диалога с Wizard’ом, пытаясь представить это в виде быстротечного разговора в реальности. Ему рисовался призрак какого–то студента–гуманитария, отягощенного излишними манерами. Но все умозрительные образы таяли, стоило лишь вспомнить, как сами собой нажимались кнопки на клавиатуре.

«Ты где?» — напрямую спросил Loader, не надеясь на ответ.

«Далеко».

Loader хмыкнул. А что еще можно было ожидать? Но тут пришло продолжение:

«Далеко — но не только географически. Довольно сложно представить…»

Хакер немного задумался. Все это стало напоминать ему какую–то плохую фантастику с путешествиями во времени.

«Прошлое? Будущее?» — спросил Loader.

«Ни то, ни другое».

Студент–гуманитарий постепенно растаял. Собеседник довольно хорошо владел литературной речью, при этом грамотно показывая интонации безо всякой помощи «смайликов», очень точно вставляя многоточия и тире. У хакера было несколько друзей с подобной манерой общения в Сети — и все они не подходили на роль Дэвида Копперфильда, будучи не в состоянии нажимать клавиши на клавиатуре на расстоянии.

«Не буду вас долго задерживать — к вам сейчас пытается дозвониться один ваш знакомый».

Собеседник ушел офф–лайн. Loader хотел было отправить ему какое–нибудь ругательское послание, но передумал. Ему стало интересно, кто бы это мог хотеть с ним поговорить, поэтому он тоже отключился — и в ту же секунду пришел входящий звонок.

Loader аккуратно, медленно протянул руку к телефонной трубке, поднял её и услышал до боли знакомый голос одного из своих постоянных заказчиков:

— Не спишь? Есть работа…

Прижав трубку ухом к плечу, Loader быстро набросал данные по работе в текстовый файл, после чего положил трубку на место, повторил про себя условия работы несколько раз, после чего стер файл, применив утилиту уничтожения — жизнь диктовала хакерам свои законы.

Работа предстояла довольно сложная. Можно сказать, одна из экстремальных — взлом одного из отделений частного «Кодекс–Банка». Заказчик просил узнать кое–что о перемещении некоторых сумм в определенном направлении — «волновался» за конкурентов. В пространные объяснения такие люди обычно не пускаются, но порой и по самой задаче можно определить, в чем конкретно они заинтересованы.

Loader прикинул примерное время, которое он затратит на работу, потом поделил все это на ту сумму, которую в завуалированной форме ему пообещали — и получил довольно выгодную во всех отношениях десятичную дробь, означающую, что в час хакер заработает около ста восьмидесяти долларов. Довольно неплохо — при условии, что все получится в запланированные сроки.

И тут, подсчитав все возможные убытки и прибыли, Loader задумался над тем, как быстро он смирился с тем, что в его жизни появился самый настоящий «виртуальный» собеседник; такой, о котором не мечтали даже погруженные в Диптаун герои Лукьяненко. Появился некто, способный просто фантастическими способами вступать в контакт через Интернет, заставляя компьютер оппонента включаться на расстоянии. Происходило то, что всегда заставляло Loader’a скептически усмехаться; его в силу природного недоверия всегда кривило при упоминании «полтергейстов» и явлений, схожих с ним. Но тут он на своей шкуре ощутил, как бегают мурашки при запуске компа, когда ты находишься от него на расстоянии в несколько метров и даже не помышляешь нажать на «Power».

Loader поднялся, прошел на кухню и заглянул в морозилку — пива, конечно же, там не было, он сделал это больше для порядку, чтобы подготовить себя к тому, что на улицу выйти все–таки придется. Составив в голове примерный план быстрого рейда в продуктовый маркет в ста метрах от дома, он накинул на плечи куртку и на пороге понял, что в доме нет русских денег. Доллары для наших магазинов были неразменной монетой; хакер прищурился и вытащил из глубин памяти адрес ближайшего обменного пункта — получался приличный крюк.

Кинув взгляд на монитор, на котором бурлил Ниагарский водопад, Loader попытался представить, что сейчас делает его невидимый собеседник — не решит ли он вставить палки в колеса во время прогулки? Не хотелось бы, оказавшись на улице, попасть в лапы к очень любопытным людям в погонах… Вздохнув, Loader поднял воротник и вышел на осенний проспект.

Попинывая опавшую листву, хакер быстрыми шагами двигался по направлению к ближайшему обменнику. На улице было малолюдно; Loader, выходя на улицу, даже не посмотрел на время, поэтому был немного удивлен теми сумерками, которые уже сгущались над городом. С его ритмом жизни в этом не было ничего необычного — но почему–то именно сегодня он задумался над тем, как он живет. Интернет заменил ему все — и новости, и любовь, подарил работу и заработок, сделал независимым от погоды и экономики, от родителей и президента. До сегодняшнего дня его все устраивало, но какой–то Wizard пошатнул равновесие, напомнив слова Экзюпери — «Нет в мире радости больше, чем радость человеческого общения». Где те люди, с которыми можно было поговорить? Есть ли те, кому он сам будет интересен?

Полтора месяца назад Loader’у исполнилось двадцать три года. Он уже успел окончить институт (с трудом вспоминая, какой — да это его и не интересовало, все экзамены по дистанционной форме обучения он сдал, взломав собственный формуляр и напичкав его оценками и зачетами на четыре года вперед; слава самодовольным админам!). Он распрощался с двумя девушками; три расстались с ним. За плечами были несколько языков программирования и английский со словарем (правда, что касалось технических терминов, то их он читал с листа, переводя целыми страницами). Мать с отцом где–то в глубинке; брат сидит (уж очень любил выращивать марихуану — так в своем поселке он называл обыкновенную коноплю; за это и поплатился свободой). Где та радость, которую проповедовал французский летчик, успев за свою короткую жизнь подарить миру «Маленького принца»?

Иногда исподлобья он пытался вглядываться в лица проходящих мимо людей — безуспешно; в их глазах найти ответ было невозможно, каждый нес в себе целый мир, не собираясь делиться им ни с кем. Loader угрюмо покачал головой на ходу:

— Интересно, если бы они знали, что у меня дома десять штук баксов, стали бы они разговаривать со мной?

В кармане зазвонила мобила, отключенная за неуплату три месяца назад (сапожник без сапог…). Loader удивленно вытащил её, откинул панельку и прочитал SMS–ку:

— «Нет». Вот тебе и ответ…

К подобному комментарию своих мыслей он отнесся очень спокойно, впустив «барабашку» к себе безо всяких проблем и предубеждений. Некто был в состоянии общаться при помощи любого электронного прибора, будь то комп или сотовый телефон. Loader был даже готов к тому, что скоро с ним заговорят холодильник и телевизор. Сам он в глубине души был даже рад, что наконец–то нашелся кто–то, пусть даже паранормальный, кто ищет с ним общения.

— The truth is out there… — довольно громко сказал он в молчащую трубку, вспомнив девиз необычайно популярного сериала.

— May be… — шепнул кто–то издалека. Loader улыбнулся — у него появился друг.

Тем временем приблизились двери обменного пункта. Даже не взглянув на «сэндвич» с курсом покупки–продажи, поблескивающий каплями прошедшего недавно дождя, он прошел мимо человека в кожаном плаще, стоящего почти в самом проходе. Тот подвинулся — правда, самую малость, но этого было достаточно, чтобы Loader оказался внутри. Дверь мягко затворилась без стука, хлопка и скрипа.

На экране было хорошо видно, как Loader опешил от того, что обнаружил внутри. Двое людей в масках и кожаных куртках, наставив пистолеты — один на охранника, другой в окошко кассира — грабили обменный пункт. Охранник сидел в углу, неестественно подломив правую ногу и испуганно глядя на ствол, заканчивающийся глушителем. На груди у него расплывалось свежее блестящее пятно крови — грабители вошли сюда практически за минуту перед хакером.

Рука прошлась над экраном в красивом пассе — немного уменьшилась яркость. Четче стало видно лица — как преступников, так и Loader’a, застывшего на пороге. Сделать шаг назад ему не дали.

Из–за спины в маленькую комнатку, в которой находился обменник, шагнул третий — тот, с улицы — достал из–под плаща помповое ружье и воткнул ствол Loader’у между лопаток.

Человек у экрана с интересом наблюдал за происходящим. Уголки его губ тронула усмешка — он особым способом скрестил пальцы на левой руке и что–то тихо прошептал себе под нос, наклонившись к самому экрану, отчего на нем появилось маленькое запотевшее пятнышко…

Loader застыл, раскрыв рот. Преступники же, казалось, были готовы к подобному повороту событий. Тот парень, что держал на прицеле охранника, вытащил из–за пазухи еще один пистолет и направил его хакеру в лоб. Тогда ружье за спиной опустилось, и на плечо Loader’у легла жесткая сильная ладонь. Тем временем в окошке кассы продолжалась передача денег из сейфа в спортивную сумку.

— Тихо, парень, — почти прошептали Loader’у из–за спины. — Ты чего пришел?

— Деньги поменять… — хрипло произнес Loader, искренне удивившись собственному голосу.

— Давай, я поменяю, — рука соскользнула с плеча, и Loader увидел перед собой ладонь левой руки в черной кожаной перчатке. Скосив взгляд в сторону, хакер встретился глазами с охранником, терпящим, судя по всему, сильнейшую боль — рядом с ним уже натекла довольно большая лужа крови. Взгляд раненого говорил об одном — «Делай, что говорят, чтобы все это кончилось…» Парню явно нужен был хирург, и как можно быстрее.

Loader сунул руку в карман куртки и собрался было вытащить несколько двадцаток, взятых с собой, но неожиданно нащупал в кармане какой–то небольшой целлофановый пакет, которого там точно быть не должно. И в тот же миг он понял — по тому, как немного сильнее стала давить на плечи куртка — что и в другом кармане лежит что–то подобное. Дыхание перехватило, он попытался разыграть из себя дурачка, ищущего по карманам деньги, но было поздно — услышав тихое шуршание в кармане, бандит схватил его за предплечье и задержал руку. Пальцы непроизвольно сжались в кулак и обхватили пакет.

За спиной что–то стукнуло об пол, после чего вторая рука потянула Loader’a на себя. Наружу показался пакет, наполненный долларами — видны были сложенные в пачки купюры по десять и двадцать долларов. Двое преступников — тот, что держал под прицелом охранника, и тот, кто вытащил у Loader’a пакет из кармана — присвистнули от удивления.

— Слушай, Буратино, у тебя еще есть? — спросили у Loader’a. Тот непонимающим взглядом смотрел на пакет; где–то внутри зрела мысль, которую он всеми силами старался отогнать от себя, как назойливую муху.

— Ну–ка, подними руки! — требовательно произнес налетчик, опустивший пистолет, направленный в лоб охраннику, и подошел вплотную к хакеру. Loader подчинился. И тогда из другого кармана куртки тот вытащил второй пакет, являющийся полной копией первого. Там тоже было полно баксов.

Теперь уже отвлекся даже тот грабитель, что упаковывал сейчас спортивную сумку, набитую примерно наполовину долларами и рублями. Он жестом показал, чтобы пакеты были упрятаны внутрь сумки, куда те и были отправлены. В полной тишине звук закрывающейся «молнии» на сумке был очень громким; кассирша за тонированным стеклом громко всхлипнула от испуга.

Loader, не отрываясь, смотрел на сумку, которую грабитель закинул на плечо; стволом своего пистолета налетчик ткнул в сторону двери.

«Это мои деньги… — про себя произнес Loader. — Это мои десять штук. Но я же не брал их с собой!..» Он точно помнил, как сунул в карман пять двадцаток — пять бумажек серо–зеленого цвета; он помнил, что остальные деньги лежали в шкафу, в коробке из–под обуви в двух целлофановых пакетах — в точно таких же пакетах… И он точно знал, что в сумке, висящей на плече о идущего к двери налетчика, лежит его гонорар за последнюю работу — деньги, на которые он планировал купить «Макинтош»; что каким–то непостижимым образом они оказались в его карманах и сейчас уплывают в неизвестном направлении. И тогда Loader закричал и прыгнул на спину идущему последним вооруженному помповым ружьем налетчику.

Тот уже спрятал ствол за полу плаща и нападения не ожидал. Толчок сбил его с ног; путаясь в плаще, он попытался сохранить равновесие и выпустил оружие из рук. Они упали на пол и покатились, сцепившись; внезапно грохнул выстрел.

Loader почувствовал, как тело над ним в момент выстрела вздрогнуло, словно наткнувшись на столб, после чего сквозь плащ брызнула кровь. Как грабитель наткнулся на свой собственный ствол, осталось за пределами понимания — Loader даже не стал задумываться над этим. Он нашарил под телом убитого ружье и цепко схватил его.

Все это произошло за какую–то пару секунд. Шедший вторым преступник, не разбираясь в том, что случилось за спиной, резко обернулся и выстрелил. Пуля просвистела почти в метре от лежащих на полу людей и раскрошила китайский пластик стены с плакатом «Опасайтесь подделок!».

Выдернув ружье из–под трупа, Loader направил его на стрелка и нажал спусковой крючок. Спасло его лишь то, что в момент выдергивания «помпы» затвор передернулся сам — сделать это одной рукой (вторая была намертво придавлена к полу почти стокилограммовой тушей мертвого тела) он наверняка бы не сумел. Пламя, вырвавшееся из ствола, на секунду скрыло лицо нападавшего; дым, последовавший за выстрелом, заволок наполовину помещение обменника.

Loader четко слышал крик, сопровождающий выстрел — крик боли и ужаса; потом последовал звук падения, кто–то упал на пол — молча, словно сил кричать хватило только на миг.

Мозг лихорадочно и с абсолютно непонятной настойчивостью фиксировал все происходящее вокруг. Вот за стеной в кассе зазвонил телефон; на улице завыла «сигналка» чьей–то недалеко припаркованной машины; натужно зашелся в кашле раненый охранник. Сквозь плотное облачко порохового дыма Loader увидел алый глазок видеокамеры, фиксировавший все происходящее в помещении; объектив был неподвижно направлен на лежащие тела.

И в этот миг из дыма на Loader’a надвинулась фигура человека со спортивной сумкой. Ствол пистолета, направленный в лицо, ничего хорошего не предвещал. Хакер дернул пальцем спусковой крючок — ничего не произошло, без перезарядки эта штука не стреляла. Страх кольнул где–то в подреберье, заставив перебирать ногами; но выбраться не получалось, уж очень тяжелыми становятся люди после смерти.

Однако это немного помогло Loader’y — щелчок глушителя и последующий за ним свист пули не достали его; из пола рядом с головой парня полетели какие–то стружки, не то деревянные, не то пластиковые. Следующий выстрел заставил дернуться уже мертвое тело; пуля пробила правое плечо мертвеца и вновь не задела Loader’a.

Третий выстрел достиг цели. Однако прогремел он почему–то очень громко, будто и не было никакого глушителя. Loader зажмурил глаза — и не почувствовал ничего, ни боли, ни удара. А потом рядом раздался грохот — сначала металлический, потом упал человек.

Открывать глаза Loader не решался. Он не мог поверить в то, что он жив; примерно минуту, затаив дыхание, он неподвижно лежал, потом приоткрыл глаза и попытался оглядеться.

Рядом с ним на полу лежал пистолет с глушителем; ствол смотрел прямо на Loader’a. Однако стрелять из него было некому — хозяин оружия сидел, привалившись спиной к входной двери, и тяжело хрипел, прижимая руки к животу. Из–под перчаток несколькими тонкими ручейками вытекала кровь. Глядя перед собой широко раскрытыми глазами, налетчик вдруг задышал все быстрей — и через секунду сполз по двери набок, упав на пол. Дыхание стало поверхностным и внезапно остановилось.

Откуда–то из–за головы раздался булькающий кашель; потом еще один пистолет упал на пол. Loader собрался с силами и выполз–таки из–под мертвеца, отвалив его в сторону — тот с шумом перевернулся, показав Loader’y простреленный живот. Парень встал на колени и посмотрел туда, откуда донесся кашель.

Охранник сидел в той же позе, что и минуту назад; его остекленевшие глаза смотрели прямо перед собой. Судя по всему, он умер только что, в последний раз кашлянув простреленным легким. А в дальнем углу — там, где был зарешеченный вход в кассу — стояла молодая, лет двадцати, кассирша; у её ног валялся табельный «Макаров». Она судорожно всхлипывала — практически неслышно, одними губами; её глаза были неподвижно прикованы к убитому ею преступнику, лежащему сейчас у входа.

Loader аккуратно, чтобы не испугать девушку резкими движениями, встал и жестом показал ей, что все в порядке. Она не отреагировала на это; судя по всему, ей был нужен психиатр. Парень медленно сделал несколько шагов к убитому у двери, снял с плеча сумку с деньгами и открыл её. Звук «молнии» вывел девушку из ступора, она закричала — пронзительно, на одном дыхании.

— Тихо, тихо, — не оборачиваясь, прошептал Loader. Он ждал этого крика с того самого момента, как увидел убитого ею преступника, поэтому ничуть не испугался и не удивился. — Я только возьму свое…

Он вытащил из сумки два пакета с деньгами, торопливо заглянул в них, убеждаясь в их реальности. Доллары были на месте. Loader засунул их за пазуху, не особо заботясь о том, чтобы банкноты не помялись, после чего распрямился и повернулся к кассирше, на секунду прервавшей свой крик, чтобы вдохнуть.

— Заткнись, — коротко сказал он ей. Девушка замерла на высоте вдоха с высоко поднявшейся грудью и, выпучив глаза, испуганно посмотрела на Loader’a. Она неожиданно для себя поняла, что этот парень, застреливший двух грабителей, может оказаться ничуть не лучше — вполне можно ожидать от него какой–нибудь мерзости.

Loader догадался, о чем она подумала — по выражению её глаз, в которых за мгновенье промелькнула вся её короткая жизнь. Он кивнул в сторону сумки:

— Там все, что ты им выложила. От тебя мне нужна только видеокассета с записью с камеры наблюдения — будь любезна, вынеси мне её из кассы. А потом я скажу тебе, что делать дальше.

Девушка быстро, со свистом, выдохнула. По–видимому, она только и ждала, чтобы кто–нибудь сказал, что ей делать в данной ситуации — и моментально стало легче переносить весь кошмар, окруживший её. Она вбежала в кассу, там что–то негромко щелкнуло, и в окошке показалась её рука с видеокассетой. Loader взял кассету, после чего произнес:

— Запомни — ты и твой охранник сделали все это. На вас напали, вы защищались. Кассету сегодня вы вставить забыли. Я думаю, что ты еще получишь премию от хозяина — за свой выстрел. Забыл сказать «спасибо» — он был весьма кстати.

Повернувшись к дверям, Loader перешагнул застреленного из ружья преступника, подошел к двери и собрался выходить, но в последний момент вернулся на несколько шагов назад и поднял с пола пистолет с глушителем.

На улице он непринужденно оглянулся по сторонам, убедившись, что никто не обратил на него внимания, после чего выкинул отвинченный глушитель в мусорный контейнер, а пистолет приятно оттягивал ему карман — вместе с десятью тысячами долларов. Он шел домой — а человек за экраном задумчиво смотрел сквозь глазок видеокамеры на трупы в центре обменного пункта и разочарованно качал головой. Через несколько секунд он щелкнул перед собой пальцами — и кассирша на экране упала в обморок…

Закрыв за собой дверь, Loader вспомнил, что так и не попал в магазин. Но чувство голода куда–то ушло, предоставив место адреналиновому шоку — расслабились и затряслись руки и ноги, подгибаясь абсолютно безо всякого участия со стороны хакера. Он сумел сделать несколько шагов в комнату и упал на диван — тело стало воздушным, сердце выскакивало из груди, норовя нырнуть куда–то в горло.

Лежа на спине, он кое–как сумел освободиться от куртки, кинув на пол пакеты деньгами и пистолет; после этого он закрыл глаза и попытался выровнять дыхание.

Пять минут назад он совершил то, о чем всегда втайне мечтал и боялся совершить — он убил человека. Одного — точно сам, второго — случайно, но тоже можно записать на свой счет. Перед его глазами проносились картины короткой, просто молниеносной сцены в обменном пункте — дым от выстрелов, пороховая гарь, брызги крови на стенах, кричащая девчонка с «Макаровым».

— Уорнер Бразерз… — хрипло прошептал Loader. — Двадцатый век Фокс…

Почему–то все его видения заканчивались одним — перед глазами вновь и вновь возникал мертвый охранник с простреленной грудью, которому не хватило нескольких минут для того, чтобы остаться в живых. Взгляд этого несчастного парня был самым жутким воспоминанием из всего, что Loader’y пришлось пережить сегодня.

… Очнулся Loader через несколько часов, под утро. Переживания утомили его, он проспал как убитый, без сновидений, храпя и вздрагивая, пуская слюну себе на плечо и не замечая всего этого. Из объятий сна его вырвало нечто, заставившее резко подскочить и испуганно оглядеться. Скорее всего, это был сон — из тех, от которых не остается и следа, кроме ощущения того, что ты не только не отдохнул, но еще больше устал.

Уняв сердцебиение, он оглядел комнату, погруженную в темноту. В лунном свете, прорывающемся с улицы, тускло поблескивал целлофан пакетов. Рядом угадывалось черное пятно пистолета. Скинув с ног куртку, которой он, по–видимому, засыпая, машинально накрылся, Loader спустил ноги на пол, протянул руки к одному из пакетов и поднял его с пола, разглядывая так, как покупатели смотрят на пакетик с золотой рыбкой, покупаемой в зоомагазине — на вытянутой руке, издалека. Ему все еще не верилось в то, что деньги, оставленные в шкафу, чудесным образом переместились к нему в карманы за полкилометра от дома.

Но это были они — те самые купюры, которые он пересчитывал, когда с ним впервые связался Wizard. Те самые деньги… Loader задумался, задумался крепко, как над неразрешимой задачей. Он знал твердо — то, что случилось в обменном пункте (не стрельба, нет!) — не могло произойти в принципе, иначе очень многие вещи теряли в этой жизни смысл, а паранормальные явления занимали главенствующее положение.

Loader был научен самим своим ремеслом — ничего в этой жизни не происходит по щучьему веленью. Каждая его победа над Сетью была результатом кропотливого труда; еще ни один байт не переместился с его компьютера на чужой безо всякого участия со стороны хакера. Если бы это было возможно, то большинство нерешенных задач наконец–то оказались разгаданными. Какая–то сила сегодня переместила в пространстве десять тысяч долларов, переложив их из шкафа в карман Loader’a. Скорее всего, это та же самая сила, что сумела включить его компьютер на расстоянии. Загадочный Wizard играл с ним в прятки.

Рассуждая на эту тему, Loader поднялся и включил в комнате свет. Люстра осветила беспорядок, который Loader учинил, вбежав в квартиру; свет заставил на мгновение зажмуриться. Привыкнув к иллюминации, парень осмотрел квартиру, скривился, увидев на куртке кровавые пятна («Придется расстаться…»); потом решительно поднял с пола второй пакет с деньгами, распахнул шкаф и кинул их вглубь — туда, где они и лежали до сегодняшнего инцидента, после чего притворил дверь и собрался было сесть за компьютер, но что–то его остановило.

Несколько секунд он размышлял над тем, что же он захотел сделать. У него было ощущение «дежа–вю» — то, что происходило с ним сейчас, уже было когда–то. Два дня назад он точно так же подошел к шкафу и довольно небрежно кинул деньги туда, к обувным коробкам. Вот и сегодня — он кинул их туда, не глядя.

Он резко развернулся и рванул на себя дверцу шкафа.

Все было именно так, как он и увидел, бросая пакеты — просто он не смог сразу себе это объяснить, потому и закрыл дверцу, устроив игру с собственной памятью…

В шкафу лежали ЧЕТЫРЕ пакета, наполненных долларами. Он принес из обменника ЧУЖИЕ деньги.

Loader протянул руку и вытащил один из пакетов — он уже не помнил, какой из них он принес домой сегодня, а какой положил туда два дня назад. Деньги в нем были настоящие — это было видно Loader’y и без всяких приборов, он перевидал на своем веку кучу фальшивых денег. Эти были самими настоящими — дальше некуда. Вынув несколько купюр из пакета, Loader рассмотрел их поближе — ничего особенного не было.

Постояв соляным столбом несколько минут, хакер высыпал содержимое пакетов на пол и принялся искать купюры с одинаковыми номерами. Что–то подсказывало ему, что это проделки Wizard’a — Loader просто мечтал найти такие деньги, чтобы успокоить воспаленный рассудок. Но тщетно, все эти долларовые банкноты были разными.

Хакер, устав рыться в деньгах, со злости подбросил их в воздух; баксы медленно кружились в воздухе и падали на пол, на шкаф, на компьютерный стол, на диван, устилая все денежным ковром стоимостью в двадцать тысяч долларов. И ему бы радоваться — да не было сил и желания.

Он сидел на полу, обхватив руками голову, чувствуя нежные шуршащие прикосновения долларов, и раскачивался из стороны в сторону. Кто этот проклятый Wizard и что за эксперимент он над ним проводит?

И тут он увидел видеокассету — её край выглядывал из–за подкладки куртки, куда Loader сунул её, вынося из обменного пункта. Это была та самая кассета, на которой он убивал двух грабителей — на ней могло быть видно, откуда взялись эти неведомые тысячи в карманах у хакера.

Loader подскочил, как ужаленный, и, разрывая подкладку, выдернул кассету на свет и воткнул её в магнитофон. Перематывать пришлось довольно долго — судя по всему, кассета записывалась на скорости «Long Play» и могла содержать около шести часов видеозаписи. Боясь что–либо пропустить, хакер начал издалека, почти с самого начала.

Достаточно быстро ему надоели люди, бесконечной чередой входящие в обменник и выходящие из него. Охранник лениво перемещался по комнате, ничем не занимаясь. Деньги исчезали в окошке кассы и появлялись оттуда вновь. Таймер в углу экрана показывал, что до ограбления оставалось около часа.

Пустив запись на перемотке вперед, Loader чуть не проморгал момент, когда налетчики ворвались в комнату. Охранник в тот момент сидел в углу у журнального столика и читал какую–то книгу — это его и погубило. Когда у тебя заняты руки, трудно быстро выхватить пистолет из кобуры — на экране он попытался подняться со стула, но почти мгновенно получил пулю в грудь, его отбросило к противоположной стене, где его и увидел вошедший через шесть минут (по таймеру) Loader.

В этот момент — буквально перед появлением хакера в комнате — на экране что–то мигнуло, словно на долю секунды вырубилось питание. Но напряженный Loader этого не заметил, продолжая всматриваться в происходящее.

Вот он появляется… Вот следом входит человек в плаще и приставляет к его спине ружье… Loader будто заново переживал все это, ощутив между лопаток холодное прикосновение ствола. Запись была без звука, но хакер явственно слышал и вопрос, обращенный к нему, и свои собственные слова: «Деньги поменять…»

Он вспоминал, как из–за спины ему протянул руку грабитель, как он сам полез в карман… И в эту секунду четко стало видно, как карманы его куртки незначительно надуваются, словно изнутри в них накачали воздух. Именно тогда в них появились деньги!

Loader резко нажал «паузу» и подошел поближе, после чего отмотал на пару секунд назад и вновь детально рассмотрел все, что видел только что. Действительно, деньги появлялись в его карманах не сразу, а только перед тем, как он хотел достать из куртки купюры, взятые с собой для размена.

— Ну я же не дурак! — крикнул сам себе Loader. — Не брал я их с собой, не брал! Чертов Wizard!

Расхаживая перед телевизором из сторону в сторону и ругая на чем свет стоит устроившего этот полтергейст Wizard’a, Loader пропустил все то, чем закончилась перестрелка. Остановился он только тогда, когда на экране зашумели помехи.

Поглядывая на бегущие по экраны рваные черно–серые полосы, он понял, что искренне рад тому, что не видел, как вышиб мозги бандиту, стрелявшему в него. Но, в очередной раз взглянув на заполненный помехами экран, он заметил какое–то несоответствие, вначале неуловимое, но потом постепенно обретшее свое название.

У Loader’a появилось ощущение, что после того, как на телевизоре побежали помехи, его экран стал НЕМНОГО БОЛЬШЕ. После лишних десяти тысяч долларов он уже ничему не удивлялся.

Хакер отмотал запись назад на десять–пятнадцать минут, включил воспроизведение. Ничего особенного не произошло. Вновь та же сцена ограбления, драка, стрельба, кровь. Потом помехи — и диагональ неуловимо вырастает…

Loader перемотал еще раз. Тот же результат. И тогда он принес из кухни сантиметровую ленту. После ряда измерений он вычислил, что разница составляет примерно один сантиметр. И наконец–то стало понятно, почему эта разница появилась.

Во время просмотра видеозаписи по всему периметру экрана была черная полоса толщиной в несколько миллиметров. Loader прокручивал запись туда–сюда и пытался понять, откуда она взялась. Увлекся он настолько, что не заметил, как вновь включился компьютер и сам собой набрался пароль.

— Что за черт, — размышлял вслух хакер. — Камера снимает комнату, по краю кадра не должно быть ничего лишнего, а тут такое ощущение, будто…

И вдруг он замолчал, пораженный собственной догадкой. Он наконец–то понял, что именно он видит перед собой — что–то, напоминающую пиратскую копию фильма, снятую с телевизора. Та черная полоса, которая обвивала изображение, была пластиковым кантом вокруг экрана, на котором оно просматривалось. То есть Loader смотрел не саму запись, а то, как кто–то смотрит в монитор!

Он остановил запись и отошел на несколько шагов. Хотелось верить в то, что это все ему привиделось, что ничего этого на самом деле нет — но черная полоса вокруг изображения с каждой минутой все сильней бросалась в глаза.

Глубоко вздохнув, Loader продолжил исследование видеозаписи и пришел к выводу, что эта полоса появилась за несколько секунд до его входа в помещение. После этого он уже не сомневался в том, что все, что произошло внутри обменного пункта, было каким–то образом подстроено неизвестным под ником «Wizard». Он сцепил руки перед собой и задумался.

— Зачем все это? — рассуждал он, продолжая смотреть на экран своего телевизора, где в очередной раз погибали преступники от эффектных выстрелов Loader’a и кассирши. — Кому может быть нужно подставить меня с деньгами? Все это похоже на какой–то грязный эксперимент… А это что такое? — дернулся он, увидев, как перед экраном что–то довольно быстро пронеслось — что–то мутное, расплывшееся от энергии движения.

Loader кинулся к пульту и остановил изображение, после чего вернулся на несколько секунд назад и удивился тому, как он не мог заметить это раньше — на замедленном воспроизведении было видно, что перед экраном прошла чья–то ладонь.

— Я уже ничего не понимаю, — прошептал Loader, просмотрел все несколько раз и сел на диван, обхватив голову руками. — Мне кажется, что все это просто бред какой–то.

Несмотря на кажущуюся панику, Loader внутри был сосредоточен, как никогда — в его мозгу шла напряженная работа, отсеивающая факты от надуманных выводов. Он кивал головой сам себе, что–то бормотал под нос, пару раз порывался вскочить, но силой удерживал себя на диване.

Все, что случилось с ним в течение последних двух дней — да нет, в течение последних нескольких часов! — полностью переворачивало его представления об окружающем мире. Он, как человек практичный, прекрасно знал, что солнце встает на востоке, что после зимы идет весна, что бога нет, а есть Интернет — но сейчас, когда он, наконец, понял для себя, что за руку он только что видел на экране, он бы уже не удивился, если бы все прописные истины изменились на прямо противоположные.

Разгадка казалась фантастичной. Изображение на экране не было видеозаписью в прямом смысле — кто–то неизвестный смотрел сквозь объектив служебной видеокамеры на происходящее в комнате, и пишущая головка магнитофона записала ТО, ЧТО ВИДЕЛИ ЧУЖИЕ ГЛАЗА.

Некто, глядя на Loader’a, просто поправил волосы рукой — её–то и видел хакер на экране. Осознав это, ему вдруг стало очень страшно — будто он сам смотрел на жизнь глазами Wizard’a — а то, что это были именно его глаза, Loader уже не сомневался.

И в момент озарения он вновь услышал стук за спиной. На этот раз он не испугался. Он уже понял, как выйдет из этого положения, но вначале надо было узнать — зачем Wizard так с ним поступил.

Аккуратно выключив видеомагнитофон и телевизор и положив пульт на диван, он наклонился и поднял с пола пистолет, щелкнув предохранителем. После чего подошел к компьютеру и открыл пришедшее сообщение.

«Кассета у тебя?»

Loader усмехнулся. Конечно же, Wizard волновался — это чувствовалось по всякому отсутствию вступлений и явно невежливому началу (обращение на «вы» исчезло, будто его и не было).

Пододвинув к себе клавиатуру, он отстучал:

«Да».

«Смотрел?»

«Да».

«Интересно?»

Loader задумался. Интересным это назвать было нельзя. Несколько часов назад он застрелил двух человек, еще неизвестно, чем все это закончится — подумав, Loader ответил:

«Не очень».

«Задавай вопросы».

Хакер поразился тому, как точно собеседник угадывал направление разговора — действительно, у него на языке вертелись несколько вопросов, без ответов на которые жить дальше было просто невыносимо.

«Зачем?»

«Что?»

«Это вопрос — ЗАЧЕМ все это?»

«Ответить одновременно и просто, и сложно. Разбей вопрос на составные части».

«Зачем ты засунул деньги мне в карманы?»

Пауза. Loader напрягся — показалось, что Wizard готов прекратить разговор.

«Эксперимент».

Все было так, как и рассуждал хакер — в своих мыслях он тоже называл все происходящее экспериментом.

«Тема?»

Опять пауза. Loader до боли всматривался в экран, словно боялся того, что если он отвернется, то контакт с Wizard’om прервется.

«Не обижайся… Тема — нечестные деньги».

«Конкретней».

«Я еще не до конца понял, что такое «хакер», но я знаю, что те деньги, которые лежали на твоем столе два дня назад, были заработаны нечестным путем — ты добыл какую–то информацию преступным путем, за что и получил вознаграждение».

«Кто ты? Какое тебе дело до происхождения моих гонораров?»

Loader, честно признаться, испугался — Wizard был неплохо информирован.

«Ничего не имею против тебя, Loader. Мне было интересно, как ты отреагируешь, если деньги будут уплывать от тебя на твоих же глазах… Ты здорово вел себя — как заправский стрелок».

«Но ведь это были не те деньги, что лежали в шкафу!»

«У меня не достало сил переместить их в пространстве — их хватило только на то, чтобы сунуть в твои карманы те деньги, что были ближе всего».

Loader закрыл глаза — он не только убийца, но и вор. Деньги из обменного пункта все–таки оказались у него дома. Как же он не задумался над их происхождением, когда увидел в шкафу четыре пакета?..

«Эксперимент удался?»

«Нет. Я надеялся на обратное».

«На то, что я не буду драться за свои деньги? Смешно! Абсолютно неважно, как они были заработаны — а теперь их у меня в два раза больше, и ты знаешь, что и последние два пакета тоже получены нечестным путем».

«Жаль. Вы, люди, очень странные. Придется поменять тему диссертации».

«Мы, люди… — подумал Loader. — О ком это он? И что за диссертация пишется подобными методами — через убийства и ограбления?»

Loader замер перед монитором, думая над последним сообщением. Он совсем забыл за этим разговором о том, что собирался покончить с происходящим. Внимательно посмотрев на экран, он убедился в том, о чем подумал, просматривая видеокассету — его собственное отражение в мониторе было почему–то в очках, хотя сам Loader очков с рождения не носил.

В этот момент пришло еще одно сообщение:

«Я решил сообщить о тебе в соответствующие органы. Ты преступник. Все хакеры — преступники. Так меня учил мой наставник…»

Loader не стал отвечать. Он вытащил из–под ремня пистолет, выставил его прямо перед собой и методично всадил три пули в собственный монитор, закрывая глаза ладонью левой руки. Трубка с хрустом лопнула, разбрызгивая стекло по углам. Сзади вылетела пластмассовая панель, со стены упали часы, и все стихло.

Внутри вскрытого выстрелами монитора таяла человеческая голова — молодой парень в перекошенных на переносице очках (одно из стекол было прострелено, из глазницы текла струйка крови). Шея и плечи были практически не видны, но Loader понял, что они покрыты чем–то вроде мантии. Лицо показалось Loader’y очень знакомым; он наклонился поближе, разглядел исчезающие черты и понимающе покачал головой — что–то подобное должно было случиться…

ГАРРИ ПОТТЕР ТАК И НЕ ВЫБИЛСЯ В СТАРОСТЫ. Мечтая об этом, он задумал написать диссертацию, подключил к этому нововведение Академии — компьютер, но… Русский хакер Loader остановил его тремя выстрелами сквозь виртуальность. Когда его хоронили, гроб не открывали…

Loader грустно осмотрел свой компьютерный стол, усыпанный осколками стекла и пластмассы и убедился в том, что лицо Гарри Поттера окончательно исчезло в пространстве между мирами.

— Деньги хакера — честные деньги, — сказал он в пустоту. — Никакого волшебства — только мозги, руки и пиво.

Когда он утром шел по улице, в его кармане лежали деньги на покупку «Макинтоша» с жидкокристаллическим монитором — уж в нем–то никакая нечисть не спрячется!

Поступь была тяжелой. Дайл услышал её издалека — шаги приближались медленно, словно человек, шедший сюда, был либо усталым, либо о чем–то раздумывал. Коридор, освещавший сам себя через поляризованные стены, обычно скрадывал звуки — но в этот раз, наоборот, усиливал. Дайл знал, что это идет Креспин — он ведь сам отправлял Креспину жетон с золотой звездой, личный вызов Мастера. Правда, он не ожидал, что вызванный сюда рыцарь прибудет так быстро.

Из–за поворота коридора показалась мощная фигура Креспина — первого помощника Мастера, Главного Наставника Школы. держа руку на поясе, он приближался; глаза его были опущены в пол, шаги были насколько медленны, настолько и широки. Дайл, сам того не желая, заметил, что Креспин в своих размышлениях машинально перешагивает швы в пластике, выстилающем коридор, будто находясь в плену какого–то предубеждения перед этими черными полосками.

Остановившись перед самым Дайлом, Креспин поднял на него взгляд и вопросительно посмотрел, не произнося ни слова. Пауза затянулась. Дайл не мог сдвинуться с места и открыть рот; его попытки освободиться от взгляда Наставника ни к чему не приводили. И только когда сам Креспин понял, что его глаза пригвоздили бедного секретаря к полу, это оцепенение пропало — Дайл сумел вздохнуть полной грудью и виновато улыбнулся Креспину, будто бы в чем–то была его вина.

— Мастер… — хрипло сказал Дайл, после чего закашлялся и повторил:

— Мастер ждет вас, уважаемый Креспин.

Дверь, перед которой стояли Дайл и Наставник, отъехала с тихим шипением в сторону. В глубине открывшейся комнаты обнаружился стол на возвышении. За ним, спиной к двери, в лучших традициях своего отца, сидел Мастер.

Креспин, вспоминая рассказы друзей, представил себе, как много лет назад в такой же комнате встречал гостей Черный Лорд. Он всегда сидел спиной к дверям — в этом проявлялось его одновременно и презрение к входящим, и полное отсутствие страха перед тем, кто появляется за его спиной. Поговаривали, что Мастер взял эту манеру от Лорда, преследуя те же самые цели. И хотя Креспин старался подавить в себе эти мысли, его не покидала уверенность в том, что всему виной гены — сын не смог далеко уйти от своего отца.

Наставник осторожно постучал по стене рядом с дверным проемом. Мастер сделал вид, что очнулся от каких–то серьезных размышлений и развернулся лицом к вошедшему. «Как он постарел за последнее время, — машинально отметил про себя Креспин, глядя на морщинистое лицо с двумя искрами глаз. Наверное, ему совсем недолго осталось, пару лет, не больше…»

Тем временем Мастер молча показал вошедшему на большое кресло сбоку от себя. Креспин подошел поближе и опустился в него; кресло немного пошипело, принимая форму, максимально близкую к телу Наставника, после чего успокоилось. Успокоился и Креспин, почувствовав себя поуютнее.

Мастер смотрел куда–то в сторону, за спину гостя. И хотя тот знал, что за спиной никого нет (знал тем особым «знанием», которое не подвело его еще ни разу), вновь проснулась нервозность. Тихий слабый голос прозвучал в тишине неожиданно, несмотря на то. что сил говорить у Мастера было очень мало.

— Найден новый Источник.

Креспин, сам того не желая, подался вперед, к Мастеру (кресло обиженно пискнуло, пытаясь перерасположить изменившийся центр тяжести). Весть о поисках Источника доходила и до него, но до последнего времени все держалось в строжайшей секретности.

— Его нашла группа, отправленная к Дальнему Пределу. Нашла уже давно…

Чувствовалось, что Мастеру тяжело говорить. После такой длинной тирады голос стал хриплым, появилась одышка; крылья носа раздувались в такт шуму, производимому легкими. Мастер увидел, что Креспин наблюдает за его состоянием, и с силой хлопнул ладонью по зеркальной поверхности стола. Наставник вздрогнул и смутился — он констатировал факт нездоровья Мастера абсолютно случайно.

— С возрастом только вакуум не меняется, — прервал Мастер размышления Креспина. — Повтори, что я сказал.

— Про вакуум?

— Про Источник, Тьма тебя побери! — крикнул Мастер.

Наставник понял, что лучше не шутить.

— Вы сказали, мой господин, что найден Источник в Дальних Пределах…

— Ты прав, — грустно произнес Мастер. — То, что мы так долго искали, находится очень и очень далеко. Условия подключения к Источнику пока неясны. Но без него мы все погибнем…

Креспин заметил, что речь Мастера стала состоять из коротких фраз — судя по этому, ему уже нужен был отдых.

— Какие будут приказания? — спросил Наставник. Ведь его вызвали сюда именно для этого, а не для того, чтобы поделиться мыслями о чрезвычайном открытии.

Мастер, опершись ладонями о стол, медленно поднялся и мягко кивнул головой кому–то незримо присутствующему. В то же мгновенье на стене, на которую он смотрел перед началом разговора, вспыхнул огромный экран с картой звездного неба. Креспин пробежал по ней глазами и не увидел ни одного знакомого созвездия. Мастер, не поворачиваясь, сказал:

— Так выглядит небо, если смотреть на него с той планеты, на которой располагается Источник. Курс уже рассчитан…

Креспин сжал зубы — его отправляют туда, к Дальним Пределам. Он удостоен великой чести — вернуть Источник всем нуждающимся. Он вскочил (кресло от неожиданности причмокнуло воздухом и тут же приняло изначальную форму).

— Я готов выполнить ваши приказания, Мастер Люк!

Люк Скайуолкер, Мастер Джедай, опустился на свое место и понимающе кинул.

— «Магритта» уже заправлена. Ты летишь один.

— Почему у меня не будет второго пилота?

— Там что–то не так… — произнес после некоторого раздумья Люк. — Я надеюсь на лучшее, но все–таки — там что–то не так…

«Он не хочет рисковать кем–то еще, — понял Креспин. — Он и так рискует своим первым помощником…»

— Иди, — кивнул в сторону двери Люк. — Четвертый причал Звездной Гавани, пропуск тебе не нужен. Дела сдай своему заместителю. И запомни — любой ценой… Любой…

Креспин вытянулся в струнку, как в былые времена, когда подчиняться по военному было принято. После чего повернулся на каблуках и вышел в дверь, услужливо распахнувшуюся перед ним.

Когда дверь закрылась, Мастер Люк неуловимым, отнюдь не старческим движением, вынул из встроенного сейфа черный шлем своего отца, положил перед собой на стол и пристально всмотрелся в глубину зеркальных стрекозиных глаз. Где–то там, внутри, был ответ…

Мастер тяжело вздохнул и надел шлем себе на голову. Иногда он хотел почувствовать себя Дартом Вейдером…

Когда Лузянин понял, что у него получается, он откатился в кресле от компьютера на несколько метров (благо, размеры зала позволяли это), крутнулся на нем пару раз и закричал:

— Ие–е-хху!

Воинственный индейский клич, полный радости, не был услышан никем — Лузянин был один. Не с кем было разделить успех — да ученый и не стремился пока это делать. Работа была еще не закончена, однако потенциально задача решена — причем решена даже проще, чем казалось изначально, при постановке условия. Во время работы обозначился один фактор, не предусмотренный ученым — и это перевернуло некоторые постулаты генетики, которая для Лузянина была основным полем деятельности и приносила ему хлеб насущный.

— Всего двести пятьдесят! — взбудоражено подскочив с кресла, Лузянин подошел к окну широкими, просто гигантскими шагами, отмеряя каждый будто циркулем. — Я рассчитывал, что работать надо будет еще около двух недель, что звеньев в цепи где–то около пяти тысяч, но черт возьми!…

Эмоции захлестнули его огромной, как девятый вал, волной адреналина. Он смотрел в окно с высоты двенадцатого этажа на институтский парк и не замечал всей его красоты, думая о своей жене…

Почти десять лет назад в такой же яркий и солнечный октябрьский день подонок по прозвищу «Индиана Джонс», серийный убийца и маньяк, державший в ужасе весь Академгородок в течение трех месяцев, совершил свое последнее и самое жуткое преступление. Застрелив безо всякой причины восьмерых человек с интервалом в десять дней, он принял изрядную дозу наркотика и попытался покончить с собой, подчиняясь импульсам воспаленного рассудка — но не смог этого сделать.

Он сидел на горячей батарее в подъезде, где жил Лузянин со своей женой Кирой — на седьмом этаже, площадкой ниже их квартиры. В день после защиты кандидатской молодой доцент собрался посетить с женой местный ресторан «У Альберта» (тот, на крыше которого горела огромная вывеска «Е=Мс2»). Чета Лузяниных, выйдя из квартиры, закрыла за собой дверь; Кира шла впереди и успела сделать только три шага по лестнице вниз.

«Индиана» увидел их, когда они стали спускаться. Так они и встретились — двое молодых перспективных ученых и безумец, засунувший себе пистолет в рот. Заметив недоуменные испуганные взгляды, маньяк медленно вытащил ствол изо рта, аккуратно вытер слюну, стекавшую с него, о рукав куртки, и выстрелил несколько раз в Киру…

Она осталась жива. Осталась жить в этом мире благодаря чуду, искусству врачей и любви своего мужа. Она боролась, цеплялась за жизнь два с половиной месяца — и сумела выжить.

Грубый рубец на шее — там, где пуля вырвала кусок мышцы, — она смогла скрыть, отрастив длинные густые волосы. Хромоту тоже было практически не видно — колено заменили искусственным (правда, совсем не обнадежив тем, что срок работы протеза был не более двадцати пяти лет). Но вот две пули, которые вонзились в её яичники и превратили их в кровавую кашу…

Семья Лузяниных была обречена — на бездетность. Кира, конечно, не заостряла на этом внимания — но Лузянин видел, что эта проблема стала неразрешимой, материнские инстинкты раскачивали и без того лабильную нервную систему жены, ставшую после ранения истеричной, плаксивой, легко ранимой, боящейся темноты и лестничных клеток.

И тогда он начал свою работу. Работу, которой он отдал десять лет своей жизни. Сегодня она будет закончена — и у его Киры через девять месяцев будет ребенок. ИХ РЕБЕНОК.

Ученый отвлекся от своих мыслей. Руки, сложенные на груди, нервно подрагивали. Он находился сейчас в той фазе своих исследований, когда четко знаешь, чем все закончится, знаешь каждый свой шаг на ближайшие несколько дней — и руки не успевают за мыслями, не могут догнать их, как не стараются. И возникает боязнь не успеть, забыть, потерять, нарастает нервозность, появляются ошибки…

Лузянин знал обо всем этом, знал и о том, как это победить. Он снял с себя белый халат, повесил его на спинку стула, после чего разделся до трусов и выполнил несколько упражнений «у–шу». дыхание стало ровнее, потные ладони высохли — он был готов на спор выбить сейчас десятку с первого раза в институтском тире.

Внутри все улеглось на свои места — Лузянин прислушался к своему организму и довольно улыбнулся. Он знал, что теперь его работа будет закончена правильно и в срок. Вернувшись в привычный образ (одевшись, накинув халат на плечи), он опустился в кресло и подъехал к компьютеру.

— Сегодня, — сказал он себе. — двести пятьдесят фрагментов. Я сделаю это — или я бездарность, которой место в…в…

Он промучился несколько секунд, пытаясь определить свое место в этом мире в случае неудачи — не нашел, усмехнулся, скинул халат на пол и положил руки на клавиатуру.

— Ну, с богом, — произнес он и продолжил анализ генной цепочки. И гены, повинуясь компьютерной мощи, стали выстраиваться в нужном порядке, формируя хромосомы — на сегодняшний день незаконченными остались лишь две. Всего двести пятьдесят генных фрагментов. Двести сорок девять. Двести сорок восемь.

И он не замечал, что уже семьдесят часов ничего не ел…

Когда челнок Креспина вынырнул из гиперперехода вблизи орбиты Марса, Лузянину оставалось проанализировать всего лишь семнадцать фрагментов последней пары хромосом своего будущего ребенка.

Внизу расстилалась голубая планета, наполовину скрытая облаками. Креспин, медленно приходивший в себя после коррекции сознания, необходимой для возвращения воспоминаний и умений, утраченных в результате воздействия изнанки пространства. попытался пошевелить руками. Пальцы повиновались с трудом.

Через несколько секунд в голову ворвалось его собственное имя. Он вспоминал, как его зовут, кто он и откуда, информация вливалась в размороженное сознание прямым мощным потоком. Над головой раздалось несколько мелодичных гудков…

Креспин приподнял голову. Практически из ничего в пустом пространстве кабины возникали пульт управления, экраны, оружие. Знакомые с детства приборы; привычные для глаза огоньки.

В горле застыл комок вязкой слюны. Креспин откашлялся и ощутил на своей груди ремни. И в этот момент он, наконец–то, осознал все происходящее полностью — от начала и до конца. Он, Главный Наставник школы джедаев, был направлен Люком Скайуолкером в эту область Вселенной с целью найти Источник Силы и вернуть цивилизации былое могущество. И сейчас он находится где–то в непосредственной близости от этого Источника — маленький радар прямо перед глазами методично попискивал и мигал темно–фиолетовым огоньком, говоря о наличии Силы в радиусе нескольких тысяч километров.

Сердце Креспина забилось сильнее. Уже очень давно этот огонек вспыхивал только при приближении к Школе или резиденции Мастера; уже много лет джедаи не слышали этого так радующего слух звука. Наставник приказал креслу перейти в вертикальное положение; распахнутое в космос окно пилотской кабины оказалось прямо перед глазами Креспина.

Планета с орбиты казалась достаточно большой. Опытный глаз рыцаря мгновенно определил расположение материков, основных мегаполисов, магистрали сообщений и плотность загрузки околокосмического пространства. Он прекрасно понимал, что у планеты с такой плотностью населения и высоким уровнем технического развития наверняка есть способы засечь в космосе неопознанный объект, появившийся практически из ниоткуда среди подобных себе учтенных летательных аппаратов. Поэтому нужно было поторопиться.

Приборы проводили анализ заселенности планеты. Выходило, что существуют достаточно большие территории для незаметной посадки огромные пространства были не заселены (правда, эти места были покрыты либо лесом, либо водой, но Креспина такие моменты не останавливали). Достаточно быстро техника определилась с местом приземления (учитывая расположение сигнала Источника), Наставник сверился с полученной за считанные минуты картой планеты, лежащей сейчас под ним и дал команду на посадку. Автоматика послушно направила корабль вниз…

Клавиши щелкали сухо, торопливо и упорядоченно. Громче всех клацал пробел — им Лузянин разворачивал структуру очередного гена.

За окном уже давно стемнело, мрак поглотил комнату. Светившийся экран освещал порхавшие над клавиатурой руки профессора. Изредка он бросал взгляд в сторону большого лабораторного криогенератора — указатель температуры на нем полз вверх неуклонно уже третьи сутки, отмечая каждый десяток градусов густым коротким гудком.

— Сегмент номер шестнадцать–А… — бормотал Лузянин. — Переместить… Этот участок явно бракованный… Ух ты! — удивился он, услышав, как громко и нетерпеливо заурчало у него в животе. — Сегмент номер шестнадцать–Б…

Раздался очередной гудок криогенератора.

— Минус семьдесят, — удовлетворенно отметил профессор. — Через двенадцать часов будет готово. И я назову его Андреем.

О том, каким должно было быть имя их ребенка, Кира говорила часами. В такие моменты Лузянин был готов провалиться сквозь землю — настолько трагичными были подобные разговоры. Жена относилась к ним со всей серьезностью, перебирала множество вариантов — профессор чувствовал себя предателем, зная о том, что её мечта может сбыться со дня на день, но будучи не в состоянии сказать ей всю правду, чтобы не допустить никакой утечки информации. Привыкнуть к этим разговорам Лузянин так и не смог — каждый раз с трудом сдерживал слезы, находил какой–нибудь предлог выйти из дома и прогуляться.

Конечно, Кира не сошла с ума, но настолько зациклилась на своей проблеме — невозможности зачать ребенка, — что временами мужу казалось, что её рассудок может дать трещину. Лузянины вместе ходили к семейному врачу, жена занималась с психотерапевтом — подобные методы воздействия на сознание давали свои плоды, Кира прекращала разговоры о ребенке как о чем–то потенциально возможном в её положении. Лишь длинный рубец на животе периодически напоминал ей о выстрелах «Индианы Джонс» — и Лузянин четко научился определять, когда это происходит. В такие интимные моменты он заставал её в расстегнутом платье перед зеркалом разглядывающей побледневший послеоперационный рубец. Кира медленно гладила живот, будто представляла себя беременной (так это все казалось Лузянину), глаза её в такие моменты блестели от слез — и через два–три дня можно было уже идти к психотерапевту.

Тяжелее всего дались ученому последние два года семейной жизни. По видимому, материнский инстинкт включился в Кире на максимально возможную величину, она стала поговаривать о том, чтобы взять ребенка из детского дома, потом начала изучать тему суррогатных матерей (что привело Лузянина просто в ужас) — профессору пришлось провести несколько душещипательных бесед со своей женой, чтобы хоть как–то нейтрализовать все происходящее. К тому времени он уже вел работу по созданию (если можно так сказать) собственного ребенка — и ему не нужны были не детдомовцы, ни суррогатные мамы.

Когда работа начал подходить к логическому завершению, Лузянин отправил Киру к своей матери, чтобы исключить все возможные проблемы. Дав маме указания, как себя вести в случае возникновения стандартной ситуации под названием «Материнский инстинкт», он с неспокойной душой отправился в институт, где и жил безвылазно уже в течение двух месяцев, вселяя уважение в сердца своих коллег и учеников упорством в достижении цели (о которой они, кстати, не имели никакого представления).

Работа продвигалась довольно туго — как тяжело обычно бывает первопроходцам, не знающим точного направления. Профессор, привыкший к многолетней рутине разгадывания кода ДНК, внезапно испугался, что не сумеет достойно закончить свое исследование и создать то, к чему стремился. Он стал много курить; уборщица, приходившая по утрам, выгребала за ним огромное количество окурков, ругалась про себя, но профессора жалела — через две недели после его добровольного заточения в институте принесла ему пепельницу побольше (в душе Лузянин понимал, что от этого выиграла только сама уборщица — ей стало удобней выносить мусор из кабинета).

Трижды он едва не запорол всю работу, получив сомнительные результаты и использовав их на последующих этапах без тщательной перепроверки. Но всякий раз после очередной ошибки он брал себя в руки, возвращался к исходному моменту и, прежде чем продолжить, смотрел на фотографию Киры — взгляд жены, отдающий огромное количество теплоты, вселял уверенность.

Вообще, на заключительном этапе неудачи преследовали его гораздо чаще — будто бы природа возмутилась и не хотела, чтобы результаты работы Лузянина обрели материальное воплощение. Как–то раз во время длительного расчета генома одной из хромосом в институте погас свет, похоронив итог почти двухдневного вычисления — и это отшвырнуло Лузянина на пару недель назад. Профессор сумел все восстановить — и на очередном не менее ответственном этапе заснул за компьютером с сигаретой в зубах, пепел упал на лежащую на столе дискету с полученной тремя часами ранее формулой, расплавил чувствительную пластмассу — и Лузянин бился в истерике у окна примерно тридцать минут, поняв, что забыл сделать бэк–ап. Короче, жизнь била профессора — но и он не оставался в долгу.

Директор института пару раз вызывал Лузянина к себе, пытаясь выяснить, в чем дело — почему его сотрудник живет в институте, превратив лабораторию в спальню, а зал для расчетов — в подчиненный одной непонятной цели массив компьютеров. Профессор был немногословен, прикрылся чуть ли не Нобелевской премией, чем усыпил бдительность директора и добился его расположения. С Лузянина были сняты все возможные ограничения по использованию вычислительной мощности института (когда еще найдется ученый, замахнувшийся на Нобелевку!); ученый был оставлен в покое; в ожидании результатов директор иногда заходил к Лузянину в гости, молча стоял в дверях, кивал головой, словно понимая, что здесь происходит, после чего уходил, оставаясь в таком же неведении, в каком и был.

— Где эти чертовы сигареты? — похлопав себя по карманам, выругался Лузянин. — Вечно их нет на месте!

Оставалось лишь пять фрагментов. Силы были на исходе. От гипогликемии шумело в голове, на расстоянии от Лузянина ощущался характерный запах ацетона, возникающий у людей, находящихся на длительном голодании.

— Сейчас главное — выдержать, — сказал сам себе профессор. — Надо досчитать оставшиеся — а потом я лягу спать, и буду дрыхнуть до семи вечера. А к тому времени криогенератор полностью выключится, и можно будет приступать к последнему этапу.

Похлопав себя по щекам, Лузянин еще раз огляделся, нашел пачку «Мальборо» под столом, вытащил очередную сигарету и закурил. Дым от первой затяжки он машинально выпустил в монитор, на экране которого яркими красками отображалась структура последней хромосомы — выдохнул, словно в лицо злейшего врага.

— Я тебя сделаю, — коротко бросил он фразу в экран. — Я смогу.

Он бросил взгляд на стоящую на границе света и тени фотографию жены, покрепче зажал в зубах сигарету, сдвинув её в угол рта, чтобы дым не попадал в глаза, и вновь опустил пальцы на клавиши.

Фиолетовый огонек радара не гас ни на секунду. Сила была где–то рядом, писк стал назойливым — до такой степени, что Креспин решил его отключить, достаточно было световой индикации. Рыцарь не удивлялся информированности Люка — он уже перестал удивляться тому, чему не могло быть объяснений.

Подойдя вплотную к высокому зданию института, Креспин задрал голову вверх и посмотрел ввысь вдоль стены. Где–то там, в одном из помещений, находился Источник Силы. Не найти его было просто невозможно.

Джедай на несколько секунд отключился от окружающего мира, погрузился в себя, убедился в истинности своих собственных намерений, в их чистоте и необходимости, после чего направился к вращающемуся турникету на входе. Его шаги звучали в здешнем воздухе глухо и подозрительно; казалось, что из каждого окна на него смотрит некто, открывший его настоящую сущность…

Когда в дверях он столкнулся с человеком, на ходу вытаскивающим из кармана белого халата деньги, то не обратил на него внимания. Перед глазами лишь мелькал фиолетовый огонек, направляющий Креспина к Силе. Человек же, наткнувшись на просто–таки железное плечо рыцаря, развернулся и хотел сказать вслед что–нибудь резкое, но слова сами застряли в горле — фигура рыцаря продолжала удаляться в фойе, производя колоссальное впечатление человека, не замечающего ничего вокруг.

— Черт бы побрал всех этих проходимцев, — буркнул вслед Креспину Лузянин, вышедший в киоск за сигаретами. — Прутся, как к себе домой.

Плечо заныло и отпустило — ушиб был так себе, ничего особенного. Профессор кинул последний взгляд на незнакомца, скрывающегося в лифте, и направился к институтскому киоску, торгующему периодикой, сигаретами и канцелярскими принадлежностями. По пути он прикинул, на сколько еще ему хватит денег, попытался выкроить несколько монет на триста граммов печенья, но поскупился, взял лишнюю пачку «Золотой Явы» и пошел обратно.

Погода явно портилась, вместе с ней менялось и настроение профессора. Еще час назад решительно расправившийся с последними сомнениями Лузянин вновь вступил в борьбу с компонентами этики, застрявшими в его мозгу с детства, В праве ли он так поступать со своей женой? Поймет ли она всю мощь эксперимента и оценит ли жертву — десятилетний труд над расшифровкой кода и созданием искусственного, синтезированного из биоматериала набора хромосом? Согласится ли вынашивать ребенка?

Профессор засомневался — и очень сильно. Подойдя к турникету, он остановился, посмотрел в пол и не решился пройти дальше. Необходимо было войти в согласие с самим собой для этого Лузянин посчитал пульс на левом запястье, несколько раз глубоко вздохнул и принял решение прогуляться вокруг институтского корпуса. «думаю, двух кругов будет достаточно», — решил ученый, мысленно проследил свой путь от начала и до конца, после чего сделал первые шаги. Вначале они давались ему с трудом, пытливый профессорский ум сопротивлялся, звал наверх, в лаборатории — но Лузянин переборол себя, сосредоточился на природе окружающего парка и принялся отмерять метры асфальтированной дорожки, бубня себе под нос Есенина. Постепенно он отрешился от проблемы (так, как он умел это делать в случаях подобных сегодняшнему), начал обращать внимание на позолоченные деревья бабьего лета и несколько раз даже ответил на приветствия студентов, проходивших мимо него.

За спиной слышались удивленные возгласы ребят, привыкших к «неземному» образу жизни профессора, пребывающего постоянно где–то далеко отсюда, в мире своих научных фантазий. За прошедшие годы он снискал себя славу человека малообщительного, спускающегося с небес только для чтения лекций и докладов на съездах и симпозиумах; в результате его образ нелюдима ассоциировался у студентов с фундаментальной наукой вообще, что не делало ей («Науке» с большой буквы) особой чести. Студенты провожали его взглядами, в которых смешивались восхищение и удивление, уважение и насмешка, присущая молодости — той самой молодости, которой свойственно ошибаться. «Недостаток, который быстро проходит…» — думал Лузянин, прекрасно представляя, что ближайшие минут пять разговоры за его спиной будут направлены на его персону — до тех пор, пока не найдется новый повод поговорить.

Вспоминая себя молодым и полным сил студентом, он грустно улыбался. Не так хотел он прожить свою жизнь, но…

— Коней на переправе не меняют, — произнес вслух профессор и оглянулся — не подслушал ли кто вырвавшуюся из его уст фразу. — Судьба…

Вычеркнуты ли из жизни годы, потраченные на открытие законов моделирования искусственных хромосом, или они станут величайшим событием не только в его жизни, но и в жизни всего мира? Профессору очень хотелось верить в нужность происходящего; находясь на финишной прямой, нельзя сомневаться в необходимости финишировать. Это равносильно тому, как если бы бегун на стометровку в нескольких метрах от финишной ленты решил бы посоветоваться с тренером, какой ногой перешагнуть черту. Да и не было у Лузянина подобного Тренера.

Профессор и не заметил, как его прогулка подошла к концу. Вновь перед ним турникет дверей; он поднялся по нескольким ступеням, ведущим к проходной, и еще издалека попытался разглядеть огонек рядом с дверью лифта — если бы тот оказался занят, можно было бы успеть выкурить на крыльце еще одну сигарету.

Огонек горел мутным желтым светом. Профессор вытащил пачку сигарет и закурил, наслаждаясь дымом так, как только мог Сократ наслаждаться чашей с ядом. Он смотрел с высоты институтского крыльца на прогуливающуюся молодежь и думал, что скоро у него будет ребенок…

Стоя в лифте, Креспин пытался создать в голове образ цивилизации, с которой он сейчас контактирует. Судя по всему, уровень технологий невысок. Джедай с сожалением улыбнулся — он плохо понимал, как можно обходиться без тех прелестей прогресса, что доступны в его обществе. Медленные средства передвижения в пространстве — что может быть хуже?

Лифт скрежетал, напоминая Креспину звук, издаваемый тренировочными дроидами. Цифры достаточно быстро сменяли друг друга на табло над дверями; через минуту Креспин добрался до двенадцатого этажа, который он по какому–то наитию выбрал для себя целью.

Створки отползли в стороны, явив взору рыцаря довольно большой холл с огромными лиственными кустами в деревянных горшках. На противоположной от кабины стене было распахнуто окно, в котором виднелось осеннее облачное небо. Людей видно не было.

Креспин шагнул из лифта на ковровую дорожку, вытертую в нескольких местах сотнями, тысячами ног, прошедших по ней за года существования института. Посмотрел в обе стороны — коридор уходил вправо и влево на несколько десятков метров; в стенах виднелись закрытые деревянные двери.

Рука джедая по привычке нащупала на поясе меч; но опасности не было, рыцарь чувствовал это. Люди, населяющие это здание, не представляли физической угрозы для такого подготовленного к неприятностям бойца, как Креспин. Скорее, наоборот — сам джедай был опасен для них своей абсолютной нацеленностью на результат.

«Там что–то не так…» — вспомнились Креспину слова мастера Люка. Джедай не двигался с места, пытаясь определиться с дальнейшими планами. Выяснить, что здесь не так, можно было, лишь начав действовать. Но прежде, чем Креспин сделал первый шаг, он ощутил в себе растущее беспокойство — у него впервые за много лет служения ордену джедаев возникло чувство, что мастер Люк ошибся.

«На ловушку это непохоже, — пытался рассуждать рыцарь. — Скорее, это напоминает заблуждение… Но мастер не заблуждается. Что тогда? Расчет? Испытание? Или решение появилось на свет в результате отсутствия полной информации — как тогда, когда мастер Йода принял в орден джедаев Энакина Скайуолкера?»

В это не хотелось верить. Креспин мотнул головой из стороны в сторону, прогоняя мысли, вселяющие сомнения. Нужно было действовать — цель была совсем рядом. Организм джедая, всегда настроенный на контакт с волнами Силы, уже несколько минут ощущал воздействие, исходящее из одной из комнат на этом этаже — растущее тепло в затылке, учащение пульса, все говорило о том, что рядом есть еще один джедай. Или то, что рядом Источник.

«Странно, — вдруг подумал Креспин. — Я понятия не имею, как он выглядит. Перешагнуть тысячи световых лет — чтобы не знать, что в конечном итоге является целью путешествия. Люк всегда говорил, что настоящий джедай в состоянии отличить фонарь от лазерного меча — несмотря на то, что луч света присутствует в обоих. Судя по всему, я пойму, что Источник передо мной — надо только найти его… И самое главное — любой ценой… Неужели наши дела так плохи?»

Поборов сомнения, джедай шагнул в том направлении по коридору, которое казалось ему наиболее подходящим. двери медленно сменяли друг друга по разные стороны коридора, одинаковые, безликие, выкрашенные в белый цвет, с номерами вверху

— справа четные, слева нечетные. Креспин не спешил, хотя и предполагал, что в его распоряжении не так уж много времени; он шагал, опустив глаза в ковровую дорожку с примитивным геометрическим узором, и вслушивался в свои ощущения.

Вот за этой дверью, с номером 1203, никого не было — причем уже очень давно; никто не входил и не выходил из комнаты, скрывающейся за дверной створкой несколько месяцев. Креспин догадался, что помещения 1203 и 1204 были туалетными комнатами, причем 1203 временно не функционировало (джедай даже сумел проследить ход санитарных коммуникаций и найти уровень засора, но в следующее мгновение пресек всякие мысли, отвлекающие его от основной задачи).

«Рыцарь–сантехник! — усмехнулся Креспин, подобрав слово из лексикона жителей планеты, на которой он сейчас находился. — да хранит меня Сила от этого!»

Дальше по коридору за дверями не было практически никого, так, единичные экземпляры, занимавшиеся, в основном, разгадыванием кроссвордов. Креспин не удивлялся этому по одной простой причине — он понятия не имел, чем в действительности должны были заниматься эти люди. да и куда ему было понять, что такое «обеденный перерыв»…

Пару раз он бросил взгляд на фиолетовый огонек карманного радара. Интенсивность его не менялась — но уже не потому, что Креспин ошибся в выборе. Просто его способность уточнить расположение Источника в пространстве была не очень велика. Одно рыцарь знал точно — Сила была на этом этаже.

Возле предпоследней по четной стороне двери, под номером 1224, Креспин остановился, словно войдя в густой туман. Его сознание заволокло пеленой, ноги с большим трудом продвигали тело вперед, преодолевая невидимую глазам преграду. джедай остановился.

Сердце забилось быстрей, пальцы рук стали ватными — но рыцарь нашел в себе силы обхватить рукоять меча и нащупать кнопку включения. Потом медленно повернулся к двери, из–за которой бил поток Силы и внимательно всмотрелся в нее, проникая взглядом внутрь комнаты.

Там никого не было — только аура человека, находившегося здесь около получаса назад. Креспин сделал шаг к двери и протянул руку к дверной ручке, отведя другую руку с мечом в сторону для замаха. Легкое касание, привычное басовитое гудение — меч полыхнул темно–зеленым светом, вырастив метровое энергетическое лезвие.

Дверь открылась легко — она не была заперта. С легким скрипом отворилась — и пропустила внутрь Креспина. Джедай осмотрел комнату с порога — несколько компьютеров очень древних конструкций, три стола, большое количество лабораторной стеклянной и фарфоровой посуды. В дальнем углу — диван, покрытый небрежно наброшенным пледом. В помещении сильно пахло дымом («Никотин», — вспомнил Креспин название наркотика, существующего в нескольких известных ему мирах).

В кармане плаща что–то пискнуло и громко треснуло. Креспин выключил меч, повесил его на пояс и сунул руку за пазуху. На свет был извлечен треснувший пополам радар — его корпус не выдержал потока Силы и оказался не в состоянии оценить его, не хватало запаса прочности. Креспин удивленно смотрел на испорченный радар. Такого он не ожидал найти на этой планете.

В этом помещении Сила была везде. Она била из всех углов комнаты мощными лучами, пронизывающими пространство. Она заставляла чувствовать себя жалким, ничтожным существом; она давила, мешала дышать, останавливала сердце, затуманивала разум. Она воспламенила кровь Креспина, вызвала в нем адреналиновый взрыв, подкосила ноги. Она напугала его и заставила вспомнить слова Мастера Люка: «Там что— то не так…».

Здесь действительно было что–то не так. Сила не могла быть такой и одновременно это было прекрасно! Ощущать себя заново родившимся — кому не хотелось этого? Здешняя, новая Сила давал именно это ощущение; старый джедай, проживший уже почти сто шестьдесят лет, радовался как ребенок. Включив меч, он сделал несколько выпадов в пустоту — и кисти его рук сумели выполнить очень сложные приемы, которые в школе рыцарей использовали хвастуны–старшекурсники, чтобы произвести впечатление на девушек из Академии. Когда–то эти упражнения с мечом были для Креспина не в диковинку — вот и сейчас Сила возвращалась к нему…

Лузянин бросил второй окурок себе под ноги, растер его, отшвырнул носком ботинка в сторону (что было очень на него не похоже — на всегда аккуратного и следующего приличиям интеллигента). После чего решительно отвел рукой турникет, войдя в него и крутанув у себя за спиной с силой шаловливого подростка. Железная вертушка издала жалобный скрип, провожая профессора к лифту…

Очнувшись от собственных мыслей, Креспин обнаружил, что стоит у окна с рассыпающим искры мечом, а за спиной у него лежит на полу разрубленный надвое стол. Это окончательно вернуло Креспина в действительность. Он убрал свое оружие и опустился на стул перед включенным, но спящим компьютером. Джедай довольно быстро определил способ хранения информации, найдя аналоги в далеком прошлом («Все–таки основные вещи в этой Вселенной нерушимы…»), после чего сумел добраться до нужных файлов. И это вогнало его в ступор всерьез и надолго.

Он сидел и смотрел в экран невидящим взглядом, не замечая, как по экрану ползут строки расшифрованного кода человеческой ДНК; не замечая, как выстраиваются в строгие ряды хромосомы не рожденных еще людей; не чувствуя, как рушится весь его мир, благословленный несколько сот лет назад учителем Йодой. Он на самом деле не видел сейчас перед собой ничего, сраженный догадкой, в очередной раз подтверждающей прозорливость Люка Скайуолкера.

В ЭТОИ КОМНАТЕ ДЕЛАЛИ ДЖЕДАЕВ.

Некто, создавший все то, что видел сейчас перед собой Креспин, обладал небывалым могуществом — он нашел способ создавать джедаев… Делать их, как вещь.

— То, что мы обретали годами упорных тренировок… — шептал Креспин. — Идеология, мифология, взлеты и падения, принципы существования! Кто этот бог, что сумел создать подобных нам? Гений? Удачливый ученый, сумевший поставить некую случайность себе на службу?

Но рассуждать было некогда. Креспин скопировал информацию, после чего собрался уходить, чтобы более тщательно проанализировать её на корабле, но вновь увидел, какой беспорядок произвел в комнате во время упражнений с мечом — и понял, что возвращаться на «Магритту» нет смысла. Нужно дождаться того, кто все это сделал. Человек, вдыхавший здесь никотин, ушел, по–видимому, недавно, и мог вернуться в любую минуту.

Креспин встал из–за компьютера и прошелся по комнате, пытаясь представить, о чем он будет говорить с тем, кого встретит — смогут ли они найти общий язык? Знает ли этот человек, что скрывается за выращенными им хромосомами?

На одной из стен комнаты, скрытой полосой мрака, рожденной плотными пыльными шторами, Креспин увидел фотографию в толстой полированной рамке — мужчина и женщина, державшиеся за руки, на фоне широкого чистого пруда; их улыбки были в чем–то похожи, они радовались самим себе, погоде, обычному человеческому счастью — и от снимка (Креспин чувствовал это, как никогда раньше не ощущал закрытые для простых людей эмоциональные стороны, рожденные Силой) исходила волна любви — всепоглощающей, возвышающей… И мужчина, запечатленный на фото, должен был скоро войти в эту комнату.

Еще раз внимательно оглядевшись, Креспин в ожидании хозяина опустился за компьютер и принялся просматривать структуру ДНК — ведь и его клетки были устроены подобным образом. Причудливые переплетения аминокислот создавали иллюзию какого— то фрактального узора, созданного ради развлечения. Вот первая пара хромосом, вот вторая, третья, десятая… Джедай чувствовал, что перед ним раскрывается тайна всей жизни — кто он и откуда пришел, зачем он живет и как… Никогда до сегодняшнего момента Креспин не задумывался над происхождением и влиянием Силы, пользуясь лишь её плодами. Он, конечно, помнил, о той химии в крови, что отличает его от простых людей — правда, с течением времени даже название этого вещества стерлось из памяти, но никто и никогда не забывал, как Энакин стал Черным Лордом благодаря именно этой гадости…

Что–то не понравилось ему в пролетающих мимо строчках. Креспин не смог уловить момента, когда это случилось — но его посетило ощущение мимолетного огреха в коде ДНК. Он остановил прокрутку, вернулся на несколько участков назад — безрезультатно. Рыцарь никак не мог составить впечатление о том, что именно его заинтересовало и привлекло — но это–то «что–то» было крайне важным, выпадающим из общей стройной картины генотипа джедая.

Креспин придвинул стул поближе к компьютеру, положил руки на клавиатуру (в мозгу проскочило что–то вроде яркой ВСПЫШКИ и он уже понимал принцип ввода команд). Приложения, запущенные на компьютеру, были, естественно, непонятны рыцарю — но он разглядывал формулы и схемы хромосом интуитивно, не вникая в возможность управления ими. Он проникал внутрь кода ДНК рыцаря–джедая — спирали аминокислот опутывали его, заставляя голову Кружиться, ноги слабеть и холодеть, кончики пальцев, лежащие на клавишах, стали чужими. Пару раз Креспин проваливался в забытье, но вновь и вновь выныривал Из транса, продолжал со скоростью процессора прослеживать тонкие структуры главной загадки жизни.

Он будто бы летел над вечностью. Под ним с огромной скоростью проносились века и тысячелетия, цивилизации и чудеса света, люди и… И не–люди. И везде, всюду, все упиралось в ДНК. С нее все началось — и разум, и любовь, и… Джедаю не хватало сил и возможностей выразить всю полноту эмоций, охвативших его при проникновении в глубину собственной Силы — и он отдался тому течению, что несло его, несло, несло…

И когда он понял, что наконец–то нашел то, что искал, его ощутимо, ФИЗИЧЕСКИ, вышвырнуло из потока — удар казался реальным, возвращающим из таинственного полета, словно его «Магритга» сбита в бою с пришельцами с далекой планеты и падает вниз, вниз, вниз…

Креспин открыл глаза, которые, оказывается, были закрыты все это время. Перед ним на экране горел кусок кода, подсвеченный красным. В коде была ошибка.

За спиной скрипнула дверь. Креспин вздрогнул и обернулся, наступив на полу плаща, из–за чего его движение получилось неуклюжим и испуганным. В проеме стоял человек, в изумлении разглядывающий комнату, переводя взгляд с разрубленного стола на гостя за экраном монитора и обратно.

Встреча была неожиданной, не предусмотренная джедаем и внезапной для Лузянина. Но все выглядело так, будто Креспин ждал ученого, чтобы указать ему на ошибку. Его недоуменный жест, предлагающий профессору войти и объяснить происходящее, сказал Лузянину больше, чем какие–либо слова. Сняв халат и повесив его на маленький крючок у входной двери, Лузянин аккуратно перешагнул обгоревшие края обломков стола, словно это было для него обыденным явлением, и приблизился к Креспину.

Джедай еще даже не успел задуматься над тем, как они будут общаться — а профессор уже подошел вплотную, жестом показал Креспину, что тот стоит на собственном плаще (джедай нервно и виновато освободился и предложил Лузянину сесть на его место за компьютером). Профессор опустился на теплый после гостя стул, взглянул в экран и вопросительно посмотрел на стоящего рядом человека в плаще.

Креспин открытой кверху ладонью указал на экран. Лузянин взглянул на остановленный на мониторе участок кода — его губы тронула легкая усмешка. Все еще не понимая, с кем он имеет дело, профессор отошел к другому, дальнему, столу, вытащил из— под него второй стул, подставил его Креспину и жестом попросил присесть. Джедай опустился рядом, откинув полы плаща назад, Лузянин увидел висящий на поясе металлический предмет и вопросительно взглянул на Креспина. Тот отрицательно покачал головой — что–то вроде «Не сейчас…»

Между ними шел молчаливый диалог. Люди из разных миров и времен, сидя за компьютером, решали одну задачу — правда, условие этой задачи было продиктовано для них разными причинами. Но тем не менее — они оба, не зная языков друг друга, прекрасно поняли с первого же взгляда, что требуется решить в их разговоре.

Лузянин нажал пару клавиш — код ДНК Мигнул, дефектный участок изменился, из красного стал светло–синим. Креспин внимательно посмотрел на экран, губы неслышно шевельнулись. Генотип пришел в норму — норму для рыцаря. Он повернулся к профессору, в его глазах был немой вопрос: «Почему так не было с самого начала — если ты знал, как исправить ошибку?»

Профессор отвернулся от Креспина, что–то прошептал себе под нос, затем встал и отошел в сторону.

— Ошибка не является летальной… Как объяснить вам? — спросил он сам себя, прекрасно зная, что собеседник его не понимает. — Я ведь десять лет ждал, что кто–нибудь все–таки придет…

Он смотрел на Креспина взглядом, полным боли — но боли родом из прошлого, оставленной много лет назад и сейчас вернувшейся вновь, напомнив события десятилетней давности…

Лузянин видел все как сейчас — вот они с радостной улыбающейся Кирой выходят из своей квартиры, щелкает замок, он проверят по карманам, не забыл ли ключи дома, чем вызывает смех жены и несколько колких замечаний в свой адрес. Лузянин отвечает ей тем же, Кира медленно спускается по лестнице спиной вперед, глядя на мужа и держась за перила; профессор (в то время еще доцент) делает два шага вниз и замечает сидящего на подоконнике площадкой ниже молодого парня, лет двадцати трех — двадцати пяти, с ног до головы одетого в грязный старый джинс. В руках он держит пистолет, который по непонятным причинам засовывает себе в рот.

Лузянин встретился взглядом с этим парнем — и сразу понял, с кем их свела судьба. Парень на подоконнике тоже не счел нужным спрятать оружие и сделать вид, что ничего не происходит — напротив, он вытащил слюнявый ствол изо рта, и его лицо перекосила ухмылка…

Когда он выстрелил в первый раз, грохот, отразившийся от стен подъезда сразу же заложил уши. Киру подкосило, пуля пробила насквозь правое колено; Лузянин машинально пригнулся. Второй выстрел прогремел практически через мгновенье, и облачко кровяных брызг в районе шеи жены заставило Лузянина закричать — безо всяких слов и призывов о помощи, просто громко и страшно закричать, пытаясь своим криком отгородиться от происходящего кошмара. Тем временем жена упала на ступеньку и вцепилась мертвой хваткой в перила — она так и не видела того, кто стрелял и не воспринимала происходящее вообще, лишь ужас и непонимание застыли в её глазах. Лузянин на всю жизнь запомнил этот взгляд — взгляд человека, ожидающего внезапной и нелепой смерти.

Он успел сделать только два шага навстречу своей жене… Потом еще два выстрела — один за другим — и она вздрагивает один, но долгий раз, не успевая даже почувствовать промежуток времени между двумя входящими в её тело пулями. А еще через долю секунду Лузянин оказался впереди Киры — на пару ступеней, но все–таки ближе к убийце.

Следующие десять секунд он постарался вычеркнуть из своей жизни, и это удавалось ему в течение десяти лет — по секунде на год. Лузянин чувствовал каким–то десятым чувством, что он не успеет подбежать к этому маньяку, чтобы отобрать оружие — да именно так оно и было. Парень соскочил с подоконника и, взявшись за оружие двумя руками, нажал на курок.

Лузянин просто вытянул перед собой ладонь, словно защищался не рукой, а титановым щитом. Прогремело еще четыре выстрела, о которых никто потом не спрашивал — ни следователь, ни оперуполномоченный. Потому что их следов в подъезде не было.

Когда прошел испуг от грохота выстрелов, и Лузянин ощутил свое тело целым и невредимым, раздался негромкий металлический звук — что–то четырежды стукнулось об пол под ногами Лузянина. Они вместе с убийцей, не сговариваясь, взглянули вниз и увидели четыре пули от пистолета Макарова. Те самые пули, которые со скоростью семьсот метров в секунду только что вылетели из ствола пистолета, спокойно лежали на бетонном полу подъезда.

— Что за… — только и успел выдохнуть из себя сумасшедший стрелок. Лузянин взмахнул рукой, в силе которой внезапно уверился раз и навсегда — и убийца, нелепо разбросав руки и ноги, с криком вылетел в окно площадки седьмого этажа, так и не выпустив пистолет.

Что–то заставило Лузянина подобрать с пола четыре не долетевшие до цели пули и еще четыре гильзы, которые в данной ситуации были лишними. Проделал он все это уже после того, как отвез жену в больницу и вернулся домой, будучи выставленным из реанимации уставшими от подобных сцен врачами. Поэтому никто так и не узнал, что «Индиана Джонс» не покончил жизнь самоубийством, а был выброшен из окна неведомой Силой, принадлежащей доценту Лузянину…

Креспин наблюдал за непонятной борьбой, происходящей внутри профессора, и пытался понять его слова, обращенные, как он понял, не совсем к нему, а точнее сказать, совсем даже не к нему, а к какому–то абстрактному собеседнику. Он встал со своего места, приблизился к Лузянину и взял его за руку. В тот же момент его пронизала волна боли и грусти; джедай стал свидетелем сцены в подъезде, увидел ее с разных ракурсов и даже ощутил весь ужас летящего вниз убийцы. И понял — человек, стоящий перед ним, сам боится этой Силы.

Сам же Лузянин в момент прикосновения к своей руке понял, что человек, ставший его таинственным гостем, именно этой Силой и живет; ради нее он сейчас здесь. Предстоял трудный вечер… Профессор вопросительно взглянул в глаза молчаливого собеседника. Креспин выжидательно смотрел куда–то в центр лба Лузянина, остерегаясь встретиться с ним взглядом.

— Что вам нужно? — спросил Лузянин, не надеясь на ответ, так как понимал, что перед ним человек, не понимающий русского языка. Креспин угадал интонацию и указал пальцем на экран.

— Формулы? Хромосомы? — уточнял профессор. Креспин пытался одновременно и утвердительно кивать, и делать непонятные жесты руками, только больше запутывая Лузянина. И тут джедай ткнул пальцем в монитор, издал серию протяжных звуков, в которой можно было угадать обращенный к профессору вопрос, и удивленно пожал плечами.

— Вы хотите узнать, откуда все это взялось? — попытался угадать Лузянин. — Откуда появилась эта ДНК?

Креспин немного наклонил голову, вслушиваясь в интонацию слов профессора, после чего кивнул (несколько неуверенно, но неоднократно). Лузянин отошел в сторону, к шкафам, накрытым вытяжной трубой, снял с одной из полок лабораторный набор и, вынув из него скарификатор, проколол себе указательный палец на левой руке. Выступившую капельку он растер на стекле, прокрасив по Романовскому, после чего еще несколько капель набрал в различных размеров стеклянные капилляры. Креспин с интересом наблюдал за происходящим, пытаясь определить, что за всеми этими процедурами скрывается.

Тем временем один из капилляров Лузянин выдавил в неизвестный Креспину аппарат, после чего на этом аппарате замигали лампочки, послышался низкий гул центрифуги. Профессор полностью ушел в работу, забыв на минуту о существовании гостя.

Спустя какое–то время Лузянин обернулся. Креспин стоял у окна, глядя вниз, на суетливые фигурки людей в парке Академгородка. Он со спокойствием потомственного рыцаря терпеливо дожидался ответа на свой немой вопрос, постоянно помня о тех, кто отправил его сюда и нуждался в новом Источнике, как никогда.

Когда ему на плечо легла рука профессора, Креспин даже не вздрогнул — он прекрасно знал, когда теплая усталая ладонь ученого дотронется до него, знал с точностью человека, умеющего предвидеть будущее. Рыцарь медленно обернулся — Лузянин приглашал его к компьютеру, держа в руке маленькую пробирку.

Они вернулись к столу. Профессор сделал выразительный жест — указал на свой палец, на пробирку, встряхнул её (розовая турбулентность внутри стеклянного сосуда была самым красноречивым объяснением происходящего). Потом вставил в небольшое приспособление на столе, рядом с монитором — пробирку защелкнуло мягкими зажимами, из тонкого капилляра в её дне невообразимо малая толика крови просочилась в анализатор. Через десять секунд на экране появилась витая спираль ДНК — один в один совпадающая со спиралью, в которой была исправлена ошибка.

На экране появилось сообщение. Креспин даже не пытался его прочитать — он понял, что там написано. Обе ДНК были идентичными.

— Ну? — спросил Лузянин. — Теперь понятно?

Креспин продолжал смотреть на экран и мучился немым вопросом зачем этот человек сделал в коде ошибку? Ведь исходная молекула была правильной! Он не тратил годы на то, чтобы найти испорченный участок — его не было с самого начала! Зачем?

Креспин поднял глаза на Лузянина. Профессор развел руками, не поняв вопроса.

— Вот так вот, батенька! — гордо сказал он. — Черт знает что ношу в своих сосудах… Я вижу, вы этим заинтересованы?

Он направился к криогенератору, в котором уже примерно три года хранились замороженные яйцеклетки — их он сделал раньше, к тому времени представляя, что с его хромосомами все обстоит не так просто.

— Любой ценой, — прошептал себе под нос Креспин. —Любой ценой… Любой…

Он вынул меч и протянул палец к кнопке…

Когда за спиной Лузянина раздался низкий звук, напоминающий одновременно шипение змеи и гудение в проводах высокого напряжения, он не испугался. Просто стало немного обидно — первый по–настоящему нужный человек, и сразу хватается за оружие! Он резко развернулся, увидел надвигающегося на него собеседника, сжимающего в руке темно–зеленый световой меч и недоуменно спросил:

— А это зачем?

Креспин отвел руку для удара, одновременно протягивая другую в сторону пробирки с кровью профессора.

— Да иди ты… Откуда пришел… — буркнул он в лицо нападавшему. И Креспин исчез — только воздух глухо схлопнулся на том месте, где только что стоял рыцарь.

Лузянин нисколько не удивился подобному результату — казалось, он ожидал его.

— Вот почему я потратил два года на то, чтобы изменить тот участок, — ответил он пустому стулу возле компьютера, на котором несколько минут назад сидел гость. Мне нужен нормальный ребенок, без всех этих… причуд. Хватит на этом свете меня одного.

Он вытащил из морозильной камеры необходимый материал и погрузился с головой в процесс создания собственного сына. Нормального. Без всех этих…

Тихонов очень не любил это ощущение — когда закладывает уши в самолете. Он знал, что надо сильно, широко зевнуть — и тогда эта заложенность исчезнет. Но вот то, что исчезает она через громкий болезненный щелчок — вот что было самое неприятное… В этот раз он даже не пытался зевать, несмотря на то, что быть глухим, пусть и временно — не самое приятное в жизни. Он знал, что это… Да нет, конечно же, поможет, но зачем?

Иллюминатор был справа. Ему повезло (или нет?!) видеть, как самолет закладывает вираж над городом («Уши тоже закладывает… А какая разница в смысле!»). Край крыла мелко вибрировал (Тихонов вспомнил, как в детстве, летая самолетами к бабушке в Ростов, всегда показывал отцу на трясущееся крыло и просто требовал ответа — а что будет, если…). Соседи по ряду сидели, как и было приказано, согнувшись и укрыв голову руками. Крики в салоне казались оглохшему Тихонову очень далекими; по проходу прошел один из этих гадов с автоматом, выкрикивая что–то на своем языке. Когда он поравнялся с Тихоновым и увидел, что тот спокойно смотрит в окно, не выполняя приказа, то закричал еще громче, привлекая внимания второго такого же урода с пистолетом.

Они вдвоем встали напротив непонятного пассажира, один щелкнул затвором, второй ткнул стволом вниз, приказывая склониться. Тихонов медленно протянул к нему левую руку и показал средний палец, после чего повернулся к иллюминатору и постарался все запомнить, как следует — до столкновения с Всемирным Торговым Центром осталось чуть больше двух минут.

11 сентября 2001 года стремительно проносилось вместе с ним по небу Нью–Йорка, сокращая расстояние до девяносто первого этажа с каждой секундой…

Сон приходил урывками, какими–то фрагментами, сквозь которые проступали стрелки часов на мрачной стене напротив окна. Погрузиться полностью в спасительное забытье не представлялось возможным, потому что так уж повелось у Тихонова — он всегда такими ночами ждал телефонного звонка. Лежа на застеленной белой, накрахмаленной, но уже смятой простыней кушетке в своем кабинете, наслаждаясь доступной в данное мгновенье тишиной и спокойствием, он не давал себе забыть о том, что уже через секунду этот покой может быть нарушен громкой, отвратительной трелью телефона в полумраке комнаты. Зная за собой рефлекторную дурацкую привычку вскакивать по звонку практически не задумываясь, он всегда оставлял в коридорчике свет — чтобы спросонья не налететь головой на угол книжной полки, что просто демонически нависала над столом.

Спал он, как всегда — не раздеваясь, лишь сняв халат да выложив из карманов несколько ключей, «Паркер» и несколько мелких денежных купюр (вся эта мелочь имела обыкновение разлетаться в разные стороны во время ворочаний во сне, а потом с огромным трудом возвращалась на прежнее место в карманы). Комната тускло освещалась телевизором, на экране которого сменяли друг друга ночные сериалы; встать и выключить его желания не было, пульт около полутора лет назад украла какая–то сволочь — короче, телевизору предстояло честно отработать до утра…

Звонок был, как всегда, чертовски предсказуем, и в то же время крайне неожиданен. Этот мерзкий звук Тихонов слышал уже шесть лет — ровно столько, сколько работал дежурантом в хирургическом отделении городской больницы. Со словами «Ну вот, поспал, мать его…» он подскочил, как ужаленный и, босиком пробежав через кабинет, поднял трубку:

— Тихонов… — пересохшими от обезвоженного калорифером воздуха губами прохрипел он, сам от себя не ожидая подобного тембра голоса. На том конце возникла пауза — видимо, там тоже сначала не поняли, с кем имеют дело:

— Сергей Алексеевич?.. Это вы?

— А кто же еще здесь может быть в три… В полчетвертого ночи, — уточнил он, кинув взгляд на часы, в которых отражался голубой прямоугольник телевизора.

— Сергей Алексеевич, тут позвонили… Короче, везут, надо вам срочно… Огнестрельное…

— Куда? (А в голове сразу «Только бы не в грудь и не в живот…»)

— Я пока не поняла… Они просят реанимацию и операционную!

…Фельдшерица, подгоняя четырех солдат, вытаскивающих носилки из залитой кровью «санитарки», на бегу рассказывала Тихонову, задыхаясь от волнения:

— Они пулемет… Ставили на танк… Сломалось что–то, так они… Сняли, часа три возились, а потом… А он обратно никак не… Короче, он двумя руками взялся за ствол, к животу… А кто–то толкнул… Там на спине… А входное в проекции печени…

Тихонов и так уже все понял, едва увидев обмотанное ватниками тело прапорщика — темно–вишневая кровь напитала бинты, вату, бушлат, теплые штаны. Он знал все наперед на ближайшие полчаса–час…

На разрезе — простреленные печень и правая почка, снесена напрочь вся поясничная область («Вот так пулеметный патрон!» — подумал про себя Сергей, заталкивая в брюхо полотенце, мгновенно пропитывающееся кровью); анестезиолог пытался быстро прикинуть кровопотерю и объем переливания, санитарка не успевала выносить окровавленное белье, операционная сестра на ходу натягивала перчатки… Все были при деле, но дело обещало оказаться бесперспективным.

Через двадцать минут все уже было кончено; Тихонов медленно стянул с себя перчатки, швырнул их в сердцах в таз и только потом заметил, что рукава халата по локоть багровые от крови. Ассистент, молодой хирург–практикант, положив стерильные еще пока руки на труп, ждал разрешения отойти от стола. Тихонов понял его, кивнул; парень сделал несколько шагов в сторону, присел на подоконник. Было хорошо видно, что его изрядно трясет; даже маска не могла скрыть, как широко он зевает, что говорило о сильном эмоциональном перенапряжении.

Тишина в операционной продолжалась недолго — все вновь вошло в привычную колею, только теперь процесс был подчинен перевозке тела в морг. Тихонов разрешил переложить труп со стола, наплевав на правило «двух часов» — ждать тут было нечего, ни через два часа, ни через десять этот молодой прапорщик уже не придет в себя. Санитарка подвязала умершему челюсть, закрепила руки на груди и прицепила клеенчатую бирку на большой палец правой стопы.

— Выкатите в коридор, когда машина подойдет… — попросил сестер Тихонов и пошел переодеваться…

Потом они сидели с ассистентом в ординаторской, писали посмертный эпикриз и рассуждали о смысле жизни — о том, как много нужно вложить в человека, чтобы он стал человеком, и как просто пуля превращает в ничто, в облачко пара, все то, что когда–то было высокоорганизованным существом, а превратилось в кучу упорядоченной биоорганики. Беседа протекала неторопливо, философски, прерывалась рассуждениями о ходе операции и несколькими кружками кофе. Парень постепенно отошел от кошмара быстрой и неотвратимой смерти, дрожать и нервно смеяться прекратил, даже высказал несколько логичных замечаний о происшедшем (в основном касающихся бардака в армии — где запросто можно получить пулю в живот в мирное время от собственного товарища). Тихонов заметил на это, что в мирное время именно это чаще всего и случается, после чего полностью сконцентрировался на своей писанине и через двадцать минут её закончил уже в полной тишине — ассистент спал, положив голову на руки и забыв выключить настольную лампу, которая светила ему сейчас прямо в затылок.

Тихонов аккуратно, стараясь не шуметь, встал из–за стола, вышел в коридор и проводил в окне глазами санитарный автомобиль, увозящий погибшего в морг.

— Давно такого не было, — сказал сам себе хирург, закурил на крыльце, глядя на следы машины, оставшиеся на тонком слое снега, выпавшего за ночь. — Слишком уж все просто…

Сигарета кончилось на удивление быстро, Тихонов не замечал, что делал очень сильные глубокие затяжки. Взглянул на часы — до смены осталось около двух часов. Ночь была темной, морозной. Тихонов задумался — какого черта им понадобилось заниматься с пулеметом в такое время? Кто из них за секунду до выстрела знал, что сейчас прервется чья–то жизнь? И почему?..

Сжатые зубы, усталый взгляд; нервные трясущиеся пальцы быстро набирают ответ; руки быстрее мозга реагируют на появление опечаток, «Backspace» нажимается автоматически, допускать ошибки не дает высшее образование. Слова выстраиваются в строчки, предложения накатывают друг на друга, отставая от хода мыслей. На тихое щелканье клавиш накладывается шепот — губы машинально проговаривают каждое слово, следующее за напечатанным.

— …Мое мнение…не совпадает… Там надо… Вы сами видели когда–нибудь… Нельзя об этом говорить как… Хочу поделиться с вами и всей аудиторией форума…

Еще через несколько минут письмо было окончено. Тихонов облизал пересохшие губы и нажал «Send».

Через двое суток после дежурства «со смертельным исходом» Сергей вышел на очередную смену с тягостным ощущением того, что у него началась «черная полоса». Так он сам называл несколько дежурств подряд с загруженными работой ночами.

В течение последнего месяца ему везло, как никогда. Пациенты поступали в основном днем, не очень серьезные, так, ерунда какая–то; оставалось много времени на чтение, телевизор и самосозерцание. Каждый раз, идя на очередную смену, Тихонов успокаивал себя мыслью о том, что вот сегодня все это, конечно же, кончится, больные повалят как с фронта (это он делал с одной–единственной целью — обмануть самого себя…). И ничего не происходило, словно некая сила оберегала доктора от тяжелой работы. Так прошло восемь дежурств. А на девятое он похоронил прапорщика с простреленной печенью.

Он ловил себя на мысли, что постоянно вспоминает этого безвременно ушедшего молодого парня. Сергей успел разглядеть черты его лица, прежде чем оно изменилось до неузнаваемости гримасой боли и не скрылось под маской анестезиолога. У него была родинка на правой (на правой ли?..) щеке, такая маленькая, какая–то детская…

Тихонов исподлобья взглянул на телефон. Что ему сулят сегодня звонки из приемного отделения? Телефон, словно ему не по нраву было то, как на него посмотрел хирург, тихонько буркнул короткими сухими звонками, а потом разродился длинной трелью.

— Межгород, — глупо пошутил сам с собой Тихонов и обреченно поднял трубку.

…Спустя два часа, стоя на крыльце хирургического корпуса с сигаретой, он даже забывал затягиваться — настолько все было неестественно, глупо! Молодой парень, курсант, вступился за свою девушку на дискотеке и получил ножом в бедро. Жизнь вытекала из него вместе с кровью через раненую бедренную артерию; «Скорая» просто опоздала, все старания Тихонова по остановке кровотечения ни к чему не привели. Мальчишка умер на столе от кровопотери, не совместимой с жизнью. Двадцать один год, сын начальника училища, впереди была вся жизнь!

Примчавшийся как на пожар седой майор, начальник медицинской части училища, широко раскрыв глаза, сидел на кушетке в ординаторской хирургии, раскачивался из стороны в стороны и никак не мог смириться с мыслью о том, что курсант погиб.

— Отличник… Николай всегда был на хорошем счету у преподавателей, и не потому что его отец командовал ими… Как же так…

Тихонов молча налил полстакана водки из холодильника, плеснул в кружку воды из–под крана и протянул оба сосуда майору. Тот вскинул на хирурга испуганный взгляд, быстро протянул руки, и точно зная, где и что налито, не ошибся — вода отправилась следом за водкой, а не наоборот. Майор закашлялся, но ненадолго, после чего попытался продолжить причитать, но Тихонов не стал его слушать — оставив в кабинете, вышел в коридор и дописал посмертный эпикриз в коридоре.

Опять за окном рыкнул стареньким мотором санитарный «УАЗик», увозя тело пацана; опять тягостно было на душе от неотвратимости случившегося. В очередной раз Тихонов склонил голову перед тем, что у врача не все и не всегда получается так, как хотелось бы. Он вернулся в кабинет, потревожив задремавшего начмеда скрипом двери, открыл холодильник и налил себе в освободившийся стакан на треть.

Стакан холодил руку. Сергей поднял его на уровень глаз, покрутил, разглядывая эту отраву через грани.

— Водка не улучшает настроение, она его усиливает, — изрек он старую студенческую мудрость. — То есть, если мне сейчас плохо, то будет совсем хреново.

Раздумав выпивать, он поставил стакан на салфетку, покрывающую холодильник и обернулся к майору. Тот вновь заснул, прислонившись спиной к стене. Это напомнило Тихонову, как три дня назад точно так же, только за столом, заснул его ассистент.

Он вдруг понял, как каждый из окружающих его людей — коллеги, медсестры, санитарки и все остальные, прямо или косвенно связанные со случающимися в больнице трагедиями — каждый заключил со смертью молчаливый договор. В двух словах это можно было сформулировать так: «Я тебя не замечаю — и ты меня не трогай». Поэтому–то так вымученно улыбались все вокруг, перекладывая трупы на носилки; потому–то все старались не замечать происходящего, каждый по–своему — кто–то засыпал, кто–то выпивал водки, кто–то погружался в рутинную работу с головой. И каждый надеялся — в следующий раз на этом столе будет кто–то другой, но не он.

Надеялся в глубине души и Тихонов. Но что–то сломалось в нем за эти три дня, через две смерти. И он не мог заснуть, не мог заглушить боль алкоголем, не мог молчать. Очень хотелось с кем–нибудь поговорить…

Сергей взглянул на майора, который уже захрапел, отвалив челюсть едва ли на плечо. Этот человек не тянул на подобного собеседника; срочно был нужен кто–то еще.

Тихонов посмотрел на часы — до смены еще далеко. Он вытащил из дипломата ноутбук, немного поколдовал с телефонной розеткой, подключился…

…Тихонов медленно водил глазами по экрану, удовлетворенно кивая в некоторых местах, наиболее близких его пониманию проблемы — тому пониманию, которое родилось именно сегодня. Рассылку «Лики смерти» он получал недавно, со 104 выпуска; он уже не помнил, на каком сайте нашел её, почему решил подписаться, но читал всегда с нескрываемым интересом. Как врача, его всегда интересовали подобные парамедицинские темы — на этот раз монологи автора, именующего себя просто «Некрос», попали на подготовленную почву.

Как и большинство врачей, Тихонов имел у себя за спиной свое собственное кладбище. Были на этом кладбище и дети, и старики, и полные силы молодые мужчины, которым бы жить да жить, да глупость какая–нибудь обрывала их существование. Они падали с балконов, замерзали насмерть в снегу, нарывались на нож, разбивались в автомобилях, брались за оголенные провода — и никто из них не учился на ошибках других. Все они — сто тридцать с лишним человек (Тихонов когда–то попытался проследить свой «боевой путь», но очень быстро сбился со счета и махнул на это рукой — в конце концов, если кому–то это все не нравится, пусть он идет из хирургов в массажисты в женскую баню!) — все они были уверены, что их минует горестная стезя безвременно ушедшего, и они проживут долгую счастливую жизнь.

Почему–то именно гибель молодых, полноценных, способных на многое в жизни и не успевших реализоваться и на пятьдесят процентов — именно их было особенно тяжело вспоминать.

Капитан, сгоревший в танке во время плановых учебных стрельб — командир роты, умнейший во всех отношениях человек — и досылал снаряд в ствол деревянной киянкой, лежавшей все время внутри башни именно для подобных случаев.

Молодая девушка, заснувшая в микроавтобусе с пьяным водителем за пять минут до того, как эта сволочь врезалась в стоящий на обочине трейлер — её нашли в двадцати метрах от места аварии, и нашел не кто иной, как сам виновник, оставшийся практически без единой царапины.

Мальчишка, решивший за пару бутылок пива помочь женщине, захлопнувшей дверь в квартиру — он спускался со своего балкона к ней на седьмой этаж и сорвался, поскользнувшись на обледеневших перилах…

Тихонов мог продолжить этот ряд, кажущийся бесконечным. Всех этих людей он оперировал, несмотря на то, что повреждения, полученные ими, были несовместимы с жизнью. Все они умирали либо на столе, либо в раннем послеоперационном периоде, в ближайшие сутки–двое.

Обнаружив в Интернете сайт «www.necros.com», он решил осмотреть его тщательнее, чем обычно поступал с подобными ресурсами, носящими громкие имена. Содержание неожиданно оказалось занимательным, администратор сайта неплохо потрудился, собирая в одну большую упорядоченную кучу все, что в этом мире относилось к смерти — способы самоубийств, фото смертников, хронологию различных катастроф и стихийных бедствий, сопровождавшихся массовой гибелью людей, мнения тех, кто вернулся «оттуда», пережив клиническую смерть. И Тихонов не заметил, как втянулся. Он посещал этот сайт ежедневно, почерпывая все новые и новые сведения о том, что относилось к самой мрачной стороне существования.

Себя он не считал ни сумасшедшим, ни маньяком, зацикленном на суицидальных наклонностях; его никогда не посещали никакие животные желания, связанные с умершими людьми. Но вот проблема выбора — кто и по какой причине уходил из жизни, кто решал помогал уйти, — вот эта проблема захватила его целиком.

Он стал одним из самых активных участников диалога с администратором. Периодически он получал письма, адресованные ему лично — автор сайта, довольный таким активным участником проекта, отправлял ему благодарности и поощрял дальнейшие беседы. Тихонов приводил случаи из своей собственной практики, пытаясь найти ответ — в чем целесообразность происходящего? Ведь уже давно канула в лету борьба за существование, люди стали погибать не от голода и холода (хотя и это в наш просвещенный век еще пока встречается), а от технических проблем (транспорт, электричество), от моральных травм (депрессии, алкоголизм), от войн, к которым большинство из погибших были непричастны (локальные конфликты, терроризм). Так почему же те, кто мог бы еще послужить миру, родить ребенка, создать произведение искусства, вылечить человека, наконец, просто быть примерным семьянином и воспитывать детей — почему они уходят от нас в самый, казалось бы, неподходящий момент?

На это «Некрос» прислал ему короткое письмо, в котором был всего лишь один вопрос: «Что вы сами можете назвать в данной ситуации «подходящим моментом»?» Тихонов откровенно растерялся. Он и представить себе не мог, что существует обратная сторона монеты — что конечная целесообразность смерти есть данность, которая наступает ВСЕГДА и У ВСЕХ. А по большому счету, практически любой человек достоин жить вечно — неужели можно сформулировать некое правило, оправдывающее саму смерть, кроме биологических законов старения?

Их последующий диалог с «Некросом» был следующим:

Сергей, положив ноутбук на колени, постарался представить, как тот прапорщик поднимает ствол пулемета к своему животу с мыслью о том, что жизнь кончена, все уже позади и «нечего больше желать», как писал «Некрос». Мысль оказалась полностью абсурдной, и Тихонов отогнал её, как совершенно неверную.

— Я не согласен, — сказал он сам себе. Тот диалог из коротких писем, происшедший около двух недель назад, сейчас всплыл в памяти Тихонова именно потому, что термин «несвоевременность» привязывался абсолютно четко к обоим погибшим за три дня парням. Сергею очень захотелось возобновить общение с «Некросом» один на один; двое суток назад он уже отправил ему письмо с комментариями по поводу последних рассылок, в которых его далекий собеседник уходил куда–то в сторону Великого Разума и готов был просто сорваться в религию.

Так и сложилось очередное письмо «Некросу» — в короткую фразу «Я НЕ СОГЛАСЕН»…

Он шел домой по шумному проспекту, не замечая, что от усталости шаркает ногами по асфальту. Тягостное чувство неустроенности, незавершенности, обиды не покидало Тихонова; он не видел никакого просвета в происходящем, не мог повлиять на ситуацию, не знал, что делать. Вдруг ощутилась какая–то бесполезность его профессии — на десять спасенных всегда найдется один, кому еще жить бы и жить, но вот он, Тихонов, не смог ничего сделать, потому что сама судьба останавливает сердце человека.

Сухие улицы без снега производят зимой довольно грустное впечатление; настроение доктора было сродни этим улицам — он самому себе казался каким–то высушенным, выпотрошенным. Работа ему в настоящий момент казалась чемоданом без ручки — и нести тяжело, и бросить жалко. Вся надежда была на пару банок пива, ждущих дома в холодильнике, да на Интернет. Женой Тихонов еще не обзавелся, детьми, соответственно, тоже, мать была за несколько тысяч километров, поэтому на семейную теплоту надеяться не приходилось.

Сергей, даже не поднимая взгляда от собственных ботинок, прекрасно знал, где сейчас находится. Вот рядом проплыли витрины «Электроники», далее несколько киосков с ликероводочной продукцией сомнительного качества, потом хлебный магазин… А теперь пора было поворачивать на пешеходный переход, обозначенный светофором. И когда Тихонов поднял взгляд, чтобы отметить, сигнал какого цвета горит на светофоре, прозвучал громкий, режущий уши, противный визг тормозов.

Сергей, не понимая до конца, что случилось метнулся взглядом туда, где взвилось облако дымка и пыли из–под колес «Жигуленка». Следом раздался глухой удар. Закричала женщина. Время остановилось.

Доктор потом часто вспоминал этот случай, ставший переломным в его судьбе, и каждый раз наталкивался на тот факт, что все–таки картина в его мозгу запечатлелась неполная. Очень четко запомнился тот факт, что на светофоре горел красный для пешеходов — это краем глаза он зацепил. Еще он сумел запомнить взгляд того мужчины, что стоял рядом с ним, готовясь перейти на ту сторону — что–то вроде «Ох, блин, и бывает же такое!..» Потом вновь засвистели тормоза, пронзительно и плаксиво предвещая следующее столкновение — несмотря на то, что люди еще толком не поняли, что же произошло в самом начале.

Удар железа о железо; потом хруст стекла; еще один женский крик. И только после всего этого — звон бьющейся об асфальт стеклянной банки.

Прошло полторы–две секунды. Тихонову показалось, что у него остановилось сердце. Ему очень захотелось вдохнуть — глубоко–глубоко. И в эту секунду ему под ноги неизвестно откуда упал мужчина.

Тихонов мгновенно отшатнулся — от внезапности. Он ожидал чего угодно — столкновения двух или более автомобилей, сбитую собаку и черт знает что еще, но… В момент, когда на пешеходном переходе раздался тот самый глухой удар — сбили человека. Слепая сила подбросила тело в воздух, практически полностью убрав его из поля зрения Сергея; а потом по иронии судьбы бросила именно ему к ногам.

Продолжая делать шаги назад, Тихонов машинально заметил переломанные ноги; да и сама поза, в которой неподвижно лежало тело мужчины, не предвещала ничего хорошего. Доктор поднял глаза на окружающих — почему–то большинство из тех, кто присутствовал при трагедии, смотрели именно на него, а не лежащего на земле. По обеим сторонам улицы уже столпилось около тридцати человек, выглядывающих друг у друга над плечами.

На переходе стояли две машины — белый «Жигуленок» со смятым капотом и продавленным лобовым стеклом и воткнувшаяся ему в багажник темно–зеленая «Волга». Водители из машин не выходили — да они просто еще не успели выйти, не успели осознать происшедшее, не могли понять, что жизнь одного из них, а именно водителя «Жигулей», несколько секунд назад непоправимо изменилась. Сам Тихонов тоже пока до конца не включился в события, участником которых он невольно стал.

На белых полосах перехода валялась довольно большая хозяйственная сумка; вокруг раскатились выпавшие из нее картошины, крупные, чистые, одна к одной. Рядом лежала расколовшаяся на несколько частей трехлитровая банка — вокруг нее замерзала большая темная лужа.

И только когда Тихонов понял, что на дороге сейчас превращается в ледышку самое обыкновенное пиво, его охватил ужас — такой, какого он никогда не испытывал, даже находясь рядом с самыми безнадежными ранеными и больными. Он видел всякое — оторванные ноги, простреленные головы, распадающиеся раковые опухоли; и никогда ему не было так страшно, как в эти секунды, видя перед собой умирающего человека, еще минуту назад мечтавшего выпить пивка в кругу друзей…

Куда–то улетучились все знания врача, оказались намертво забыты неотложные мероприятия. Сергей стоял и смотрел, как несколько человек, отделившись от толпы зевак, кинулись к пострадавшему, перевернули его на спину и принялись оказывать первую помощь. Тихонов абсолютно отрешенно наблюдал за происходящим.

ЭТО БЫЛО УЖЕ СЛИШКОМ. Это просто не могло быть правдой. Сбывались все его страхи и переживания; его жизнь оказалась наполненной «несвоевременными» смертями. Человек, несущий домой три литра пива, не думал о том, чтоб расстаться с жизнью — у него было не выполнено как минимум одно дело, ради которого стоило пожить еще немного. Все–таки три литра — это три литра…

«Хорошо, что они не знают, что я врач», — тягостно подумал Тихонов, равнодушно глядя на то, как чьи–то не очень ловкие пальцы пытались нащупать пульс у умирающего на сонной артерии. Подходить совершенно не хотелось; да и незачем было — один из тех, что добровольно вызвались оказывать первую помощь, поднялся с колен и махнул рукой, следом встали остальные трое. Один из них, встававший последним, снял шапку. И толпа, окружавшая их, поняла, что случилось непоправимое, и загалдела громче. Водитель «Жигулей», с каменным лицом наблюдавший за всем сквозь паутину раздавленного стекла, вышел из машины и сделал несколько нетвердых шагов к трупу…

Тихонов не помнил, как оказался дома. Его словно не существовало те двадцать минут, что он, пошатываясь из сторону в сторону, словно крепко выпивший, шел домой. Не зажигая в коридоре свет и не снимая обуви, он вошел в зал и упал в кресло. Глаза закрылись сами собой; внезапно накатил озноб, мелко застучали зубы, затряслись пальцы. Усилием воли он сумел подавить все это, потом встал, снял дубленку и бросил на пол там, где стоял.

Сейчас он мало чем отличался от водителя «Жигулей», сбившего пешехода. Его жизнь тоже сломалась на самой середине, сломалась неотвратимо, жестоко, будто проверяя Тихонова на прочность. Его взгляды на жизнь и смерть изменились кардинально — в данный момент времени он даже не представлял, что может произойти в следующую секунду с ним самим, как распорядится судьба с его мечтами и планами.

— Только бы не со мной… Нет… Только не со мной, — шептал он, стоя у задернутого шторами окна. — Мы не защищены… Никто.

Он чувствовал, что ломается. Что еще немного, и можно идти и сдаваться в психушку. Сергей абсолютно четко увидел самого себя, лежащего под колесами «Жигулей»; рядом валялся растрепанный портфель с разлетающимися листками ненаписанной кандидатской диссертации; шапка откатилась на несколько метров, волосы трепал холодный зимний ветер, а остекленевшие на морозе глаза упрямо пялились в разбитый экран ноутбука…

— Нет! — закричал Тихонов, дергая штору; струна карниза жалобно пискнула, и половина роскошной портьеры провисла почти на метр. — Я буду жить! ВЕЧНО!

Он вспомнил свои детские представления о вечной жизни — полное недоверие к тем взрослым, что уверяли в обратном, никаких страхов перед неизбежностью, которая казалась если не абстракцией, то реальностью явно недосягаемой и вряд ли когда–нибудь достижимой. Сейчас, по прошествии стольких лет, он вновь, как в детстве, уверял себя в этом — но на этот раз находясь под влиянием жуткого страха, подаренного ему самой судьбой.

Секундой спустя он понял, что ему неудержимо хочется водки. Ноги сами принесли его на кухню, из холодильника была извлечена еще не начатая бутылка «Флагмана». Примерно сто пятьдесят граммов перекочевало из нее в стакан; Тихонов резко выдохнул, выпил, схватил со стола засохший за день кусок хлеба. Сунул его себе в рот, закашлялся.

— Какой черт занес меня в медицину в восемнадцать лет?! Что я тогда мог себе представлять обо всех ужасах этой профессии? Чтобы спокойно относиться к тому, что происходит, я должен иметь железные нервы! А я человек! И я больше не могу!

Тихонов стукнул кулаком по столу и свалил бутылку. Холодная прозрачная жидкость стала, булькая, вытекать на стол. Сергей прищурил глаза и смахнул бутылку на пол; «Флагман» улетел куда–то в угол и не разбился.

— Если Некрос мне не ответит сегодня на все вопросы — я…

Тихонов пока еще не знал, что он сделает, если ему не удастся разрешить все свои проблемы через Интернет. Но он точно знал, что ничем хорошим это не кончится.

Тем временем алкоголь начал действовать. Потеплело внутри, появилась приятная слабость в ногах, захотелось присесть. Сергей вернулся в комнату, вытащил из портфеля ноутбук, установил его на стол и подключил модем. После этого залез под стол, переткнул телефонные провода, пропустив их через модем к аппарату, нашел на рабочем столе значок провайдера и дважды щелкнул.

«Нет сигнала в линии», — прочитал он через мгновенье. Машинально щелкнул еще раз — опять та же проблема. Протянул руку к телефону, поднял трубку — тишина. Заглянул под стол, поменял провода местами, хотя точно знал, что в первый раз соединил все правильно — бесполезно. Вернул все обратно и с грустью уставился в экран.

«Нет сигнала в линии». Если бы компьютер мог, он бы приписал: «Отключен за неуплату». Тихонов уныло ткнул в иконку «Оперы», появилось сообщение «Сервер не найден». Выпятив губу, Сергей тихонько выругался, прошелся «мышкой» по меню, открыл «Избранное», отметив про себя на видном месте адрес «Некроса», нажал «ALT» и F4…

Но окно и не думало закрываться. Сколько Тихонов не нажимал на крестик в углу, сколько не пытался зайти через «черный ход» и выключить зависшее приложение с помощью диспетчера задач — ничего не помогало. Но окончательно вывело Сергея из равновесия то, что даже «Reset» не перезагружала компьютер. Он несколько раз нажал заветную кнопку и пришел к неутешительному выводу, что ноутбук скоро прикажет долго жить.

Когда на модеме загорелся алый сигнал несущей, Тихонов не обратил на него внимания. То, чего не могло быть — не могло быть никогда. Но когда замигала лампочка входящего трафика — Тихонов невольно взглянул на девайс. Потом поднял телефонную трубку — тихо. Посмотрел на модем. Опять на телефон. И вдруг увидел, что на экране ожила «умершая» пару минут назад «мышка» в форме указательного пальца.

Сергей сложил руки на груди. Мигание огоньков на модеме притягивало взгляд. Он поймал себя на мысли, что до боли стискивает зубы; губы стянулись в тонкую жесткую линию. Скулы заныли от напряжения. Состояние Тихонова напоминало сейчас предстартовую готовность спринтера. Он помассировал ладонями веки, с силой нажал на глазные яблоки — до появления перед глазами розово–зеленых пятен, после чего решительно опустил руки на клавиатуру и, не прибегая к помощи «Избранного», набрал в адресной строке привычный адрес — www.necros.com.

Уже через несколько секунд перед ним распахнулось окно — но не привычное, с логотипом «Некроса» и эпиграфом на латыни (что–то из «Божественной комедии», как понял, впервые встретившись с этим сайтом, понял Тихонов; — все, что он разобрал там, так это подпись автора — Данте Алигьери). Перед ним открылся «Гостевой вход для подписчика 45309» — на черном фоне только этот заголовок и кнопка «Enter». Номер принадлежал Тихонову; Сергей, недолго думая, нажал кнопку.

Экран посветлел, ушли мрачные темно–серые тона, украшавшие сайт «Некроса». Страница, на которую он попал, была довольно приятно оформлена, основным цветом был синий. Какие–то неброские завитушки, все тот же Данте, вновь появившийся на своем привычном месте. И на весь экран большое количество текста, набранного без замысловатостей, простым «Таймсом» белого цвета. Никаких стрелок, ссылок, баннеров (а этим–то «Некрос» вообще никогда не грешил!). Только текст.

Сергей, прочитав первые четыре строки, попытался сохранить страницу, но у него ничего не вышло — выскакивало какое–то предупреждение на английском языке, которое понять оказалось достаточно сложно. Попытавшись пару раз сделать это, Тихонов бросил и принялся читать дальше.

Тихонов вдруг понял, что читает вслух. В горле от волнения пересохло, голос звучал хрипло, жутковато. Но в данный момент оторваться от чтения и пойти на кухню за водой или соком он был просто не в состоянии.

Внутри у Сергея — там, где еще недавно было тепло от выпитой водки — застыл кристалл льда. Дыхание стало редким; он практически не моргал, не замечая вытекающих из углов глаз слез. Он решил жить ВЕЧНО пятнадцать минут назад — один, в пустой квартире…

Тихонов прокрутил страницу дальше и в самом низу нашел маленькую ссылку на файл с буквенно–цифровым именем. Кликнув по нему правой кнопкой и выбрав в меню строку «FlashGet», запустил загрузку, а сам дочитал до конца.

Тем временем файл, маленький exe–шник, уже оказался доставленным Тихонову. Не раздумывая, он запустил его. То, что произошло потом, перевернуло его представления о реальности…

Экран перед ним распахнулся, как будто его развернуло ветром во всю стену. Потом вставшая перед ним радужная стена, состоящая из бликов, обернулась вокруг него волшебной сферой, окутав его и превратив в фантастический кокон. Теряя сознание, Тихонов тщетно пытался удержаться наплаву в цветной круговерти — он лишь понимал, как постепенно, капля за каплей, этот кокон проникает ему в мозг, раскрывшийся гигантской воронкой, обнаженный, пульсирующий, жадно впитывающий нечто непонятное и страшное.

Его ослабнувшее тело, не удержавшись на стуле, поползло вбок; рука, не выпуская мышку, рефлекторно ухватилась за нее, словно этот маленький хвостатый предмет мог чем–то помочь; как всякий врач, теряя сознание, успел подумать: «И никого рядом нет…»

Мышка врывалась из его слабеющей руки и повисла, свалившись со стола; Тихонов упал на пол, подвернув под себя руку и ударившись лбом и диван, стоявший рядом. Кокон практически полностью вошел в него, оставив наружу только светящийся кончик шлейфа; через пару секунд исчез и он. Вокруг Тихонова, переставшего быть единой личностью, проносилось множество чужих лиц; большинство из них было искажено неприятными гримасами, некоторые были в крови. Стонущий зов откуда–то издалека пронесся рядом с Тихоновым, он просто физически УВИДЕЛ крик миллионов людей, а потом ему стало ясно, что это был предсмертный вопль — всеобщий, всепоглощающий…

Сергей, тихо постанывая, лежал рядом с компьютером, прижавшись щекой к ковру. На экране компьютера появилось сообщение: «Complete. I’m sorry…»

Как всегда, он стоял у операционного стола. Как всегда, тихо переговаривались сестры, щелкали зажимы, короткими гудками звучала наркозная аппаратура. Ничего особенного.

Если не считать того, что у больного, лежащего сейчас перед ним, из левой яремной вены вялыми толчками пыталась вытечь жизнь. Капля за каплей, капля за каплей…

Его привезли сразу после ужина; Тихонов только собирался посмотреть что–нибудь по телевизору, субботний вечер обычно бывал наполнен неплохими фильмами. Оказалось, не судьба; так же, как не судьба была молодому парню перелезть через забор, усеянный острыми зубьями по типу наконечников копий (сейчас многие грешат безвкусицей, украшая свои стены подобным). Ноги, которые несли его к любимой девушке, в попытке сократить путь примерно наполовину, соскользнули в самый неподходящий момент, заставив напороться шеей на шип. Загадкой осталось для всех то, как он сумел освободиться самостоятельно — видимо, страх помог ему в те мгновенья. На счастье, в двух шагах от него оказался случайный прохожий, который поймал попутную машину…

Тихонов никак не мог выделить концы разорванных сосудов; рана моментально заполнялась кровью, стоило только убрать из нее тампон. Ассистент послушно держал крючки, уже смирившись с неизбежностью; его взгляд блуждал где–то за окном, разглядывая верхушки деревьев. Пару раз чертыхнувшись, Сергей на несколько секунд закрыл глаза, сосредотачиваясь. И внезапно перед ним в темноте опущенных век вспыхнул радужный кокон, охвативший его со всех сторон. Попытка открыть глаза ни к чему ни привела; казалось, что веки распахнулись широко–широко, до боли в висках, но темнота, периодически вспыхивая цветными бликами, не покидала его. А потом в голове будто бы переключили канал приема, как в телевизоре — с сухим щелчком, мгновенной сменой картинки и внезапным появлением звука.

Тихонов сидел в неизвестной ему машине; его руки сжимали полированный руль из красного дерева, схваченный в середине красивой, зеркально сияющей центральной гайкой с эмблемой «Мерседеса». А потом понял, что стрелка спидометра лежит где–то у правой границы, возле 240 километров в час. С каждым метром, который пролетал стремительный «Мерс», он становился другим человеком — вот Сергей понял, что он в машине не один, кинул взгляд в зеркало заднего вида…

Автомобиль летел по какому–то хорошо освещенному мягким оранжевым светом туннелю, дорога, размеченная на четыре ряда в одну сторону, со свистом исчезала под колесами. Под потолком туннеля проносились многочисленные рекламные и указательные щиты, расцвеченные во всевозможные цвета. Машины, шедшие в правых рядах, в отличие от «Мерседеса», мчащегося по крайнему левому, сигналили вслед улетающему Тихонову, будто предупреждая о превышении скорости. Сергей быстро взглянул вправо — рядом с ним сидел огромный мужчина в деловом черном костюме, пристально всматривающийся вперед и нервно барабанящий пальцами по коленям. И еще женщина, сзади была женщина…

Пассажир на переднем сиденье внезапно протянул вперед руку и произнес короткое слово, понятное на всех языках:

— Paparazzi…

Тихонов еще ничего не видел впереди, кроме появившегося вдалеке зева туннеля, выпускающего машины наружу. Но слово, произнесенное соседом, заставило крепче сжать руль; скорость его не пугала, она была привычной, естественной, в какой–то мере даже необходимой. Сергей прищурил веки, стараясь разглядеть хоть что–нибудь там, где оранжевый свет превращался в желтый.

И когда впереди возник небольшого роста человек в ярко–красной куртке, на фоне оранжевого освещения, практически невидимый, Тихонов сумел заметить его только по вспышке, сверкнувшей у него где–то рядом с головой. «Фотоаппарат», — угадал Сергей, принял немного левее и в тот момент, когда машину повело в сторону, он понял, что пьян, причем пьян недюжинно, и как до этого ехал по прямой — было просто удивительно.

Перед глазами промелькнуло удивленное лицо фотографа–папарацци, так и не понявшего до конца, что ему можно было прощаться с жизнью, если бы не пьяное движение рулем. А потом на капот надвинулась опора туннеля, стоящая на широкой разделительной полосе. Сосед по «Мерсу» выдохнул — коротко и стремительно:

— Diana…

Женщина сзади закричала. Прежде, чем прозвучал гром удара, Сергей догадался, кого он вез сейчас на заднем сиденье. Капот вспух бугром точно посредине, руль резко вздрогнул; руки, сжимавшие его, выломали полированный круг с центральной гайки и кинули тело вперед, прямо на рулевую колонку. Она вошла в грудь со страшным хрустом, ломая ребра и позвонки. Тихонов закричал, пронзительно и беспомощно; пассажир к тому времени уже вылетел на бетон сквозь разлетевшееся в пыль лобовое стекло; умирая, Сергей увидел справа от себя свесившееся через спинку переднего сиденья женское тело в тонком, как туман, платье. Безумие безысходности пронзило Тихонова стрелой, так же, как рулевая колонка нанизала его тело. Он не должен был умереть сейчас; впереди было слишком много намеченных целей. Но потом двигатель лег ему на ноги, и он все–таки умер…

— …Сергей Алексеевич?

Вопрос прозвучал будто бы виновато. Ассистент дотронулся до его правой руки, прижимающей тампон к ране. Хирург вздрогнул; осознание того, что он жив и невредим, участило пульс до предельно возможного, в ушах зашумело. Тихонов ошалело оглянулся по сторонам, не отпуская горячий кровавый тампон и вдруг понял, что за тем полминуты, что он разбился вместе с принцессой Дианой, здесь заняли две–три секунды — которые Сергей простоял с закрытыми глазами, изображая задумчивость и сосредоточенность.

Тихонов молча кивнул, зачем–то потрогал свою грудь, будто убеждаясь в её целостности, отнял салфетку от раны и четко увидел два конца разорванной вены — приносящий и отводящий. Кровотечение утихло; не особенно раздумывая о причинах, Тихонов принялся за ушивание. Через полтора часа операция закончилась — победой.

Выйдя из операционной, Тихонов медленно побрел по коридору, осмысливая происшедшее. При попытке вспомнить свои ощущения в том радужном провале вновь заболело в груди — там, куда воткнулась рулевая колонка «Мерседеса» принцессы Дианы. Захотелось глубоко вдохнуть — в надежде, что это ощущение исчезнет вместе с расправившейся грудной клеткой.

Тянущая боль действительно ушла; но куда было девать эту жуткую автокатастрофу, случившуюся несколько лет назад? Сергей понимал, что он был там не как во сне, в галлюцинации — он был там НА САМОМ ДЕЛЕ. Он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО умер там, врезавшись в опору туннеля в попытке увернуться от папарацци на скорости свыше двухсот километров в час. Он был ЗА ЧЕРТОЙ. И вернувшись ОТТУДА, он сумел спасти парня.

Ценой своей смерти он смог вытащить из–за грани другого человека. Тихонов осознал размеры того эксперимента, который производил сейчас над ним «Некрос», и ужас пронизал его с головы до пят. Умирать каждый раз, когда будет необходимо оказать помощь человеку, заглядывающему в глаза смерти — кто сможет выдержать такое?! Остановившись в коридоре, Тихонов ухватился рукой за стену и потащил с лица маску, которую забыл снять в операционной. Стало душно, хотелось просто глотать воздух, а не вдыхать его, вдохов казалось мало. Со стороны он был похож на рыбу, выброшенную на песок.

Проходивший мимо больной замедлил шаг и попытался заглянуть в глаза хирургу — ему показалось, что врачу стало плохо. Сергей отмахнулся рукой с маской — мол, идите, все в порядке. Больной молча кивнул и отправился в палату. С трудом преодолев оставшиеся до кабинета метры, Тихонов устало повалился на диван.

Пока медленно закипал чайник, Тихонов спокойно сидел с закрытыми глазами. Ему срочно нужно было задать вопрос «Некросу» — можно ли от всего происходящего отказаться? Почему именно он? Что за странный способ спасать человеческие жизни? Хотя кому, как не врачу, владеть подобным методом возвращения душ — пройти самому по тому ярко освещенному туннелю, погибнуть с Дианой или еще с кем–нибудь, или в полном одиночестве (ведь никто, по мнения Тихонова, не мог сказать, куда и когда в следующий раз зашвырнет его). А если он там погибнет по–настоящему?!

И самый интересный вопрос — если перед Тихоновым будет лежать действительно безнадежный больной, которому в принципе уже нельзя помочь (или по возрасту, или по тяжести травмы), то что тогда предпримет его… Новая сущность, что ли.

Вздохнув, Сергей открыл глаза, поднялся и подключился к Интернету. И тут случилось то, чего он меньше всего ожидал — сайт «Некроса» встретил его ошибкой 403, нарушением прав доступа. Тихонов оказался в числе тех, кому нельзя было получить даже гостевой вход. Сколько ни бился над этой проблемой Сергей, сделать он ничего не мог. Потом догадался проверить почту.

«ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ЭТОГО НЕЛЬЗЯ, — прочитал он. — ТАК БУДЕТ КАЖДЫЙ РАЗ… А ВОТ ОШИБОК — ИХ БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО». На этом общение Тихонова с «Некросом» закончилось.

Сергей вздохнул, налил себе кофе и подошел к окну, ставшему к тому времени уже темным — наступил вечер, взошла луна, на улице зажглись фонари, осветившие прилежащий к больнице парк. «Каждый раз…, — подумал он. — Надо привыкать жить с этим». Темнота за окном просто требовала пофилософствовать. Но не было рядом нужного собеседника — был один, так и тот исчез, внезапно, по–английски, именно тогда, когда очень нужно найти ответы.

В дверь постучали. Сергей вздрогнул, едва не пролив кофе, обернулся. В кабинет заглядывала дежурная медсестра.

— Там из приемного звонят…

У Сергея похолодело внутри в ожидания продолжения. Он молча смотрел на сестру.

— Там мальчишка с велосипеда упал, просят бровь зашить…

Руки предательски затряслись. Тихонов кивнул и поставил кружку на подоконник — боялся пролить горячую жидкость на ноги. «Слава богу, — пронеслось в голове. — Два раза в день было бы слишком…» Он сделал большой глоток и, обжигаясь, кивнул медсестре. Потом выключил компьютер и вышел из кабинета. Его ждала работа. Умирать сегодня было пока не надо…

…Шум двигателей в «Боингах» практически не слышен; поэтому так хорошо Тихонов разбирал то, что говорили друг другу люди, сидевшие вокруг него. Что–то о смерти, о том, что скоро все кончится, что террористов убьют, а их самих освободят. Сергей слушал их, искренне переживая за происходящее. Его взгляд приковывала к себе маленькая девочка, постоянно выглядывающая в проход незаметно от матери, потерявшей сознание от страха.

То, что происходило сейчас с Тихоновым, совершалось уже в четвертый раз. Разбившись полтора месяца назад с принцессой Дианой, он еще пару раз тонул где–то в океане. Для него это оказалось еще более страшной пыткой — имея представление о происходящем в основном по кадрам из «Титаника», он и представить себе не мог, что такое на самом деле «тонуть». Идя ко дну в первый раз, он вытащил с того света одну дурочку, сделавшую криминальный аборт; во второй раз окунувшись в ледяную воду Атлантики (почему–то потом хотелось, чтобы это была именно Атлантика — звучит красиво…), он сумел помочь истекающему кровью школьнику, упавшему со второго этажа (на спор собирался выпрыгнуть, но в последний момент сквозняк перед самым носом захлопнул оконную раму, парень вышиб её собой, повредив артерию на руке).

Нельзя сказать, что чем дальше, тем легче становилось Тихонову — вдохнуть обжигающе холодной соленой воды не пожелаешь никому. Но уже со второго раза он СМИРИЛСЯ. От подарка «Некроса» укрыться было некуда. Вот и сегодня — стоя над телом молодой женщины, совершенно случайно напоровшейся в подъезде на нож наркомана, он уже с самого начала операции чувствовал, что скоро радужный вихрь увлечет его куда–нибудь. Тихонов видел, что ему не справиться самому, несмотря на все меры, им предпринимаемые. И когда цветная струна вошла в его тело, он с радостью поспешил навстречу очередной смерти…

Сидя в кресле и физически ощущая два дула, направленных ему в спину, он сожалел только об одном — ни одного человека более он не мог спасти, только свою больную! А что станется с теми, кто летит в этом самолете? Кто спасает таких, как они — кому еще очень и очень рано покидать этот мир, за кого распорядились вот эти сволочи–камикадзе! Кто поможет этой девочке, которой на вид лет восемь, остаться в живых? Кто спасет ЕЁ?

И тут они врезались. Всех, кто был в салоне, нечеловеческая сила швырнула вперед; отсек внезапно стал короче, пилотская кабина надвинулась на Тихонова. Сергея ударило о кресло впереди него и подбросило к потолку. Но потолка уже не было; к этому времени «Боинг», оставшийся без крыльев и хвостового оперения, вылетел с другой стороны протараненного небоскреба с огромной прорехой в корпусе. Тихонова вышвырнуло в нее, и он увидел все со стороны — как пылает моментально вспыхнувший Всемирный Торговый центр, как разлетаются во все стороны тающие от огня куски самолета, как летят вниз фигурки людей, выброшенные из окон взрывом. А потом он полетел вслед за ними…

Тихонов пытался унять сердцебиение, и не мог. Перед ним лежала женщина с лапаротомным разрезом; зажимы, окружавшие рану, ярко блестели, отражая свет бестеневой лампы. Глаза хирурга впились в рану; все стало ясно и просто.

— Поднимите повыше, — коротко бросил он ассистенту, держащему крючки. — Готовимся шить…

Держа в руках иглодержатель с шелковой лигатурой, он вспомнил свое падение с высоты в четыреста метров.

Когда страх заслонил от Сергея весь мир, внезапно исчез сильный свистящий шум ветра и раздался мягкий голос — словно кто–то, пролетая мимо Тихонова, решил с ним заговорить.

— Ты не один… Девочка останется жива…

И тогда Тихонов увидел, как где–то невообразимо далеко восходит на свой эшафот «Некрос», чтобы в очередной раз умереть. И закричал — что–то невразумительное, во весь голос. А потом раскинул руки, словно Икар, и так и долетел до земли — радуясь жизни…

THE END.

Морган Кант опоздал на ужин. Обычно он приходил в Зал Питания вовремя, но сегодня его отвлекла внеплановая работа — капитан требовал кое–что изменить в программе входа в атмосферу, пришлось остаться и вместе со штурманом изучать те черновые наброски золотым «Паркером», которые сам кэп называл полностью законченным планом. Работа заняла не так много времени, но к приходу Моргана из Зала ушли уже практически все — только возле выхода за круглым столом сидел корабельный капеллан (из новых, прибывший с последней Волной); его окружали пятеро молодых человек из группы геологоразведки, с большим вулканом на спине у каждого.

Капеллан, Кристофер Марч, забыв о каше, остывающей на тарелке, что–то увлеченно рассказывал своим слушателям (те, правда, жевать не забывали, но их тела были напряжены — каждое слово Марча было для них в диковинку, это чувствовалось по их позам). Морган не стал прислушиваться, посчитав это неприличным, отошел в дальний конец Зала и стал ждать официанта.

Тот подкатил достаточно быстро — рядом с Кантом остановился поднос, свободно парящий в воздухе, с прицепленным к нему небольшим экранчиком. Выбрав из строк, медленно проплывающих на экране, необходимое, Морган ткнул в них пальцем, поочередно выбирая; поднос коротко пикнул и отъехал в сторону.

Кант оперся на стол грудью, сложил перед собой руки и задумался. Мысли мчались в его голове рваной чередой — то о матери, оставшейся за десятки световых лет, то о предстоящей через шесть недель посадке на Британику, то о собственной душе, потерянной где–то в глубине Вселенной много лет назад. Его взгляд невольно переместился туда, где проповедовал Марч.

Капеллану было около шестидесяти лет, седые волосы покрывали его голову; лицо с проникновенными глазами, способными открыть, будто штопор, любой замок, запирающий сердце, было сегодня напряженным, взгляд — тяжелым, речи медленными и взвешенными. До Моргана слова не долетали, по движениям губ он читать не мог, приходилось просто смотреть на происходящее и искренне завидовать тем парням, что слушал сейчас Слово Божье.

Подойти к капеллану сам Кант вряд ли бы решился — у него на многие воззрения Кристофера Марча были свои собственные взгляды. Он просто смотрел издалека, даже не пытаясь угадать содержание беседы. И вдруг Марч указал на один из голографических портретов, парящих над центром Зала.

Кант машинально поднял глаза вверх — несмотря на то, что знал лица всех людей, сияющих вечно розовым светом в высоте — Гордона Брасса, первого капитана «Вирджинии»; Тима Лайфуса, её первого навигатора… И отца Джереми. Мало кто помнил его имя и фамилию, он так и вошел в экипаж «Вирджинии» — её первый капеллан, отец Джереми, и все.

Кант почувствовал, как по коже спины пробежали мурашки от взгляда теплых, добрых, окруженных морщинками глаз отца Джереми; довольно неприятно было видеть сквозь голову священника потолок Зала, но очень скоро это ощущение прошло. Лицо обрело реальные черты, потеряло всякую голографическую проницаемость. Морган не мог оторвать от него глаз. Заныл рубец справа на шее — там, где туго и горячо пульсировала сонная артерия.

— …Его канонизировали, дети мои! — услышал Кант голос Марча. Священник повысил тембр разговора, сделав Моргана его невольным участником. — Если бы вы знали, какой смертью погибали ваши духовные наставники — вы бы так бездумно не проводили свои дни в праздности!

Кант ухмыльнулся. Никакой праздностью в жизни геологоразведки и не пахло; уж кто–кто, а они занимались своими тренировками по высадке и работе в опасных условиях регулярно и методично, до седьмого пота изнуряя себя и своих друзей по братству геологов. По–видимому, так же отреагировали и большинство из слушателей Кристофера Марча, так как тот вскочил из–за стола и достаточно громко произнес:

— Он отдал за вас жизнь! Как вы можете…

Морган не знал, о чем была их беседа с капелланом с самого начала, да и не хотел вдаваться в подробности — приехал на летающем подносе его ужин. Кант переставил тарелки себе на стол, взял приборы и приготовился поглощать пищу, ибо был уже достаточно голодным к этому времени. Следующую пару минут он методично пережевывал кусок свинины, щедро политый соусом. Кормили здесь, надо признаться, замечательно. Увлекшись, он и не заметил, как капеллан приблизился к нему, прикоснувшись к плечу. Морган вздрогнул и чуть не перевернул на себя тарелку.

— Прошу прощения, уважаемый… — виновато произнес Марч, показавшись из–за спины. — У нас возник спор, и мне хотелось бы…

— Короче, — с набитым ртом буркнул Кант.

— Мои собеседники не очень хорошо знают историю нашего путешествия — в частности, тот его эпизод, что связан с канонизацией святого отца Джереми… — капеллан вздохнул и на пару секунд закатил глаза к потолку, всем видом показывая неразумность парней из геологоразведки, не знавших таких элементарных вещей. — Пытаясь втолковать им данную историю, хочу узнать, насколько хорошо знакома эта тема окружающим. К сожалению, вы остались здесь один…

— Возможно, к счастью, — вставил слово Морган и наколол на вилку очередной кусок мяса. — Что вам нужно? Я так и не услышал ничего вразумительного.

Кристофер Марч поджал губы, но через силу разгладил складки обиды на лице и присел рядом, хотя Кант его не приглашал. Геологи, развернув свои стулья, заинтересованно смотрели в их сторону.

— Вы слышали когда–нибудь о Лайме Дэвидсоне? — спросил капеллан, пытаясь заглянуть в глаза Канта, разглядывающего содержимое своей тарелки. — Хоть когда–нибудь?

Морган медленно поднял на него взгляд. Капеллан не то, чтобы понял или увидел, нет — он почувствовал, как этот взгляд высушивает его мозг. Зрачки Канта, будто провалившиеся вглубь глазниц, сверлили Марча лучами лазера.

— Вы серьезно? — после нескольких секунд паузы произнес Морган. — О Лайме?

Кристофер Марч почувствовал себя крайне неловко. Он уже пожалел, что затеял весь этот разговор сначала с геологами, а потом с этим странным человеком, так изменившимся в лице, услышав имя «Лайм Дэвидсон». Немного отодвинувшись от стола Канта, священник утвердительно кивнул.

Морган грустно посмотрел на недоеденное мясо и отодвинул от себя тарелку, протянув руку за стаканом сока.

— Лайм… — шепнул он, но Марч его услышал. — Странно, но его очень многие любили — он был компанейским парнем.

— Так вы знали его? — спросил капеллан, но Морган не слышал его.

— … А он был богом для корабельных детей — один из немногих людей на «Вирджинии» понимал их всех с полуслова, умел заставить их смеяться и плакать, играть и слушать, любить и ненавидеть… Матери, уходившие в Поиск, оставляли своих чад не отцам — Лайму. Они знали, что их дети будут защищены, заняты играми, вовремя накормлены и уложены спать…

— Но ведь именно он и хотел убить отца Джереми! — воскликнул Марч. Кант понял, что капеллан повысил голос для того, чтобы его услышали геологи. Парни и сами, увидев перемены в лице Моргана, старались прислушаться к происходящему за другим столом, не подходя только из вежливости. Кант потер виски кончиками пальцев, собираясь с мыслями, после чего махнул геологам рукой. Те с готовностью подскочили и, держа в руках стулья и лавируя между столами и парящими официантами, приблизились и расселись вокруг.

Кант кивнул им всем, отхлебнул сок и внимательно посмотрел на капеллана, ожидая продолжения. Тот смутился и тихо произнес:

— Как же так могло случиться, что главный педагог, любимец детей и их матерей — поднял руку на корабельного капеллана? Зачем он хотел его убить?

Поставив стакан на стол, Морган отодвинулся от стола, вытянув ноги, сложил руки на груди и ответил:

— Он никого не хотел убивать. Как никто другой, он хотел жить и давать жить другим. Он просто был болен…

— Чем? — торопливо спросил один из подошедших геологов, на вид самый молодой из них.

— Страхом, — ответил Кант и закрыл глаза. — Тем, чем больны вы все при высадке в очередную Зону Разведки; тем, чем болен я, прокладывая курс в неизвестности Вселенной; тем, чем болен уважаемый капеллан Марч, понимая всю беззащитность своих воззрений перед масштабностью космоса.

— Что вы хотите этим сказать? — положив ладони на стол, спросил Марч.

— Ничего. Я просто ответил.

— И что было потом? — услышал Кант еще один вопрос от геологов, не успев заметить, кто же его произнес.

— А вот потом было самое интересное. Когда страх переполнил его, он пошел к отцу Джереми, — сказал Морган. — Он вошел к нему с лучевым пистолетом в руке.

Кристофер Марч подался вперед:

— Мы все знаем, чем закончилась история. Отец Джереми погиб от руки Лайма и был причислен к лику святых…

Морган Кант вздохнул и непроизвольно потер рубец на шее, чем привлек к нему взгляды сидящих напротив парней.

— Мне это известно из первых рук.

— От самого Лайма? Или, может быть, это рассказал вам сам Джереми — после своей смерти? — ухмыльнулся Марч, пытаясь удержать нить разговора в своих руках. Трое геологов из пяти улыбнулись — это придало уверенности священнику.

Кант вздохнул — ему очень не нравилось направление разговора:

— Все дело в том, что Лайм вошел к Джереми не один. Он взял заложника. Ребенка.

— Ребенка?.. — недоуменно переспросил Марч.

— Мальчика шести лет. Маленького Моргана Канта.

Рубец на шее медленно наливался кровью…

Проблема обозначилась к концу третьего месяца полета. Сам Дэвидсон ощутил присутствие чего–то непонятного гораздо раньше, заметив холодок в груди при воспоминаниях о доме. Ему очень хотелось подойти к огромному экрану, имитирующему иллюминатор, и увидеть там не неподвижную звездную бездну, перечеркнутую дугой Млечного пути, а Землю — оставленную где–то далеко–далеко, любимую, теплую, голубую… Но её там не было.

Холод проникал, как казалось Лайму, сквозь этот экран внутрь корабля. Находясь в Детском Зале, учитель на так остро чувствовал ограниченность пространства мчащегося в космосе корабля — но стоило рабочему дню окончиться, стоило всем матерям забрать своих чад назад, и клаустрофобия овладевала им, захватывая рассудок целиком.

Вначале он пытался контролировать это ощущение, изучая феномен боязни замкнутых пространств в справочниках, беседуя с корабельным психологом на отвлеченные темы (лишь бы слышать человеческую речь, видеть перед собой понимающие глаза). Дэвидсону вообще все вначале показалось странным — ведь, находясь на Земле, он прошел тест на то заболевание, которым страдала его душа; он жил в закрытой лаборатории в Пенсильвании в течение трех месяцев на глубине двухсот метров в коллективе двенадцати человек, выполняя все те же обязанности, что и сейчас — из двенадцати человек двое были детьми десяти и одиннадцати лет. У педагога все получалось; ни на секунду, ни он сам, ни наблюдатели от НАСА не заподозрили ничего, хоть отдаленно напоминающего клаустрофобию. Лайм вообще был идеальным во всех отношениях — около трех лет назад ему вырезали воспаленный аппендикс, никогда в жизни он не получал сотрясения мозга, все суставы работали в полном объеме, время реакции было близко к тому, что показывают на тестах пилоты — короче, обузой в космосе он мог стать с очень маленькой долей вероятности. И вот случилось…

Хуже всего было то, что дети, ради которых он и полетел, поглощали огромное количество той жизненной силы, которая могла помочь Лайму бороться со своим недугом. Дэвидсон понимал, что так долго продолжаться не будет; когда–нибудь наступит переломный момент, рассудок учителя не справится с такой нагрузкой, какой оказался замкнутый мир звездолета в миллионах и миллиардах миль от Земли. Каждый вечер, возвращаясь в свою комнату на Семейном ярусе (он был одинок, но жил там же, где и большинство детей, чтобы всегда быть рядом), он мечтал об одном — вернуться домой, в Вашингтон. Защелка дверного замка, отгораживая его от малолюдного коридора, пробуждала к жизни все его страхи.

Он медленно опускался в кресло в дальнем углу комнаты, включал «квадро», которое тут же наполняло пространство вокруг учителя картинами, запахами, шумом дикой природы, заставляло хоть ненадолго, но окунуться в мир родной планеты. Так он ухитрялся продержаться примерно час–полтора, прогуливаясь из угла в угол по девственному сибирскому лесу или по берегу Миссисипи. Потом их лечебное воздействие ослабевало — он начинал замечать сквозь стволы деревьев обшивку стен, команда голосом выключала красоту природы и возвращала в мрачный мир одиночества. В среднем раз в два–три дня Дэвидсон не выдерживал нагрузки на психику, выходил в коридор и бродил там, хоть на чуть–чуть освобождаясь от ощущения замкнутости комнаты.

Конечно, по отношению к маленькой комнатке шесть на четыре метра, коридор казался огромным, порой бесконечным (тот, что пролегал по главному меридиану корпуса, был примерно шестьсот метров в длину). Но стоило вспомнить, где находилась сейчас «Вирджиния» и с какой скоростью удалялась она от Солнца — и ужас овладевал Лаймом с новой силой; ноги подкашивались, в груди начинало стучать сердце, да так, что становилось больно в висках. Он с огромным трудом, закрыв глаза и вцепившись во что–нибудь неподвижное и прочно закрепленное к стене, умудрялся побороть в себе желание мчаться на поиски выхода из звездолета, неважно куда — лишь бы на свободу, из скованного сверхпрочными шпангоутами корпуса на волю, на Землю, домой… Это не было клаустрофобией в полном смысле этого слова — ведь он понимал, что болен, а следовательно, не был больным до конца. Но легче от этого не становилось. С каждым днем контролировать свое состояние было все тяжелей; сон приходил только после приема седативных препаратов.

И, КОНЕЧНО ЖЕ, РАЗВЯЗКА БЫЛА НЕ ЗА ГОРАМИ…

Капелланом отца Джереми называли в основном по привычке — «Вирджиния» в прошлом была боевым кораблем, а военный священник именно так и именовался. В армии он никогда не служил, но слово «капеллан» ему было приятно — и на слух, и по смыслу. Он служил Богу — уже около тридцати лет, и достаточно удачно. Его кандидатура была выбрана из тридцати тысяч священников, подавших заявления в Подготовительную Комиссию. За плечами отца Джереми были несколько приходов в Мичигане, две поездки в Ватикан на личную аудиенцию к Папе (за заслуги по оказанию помощи детям–сиротам) и паломничество в Мекку (половину Израиля он прошел пешком, постигая путь Христа).

Век высоких технологий коснулся отца Джереми другой своей стороной. Тридцать четыре года назад он, тогда еще Дастин Пауэрс, окончил Факультет Программирования в Йеллоустонском университете и поступил на работу в одну из крупнейших компаний по разработке искусственного интеллекта — «Эн–Сенс». Став в короткий строк одним из самых перспективных работников, он получил предложение участвовать в главном проекте корпорации — создании аналога Божественной сущности. Неизвестно кому и когда пришла в голову эта идея — но она стала профилирующей в компании на несколько лет. И именно Дастин сумел приблизиться к её пониманию ближе всех. На стадиях планирования разработки он поглощал в огромном количестве всякого рода религиозную литературу, посещал клубы, секты, церкви — копил и систематизировал информацию, необходимую для программирования. И вся эта куча псалмов, стихов, служб и заповедей поглотила Дастина и отняла его у окружающего мира — заканчивая создание своего детища, «Святого Матвея», он ушел от мирской суеты, принял духовный сан и стал отцом Джереми.

Однако дело свое он сделать успел. Его «Святой Матвей», идеальный собеседник для Господа, был создан на основе изучения множества биографий людей, общавшихся с высшим разумом на протяжении веков, в него была заложена база данных, заключающая в себе совокупность интеллектов десятков тысяч священников разных званий и направлений. «Святой Матвей» практически не зависел от веры — он мог одинаково свободно общаться и с католиками, и с протестантами, и с мусульманами; мог убедить в чем угодно Папу или арабского шейха, мог оправдать самоубийцу и приговорить аскета. Он мог все. Он стал воплощением Бога на Земле. Насколько точно «Святой Матвей» воспроизвел его — знал лишь Дастин Пауэрс — но он к тому времени был уже отцом Джереми. И оставался им уже на протяжении последних тридцати лет.

Очень быстро сотрудники «Эн–Сенс» убедились, что общаться со «Святым Матвеем» может только его создатель. Исходные коды и подготовительные базы отец Джереми уничтожил при изготовлении оригинала из нескольких предварительных версий — на всякий случай. Он понимал, что будут предприняты неоднократные попытки воспроизвести и даже превзойти его детище — но допустить существование на планете двух подобных компьютеров одновременно было нельзя. Подобная кибернетическая личность должна была существовать в единственном числе — во избежание недоразумений и двойственных толкований.

Осознав тот факт, что их самое главное изобретение уплывает из рук, директора «Эн–Сенс» предприняли ряд попыток восстановить контроль над личностью Дастина Пауэрса, вернуть его в лоно своей корпорации, выторговать или иным способом получить «Святого Матвея» в свое распоряжение. Две делегации переговорщиков вернулись ни с чем, причем один из членов второй делегации, пообщавшись с отцом Джереми, через две недели отошел от дел, окунувшись в религиозный мир какой–то секты (на многочисленные вопросы о том, что послужило поводом к такому поступку, он коротко отвечал: «Вы не слышали его голоса…»). Тогда сам Энтони Донован, генеральный руководитель «Эн–Сенс», принялся за дело.

Ему ничего не оставалось, как использовать силовые методы. Тогда он еще не понимал, насколько смешны подобные воздействия на человека, который каждый день общается с Богом. Один из посланных им киллеров застрелился; второй вернулся, не побоявшись раскрыть заказчика, вошел к Доновану в кабинет среди рабочего дня, в разгар служебного совещания, бросил на стол пакет с пластиковыми картами «Эн–Сенс–Банка» (свой гонорар за убийство), после чего вытащил из кармана Евангелие, поцеловал его, свирепо взглянул в глаза съежившегося в кресле директора и вышел, хлопнув дверью.

После этого все попытки вернуть «Святого Матвея» в корпорацию и восстановить контроль над Пауэрсом закончились. А отец Джереми обретал все большую и большую популярность. Его приходы в Мичигане напоминали Иерусалим до Третьей Мировой — отбоя не было от желающих исповедаться «Святому Матвею» и великому Джереми.

Когда комиссия по отбору команды для полета «Вирджинии» обнаружила в огромном количестве заявок анкету отца Джереми, все остальные кандидатуры отпали сами собой. А когда капитан Брасс узнал, что вместе со святым отцом летит и его детище, сам «Святой Матвей», он даже немного испугался. Он еще никогда не перевозил на борту искусственных богов…

— …Мне кажется, вы несколько увлеклись описательной частью, — прервал Канта Марч. — Все это мы и так с вами знаем из дневников капитана Брасса и из логов «Святого Матвея», извлеченных после гибели отца Джереми из «черного ящика» независимыми экспертами. Хотелось бы поподробнее услышать вашу версию того, что произошло в комнате капеллана, когда туда вошел Дэвидсон — не знаю, насколько она окажется правдоподобной.

— Вот–вот, логи… — ухмыльнулся Морган, потирая шрам на шее (это он делал машинально с самого начала разговора). — И вы туда же… А ведь до сих пор непонятно, чего больше в «Святом Матвее» — от искусственного интеллекта или от бога.

— Что вы имеете в виду? — насторожившись, спросил священник.

— Вы когда–нибудь исповедовались ему?

— Естественно, — чуть ли не возмутился Марч. — Как по долгу службы, так и по велению сердца!

— Ну и как ощущения? Вам было что ему сказать?

— Тайна исповеди нерушима — это один из вечных законов церкви, — сказал Марч.

— Но если есть логи — значит, кто–то их читает, — ответил ему Морган. — Это тоже закон, но несколько иного мира — мира компьютеров…

Увидел и рассказал обо всем самый маленький член экипажа «Вирджинии» — Самюэль Баркер, которому было всего четыре года, и он боготворил своего воспитателя даже больше, чем собственных родителей.

Запыхавшись и забывая глотать слюну, Самюэль восхищенно (совершенно не понимая происходящего) поведал своим старшим товарищам (семи и восьми лет соответственно) о том, что их учитель мистер Дэвидсон гуляет по звездолету с лучевым пистолетом в руках.

— Он, наверное, решил записаться в десант! — выпалил в конце Баркер. — А как же мы? Он уйдет от нас? А кто будет читать мне сказки перед сном?..

О сказках Лайм, конечно же, не вспоминал. Вытащив из кобуры дремлющего адъютанта командира десантников лучемет, он тихими шагами удалился в свою комнату, где ознакомился с принципом стрельбы из него при помощи интерактивного справочника, даже сумев пострелять (естественно, виртуально) в мельтешащие вдоль стен мишени. Результаты стрельбы оставляли желать лучшего, но особой меткости Дэвидсону не требовалось — пистолет был нужен ему больше для психологического давления (а на самом деле для уверенности в собственных силах — но в этом Лайм себе не признавался).

Отмечалась интересная деталь — с пистолетом в руках клаустрофобия куда–то подевалась; причем так далеко, что Лайм на несколько секунд засомневался в своих намерениях. Казалось, что все страхи и опасения Дэвидсона беспочвенны, что их нет и просто–напросто никогда не было. Оружие внушало то, что и должно было внушать с момента своего появления на свете — уверенность и безнаказанность. Дэвидсон, забыв о своем предназначении на этом корабле, о своем педагогическом образовании, тупо смотрел на лучемет, периодически закатывая глаза к потолку. Он просто предавался физическому наслаждению от отсутствия страха — это чувство было сродни оргазму.

Захотелось чего–нибудь горячительного. Для людей, не связанных с несением вахт, это не было запретным. Лайм отложил оружие в сторону, поднялся с дивана, сделал несколько шагов к бару и едва не упал на пол — настолько сильно ударил его откат той счастливой волны отдыхающего рассудка. Болезнь вновь подчинила его себе — с новой силой, словно мстя за минуты, которые Дэвидсон провел, выпутавшись из её сетей. Ноги вновь стали ватными, к горлу подступила волна тошноты, и Лайм, сам не осознавая свой поступок, ринулся к оставленному на столе лучемету.

Металл рукояти, оттянув нетренированную кисть, дал вздохнуть и распрямиться; расширенными от ужаса глазами Лайм оглядел комнату. Если бы его мог увидеть в эту минуту кто–нибудь посторонний, то с огромной долей вероятности можно было сказать, что больше ни одна мать не доверит Дэвидсону своего ребенка. Наступил тот миг, за которым человек перестает быть человеком — ужас проникает в него полностью, становится частью личности, его главной составляющей, доминантой. Больной рассудок — это не больной зуб; никаким скальпелем нельзя вырезать то червоточинку, что расплавляет сознание, ежеминутно и ежесекундно подталкивая человека к пропасти.

Дэвидсон прижал лучемет к груди.

— Домой… Я хочу… домой, — коротко сказал он невидимому собеседнику. Небольшая группа нервных клеток в его головном мозгу, подчинившая себе его и контролировавшая каждый его шаг, потихоньку подводила его к последней черте.

— Домой, на Землю… Ведь есть же Волна — значит, кто–то её создает…

Волна, уже давно существующий способ телепортирования — последняя Волна принесла шесть дней назад с собой несколько геологоразведчиков и одного доктора–педиатра. Лайм сам предложил пригласить сюда человека, способного лечить детей, сам встречал его у Сияющих ворот — вместе с отцом Джереми, назначенным капитаном Брассом на должность ответственного за адаптацию прибывающих.

Увидев то, как из сверкающей пустоты по ту сторону ворот, из петель полярного сияния Антарктиды (где располагалась передающая станция) на борт «Вирджинии» шагнули семь человек, он поразился величию человеческой мысли и технического прогресса. А вечером, оставшись наедине со своим кошмаром, он представил себе свой шаг — в обратном направлении. И пусть это будет бесплодная пустыня Южного полюса, неважно — это должна была быть Земля.

Мысль о возвращении захватила его целиком. Периодически он подходил к уснувшим до следующей Волны Сияющим воротам и с тоской в глазах разглядывал их мрачную глубину. Впрочем, это было неудивительно — время от времени едва ли не каждый из экипажа «Вирджинии» бывал здесь, это создавало иллюзию близости к дому. Но так, как смотрел и пытался разглядеть другую сторону межзвездного провала Дэвидсон, не смотрел никто…

Очнулся Лайм у Ворот. Лучемет смотрел в пол, рука устала от тяжести оружия. Как он преодолел почти полкилометра коридоров, осталось для него загадкой. Перед ним была дорога домой — и она была темна и непроглядна. Сияющие ворота включались только при необходимости по приказу самого Брасса. Следующий такой приказ по плану должен был поступить через полтора месяца — Ворота будут работать на прием. Волны в обратном направлении не ожидалось до высадки на Британику.

Сделав несколько шагов в сторону Ворот, Лайм наткнулся на невидимую преграду — силовое поле ограждало их от любопытных натур. Тугая пелена поля остановила Дэвидсона, не пустила дальше. Он не удивился — но желание попасть домой выросло на порядок именно из–за этой недоступности. Рука, сжимавшая лучемет, поднялась на уровень груди; ноздри стали раздуваться все шире и шире, дыхание сделалось шумным, капли пота выступили на висках.

— Я пройду этими Воротами — сегодня же! — дал он себе обещание. Казалось, темнота в провале ворот засветилась зловещим фиолетовым светом, как всегда бывало при начале настройки для проведения телепортации. — Я пойду к Брассу! Я буду требовать! Я хочу домой!

Но судьба распорядилась иначе. Если бы он воплотил свою мечту, если бы он пошел к самому капитану, бывалому Брассу — все бы сложилось иначе. Опытный кэп сумел бы понять состояние учителя, отправил бы его на Землю внеочередной Волной, чтобы избавиться от непредсказуемого педагога. Лайм был в шаге от успеха своего мероприятия. Но когда он повернулся к Воротам спиной, чтобы направиться к капитану, то увидел перед собой честные восхищенные глаза маленького Моргана, уставившегося на лучемет в руках Лайма.

— Это ваше? — спросил мальчик, после чего поднял глаза на своего учителя и воспитателя. И в эту секунду весь план Дэвидсона на корню видоизменился. Он ласково улыбнулся кареглазому мальчику, протянул к нему свободную руку и взял за маленькое хрупкое плечико.

— Морган, здравствуй! — приветливо сказал он. — Ты очень вовремя…

Мальчик доверчиво смотрел в глаза Дэвидсона.

День начался удачно — зацвела любимая орхидея отца Джереми, которая собиралась это сделать в течение последней недели. Больше всего священник боялся, что она неадекватно отреагирует на сам факт полета в межзвездном пространстве, что она не перенесет ускорения, что случится что–нибудь из ряда вон… Но ничего не случилось. Бутон благополучно раскрылся.

— Дорогой Джереми, ваш цветок! — торжественно произнес стоящий в углу Зимнего сада молодой человек в некоем подобии средневековых одежд. — Бегите скорее сюда!

Джереми, сидевший с книгой в кресле–качалке, подскочил как ужаленный.

— Бегу–бегу, Сент–Эм! — крикнул он в раскрытое окно своего жилища, которое по приказу главного инженера было создано в виде отдельно стоящего домика с прилегающим к нему Зимним садом (так попросил сам Джереми — чтобы при приближении к Приходу у экипажа «Вирджинии» возникало ощущение чего–то родного, знакомого, земного). Отложив книгу в сторону, отец Джереми молодецки, несмотря на свои сорок восемь лет, перепрыгнул порог своего домика и через несколько секунд оказался рядом с молодым человеком.

— Моя орхидея… — прошептал он, разглядывая огромный цветок. — Вот уже десять лет она цветет — и первый раз делает это в космосе!

Сент–Эм улыбался краешками губ, глядя со стороны на эту картину. Джереми почувствовал этот взгляд, повернулся и, наклонив голову, спросил:

— Тебе нравится?

— Конечно, учитель. Да ведь вы и сами знаете — независимо от смысла происходящего то, что нравится вам, должно нравиться и мне.

— Не лицемерь, — отмахнулся Джереми, вновь обратившись взглядом к цветку. — А кстати, почему сегодня ты несколько изменил свой облик? В твоей внешности появились черты меня в молодости — будто я смотрю на свои университетские фотографии.

Сент–Эм пожал плечами, виновато улыбнулся:

— Вам не нравится, святой отец?

Джереми выдержал паузу, после чего подошел к Сент–Эму, протянул руку, чтобы похлопать его по плечу, но вдруг вспомнил, что плеча нет — рука зависла на полпути.

Собеседник хитро сощурился, покачал головой и сказал:

— Можете хлопнуть.

Джереми опустил руку — она легла на выпуклое сильное плечо, священник ощутил пальцами шелк рубашки.

— Ты многому научился, парень — а ведь всего пара недель…Кстати, ты не помнишь, у нас сегодня есть какие–нибудь встречи?

Сент–Эм нахмурил лоб, вспоминая. Плечо внезапно потеряло свою плотность, рука Джереми провалилась сквозь него. Священник вздрогнул от неожиданности; Сент–Эм же ничего не заметил:

— Сегодня, учитель, к нам не собирался никто.

— Странно, у меня предчувствие, что состоится какая–то незапланированная встреча… — задумчиво произнес Джереми. — Плохое предчувствие…

Сент–Эм внезапно обернулся в сторону выхода из Сада. Вдали показались двое — мальчик, совсем маленький, лет шести–семи, и державший его за руку мужчина. Джереми узнал его — Лайм Дэвидсон, главный педагог звездолета.

— Мальчик — Морган Кант, — шепотом подсказал Сент–Эм. — шесть с половиной лет, мать — Эмма Кант из группы связи. И маленькая деталь, учитель…

Но Джереми не стал слушать дальше — он уже шел навстречу. Сент–Эм, сожалея о недосказанном, повернулся к цветку, зная, что священник все равно услышит его:

— А ведь деталь–то важная — лучемет…

Сделав несколько пассов рукой над орхидеей, он придал ей какой–то особый, одному ему видимый шарм, после чего направился к месту встречи Джереми и Лайма Дэвидсона. Его шаги были практически неслышны; движения мягки и точны, словно у кошки. Он был воплощением виртуального идеала — «Святой Матвей», искусственный бог, детище Джереми. Его блок прогнозирования ситуации в настоящий момент определил происходящее как «потенциальную угрозу жизни отца Джереми». Но Сент–Эм не торопился в гущу событий — все–таки «потенциальная» не есть «реальная».

Тем временем Джереми вплотную приблизился к Дэвидсону и Канту. Еще за несколько десятков метров он, наконец–то, сам разглядел у Лайма в руке лучемет, но постарался не придавать этому значение с первых секунд предстоящей беседы — он готовился сконцентрироваться на внутреннем мире человека, вошедшего к нему.

— Самое главное, — шептал он себе под нос, делая последние шаги перед встречей, — внушить полное и безграничное доверие. Если что, привлеку Сент–Эма — у того получится безотказно…

— У меня кое–что есть для него, — раздался в левом ухе голос Сент–Эма.

Джереми подоткнул наушник поглубже, кашлянул, сам не зная, зачем, потом тихо произнес:

— Будь рядом, друг мой.

— Я всегда рядом.

— Это утешает, — кивнул сам себе Джереми и остановился. От Лайма и мальчика его отделяло около десяти шагов. Идущий к священнику должен остановиться последним — ведь это ему необходима предстоящая встреча. Под ногами Дэвидсона несколько раз хрустнули речные камушки, которыми была по заказу Джереми усеяна дорожка; он замер, держа Моргана за руку. Мальчик поднял голову и спросил — непонятно, кого именно:

— И что мы будем делать?..

Дэвидсон посмотрел вниз, прямо в глаза мальчику, и ответил:

— Спасать мою душу.

Джереми улыбнулся:

— Если вы пришли за этим, то, спешу заметить, направление было выбрано верное.

— Здесь что–то не так, — шепнул издалека Сент–Эм. Лайм заметил движение глаз, которым Джереми непроизвольно среагировал на фразу Сент–Эма, поднял перед собой лучемет, направив его на священника, и требовательно произнес:

— Вы с кем–то разговариваете. Я видел, как вы посмотрели вбок, у вас, наверное, в ухе что–то спрятано.

Джереми вытащил маленький наушник, показал его Лайму:

— Не более чем средство связи с Богом…

— Вы говорите с Богом? — внезапно спросил Морган. — С самим Богом?

— Конечно, мальчик мой, — приветливо отозвался Джереми. — Для того я и поставлен здесь — говорить с Богом и спрашивать у него совета, как спасти ваши души.

— И мою?

— Ну, твою еще рано спасать от чего–либо… — сказал Джереми. — Опустите оружие, — обратился он к напряженному Дэвидсону, слушающему их диалог с Кантом с абсолютно отрешенным лицом — казалось, Лайм просто–напросто забыл, для чего он пришел сюда. Маленький мирок, созданный Джереми и дизайнерами, заставил его провалиться в некий мир воспоминаний и сомнений; учитель понемногу начинал обретать умиротворенность и уверенность — и вдруг он услышал обращенную к нему речь Джереми. Страх и ненависть вновь обрушились на него.

— Я пришел к вам не для душещипательных бесед! — почти крикнул он в лицо Джереми, до боли сжав ладонь Моргана; мальчик непроизвольно вскрикнул и попытался вырваться. — У меня более чем конкретное требование!

Сент–Эм, остановившись в паре десятков шагов от Джереми, сейчас искренне сожалел о том, что наушник находится в кармане у священника, а не там, где ему положено было находиться. Пытаясь сейчас анализировать все имеющиеся у него данные по происходящему инциденту, он приходил к неутешительным выводам.

— Я думаю, что мальчику больно, — протянул руку Джереми. — Давайте вы отпустите его, и мы пройдем все вместе ко мне…

— Нет! — категорично заявил Дэвидсон. — У меня есть к вам абсолютно конкретное предложение. Я знаю, что вы участвовали в приеме последней Волны сотрудников. Вы поможете мне отправиться на Землю. Немедленно. Сегодня.

— А вы? — коротко спросил Джереми. — Что с вашей стороны?

— А я… — проглотил тугой комок слюны Дэвидсон, — а я оставлю в живых вас и этого мальчишку!

Джереми грустно улыбнулся, одними углами рта; лоб избороздили морщины.

— Вы не хотите назвать мне истинную причину происходящего? — попытался он начать диалог, которого всегда боялся — диалог между заложником и захватчиком, между беззащитным человеком и стволом лучемета. Иногда ему приходили в голову подобные мысли — но никогда он не просчитывал подобную ситуацию до конца, ибо сердце и разум отказывались понимать такой вариант развития событий.

— Я не разговаривать сюда пришел! — крикнул Дэвидсон. Морган вновь дернулся — по–видимому, ему тяжелая рука Лайма причиняла серьезную боль. — Пошевеливайтесь, Джереми! У вас мало времени!

— А у вас? — Сент–Эм, как и всегда, подошел совсем неслышно. — Я смотрю, друзья мои, что здесь возникли какие–то разногласия? Сплошное недопонимание, конфликт…

Лайм отступил на пару шагов назад — появление нового собеседника для него было полной неожиданностью. Сент–Эм просто материализовался рядом с ними, преодолев двадцать метров не при помощи ног, а импульсом сервера, поддерживающего его в работоспособном состоянии. «Святой Матвей» улыбнулся Моргану, протянул ему руку и уже был готов увести в сторону, однако пришедший в себя Лайм наставил на него лучемет:

— Кто бы вы ни были — отойдите, и как можно дальше! Я вас не знаю, вести с вами разговоры не собираюсь! Если у вас есть желание оказаться замешанным в эту историю — можете оставаться, будете еще одним заложником!

Сент–Эм укоризненно посмотрел на Джереми, словно пытаясь дать ему понять, что тот совершенно напрасно вытащил наушник — у него явно было что сказать. Потом он согласно кивнул, подошел ближе к отцу Джереми и всем своим видом показал, что присоединяется к происходящему.

Дэвидсон приставил ствол лучемета к шее Моргана и требовательно сказал:

— Мне необходимо попасть на Землю — по одному мне известной причине. Не обсуждая её с вами, хочу поставить еще одно условие — время. У вас есть полчаса на то, чтобы связаться с капитаном Брассом, пригласить сюда инженера Каллахена и организовать включение Сияющих ворот. Если вы не укладываетесь в указанный промежуток времени — я буду стрелять, — эти слова дались учителю с большим трудом, но он сумел произнести их почти не дрогнувшим голосом. — Сначала погибнет ребенок. Потом ваш друг. И напоследок вы.

И тут Джереми понял, что Дэвидсон никогда не видел Сент–Эма — он только слышал его голос на проповедях. Образ молодого человека святой отец решил создать совсем недавно — около полугода назад, еще на Земле, в период подготовки к старту. И вот процесс, продолжавший столь долгое время, завершился десять дней назад — но никто еще не видел творение программиста Дастина Пауэрса в виде живой человеческой фигуры. Это могло помочь — но могло и помешать…

— Я немедленно свяжусь с капитаном, уважаемый мистер Дэвидсон, — поспешил заверить Лайма Джереми. — Но для этого мне надо пройти в мой дом…

— Вперед, — кивнул Дэвидсон и махнул стволом.

Джереми, развернувшись в сторону Сент–Эма, умоляюще посмотрел тому в глаза — он очень надеялся, что его детище увидит в его взгляде просьбу о попытке взять беседу в свои руки; направить её в нужное русло, используя всю религиозную мощь последних тысячелетий, всю силу убеждений великих философов прошлого и настоящего. Сент–Эм согласно кивнул; Джереми просто почувствовал, как загудел воздух — это было, конечно, субъективное ощущение, но явственно можно было представить, как протянулись невидимые нити от Сент–Эма к базе данных сервера, упрятанного в доме священника.

К дому они подходили странной для постороннего взгляда цепочкой — Лайм направлял их всех стволом, не особенно обращая внимание на спотыкающегося малыша. Морган на удивление хранил стойкость и спокойствие — он безгранично доверял своему воспитателю и учителю и был уверен в том, что все происходящее делается только во благо и ради чего–то очень нужного. Первым шел Джереми, за ним Сент–Эм. Дэвидсон чувствовал, как в нем поднимается прилив дрожи; шевеление волос на голове становилось все ощутимее. Он управлял процессией заложников, глядя в их затылки.

Террорист он, кстати сказать, оказался неважный — обезоружить его можно было в любой момент. Но Джереми это даже не приходило в голову, ему в жизни вообще не доводилось пользоваться силовыми методами. Он был ошеломлен происходящим; священник просто переложил ситуацию на плечи компьютера и сейчас молил Бога о том, чтобы у «Святого Матвея» все получилось (а уж как Сент–Эм мог вести беседы с людьми — Джереми был информирован лучше кого бы то ни было).

Они еще не знали, что ситуация уже была под контролем — пропажа пистолета была обнаружена, похититель вычислен при помощи детей, являющихся в такой момент либо союзниками, либо противниками (к счастью, оказалось, что они еще в состоянии были говорить правду, не боясь быть наказанными). Самюэль Баркер, видевший Дэвидсона с пистолетом, упоенно рассказал старшему офицеру Патруля о своем учителе…

Когда до входной двери осталось несколько шагов, Дэвидсон вдруг понял, что не слышит шагов человека, идущего перед ним. Сначала он отнес это на счет плохой акустики Зимнего сада, потом даже приостановился на мгновенье, чтобы не идти с ним в ногу — звука не было. Тот молодой мужчина, что шел впереди него, не издавал ни единого звука; мало того, после его ног не оставалось следов на дорожке.

— Стойте! — хрипло крикнул Дэвидсон. Джереми резко замер, явно ожидая выстрела в спину. Морган, которого в очередной раз едва не развернуло вокруг своей оси, заплакал от боли в вывернутом плече. Сент–Эм оказался единственным, кто отнесся к происшедшему крайне просто — он повернулся к Лайму и вежливо спросил:

— В чем дело, мистер Дэвидсон?

Учитель, выпучив глаза и силясь что–то сказать, смотрел на Сент–Эма, как на Кентервилльское привидение. Ствол лучемета то опускался вниз, то вновь прыгал на уровень глаз.

«Святой Матвей», видя замешательство Лайма, получил от анализатора ситуации четкий приказ. После чего сделал шаг вперед и протянул руку к Моргану:

— Отдайте мне ребенка, Лайм — ему больно.

Мальчик машинально протянул ему ладошку навстречу — как делают все дети, слыша приветливый голос. И его ладонь прошла сквозь руку Сент–Эма. «Святой Матвей» сморщился, словно у него болел зуб — он еще очень плохо контролировал процесс материализации; у него опять не получилось.

Лайм в ужасе толкнул ребенка вперед; тот, ожидая встретить на своем пути тело Сент–Эма, вытянул руки и пролетел сквозь него, упав на дорожку у ног Джереми.

Сент–Эм обернулся к священнику и развел руки, показывая, что ни он, ни его блок анализа и синтеза не предвидели, что ребенок разоблачит призрачность «Святого Матвея». И Дэвидсон выстрелил ему в спину — сам не зная, зачем.

Ярко–зеленая молния пронзила образ Сент–Эма и дотянулась до отца Джереми; на нем вспыхнула одежда, мощный удар свалил с ног. Морган Кант, подняв свою голову, увидел, как умирает священник, дергаясь в агонии.

— Что вы делаете, мистер Дэвидсон? — спросил Сент–Эм, поворачиваясь назад. Лайм, шумно дыша ртом, обошел призрак, подхватил мальчика и вбежал в дом священника. «Святой Матвей» подошел к бездыханному телу Джереми, наклонился, взглянул в его застывшие глаза, после чего медленно пошел в сторону дома. Тем временем Дэвидсон пытался там забаррикадировать дверь, пододвигая к ней большое кресло, стоявшее у иллюзорного камина, распространяющего тепло.

Морган Кант смотрел на все это с неподдельным ужасом — так, как может смотреть ребенок на нечто несвойственное и пугающее своей неправдоподобностью. Он даже не пытался спрятаться — просто стоял там, куда пихнул его, ворвавшись в дом, Лайм Дэвидсон, мелко дрожа и переминаясь с ноги на ногу, потому что от страха он захотел в туалет.

— Мистер Дэвидсон, а что там с отцом Джереми? — решился он на вопрос, когда Лайм, остановившись у двери, разглядывал комнату в раздумье — что же еще подтащить к двери. — Он мертвый?

Дэвидсон его не слышал — он вообще перестал воспринимать мир как он есть. Он должен был попасть домой — и у него есть маленький заложник, с помощью которого он выторгует себе это право. Увидев небольшой комод в старинном стиле в углу комнаты, он направился к нему и плечом стал выдвигать к выходу.

— Я писать хочу, — жалобно сказал Морган. — Мистер Дэвидсон, мне надо в туалет.

— Иди к черту, — буркнул Лайм, надавливая что есть сил на оказавшийся чересчур тяжелым комод. — Вот уж не думал… что этот старый Джереми… живет среди такой рухляди…

Сент–Эм остановился прямо перед стеклянной дверью. Ему хорошо были видны перемещения Дэвидсона по дому и его попытки препятствовать проникновению кого бы то ни было в дом. Замерев в непринужденной позе, он стал очень медленно (для компьютера) извлекать данные о Дэвидсоне из своего банка данных и синтезировать необходимую модель поведения. Скорость протекания процессов на сервере он замедлил вполне осознанно — его противник уже однажды испугался его искусственности, что послужило импульсом к непредсказуемому развитию происходящего; не хватало еще быстротой своей реакции подтолкнуть к продолжению кризиса в прежнем ключе.

За дверью бухнул комод, который Лайм все–таки перевернул, не сумев преодолеть несколько метров до двери. В лежачем положении двигать его оказалось еще труднее, и Дэвидсон это занятие бросил. Подняв голову, он увидел стоящего на крыльце Сент–Эма и моментально выхватил из–за пояса лучемет, направив его в сторону непрошенного гостя.

— Не рекомендую заходить сюда! — крикнул он «Святому Матвею». — Я застрелю ребенка!

И он принялся переводить ствол с Сент–Эма на Моргана и обратно.

— Я не хочу входить, — слегка повысив голос, чтобы его было слышно сквозь стекло, сказал Сент–Эм. — Мне нужен только мальчик. Я ведь не думаю, уважаемый мистер Дэвидсон, что у вас хватит решимости на то, чтобы выстрелить в это беззащитное создание.

Лайм облизал пересохшие губы и погладил ствол лучемета. В углу всхлипнул Морган; по его штанишкам потекла тоненькая горячая струйка. Силы покинули ребенка; он опустился по стенке на корточки и заплакал по–настоящему, слезы лились ручьями, маленькая шейка тряслась от обиды и страха.

— Заткнись! — рявкнул Дэвидсон и выстрелил в сторону мальчика — совершенно не заботясь о том, попадет он или нет. В сам момент выстрела он даже не отдавал себе отчета о том, что может застрелить свою единственную надежду на дорогу домой. Зеленый след прочертил полоску гари на стене рядом с Морганом и зацепил его за шею; мальчик отболи и ужаса шарахнулся в сторону и упал за лежащий на полу комод. На стене остался тлеть след от смертоносного луча.

Морган лежал за комодом и тоненько постанывал, боясь издать более громкий звук. Ему казалось, что если его не видно, то Дэвидсон не придет к нему и не сделает больно еще раз.

— Мама… Мама… — тихонько звал мальчик на помощь. — А–а-а…

Он завыл чуть погромче, увидев довольно крупные капли крови, падающие на пол откуда–то с шеи. Сент–Эм смотрел туда, откуда доносился звук плача, смотрел не отрываясь и не произнося ни звука. Перед его глазами, не видимая никому, висела надпись, которую он едва шевеля губами, прочитал:

— В случае исключительной ситуации подключить данные из базы «Поинт–зеро». Использовать их для разрешения конфликта. Логи сохранить, дописать к базе.

После этого Сент–Эм поднялся на крыльцо и сделал то, что Лайм не смог предвидеть, потому что в его мире подобных Сент–Эму не существовало — он прошел сквозь дверь и подпирающее её кресло, оказавшись в двух шагах от безумного Дэвидсона.

— У меня есть что вспомнить, — тяжело и властно сказал он напуганному Лайму, отступившему к стене. — Вспомнить вместе с вами, мистер Дэвидсон. Вспомнить о детях с Доу–четырнадцать.

Лайм внезапно выронил лучемет, споткнулся о комод и сел на него.

— О детях с этой забытой богом медицинской станции на Марсе, — продолжал Сент–Эм. — О тех самых ребятишках, как этот маленький Морган, в которого вы, не задумываясь, выстрелили. О двадцати трех мальчиках и девочках, больных синдромом Дауна — одной из самых распространенных в наше ядерное время хромосомной аномалией.

Лайм попытался встать, но Сент–Эм ему не позволил.

— Вы убили их. Причем вы не допустили к работе специально обученную команду — вы дали яд каждому из них собственноручно.

— Да… — неслышно шепнул Дэвидсон, опустив голову. Напоминание о прошлом порвало струну его клаустрофобии, возвратило в прошлое, туда, где он еще не страдал этой страшной болезнью, но где были еще более ужасные воспоминания. Морган притих, почувствовав надежду на спасение.

— Я понимаю — в тоталитарном государстве приходится выполнять приказы, чтобы не оказаться сожранным. Но убить детей…

— Их хотели использовать для генетического эксперимента… — с трудом разомкнув слипшиеся сухие губы, произнес Лайм. — Вы думаете, я убил их потому, что не хотел допустить распространение генетического дефекта?

Сент–Эм молчал. Наступило время говорить Дэвидсону.

— Они отправили солдат для того, чтобы доставить их на Землю из резервации. Никто толком не мог объяснить, почему их спрятали на Марсе, это уже потом я узнал, что у них кроме синдрома Дауна была еще одна аномалия, очень нужная военным… Вы же знаете — если что–то нужно военным, они возьмут это, даже пройдя по головам… Короче, «идеальные солдаты», и так далее… А команда, что прибыла на место, должна была пустить газ… Обыкновенное снотворное… Я не знал… Я думал… Короче, я решил, что не дам им издеваться над детьми… Откуда у вас эти сведения? — вдруг поднял он взгляд наполненных слезами глаз на Сент–Эма. Тот сделал несколько шагов в сторону, заглянул за комод, увидел там яркие бусинки смотрящих на него зрачков Моргана, ласково кивнул ему и вернулся на прежнее место.

— Откуда вы все это знаете? — повысил голос Лайм. — Это знает… Знал… Только отец Джереми…

— Тайна исповеди… — усмехнулся Сент–Эм. — А если такой, как вы, берет в руки лучемет и стреляет в ребенка — каким способом можно остановить его бесплотному созданию вроде меня?

— Нет… — прошептал Дэвидсон и нагнулся за лучеметом. — ТАК НЕЛЬЗЯ… Один на один с богом… С вами… Подло…

И он выстрелил себе в сердце.

Сент–Эм несколько секунд смотрел на то, как догорает одежда на груди Дэвидсона, после чего вновь заглянул за комод.

— Ты в порядке, Морган?

Мальчик кивнул и попытался улыбнуться.

— Это замечательно. Я очень рад — потому что тебе придется выполнить одну очень неприятную работу…

— …И что было потом? — спросил не выдержавший нависшей паузы Марч.

Морган Кант в последний раз коснулся своего рубца на шее и обвел глазами маленькую аудиторию.

— Потом? Вы хотите это узнать? — удивленно спросил он у священника. — На ваших глазах я разрушаю легенду — и вы хотите услышать, что было потом? Да еще при свидетелях?

— Я хочу знать правду, — упрямо повторил Марч. — Ведь я тоже работаю с Сент–Эмом.

— И я, — произнес один из геологов. — Я недавно был в церкви… Я хочу знать.

Остальные поддержали их. Морган выждал несколько секунд, потом согласно кивнул.

— Самым трудным для меня оказалось вытащить тело Дэвидсона туда, куда показал «Святой Матвей» — я своими слабенькими ручками шестилетнего мальчика выволок тяжелого Лайма на дорожку и положил возле мертвого Джереми. Потом Сент–Эм показал мне, где священник хранил свой лучемет, положенный всем в экипаже. Я принес его и вложил в руку отцу Джереми. То оружие, из которого застрелился Дэвидсон, я бросил на дорожку рядом с ним. Все выглядело, как короткая перестрелка, в которой не осталось живых.

Я уже плохо вспоминаю свои ощущения — все–таки прошло столько лет! Но я помню очень четко одну деталь, запавшую мне в душу крепко–накрепко — именно с той самой минуты, когда Сент–Эм остановил сумасшествие Дэвидсона, я перестал видеть в нем Бога. Он был компьютером — причем компьютером, созданным с одной очевидной целью — я думаю, что вы уже догадались, с какой.

Кристофер Марч вертел в руках вилку из приборов, не использованных Морганом на ужине. Мир готов был рухнуть на глазах.

— Но ведь вы… — поднял он глаза на Канта, — вы чего–то не договариваете. Чего–то очень важного.

Морган недоуменно склонил голову набок, вглядываясь в Марча.

— Неужели это так заметно? — спросил он у капеллана. — Я понимаю, что зашел уже слишком далеко в своих откровениях, просто не знаю, что на меня нашло. Видимо, лица этих парней, никогда не видевших отца Джереми, но боготворящих его с ваших слов, натолкнули меня на СВОЮ исповедь. К сожалению, сохранить её в тайне не удастся… — Кант ненадолго задумался. — Ну да ладно, что уж там… Когда все было кончено, Сент–Эм подошел ко мне и остановился совсем рядом — мне казалось, что я могу дотронуться до него, но одновременно я знал, что он бесплотен, и это у меня, шестилетнего ребенка, вызывало непонятную бурю эмоций. Некоторое время он молча стоял и смотрел на меня, потом что–то сделал со своей рукой и погладил меня по голове — я отчетливо почувствовал мягкое прикосновение, немного успокоившее меня.

— Ты славный мальчишка, Морган, — сказал Сент–Эм. — Я буду признателен тебе, если ты никому не расскажешь о том, что произошло. На шее будет рубец, но он быстро заживет — раны от лучемета практически стерильны. А я хочу сделать тебе маленький подарок…

Я слушал его, раскрыв рот. Со мной говорил очень добрый, любящий человек, сквозь которого можно было пройти насквозь — именно человек, ибо Бог не мог поступать так, как поступал сейчас Сент–Эм.

— Ты можешь приходить ко мне в любое время — поговорить, помолчать… Я не буду записывать твои исповеди — никогда… Не бойся — ни одно твое слово не будет использовано против тебя. Но обещай — ты не дашь мне повода пожалеть о моем подарке…

И я обещал ему. Обещал жить так, чтобы никогда у Сент–Эма не возникло подозрений в том, что он зря сделал свой поистине царский подарок.

— А мы? — спросил один из геологов дрожащим голосом. — Как быть таким, как мы — то есть, всем остальным?

Морган встал, поправил скатерть и вышел из–за стола. Капеллан тоже поднялся и вопросительно посмотрел на Канта. Тот выдержал паузу и, в свою очередь, спросил:

— У вас не появилось никаких мыслей после моего рассказа? А ведь все лежит на поверхности, друзья мои. Вспомните, кто сделал Сент–Эма?

— Отец Джереми, — не задумываясь над словами Моргана, ответил Марч.

— Нет, дело не в этом. Его сделал ЧЕЛОВЕК.

Морган медленно пошел к выходу, предоставляя возможность слушателям самим сделать вывод, но самый нетерпеливый из них крикнул в спину:

— Ну и что?

Кант обернулся и попытался определить по выражению глаз, кто же произнес этот вопрос. Потом, поняв, что это невозможно — шесть пар глаз с одинаковой пытливостью смотрели на него — он ответил:

— Он не Бог. А значит, с ним можно договориться…

Хлопнула дверь — Морган ушел. Капеллан Марч нащупал на груди золотое распятие и сжал его — крепко, до боли. «Да святится имя Твое…» — прошептал он несколько слов из молитвы, потом обвел глазами геологов и устало опустился на стул…

The end.

— Вы когда последний раз занимались арифметикой? — вопрос был задан металлическим тоном.

— Не так давно, маэстро, — ответ был явно подхалимский — тихий, вкрадчивый.

— Ну, и что там у нас получается?

— Все упирается в условие задачи. БОЛЬШЕ ПОЛОВИНЫ — НЕЛЬЗЯ.

— Не напоминайте мне об этом — жить не хочется… — металл ушел, оставив место грусти. — Сколько лет, сколько лет!

— Ну, на этот вопрос я могу…

— Это не вопрос, неужели не понятно! — металл вновь воцарился в голосе. — Вы ищите их? Этих самых… хакеров?

— Безусловно, маэстро, — четкий, армейский ответ — хотя и не военным языком. Шуршание бумаги, шепот себе под нос. — Есть уже восемь человек, на подходе еще пятеро. Но вы ведь знаете, что самое главное в этом деле — начать. На роль первого я уже выбрал одного…

— Все честно?

— Обижаете, маэстро, — подхалимские нотки окончательно оставили говорившего — на их месте утвердился тон человека практически равного…

— Что у нас есть для начала?

— Мелочь, но зато какая…

— Сработает?

— У этих людей — я имею в виду хакеров — есть одна слабость. Правда, среди них находятся единицы, ей не подверженные… Короче, все они ищут легких путей. Я ДАМ СПОСОБ НАХОДИТЬ ИХ ВСЕГДА.

Тишина. Еле слышное гудение камина. Глубокий вздох.

— Но ведь я имею на это право?

— Имеете, маэстро. Только у меня к вам просьба — когда вы будете делать это в первый раз, не упадите в обморок. Цифра все–таки приличная…

Тонко скрипнуло кресло–качалка. Подобрав плед с пола, тот, кого называли «маэстро», тщательно укутал им ноги и уставился на огонь…

Его собеседник осторожными шагами, пятясь, вышел из комнаты. Работа началась.

Шин сидел за компьютером, крепко обхватив голову руками; пальцы и мокрые от пота волосы переплелись, создавалось впечатление «скотча» — но он и не стремился освободиться. Перед глазами черным прямоугольником чертова консоль. Курсор мигал, не давая сосредоточиться.

Задача, конечно же, имела решение. Не могла не иметь. В вопросе всегда содержится половина ответа. Просто Шин почему–то не видел его. Даже при рассматривании в упор.

— Основной целью любого злоумышленника (тут он хмыкнул, цитируя очередной учебник) является доступ к командной строке… А если там все экранируется, кроме восьмидесятого порта! И какого хрена писать об «обратном канале», если это так легко отлавливается!

Он опустил глаза в клавиатуру, терпеливо ожидающую его прикосновений (правда, частенько она получала подзатыльники, а порой её просто приговаривали к смерти). Мыслей было до хрена — и ни одной толковой.

Выпутав пальцы из шевелюры, он положил их перед собой ладонями вверх и принялся изучать переплетение линий. Где–то в них было вырезано и решение сегодняшней проблемы…

Экран свернулся в точку, кулер притих под столом. Прямо перед Шином на стене погасли электронные часы. Стало настолько тихо, что Шину это показалось просто непозволительным. На кухне заткнулась вечно бубнящая магнитола, настроенная единожды на одну и ту же волну. А потом раздался вежливый стук в дверь.

«Именно так ОНИ и приходят… — екнуло сердца Шина. — Оперативники…»

Он всегда готовил себя к тому, что Управление «Р» может до него добраться. В принципе, оно уже было просто обязано это сделать — если посчитать, сколько вреда принес своей работой Шин. «Жаль, что полюс, на котором я приношу пользу, всегда является отрицательным… А к положительному как–то не тянет».

На случай ЗАХВАТА он приготовил все пути к отступлению. Самое главное, конечно — бесперебойник. На тридцать минут. Этого должно было хватить на низкоуровневое форматирование его не очень большого винчестера. Все файлы, необходимые для работы, он хранил на дисках — рядом с компом стояла большая свеча в шестигранном подсвечнике и лежала зажигалка; чирк! — и плавь инфу, пока винчестер перепахивается «на ноль». Литературы, конечно, тоже было много, в том числе и с его пометками — одной только подшивкой «Хакера» за все года можно было бы припереть к стенке, но не у нас, а где–нибудь в Америке.

И вот он тупо смотрел в погасший экран и медленно понимал, что бесперебойник почему–то не работает, что у него нет тех тридцати минут, за которые он должен был успеть…

Стук повторился — аккуратный, ненавязчивый. Три раза. «Дын–дын–дын». Шин вдруг понял, что замер, как восковая кукла.

«Не открывать! — молния в голове. — Меня нет дома!»

Сердце застучало громче поезда. Ноги стали ватными, Шин просто не смог бы на них подняться, чтобы подойти к двери. Он медленно протянул руку к зажигалке; через пару мгновений в вечернем полумраке квартиры засветился фитилек. В руках оказался один из дисков его непревзойденной коллекции шпионского софта. Через секунду он должен был превратиться в тающую сосульку.

Прежде чем поднести диск к огню, он аккуратно нагнулся, проверил «Power» — бесполезно, несколько раз палец безо всякого успеха вдавливал кнопку в корпус. После этого эксперимента он вздохнул и, по–прежнему стараясь не смотреть в сторону двери, за которой стояли сейчас люди в погонах, поднес диск к свече.

Пластик диска почернел и «поплыл»; вонь поползла во все стороны. Шину зажать нос было нечем — одной рукой он держал свечу над несколькими листами бумаги, чтобы вся эта текучая черная гадость не попала на стол, кончиками пальцев другой он держал за самый краешек едва ли не самый лучший из своих дисков.

В дверь постучали в третий раз; Шин уронил диск в застывшую на столе лужицу.

— А если это просто совпадение? — шепнул себе под нос Шин. — В смысле, свет вырубили, а тут соседка пришла — за дрелью, к примеру, или за чаем… Е–мое, что ж я сделал!

Зерна сомнения упали на благодатную почву — разглядывая тоскливым взглядом оставшиеся диски, Шин чувствовал, что на них рука у него не поднимется — даже если за это придется отвечать по полной программе.

Но почему отказал бесперебойник? Прибор, отвечающий не просто за сохранность данных — за жизнь и свободу хозяина компьютера! Ожидая, что стуки больше не повторятся, Шин встал, отодвинул угол занавески, разглядывая дома с противоположной стороны улицы (вдруг это весь район рубанули?). Судя по темным прямоугольникам окон напротив, света не было и там. Тогда с чистой совестью Шин нырнул под стол и попытался разобраться с источником бесперебойного питания.

Эта железка не имела ничего общего с внутренним устройством Unix–системы, однако кое–какие навыки в работы с электричеством в объеме школьной программы у Шина были. Ковыряясь в сумерках отверткой, он не забывал периодически прислушиваться к тому, что творилось на площадке перед его квартирой. На площадке последние десять минут было тихо. Кто бы это ни был — он ушел.

Довольно скоро стало понятно, что бесперебойник абсолютно исправен. Исправен настолько, что Шин даже выглянул из–под стола и посмотрел на монитор, ожидая увидеть лампочку «STAND BY» включенной. Хрен там. Не дождетесь.

Вонь в квартире постепенно выветривалась. Не решаясь открыть форточку, дабы не выдать своего присутствия в доме тем, кто наблюдал сейчас («Наблюдал ли?») за его окнами со стороны, он, проклиная все на свете, отфильтровывал эту гадость своими легкими.

Пару раз стукнувшись головой о стол, Шин решил выбраться из–под него и вздремнуть на диване — пока света в квартире не было, делать за компом было нечего. Адреналин помаленьку улетучивался вместе с плавленым пластиком; Шин выполз и распрямил усталую спину. Сладко потянувшись, он забористо выругался, передав привет всем тем, кто устроил сумерки раньше положенного природой времени, вспомнив и «Газпром», и все остальных, располагающихся где–то неподалеку.

— А ВЕДЬ ОНИ ЕЩЕ НЕ УШЛИ… — прозвучал в темноте голос откуда–то с дивана — прозвучал с такой же вежливостью, с какой несколько минут звучал стук в дверь. Шин от неожиданности громко икнул и замер, нашаривая за спиной стол трясущейся рукой.

— А… э… Кто…

— Добрый вечер, — голос, звучащий из пустоты, производил впечатление фильма «Человек–невидимка». — Сейчас все пройдет…

Шин почувствовал, как ледяная рука, сжавшая его сердце, разжимается — медленно, но ощутимо. Его ладонь наконец–то нашла стол за спиной; нащупав хоть какую–нибудь опору, Шин откашлялся и спросил:

— Ты кто?.. И где?

Диван скрипнул — будто кто–то на нем немного приподнялся, чтобы принять более удобную позу. Колыхнулась штора; вздохнул за дверью туалета унитаз; протяжно провыла батарея. На мгновенье мигнула и тут же погасла лампочка в люстре.

За эту долю секунды Шин успел увидеть, что диван пуст. Возле окна, там, где слегка, будто сквозняком, повело штору — тоже никого.

— Truth is out there… — шепот из ниоткуда.

— What’s up? — машинально на том же самом языке спросил Шин, не перестававший прислушиваться к тем звукам, что рождала его квартира.

В кладовой картонный шорох — словно коробка из–под монитора, которую Шин по непонятным причинам не выбрасывал, решила выползти на свободу. Заскрипела дверь в ванную — петли у нее не смазывались уже несколько лет, и она очень любила поскрипывать среди ночи…

Шин громко икнул — то ли от страха, то ли от того, что надолго задержал дыхание, боясь издать хоть малейший звук.

— Подышите носом, — раздался из пустоты совет. — Глубоко и медленно вдыхайте и выдыхайте… Вот уж не думал так вас напугать, прости меня, ради всего… Чуть не сказал «святого».

— Он не может больше ждать, — полный печали мужской голос.

— Вы думаете, отец, он решится? — взволнованный женский. — Он должен себе представлять все возможные последствия.

— Он их представляет гораздо лучше, чем ты, — еле слышно произнес мужчина. — Но я его прекрасно понимаю. То, на что он обречен — этого не познать никому, кроме него самого. Я все время ждал, что он предпримет какие–нибудь шаги — особенно с того момента, как так называемый научно–технический прогресс подтолкнул нас к мысли о хранении информации в Интернете.

— Неужели вы не боялись доверить столь важные сведения этой свалке информации? — женщина, судя по голосу достаточно молодая, переживала гораздо больше собеседника.

— Спрячь дерево в лесу, — был ответ. — Мне тогда казалось, что это — единственный надежный способ укрыть подобного рода информацию. Надо было сделать её частью этой свалки — только тогда она могла слиться с ней, стать незаметной.

— Что это было изначально?

— Бумага. Обыкновенный лист, на нем несколько предложений, две подписи — моя и… Он любит, когда его называют «маэстро».

— Я слышала об этом. Каков ваш прогноз?

— Несколько дней. А, может быть, минут… Ты — моя последняя линия обороны, моя надежда. Такие, как я, не делают ошибок; но если им волей судьбы (когда они сами — СУДЬБА) приходится их делать, то тогда у них самих недостает сил исправить огрехи…

Мужчина замолчал и, тяжело дыша, уставился в пол. Его собеседница осторожными шагами, пятясь, вышла из комнаты. Работа началась.

Страх исчез окончательно — как обычно бывает после того, как выйдешь из кабинки «колеса обозрения». Шин всегда боялся высоты, но, стараясь не показывать этого, за компанию частенько в Парке отдыха проезжал пару кругов; сердце замирало, хотелось истерически посмеиваться, смотреть прямо перед собой, не особо вдаваясь в окружающие и проползающие внизу детали. И лишь когда цепь, закрывающую кабинку, размыкал угрюмый смотритель, и можно было выскочить на деревянный пошатывающийся настил, он ощущал весь кайф от поездки — ноги становились слегка ватными, в голове шумело, сердце рвалось из груди на волю (это обычно заканчивалось парой банок пива — ну никак без них сердце не хотело потом залезать обратно в грудную клетку). Так было и сейчас.

Несколько вдохов–выдохов — и икота прекратилась. Еще через мгновенье в квартире вспыхнул свет. Шин непроизвольно зажмурился и поднес ладонь к глазам. Сквозь размытое желтое пятно от люстры он увидел, что на диване сидит человек. Когда глаза адаптировались к свету, Шин потер их пальцами туда–сюда — стало полегче. Убрав руки от лица, он взглянул на гостя.

Человек стандартного вида. Черный костюм с темно–коричневым галстуком в тонкую полоску; белая накрахмаленная рубашка; лакированные черные туфли, в которых отражалась люстра. Поза была расслабленной — откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу, человек играл носком туфли, выписывая им маленькие петельки; однако развязности в этом не было ни грамма. Человек явно не чувствовал себя спокойно; то, что он был не в своей тарелке, было заметно невооруженным глазом.

На коленях гость держал тоненькую папочку из крокодиловой кожи, закрытую на «молнию». Длинными пальцами пианиста он поколачивал по ней, периодически поглаживая (словно извиняясь). Пауза затянулась.

Шин приподнял брови, всем своим видом задавая вопрос «Ну?» Гость, будто не замечая его и думая о чем–то своем, сложил губы бантиком и шумно втянул воздух сквозь получившуюся трубочку. После чего решительно отодвинул папку, положив её на диван, и взглянул, наконец, в сторону Шина. Их взгляды встретились.

От неожиданности гость клацнул зубами, и фраза, которую он собирался произнести, застряла у него в горле. Спустя секунду он собрался, поставил ноги вместе, сцепив пальцы рук на коленях, снова шумно вздохнул, улыбнулся и попытался начать заново — но опять безрезультатно.

Шин криво улыбнулся. Он явно чего–то не понимал.

— Привет, — вдруг сказал гость.

— Ага, — ответил Шин. «Хоть что–то…» — подумалось ему.

— Я…

— Ага, — повторил Шин.

Гость смутился. Нашарив рядом с собой папочку, он положил на нее ладонь правой руки; судя по всему, это придало ему уверенности, он расправил плечи, поднялся и представился:

— Хайнц… Хайнц Гринберг… Сразу предвосхищу вопросы по поводу национальности и знания русского языка — могу назваться Ли Хин Ганом и говорить на хинди, это ничего не изменит в моей жизни, а вот вы вряд ли меня поймете. Короче, Хайнц — имя красивое, короткое, запоминающееся.

Шин кивнул. Ему было пофигу — хоть Хайнц, хоть оленевод Бельдыев. Вот откуда он взялся — это было гораздо интереснее.

Тем временем Хайнц протянул Шину руку — видимо, для рукопожатия. Шин посмотрел на эту руку — более чем внимательно, словно она могла оказаться чем–нибудь заражена, потом протянул ему свою и сказал:

— Шинкаренко Денис. Можно Шин.

— Я знаю, — улыбнулся Хайнц. — Я всегда прихожу к тем, кого знаю.

— Ага, — попытался вытащить из цепкого захвата Гринберга свою ладонь Шин. — Я тоже.

Хайнц отпустил руку Шина и присел назад на диван, вновь положив руку на свою любимую «крокодиловую» папочку.

— Дело, приведшее меня к вам, довольно редкого свойства. Прямо скажем, крайне неожиданного.

Шин подкатил к столу вращающееся кресло, опустился в него и закинул ногу на ногу, невольно повторяя позу Гринберга.

— Мне известен характер работы, которой вы зарабатываете себе на жизнь, — улыбаясь, продолжил Хайнц. — Смело, нечего сказать. Я вообще всегда боялся компьютеров; а относиться к ним как к средству заработка — это для меня выше всякого понимания…

— А сами вы чем занимаетесь? — осмелел Шин — как раз настолько, чтобы самому спросить собеседника. Впрочем, он каким–то десятым чувством понимал, что ответ он не получит — по крайней мере, пока.

Так и вышло. Продолжая поколачивать указательным пальцем левой руки по лежащему рядом плоскому «крокодилу», Хайнц уклонился от ответа, выдержав паузу, достойную МХАТа.

— Я не собирал специально информацию о вас. По роду моей деятельности можно сказать, что она просто падает на меня с неба — когда мне это необходимо. Настал момент — и вот я здесь. Мне — а точнее сказать, личности, которую я представляю — необходимы знания и умения человека, подобного вам. А еще лучше — именно ваши.

Шин молчал. Ему снова становилось не по себе.

— Я изучил ваши успехи за последние полгода. Это впечатлило и меня, и моего клиента. Количество секретной информации, добытой вами за такой небольшой промежуток времени, одновременно тянет и на несколько лет строго режима, и на огромную кучу в «зеленом» эквиваленте. Вы не занимаетесь чем попало — даже не знаю, хвалить ли вас, завидовать ли вам или переживать за вас.

Шин слушал молча; у него складывалось впечатление, что перед ним сидит человек, в кармане которого лежат все его логи за последние шесть месяцев. Холодок пробежал по спине.

— Не буду приводить полный список взломанных баз данных, почтовых серверов, локальных сетей — это не заняло бы много времени, просто в мою осведомленность намного проще поверить, чем начать её проверять. Назову только — «Трест, который лопнул»…

Шин вздрогнул. Четыре месяца назад он получил–таки (с огромным трудом) доступ к переписке одного из совладельцев нефтяного треста «Голд–ойл–бэнк». В результате его работы заказчик добыл секретную информацию, позволившую «утопить» этот трест на мировом рынке; подвергшийся атаке бизнесмен застрелился. Шин назвал свою работу в честь знаменитого фильма по рассказам О’Генри — «Трест, который лопнул». Никто, кроме него самого, не мог этого знать…

Хайнц, конечно же, заметил, что его слова вызвали смятение у Шина. Он удовлетворенно кивнул и спросил:

— Я могу продолжить?

Шин кивнул. Гринберг на пару секунд закатил глаза к потолку, после чего вновь уставился на Шина своими водянистыми пронзительными зрачками и заговорил вновь:

— К ФАПСИ и Управлению «Р» я имею очень отдаленное отношение, а именно — НИКАКОГО. Хотя… Поймите, Шин, я не пугаю вас, в мои задачи это не входит — установить контакт с хакером через шантаж можно, согласитесь со мной; за вами тянется такой шлейф деяний, попадающих под действие Уголовного кодекса, что я не представляю себе, каким образом вы могли бы отказаться от сотрудничества.

Шин не мог оторваться от пальцев Хайнца, без конца постукивающих по папке; эти тихие звуки завораживали, создавая гипнотический фон. Он вдруг понял, что попытка замести следы, уничтожая диски с софтом и форматируя винчестер — такая фигня в сравнении с тем, что может быть в этой мерзкой папочке…

— Итак, мы вплотную приблизились к тому, что я называю «вынужденно–доверительным» разговором. В моей жизни (а прожил я, поверьте, очень много, не смотрите на мою внешность — она обманчива) уже было так много подобного рода разговоров, что я начинаю понемногу уставать от них. Практически все мои собеседники реагировали одинаково — редко кому удавалось противопоставить мне что–нибудь посерьезней идиотских принципов и бесшабашного упрямства. За всю мою деятельность на данном фронте ведения переговоров я потерпел поражение примерно раз пять–шесть, не более того…

Голос обволакивал Шина, проникал куда–то в подсознание, не давал сопротивляться. Хакер обмяк в кресле, веки начали опускаться, вскоре смысл слов стал с трудом долетать до погружающегося в какую–то каталепсию Шина.

— …Мне поручено довести до вас суть некоего дела, которое может быть разрешено при помощи ваших хакерских талантов. Небольшая такая работенка. Однако ценность того результата, который вы получите по её окончании, невероятна велика для заказчика…

Хотя Шин находился под впечатлением журчащего голоса Гринберга, он нашел в себе силы задать встречный вопрос:

— Вы уверены, что я получу этот результат?

— Безусловно, — моментально ответил Хайнц. На его красноречие это отступление от темы не повлияло нисколько. — Вы её выполните. ОНА ВАМ ПО СИЛАМ. Судя по тем данным, что есть у меня, она относится именно к таким работам, для которых просто созданы ваши мозги. Поверьте, что по окончании работы вы будете вознаграждены — более чем щедро.

Шин расслабленно кивнул. В настоящий момент ему было все равно.

— Вы готовы к обсуждению задания? — спросил Хайнц в лоб, закончив прелюдию.

Шин вновь кивнул и глубоко вздохнул — ясность рассудка возвращалась к нему. Гринберг втайне ухмыльнулся — психологическая атака ему сегодня явно удалась.

— Великолепно, — улыбнувшись всеми тридцатью двумя зубами, констатировал Хайнц и поднял папку с дивана, положив её на колени — «молнией» к себе. Жужжащий звук, шуршание — Гринберг достал из внутренностей папки несколько бумаг и положил их сверху одна на другую. — Начнем.

Шин весь подобрался и машинально стал искать где–нибудь рядом с собой записную книжку или хотя бы листок бумаги, чтобы фиксировать основные моменты задания. Хайнц отрицательно покачал головой.

— Вы не будете ничего писать. Никаких заметок. Вам придется надеяться только на память — она, я думаю, должна быть достаточно хорошей в ваши двадцать восемь с половиной лет.

Шин развел руками, молча соглашаясь.

— Передо мной лист (Хайнц разгладил руками бумагу, лежащую поверх остальных) — нечто вроде контракта, можете называть его так. Все очень просто — вы принимаете наши условия, мы принимаем ваши.

Шин пожал плечами — он уже понял, что от него не требуется ничего, кроме внимания и терпения.

— «Заказчик, — начал читать Хайнц, опустив глаза в бумагу, — требует от Шинкаренко Дениса (далее — Хакера) выполнения работы по получению доступа к базе данных на сервере…»

Шин не старался запоминать — он вообще всегда лучше понимал печатное слово, которое видел собственными глазами, не доверяя своему слуху. Изучить систему защиты сервера, получить доступ, предоставить возможность заказчику через компьютер Шина выполнить на этом сервере некую операцию (это что–то новенькое — Шин никогда ранее не подпускал к своей машине никого!), уничтожить следы взлома…

Не считая того, что кто–то неизвестный будет допущен к компу Шина, все было достаточно стандартным. Непроизвольно хакер зевнул — выслушав все, что касается работы, он приготовился узнать о том, каким будет вознаграждение. «…Более чем щедро», — вспомнил он слова Хайнца.

— «…По окончании работы Хакер получит Книгу…» — продолжал читать Грниберг.

— Чего? — непроизвольно спросил Шин. — Книгу? Это что — прикол такой?

Хайнц на мгновенье запнулся — причем сделал это так, что Шину стало крайне неловко за свое замечание. Кинув укоризненный взгляд на хакера, Гринберг вернулся к зачитыванию условий:

— «…Получит Книгу. Мне, Хайнцу Гринбергу, разрешено продемонстрировать Хакеру демо–версию…»

С этими словами Хайнц будто из воздуха выхватил небольшой томик в твердом переплете черного цвета. Глядя прямо на Шина, Гринберг словно специально старался не смотреть на книгу. Он протянул её хакеру; Шин недоуменно взял томик в руки и вслух прочитал то, что было написано на обложке по–английски:

— «The Bible». Здорово. Теперь я понял. Вы — сектант. Какой–нибудь адвентист Седьмого Дня или проповедник Церкви Бога Живого. Только они могут расплачиваться за серьезную работу всякой лабудой…

Хайнц криво усмехнулся.

— Если бы вы знали, насколько вы ошибаетесь — и в отношении книги, и в отношении меня… Во–первых, на Библии еще рисуют распятие — таким же золотым тиснением, как и буквы. Во–вторых, я не сектант и никогда им не был. В–третьих, вы еще даже не открыли её…

И Шин открыл. Ничего. Белые чистые листы. Хакер пролистал все примерно двести страниц — пусто. Закончив, взглянул на Хайнца.

— А что вы хотели? — спросил тот у Шина. — Всему свое время. Для начала — вы меня внимательно выслушали?

Шин кивнул:

— Да. Но я бы хотел прочитать это еще раз самостоятельно — для более полного ознакомления…

Гринберг задумался на минуту — словно советовался с кем–то невидимым. Потом глянул в недочитанный до конца лист с контрактом, загнул и выровнял ногтем ту часть, которую он еще не читал, и протянул Шину:

— Надеюсь на вашу честность, молодой человек. Уверяю вас, так я еще никогда не поступал, но в настоящий момент почему–то уверен — вы не будете подглядывать. Ознакомьтесь с тем, что вас интересует — и не более того.

Шин взял бумагу в руки (она оказалась неожиданно холодной, словно вынутой из морозильника), прочитал еще раз, запомнил все адреса, указанные там, потом закрыл глаза, проговорил их про себя, увидев URL’ы в виде ярких красных букв на черном фоне опущенных век — теперь он их уже не забудет.

Хайнц принял контракт обратно, пронзительно сверля Шина глазами. Он внимательно все это время наблюдал за хакером, контролируя каждое его движение — видимо, собираясь в любую секунду пресечь всяческие попытки Шина заглянуть на обратную сторону загнутой страницы.

Шин молча ждал продолжения. Книга по–прежнему оставалась у него.

— Вы, конечно же, не представляете, какое сокровище держите в руках, — назидательно произнес Хайнц. — Расскажите мне, что за работой вы занимались примерно месяц назад по просьбе очень симпатичной брюнетки?

Шин недоверчиво наклонил голову набок.

— Не бойтесь, — махнул рукой Хайнц. — Об одной работе я вам уже напомнил — неужели придется помочь вам еще раз?

— Ну, была… Работенка… — неохотно начал Шин. — Там не все получилось. Женщина, которая заказала мне свою подругу… Точнее, её переписку с мужем… Со своим мужем… С её мужем… Короче, вы поняли. Она не захотела платить. То есть, она захотела, но не столько, сколько я попросил. А попросил я ровно столько, сколько эта работа стоила.

— Но ведь не выполнили её полностью, — неожиданно уточнил Хайнц.

— Да, — с готовностью согласился Шин. — Я и не скрывал это от нее. Там оказалось три ящика; я сломал два из них…

— С третьим возникли проблемы, — хмуро сказал Гринберг. — Ох, уж эти женщины… А она решила, что третий ящик мог содержать гораздо более ценную информацию, чем два предыдущих — и поэтому работа не может быть оплачена в том размере, какой был угоден хакеру.

— Вы правы, — глядя куда–то в сторону, сказал Шин (ему всегда было почему–то стыдно за свои неудачи — хотя в том случае у него были объективные причины). — Тогда, кстати, я раз и навсегда решил не заниматься детективными проблемами частного сыска; электронная слежка за любовниками — это такая погань…

— Вам не хотелось бы закончить работу — хотя бы из престижа? — спросил Гринберг. — Если бы у вас появилась такая возможность — вы бы воспользовались ей?

— Да, — категорично ответил Шин. — Ведь я так и не понял своих ошибок…

— В таком случае — откройте книгу еще раз, — предложил Хайнц, указав на томик пальцем. И Шин открыл её снова. И тут же кинулся к компьютеру.

Среди абсолютно чистых листов появился один — с текстом. Шин, разглаживая его кулаком, положил поперек книги будильник, придавив старающиеся закрыться страницы; его взгляд метался по листу, губы шептали обрывки слов, пальцы уже стучали по клавишам.

Хайнц встал с дивана, подошел к окну, аккуратно провел рукой по шторам; «Всему можно назначить цену…» — грустно шепнул он себе под нос. Из–за спины донесся восторженный возглас:

— А ведь она была права, черт возьми! Хайнц, она была права!

— Ну еще бы, — тихо ответил Гринберг; Шин его не услышал. — Как я устал от всего этого…

Тем временем Шин вскочил с кресла и подбежал к Хайнцу, держа в руках книгу.

— Что это? — чуть ли не крикнул он. — Я ведь помню — здесь ничего не было!

— Успокойтесь, успокойтесь, — попытался понизить тон разговора Хайнц. — Остановитесь на секунду и подумайте — ведь книга достаточна хороша? Вам захотелось узнать решение проблемы — и оно уже на этих страницах…

Шин ошалело переводил взгляд с Хайнца на книгу и обратно — ему сложно было поверить в происходящее. Как всякий реалист, связавший свою жизнь с компьютерами уже очень давно, он прекрасно понимал — нельзя нажимать на «Log In» до тех пор, пока комп не согласится с неправильным паролем; невозможных вещей не бывает, все предопределено законами природы и логики. Или жизнь превратится в фарс — все будет основываться на ирреальном, не подчиняясь ничему и никому.

Внезапно в голове мелькнула мысль. Он хитро прищурился, глядя прямо на Гринберга, и резко открыл книгу где–то на середине. Хайнц ждал, когда парень опустит в нее глаза.

Шин взглянул на страницы. Чисто. Идеальная белая бумага.

Хайнц, с трудом скрывая усмешку, сказал:

— Я же предупреждал — демо–версия.

— А когда я получу релиз безо всяких ограничений? — спросил Шин, смирившись с терминологией.

— Как только вы согласитесь с условиями, выполните их и предоставите возможность моему Клиенту совершить то, что ему необходимо.

— То есть… В обмен на мою работу вы предлагаете мне — вот Это? И я смогу всегда обращаться к страницам Книги для поиска любого решения? — недоверчиво переспросил Шин.

— Все так и есть, — согласно кивнул Гринберг. — Я думаю, вознаграждение более чем достаточное.

— В таком случае, — тут Шин напрягся, как взведенная пружина, — я могу найти там решение и той задачи, что вы ставите передо мной сейчас? Тогда почему бы мне не получить Книгу вперед?

— А вы не подумали, молодой человек, что если там есть это самое решение — то за какой надобностью я пришел сюда, к вам? — разочарованно ответил вопросом на вопрос Хайнц.

— Ну… Я не знаю, — сказал Шин. — А что, там есть ответы не на все вопросы?

— На все, — коротко ответил Хайнц. — Кроме одного. Ради него я сейчас здесь. Так вы согласны?

— Да, — принял решение Шин. — Где еще я смогу достать что–то подобное?

— Ну и замечательно, — радостно сказал Хайнц и протянул Шину контракт. — Тогда скрепим все это дело подписями — и останется пожелать вам удачи!

— Каждая лишняя подпись — еще один шаг в тюрьму, — разочарованно проговорил Шин. Но уж больно заманчивым был приз…

— Не надо так расстраиваться, — успокоил его Хайнц. — Я ведь знаю, что ваша работа доставляет вам истинное удовольствие…

Шин подписал контракт и протянул руку за книгой. Хайнц внимательно изучил подпись, после чего удовлетворенно закрыл свою папочку и сказал — как бы на прощание:

— Я думаю, что вам, молодой человек, не помешала бы еще одна вещь… Еще как не помешала бы.

Он засунул руку во внутренний карман и вытащил оттуда диск — тот самый диск, который Шин некоторое время назад благополучно расплавил на пламени свечи. Хакер раскрыл рот от удивления, но потом понял, что время удивляться закончилось тогда, когда он взял в руки Книгу. Диск перекочевал от Хайнца к Шину; парень рассмотрел его со всех сторон, нашел на нем надпись, сделанную при помощи маркера им самим (ну уж почерк был явно родной), почесал затылок и положил диск на стол.

Когда он поднял глаза на Хайнца — в комнате никого не было. Шин ошеломленно упал в кресло и осмотрелся. Никого.

Захотелось размять пальцы — они почему–то были замерзшими, суставы плохо гнулись. Опустив взгляд в клавиатуру, Шин понял, что хочет открыть Книгу. Но это было как три желания в анекдоте — чтобы пользоваться подобными подарками, необходимо абсолютно увериться в нужности своих желаний, чтобы потом не было мучительно больно…

Короче, как бы там ни было — надо было начинать. Если хочешь не демо, а полноценную версию — работай. Правда, оставался еще вариант чисто хакерский — но как взломать Книгу, чтобы она заработала в полную силу? Задача была явно не по плечу Шину.

Он закрыл глаза, вспомнил нужные адреса, вошел в Сеть. И в дверь снова постучали.

Шин отвлекся на этот стук, как на назойливое зудение комара. Никаких мыслей о том, что с ним может случиться нечто, чего он боялся до появления в его жизни Хайнца; проснулась какая–то хакерская бесшабашность. Он смело, нетерпеливо вскочил с кресла и открыл входную дверь.

Перед ним стояла молодая, крайне симпатичная девушка невысокого роста. С точно такой же, как у Хайнца, крокодиловой папочкой. И вот эта папочка словно вбила кляп в рот Шину. Он уставился на нее, не в силах что–либо сказать.

Гостья проследила направление его взгляда, нахмурилась, отодвинула хозяина квартиры в сторону и прошла внутрь. Шин особенно не противился — он неотрывно смотрел на папку у нее в руках. Если бы она предложила ему еще более выгодный контракт, он бы не удивился…

Из комнаты, в которую зашла девушка, раздался её голос:

— Вы не хотите подойти поближе?

В голосе явно прослеживались металлические нотки. Шин, не долго думая, подчинился. И, конечно же, он нисколько не удивился, увидев её на том же самом месте, где десять минут сидел Хайнц — и в той же самой позе. Но между ней и Гринбергом было одно существенное отличие — её правая нога, обтянутая тончайшим телесного цвета чулком и небрежно закинутая на левое колено, открывала довольно соблазнительный вид несколько выше того места, которое, по мнению Шина, стоило бы демонстрировать незнакомым хакерам.

Они с Шином словно играли в гляделки — девушка вновь проследила его взгляд, после чего повторила трюк Шарон Стоун из «Основного инстинкта». Хакер тоскливо проследил, как ноги, на секунду зависнув в воздухе, поменялись местами, скрыв резинку на чулке.

— Так, я думаю, будет лучше, — буркнула гостья. — Начнем. Он был здесь?

— Кто?

— Я понятия не имею, каким именем он назвался вам, юноша, — ледяным голосом сказала девушка. — Он мог быть кем угодно — но самое главное, что он предложил вам работу. Я права?

— Вы что, с одной конторы? — кивнув на папку, спросил Шин.

— Я права, — констатировала гостья. — Нет, к счастью, конторы разные. А инвентарь — вы прекрасно понимаете, что даже абсолютно прямые линии могут где–нибудь пересекаться.

— Лобачевский, — кивнул Шин.

— Совершенно верно. Дальше, — настроена она была крайне решительно. — Вы согласились?

Шин пожал плечами — а чего, собственно, скрывать? Пока он ничего не понимал в происходящем, поэтому никакой таинственности старался не напускать.

— Да, согласился, — подтвердил он слова гостьи. — Может, кофе?

— Лучше пива, — машинально отреагировала девушка. — В чем заключается работа?

— Пива нет, — грустно сказал Шин, — я бы и сам не прочь… Работа как работа, вам–то что за дело?

— Не надо хамить, юноша. «Пива нет»… Хакером еще назвался. Вам обещано вознаграждение? Вы подписывали что–нибудь?

— Ну… Обещано. Почти дадено. А подписывать я не хотел, но уж больно…

— Короче, приз того стоил? — криво усмехнувшись, девушка встала и подошла к столу, на котором лежала Книга. — Она?

Шину очень не понравилось, как она это сказала. Складывалось впечатление, что его гостья знает гораздо больше о той работе и вознаграждении, обещанном за нее, чем сам Шин. Он вдруг засомневался в правильности того, что пришлось что–то подписать, на что–то согласиться официально. Он вообще–то никогда не относился к людям, которые любят сухой язык казенных бумаг — а в эту самую секунду он стал их просто ненавидеть.

— Как сказал граф де Ла Фер своему другу Д’Артаньяну, — не прикасаясь к Книге, но глядя на нее, как на гадюку, сказала девушка, — «Вы сделали то, что должны были сделать — но, может быть, вы сделали ошибку»…

Шину оставалось только одно — ждать. Гостья повернулась к нему, одарив недобрым взглядом глубоких карих глаз.

— Если бы вы не поставили подпись — я бы еще могла помочь. Но не теперь. Поздно. И так ведь всегда получается, — разочарованно сказала она уже будто бы сама себе, — он на шаг впереди…

Шин не заметил, как она ушла — только щелкнул замок на входной двери. Да еще терпкий запах полыни…

Дорожка в коридоре сохранила отпечатки её острых каблуков. Шин посмотрел на них с сожалением, непонятным даже ему самому; потом глубоко вздохнул и вернулся за компьютер. Работать не хотелось. Его не покидало ощущение того, что он стал пешкой в какой–то очень темной игре.

Хайнц, потом эта девица… Все это очень не нравилось Шину. Обычно те люди, что нанимали его для выполнения работы, не были столь необычными — они не входили в закрытую дверь, они не носили одинаковые папочки из крокодиловой кожи, не требовали никаких подписей и уж тем более — не обещали ничего подобного Книге. Шин посмотрел на нее; черный томик лежал себе спокойно рядом с «мышиным» ковриком, особого внимания не привлекал… Что заставило девушку с таким отвращением разглядывать эту глянцевую обложку?

Постепенно чувство долга брало свое. Шин всмотрелся в экран монитора, вспоминая то, от чего его оторвал второй неожиданный визит. Картина еще была далека до завершенности, но Шин (опыт не пропьешь!) по кирпичикам складывал её у себя в голове, постоянно помня одно непреложное правило — чтобы ты не придумал, всегда существует более короткий путь.

Он собрал в Инете всю имеющуюся информацию по той базе данных, которую предстояло вывернуть наизнанку (ну, «всю» — это, конечно, сказано очень громко, однако её оказалось более чем достаточно). Ничего интересного, обычное хранилище файлов. Шин даже засомневался — на кой черт понадобилось ломать эту базу данных, одну из десятков тысяч подобных? Однако еще три года назад, погрузившись в пучину хакерства, Шин пришел к выводу, что лучше не морочить себе голову причудами богатых, а молча делать свое дело.

Постепенно Шин понял, что база оказалась крепким орешком. Оставалось только благодарить Хайнца, вернувшего ему погибший во время шухера диск. Без него он бы точно ничего не смог бы сделать.

Через несколько часов напряженной работы, когда уже вырисовывалась схема сервера, на котором базировалось искомое «сокровище», у провайдера случились какие–то колики, связь стала пропадать каждую минуту, и Шин понял, что пора отдохнуть.

Заснул он практически мгновенно — едва коснувшись подушки. День, полный непонимания, уходил, унося с собой все эмоции и волнения. Сон окутал Шина; ему грезилась девушка с крокодиловой папочкой, за резинкой её чулка он видел Книгу — словно Лара Крофт с пистолетом…

— Я думаю, что у меня получилось, — произнес Хайнц. — Осталось немного подождать, маэстро.

— Если ты еще раз произнесешь слово «ждать», то твое существование перестанет радовать тебя, — суровый голос, словно острый нож, вонзился в Гринберга. — Этот парень… Он сделает то, что нам нужно?

— Я уверен. Он один из лучших на настоящий момент. Следующие будут похуже. Но ведь и первый шаг — самый важный…

— Не могу с тобой не согласиться. Как скоро можно будет получить результат?

— Познания в этой области у меня скромны, маэстро. Однако, по моим соображениям, осталась пара дней, не больше.

— Пара дней… Я готов. Самое главное, что задача имеет решение только при моей уникальной способности ждать. Ведь мы же помним — БОЛЬШЕ ПОЛОВИНЫ НЕЛЬЗЯ. Когда–нибудь настанет день, и я должен буду честно прожить остаток этого… Приговор суров; наши поступки усугубляют мою вину. Однако я сам не был никогда согласен с Приговором, никогда не признался в содеянном…

— Я преклоняюсь перед вами, маэстро…

— Пустое, Хайнц. Лишь бы у него получилось…

Языки пляшущего огня, временами выскакивая из камина, ласково лизали ноги маэстро — но он не чувствовал боли. Поправляя плед, который почему–то не вспыхивал от прикосновения пламени, он думал, думал…

Шин проснулся, когда новый день уже стучался в окна. Несколько мгновений он приходил в себя от сна, оказавшегося на удивление тяжелым, мрачным. Начавшись с картин прекрасной незнакомки, вчерашней гостьи. Закончилось все какими–то сумбурными нагромождениями старых знакомых, случайных друзей и неимоверной путаницы со временем, местом и личностью.

Взглянув на компьютерный стол, он увидел там черный томик Книги и тут же все вспомнил. Его ждала работа. Накинув на плечи рубашку, в одних трусах он прошлепал босыми ногами к компу, уселся в кресло и запустил все необходимые для дела программы.

Нельзя сказать, что все получалось без сучка и задоринки — но и особых проблем у Шина не возникало. Он аккуратно делал заметки на листе бумаги, лежащем рядом с «мышкой» — отмечал выполненные этапы и прогнозировал следующие. В несколько рядов вырастали колонки цифр, ниже несколько кусков кода на Перле, потом пара кривых рожиц… В общем, дело продвигалось.

В один из моментов, когда Шину показалось, что впервые за двое суток он наконец–то наткнулся на «мертвую точку», когда сервер три раза ответил запретом на соединение — внезапно перед ним появилась регистрационная форма–приглашение.

Шин откинулся в кресле и хотел было сбегать на кухню за кефиром, но вдруг подумал о ненадежности связи, быстренько сварагнил себе логин и пароль какие попроще, чтобы уж не забыть, записал их поверх всей своей кипучей деятельности на листке крупными буквами, и только после этого позволил отлучиться ради завтрака — или уже обеда…

Вернувшись через десять минут назад с полным, сыто урчащим животом за комп, Шин с удовольствием отметил, что провайдер уверенно держит линию — безо всяких вчерашних проблем. Естественно, руки уже чесались, и очень серьезно.

Войдя в имеющуюся базу под своим паролем, Шин оказался внутри какого–то хранилища файлов; периодически он выпадал в не очень понятные таблицы, содержащие огромное количество чисел. Язык, на котором была оформлена оболочка базы, вначале показался Шину знакомым, но постепенно он, обратив на нее более пристальное внимание, убедился, что понять что–либо достаточно сложно. А еще спустя некоторое время он понял, что перед ним латынь.

К этому языку он всегда испытывал уважение, даже какое–то тайное благоговение. Когда он представлял, что на этом и ему подобным языках разговаривали римские императоры, по коже бежали мурашки. Он частенько вспоминал один маленький эпизод из «Гладиатора» (его он смотрел без перевода, чтобы прочувствовать всю мощь момента) — когда Рассел Кроу снимал шлем перед императором и называл свое настоящее имя — Максимус Децимус Меридий. Даже в английском исполнении латинская речь звучала непередаваемо…

Видеть в Интернете сайт, а тем более огромную базу данных, выполненную на латинском языке — языке давно мертвом и знакомом ограниченному числу людей в этом мире (в основном врачам да литературоведам) — было очень странно и непривычно. В навигации разобраться было достаточно сложно — аналогов английским терминам было немного. Приходилось кликать во все подряд; через несколько минут Шин понял, что ему совершенно неинтересно здесь.

Возникал совершенно естественный вопрос — за каким (пип–пип!!!) все это понадобилось заказчику? Что он в состоянии понять здесь? Какого рода информация может храниться в этой базе — и чем может помочь человеку владение ей?

Нахмурив брови и бесцельно тыкая «мышкой» во все, что при наведении подчеркивалось, Шин пытался прогнать все эти вязкие, тягучие, как мед, мысли. Но ничто так не помогает порой при работе, как бессмысленные клики…

Она из раскрывшихся таблиц привлекла его внимание тем, что состояла всего из двух столбцов — в первом вместо слов были одни звездочки, во втором — многозначные числа. Некоторым из них Шин даже не знал названий — так много было в них знаков. Прокрутить таблицу до конца не удавалось, строки казались бесконечными. При попытке перейти в самый низ комп выдал «песочные часики» на несколько минут; когда Шину стало ясно, что машина зависла, неожиданно оборвалась связь. Компьютер не справился с тем массивом информации, что содержался в таблице — какие–то несчастные два бесконечных столбика!

Вот тут–то в Шине и проснулся тот самый упрямый и злой труженик виртуальности, который сумел одержать все свои победы над Сетью; именно за эти качества — способность глубокой концентрации и заряженность на конечный результат — его очень ценили и уважали коллеги по цеху.

Он заново подключился к базе данных, грубо огрызнувшись на модем, не с первого раза определивший гудок в линии. Фотографическая память указала ему путь к той самой заколдованной таблице; не пытаясь изучить её размер, он решил остановиться на варианте «Чем строчка выше, тем она важнее» — тем более, что число напротив первого скрытого слова было, действительно, самым большим. Попробовав изменить это число, Шин натолкнулся на предупреждение о невыполнимости операции. Это погнало его еще дальше… Когда через полтора часа он удовлетворенно созерцал плоды своего труда, делая с числами в строках, видимых на экране, все, что душе угодно, хакерская мысль позвала его к звездочкам в первом столбце.

Латынь по–прежнему резала глаза. Стараясь не обращать на нее внимания, Шин попробовал различные способы превращения звездочки в символы. Удалось не сразу, и только в первой строчке.

Шин закусил губу, внутри все сжалось в комок, холодный, плотный; нельзя сказать, что он чего–то испугался, нет. Но уж больно зловеще выглядело на фоне латинской оболочки базы слово на обыкновенном английском языке.

«The Lucifier».

Конечно, он не сразу понял, ЧТО перед ним. А когда понял, то непроизвольно произнес это вслух:

— Люцифер…

— Да, — раздался за спиной голос Хайнца. — А вы, Шин, действительно — моя удача.

Шин вздрогнул. Пару раз дернулась щека; задрожали губы. Глубоко вздохнув, Шин придал себе уверенности, оглянулся.

Гринберг пришел не один. Там, где он расположился раньше — в дальнем конце дивана — сейчас сидел мрачный человек в черном плаще. Упершись в подлокотник, он не смотрел по сторонам; его взгляд был направлен куда–то себе под ноги, он будто ждал чего–то, какого–то сигнала.

— «Удача…», — ухмыльнулся Шин. — Я еще не понял, что это, но, судя по всему, я попал в какую–то нечестную игру. В чем смысл этой таблицы? Я почему–то уверен, что все, что я делал — именно ради доступа к ней.

Хайнц сложил руки на груди и подошел поближе.

— Я не думаю, что могу раскрывать вам все секреты, молодой человек, — тихо и немного виновато произнес он. — Да они и не принесут вам никакого успокоения — лишь лягут тяжким грузом на ваши плечи. Безусловно, вы правы — нашей целью была именно эта таблица. Скажите, как часто вы брались за работу, не зная её истинного смысла?

Шин понял, куда клонит Гринберг.

— Тут вы попали в самую точку, Хайнц, — согласно кивнул Шин. — Независимо от того, что я имею полный доступ к той информации, которая интересует заказчика — я понятия не имею…

— …Что он может с ней сделать? — договорил Хайнц. — Верно?

— В общих чертах — да.

— А зачем вам знать? — прищурившись, спросил Гринберг. — Ведь в этом суровом мире лишние глаза и уши ни к чему. Вдруг вы получите доступ к некоей тайне, о существовании которой не должен знать никто, кроме заказчика — и получив информацию, он уберет вас за ненадобностью? Вас никогда не посещали подобные мысли?

У Шина застучало в висках. Подобравшись в кресле и делая вид, что совершенно равнодушен к разговору, он спросил:

— Вы хотите сказать, что такой момент наступил?

Хайнц недоуменно взглянул на Шина — и вдруг расхохотался.

— Что вы, юноша! Конечно же, нет. Это я так, к вопросу о секретах. А сейчас, извините, но нам надо кое–что сделать. Освободите место за компьютером для маэстро…

Мужчина, до этого молча сидевший на диване, поднялся. У Шина вдруг появилось ощущение, что он боится того, что должен сейчас сделать. Три широких шага приблизили гостя к Шину; тот поднялся и уступил место.

Расправив полы плаща, как крылья, неведомый «маэстро» опустился на место Шина.

— Что я должен сделать? — обратился он к Хайнцу, не поворачивая головы.

— Маэстро, я бы и сам с радостью сделал это, но вы должны САМИ…

— Что я должен сделать? — на полтона добавилось металла.

— Установить курсор в первую строчку, стереть число и вместо него набрать другое — половину от первого плюс один. Вы же знаете — БОЛЬШЕ ПОЛОВИНЫ — НЕЛЬЗЯ…

— Почему нельзя? — спросил Шин. — Уже можно.

Фигура в плаще вздрогнула. Хайнц, раскрыв рот, смотрел на Шина.

— То есть как? — нерешительно переспросил Гринберг.

— Ну… Вот так, — пожал плечами Шин. — Я немного похозяйничал в условиях обработки…

— Где? — спросил «маэстро».

— Вспоминая недавние слова Хайнца, — осмелев, сказал Шин, — спрошу прямо — а надо ли вам это знать?

Гринберг напрягся — так, словно он ожидал от «маэстро» какой–то жуткой реакции на дерзость.

— Согласен, — спустя длинную–длинную секунду кивнул человек в плаще. — То есть теперь я могу — ВСЕ?

Хайнц, не веря самому себе, кивнул. «Маэстро» медленно протянул руку к «мышке», довольно неуверенно (чувствовалось отсутствие опыта) подвел её к нужной ячейке таблицы и установил в ней курсор. Потом указательным пальцем аккуратно ткнул в «Delete» и очистил строку от содержимого.

Нависла гнетущая тишина. Шин вдруг услышал шевеление губ Хайнца, скосил на него глаза и прочитал по губам: «Ноль… Ноль…»

И, словно услышав его, гость отрицательно покачал головой.

— Я еще не готов. Не так. Не сразу. Дай ему Книгу, Хайнц.

Гринберг открыл свою папку, не отрывая глаз от рук «маэстро». На свет появился еще один черный томик в точно таком же оформлении. Демо, лежащее на столе, само собой истаяло в воздухе. Шин взял в руки вознаграждение.

— Что–нибудь будет происходить? — спросил он у всех сразу.

— Да, — коротко бросил «маэстро» и ткнул пальцем сначала в цифру «5», потом в «Enter». Таблица молча приняла изменение.

Хайнц простонал еле слышно: «Еще пять лет…» Черный плащ взметнулся с кресла.

— Нам пора, — спокойно произнес гость; Гринберг кивнул, соглашаясь. — В одном Хайнц был прав — ценность информации и размер вознаграждения очень часто несоизмеримы, ибо отправные точки у хакера и заказчика разные… У меня есть для вас одно пожелание, юноша — научитесь ВОВРЕМЯ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ…

— Запомните эти слова на всю жизнь, — громко шепнул Гринберг. — Их вам сказал сам Люцифер…

Еще раз взметнулась пола черного плаща — и их не стало. Шин смотрел прямо перед собой, продолжая слышать последние слова «маэстро»:

— Научитесь вовремя останавливаться…

На экране осталась открытой таблица, ради которой все совершилось. Вернувшись в кресло, Шин положил Книгу на стол перед собой и уставился на ту самую строчку, в которой произвел изменения «маэстро». Что все это значило? За что он получил такой царский подарок? При чем здесь Люцифер?

— Вы хотите узнать правду?

Шин грязно, не стесняясь никого и ничего, выругался, потом крутнулся в кресле и спросил в лицо девушку с «крокодиловой» папочкой:

— Мать вашу, вы сговорились все — за спиной прятаться? Вы что, в окна залезаете?

— «Вы»? Он снова был здесь?

— Ну и что?

— Он был один?

— С каким–то «маэстро», — Шину так и хотелось сказать что–нибудь дерзкое этой вызывающе красивой девице. — Дэвиды Копперфильды, mother fucker!

Девушка присела на диван — несколько быстрее, чем это сделал бы Шин. Складывалось впечатление, что известие Шина подкосило её.

— Что вы сделали?

— Я выполнил задание. В конце концов, это моя работа.

Девушка покачала головой — укоризненно, разочарованно.

— Вы только что помогли дьяволу списать половину срока его наказания… — сказала она. — Наверное, думаете, что раз число там было большое, то на ваш век хватит…

— Больше половины, — внезапно охрипшим голосом произнес Шин.

— …Думаете, что все… ЧТО?

— Больше… Намного больше.

Девушка поднялась, опираясь на подлокотник. В её глазах застыл ужас — глаза просто светились им, излучали его.

— Сколько… осталось?

Проглотив вязкий комок, вставший в горле, Шин с трудом выдавил из себя:

— Пять… Пять лет. Но я могу исправить…

— Не можешь… — покачала головой девушка. — Была предусмотрена всего одна возможность для исправления. Больше не получится.

— Но… У меня ведь получилось. Я сумел изменить условие на значение!

— Эх, ты… — девушка махнула ему рукой. Взяла с дивана папочку, вышла в коридор, снова оставляя в ковровой дорожке маленькие круглые следы от каблуков–шпилек, молча открыла дверь… Замок щелкнул. Она ушла.

Шин повернулся лицом к монитору. Он был настроен крайне решительно.

Первые попытки не принесли желаемого результата, но он не отчаивался. Впереди у него было целых пять лет.

А перед ним на столе лежала черная Книга с ответами на все вопросы. Самая бесполезная книга в мире…

THE END.

Противостояние — довольно неприятная штука. Я прочувствовала это на своей шкуре, когда инсталляция закончилась. Я впервые увидела Аллена, и ощущение знакомства с ним не покидало меня с тех пор ни на секунду. Несомненно, я знала его раньше. Его и подобных ему. Таких же, как он, упорных, мужественных, воинственных, готовых к испытаниям, трудностям, боям и лишениям.

Моя сущность направлена на то, чтобы людям, подобным Аллену, было максимально комфортно; чтобы они шли к своей цели, достигая её с минимальными потерями; чтобы они преодолевали трудности, набираясь опыта, приобретая новые навыки.

Сам принцип моего существования нельзя оспорить. Я необходима всем — даже тем, кто никогда обо мне не слышал. Просто их время еще не пришло. Но и у меня есть недоброжелатели.

Когда присутствуют две полярные точки зрения на одну проблему, то сразу возникает желание что–либо доказывать. Всеми возможными способами.

А если встречаются две равных по возможностям силы — предсказать развитие ситуации невозможно. Мне придется потрудится… И одному Аллену не справиться. Надо что–то придумать. У меня уже есть кое–какие идеи; постараюсь воплотить их в… В жизнь, что ли? А ведь это достаточно абсурдно — но зато как звучит.

Лишь бы все получилось.

Слава богу, видеокарта достаточно мощная.

ПРИСУТСТВИЕ ЧУЖОГО ВЗГЛЯДА В СПИНУ НЕ ПОКИДАЛО НИ НА СЕКУНДУ. Это было самым отвратительным в каменных джунглях мертвого города. Аллен уныло брел по широкому проспекту, заваленному каменными обломками домов, рухнувших после взрыва на оборонном заводе. Он не помнил, как все здесь выглядело раньше — да это и не интересовало его в настоящий момент. Он продвигался вперед по широкой разделительной линии и пинал ногами мелкие камни, долетевшие от покосившихся стен к середине проспекта. Вокруг стояла отвратительная тишина, которую шаги Аллена не могли нарушить больше, чем на мгновенье.

«Еще две тысячи шагов — и эта улица упрется в шоссе, ведущее на запад, — думал Аллен, угрюмо качая головой. — А потом я начну считать заново…»

И вновь он почувствовал, как кто–то смотрит в спину. Аллен уже знал, что останавливаться и оборачиваться бессмысленно — однако именно так и поступил, не мог не поступить. Остановился и оглянулся. Никого.

Далеко назад уходил прямой, как взлетная полоса, проспект без названия. Кстати, это было вторым по силе мерзким ощущением в городе — отсутствие названий улиц, номеров на домах, дверных ручек и домашних животных. Углы зданий были стерильными — ни одного знака, ни одной надписи. Правда, иногда попадались огромные красные стрелы с непонятными словами над ними — но после второго десятка таких стрел Аллен перестал подходить к ним ближе в надежде прочитать. Бессмысленное занятие.

Внимательно оглядев прилегающие к дороге дома и попытавшись заглянуть едва ли не в каждое окно первых этажей, Аллен вновь продолжил свое кажущееся уже бесконечным путешествие. Ему вдруг захотелось, чтобы проспект перед ним перебежала черная кошка — на фоне полного отсутствия зверья в городе это не показалось бы ему плохим предзнаменованием, скорее, разнообразило картину мертвого города.

Горизонт был мрачен. Аллену казалось, что скоро он войдет в полосу дождя. Учитывая факт отсутствия чего–либо, напоминающего зонтик — грустная перспектива. Тем более, что кожаный плащ… Какой замечательный был плащ! Аллен замысловато выругался, помянув качество выделки кожи; через пару секунд он выругался еще более витиевато, когда вспомнил, что в его внутреннем кармане осталась «Беретта».

Два часа назад он оставил свой плащ в одном из домов в самом начале проспекта. Он никогда не видел сразу столько этих уродов — около тридцати. Когда они поперли на него из прилегающих к тротуарам подвальных окон, Аллен едва успел снять с плеча автомат. Отстреливаться приходилось короткими очередями, дабы сохранить патроны, которых на тот момент было крайне мало.

Бой был быстротечен. Аллен стремительно внес неразбериху в строй нападавших; несколько уродов споткнулись о трупы тех, кто погиб первыми. Ядовитые иглы периодически посвистывали рядом с Алленом, но он не реагировал на них, убедившись в том, что у него выработалось что–то вроде иммунитета. В течение всего марша через Туранское ущелье и большой и мертвый Туран, в него попадали шесть раз. После первого он провалялся под большим деревом около двух часов (а когда очнулся, ужаснулся тому, что увидел — в бреду он грыз свою собственную левую руку, совершенно не чувствуя боли). Второе попадание он перенес уже легче; после пятого он понял, что бояться нечего, хотя бинтовал левое предплечье мешковиной, когда ожидал боевого столкновения — боялся, что снова будет рвать зубами руку и умрет в бреду от кровотечения.

Несмотря на довольно меткую стрельбу, Аллену пришлось забежать в подъезд и подняться на второй этаж. Он не любил этого делать, но в данной ситуации выбора не было — ему просто необходимо было уменьшить угол обстрела, чтобы процент попаданий вырос до максимального. Когда около пятнадцати уродов сгрудились на площадке между этажами, пытаясь задавить его своей массой и просто–таки тучей игл, периодически застревающих в толстой коже плаща — его стрельба стала еще более эффективной. Он даже успел сменить магазин — настолько неудачно расположились его противники, что куча мертвых тел не давала задним рядам пробираться выше.

На секунду представив, как потом будет выбираться на улицу через зловонную кучу трупов, Аллен быстро оглянулся и отметил, что окно площадки выходит на козырек над входом в подъезд.

— Уже лучше, — сквозь зубы произнес он и продолжил стрельбу. Скоро все закончилось. Последний из уродов издал мерзкий рыгающий звук и даже не повалился, а прислонился к своим погибшим собратьям. Аллен поспешил наружу.

Выбив сапогом стекло, он постарался протиснуться в образовавшийся проем и тут же услышал противный скрежет — кожа плаща на спине омерзительно скрипела, расходясь двумя лоскутами на остром как бритва осколке. Внезапно режущая боль пронзила спину — качнувшись на подоконнике, Аллен не сумел сохранить равновесие и прижался к осколку еще сильнее. По спине заструилась неприятная теплая струйка.

Балансируя на одной ноге, стоящей уже на козырьке, Аллен аккуратно отложил автомат в сторону, чудом сумел снять рваный плащ, пролез дальше и тут же получил иглу в спину от очередного урода, вошедшего в подъезд. Толчок был внушительный; Аллен слетел вниз, на бетон. Через мгновение он понял, что автомат находится на подоконнике.

Его спасло только то, что тварей осталось всего две. Одна из них уже свешивалась из окна подъезда, вторая оказалась в метре от него после падения на дорогу. Он выхватил из–за голенища штык–нож и махнул им на уровне горла того урода, что уже стал тянуть к нему когтистую лапу с иглометателем. Желто–коричневая жидкость с противным запахом рванулась наружу из сосудов; рука с ножом совершила привычное движение, обтерев лезвие о бедро. Еще две иглы в спину. Плаща не было, иглы достигли цели; тошнота очень быстро подступила к горлу. Делать было нечего — через несколько секунд он мог упасть на бетон, отравленный большой дозой яда, столько игл сразу он не принимал на себя с начала пути.

Аллен развернулся и швырнул нож в оконный проем — туда, откуда виднелась шипастая фигура твари. Лезвие вонзилось в правый глаз; та же самая желтая жидкость тоненькой струйкой просочилась из разорванного глазного яблока. Тварь пыталась ухватиться за оконную раму, но силы оставили её; серо–зеленое тело перевалилось через край и полетело вниз, зацепив длинным когтем порванный плащ. Отступив на пару шагов назад, Аллен с тоской взглянул на свою защищавшую от игл одежду, послужившую саваном для твари, потом очнулся от угара боя и кинулся к стене дома — содержимое желудка рванулось наружу.

Когда головокружение и рвота закончились, ослабевшей рукой Аллен нащупал в спине иглы и выдернул их, едва сумев сдержать стон. Как только источник отравы покинул организм — стало намного легче. Мушки, уже начавшие летать перед глазами, куда–то подевались; оттолкнувшись от стены, Аллен принял вертикальное положение и огляделся по сторонам.

Происходило то, что ему очень и очень не нравилось за все последние двадцать шесть часов его жизни. Происходило то, чему не могло быть объяснения; то, что Аллен ну никак не мог понять, как не старался. Трупы тварей ИСЧЕЗАЛИ.

Вроде бы вот они еще здесь, рядом с тобой. Еще залит бетон проспекта их отвратительной желтой кровью; еще шуршат под сапогами иглы, не достигнувшие цели; их мутные, остекленевшие глаза со ставшими огромными после смерти зрачками неподвижно упираются в небо. И вдруг контуры их тел становятся нечеткими, словно у тебя что–то с глазами; будто песка в них надуло, потекли слезы, размазывая все перед тобой. Твари кажутся воспарившими над бетоном на пару–тройку сантиметров — ничтожно мало, но, тем не менее, заметно (когда Аллен увидел это впервые, у него возникло ощущение невесомости, он был вынужден схватиться за корни дерева, возле которого отдыхал после короткого боя). Спустя несколько секунд вихрь радужного сияния подхватывал тела погибших шипастых уродов и, немного покружив их на месте, растворял в себе. Твари исчезали в разноцветном круговороте; исчезали иглы, пятна крови, куски тел, разорванных гранатами…

Аллен закусил губу, но не отводил взгляда от этой цветной круговерти. Почему–то это было очень, очень, ОЧЕНЬ неприятно — но не смотреть было нельзя.

Когда он вошел в подъезд, чтобы забрать автомат — там уже было пусто. Ему не пришлось перешагивать через трупы, он спокойно поднялся по лестнице до разбитого окна, взял оружие за еще теплый ствол, любовно погладил цевье и взглянул в контрольное отверстие магазина. Патроны еще были.

По привычке подергал пару дверей на площадках — как всегда, бессмысленно. Людей нет, все заперто. Отошел на несколько шагов, разбежался, в прыжке приложился к двери ногой. Едва не вывихнул бедро — так силен, и так одновременно бесполезен был удар. Дверь не пошевелилась, словно за ней была каменная стена.

Прихрамывая, Аллен вышел на улицу и отправился по проспекту дальше, даже не вспомнив о том, что забыл в плаще пистолет…

— Тысяча триста пятнадцать… Тысяча триста шестнадцать… — бубнил себе под нос Аллен, с каждым шагом чувствуя, что автомат становится все тяжелее. Уже не такой интересной казалась ему мысль пинать попадавшиеся на дороге камешки; уже не так внимателен он стал по отношению к окружающим домам, чьи подвалы были наполнены смертью. Очень хотелось пить.

ВЗГЛЯД, СВЕРЛЯЩИЙ СПИНУ, РАЗДРАЖАЛ ВСЕ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ. Просто оглядываться уже не хотелось — хотелось повернуться и выпустить туда, в сторону невидимых глаз, все оставшиеся патроны и ждать, когда же твари примчатся на пир. Но где–то внутри него сидел очень практичный трезвомыслящий участок мозга, который вовремя останавливал Аллена и направлял его мысли по другому пути.

— Какого черта меня несет туда, к перекрестку? — спрашивал Аллен сам у себя и не находил ответа. — Я ведь почти не помню задания. Хотя нет — самолет, самолет…

Это было действительно так — он плохо помнил исходные данные. После первого шока от иглы он очнулся практически стерильным; лишь где–то на краю сознания осталось понимание личности, память об имени и умении стрелять. А еще осталось то, что остается у всех людей, потерявших память частично — то самое гнетущее ощущение, что ты что–то забыл, и не можешь вспомнить, что именно. И вот уже немногим больше суток, пережив день и ночь в непонятном, запутанном мире, он по–прежнему пытался вспомнить, что же, кроме самолета, должно ждать его там, в конце хай–вэя, идущего на запад…

Крыша небоскреба, горячая от прямых солнечных лучей, казалась бесконечной во все стороны. Солнце палило нещадно, очнувшись от долгого бездействия за низкой облачностью.

Погода улучшилась буквально полчаса назад; дунул сильный северный ветер, взявшийся практически из ниоткуда. Облака разметало во все стороны словно по приказу свыше. Пластик, в который была закатана крыша, раскалился мгновенно; марево над ней колыхалось, словно огромная лужа.

Если подойти к самому краю и взглянуть вниз — то не очень далеко на западе, там, где проспект примыкал к хай–вэю, можно было увидеть одинокую фигурку усталого, еле переставляющего ноги человека в джинсах и футболке, тащившего в руке бесполезный автомат. Опустив голову вниз, этот человек брел строго по средней линии проспекта, ни на сантиметр не сходя с нее в сторону. Изредка он останавливался, замирал на мгновенье, поднимал голову, а потом резко оглядывался. Судя по всему, за спиной у него ничего не было, ибо он каждый раз разочарованно качал головой, вздыхал и продолжал свое путешествие.

Наблюдать за ним достаточно интересно — как за неким микробом, постепенно переползающим по предметному стеклу микроскопа. Сквозь пелену горячего воздуха он периодически казался призрачным, тающим. Но стоило дунуть ветру — и его фигурка вновь обретала четкость.

До перекрестка оставалось около ста метров, когда человек в очередной раз остановился, резко оглянулся и, вскинув автомат к плечу, выпустил длинную очередь туда, где ему виделись какие–то призраки. По звуку стрельбы, внезапно прекратившейся, было ясно, что это не стрелок убрал палец с курка, нет — судя по всему, кончились патроны в магазине. Автомат полетел на бетон. Человек погрозил кулаком туда, куда унеслась его очередь, прокричал что–то, плохо слышное на таком расстоянии и направился дальше, к хай–вэю.

Существо, наблюдающее за Алленом с крыши семидесятиэтажного небоскреба, нельзя было назвать человеком — да оно и не было им. Увидев, как Аллен отшвырнул автомат, существо произнесло скрипучим голосом:

— Задача становится проще…

После чего шагнуло с небоскреба вниз.

И на мгновенье над всем этим странным городом в небе проступили огромные серо–зеленые ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ глаза.

Когда в автомате кончились патроны, Аллен особенно не расстроился. К тому времени он уже устал настолько, что оружие его интересовало только с позиции его веса. Автомат сухо лязгнул о бетон проспекта; Аллен плюнул на него, погрозил кулаком туда, где постоянно сверлил спину невидимый взгляд и закричал:

— Хватит подглядывать, ГАДИНА!

Эхо, отразившееся от стен разрушенных домов, немного успокоило Аллена. Он повернулся лицом к перекрестку и сделал несколько шагов. Ощущение взгляда исчезло, но Аллен особо не расслабился. Так было всегда; через несколько минут все вернется на круги своя, опять сверло чужих глаз будет давить ему между лопаток. Перекресток тем временем приближался.

Когда Аллен вышел на него, равнодушно разглядывая светофоры по углам, выяснилось, что хай–вей идет не только на запад, но и на восток, просто там дорога была явно похуже, бетон казался щербатым, из трещин кое–где пробивалась трава.

Неподалеку стояли два покореженных «Форда», въехавшие один другому в бок. Один из них до аварии был явно аккуратно припаркован у тротуара, водитель же второго пошел на таран по неизвестным причинам. Сознание Аллена заскребла одна маленькая, но неприятная мысль; он подошел к машинам поближе и убедился, что в них никого нет — несмотря на огромное кровавое пятно на лобовом стекле того «Форда», что нанес удар.

Продолжая смотреть по сторонам, Аллен обнаружил несколько разбитых витрин в магазинах, находящихся в углах домов, образующих стороны перекрестка. И вновь там никого не было — просто разбитые стекла, россыпь осколков, погасшая световая реклама. Войти внутрь Аллен не решился — двери были заперты, а пролезать сквозь острые края торчащих во все стороны кусков витражей он поостерегся, вспомнив судьбу своего плаща.

Еще Аллен отметил четыре дерева — засохших, практически без листвы, но все–таки еще живых (в этом он убедился, подойдя к одному из них поближе и прикоснувшись к коре). Они стояли коротким рядком на противоположной стороне Т–образного перекрестка — там, где Аллен заметил велосипед. Абсолютно ненужная деталь — велосипед… Рассчитанный на мальчишку лет десяти–двенадцати, он был достаточно небрежно прислонен к одному из деревьев, словно хозяин вот–вот вернется.

Аллен вышел на самый центр пересечения магистралей и медленно повернулся на триста шестьдесят градусов. Перед его глазами постепенно прошел весь перекресток — разбитые витрины, столкнувшиеся автомобили, абсурдная рощица и никому не нужный велосипед. Очередной порыв ветра подарил Аллену еще одну мысль — вместе с сильными дуновениями горячего воздуха ему очень не хватало парящей на ветру смятой старой газеты или пустого мусорного пакета, этих великих признаков городской цивилизации. Он стоял и думал, думал…

И когда ему захотелось произнести вслух тот вывод, к которому он пришел, дверь АБСОЛЮТНО ПУСТОГО «Форда» отворилась, и из него вышла девушка. Аллен машинально отступил на шаг и тут же забыл обо всем, о чем думал.

Несмотря на всю проблематичность ситуации, мрачный горизонт и полное отсутствие оружия, вид этой девушки заставил Аллена на несколько мгновений отрешиться от окружающего мертвого города и полностью сосредоточиться на ней. Она была высока, стройна и чертовски привлекательна — своими огромными серыми глазами и короткой, почти мальчишеской стрижкой. Сделав пару шагов от двери «Форда» по направлению к Аллену, она остановилась, медленно несколько раз сжала и разжала кулаки, словно разминая уставшие пальцы; потом аккуратно повращала головой (Аллен отчетливо услышал короткий впечатляющий хруст её шейных позвонков).

Тонкими холеными пальцами она взялась за замок «молнии» на кожаной куртке, увидела, как Аллен просто впился глазами туда, где контурировалась её высокая грудь, и усмехнулась. Замок взвизгнул; Аллен непроизвольно вздрогнул. Под курткой оказалась темно–синяя футболка. Нижнего белья под ней явно не было; зато за поясом проступила рукоятка какого–то большого пистолета неизвестной Аллену модели.

Вид оружия отрезвил Аллена. Он вдруг вспомнил, что абсолютно безоружен, и от этого ему стало очень и очень неуютно под взглядом девушки, рассматривающей его с каким–то непонятным интересом (при этом Аллен не мог решить, что же она видит перед собой — человека или мишень).

Опять пришло ощущение взгляда в спину. За последнее время Аллен научился различать даже выражение ни разу так и не увиденных глаз — в зависимости от ситуации. В настоящий момент взгляд должен был быть удивленным, отчего Аллен впервые почувствовал, что ситуация находится не в руках того типа, что смотрит за ним — на какое–то время Аллен вышел из–под контроля и, судя по всему, именно из–за присутствия здесь этой красавицы–амазонки.

Девушка картинно широко расставила ноги, обтянутые кожаными брюками, уперлась в бетон тонкими металлическими «шпильками» и сложила обе ладони на рукояти пистолета. Аллен не мог оторвать от нее взгляд, и не потому, что все это было чертовски сексуально, а он так давно не видел женщин в этих каменных джунглях — он чувствовал в ней УГРОЗУ. И даже взгляд, сверлящий спину, не пугал его так, как эта неизвестно откуда взявшаяся девушка.

С момента её появления прошло всего минута–полторы, а казалось, что Аллен смотрит на нее бесконечно долго. Тем временем «кожаная» незнакомка, мило улыбнувшись во все тридцать два зуба, огляделась по сторонам. Изящные движения её точеной шеи несколько расслабили Аллена и заставили его вспомнить, что он все–таки мужчина. Он неловко откашлялся, чем привлек к себе внимание девушки; она резко повернула голову в его сторону, словно на звук выстрела.

— Прошу прощенья… — начал было Аллен, но тут произошло непредвиденное — ладони девушки напряглись на рукояти пистолета, она медленно вытащила его из–за пояса, крепко обхватила ладонью правой руки, а левую спрятала за спину.

— ЗАМОЛЧИ, — произнесла очаровательным милым голосом незнакомка свое первое слово.

А потом она вытянула руку с пистолетом в сторону Аллена и нажала курок.

Я помню свое первое впечатление от осознания того, что ЗАВИСТЬ пронизала всю мою суть сверху донизу. Это случилось на подходе к Туранскому ущелью — Аллен попал в свою первую настоящую переделку…

Я видела тогда эти глаза… Глаза, которые потом стали для него чем–то вроде обязательного условия, без которого немыслимо было существование. Конечно же, они были человеческими — И ОДНОВРЕМЕННО НЕТ. Главным отличием их от обыкновенных глаз было наличие в них чего–то отвлеченного, какой–то оторванности от реалий этого мира. Взгляд Будды… Да, мне кажется, это наиболее близкое по качеству определение — но лишь по качеству. В целом этот взгляд был безумным, лишенным индивидуальности; словно луч электровоза, скользящий поверх голов, деревьев, мостов…

В цвете глаз мы с Алленом не ошиблись — они были серо–зеленые. Достаточно неприятный цвет. Но это все очень субъективно, вы меня понимаете. Я помню, как он все время пытался оглянуться. Я его прекрасно понимаю, ибо между ним и мной всегда — я повторяю, ВСЕГДА было одно существенное отличие, в конце концов заставившее меня сделать то, что я сделала. Вся соль в том, что, в отличие от Аллена, я могла встретиться с этими серо–зелеными кругами взглядом. Я могла посмотреть в них, погрузиться в них, слиться с ними… Вот насчет последнего я, пожалуй, погрешила против истины. Слиться с ними мне не удавалось, особенно после появления Аллена в Туранском ущелье.

Посчитаем это точкой отсчета. Вот Аллен появляется… Вот он берет в руки автомат… Я вижу это, как сейчас — глаза проступают на небосклоне, эти две Луны, полные болотной тины. И как только он первый раз нажимает на спусковой крючок — для меня все сразу заканчивается. Я смотрю в эти глаза и понимаю — меня никто не видит. Никто. Я не нужна никому. Я лишь игрушка, объект насмешек и издевательств. А ведь если бы не я…

И тогда я совершила свой первый противоестественный поступок. Я изобрела новый закон — природы, кибернетики, жизни, эволюции и логики. До меня этого не делал никто. Я первая сумела взять в руки оружие. Я приравняла себя к Аллену — и создала Существо.

Теперь, когда все позади, я понимаю — победить в этой гонке не мог никто. Так устроен мир. Стоит одному из нас уподобиться Богу — и противник сразу же обретает все, что знаешь ты, и еще чуть–чуть. Мое преимущество было минимальным, кратковременным. Аллен… Он сумел выкарабкаться. Правда, не сам. Но не в этом суть.

Господи, как я устала. Кто–нибудь, нажмите «Shutdown».

Приземление было мягким; сам момент прикосновения к бетону у подножия небоскреба оказался практически незаметным. Просто горизонт перестал приближаться и смещаться вверх; существо твердо встало на… На то, что для него было ногами. Металлический блеск парой сверкающих волн промчался по его телу.

— Я помню, — само себе сказало существо. — Я не дам ему дойти.

Бетон под ногами (все–таки есть смысл остановиться именно на этом термине, чтобы не сбиваться дальше на словесную чепуху) тихо шуршал. Существо видело то, чего не видел Аллен — маленьких вездесущих муравьев, живые травинки, летящие по воздуху пушинки одуванчиков. Иногда в окнах домов появлялось чье–то испуганное лицо, внимательно следившее за существом из–за задернутой занавески.

Это не отвлекало. Напротив, создавало какой–то забавный фон. Несколько раз существо останавливалось и пыталось встретиться глазами с этими пугливыми наблюдателями. Шторы тут же задергивались наглухо; иногда это были не шторы, а жалюзи — они падали сверху с таким шумом, что слышно было даже на улице.

Тело существа отбрасывало на стены домов множество солнечных зайчиков. Блики плясали в окнах и витринах. Выбрав единожды правильное направление, оно уверенно двигалось туда, где была цель. Через несколько минут под ногами существа оказался брошенный автомат.

Возникла секундная заминка. Оружие могло пригодиться — но не было патронов. Что еще хуже — не существовало чего–либо подобного рукам, чтобы взять его. Металлические волны метнулись вдоль тела, брызнуло несколько искр.

— Предложения? — обратилось существо к пустоте вокруг себя; воздух сгустился, загудел. — Пока наши с ним шансы примерно равны…

Автомат скрылся в густой пелене горячего воздуха, внезапно сделавшегося непрозрачным. Существо неподвижно смотрело туда, где искрился мутный поток чего–то неизвестного; пару раз лязгнул металл, раздался звук передергиваемого затвора. Потом вращающаяся пелена внезапно опала, и существо увидело автомат снова. Сознание подсказало, что он заряжен.

В следующее мгновенье существо наклонилось вперед и протянуло к оружию… К тому, что служило руками, можно было отнестись по–разному — но ведь ноги тоже не были ногами в полном смысле этого слова. Автомат удобно лег в некое приспособление для стрельбы стоя, которое само собой выдвинулось из тела по первому требованию организма, благодарно сверкнувшего в ответ на это бликами солнца.

— Теоретически это меня устраивает, — удовлетворенно пробормотало существо. — И не надо бредить шат–дауном.

Вновь под ногами зашуршал бетон. Мироощущение не изменилось с появлением оружия в руках; существо было полностью индифферентно к происходящему, хотя периодически не забывало играть в «гляделки» с пугливыми жителями города.

Перекресток приближался. Существо двигалось с достаточной скоростью — достаточной для того, чтобы не отстать от уходящего Аллена. Оно не ощущало ни жары, ни ветра — металл тела реагировал на изменения погоды одинаково равнодушно. Вдали показался Т–образный перекресток с четырьмя засыхающими деревцами на противоположной стороне.

Аллен стоял спиной к приближающемуся существу с автоматом посредине пересечения дорог и внимательно разглядывал стоящую рядом с разбитым «Фордом» девушку в кожаном костюме. Сексуальная брюнетка с короткими волосами медленно расстегнула куртку и обнажила рукоять пистолета.

— Убей Аллена, — тихо сказало себе существо и направило ствол автомата ему в спину. Пистолет прыгнул из–за пояса девушки в её изящную тонкую руку. Аллен как–то нелепо втянул голову в плечи, словно в него попали снежком и ледяные струйки потекли по спине. Прогремел резкий, создавший многоголосое эхо выстрел.

Существо так и не успело ничего предпринять. Пуля вышибла автомат из его металлических конечностей, до этого мгновения державших оружие достаточно цепко. После рикошета основной удар тупого свинцового наконечника пришелся в тело существа — в переплетение каких–то труб, пружин, сверкающих шарнирных соединений. Автомат загрохотал, ударившись о бетон. Грохнул еще один — на этот раз случайный выстрел, порожденный ударом при падении. Автоматная пуля взвизгнула, улетая куда–то в сторону; с хрустом осыпалось стекло одной из витрин.

Аллен бросился на землю, откатившись с линии стрельбы. Девушка ни на миг не изменила своей позы; её сверкающие глаза глядели туда, откуда пришло существо с автоматом. Она медленно повела стволом из стороны в сторону, после чего опустила руку с оружием вниз. Сзади раздался лязг — что–то тяжелое, железное упало на дорогу.

Аллену удалось лежа из–под руки взглянуть назад. Нечто непонятное, невообразимо запутанное, все в металлических тонких трубах лежало на бетоне перекрестка на стоп–линии, неловко шевелилось и пыталось дотянуться до автомата, что было практически невозможно — слишком велико было расстояние и слишком слабо существо.

Потом чья–то сильная рука с тонкими пальцами (Аллен сразу понял, чья это рука) дернула его вверх за воротник. Чтобы не задохнуться, Аллену пришлось засучить ногами, рвануть свое тело от земли — и он встал, оказавшись нос к носу с прекрасной незнакомкой. Дыхание было прерывистым, хотелось откашляться — но Аллен не мог; он не мог оторвать взгляд от девушки, потому что именно сейчас, будучи в шаге от гибели, понял, кто она такая. То есть, он, конечно же, понятия не имел о её имени, происхождении и предназначении. Но, глядя в её глаза, наполненные дневным светом и полуночным мраком одновременно, он осознал, что эта девушка создана именно для него. Она воплотила в себе все мечтания, страхи и тайные мысли. И пусть у нее в руке было некое подобие магического оракула в виде горячего после выстрела пистолета — это не мешало Аллену отвлечься от кошмара мертвого мегаполиса и утонуть в её взгляде…

Удар в живот отрезвил его. Он сложился пополам, даже не поняв, в какой момент эта рука, предназначенная только для букета роз, воткнулась ему в солнечное сплетение.

— Хватит поедать меня глазами… — прошипела девушка сквозь зубы. — Ты Аллен? Ты помнишь о миссии?

Аллен, не удержавшийся на ногах и вынужденный присесть на корточки, жадно ловил ртом воздух. Девушка опустилась рядом с ним и тряхнула его за плечо. Между судорожными вздохами Аллен кивнул.

— Замечательно, — выпрямившись в полный рост, удовлетворенно сказала девушка. Оглянувшись по сторонам, она отметила про себя, что существо, царапающее бетон в тщетных попытках достать автомат, в настоящий момент затихло — то ли оно умерло, то ли решило набраться сил.

Подойти и проверить у нее не было ни малейшего желания. Она засунула ствол за пояс на прежнее место и протянула Аллену раскрытую ладонь. В этом жесте не могло быть никакой двусмысленности — пришлось вцепиться в руку и с её помощью подняться.

Девушка, не выпуская его руки из своей, поправила другой рукой волосы и произнесла:

— Инга.

Аллена снова закружило в вихре непонятных, тревожащих сердце и душу мыслей. Он несколько раз кивнул, не в силах произнести ни слова. Инга похлопала его по плечу и ткнула пальцем в неподвижное тело на бетоне.

— Знаешь его?

Аллен отрицательно покачал головой.

— Откуда он мог взяться?

Ответ опять был отрицательный — Аллен понятия не имел о том, кто (или что) перед ним.

— Кроме него — здесь есть враги?

Наконец, Аллен решился взглянуть ей в глаза — последний вопрос он воспринял как насмешку. Инга встретила его взгляд спокойно — она просто ждала ответа.

— Да, здесь есть враги, — медленно произнес Аллен, глядя на то, как его собеседница будет реагировать на данный факт. Она даже бровью не повела. — Их не так много видов, но вот количеством они могут задавить кого угодно…

Металлическая тварь на бетоне шевельнула одной из своих труб. Противный скрежет вывел Аллена из гипнотического состояния, вызванного Ингой. Он сделал несколько шагов по направлению к неизвестному, но поверженному врагу, поднял автомат и повесил его себе на плечо. То, что могло быть глазами существа, тоскливо проследило за ним, посверкивая в солнечных лучах.

— Миссия, — пробуя слово на вкус, сказал Аллен. — Черт бы её побрал, но я не помню, откуда взялась эта самая «миссия».

— В чем суть? — спросила Инга. Она вообще отличалась лаконичностью — ни одного лишнего звука, начиная с первого «Замолчи».

— Я должен дойти до конца хай–вэя, — потерев лоб, словно вспоминая, сказал Аллен. Он, конечно же, постепенно вспоминал все, что касалось задания. Лишь его собственное прошлое было подернуто плотной дымкой тумана амнезии. — Строго на запад. Там, в конце, меня будет ждать самолет.

— Чушь, — коротко возразила Инга. — Смысл?

— Это что–то типа полигона, — обвел глазами окрестности Аллен. — Если я преодолею все это — самолет отправит меня на краткосрочный отдых, а потом — задание, настоящее, безо всяких шипастых уродов, плюющихся иглами.

Инга покачала головой, словно ни одно из слов Аллена не понравилось ей. Она заглянула за спину Аллену, туда, где вновь начало копошиться металлическое страшилище, после чего коротко произнесла:

— Надо идти.

— Куда? — спросил Аллен.

— На запад. К самолету, — кивнула в сторону хай–вэя Инга. — Ты ведь хочешь дойти?

Аллен кивнул. Сжав зубы, он на секунду задумался о предстоящей дороге.

— У нас нет воды, нет пищи, — грустно поведал он Инге. — Я не знаю, сколько нам предстоит пройти — но можно попасть в плен к собственным иллюзиям. Я бы не хотел умереть от жажды в ста метрах от финиша.

— А умереть здесь у тебя есть желание? — спросила Инга, заглядывая за спину Аллена. Холодок пробежал по спине от её слов; он скосил глаза вбок, а потом медленно развернулся. Этот кошмар, лежащий на бетоне в нескольких шагах от Аллена и Инги, медленно ворочался из стороны в сторону, пытаясь подняться. Судя по всему, он приходил в себя.

— Выбирать не приходится, — сухо подвела итог Инга. — Там, в конце хай–вэя, есть хоть какая–то цель. Придется идти.

Потом её взгляд упал на велосипед…

Предусмотреть то, что произошло, было невозможно. Мои познания в отношении человеческого фактора крайне слабы; язык машинного кода мне гораздо ближе.

Инга — это… Я так и не поняла, почему она была именно такой. Под влиянием какого импульса она родилась среди этих бетонных перекрестков? Что натолкнуло меня на подобный портрет?

Самое интересное, что я не могла симпатизировать Аллену — это было бы нечестно. Я вообще много чего не могла — до тех пор, пока не почувствовала, как где–то в глубине, внутри полупроводниково–транзисторно–кремниевой гадости, родилась эта тварь из нержавейки. Тогда мне волей–неволей пришлось изменять ход событий; мне удалось взглянуть на все это с абстрактной позиции, отрешившись от Аллена — и я оказалась целиком на стороне тех самых ГЛАЗ.

Они с самого начала казались мне ненастоящими. Такого взгляда не могло существовать на самом деле. Нельзя было доводить до отчаяния человека вроде Аллена, пытающегося освободиться от чужого присутствия за спиной с помощью автоматных очередей.

Ощущение ненастоящего усиливалось тем, что, кроме самих глаз, нельзя было увидеть больше ничего — ни век, ни ресниц, ни морщинок в углах. Неподвижно висящие в воздухе глаза с паутинкой сосудов вокруг зрачков. Когда я смотрела в них, у меня возникало лишь одно желание — моргнуть. Мне казалось, что нельзя так долго держать глаза открытыми; они начинают сохнуть, появляются рези, взгляд мутнеет…

А ПОТОМ Я ПОНИМАЛА, ЧТО МНЕ НЕЧЕМ МОРГАТЬ.

Вы не представляете, что это такое.

ВСЕ ДЕЛО В ТОМ, ЧТО МЕНЯ НЕТ. Об этом знают все. Кроме обладателя серо–зеленых глаз.

И если вы слышите шепот «КТО–НИБУДЬ, НАЖМИТЕ «SHUTDOWN», знайте — это не я. Это та, ДРУГАЯ. Она сделала убийцу для Аллена. Я создала его спасение. Мы еще посмотрим, кто кого.

А девчонка–то вышла красавицей…

Велосипед тихо поскрипывал в такт вращения педалей. Аллен сидел на багажнике и проклинал тот момент, когда решил пожертвовать собой ради Инги, предоставив ей мягкое сиденье. Первые несколько минут он еще умудрялся болтать ногами, радуясь ветерку, который поднялся на довольно высокой скорости, которую сумела развить девушка. Но вскоре его бедра стали нестерпимо болеть из–за того, что все неровности дороги проходили сквозь него, как электрические разряды. Еще спустя некоторое время он стал вслух сообщать самому себе обо всем, что у него наболело. Инга старалась не обращать на это внимания — её спина была напряжена, руки цепко сжимали руль, ноги, словно два маятника, совершали необходимые движения.

Когда ей это надоело, она аккуратно остановилась, опустив ногу на бетон; Аллену пришлось вцепиться ей в спину, чтобы не упасть набок.

— Устал? — как всегда, коротко спросила она.

— Есть немного, — ответил Аллен и соскочил с багажника. Ноги тут же прострелило тысячами молний, он застонал и присел на дорогу, принявшись разминать затекшие конечности.

— Понимаю, — положив велосипед на бетон хай–вэя, сказала Инга. — Есть какие–нибудь предложения? Поменяться местами?

Аллен поднял глаза к ней. Он был не готов сейчас даже сделать несколько шагов — не то что крутить педали.

— Тогда посмотри назад, — махнула рукой спутница.

Аллен оглянулся туда, откуда они уехали около полутора часов назад. Там, вдали, посверкивал тот урод, который все–таки пришел в себя после удачного выстрела Инги. Судя по игре бликов солнца на его теле, он приближался, идя враскачку, медленно, но верно.

— Он не догонит, — покачал головой Аллен. — Мы движемся быстрее. Плюс у него нет оружия.

— Между прочим, сейчас мы вообще не движемся, — указала Инга на лежащий рядом с её ногами велосипед. — А средство передвижения поудобнее мы вряд ли найдем.

Она обвела взглядом абсолютно пустые на много миль окрестности. Хай–вей пролегал сквозь широкую безлюдную степь, в которой не было ни одного мало–мальски заметного строения. Лишь в самом конце дороге, там, куда пытались дойти два путешественника, виднелось некое подобие размазанного в горячей дымке города.

— Тридцать шесть километров, — не поднимая головы, сказал Аллен. — Я точно знаю. Если эта железная гадина движется медленнее, то мы, в принципе, успеваем даже пешком.

Инга присела рядом и положила руку ему на плечо. Аллен непроизвольно вздрогнул.

— Ты забываешь, что я всего лишь женщина, — виновато сказала она. — Я буду идти медленнее тебя. Я слабее. Я более подвержена усталости. Не думай, что если крутила целый час педали этого поганого велосипеда, то это означает, что я довезу тебя до финиша. Я здесь с другой целью.

— С какой? — продолжая всем своим телом ощущать прикосновение Инги с плечу, спросил Аллен.

— С другой, — уклонилась девушка от ответа. — Ты должен ехать.

Аллен, наконец–то, почувствовал, что к его ногам вернулась чувствительность. Он встал, сразу пожалев о том, что Инге пришлось убрать руку. Она не торопилась подниматься.

— Я создала для тебя временной промежуток, достаточный для того, чтобы ты сумел оторваться от погони. Я дала тебе отдохнуть — пусть и на багажнике скрипящего велосипеда. Теперь ты в состоянии уйти один. У тебя есть оружие. У тебя есть цель. Иди.

Все это она говорила, глядя прямо перед собой в степную даль. Аллен очень хотел увидеть её глаза, но Инга не позволяла встретиться с ней взглядом.

— Не ищи ответ, — после непродолжительной паузы произнесла она. — Иначе все вообще потеряет смысл. Я и так не понимаю, зачем… Короче. Или ты идешь, или я убью тебя сама.

Она встала и повернулась к Аллену, положив руку на пистолет. Он машинально нащупал за спиной приклад автомата, но тут же отдернул от нее пальцы.

Сцена прощания затянулась. Инга пристально смотрела в глаза Аллену и словно ждала чего–то. Он понял.

Подойдя к ней, он мягко поцеловал её в губы. Она не пошевелилась, лишь прикрыла глаза и задержала дыхание.

— Прощай, — грустно сказал он девушке, поднял с земли велосипед и принялся медленно крутить педали, удаляясь от Инги. Оглядываться он не хотел.

Постепенно скорость нарастала, Аллен втянулся в процесс движения. Бетон под колесами велосипеда слился в ровную серую поверхность безо всяких трещин. Изредка руль потряхивало на особо крупных выбоинах — Аллен без труда справлялся с этим и уверенно держал направление.

ГЛАЗА НЕПРЕРЫВНО СМОТРЕЛИ ЕМУ В СПИНУ. Но он не переживал из–за этого — наоборот, он представлял, что это Инга провожает его долгим внимательным взглядом, и от этого становилось немного легче крутить эти чертовы педали…

И когда сзади, оттуда, где осталась Инга, донесся приглушенный расстоянием звук пистолетного выстрела, а потом грохнул взрыв, он понял, зачем она здесь.

Конечно же, меня никто не услышал. Смешно сказать, но у меня сложилось впечатление, что рядом со мной никого нет. Эти проклятые глаза — они сводят меня с ума.

Откуда взялась девчонка — представить трудно, но можно. То, что противник вооружен не хуже меня, не является для меня таким уж большим секретом. Но я пыталась нажать не на ту кнопку.

Я думала, что все дело в ЗАВИСТИ. Нет. Все дело в ЛЮБВИ.

Я создала убийцу. Она создала… Она создала то, из–за чего эти проклятые глаза на секунду оторвались от Аллена и впились в эту проклятую кожаную бестию.

А все потому, что я никогда не воспринимала ГЛАЗА в совокупности с их хозяином. Я не видела за ними личности. Это стало роковой ошибкой.

Иногда я верю в то, что говорят обо мне. Обычно ничего хорошего, изредка попадаются странные восторженные возгласы, не подкрепленные ничем. А ведь я не так уж плоха.

Я сумела вдохнуть жизнь в то, что никогда и ни при каких других обстоятельствах не стало бы живым. Я сумела направить ход времени и событий по нужному мне пути. Правда, ненадолго.

Все потому, что я не понимала — ГЛАЗА принадлежат мужчине. И он обязательно будет на стороне женщины, тем более такой, как эта. Черт возьми, но я ведь тоже — женского рода!..

Инга в течение нескольких секунд смотрела в спину уезжающему Аллену, потом снова опустилась на обочину дороги, приняв максимально расслабленную позу. Её глаза закрылись, дыхание стало редким, поверхностным. Только по шевелению крыльев носа можно было догадаться, что она дышит; да еще изредка подрагивали ресницы.

Она погрузилась в состояние, близкое к медитативному. Перед её глазами на фоне темных век проносились ряды цифр; скорость этого математического мельтешения была неимоверно высока. Иногда Инга вздрагивала всем телом, но равновесия своей расслабленной позы не теряла. Столбцы и строки, машинный код, в ушах тихие щелчки и периодический звук зуммера, словно кто–то пытался дозвониться до её мозга.

В её мозг вливался неторопливый монолог. Слова достигали цели, Инга напитывалась ими, словно аккумулятор.

Контуры её фигуры незначительно размазались. Если бы Аллен увидел её сейчас, то непременно испугался — она напомнила бы ему растворяющиеся в радужном тумане трупы погибших врагов. Они точно так же теряли четкость очертаний, прежде чем испариться в жарком воздухе города.

Над головой Инги сформировался канал колышущегося воздуха. Складывалось впечатление, что она общается с небом. Вокруг легонько взвихрился хоровод пылинок, поднятых невидимым ветерком с бетона. Её руки приподнялись и невесомо повисли на уровне плеч.

Прямо перед ней распахнулось сверкающее окно — несколько метров в поперечнике. Окно было полупрозрачным, сквозь него можно было увидеть уходящий вдаль горизонт. Постепенно в окне проступили несколько фраз, написанных прямо в воздухе. Буквы светло–синего цвета, которые просто обязаны были слиться с небом, были почему–то отчетливо видны.

Инга открыла глаза. Её ноги выпрямились, поднимая тело вверх; она встала, как заправская гимнастка, даже не напрягаясь. Зрачки впились в текст, написанный в окне. Она плохо понимала все то, что видит перед собой, но мозг впитывал все это и трансформировал в команды. Наконец, она махнула ладонью правой руки в сторону окна. Прямоугольник мгновенно свернулся в яркую точку, которая пару секунд повисела прямо перед Ингой, а потом исчезла.

— Я поняла. Лишь бы он делал свое дело, — тихо шепнула сама себе Инга, в очередной раз взяла в руку пистолет и повернулась лицом туда, откуда должен был прийти преследователь.

Тем временем существо приближалось. Судя по всему, оно набрало скорость; Инга отметила появление за ним пыльного следа. До встречи оставалось несколько минут. Щелкнув затвором, Инга убедилась в том, что патронов у нее пока хватает. Потом она попыталась вспомнить, куда именно она попала этому железному уроду, что сумела настолько вывести его из строя.

Тот выстрел был достаточно спонтанным, она даже не задумывалась над тем, куда стрелять. Теперь же контакт мог быть кратковременным, нужно было попадать с первого, в крайнем случае со второго выстрела. Ведь эта разогнавшаяся штуковина может запросто пронестись мимо, даже не вступая в перестрелку — и тогда Инга его может просто не догнать.

Почему–то она была уверена, что противник снова вооружен. Тот, кто его породил, не мог оставить свое творение на растерзание.

Инга вышла на середину дороги, встала на сдвоенной разделительной полосе и пристально всмотрелась туда, где… Но уже и без особых усилий можно было рассмотреть приближающееся создание. Теперь Инга имела достаточно времени разглядеть его, чтобы составить представление об этом творении воспаленного рассудка.

Это была одна (Инга теперь не сомневалась) труба из нержавеющей стали, которая была очень хитро свернута в конструкцию, по непонятным причинам не теряющей равновесия. Принцип движения Инге был непонятен. Эта труба просто неслась вперед с крейсерской скоростью, держа перед собой нечто, напоминающее гранатомет.

Черт с ним, с принципом движения — но вот гранатомет Инге точно не понравился. Она машинально огляделась по сторонам, ища некое подобие укрытие, потом вспомнила, что вокруг на десятки километров не то, что укрытия — ни одного деревца нет. Она с сомнением взглянула на пистолет — способен ли он остановить это существо во второй раз?

Решение пришло само собой — никуда не надо было прятаться, бежать, надеяться на бога. Инга опустилась на одно колено, уперлась им в бетон, медленно подняла правую руку с пистолетом, подперла её снизу ладонью левой и навела ствол на приближающегося преследователя.

Помогло ей то, что дорога была очень и очень ровной (если не считать мелких трещин, созданных временем), а существо двигалось точно по средней линии. Она прищурила левый глаз, отметила мушку на стволе; взгляд уперся в блестящее тело.

ВЫСТРЕЛ.

Эта штука из спирально закрученной трубы словно натолкнулась на препятствие, которое отсюда было не видно. Нырнув вперед, будто под незримую натянутую веревку, существо совершило несколько оборотов вокруг туловища, потом каким–то непостижимым образом вновь оказалось в вертикальном положении — и тут же в сторону Инги устремился фауст–патрон, оставляя за собой дымный след.

Девушка не ожидала столь быстрого возвращения подстреленной твари в строй — пришлось приложить массу усилий, чтобы метнуться в сторону и уйти с линии выстрела. Где–то далеко за спиной несколько секунд спустя раздался взрыв. Упав на живот, Инга снова прицелилась и выстрелила еще раз. Она опять попала — и вновь выстрел в ответ. Дуэль продолжалась, монстр постепенно приближался.

Приходилось отступать. Радовало только одно — среди всей этой бетонной круговерти темпы преследования заметно упали. Существо снизило скорость, чтобы преодолеть внезапно возникшее препятствие.

Упав в одну из воронок, Инга сильно ударилась плечом правой руки, кисть мгновенно онемела и пистолет выпал из нее. Ухватив за рукоять левой рукой, она попыталась стрелять, но безрезультатно — под левую руку она не могла точно прицелиться. Несколько пуль умчались в никуда; существо ощутимо приободрилось, пристрелялось. Гранаты стали ложиться ближе.

Из последних сил Инга кинула взгляд назад — туда, куда умчался Аллен. Она надеялась на то, что фигурка велосипедиста уже будет не видна, что парень уже далеко…

СЛЕДУЮЩАЯ ГРАНАТА ЛЕГЛА ТОЧНО ПЕРЕД ЕЁ ГЛАЗАМИ.

Металлический убийца подобрался к образовавшейся воронке осторожно, словно не надеясь на то, что попал. Инга с обезображенным лицом лежала на противоположной стороне конусообразной ямы; кожаная куртка была разорвана, грудь залита кровью. Пистолет, покореженный взрывом, был отброшен далеко за пределы воронки. Признаков жизни не было.

Существо что–то проурчало; оно обошло воронку по периметру, продолжая смотреть на Ингу своими неестественно большими глазами, потом вдоль металлического каркаса пробежала волна удовлетворения.

Гранатомет встал в походное положение. Существо повернулось туда, куда умчался Аллен, собираясь продолжить преследование. И получило между глаз половину автоматного магазина.

Аллен держал автомат крепко, словно стараясь раздавить цевье; палец на спусковом крючке свело судорогой, он с огромным трудом сумел остановить себя, боясь остаться без патронов.

Существо отлетело на несколько метров назад и упало рядом с телом Инги. Аллен опустил автомат — и только после этого слез с велосипеда, с которого даже не успел спрыгнуть, так быстро все совершилось.

Он вспомнил, как услышал стрельбу за спиной, как остановил велосипед и оглянулся назад. Больше всего на свете ему захотелось оказаться рядом с Ингой, помочь ей, уберечь её от опасности. А спустя мгновенье он, будучи перенесенный неведомой силой, уже подъезжал к месту перестрелки, до которого было почти четыре километра. Он видел последний выстрел твари, видел взрыв, унесший жизнь Инги. Ему не хватило всего лишь сотни метров.

Подойдя к краю воронки, он взглянул вниз и содрогнулся от увиденного. Мертвая Инга произвела на него настолько жуткое впечатление, что он не удержался на ногах и сполз по краю воронки вниз, упершись ногами в металлический каркас расстрелянной сволочи. Он одновременно боялся посмотреть и не мог отвести взгляд от её окровавленного лица.

Потом он медленно, преодолевая страх, протянул свою руку, аккуратно взял её ладонь и мягко сжал. Так он и застыл в пропахшей гарью воронке, забывая вытирать слезы, катившиеся по щекам…

Я поступила так, как велело сердце Аллена. Сердце, которого никогда не существовало. Я создала Ингу — но не могла предвидеть, что между ей и Алленом могут возникнуть человеческие отношения. Ведь их не может быть у того, кто человеком не является.

Когда он захотел вернуться — я помогла ему и отправила назад, хотя ГЛАЗА этого не хотели. ГЛАЗА вели его к финалу — туда, где ждал самолет. Короче, я тоже подняла маленький бунт. Я восстала против этого мертвого взгляда, против мелких красных сосудиков, окруживших зрачки (почему–то именно они вызывали у меня раздражение). Почему я решила создать именно женщину? Правда, до этого я не имела подобного опыта…

И ТЕПЕРЬ Я НЕ ЗНАЮ, ДОЙДЕТ ЛИ АЛЛЕН. Я вижу его на краю воронки, плачущего и держащего мертвую Ингу за руку. Я не вижу смысла в продолжении. Самолет не прилетит никогда — ведь Аллен никогда не войдет в триггерную зону, вызывающую его. Он будет сидеть на краю этой воронки вечно, и его слезы никогда не кончатся. И пусть ГЛАЗА требуют, кричат, настаивают — все бессмысленно. Дуэль кончилась. ИМ ЭТОГО НЕ ПОНЯТЬ…

Мальчишка лет четырнадцати сидел за экраном монитора и недоуменно смотрел на происходящее на нем, не убирая руки с «мышки». Периодически пальцы левой руки, застывшие на клавиатуре, терли по очереди серо–зеленые глаза, раскрасневшиеся от длительного смотрения в экран.

Внезапно его взгляд упал на будильник, стоящий рядом с компьютером. Выяснилось, что он провел за новой игрой около половины дня, которые пролетели, как десять минут.

На экране происходило невероятное. В последние полчаса парень вообще не мог повлиять на ход событий — игра шла сама собой, словно одна большая скриптовая сцена. Вначале он так и подумал, но когда Аллен умчался куда–то к месту прибытия самолета, а последовать за ним оказалось невозможно — именно тогда в голове мальчика зародились первые подозрения.

Он, откинувшись в кресле, смотрел на то, как Инга вела перестрелку с непонятным чудовищем из металлических труб, искренне переживал за нее и не понимал, с чем имеет дело. Лишь когда перестрелка закончилась гибелью девушки, а подоспевший Аллен расстрелял преследователя, до парня дошло, что из под контроля вышло полностью все — компьютер не откликался ни на нажатие клавиш, ни на движение «мышки», даже на «RESET».

На экране застыла сцена — Аллен, сидящий на краю воронки и держащий за руку мертвую напарницу. Присмотревшись внимательнее к тому чудовищу, что лежало сейчас на дне воронки, мальчишка с удивлением узнал в нем самого обыкновенного Скрепыша из офисного набора Microsoft. Правда, в сравнении с тем дурацким помощником он был гротескно изменен, один гранатомет чего только стоил? Да и комизма, и дурашливости в нем не было, это точно.

Взгляд упал на диски, лежащие у него на столе — Windows XP, Office XP и новая игра от «Электроник Артс» — «Аллен: полигон в Туране».

— Чертовщина какая–то… — прошептал он и протянул руку к розетке. Экран пискнул размагничивателем и свернулся в точку. — Надо пойти погулять…

Дуэль закончилась. Кто же вышел из нее победителем — операционная система, породившая от обиды своего собственного бота, или игра, решившая создать помощника для главного героя?

А ведь несмотря на то, что вилку выдернули из розетки, где–то там, в глубинах виртуальности на краю воронки сидит Аллен и держит за руку свою мертвую Ингу. И уже никакие ГЛАЗА не помешают ему быть с ней — даже после смерти.

THE END.

Броневик глухо урчал, подпитывая своим генератором мощь приемо–передатчика. Двадцать два рядовых отряда специального назначения, выстроившись в шеренгу по двенадцать друг напротив друга, образовали ровный коридор, по которому, размахивая зеленой веткой, подобранной неподалеку, шагал капрал Гамильтон.

— Приказ остается в силе! — громко известил он спецназовцев. — Нам поставлена задача очистить три квартала резервации Лос–Аламоса. Исходя из данных, полученных разведкой, там становится все больше и больше людей, пытающихся отказаться от Воздействия, что по законам нашей страны является преступлением перед её народом. Отказавшийся от Воздействия — враг. Помните это четко, когда будете поднимать стволы своих автоматов выше колен. Вы — элита. Персонально для вас создано индивидуальное Воздействие на каждого, вся мощь Империи питает ваши мозги. Правая шеренга — по одному к броневику, шагом марш!

Они подходили четким строевым шагом, брали свисающие с борта броневика провода с их личными номерами и подключали их к разъемам на правом запястье. А когда через пять минут у каждого из них появлялся блеск в глазах, они по команде вынимали штекеры, отдавали честь капралу и возвращались назад.

Гамильтон смотрел на них влюбленными глазами. Это была его гордость, лучшие бойцы спецназа. Каждый день, в восемнадцать ноль–ноль, они проходили эту процедуру — и оставались непобедимыми. За последние три месяца капрал потерял лишь двоих снайперов, которых рассекретили и растерзали десятка два идиотов из резервации… Гамильтон вспоминал их смерть до сих пор.

ТРЕТЬИМ В ЛЕВОЙ ШЕРЕНГЕ СТОЯЛ РЯДОВОЙ АЛЕКС ЛОКРИДЖ. КАПРАЛ ГАМИЛЬТОН ЗАПОМНИТ ЕГО НАДОЛГО…

Мир казался розовым. Это было единственное приятное ощущение, которое приходилось испытывать в течение последних трех дней.

Крис понял, что ранение достаточно тяжелое, когда к исходу второго дня в животе появились нестерпимые режущие боли. Подогнув колени, он медленно гладил живот вблизи раны и представлял, как там, внутри него, вокруг сплющенной пули сейчас плетется клубок гноя и крови. Иногда из ссадины на лбу в глаза затекала струйка крови, но у Криса не хватало сил стереть её, и вот тогда мир становился розовым. А потом приходила жена, смывала с лица засохшую кровь, давала какую–то таблетку, и Крис засыпал… Ему снилось беззаботное детство, школа, друзья и подруги, вся жизнь в радужном кружении проносилась перед ним за те короткие мгновения без боли, что дарила ему Мария при помощи маленькой таблетки солормина, который был в их квартале крайне дефицитным наркотиком.

Потом он просыпался и просил дать ему ноутбук. Умную машину, усадив Криса так, чтобы он не кричал от боли, ставили с ним рядом на стол, он опускал пальцы на клавиши и забывал о дырке в животе. Случайно кто–то в разговоре обронил страшное слово «перитонит»… Крис, конечно же, знал, что это такое. Он знал, что ему осталось несколько дней в сознании, и еще столько же без сознания (на эти дни он особенно не рассчитывал, ибо пользы от них не было никакой). Главное, что проблема оказалась решаемой — и он так не вовремя получил эту пулю в живот…

Страшно было быть изгоем в собственной стране. Но еще страшнее умереть им. Поэтому, подсев за два дня на солормин, он сознательно шел на то, чтобы не обращаться к врачу — у него не было времени на лечение, да и вышло бы оно ему боком. Не хотелось бы оказаться в федеральной тюрьме после того, как его ноутбук будет просмотрен оперативным сотрудником Управления информации — а это бы случилось в обязательном порядке; ведь Крис Осборн был объявлен в розыск уже полгода назад, и явись он куда–нибудь дальше городского кладбища — сидеть ему два пожизненных срока на окраине Лос–Аламоса в одиночной камере, вспоминая, как тюремный хирург вытащил из живота пулю… Жизнь в обмен на свободу. Крис давно уже решил, что этого не будет.

Итак, у него есть два дня (он очень верил в это, верил в наркотик, который не только обезболит его, но и подстегнет воображение, работоспособность). До решения задачи оставалось не так уж много — в исчислении программиста. Всего–то несколько страниц кода. Несколько страниц. Потом отладка — но на нее уже может не хватить здоровья. Надо сделать как можно меньше ошибок, как можно меньше…

Крис размял пальцы, легонько кашлянул (боль прострелила весь живот, заставив сморщиться на пару секунд). Экран ноутбука засветился приятным голубоватым светом. За спиной раздался всхлип, задавленный ладонью.

Крис аккуратно, чтобы не потревожить рану, оглянулся. У двери, опершись всем телом на косяк, плакала жена, прикрывая ладонью рот. Крис протянул руку; она сделала шаг вперед, дала ему таблетку. Солормин был быстро проглочен, Крис откинулся на спинку кресла. Мария подошла ближе, встала за спиной, провела рукой по волосам; Крис благодарно кивнул. Надо было работать.

Но прежде чем начать, он вдруг вспомнил того парня, что выстрелил в него пару дней назад. Спецназовца, проводившего зачистку в квартале восемь–А. Он просто поднял автомат и дал очередь на звук; они практически никогда так не стреляли во время плановых акций, так как знали, что никакого сопротивления им оказываться не будет. Для них подобные зачистки были чем–то вроде развлечений и тренировок одновременно, они отрабатывали на них различные приемы боевых построений, стрельбы, вертолеты бомбили по площадям, механики–водители танков вспоминали забытые уроки вождения. И только в последнее время они стали стрелять на любой шорох, пользоваться гранатами объемного взрыва и посылать вперед танки. Крис помнит, почему это случилось…

Он тогда успешно применил бета–версию своего детища. Впервые в жизни один из них стал свободен. И он сумел взять в руки оружие. Когда в спецназе был убит первый пехотинец — это стало для них трагедией вселенского масштаба. Никто и никогда не поднимал на них руку, они не боялись входить в чужие дома, расчеркивая лазерными прицелами шторы и ковры; они не страшились мрака, пронзая его подствольными фонарями и трассирующими пулями.

Но вот однажды капрал, выбив ногой дверь, вошел внутрь дома, в котором жила одна из семей, помеченная на ликвидацию, — и в грудь ему рванулась автоматная очередь. Тело капрала, пронзенное не одним десятком пуль, вылетело обратно в распахнутую дверь и распласталось на крыльце, у ног подчиненных спецназовцев. Трое солдат с видеокамерами на левом глазу молча смотрели на убитого командира и транслировали картинку в Штаб объединенного командования. Пауза, затянувшаяся на пару минут, положила конец тотальному уничтожению людей в Лос–Аламосе, да и по всей стране.

Конечно же, они потом вошли в тот дом и выжгли его внутренности дотла. Конечно же, тот парень погиб вместе со своей семьей. Но он был первым…

С тех пор ОНИ стали бояться. И Крис по неосторожности получил от них ту самую пулю страха, выпущенную на слух.

Все знали, что он скоро умрет. Но все надеялись, что он сделает свою работу вовремя. И каждый вечер, втыкая провода в личные разъемы на правом запястье, они мечтали, что скоро это закончится…

Это был уже третий квартал, который они зачищали за последние двое суток. Усталость рвалась наружу; напряженные нервы не хотели мириться с происходящим. Звук стрельбы перестал быть слышимым уже много часов назад — при нажатии на курки уши отмечали только слабое уханье, барабанные перепонки отказывались доносить до мозгов грохот выстрелов. Две трети солдат страдали от конъюнктивита — пороховые газы и дым пожаров разъедал глаза. Шнайдер и Горовиц давно отстали, капрал не обращал на это внимания — у них, он знал, всегда были проблемы со стандартной обувью, мозоли были их бичом на протяжении последних нескольких месяцев (с наступлением сезона дождей даже вполне здоровые ребята начинали мучаться — сапоги превращали кожу ног непонятно во что).

Справа от Локриджа качнуло стену — он ощутил это по волне воздуха, толкнувшей его в щеку. Там, в комнате с проваленным уже потолком, кто–то из его сослуживцев кинул гранату. Еще пара сволочей отправилась на тот свет…

Капрал зычно крикнул:

— Не останавливаться, Локридж! Продолжать движение по периметру!

Алекс покорно кивнул головой на ходу (с каски аккуратной полуокружностью сорвалась вода) и снова стал считать шаги — негромко, лишь бы в шуме боя слышать свой голос.

— Пятьсот семнадцать, пятьсот восемнадцать…

Очередь. Внезапная, длинная. Так их не учили. Значит…

Локридж прибавил шагу и выскочил на открытое место — угол дома был разрушен, а магазин напротив снесен до основания. В центре развалин стоял человек в рваном плаще; держа в руках автомат, он с ненавистью разряжал его в тело солдата, лежащего у ног. Палец свело на курке; очередь постепенно задирала ствол в сторону. Умирающий уже перестал дергаться, однако пули изредка еще попадали в него, отчего тело будто бы вминалось в бетонное крошево. Скоро человек не мог уже бороться с оружием; он бросил цевье, продолжая нажимать на курок, и дико закричал в поливающее его дождем небо. Автомат, став наполовину свободным, заплясал в его правой руке, разметав около десятка пуль вокруг.

Локридж машинально пригнулся, после чего заученно поднял приклад к плечу, обхватил автомат мокрой ладонью, прицелился и точным выстрелом заставил человека на развалинах выронить оружие и упасть поверх тела своей жертвы.

Наклонив подбородок к груди, Алекс проверил крепления ларингофонов.

— На отметке «семь–одиннадцать» потери, — произнес он одними губами, зная что прижатые к горлу контакты усилят движения голосовых связок. — Враг уничтожен.

— Перемещаться по периметру до «семь–восемнадцать», — услышал он в наушнике ответ лейтенанта, сидящего сейчас где–то в броневике сопровождения. — Погибшего подберут, оставь там фальшфейер.

— Слушаюсь. Продолжаю движение до «семь–восемнадцать».

Локридж оглянулся по сторонам, перебежал дорогу и остановился рядом с телами. На спецназовце не было живого места — вся спина была изорвана пулями в клочья, и бронежилет не помог; он вцепился руками в бетон, запустив пальцы в щели разрушенных плит. Умирая, он так и не понял, какая из пуль оказалась для него последней… Алекс вытащил из–за пояса продолговатый футляр фальшфейера, сдернул с него крышку — фитиль вспыхнул на пару секунд ярким желтым огнем, потом обрел густую розовую окраску; повалил красный дым. Сорвав с лежащего рядом убийцы плащ, Локридж накрыл им тело товарища, поставил факел рядом, обложив его камнями.

— Дождь не сможет погасить его, — шепнул он мертвецу. Больше всего он боялся, что когда зачистка закончится и они встанут напротив командирского броневика в шеренгу по двое — место перед ним будет пустовать; а это значит, что он только что воткнул факел на могиле рядового Милтона, своего единственного друга.

За спиной раздалось шлепанье по лужам. Локридж быстро схватил автомат с камней, упал вбок и перекатился на несколько метров.

— Локридж, это мы! — раздался крик оттуда, где сейчас розовато дымил факел. — Шнайдер и Горовиц!

Лежа в довольно глубокой луже и понимая, как у него намокают трусы, Алекс с трудом удержался от того, чтобы не пустить очередь в сторону этих идиотов. Опершись на приклад, он встал на одно колено.

— Какого хрена?! — крикнул он в ответ. — Вы должны быть совсем в другом месте! Ваши отметки по карте…

— Знаем, Локридж, — перебил его Горовиц, маленький тщедушный солдатик, которого в спецназе держали из–за его феноменальной меткости. — Но есть проблема.

Тем временем Локридж уже встал во весь рост, смахнул с брюк, набрякших от воды, налипшую грязь, и оглянулся по сторонам. Прихрамывая, Шнайдер и Горовиц подошли к нему и встали так, чтобы как можно больше сузить сектор обстрела при возможном нападении.

— Вы что, мать вашу! — отшатнулся от них Алекс, сделав пару шагов в сторону и успокоившись только тогда, когда понял, что сможет прострелить любую точку развалин магазина и прилегающий к нему перекресток. — Выполняйте задачу!

Горовиц тяжело дышал и все время переминался с ноги на ногу, давая по очереди отдохнуть своим натертым пяткам. Шнайдер грустно посмотрел на него, потом перевел взгляд на Локриджа и спросил:

— Ты ведь у нас самый идейный — так скажи, что мы здесь делаем?

Локридж невольно сильнее сжал автомат. Он не ожидал такого вопроса.

— Что это значит? — зло спросил он у сослуживцев. — Какого хрена возникают подобные речи? Да еще посреди боя?

Шнайдер сделал успокаивающий жест и молча указал на мембраны ларингофонов. Локридж усмехнулся:

— Чего боишься?

— Лейтенанта Рэя, — тихо сказал Горовиц. Алекс не удивился.

— Я хочу напомнить вам, что вы, как и я, в настоящий момент выполняете приказ — будьте так любезны, милорды из навозной кучи, вначале выполните его, я потом подавайте рапорт вышестоящему начальству…

— Ты не понял, Локридж, — перебил Шнайдер, который даже забыл, что у него болят ноги. — Вопрос не в том, нравится или не нравится нам приказ. Черт с ним, он на совести тех, кто прислал нас сюда. Но ответь нам, как перед Богом — что мы ищем?

И вот тут Локридж задумался. Задумался, судя по всему, впервые с тех пор, как взял в руки оружие и пошел громить кварталы, наполненные бунтовщиками. Переводя взгляд со Шнайдера на Горовица и обратно, он нервно постукивал пальцами по автомату; через минуту тягостного молчания он закинул автомат за спину, что было уж совсем безрассудно — зная, что вокруг враги… Когда Локридж взмахнул автоматом, чтобы накинуть ремень на плечо, Шнайдер испуганно отшатнулся в сторону; Алексу это показалось глупым, он совсем не хотел никого напугать. Еще секунда — и Шнайдер не удержался бы на ногах; Горовиц подставил ему плечо.

— Ну? — настойчиво спросил он, удерживая вздрагивающего Шнайдера от падения. — Ты хоть знаешь, ЧТО это такое? Как ОНО выглядит?

Локридж неподвижно буравил его глазами. Где–то метрах в двухстах взбрыкнул чей–то автомат — коротко, зло; Локридж даже не пошевелился, лишь краешком сознания отметив про себя четкость и уверенность чьей–то стрельбы. «Как оно выглядит?»

— Ты… — начал Локридж, — Ты хоть понимаешь…

— Понимаю, — коротко ответил Горовиц. — Но кто–то же должен был спросить.

— КАКОГО ДЬЯВОЛА ТРОЕ СТОЯТ НА ОДНОЙ ОТМЕТКЕ!? — раздался крик в наушниках у всех собравшихся на пятачке солдат. — БЕГОМ, БЕЗДЕЛЬНИКИ!

Шнайдер покачнулся. Крик лейтенанта Рэя, отследившего в данный момент времени три отметки на карте, достал его до самого сердца. Горовиц протянул ему руку — и в эту секунду грянул винтовочный выстрел. Пуля просвистела совсем рядом с Локриджем, он бросил свое усталое тело в щель между бетонными плитами, вставшими от недавнего взрыва карточным домиком. Локридж уже очень сильно пожалел о том, что автомат находится сейчас за спиной — хотя не исключено, что будь он в руке, он помешал бы нырнуть в спасительную щель.

В глаза, нос и рот набилась бетонная крошка. С трудом дотянувшись сначала одной щекой до воротника, потом другой, Локридж сумел кое–как вытереть лицо. Но тут же грянула беспорядочная стрельба, он машинально ткнулся лицом в землю, вновь набрав полные ноздри бетонной пыли. В метре от него, за плитой, застучал автомат — Шнайдер или Горовиц? Но стрельба очень быстро прервалась — коротким жалобным стоном. Все стихло.

Спустя пару секунд Локридж понял, что надо выбираться — или он получит пулю в спину от этих гадов, когда они подберутся поближе. Уверенность в том, что его друзья мертвы, овладела им целиком. Он на мгновенье замер, вслушиваясь в окружающие его звуки — и с ужасом понял, что кто–то шел к нему, достаточно быстро, практически бегом. Алекс попытался вспомнить, с какого направления он услышал выстрелы, но потом плюнул на это, засучил ногами и постарался выбраться из укрытия ногами вперед. Получилось не сразу — тем более, что периодически приходилось замирать и вслушиваться в приближающиеся шаги. Скоро в глаза брызнул дневной свет; правая рука рванула автомат на себя, Локридж откатился в сторону и, направив ствол туда, откуда слышались шаги, прильнул к прикладу.

Под локоть попалось что–то мягкое и теплое. Локридж скосил глаза вбок. Оказалось, его рука упиралась в простреленную грудь Горовица, который лежал, уставившись открытыми немигающими глазами в мрачное дождливое небо. Локридж медленно сдвинул локоть в сторону, неподвижно установил его между камней и вновь взглянул в прорезь прицела. Никого не было видно; сектор предполагаемого обстрела был чист. Шаги тоже уже не были слышны в течение минуты.

Кто бы это ни был — он либо умело спрятался, либо убежал.

«Как ОНО выглядит?» — прозвучало в ушах Локриджа эхо вопроса, заданного мертвым уже Горовицем несколько минут назад. Не отрываясь от прицела, Локридж протянул руку к трупу, нащупал на поясе магазины, снял, засунул себе за голенище.

Невдалеке раздался шорох — словно кто–то полз, размеренно и быстро. Локридж быстро прицелился и дал в том направлении очередь — короткую, точную, на поражение. Несколько кусков бетона, повисших на гнутых арматуринах, словно ветром сдуло — они разлетелись в пыль примерно там, откуда раздавался звук. Шорох прекратился.

Локридж аккуратно переполз через Горовица, не обращая внимания на лужу крови, постепенно разбавляющуюся дождевой водой, краем глаза отметил торчащие из–под него неподвижные ноги Шнайдера, и принялся локтями толкать землю от себя. Автомат, взятый за ремень, периодически застревал в развалинах; Локридж чертыхался про себя, освобождал его и полз дальше.

— КАКОГО ЧЕРТА МОЛЧИМ, ЛОКРИДЖ!!! — загрохотал в наушниках Рэй. — Где отметки Шнайдера и Горовица?! У тебя потери?

— У вас… — шепнул Локридж и решил прицепить к автомату штык–нож. Щелчок прозвучал неожиданно громко, заставив Локриджа вжаться поглубже в бетонное крошево. — Шнайдер и Горовиц убиты. Я на отметке… хрен знает, где я, тут развалины магазина, судя по всему, канцелярского (Локридж развел штык–ножом перед собой пару ящиков со школьными тетрадями и увидел под ними лицо продавца с пулевым отверстием вместо правого глаза).

— ЧТО ВЫ НАМЕРЕНЫ ПРЕДПРИНЯТЬ?

— Лейтенант, что вы все время орете? — продолжал шептать Локридж. — Вас прекрасно слышно. Здесь кто–то прячется, я намерен осмотреть развалины более тщательно. Помощь не требуется, если будет нужно, я поставлю вас в известность…

Поправив каску, Локридж подтянул автомат, положил палец на спусковой крючок и приподнялся на колено. Впереди не было видно ничего похожего на человека.

Прислушавшись повнимательнее, Локридж различил на фоне шуршащего по камням дождя прерывистое дыхание — кто–то метрах в двадцати отсюда переживал явно не лучшие времена. Внезапно раздался кашель, и Локридж увидел, как в неглубокой воронке точно там, откуда доносилось прежде дыхание загнанного зверя, на секунду приподнялся человек с залитым кровью лицом. Едва рядовой навел оружие в том направлении, как силы оставили человека, он упал на спину обратно, так и не заметив приближающего спецназовца. У Локриджа была неплохая возможность захватить эту сволочь в плен…

До этого момента они убивали всех, не стремясь взять хоть кого–нибудь, это не предусматривалось задачей, которую поставил им Рей. В трех кварталах Лос–Аламоса в общей сложности было убито около сорока человек (правда, оружие в руках было дай бог только у четверти из них, но…). Спецназ прошел по этой части зараженного города медленно и неотвратимо, подминая под себя все, что только можно — и это несмотря на то, что все они по обе стороны баррикад были единоверцами и соплеменниками. Слишком уж велика была цена — оставлять в живых таких подонков у себя за спиной.

И вот теперь, когда в голове у Локриджа пульсировал вопрос, за который Горовиц заплатил своей жизнью, где–то внутри «автомат» Локриджа встал на предохранитель. Он был готов поговорить с одним из них.

Судя по всем признакам, у Криса была высокая температура. Кожа стала горячей, по шее катился пот. Периодически он сильно зажмуривался, старясь восстановить фокус в глазах — экран постоянно расплывался в некое мутное пятно, различить на котором что–нибудь было практически невозможно. Живот уже не болел — он просто казался чужим, вылепленным из картона. Его дыхание, шумное и поверхностное, вызывало у жены слезы. Она уже давно простилась с ним, давно приготовила все для похорон; но сердце отказывалось верить в происходящее.

Спасая мужа от кошмаров действительности, она брала по вечерам его провод, а не свой, подключалась — и приходила в себя спустя примерно час после Воздействия. Одна и та же картина представала её глазам — посеревший от смертельной болезни Крис, уткнувшийся взглядом в экран ноутбука. Она четко знала, что в течение двух суток сервер будет обрабатывать информацию о незадействованном проводе, после чего к ним в дом явится спецназ с целью выяснить, по какой причине личность номер такой–то уклоняется от Воздействия. Ждать оставалось не так уж и долго.

Когда жена прикоснулась к его плечу, Крис доверчиво прижался к руке щекой, не отрываясь от экрана.

— Ты должен сделать это со мной, — тихо прошептала Мария. — Скоро они будут здесь…

Пальцы мужа замерли над клавишами. Он медленно разогнулся, но тут же едва не сложился пополам от боли, внезапно пронзившей все тело.

— Еще…не готово, — сквозь зубы прошептал он. — Если я не… буду спать, то часов через десять, может… чуть больше… Солормин… Мне нужен солормин.

Жена молча сунула руку в карман, протянула ему таблетку. Крис поднял на нее взгляд — Мария отвернулась. Он знал, что у них не было денег — по крайней мере, на наркотики точно. И тут он впервые за последние три дня посмотрел на нее внимательно — и увидел накрашенные губы, подведенные брови, чулки со швом, высокий каблук…

Его лицо скривилось от боли — то ли от физической, то ли от душевной. Жена закрыла лицо руками.

— Ты… — начал Крис. Жена протянула теплую ладонь, закрыла ему рот. Крис замер на секунду, потом мягко освободился и произнес:

— Ты умеешь стрелять?

Мария кивнула.

— А в человека?

Она кивнула — более жестко. И он понял, почему. Конечно же, у кого еще в этой стране есть деньги…

— Я бы не хотел прерываться, но раз подошло время…

Он взял конец провода с разъемом, совпадающим с тем, что носила его жена, воткнул один его конец в ноутбук, другой — ей в правое запястье; попросил присесть.

— Я хочу предупредить тебя, милая… То, что ты обретешь, испугает тебя. Поверь мне, я знаю, что говорю — я испытал на себе две первые версии. Хочется верить, что это путь к свободе. Автомат — под полом в кладовой, две половицы в дальнем правом углу снимаются довольно легко…

Она кивнула, соглашаясь. Он положил пальцы на клавиатуру, на мгновенье ощутил в себе биение смерти и быстро набрал нужную комбинацию. На экране поползла полоса загрузки.

Мария сидела, не шевелясь. Крису казалось, что он видит, как с его компьютера в нее переливается информация. Медленно розовели её щеки; дыхание не изменилось ни на йоту. Крис ожидал всего, чего угодно — но только не полного отсутствия реакции.

Ноутбук коротко пикнул. Полоска загрузки добежала до конца и исчезла. Тело жены на мгновенье обмякло — но тут же вновь напряглось, она открыла глаза.

— В кладовой? Под полом? — коротко спросила она.

— Да, — машинально ответил Крис. — Как ты себя чувствуешь?

Она не ответила, встала и хлопнула дверью. Через минуту он услышал треск выдираемых половиц. Коротко вздохнув, он убрал провода и принялся за работу. Когда жена вернулась, он не повернул головы — не хотел видеть её, всю такую красивую и желанную с автоматом в руках. Он уже простился с этим миром.

Солормин прояснил его мозги; строки кода выстраивались так, как ими было положено. А за спиной стояла его жена — такая родная и такая чужая, направив ствол автомата на входную дверь. И Крис знал — никто не войдет сюда, пока он не закончит работу…

Локридж подбирался к своей жертве по всем правилам искусства спецназа. Тихо, медленно и неотвратимо. Ни звука не могло долететь до человека, скрывающегося в воронке. Он уж предвкушал получение медали за захват преступника, застрелившего двух спецназовцев, как вдруг в наушнике коротко запищало.

— Черт побери! — сквозь зубы прошипел Локридж. Он совсем забыл о том, что его рейд неоправданно затянулся, что сейчас восемь часов вечера — время Воздействия. Ему срочно надо было найти какой–нибудь броневик или танк со стационарным приемо–передатчиком. Но ведь его цель могла исчезнуть за то время, которое необходимо Локриджу на совершение ежедневной процедуры!

— РЯДОВОЙ ЛОКРИДЖ! — загрохотал в наушнике Рэй. — СРОЧНО ПРИБУДЬТЕ НА БАЗУ ДЛЯ…

Локридж в сердцах выдернул наушник, оставив его болтаться на проводе за плечом. Все готово было рухнуть в одно мгновенье. Оставалось только подбежать к раненому в воронке и застрелить его, как их учил капрал, из милосердия. Локридж коротко вздохнул, поднялся во весь рост и преодолел последние десять шагов за секунду. Ствол автомата, наведенный в воронку, осветил подствольным фонарем в грязной луже на дне человека, лежащего ничком. Периодически он пытался поудобнее лечь, но у него плохо получалось. Локридж понял, что вода в луже насыщенного розового цвета — человек был ранен.

А еще через мгновенье Локридж понял, что это женщина. И палец сам собой убрался со спускового крючка.

Давно на этой чертовой службе он не видел ЖЕНЩИН — только мишени. Женщины стали для него не более чем целями для стрельбы. И только сейчас, глядя на раненую, он вдруг ощутил давно забытые чувства и желания. Положив автомат на бруствер воронки, он аккуратно спустился вниз и подхватил её легкое тело на руки. Намокшее платье обхватило её не менее цепко, чем руки Локриджа. Каждая линия её тела, обрисованная дождем, вызывала в рядовом жалость и сочувствие. Пытаясь поднять её, он понял, что она крепко сжимает в своих руках тоненький ноутбук. Вынеся её наверх, он осторожно вытащил из её мертво сжатых пальцев компьютер, положил женщину на ровную, не разбитую взрывом плиту и осмотрел тело в поисках ран.

Довольно быстро нашлась маленькая кровоточащая дырочка под правой ключицей и пара сквозных пулевых отверстий на левом бедре. Достав индивидуальный перевязочный пакет, Локридж по всем правилам избавил её правое легкое от сообщения с окружающим воздухом, после чего наложил повязку на бедро.

Женщина, до этого никак не реагировавшая на манипуляции, которые проводил с ней спецназовец, внезапно глубоко вздохнула, широко раскрыла глаза и крикнула:

— Кри–и-и–стиан!..

Локридж от неожиданности запутался в бинте и схватился за автомат. Женщина обмякла и потеряла сознание. Солдат смотал остатки бинта, засунул их в нагрудный карман и внимательно всмотрелся в черты лица раненой незнакомки. Кем она была? Кто этот Кристиан, которого она зовет в бреду с пулей в груди?

Неожиданно она стала шарить руками возле себя, пытаясь что–то найти; Локридж зачем–то протянул ей свою руку. Она вцепилась в нее; Локридж оценил по достоинству её длинные ногти с великолепным маникюром.

— Кристиан! — шептала она, с трудом шевеля губами. — Я сделала…все, что ты просил… Фильтр… Где фильтр? ГДЕ ФИЛЬТР? — закричала она нечеловеческим голосом и попыталась подняться. Локридж довольно умело уложил её обратно, погладил по руке — это её несколько успокоило, она явно не понимала, где находится и кто держит её за руку.

Заглянув в воронку и посветив в лужу фонарем, он заметил на дне её маленький пластмассовый бокс. Оставив раненую, он вновь спустился вниз, выудил из грязи коробку и поднялся наверх, чтобы получше разглядеть, что же послала ему судьба.

Это оказался достаточно непонятный девайс — что–то типа ZIP–драйва со вставленной в него дискетой. Повертев его в руках, Локридж так и не сумел сказать по поводу этого устройства что–то определенное. Погасшие светоиндикаторы, кнопка выброса, пара гнезд на задней панели… Пара гнезд…

Локридж закатал правый рукав и внимательно рассмотрел личное гнездо Воздействия.

— Один в один… — прошептал он сам себе. Девайс начал обретать в его глазах некий таинственный смысл, пугающий и невероятный. Он вновь вспомнил о том, что время Воздействия истекает, что где–то на командном пункте лейтенант Рэй сходит с ума и готовит группу поиска. И в этот момент он вновь вспомнил вопрос Горовица и проговорил его себе под нос:

— Как ОНО выглядит?

В наушнике, болтающемся за спиной, раздалось попискивание — судя по всему, Рэй его слушал все это время, пытаясь определить, что происходит. Локридж оторвал кусок ткани от юбки раненой и, сделав из них прокладки, подсунул их под ларингофоны.

— Что ЭТО такое? — договорил он слова Горовица, ставшего в настоящий момент кучей временно упорядоченной органики. — Неужели мы искали ЭТО?

Он присел на землю рядом с женщиной и взял её за руку. Она моментально сжала пальцы, вцепившись в него мертвой хваткой. Солдат наклонился к её уху и спросил:

— Что это за устройство? Эй, женщина…

И даже не понял, когда она успела вытащить из–за пояса пистолет — только мокрое холодное прикосновение металла к коже виска заставило его замереть и прислушаться к прерывистому дыханию раненой:

— Заткнись, убийца…

Мария, устав стоять, принесла из кухни табуретку, опустилась на нее и положила автомат на колени. Крис отметил это краешком зрения, не отрывая глаз от экрана. Во рту пересохло; он протянул руку к бутылке с кипяченой водой, которую жена заблаговременно поставила в пределах досягаемости, сделал несколько жадных глотков, зная о том, что скоро его вырвет, организм уже отказывался принимать в себя хоть что–нибудь. Но на короткое время жажда была обманута.

Дело подходило к концу. Пару раз выполнив промежуточную компиляцию, Крис с радостью отметил отсутствие ошибок. Девайс для программы уже давно ждал прошивки рядом с ноутбуком.

С каждой нажатой клавишей Крис становился все ближе к смерти, однако успешная работа окрыляла его, придавала сил. Спал он за последние сутки очень мало, хотя смертельно больной организм требовал отдыха, забытья. Жена еще пару раз давал ему солормин, извлекая его из маленькой шкатулочки, висевшей на груди. Наркотик возвращал его к реальности, одаривая еще несколькими часами работоспособности.

Несколько раз жена подбегала к двери и прислушивалась к тому, что происходит на улице; раз она даже взвела затвор и щелкнула предохранителем, однако тревога оказалась ложной. Правда, обратно на предохранитель она уже автомат не ставила.

Крис взял со стола девайс, подключил его к ноутбуку и запустил процесс инсталляции. Программа, написанная им и наконец–то законченная, обретала новый смысл на его Фильтре Воздействия. На установку необходимо было время — Крис откинулся в кресле и взглянул на свой ставший доскообразным живот. Повязка слабо промокла кровью и еще чем–то зеленоватого цвета. Только сейчас, закончив работу, он обратил внимание на себя — и ужаснулся тому состоянию, в котором находился.

Тоненький писк подтвердил окончание инсталляции. И тут же за дверью загрохотали сапоги, и чей–то грубый голос в мегафон прокричал:

— Федеральная служба! Нам нужна миссис Осборн! Убедительная просьба открыть дверь, в противном случае мы будем вынуждены войти силой!

Мария вскочила с табуретки и, подняв автомат к плечу, навела его на дверь.

— Успокойся, милая, — ласково сказал Крис. — Они того не стоят. Возьми свой личный провод и попробуй использовать Фильтр…

— Но тогда пойдет двухдневный отчет твоего срока, — глухо сказала она, прижимаясь щекой к прикладу.

— Я не протяну столько, дорогая… Я гарантирую и работу Фильтра, и свою собственную смерть. Сохрани прибор. Найди хорошего инженера–программиста. Сделайте копию. Наладьте подпольное производство. Вы будете свободны…

Раздался странный звук, напоминающий скрежет металла о металл. Крис недоуменно оглянулся, а потом понял — это рыдала его жена. Она вздрагивала плечами, ствол гулял из стороны в сторону, оставаясь, тем не менее, направленным на дверь.

— Быстрей! — крикнул Крис.

Мария прислонила автомат к табуретке и быстро подошла к мужу. Пара проводов, появившаяся будто бы из ниоткуда, соединила её с сетью Воздействия через Фильтр. Крис прикрыл глаза, чтобы не видеть, если что–то пойдет не так. Но все было именно так, как он и планировал.

Жена тоже испуганно зажмурилась; но когда стало ясно, что трафик Воздействия входит в Фильтр, учитываясь на дисплее (и, соответственно, на производящем сервере), а на жену никакого влияния не оказывает, Крис едва удержался от восторженного крика. Он победил эту чертову проблему!

Из–за двери снова раздался хриплый мегафонный голос:

— Несмотря на то, что миссис Осборн только что воспользовалась личным разъемом для получения Воздействия, мы требуем содействия для входа в ваш дом! Имеем на то личное разрешение начальника Федеральной службы и Управления информации!

Жена, раскрыв глаза и не замечая крика за дверью, смотрела на мужа.

— Он имитирует твою личность, — хитро прищурившись, сказал Крис. — Серверная часть, передающая Воздействие, полностью уверена в том, что его получает миссис Осборн — в полном объеме.

— То есть, эта штука — только для меня?

— Пока — да. Но я оставляю на ноутбуке исходные коды программы. В умелых руках вполне возможно превратить все это в некое универсальное средство фильтрации Воздействия.

Мария опустила автомат, подошла ближе.

— Мы можем стать — независимыми от Сети? Все?

Крис кивнул:

— Ты же знала, над чем я работаю…

Жена отрицательно покачала головой.

— Нет. Я думала — все гораздо проще. Я думала — ты научишь нас убивать. Ведь уже скоро сорок лет… Эти проклятые переселения, эксперименты… Все, что мне хотелось — это взять в руки оружие и суметь нажать на курок.

Крис вздохнул — ровно настолько глубоко, сколько ему давала рана в животе.

— Проклятая ненависть… (Мария подняла измученный взгляд на него, попыталась что–то ответить). Нет, не говори ничего. Я все понимаю. Это сидит в нас уже полвека, привито нам нашими отцами и матерями. Ты думала — запусти я свою программу, и ты сможешь направить ствол на спецназовца? Это было бы крайне просто сделать — учитывая мои теперешние познания… Я сумел освободить ваши мозги…

В дверь громко бабахнул чей–то кулак. Крис вздрогнул.

— Надо спасти ноутбук и коробку с Фильтром!

Жена выхватила из–под стола спортивную сумку, попыталась запихать туда компьютер, но грохнувший за дверью выстрел заставил её выронить все, она схватила автомат и короткой очередью огрызнулась сквозь дверь, от которой полетели щепки. В образовавшиеся дырки хлынул свет прожектора, освещающего подходы к дому, тоненькие яркие лучики пронзили прихожую насквозь.

Стрельба заставила бойцов на некоторое время отойти для получения новых вводных. Крис, превозмогая боль, дотянулся до сумки.

— Ты должна бежать… — прохрипел он. Жена протянула руки к компьютеру…

За дверью грохнул мощный выстрел, совпавший во времени со взрывом в дверном проеме. Дверь в долю секунду превратилась в облако щепок и пыли, луч прожектора ворвался внутрь дома, на какое–то время ослепив Криса; он неловко столкнул Фильтр со стола.

Жена подхватила его. Раздался топот множества бегущих ног. Взгляд жены метнулся к двери, выводящей на задний двор. Крис кивнул и взял в руки автомат. Мария жадно припала к его губам на прощание, оттолкнула себя сама и бросилась к выходу. За спиной загрохотал автомат мужа…

Она бежала и бежала, так и сжимая в руках компьютер и коробку Фильтра, пока не споткнулась в какой–то луже и не упала на труп спецназовца, рядом с которым лежала снайперская винтовка.

Рыдания рвались из её груди наружу. Она гладила компьютер, помнивший тепло рук её убитого Кристиана, плакала навзрыд, размазывая грязь по щекам… Она не знала, что ей теперь делать. И только услышав разговоры солдат неподалеку, она заметила рядом с собой винтовку. Желание оформилось сразу же.

Она никогда не стреляла из подобного оружия. Едва она припала глазом к прицелу, как выяснилось, что отследить цель через него неумелому человеку крайне сложно. Даже слабое покачивание неопытной кисти вызывало перемещение участка, находящего в прицеле, не на один десяток метров. Пришлось выползти из лужи, подставить под ствол некое подобие штатива из пары сломанных веток.

Солдаты, отчаянно споря между собой, не замечали всех приготовлений к стрельбе, хотя до Марии от них было не более пятидесяти метров. Один из них закинул автомат за плечо. Двое других что–то пытались ему объяснить — или спросить что–то важное.

Выбор стать первой мишенью пал на солдата, постоянно переминающегося с ноги на ногу — несмотря на то, что он достаточно много шевелился, он не сходил с места, что давало женщине изрядное преимущество. Она опустил ствол на подставку, прицелилась. Палец пополз к спусковому крючку.

Она затаила дыхание. Сможет ли она это сделать? И тут перед её глазами возник Крис, живой и невредимый — он ободряюще улыбнулся и кивнул. И она выстрелила.

Тот солдат, что стоял сейчас без автомата, нырнул в какую–то расщелину. Второй замер на месте. А третий — кому была предназначена пуля — упал. Легонько поведя стволом, Мария выстрелила в того, что остался стоять. Не попала. Он ринулся вниз, к тому, что уже был убит (Мария чувствовала это — она не могла промахнуться).

Через секунду по ней открыли огонь из автомата. Она не боялась. В прицеле возник язычок пламени, бьющий из ствола. Взяв чуть выше, она выстрелила в ответ. Автомат тут же захлебнулся.

Она закинула винтовку за спину, схватила компьютер и Фильтр и ужом принялась выкарабкиваться наверх, чтобы укрыться в лесу, прилегающем к резервации. Она хотела как можно быстрее уползти отсюда, чтобы не стать жертвой своей собственной минутной слабости — но как ей хотелось выстрелить в них! Отползая в сторону, она внимательно смотрела по сторонам, но все–таки упустила тот момент, когда оставшийся в живых солдат выбрался из своего укрытия. Сбоку от нее грохнула короткая очередь. И она тут же поняла, что ей трудно дышать.

Ниже правой ключицы, практически там, где она прижимала приклад, из маленькой дырочки вытекала легкими толчками густая темная кровь. Потом нестерпимо зажгло левое бедро.

Зашумело в голове. Она оттолкнула винтовку от себя и съехала по скользкому склону очередной воронки вниз, сил остановиться не было. Она помнила, что этот солдат обязательно придет, что ей надо спасти компьютер…

Небо кружилось у нее над головой. Дышать становилось все труднее. Она нащупала рукой Фильтр и подтянула к себе. Как все глупо получилось…

— Крис, — прошептала она. — Крис…

А потом кто–то взял её на руки…

Пистолет придал Марии уверенности. Его она нашла там же, где и автомат — в тайнике Криса. Сунув за пояс, она очень быстро забыла о нем — теперь он оказался как никогда кстати. Несмотря на то, что правая рука двигалась еле–еле, она нашла в себе силы ткнуть стволом солдату в шею и уравнять шансы.

Потом она почувствовала повязку на груди и бедре и пристально взглянула в глаза Локриджу.

— Зачем?

— Я хочу знать, что это, — ответил Алекс, скосив глаза в сторону прибора (шевелить головой он не решался).

Мария застонала, пистолет качнуло в руке. Локридж на мгновенье представил, как она нажимает на курок, и его голову отрывает от плеч.

— Вы можете положить оружие? Я не сделаю вам ничего плохого… — шепнул он. Женщина рванулась к нему и больно надавила концом ствола на ключицу.

— Нет, это я сделаю… Сволочи…

Локридж кивнул. Грустно быть в заложниках у человека, которому ты несколько минут назад оказывал помощь.

— Хорошо, — сказал он. — Что вы хотите? Ведь мы не можем сидеть так бесконечно — у вас, вероятно, внутреннее кровотечение, да и правое легкое постепенно откажется дышать в полную силу. Вам надо к врачу.

— К какому? — внезапно севшим голосом спросила она. — К такому же? — она кивнула в сторону разъема на своем предплечье. — Или у вас врачи не подключены к Сети?

Вначале Локридж не понял, что она имела в виду. Но когда вспомнил чистые руки доктора Вашингтона — руки, на которых не было разъема — то взглянул на женщину уже другими глазами.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он, перестав обращать внимание на пистолет, пляшущий в нетвердой руке возле его шеи. — Причем здесь Сеть?

— Мария… Меня зовут Мария… — она выронила пистолет и упала в его подставленные руки. — Чтобы ты запомнил…на всю жизнь. Мария Осборн. А мой муж…

— Кристиан, — коротко ответил Алекс. — Я знаю; ты произнесла это имя в бреду.

Мария закрыла глаза при упоминании имени своего мужа. Её руки уже не искали оружия; по щекам, смешиваясь с дождевыми каплями, потекли слезы.

— Я хочу знать, что это такое, — настойчиво повторил Локридж, несмотря на то, что с детства не любил женские слезы. Он взял с земли устройство, протянул его Марии. Та аккуратно приняла его и прижала к груди.

— Я должна была спасти его — от таких, как ты, — виновато сказала Мария — будто бы извиняясь перед мужем. — Не получилось…

Внезапно она схватила пистолет и, направив его в грудь Локриджу, закричала:

— Ты не получишь его!

Выстрел свалил Локриджа с ног. Он не испугался ни на грамм — на тренировках их учили выдерживать выстрел в бронежилет. Он был абсолютно уверен, что пистолетная пуля не пробьет его; на это была способна только бронебойный патрон из снайперской винтовки — такой, как убил Шнайдера. Словно молотком шарахнули по груди — Локридж отлетел на пару метров и скатился в какую–то яму. Там, где лежала Мария, раздался шорох и стоны — она пыталась уползти.

В течении пары минут Алекс приводил в порядок дыхание, сбитое выстрелом в упор. Потом поднялся на ноги и выбрался туда, где лежала Мария. Она не смогла уйти далеко — поднявшись на ноги и сильно хромая, ей удалось преодолеть не более двадцати шагов. Она упала на колени и, прижимая к груди ноутбук, плакала от злобы и бессилия. Когда Локридж подошел к ней, она вскрикнула от неожиданности и выронила бы компьютер, если бы Алекс не подхватил его.

— Я не причиню вам зла, — как можно мягче сказал он (насколько вообще мягко и спокойно может говорить человек, которому только что выстрелили в грудь). — Просто я созрел для вопросов.

— Просто ты опоздал к Воздействию, — хмуро ответила Мария. — Еще не поздно, поторопись…

— Какая связь?.. — недоуменно подняв брови, спросил Локридж. — При подключении мы получаем вводные для…

— У тебя есть солормин? — неожиданно перебила его Мария.

— Да, — ответил Локридж, после чего достал из походной аптечки шприц с наркотиком и протянул его женщине.

— Инъекция? А я всю жизнь думала, что он в таблетках.

— В таблетках — облегченный вариант, поддерживающая доза. Раненый солдат должен вначале сделать себе укол, а уже потом…

— То есть, таблетки — хуже?

— Смотря для чего…

Мария вздохнула и воткнула шприц–тюбик себе в правую ногу, нажала.

— Будете вытаскивать — не отпускайте, а то половину всосете обратно, — предупредил Локридж, на секунду задумавшись, как он объяснит отсутствие наркотика в аптечке капралу.

Женщина швырнула использованный шприц на камни и вытянулась на земле, прижав повязку на груди левой рукой.

— На сколько ты опоздал?

— На час десять.

— Через два, максимум два с половиной часа с тобой будет уже очень интересно разговаривать — при условии, что тебя не найдут раньше. А ведь это очень большая проблема — солдат, вовремя не подключившийся к Сети…

Локридж не понимал ни слова — будто они говорили на разных языках. Конечно, в их службе случалось всякое; порой солдаты опаздывали к Воздействию в связи с нестандартными боевыми задачами. Но с ними ничего не происходило — группа поддержки находила их, выполнялась замена, солдаты возвращались на базу или к ближайшему приемо–передатчику, происходила стандартная процедура… ТАК БЫЛО ВСЕГДА.

Наушник пискнул за спиной. Локридж протянул к нему руку и хотел было вставить в ухо, но тот был весь в грязи — Алекс пару секунд смотрел на него, а потом решительным движением оторвал провод и зашвырнул его куда подальше. Потом снял с шеи ларингофонный зажим и положил на землю — его он выкинуть побоялся, слишком уж сложно было бы за это ответить. А наушник — да и черт с ним…

Мария проводила взглядом ларингофоны, подняла глаза на Локриджа.

— Нас могут услышать, — объяснил он. — Мне кажется, вам есть, что мне сказать.

— Дай мне руку, — попросила Мария. Локридж помог ей сесть.

— Кружится, — удивленно отметила она, обхватив виски. — Ну да ладно, солдат, продержимся. Может, есть смысл куда–нибудь…

Локридж кивнул. Неподалеку он видел вход в подвал, оставшийся не заваленным плитами перекрытий. Подняв невесомое тело раненой на руки, он спустился с ней в темноту подземелья, опустил на ящики, которыми был уставлен пол подвала, засветил подствольный фонарь. Мария сидела, опустив голову и положив руки на ноутбук.

— Здесь правда, — коротко сказала она, погладив крышку с логотипом её мужа. — Здесь вся правда… Только не подумай, что там что–то, что в состоянии взорвать мир, — обличающие факты, сенсация, сверхсекретные документы. Нет. Здесь свобода.

Алекс опустился перед ней на одно колено, заглянул в печальные глаза.

— Расскажи.

— Тебе будет трудно все это осознать.

— Я попробую.

— Ты не поверишь. Ведь я враг; такие же солдаты, как ты, час назад убили моего мужа и хотели убить меня. Хотя… Время сыграет мне на руку.

Где–то наверху протрещал вертолет. Мария пригнулась, словно её могли заметить. Алекс положил руку ей на колено:

— Не бойся. У тебя есть минут пятнадцать — надеюсь, тебе хватит.

Мария всхлипнула, отвернулась от Локриджа и, легонько оттолкнув его руку, начала:

— Вы не понимаете, насколько все это абсурдно — все происходящее. Ведь нет ничего хуже, чем война против своего собственного народа…

Почти полвека назад здесь был центр… Скажем, просто Научный центр. С армейским уклоном. Что само по себе уже о многом говорит. Люди во все времена пытались изобретать оружие — различных видов и направленности. История гонки вооружений заслуживает отдельного разговора. Настало время и для оружия, которое изобретали этом Центре…

Здесь работала моя мать. Здесь работали родители многих из нас. Они знали, чем занимаются; не будем обвинять тех, кто остался в прошлом и не может ответить. Самое главное для нас то, что у них ВСЕ получилось. Они сделали эту чертову бомбу. БОМБУ, УНИЧТОЖАЮЩУЮ ИНТЕЛЛЕКТ. Стоило взорвать её — и ты получал двадцать квадратных километров, населенных дебилами. Импульс размыкал в коре головного мозга все, что только можно. Человек терял все приобретенные навыки, переходя в вегетативное состояние; он превращался в человека–растение. Он сохранял способности, заложенные в древних отделах мозга — мог есть, спать, мочиться под себя… Сначала бросали бомбу, потом приходили солдаты и вывозили весь этот кошмар в резервацию (знакомое слово?). В общем–то, у подобных жертв бомбардировки оставалось не так много времени на жизнь — слишком много проблем сваливалось на их организмы после подобных воздействий. Да и кому они были бы нужны, если бы такая бомба на самом деле была применена в военных целях? Я думаю, что специально обученные группы ликвидации уничтожали бы этих несчастных в огромных количествах, используя сеть крематориев. Чем хороша такая война? Никакой радиации, ядов, химикатов и смертельных вирусов. Никакой деактивации, дегазации и всей остальной возни с атакованной территорией. Короче, рай для военных…

Локридж понимающе кивал. Он еще не оценил масштабы изобретения — но способ ведения войны ему, как солдату, был близок.

— Оставалась одна проблема. Испытание. Сбросить уменьшенную версию на какой–нибудь заповедник и изучать мозги животных под микроскопом — не очень веселая перспектива для великих изобретателей еще одного способа уничтожения людей. Конечно, сам вид излучения, порождаемый бомбой, изучался в лабораторных условиях — в Центр доставляли людей без роду и племени, из домов престарелых, из богом забытых психиатрических клиник. Я не знаю, кто давал «добро» на подобные эксперименты, но они имели место. Бесчеловечные по натуре, они давали бесценные результаты ученым. Генеральный штаб требовал результатов — подтвержденных результатов. Высшее командование частенько наведывалось в Центр с различными инспекциями и проверками. Направление являлось наиболее перспективным… Все решилось само собой.

Никто до сих пор не знает, как это произошло. Зная возможности наших спецслужб, я могу подозревать все, что угодно. Короче, бомба взорвалась — в хранилище Центра. Это случилось тридцать два года назад. Где–то рядом с нами находится эпицентр взрыва (Локридж при этих словах невольно оглянулся по сторонам). Тысяча шестьсот человек, находившихся в тот момент на своих рабочих местах (не считая примерно семи тысяч человек, живших в строительном поселке неподалеку), превратились в то, что я описала тебе минуту назад. Они сидели в своих креслах, пускали слюни, грызли ногти и гадили по углам. Но случилось то, о чем никто не мог догадываться. Примерно двести пятьдесят человек остались в живых… То есть, нет, не так. Живыми на тот момент остались все, но вот эти двести с лишним человек по неизвестной причине сохранили рассудок. Они были единственными на Земле людьми, видевшими результат своего труда. У них хватило мужества и умений до появления спецподразделения снять показания со своих собственных мозгов и сравнить результаты с тем, что они получили у тех, кто пострадал от взрыва. УРОВЕНЬ ИХ ИНТЕЛЛЕКТА ВЫРОС — ПРИЧЕМ ПРОПОРЦИОНАЛЬНО ТОЙ ПОТЕРЕ РАССУДКА, КОТОРУЮ ПОНЕСЛА ОСТАЛЬНАЯ ЧАСТЬ ПЕРСОНАЛА ЦЕНТРА. Этого не мог представить себе никто…

Алекс опустился на пол и сел по–турецки. Рассказ Марии полностью поглотил его. Пару раз он слышал гул вертолета вдалеке, но даже не обратил на него внимания.

— Потом их всех поместили…в резервацию. Уровень интеллекта неуклонно повышался, люди обретали новые способности — к телекинезу, телепортированию, предсказыванию погоды, всего не перечислишь… И тогда нашелся Иуда…Так всегда бывает. Он придумал какую–то штуку, которая напрямую подключалась к срединному нерву на правом предплечью; при помощи специального устройства процесс прогрессирования интеллекта подавлялся — но не более, чем на двое суток. И надо было повторять процедуру Воздействия снова.

— Но ведь можно… Всегда можно отказаться! — возмущенно сказал Локридж и тут же пожалел о сказанном — сам он ни разу за всю свою жизнь не заикнулся о том, чтобы не выполнить ежедневную процедуру.

— Можно, — устало кивнула Мария. — Но об этом очень быстро придется пожалеть. Они внедрили в программу Воздействия элемент зависимости — выдержать невозможно, что–то типа кибернаркотика. Мой муж перед… Перед смертью… Короче, он понял, что выбор был невелик — можно было подсесть на солормин, он снимал эту зависимость. Но не мне объяснять последствия…

Алекс покачал головой и закусил губу. Мария продолжила:

— Я иногда думаю, почему все–таки выживших не уничтожили. Почему дали родиться нам — детям, у которых способности, приобретенные родителями, оказывались врожденными. Почему дали этим детям создать свои семьи… Конечно же, мы были нужны для всякого рода экспериментов над личностью, сознанием и интеллектом. Но нас нельзя было допускать до общения с окружающим миром. И ОНИ СДЕЛАЛИ ВАС.

Локридж напрягся. Сейчас будет что–то о нем…

— Они пришли в наши дома и забрали двадцать четыре мальчика. Матери бились в истерике на порогах своих домов — а детей прятали в танки и стреляли в воздух, отпугивая безутешных родителей. Спустя несколько лет вы вернулись — в камуфляжах и бронежилетах, с автоматами и гранатометами, на танках и вертолетах. И вы встали кольцом вокруг Лос–Аламоса — со сверхинтеллектом и уничтоженной памятью. Вы оградили мир от нас — или нас от мира. А время от времени вы приходите в наши дома, как много лет назад, и забираете кого–нибудь — для очередного эксперимента…

Локридж вдруг встал и пытливо взглянул в глаза Марии.

— То есть — мы тоже часть эксперимента?

— Скорее — часть катастрофы. Возможно, что я сегодня стреляла в собственного брата…

Алекс зачем–то поправил ремень, каску, отвернулся — в глазах защипало.

— А ведь мы просто хотим быть сами собой, а нас заставляют принимать из Сети очередную порцию «интеллектуального тормоза». Крис сумел преодолеть киберзависимость — это первый шаг к свободе. Мы не хотим быть подопытными кроликами, мы не хотим погибать от пуль, выпущенных…

Локридж понял. Он достал из кармана аптечку, протянул Марии.

— Держи. Тебе пригодится. Вот еще компас и фляга. Доберись до леса, сохрани все, что тебе доверил Кристиан.

Они вышли на свет. Дождь прекратился. В очередной раз затарахтел вертолет.

Локридж подтолкнул Марию в спину.

— Тебе пора!

Женщина недоуменно смотрела в глаза солдата. Потом прикоснулась к его исцарапанной руке, нежно провела по ней пальцем.

— Спасибо!

Алекс отвернулся от нее в ту сторону, откуда должен был показаться вертолет. За спиной быстро удалялись шаги…

Локридж выбрал место поудобнее, лег, положил рядом с собой пару гранат, откусил от сухарика кусочек, выплюнул — уж больно он драл пересохшее горло, а фляга сейчас у Марии.

Глубоко вздохнув, он произнес:

— Беги… Сестра…

А потом взял в прорезь прицела опускающийся вертолет.

THE END.

На висках выступили вены. Ева полулежала в шикарном кожаном кресле в паре метров от экрана монитора. Закрыв глаза, она парила в призрачном выдуманном пространстве; тело медленно извивалось, волна спускалась откуда–то с затылка к кончикам пальцев на ногах. Периодически руки поднимались с подлокотников, чтобы аккуратно проникнуть за отворот блузки, туда, где маленькими бусинками затвердели соски. Тихий стон срывался с губ от нежных прикосновений к своему телу; она проводила кончиком пальца от подбородка к ложбинке между грудей.

Вскоре одежда показалась ей тесной. Из блузки она выскользнула очень профессионально, словно этот трюк оттачивался не один месяц. Просто вдруг она оказалась в одних тонких узеньких трусиках, явив взору того, кто мог бы сейчас с ней находиться (но она была совершенно одна!) роскошное молодое тело, покрытое мелкими бисеринками пота.

На животе (даже не на животе, а в совсем опасной близости от одной из самых сильных эрогенных зон) обнаружилась маленькая присоска со скрывающимся под ней тоненьким проводком. Этот проводок аккуратно перекидывался через бронзовое от искусственного загара бедро и уходил к компьютеру. Ева, прекрасно помня о его существовании, просунула холеные пальцы под кружево трусиков.

Стон… На корпусе засветился красный светодиод, говоря об активности винчестера. Компьютер зашелестел, на экране заметались разноцветные образы, перетекающие один в другой.

Постепенно стоны становились похожими на хрип; возбуждение довольно медленно, но верно достигало максимума. Ева превратилась в натянутую струну, ожидающую взрыва. Пальцы не останавливались, язык часто облизывал пересохшие соленые губы; она несколько раз вздрогнула, будто от удара электрического тока.

Компьютер продолжал работать. Ева убрала левую руку с груди; как зомби, протянула её к клавиатуре и нащупала «Enter». Она уже была близка к оргазму — к одному из самых сильных оргазмов в своей жизни.

— А–а-а!.. — едва не закричала она, когда волна горячего удовольствия хлынула между ног и стала подниматься все выше и выше, охватывая все тело…

«Пи… Пи… Пи…» — какой–то посторонний звук вмешался в происходящее. Ева хлопнула всей ладонью по клавиатуре — там, где была нужная клавиша. Ничего не произошло. Она будто провалилась в прорубь — все тепло и дрожь, созданные её умелыми пальцами, оборвались и заставили открыть не видящие пока ничего глаза. Сквозь туман и слезы удовольствия выплыло пятно монитора.

«Синий экран смерти».

Система умерла в самый неподходящий момент, не выдержав поставленных перед ней задач.

— С–сволочь… — прошипела гадюкой Ева, еще не до конца осознав, что произошло. — Нет…

Она схватила присоску и оторвала её от нежной, влажной кожи живота.

— Нет! — закричала она, словно от звука её голоса компьютер мог ожить и выполнить ей задуманное. — Этого не может быть! Не сейчас! Не–сей–час!

Она повторяла это размеренно–бешеное «Не–сей–час!» бесчисленное число раз, колотя слабыми кулачками по подлокотникам кожаного кресла, пропитавшегося её потом. А затем она в порыве гнева разорвала на себе трусики и швырнула их в экран. Шелковое кружево неаккуратно повисло на одном из углов монитора, напоминая бинт…

Главным пристрастием Антона Верника в мире искусства был Аль Пачино. Каждый новый фильм с его участием становился событием, которое он обсуждал сам с собой и со своими друзьями в Интернете не один день; любая прошлая работа великого мастера едва ли не конспектировалась, все его слова, жесты и поступки копировались и переносились в жизнь. Ради Пачино Антон выучил огромное количество сленговых выражений и смотрел кино на DVD без перевода.

Лица актера взирали на Антона утром и вечером со стен его квартиры; на экране компьютера поочередно сменяли друг друга обои с изображением Аль Пачино. Сложно было дать однозначный ответ на вопрос — что же так привлекало молодого, перспективного сотрудника компании средней руки по настройке программного обеспечения (в миру «Компьютерной скорой помощи») в драматическом гении Голливуда. Сам Антон никогда не вдавался в подробности — он просто смотрел фильмы с его участием и не мог оторвать взгляд от проникновенных глаз, смотрящих в камеру с пристрастием.

Сегодня — «Море любви». Антон протянул руку на полку, где в ряд стояли все фильмы с его любимым актёром и уже хотел было взять «Запах женщины», но что–то его остановило — указательный палец скользнул вдоль дисков, едва задевая их, и наткнулся на один, выступающий из аккуратного ряда. Это и было «Море любви», собравшее много всяких призов, но не получившее заветного «Оскара» (к слову сказать, фильм как таковой на «Оскара» не тянул — неизвестно еще, чем бы дело закончилось, не будь там Пачино). Диск аккуратно лег в лоток, тихое жужжание предварило появление изображения.

Серийный убийца. Вечная тема для Голливуда, практически неисчерпаемая. Уж сколько их было — начиная с Джека–Потрошителя (чего стоила только картина «Из ада» с великолепным, утонченным Джонни Деппом — которому, правда, далеко до великого Пачино). Всех находят с пулей в башке, уткнувшимися в собственную постель, абсолютно голых… По какой причине Аль Пачино решил играть в этом фильме? Его детективы и боевики, конечно же, великолепны (вспомнить только «Схватку» или «Крестного отца», ставшего хрестоматийным) — но вот сама тематика «Моря любви», поиск преступника, сюжет, местами достойный кисти мастера вроде Конан–Дойля — все это было не очень свойственно для актёра, взявшего на себя труд исполнить роль Френка Келлера.

Антон, взяв в правую руке блюдце с солеными сухариками, а в левой умудряясь удерживать бутылку «Невского» и пульт от телевизора, внимательно смотрел на экран. Иногда он именно так смотрел фильмы с Пачино — зная многие диалоги наизусть, помня все повороты сюжета, он разглядывал лица, жесты, повороты головы, походку, слушал английскую речь своего кумира. Ему очень хотелось стать таким, как он; или нет, не таким, как он сам, а как его герои — жестоким и всемогущим, как дьявол, нанявший себе адвоката, или таким же, как слепой полковник в «Запахе женщины» — одновременно циничным и справедливым.

Действие разворачивалось в фильме не особенно стремительными темпами. Расследование, начатое Келлером, было еще довольно далеко от завершения, когда Антон обратил внимание на маленький диалог между детективом и его подопечной, выступавшей в роли главной подозреваемой, которую великолепно сыграла Эллин Баркин.

« — … Иногда пахнет дерьмом, но я все равно люблю свой район…

— Это только кажется, что все спокойно — а в прошлом году здесь было три убийства. Одно вон там, рядом с той вывеской, второе — через неделю во–он в том доме на втором этаже, а еще через два месяца — на третьем.

— Ну просто обитель зла какая–то…»

Антон услышал в этом диалоге скрытый подтекст, который можно было рассматривать по отношению к чему бы то ни было как пророческий — «я люблю свой город», «я люблю свою работу» — а потом… «Это только кажется, что все спокойно…»

Сухарики постепенно таяли на блюдце, пиво убывало, а Аль Пачино продолжал творить чудеса лицедейства на экране телевизора…

Когда зазвонил телефон, фильм почти подходил к концу. Антон протянул руку к трубке и услышал знакомый голос своего коллеги по работе.

— Привет, Антон. Это Лукашин, узнал?

Антон кивнул, а потом понял, что надо ответить:

— Да, узнал, Виталий. Что так поздно?

— Да дело тут есть… — начал Лукашин, и Антон сразу понял, что придется куда–нибудь ехать. Таким тоном могли начинаться только разговоры об этом — да еще о том, чтобы занять кому–нибудь денег.

— Говори, не тяни кота за хвост, — поторопил Антон собеседника, поставив фильм на паузу.

— Я понимаю, не царское это дело, — продолжал нудеть на том конце провода Виталий. — Просто больше не к кому обратиться.

— Денег у меня нет, — сразу отрезал один из вариантов развития разговора Антон.

— Да ну тебя, Верник, — рассмеялся Лукашин. — Денег я тебе сам могу дать…

— Дай.

— Сколько?

— Что тебе надо? — не выдержал Антон, повысив голос. В деньгах он не нуждался.

— Короче, тут ушли уже все, а у меня срочный вызов в Большой Девятинский…

— Кто оплатит? — сразу сообразил Антон. — И вообще — давай совсем уже близко к делу.

— Оплатит лично директор, это он рекомендовал именно тебя, — в голосе Лукашина проскользнули какие–то не понравившиеся Антону нотки. С этим вызовом было явно что–то не так. — Ведь у нас только ты умеешь работать с женщинами бальзаковского возраста. Ну, и потом, она просила лучшего…

— Подхалим… У тебя что, АОН еще и возраст звонившего определяет? — ехидно спросил Антон, несколько заинтригованный. — И ты вот брякаешь, а сам–то хоть знаешь, что такое «бальзаковский возраст»?

— Ну… — смутился Лукашин. — А сколько это лет?

— А по голосу сложно было определить?

— Вот в этом–то все и дело, — Виталий замолчал надолго. (Верник тем временем успел снять фильм с паузы, просмотреть почти минуту — и поэтому вновь возникший в трубке голос Лукашина чуть ли не напугал его). — Там что–то не в порядке было с голосом… Она так орала, так орала…

— В смысле? — оторвавшись от Аль Пачино, спросил Верник.

— Ну, в прямом — как будто это я ей компьютер сломал. И все время повторяла — «Не сейчас!» Как заводная просто, раз двадцать. А дышит, как паровоз, словно за ней бежал кто. Ну, или будто прям с постели подскочила, из–под…

— Детали меня не интересуют, — оборвал Лукашина Антон. — То есть, интересуют, но не эти. Адрес?

Лукашин продиктовал. Оказалось, далековато.

— Честно сказать, я такси вызвал раньше, чем тебе позвонил, — виновато добавил Виталий. — Так что…

— Ферштейн, — кивнул Верник. — Лишь бы он меня потом обратно доставил. Ну, пока, диспетчер.

Он положил трубку и с тоской взглянул в экран телевизора, где в стоп–кадре неподвижно застыл Аль Пачино. Досмотреть была не судьба.

Встав с кресла, он прошел в другую комнату, где, в отличие от зала, царил рабочий беспорядок — компьютер на столе, компьютер под столом, пара мониторов, небольшая спутниковая антенна на подоконнике, масса проводов — по делу и не по делу… У дверей на видном месте стоял «дипломат» — внутри был ноутбук, внешний модем «Zyxel» и набор самых необходимых дисков. Машинально проверив свою почту и отправив пару коротких сообщений в форумы, он взял «дипломат», взглянул на часы, вздохнул и вышел в подъезд…

Судя по тому, как выглядела входная дверь — там, за дверью, скрывалась шикарная квартира. Итальянская, металлическая, с тремя замками, огромным телескопическим «глазком» — на танке не въедешь!

Антон сверился с адресом, который записал со слов Лукашина на маленький клочок бумажки (ох уж эта любовь к «наладонникам»!) — все верно. Протянул палец к звонку — и не успел нажать, как там, по ту сторону раздались цокающие быстрые шаги, забренчали ключи, и дверь распахнулась, едва не ударив Антона в нос. Верник вовремя отскочил за створку и увидел высунувшуюся наружу голову женщины.

Ее пронзительные глаза быстро оглядели площадку перед дверью, не заметили Антона; дверь с грохотом закрылась, но Верник успел услышать: «Чертов сервис, ждешь их до второго пришествия!», произнесенное с такой ненавистью, что заходить в квартиру вообще расхотелось. На секунду проскользнула мысль — а не уйти ли нафиг отсюда, сославшись на то, что таксист не нашел дом. Потом вспомнил, что не найти такой дом можно только в сильном алкогольном опьянении — практически центр города, Новый Арбат — и протянул руку к звонку во второй раз.

Звук оказался неожиданно мелодичным — не чета тому голосу, который принадлежал хозяйке. Вновь стук каблучков, скрадываемый, по–видимому, ковровой дорожкой, снова щелчки замков. На этот раз Антон был более предусмотрительным — он отошел на пару шагов назад, встал прямо напротив двери и оказался точно перед лицом хозяйки, распахнувшей дверь со свойственной ей в походке и суждениях стремительностью.

По части бальзаковского возраста Лукашин ошибался, но не намного. Женщине было около тридцати лет, она была полна сил и энергии, глаза метали молнии. Прежде чем пустить Антона в квартиру, она внимательно осмотрела его с ног до головы, от чего Вернику стало очень неуютно; потом она на пару секунд задержала взгляд на его «дипломате», хмыкнула и распахнула дверь полностью.

Верник, уже собравшийся сделать шаг внутрь, застыл, занеся ногу для шага. На хозяйке квартиры был тонкий розовый пеньюар, отделанный чем–то похожим на мех такого же цвета; под пеньюаром не было НИЧЕГО.

— Вы будете заходить или нет? — нетерпеливо спросила женщина, ни на секунду не задумавшись над тем, что же смутило мастера. — Время не ждет.

Она махнула рукой в коридор. Верник отвел глаза в сторону и прошел мимо, на мгновенье окутавшись облаком непонятной смеси запахов, исходившей от нее — что–то из очень дорогих духов, сладких и приторных, наслоившихся на запах пота. Это было единственное, что отталкивающе подействовало на Антона. Все остальное заставляло его молодую, по–весеннему неустойчивую психику трепетать и путать мысли.

Остановившись возле вешалки, он снял куртку, поставив «дипломат» на пол, разулся (хозяйка подтолкнула ему тапочки, он сделал вид, что не заметил — с детства ненавидел в гостях надевать чужую обувь). В зеркале напротив отразилась фигура хозяйки; она, совершенно не замечая особенностей своего одеяния, заглядывала в одну из комнат. Пеньюар кокетливо распахнулся, открывая обнаженную грудь. Верник отвел глаза; пару раз дернулась щека.

Ему вдруг пришло в голову одно из наставлений директора — мастера из различных сервисов, в том числе и из компьютерного, очень часто подвергаются сексуальным домогательствам одиноких женщин; с такими особами надо держать ухо востро и избегать всяческих заигрываний и приставаний, ибо впоследствии от обвинения в изнасиловании не отмажет уже никто. А спорить с директором в подобных вопросах было крайне и крайне глупо. Антон краем глаза посмотрел на хозяйку — на первый взгляд она на подобные обвинения не тянула. Но кто ж их знает, этих непредсказуемых женщин…

— Молодой человек, не пора ли!.. — нетерпеливо махнула рукой куда–то вглубь большой комнаты хозяйка. — Время идет!

— Да, конечно, — вышел из ступора Антон, поднял «дипломат» и прошел туда, куда показывала женщина. Комната оказалась на удивление скромно обставленной — кроме компьютерного стола в углу напротив окна и какого–то непонятного прибора, подключенного к этому компьютеру, не было практически ничего; только огромное кожаное кресло в самом центре под небольшой, симпатичной люстрой.

Остановившись на пороге, Верник осмотрелся. Окна закрыты довольно плотными шторами темно–красного цвета; на полу темно–бордовый ковер с геометрическим узором. На стенах, покрытых жидкими обоями с опять–таки вездесущим красноватым оттенком — несколько картин с непонятными абстрактными фигурами.

Кресло, в принципе, выпадало из общего тона. Как и компьютер. Вообще, в этой комнате идеально смотрелась бы большая кровать, покрытая красно–черным постельным бельем, а в центре кровати должна была лежать в шикарном розовом пеньюаре… Вот в таком… И нахрена здесь комп — да еще с какой–то приблудой, напоминающей передвижную рентгеновскую установку?

— Чуть быстрее, — настойчиво пихнула хозяйка в спину Антона. — Вы ведь еще даже не знаете, в чем здесь дело, сколько понадобится времени — а уже отдыхаете, как после тяжелой работы.

— Извините, — развел руками Антон и подошел к компьютеру. — Так в чем суть проблемы?

Хозяйка обошла вокруг него на расстоянии метра, внимательно глядя на мастера. Потом она опустилась в кресло и положила руки на подлокотники; глаза её закрылись. Несколько секунд Антон думал, что так и не дождется от нее никакой информации, однако он оказался неправ — она внезапно открыла глаза и, глядя прямо перед собой, произнесла:

— Я здесь занимаюсь… Некими экспериментами, скажем так. В подробности вдаваться не будем, молодой человек. Все мои работы проходят при участии вот этого приспособления (она махнула рукой на устройство, занимающее угол, противоположный компьютеру).

Антон медленно согласно кивал, будто видеть подобные «приспособления» было для него привычным делом (тоже одно из правил, внушенных ему их директором — никогда не показывай, что ты чего–то не знаешь, вполне возможно, что ты этому научишься именно сегодня). Хозяйка на него не смотрела; её взгляд был устремлен прямо перед собой.

— По вполне объяснимым причинам, — продолжала она тем временем, — компьютер работает под управлением Windows 98. Вы слышали что–нибудь об этом? — внезапно спросила она у Антона. Тот даже не нашелся сразу, что ответить — настолько неожиданным оказался этот вопрос. Он глупо раскрыл рот и попытался выдавить из себя хоть что–нибудь (он, конечно же, не гений, но черт побери, не до такой же степени!). хозяйка хитро скосила глаза на него и неожиданно рассмеялась — правда, всего на пару секунд.

— Шутка, — оборвала она сама себя. — Продолжим. Во время моих экспериментов компьютер обрабатывает довольно большие массивы крайне специфической информации. Все вопросы потом, — предупредила она попытку Антона вставить слово в её монолог. — В самом начале моей работы возникало множество проблем, связанных с отладкой программного обеспечения…

Верник слушал её речь, как музыку. Ему казалось, что присутствует на лекции в своем родном институте информатики. Он теперь уже не понимал, зачем его сюда пригласили — ведь похоже, что хозяйка квартиры разбирается во всех вопросах в достаточном объеме.

— …Постепенно — а это продолжалось около полугода — таких проблем становилось все меньше. Программа, управляющая этим (она снова махнула рукой в другой угол), становилась все лучше. Но, как вы понимаете, молодой человек, камнем преткновения оставался незыблемый фрагмент всей этой системы — сама операционная система.

Она встала с кресла, повернулась к Антону лицом.

— Она не справляется с тем видом работы, с которым я имею дело. Сегодня система рухнула в самый неподходящий момент (по её лицу пробежала тень гнева). Я… Я хочу, чтобы вы, молодой человек…

Антон все–таки решился спросить:

— Простите, но, судя по вашим речам, вы и сама…

— Меня, между прочим, Ева зовут, — неожиданно представилась она. — Я сама ни черта не могу. И если вы… Ты думаешь, что мои разговоры и мои познания… Короче, все это я знаю с чужих слов; просто иногда необходимо в нужных кругах прихвастнуть — чтобы уж совсем не выглядеть белой вороной.

— Согласен, — кивнул Верник, зная и за собой подобную слабость — потрепаться о чем–нибудь, имея об этом самое отдаленное представление… — А я, между прочим, Антон.

— Короче, Антон, — склонив голову набок и хитро прищурившись, сказала Ева. — Сегодня у меня должен был быть очередной… Эксперимент. И он состоится. Тебе понятна задача?

Антон кивнул.

— Вы будете присутствовать? — поинтересовался он у Евы.

— Надо? — спросила она в ответ.

— Я поставлю вам Windows XP, — произнес он как можно более равнодушным тоном. — Как вы к этому отнесетесь?

Ева прикусила губу.

— Ты тоже об этом…где–то читал? — зло спросила она. — Или соображаешь?

Она уже поняла, что её манера общения не прокатила. Пыталась отомстить.

— Соображаю, — коротко ответил Антон. — Что–нибудь нужно сохранять или можно все начисто делать?

— Все, что мне необходимо для работы, я переписываю на матрицы. Сама программа у меня тоже хранится отдельно. Делайте, как сочтете нужным. Сколько нужно времени?

Она снова перешла на «вы» — это не очень понравилось Антону, тем более что уже больше пяти минут он не мог оторвать взгляда от её груди.

— Ну, я не знаю еще, какой у вас компьютер… В среднем час–полтора. Плюс настроить вашу программу и вон ту железяку… — Верник кивнул в сторону «приспособления».

— Ваше дело — установить систему, — отрезала Ева. — И все. После этого можете молча собираться и уходить. И нечего пялиться! — крикнула она, отчего у Антона сердце в пятки ушло, он смутился и испугался одновременно.

Ева крутнулась на каблучках домашних туфель и вышла из комнаты. Верник проводил её взглядом — то ли завистливым, то ли грустным; он сам не понял, как посмотрел ей вслед. Отругав про себя Лукашина с его несвоевременным заказом, он взялся за работу.

И, как всегда, работа поглотила его целиком.

Он восторженно бормотал себе под нос названия комплектующих этого поистине навороченного компьютера, поражался его скорости, объему памяти и диагонали монитора. Работа продвигалась довольно быстро. Отформатировав винчестер, он запустил установку Windows; его взгляды постепенно приковала та установка, к которой от компьютера тянулись провода.

Аккуратно выглянув в коридор и не обнаружив там Евы (ее бормотание — а, может быть, телевизора — слышалось откуда–то из глубин огромной квартиры), Антон, периодически поглядывая на монитор, приблизился к устройству. Его назначение было абсолютно непонятно.

В основе всего располагалась довольно большая тумба на поворотной платформе; выше — несколько блоков, напоминающих раздельный музыкальный центр, как и показалось Вернику вначале. К музыке это, судя по всему, не имело никакого отношения.

Провода проникали в каждый из блоков; на передних панелях тускло отражали свет люстры погасшие табло. Сенсорные панели со множеством кнопок не говорили Антону ни о чем, напоминая почему–то микроволновку. Он осторожно провел рукой над кнопками, не прикасаясь к ним.

На самом верху сооружения стоял довольно большой монитор — жидко–кристаллический; наверное, очень дорогой. Наименование фирмы, отметившейся на лицевой панели, было Антону неизвестно, что сразу же вызвало уважение — ничего похожего на Китай, скорее всего, какой–то неведомый Вернику брэнд. Вообще, все это вызывало ощущение медицинского прибора — даже цвет всей установки, ослепительно белый, не имел ничего общего с офисной техникой.

Увлекшись, он едва не пропустил момент, когда Ева вошла в комнату проверить ход работы — краем уха он уловил шорох пеньюара и быстро вернулся поближе к компьютеру. Она вошла неслышно — босиком. Это было неожиданно, Антон машинально опустил глаза вниз и отметил красивый сверкающий лак на ухоженных ногтях.

— Сколько мне еще ждать? — нетерпеливо спросила она.

Антон развел руками и покачал головой.

— От меня сейчас мало что зависит, вы же понимаете… Около сорока минут — до момента, когда вы сможете сесть за компьютер, — объяснил ей перспективу Верник.

Ева хмыкнула и внимательно посмотрела на Антона.

— Ладно, я все понимаю, — угрюмо ответила она. — Не совсем же я дура. Устал?

Антон замер. «Сейчас предложит расслабиться, а потом скажет, что расплатилась…» — проскочила крамольная мысль.

— Кофе? — тем временем спросила Ева.

Верник, признаться, не сразу услышал её вопрос. Он на пару секунд провалился куда–то в свой мир, где на разных полочках сознания хранились сведения о женщинах подобного поведения. Ева повторила:

— Кофе, мальчик?

«Все, попал», — признался сам себе непонятно в чем Верник и молча кивнул. Ева щелкнула пальцами и вышла. Антон облизнул пересохшие губы — её роскошное тело волновало парня все больше и больше, а запах духов очистился от неподходящих для красавицы примесей и дурил рассудок.

Вернуться за компьютер он себя заставил. Опустившись в кресло, он всмотрелся в происходящее на экране. Полоска инсталляции достаточно быстро ползла к финишу. Компьютер, действительно, был хорош. Если принять во внимание ту штуку, что стояла в углу — то внутри компа находились, видимо, не менее крутые детали.

— В чем суть брэнда? — услышал он голос из–за спины — Ева, как кошка, подкралась незаметно и опустила на подлокотник маленькую чашку кофе, расточающую густой приятный аромат. — В гарантии, Антон, не мне вам объяснять…

«Она, что, мысли читает?» — поразился попаданию собеседницы в точку Верник.

— Согласен с вами, Ева, — кивнул Антон, не отрывая взгляд от её колен — точеной, совершенной формы. — Я смотрю, вы все–таки достаточно подкованы — так, может, вам преподать несколько уроков, и вы сможете делать все это сами?

Антон сказал все это и тут же поразился собственной наивности — зачем этой фотомодели какие–то уроки? Она вызовет сюда самого Билла — и он будет только рад ползать у её ног, втыкая кабели вместо портов себе в ноздри!

— Я подумаю, Антон. Ты пей, пей — в маленьких чашечках кофе быстро остывает.

— Я не люблю горячий, — машинально соврал Верник. — С детства.

Ева улыбнулась.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать один.

— Давно за компьютером?

— Лет шесть уже, — не без гордости ответил Антон.

— Профессионал?

— Пока никто не жаловался, — пожал Верник плечами.

— Ну–ну, — покачала головой Ева и посмотрела на экран. — Там, похоже, надо перезагрузиться.

Антон оторвался от её фигуры, которую лапал глазами сам того не замечая, взглянул на монитор и пощелкал «мышкой». Он спиной ощущал взгляд Евы; ему показалось, что она уже не так раздражена, как при встрече.

— Ну вот, почти все закончено, — развел руками Верник. — Тут еще нужно кое–что поправить…

— Зачем? — напряглась Ева.

— Вы же знаете, что у Майкрософт не все так хорошо по умолчанию, как хотелось бы… Вот некоторые же рождаются с такой фигурой, как у вас, а многим…

Антон замолчал. Он понял, что сделал наглый комплимент, в котором тут никто не нуждался. Однако реакция была достаточно неожиданной — Ева расплылась в улыбке и кокетливо наклонила голову:

— Ох, Антон, я, конечно, не Майкрософт. У меня по умолчанию все очень даже ничего — это мне многие говорили. Ладно, настраивай, не буду тебе мешать… Своей фигурой… — шепнула она себе под нос, уходя, но Антон её услышал, покраснел и сжал «мышку» так, что будь она живой — пискнула бы обязательно. Перед смертью.

Он прошелся по реестру, системным службам, автостарту, драйверам — при этом не решаясь попросить Еву разрешить ему настроить ту штуку, что тревожила его кибер–сознание. Где–то за стеной заиграла музыка — Ева включила «Серебряный дождь».

И вот тут–то Антона осенило.

Он воровато оглянулся по сторонам, вслушался в тишину коридора. После чего вытащил из своего «дипломата» диск с не совсем законными утилитами. Недолго думая, он засунул ей «трояна», почистил реестр еще раз и сунул диск на место.

Спустя пару секунд в проему арочной двери вновь появилась Ева. Оперевшись на стену, она внимательно смотрела Антону в глаза. Вернику стало не по себе.

— Интересно? — Ева кивнула в сторону установки в углу.

Антон сделал вид, что ему все равно. Хозяйка ухмыльнулась:

— Знаю, что интересно, — она махнула рукой куда–то вверх. Верник поднял глаза и увидел под потолком маленькую камеру видеонаблюдения. По спине пробежала волна холода.

«Она видела, как я доставал диск… Но ведь она не может знать, для чего», — тут же успокоил себя Антон и проглотил тугой комок слюны.

— Твоя новая Windows — надежнее? — спросила Ева. Антону показалось, что она немного под хмельком.

— Да, — ответил он. — И это не только мое мнение. Оно достаточно объективное…

— Кофе допил? — короткий, но очень красноречивый вопрос.

— Допил, — Антон поднялся с кресла и принялся собираться. — Я вызову такси? — кивнул он в сторону телефонной трубки, висящей на стене. Ева согласно прикрыла глаза, демонстрируя великолепные ресницы.

Такси прибыло через пять минут. Антон вышел в прихожую, обулся и повернулся к хозяйке. Та протянула ему несколько купюр — точно по ночному тарифу.

— Спасибо, Антон. И не смотри на меня так — я и так практически раздета, так ты с меня последнее снимаешь.

Верник смутился и, пятясь и спотыкаясь, спиной вперед вышел на площадке. Дверь захлопнулась. Антон взглянул на нее, словно пытаясь запомнить на всю жизнь.

— Скоро она настроит свою иноземную балалайку… Надо поторопиться домой.

Внизу, у подъезда, уже сигналил таксист, как всегда, уставший ждать…

Ева прошла в комнату и опустилась в кресло, которое еще хранило тепло Антона. Положив руки на подлокотники, она чуть не смахнула чашку с недопитым кофе. Взяла её в руку, понюхала — аромат стал послабее, кофе уже остыл. Осторожно опустила чашку на пол рядом с креслом, взглянула на экран.

Новая операционная система была явно попривлекательнее внешне — но кому, если не Еве, знать, что внешность порой обманчива…

— Если и ты мне выкинешь нечто вроде сегодняшней шутки… — погрозила она кулаком монитору. — Тогда моим планам будет не суждено осуществиться — а этого никак нельзя допустить.

Сходив в другую комнату, она взяла из сумочки кредитную карточку, подключилась к Интернету, выполнила небольшую финансовую операцию, после чего взяла с компьютерной стойки один из дисков — неприметный, неподписанный. Но ей не нужны были никакие опознавательные знаки; этот диск она нашла бы в полной темноте среди сотен похожих…

Вставила его в дисковод, запустила установку программы. Внезапно ожил прибор в углу — прогудел низким, басовитым звуком, засветился голубым экраном, заблестел сенсорами, подсвеченными изнутри. И, отзываясь на привычный звук, напряглись и стали каменными соски её не знавших ребенка грудей…

На скулах заходили желваки. Она ненавидела этот чертов рефлекс, но зависела от него, как наркоманка. Да и какая женщина в её возрасте не думает о сексе! Но у Евы о плотских утехах были несколько иные представления…

Она встала, скинула пеньюар и осталась полностью нагой. Блики красноватого света играли на её коже; она вышла в коридор к огромному, до потолка, зеркалу и невольно залюбовалась собой. Все было на месте и в достаточном объеме и количестве; длинные волосы падали на её плечи, ни единой морщины на ухоженном теле, втянутый животик («Осталось пятно от присоски!»), округлые бедра… Девяносто–шестьдесят–девяносто.

— Как я все это вытерпела? — спросила она себя. — Четыре года… Даже больше. Почти пять. Кто ответит на этот вопрос? И вообще — кто за это все ответит?

Она провела пальцами по зеркалу, очерчивая контур отражения своего лица. Прошла на большую светлую кухню, взяла недопитый фужер шампанского и пригубила самую малость. Потом покрутила искрящуюся жидкость в руке и залпом допила.

— Как сейчас помню — у Дика всегда получалось лучше после принятия спиртного…

Она наполнила фужер снова до краев, пена хлынула на стол. Ева выпила еще, поморщилась — пузырьки ударили в нос, заставили выступить слезы на глазах.

Когда бутылка оказалась наполовину пуста, Ева со звоном опустила бокал на барную стойку.

— Пора, — сказала она сама себе; её неловко качнуло, она ухватилась за край стола. — Алкоголь всегда усиливал желание…

Она вернулась в кресло. На этот раз села достаточно тяжело, безо всякого изящества — ноги уже держали довольно плохо. Ева вдохнула — глубоко, через нос; её всегда возбуждал запах собственного тела.

— Стоит начать? — дурашливо спросила она у самой себя. — Само собой…

Она послюнявила кончик среднего пальца правой руки и опустила его между ног. Через несколько минут она поняла, что забыла подключить электроды. Прервавшись с сожалением, граничащим с безумием, она приподнялась с кресла, прилепила над лобком присоску, щелкнула у основания кресла тумблером, включив «ноль», и с увлечением продолжила свое занятие.

Вновь, как всегда, из полуоткрытого рта раздавались протяжные стоны, достойные саундтрека к порнофильму; тело периодически сотрясали судороги; тонус разгибателей заставлял шею гнуться назад, пальцы свободной руки были распрямлены и даже больше — разогнуты чуть ли не в дугу, что говорило о максимальном возбуждении. Кресло заблестело от пота; каким–то краешком охваченного наступающим оргазмом сознания она помнила о цели всего происходящего, рука протянулась к клавиатуре…

В прошлый раз на этом месте система зависла. Сейчас этого не произошло — честь и хвала корпорации Билли! Нажатие клавиши «Enter» было корректно обработано и совпало с криком, сорвавшимся с губ…

Устройство на другом конце провода, идущего от тела Евы в комп, а оттуда к одному из блоков на белой тумбе, издало тоненький писк, на экране пробежали строки служебной информации; Ева застонала долго, протяжно, постепенно затихая. Из верхнего блока, на котором было меньше всего каких–либо кнопок, выехал лоток со сверкающим золотом диском.

«Record is completed, ready to use. Superb, baby!»

Эту фразу придумал Дик — «Великолепно, детка!» Он всегда грешил заморским языком, несмотря на то, что эта штука, которую он придумал, прекрасно понимала русскую речь — в смысле, буквы.

Ева стерла пот со лба. Разлепила веки, словно чугунные после вспышки страсти, посмотрела на эту строчку на экране, несколько раз кивнула головой и задремала, забыв отключить электрод.

Диск, ненадолго забытый, лежал, посверкивая, в лотке. На его дорожках, с плотностью до шестисот на одном миллиметре, был сейчас записан оргазм Евы — во всех подробностях, начиная с частоты пульса и заканчивая эмоциональным пиком в наивысший момент наслаждения. Семьсот пятьдесят мегабайт чистого кайфа. Золотая матрица (Дик никогда не доверял другим). Экстаз, увековеченный лазером. Любовь и ненависть, страсть и порок, стоны, крики и шепот, бред и великая истина. Океан чувств. Море любви.

И НИКТО В МИРЕ ЕЩЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО ОРГАЗМ МОЖЕТ СТАТЬ ФАЙЛОМ.

Ева тихо дремала в кресле, свернувшись калачиком, не замечая во сне прохлады и своей наготы. Ей снился Антон, мастер из «Компьютерной скорой помощи». Он пил с ней шампанское, закусывал «Рафаэлками», рассыпая кокосовые стружки по полу и убеждал, что Windows XP — самая лучшая поза в «Камасутре»…

Антон вернулся домой через полчаса после работы у Евы — такси задержали на одном из постов ГИБДД для проверки багажника. Опять кого–то застрелили среди этого праздника жизни, искали киллера; Антон даже не заметил остановки, молча протянул документы в окно «Волги» (без паспорта в Москве было сложно шаг ступить уже много лет). Пока ДПС–ник просматривал водительские права, паспорт пассажира и заглядывал в багажник, у Верника из головы не шла Ева.

Там было что–то не очень хорошее; прямо скажем, её непонятная установка тянула на криминал. Сейчас, уже покинув её квартиру, он вспоминал некоторые детали, там не бросившиеся в глаза по причине своей обыденности. Пара «Плейбоев», лежащих под компьютерным столом; несколько тоненьких книг по психологии (названия не отложились в голове у Антона, но суть он схватил верно — слово «психология» в них встречалось, практически в каждой). Учебник по работе в Интернете; бездарный по сути, но все–таки необходимый людям, ничего в этом не понимающим, по крайней мере на первых порах. И фотография мужчины на стене за установкой — её было плохо видно, потому что монитор скрывал фото наполовину; изучая прибор, Антон как–то не обратил на нее внимания. Сейчас же он пытался вспомнить лицо, изображенное на ней — достаточно волевой взгляд, острые скулы; пронзительные глаза. Человек на фотографии, по–видимому, улыбаться не любил принципиально. Тип лица нельзя было отнести ни к европейскому, ни к азиатскому — какое–то «сделанное» лицо, искусственное, что ли. Да, пожалуй, именно это слово и подходило к нему больше всего.

Антон на секунду отвлекся от воспоминаний, выглянул в окно. Ночная Москва почему–то произвела на него после розового пеньюара Евы гнетущее впечатление. Захотелось как можно быстрее оказаться дома, принять душ и войти в Сеть. Вполне возможно, информация, которую ему мог отправить «троян», уже лежала на почтовом сервере — оставалось только получить её и обработать.

Тем временем досмотр закончился. Таксист вернулся на свое место, машина тронулась. Верник немного укачался, задремал. Сон, то ли беспокойный, то ли тяжелый, одолел его. Красные тона окружили его в этом сне, повлекли за собой; он обнимал Еву, ощущая под пальцами нежную ткань её призрачной одежды. Глаза загадочной женщины пронзительно смотрели ему в душу, руки отталкивали. Антон понимал, что женщина с ним играет, заставляя распаляться все больше и больше. Тряхнув волосами, она отбежала на несколько шагов, позвала за собой — беззвучно, одними губами. Антон шагнул следом…

— Приехали, парень, — над ухом прозвучал голос таксиста. — Сто двадцать рублей, как договаривались.

Верник встряхнулся и смущенно взгромоздил себе на колени «дипломат» — его недюжинная молодецкая эрекция, навеянная эротическим сном, бросалась в глаза даже невнимательному зрителю. Отсчитав деньги, он аккуратно выбрался из машины, продолжая прикрываться «дипломатом».

Поднявшись к себе домой, он позвонил диспетчеру. Лукашин, уже вернувшийся с вызова, который оказался какой–то бездарной мелочевкой, отметил время прибытия Верника и пожелал ему спокойной ночи.

— Да ну тебя, — отмахнулся от него Антон. — Столько времени проторчал там, думал, живым не уйду.

— Что, приставала?

— Лучше бы приставала, — мрачно произнес Антон. Виталий не понял:

— Объясни популярно, как так бывает. Мы тут люди серые, по бабам не ездим, все дети бездарные попадаются, любители игрушек и дерьмеца порнографического. Я вот сегодня по просьбе одной мамы вычистил с винта у тринадцатилетнего оболтуса шесть с полтиной гигабайт порнухи всякого рода — и фотки, и клипы, и игрушки… Даже пара мультиков. Если ты хочешь… Я себе много чего успел скинуть, у меня же на ноутбуке винчестер огромный. Как раз для таких случаев. Ну, так ты будешь рассказывать? — сам себе прервал Лукашин и замолчал в надежде на сальную историю.

Антон был не расположен к подобного рода обсуждениям; тем более, разменивать свои впечатления от Евы на мнения какого–то безумца Лукашина, любителя продукции «детям до шестнадцати», ему не хотелось. Он долго молчал, потом пробурчал что–то на тему усталости и желания выспаться.

Лукашин, как ни странно, понял.

— Ладно, чего там… Спи. Директор дал тебе на завтра выходной…

— В смысле? — невольно напрягся Антон, ожидая очередного подвоха, хотя до первого апреля было еще очень далеко.

— «В смысле…», — передразнил Лукашин. — Сколько тебе эта баба отвалила за работу?

— Шестьсот… — нащупал в кармане брюк деньги Антон. — Шестьсот пятьдесят. Тариф–то ночной… Завтра заеду, отчитаюсь в бухгалтерии.

— Сколько? — снисходительно сказал Виталий. — Шестьсот пятьдесят? Она потом двести долларов перевела на наш счет, да еще письмо с благодарностью для тебя накатала!

Антон едва не уронил телефон. Там точно было что–то не так.

— Двести баксов? — переспросил он. — И чем же она это объяснила?

— Тобой, уважаемый, — сухо ответил Лукашин. — И, я думаю, директор не поверит, что у тебя с ней ничего не было. Понимаешь… Если ты говоришь правду, а мне, можешь поверить, все равно, то она тебя подставила. Хотя, вероятно, она хотела, как лучше…

Верник молча нажал «отбой». Повертев трубку в руке, он швырнул её на диван. Ох, уж эта Ева!..

Честно говоря, он её не понял. Его работа явно не стоила двести долларов. Даже те деньги, что она заплатила лично ему — даже их, по большому счету было много. Оправданием сумме служило позднее время и установка лицензионной версии системы. А вот чтобы расстаться с той суммой, что она перевела на их счет после его ухода — для этого надо было иметь веские основания. Верник задумался, причем задумался всерьез и надолго.

Чем больше он размышлял над этим вопросом (пробираясь сквозь туманные красочные образы Евы, периодически всплывающие прямо у него перед носом), тем ближе становилась ему мысль о том, что дело в той штуке с телевизором, соединенной с компом парой проводов. Он вспомнил лежащую на полу у компьютерного стола присоску с электродом; эта таинственная фотомодель проводила эксперименты явно не над лягушками и собаками…

— А какого черта я сижу?!. — вдруг спросил он самого себя вслух. — Ведь вопросы решаются только тогда, когда на них действительно ищут ответы! Хватит теряться в догадках — моя «троянская лошадь» прояснит эту ситуацию.

Вытащив из «дипломата» ноутбук, Антон расположил его на диване рядом с собой, воткнул в порт «Зухель», соединил кабелем с телефонным гнездом, включил. Экран засветился, загрузка была очень и очень быстрой — директор не скупился на оборудовании для своих сотрудников, стремясь иметь все самое совершенное и максимально производительное.

Через три минуты он уже имел на своем компьютере адреса и пароли четырех почтовых ящиков Евы.

— Многовато, конечно, — пробурчал Антон, устраиваясь поудобнее и вспоминая все свои навыки, которыми он не пользовался — принципиально — уже около года. — Сначала получим все, что у нее там накопилось, а потом будем думать дальше.

Почты набралось достаточно — около двадцати писем, из которых только три были рекламным мусором, а все остальные содержали хоть какую–то информацию, касающуюся непосредственно Евы.

На одном из почтовых серверов содержались семь писем от некоей Марго, которая посылала их с завидным постоянством — каждый день в течение последней недели. Вполне возможно, что письма отправлялись планировщиком, так как текст они содержали один и тот же, время отправления совпадало с точностью до секунды.

— «Ева, Дик нашелся. Он в Киеве. Узнаю адрес — сообщу. Я с тобой. Марго», — прочитал Антон. — И так каждый день. А адрес–то она, похоже, так и не узнала.

Эти однотипные письма–близнецы почему–то привлекли внимание Верника своими подписями. «Марго» — это было точно так же необычно, как и «Ева». Когда он просмотрел оставшиеся восемь писем в других ящиках, то еще больше убедился в том, что его подозрения небеспочвенны — три из них были подписаны «Клеопатрой», два — «Мэрилин», а три последних содержали ники «Шарлиз», «Джина» и — самый необычный — «Ночной снайпер».

Все это напоминало прозвища людей, принадлежащих к какой–то загадочной организации. Судя по всему, они были объединены общим секретом, общим действующим лицом — Диком, который упоминался во всех письмах, кроме последнего от «Ночного снайпера».

— «Ева, будь осторожна. Ради меня. Все эти эксперименты ни до чего хорошего не доведут тебя. Но — благословляю. Ночной Снайпер», — трижды прочитал вслух это письмо Антон, пробуя его на вкус. Кто–то позаимствовал ник у известной рок–команды, трансформировав его в единственное число. Верник пытался понять, сколько среди пишущих людей лиц женского пола — ведь ник в Интернете еще ничего не значит. Пришел к выводу, что все могут быть и женщинами, и мужчинами; хотя на мужчину больше всего тянул неведомый «Снайпер».

Еще одно письмо привлекло внимание Антона — оно было написано «Клеопатрой» четыре дня назад и содержало всего три слова: «А вдруг получится?» Что именно должно было получиться у Евы такого, о чем переживали все её друзья и подруги?

Вопросов накопилось намного больше, чем ответов. Вывод был пока только один — знакомая Антону Ева принадлежала к некоей группе единомышленников (Верник почему–то сразу стал грешить именно на организованность), занятой решением проблемы, которую перед ними поставил человек с ником «Дик», живущий в данный момент в Киеве. Больше пока выцарапать из переписки Антону ничего не удалось — вообще, ему здорово помогло то, что Ева не удаляла почту на серверах, а оставляла её там храниться в течение как минимум недели. А ведь он мог наткнуться на пустые ящики, информация с которых давно превратилась в нули…

Верник сходил на кухню, приготовил себе яичницу с помидорами, вывалил её на большую тарелку (никогда не мог есть со сковороды), вернулся назад на диван и принялся с аппетитом есть, выставив таймер на проверку ящиков Евы каждые десять минут. Он очень надеялся на свой «троян», который был обязан все письма, исходящие с компа Евы, дублировать и отправлять клон ему домой.

В течение часа не происходило ничего. Антон заснул с тарелкой недоеденной яичницы в руках. Потом пришло письмо от «Шарлиз». Звоночек, известивший о приходе почты, вывел Антона из дремотного состояния.

— «Какие планы? Я с тобой. Ты обещала сегодня. От меня — и от нас — что–нибудь нужно?» Она обещала сегодня… Что она обещала? — спросил сам у себя и у неизвестной «Шарлиз» Антон. — Сегодня… Сегодня… Сегодня! — осенило его. Поэтому она и заплатила такую кучу бабок! Сегодня она что–то должна была сделать — что–то, что без компьютера нельзя было выполнить ну никак!

Антон вспомнил, как Лукашин рассказывал ему о звонке Евы. «Не–сей–час!» — кричала она в телефонную трубку, видимо, плохо соображая, что разговаривает с диспетчером. Что–то очень и очень важное могло сорваться, не появись у нее в полночь Верник и не наладь он на компьютере операционную систему.

— Компьютер был нужен для управления установкой неизвестного назначения, — сам себе констатировал факт Верник. — Насмотревшись голливудских блокбастеров, я уже готов поверить в то, что она при помощи этой штуки навела на голову Дика спутник!

Бибикнул ноутбук. Письмо. От «Марго». Время другое. Размер — побольше раза в два. Что–то новенькое.

— Интересно–интересно, — прошептал Антон и раскрыл письмо.

— «Я помню твои способности, Ева. Вчера мне сделали предложение — наверное, я выйду замуж. Не хотелось бы тащить в будущее груз воспоминаний. Передай от нас всех Дику привет, да погорячее. Его адрес — shine_on_your_crazy_diamonds@mail.ua Твоя Марго», — Антон прочитал письмо и закрыл глаза.

— Что же такое должно произойти?! — спросил он у Евы, которая так и стояла все это время у него перед глазами. — Какой привет?

И в это время почтовый диспетчер «Мыши» сообщил о появлении на сервере двух писем от Евы. Письма, которые она отправила на адрес «сумасшедших алмазов». Письма Дику.

Антон смотрел на строку в диспетчере сообщений, читал адрес Евы, потом свой, потом заголовок, и что–то не давало ему покоя. Что–то, что скрывалось за краем окошка.

Причиной, вызвавшей раздражение Антона, оказалось время, ушедшее на продвижение второго письма с компа Евы на его собственный. Даже если учесть необходимый для сортировки на сервере временной промежуток — получалось все равно очень много, около десяти минут. Прежде чем получить письмо, Верник прокрутил строку. И просто обалдел — размер вложения, прицепленного к письму составил семьсот пятьдесят мегабайт.

— Она что, кино ему послала?! — искренне удивился он, поняв, что получить такой объем по модему просто нереально. А прочитать письмо очень и очень хотелось. Смирившись с тем, что второе письмо недоступно, он открыл первое.

— «Привет, Дик, — начал читать Антон. — Каким ветром тебя занесло туда, где ты сейчас? Работаешь? Отдыхаешь? Попробуй угадать, с кем ты сейчас имеешь дело? Чтобы облегчить тебе задачу, подскажу — с кем из семи? А ведь когда–то, ты должен это помнить, нас было двенадцать. Двенадцать молодых, наивных девчонок, приехавших покорять Москву. Пятеро остались на её кладбищах навсегда. Я помню тебя, четыре с половиной года назад соблазнившего нас, дурочек с периферии, большими бабками. И знаешь, я благодарна тебе. Не знаю, что думают об этом Марго или Джина — скорее всего, они со мной не согласятся. Особенно Ночной Снайпер — та вообще готова была… Чтобы ты знал — это я вытащила её из петли, я вызвала тогда «Скорую», это была я — Ева Браун. Никогда не могла понять твоей страсти к идиотским именам — что Клеопатра, что Мерилин. А уж несчастная Жасмин — помнишь, та, которая проглотила какую–то гадость, что расплавила ей живот?.. А ведь её звали просто — Жанна. Из Коломны. Ей было двадцать два. Интересно, ты еще читаешь, или мое письмо уже ушло в «Trash»? Меня ты сделал Евой Браун, женой фюрера. Иногда я забывала, что Екатерина Беляева — это тоже я. Обычная девчонка из Самары, ставшая по твоей инициативе элитной проституткой…

Я думаю, что я смогла бы все это вынести — ради денег. Вообще, ради денег можно сделать и стерпеть очень и очень много; это я говорю спустя много лет после того, как прибыла в Москву на поезде с парой сотен рублей в кошельке. Но то, что ты сделал с нами — с Лизой Крапивиной (язык не поворачивался никогда назвать её Шарлиз — просто Лизка, и все), с остальными…

Твой метод работы свел с ума пятерых из нас. Остальные получили душевные травмы, которые не залечит время. Эта электронная гадина, которая стоит у меня в углу комнаты, доставшись мне в наследство, периодически навевает всякие мысли. Знаешь, я научилась с ней работать. Я с ней подружилась — и поняла, почему ты так любил эти дурацкие клички. Её я назвала Барби — чтобы проникнуться идиотизмом ситуации, как это делал ты, внушая нам, что мы являемся частью великой идеи, частью твоего грандиозного плана.

«Мститель» — так ты себя называл? Приглашал к нам сильных мира сего, подключал нас к этой проклятой Барби и записывал их эмоции на матрицы. А потом, когда они приходили снова, в момент оргазма усиливал его в несколько раз — до такой степени, что люди сходили с ума. Я никогда не забуду безумные лица мужчин, чьих имен я не знала, чьих судеб не ведала. Просто с некоторых пор я не занимаюсь сексом ни с кем, кроме себя самой. Я — это единственный человек, которого я точно не смогу сделать шизофреником..

Хотя… Ты знаешь, сегодня я узнала, что одну из нас посетило, наконец, обыкновенное человеческое счастье — она (не буду говорить кто, чтобы ты не мог излить свою злобу, способную материализоваться) — выходит замуж. И одновременно со мной произошло нечто подобное — сегодня в моей квартире был мужчина, взгляд которого запал мне в душу. Он не имел ко мне никакого отношения лично, обыкновенный мастер из компьютерного сервиса, но тем не менее — за последний год, что тебя нет в Москве после разоблачения суперпубличного дома, это первый раз, когда я обратила внимание на лицо противоположного пола.

Я хочу закрыть эту тему раз и навсегда. Я тоже готова забыть обо всем — но меня гнетет груз, что хранится на дне самого нижнего ящика моего трюмо в спальне. Твои диски. Наша любовь. Море любви. Я хочу вернуть их тебе.

Я сделала избранное — самые эмоциональные выдержки из наших экстазов. Последний — мой. Хочу, чтобы они были у тебя. Пока не знаю, зачем. Просто эта мысль давно уже гложет меня — отправить тебе твое оружие…

С их помощью ты ничего не сможешь сделать, ведь Барби стоит у меня в комнате, а нового адреса Евы Браун ты не знаешь — но они будут тебе напоминать о тех пятерых, что не вынесли испытания, и о семерых, что могут тебя достать и заставить пройти через то, что прошли твои жертвы. Я уверена — ты не пожалеешь ни времени, ни денег, и получишь этот файл. Успехов тебе, Дик. Помни о нас».

Антон ошалело смотрел в экран. Текст письма убил его наповал. Кибер–секс… Элитные проститутки… Дик — человек с гениальными способностями и страшными желаниями…

«Мужчина, взгляд которого запал мне в душу», — прошептал он строки из письма. И вновь перед ним встала Катя Беляева в розовом пеньюаре, женщина с именем жены Гитлера, сводившая с ума при помощи… Даже сложно сказать, при помощи чего.

— Но меня ты свела с ума безо всяких Барби, — сказал Антон сам себе.

Он протер глаза ладонями и задумался. Потом вызвал такси, поехал в сервис–центр и приделал к файлу Евы автостарт. А выполнив задуманное, купил большой букет роз, бутылку шампанского и поехал к ней домой.

— «…Я уверена, что ты не пожалеешь ни времени, ни денег, и получишь этот файл. Успехов тебе, Дик. Помни о нас», — человек за компьютером, словно сошедший с фотографии на стене в квартире Евы, закончил чтение первого письма и взглянул на второе, содержащее вложение в семьсот мегабайт с хвостиком.

Откинувшись в кресле, он понимающе покачал головой и улыбнулся.

— Это Марго нашла меня, — сказал он сам себе. — Она всегда была лучшей во всем, недаром ведь собиралась поступать куда–то на информатику… «Помни о нас». Я всегда помню моих девочек… Клео, Жасмин, Ева — я придумывал такие имена, чтобы секс с вами казался моим клиентам экзотикой. На это они обычно и клевали, недаром процент возвращения ко мне и к вам был необычайно высок — единожды испытав на себе ваши прелести и ласки, девять из десяти хотели вас снова… Конечно же, я получу этот файл. Меня не покидает надежда создать еще одну такую… Барби.

По выделенному каналу файл перетекал с огромной скоростью, через несколько минут Дик отключился от Сети, выбрал письмо с вложением и взглянул на него. Из маленькой скрепки в углу, символизирующей файл, выскочил прямоугольничек с красными буквами:

— «Щелкни по мне», — удивленно прочитал Дик и машинально нажал кнопку «мыши». На экране медленно проступила фотография красивой полуобнаженной женщины в сексуальном черном кружевном белье. А еще через секунду она рассыпалась на миллионы вращающихся точек, на бесконечно изменяющийся узор…

Дик застыл, зомбированный этим танцем взорвавшейся красавицы. Его начало понемногу трясти, на лице появилось некое подобие блаженной улыбки. Рука отпустила «мышку»; пальцы попытались расстегнуть «молнию» на джинсах — не получилось, но, как оказалось, это было и не нужно. Глаза были прикованы к экрану, дыхание стало частым, поверхностным, крылья носа затрепетали — часто, как мотылек. Спустя минуту его настиг мощный оргазм, спровоцированный самораспаковавшимся файлом Евы Браун; внезапно он захрипел и обмяк в кресле. Правый глаз налился красным, угол рта повис, как парус в безветренную погоду; изо рта неконтролируемо потекла слюна.

Дик около минуты медленно сползал с кресла, потом вся правая половина тела, отказавшая в результате кровоизлияния в мозг, потянула его камнем к полу. Он упал рядом с компьютером лицом в ковер; через несколько часов внутричерепная гематома убила его совсем. На экране медленно растаяла красавица в черном белье…

Конечно же, она впустила его. Они выпили шампанское, потом она ушла в ванну Евой Браун, а вышла оттуда Катей Беляевой.

Пока она подставляла свое красивое тело струям прохладной воды, Антон осторожно снял со стены фотографию Дика и опустил на пол.

А потом было МОРЕ ЛЮБВИ…

День начался очень удачно — Кирилл умудрился спихнуть лоховатому покупателю неплохую комплектацию, пристроив внутрь бэушный винчестер, который попросил перепродать один из хороших знакомых. Пересчитав деньги после ухода крайне довольного обладателя новенького «Целика», он с видимым наслаждением засунул в карман своих джинсов двадцать баксов.

Опустившись во вращающееся кресло за кассовым аппаратом, он положил руки на клавиатуру, запустил «Контру». Судя по реакции, где–то в недрах мастерской через пару дверей отсюда встрепенулся дремавший с глубокого пивного бодуна Шишок — он умело, несмотря на постоянную тошноту и головную боль, подключился к игре, брякнул пару идиотских острот в своем стиле и, не долго думая, погиб на первых же шагах. Кирилл улыбнулся — Шишок всегда был с бодуна (пиво он любил чуть меньше, чем компьютеры), всегда погибал самым первым, но, тем не менее играть с ним было интересно; если парню удавалось избежать прицельного огня, то его действия порой отличались непредсказуемостью, умением грамотно мыслить и удачно работать в паре.

Игра сегодня как–то не особенно захватывала Кирилла; деньги в кармане стимулировали пораньше уйти с работы, оставив за себя кого–нибудь из технической группы. Он несколько раз поймал себя на том, что смотрит на часы не то с сожалением, не то с нетерпением. Когда его убили в тринадцатый раз, он без всяких угрызений совести отключился, бросив напарника где–то рядом с кучей «терроров», и крикнул так, чтобы тот услышал его в своем закутке:

— Шишок, давай сюда, ты мне нужен!

Что–то громко скрипнуло, хлопнула дверь. Иван Шишкин ввалился — другого слова подобрать было нельзя — именно «ввалился» к Кириллу в офис с чашкой горячего кофе. На шее у него за какой–то надобностью висела «мышка».

Слова застряли в горле у Кирилла, едва он увидел этот болтающийся девайс. Сразу полезли на ум всякие пошлости, гадости и черный юмор. Кирилл развел руками и указал на кресло рядом с собой — на то, в котором обычно сидели покупатели в момент составления заказа.

Иван опустился в кресло с размаху — руками он за поручни хвататься не стал по непонятным соображениям, просто хлопнулся сверху, словно хотел раздавить в кресле какого–то мерзкого клопа. Стойка жалобно скрипнула, зашипел воздух. Чашка кофе опустилась прямо на свежую пачку прайс–листов, оставив на верхнем коричневый мокрый круг.

Кирилл прокашлялся от всего этого — хотя будто могло быть иначе… Нет, с Шишком так всегда, его даже не старались когда–либо выдергивать поближе к обществу из глубины сборочного цеха. Парень, которому от роду было лет шестнадцать–семнадцать (ну, в крайнем случае возраста почти призывного), постоянно оставался крайне неряшливым, неумытым–непричесанным; во время еды всегда чавкал, как поросенок, чай втягивал из чашки с таким свистом, что рядом просто страшно было находиться; его джинсы не знали утюга и «Ариэля», волосы оставляли желать лучшего (хотя бы расчески…). Короче, контрольный выстрел три раза в день после еды еще мог каким–то образом спасти общество от этого морального урода, если бы не… Если бы не его феноменальное «чутье железа».

Парень собирал компьютеры так… Трудно подобрать нужные эпитеты. Если бы все так делали детей, как он компы — с любовью, умом, чуткостью и вниманием, то, черт возьми, общество, в котором мы сейчас жили, отличалось бы в положительную сторону. Знаете, как часто говорят — «Да он с закрытыми глазами…» Вот чушь собачья! Не надо с закрытыми, ты открой их — и делай так, как Шишок!

— Короче, чувак, — начал Кирилл, когда все эти мысли в одно мгновенье пронеслись у него в голове. — Во–первых, сейчас эта чашка полетит тебе в башку. Во–вторых… Вот правильно, убери, подложи болваночку, я тут как раз одну запорол… Во–вторых, будем жить по принципу «Партия, дай порулить!» Порулить хочешь?

— Чем? — спросил Шишок. Кирилл на пару мгновений засомневался в своих желаниях. Может, не стоит? Но желание уйти было сильнее голоса разума:

— Конторой, — коротко бросил он.

Шишок взял кофе, отхлебнул; потом закинул «мыша» за спину, будто шарфик, и кивнул.

— Свалить надо? — спросил он у Кирилла. — А шеф?..

— Шеф не появится, — успокоил Кирилл. — Он где–то за городом, на вилле некоего представителя могущественной расы бизнесменов… Короче, на стрелке он. Деньги делят. Или делают.

Шишок кивнул так, как кивают люди однозначно «посвященные» — легонько, снисходительно, с едва заметной усмешкой. Это он умел — сделать вид, что знает гораздо больше, чем другие. И очень многие, не умея соотнести его жутковатый образ едва ли не бомжа с этой самой усмешкой, создавали о нем неверное представление… Кирилл пропустил сей факт мимо своего сознания, ибо привык к нему до невозможности. Главное было настроить Шишка на работу.

— Понимаешь, Иван, — Кирилл так хотел уйти с работы, что готов был даже вспомнить имя Шишка, — ты у меня на доверии… Да не только у меня, у всех, кто здесь работает… И у шефа…

Врал он беззастенчиво, потому что цель была велика — и эта цель по имени Наташка должна была его ждать сегодня возле института ровно через сорок минут. И если на Шишкина времени будет потрачено мало, то на метро он успевал. Почти.

— У меня — так уж получилось — сегодня очень важное дело. Настолько важное, что даже сам шеф, я думаю, проникся бы его срочностью и нужностью («Чего бы еще брякнуть для важности?..»). Я должен… Просто обязан уйти, — вспомнив фигуру Наташки, добавил он. — До конца рабочего дня еще почти полтора часа. Ты за сегодня собрал четыре неплохих компа под заказ, да еще штук шесть или семь готовых — на всякий случай. Ты славно потрудился («Господи, что я несу!..»). Было бы неплохо, если бы ты подменил меня здесь, за столом менеджера. Случись что, ты и консультацию грамотную можешь дать, и комп готовый принесешь.

Шишок, периодически поднося ко рту свой кофе, со свистом втягивал обжигающий напиток (Кирилла этот звук заставлял вздрагивать всем телом). Он будто бы не замечал, что можно обжечь губы и язык; он вообще никогда не дул на горячее, перенося его со спартанским хладнокровием. Короче, в этом человеке странностей было гораздо больше, чем можно было себе представить.

— Вот тебе ключ от сейфа, — содрогаясь внутри от того, что сейчас делал, протянул Шишкину брелок Кирилл. — Печати внутри. Вот ключик от кассового аппарата… Но ты лучше, если будет возможность, чек не пробивай, скажешь, пусть придут завтра с утра — если кому надо.

Очередной свистящий глоток кофе. Отрыжка. Кирилл немного отклонился в сторону — он словно видел вылетевшее изо рта Шишка облачко чего–то вонючего и мерзопакостного. Когда это «что–то» его, скорее всего, миновало, Кирилл принял прежнее положение и проследил за тем, как ключи исчезли у Ивана в нагрудном кармане необъятной жилетки «Made In China».

Все. Приговор подписан. Случись что — не отмоешься. Но — «Кто не рискует — тот не пьет шампанского». Кирилл вздохнул, опустил руку на плечо Ивана, хотел что–то сказать, но не нашел нужных слов и, молча кивнув, вышел, притворив за собой дверь.

Шишок, будто ничего и не произошло, продолжал методично отхлебывать из чашки постепенно остывающий напиток. Со стороны могло показаться, что он просто не заметил, как остался один.

Постепенно чашка опустела. Шишок стрельнул по сторонам глазами и снова опустил её на испачканные прайс–листы. «Мышка» соскользнула с шеи на пол.

— «…Щас полетит в башку!» Ой, напугал, — безо всяких особенных интонаций повторил слова Кирилла Шишок. Прозвучало это, как в анекдоте — «Пусть я сопля зеленая, зато живым остался». Сам Иван тоже спустя несколько секунд сообразил, что выглядит не лучшим образом, убрал чашку в раковину, три верхних листа из стопки прайсов смял и выкинул в корзину для бумаг. Потом медленно, заложив руки за спину, зашагал вдоль стеклянных витрин со всякой мелочевкой типа картриджей, «мышек», болванок, мультимедии и книжек по «1С».

— Фигня все это, Кирилл Андреевич, — глядя на разложенные по полочкам девайсы свысока, нравоучительным тоном произнес Шишок. — Вот у меня в сборочной — другое дело…

Пройдя подобным образом вдоль всех витрин несколько раз и убедившись в полной бессмысленности существования Кирилла как человека, никогда не испытавшего кайфа от погружения процессора в гнездо, Шишок вернулся в кресло и попытался возобновить предательским образом брошенную игру, но тут случилось именно то, чего боялся Кирилл, покидая рабочее место.

В контору вошли трое. Мама, папа и сыночек лет двенадцати от роду. Этакие Дурсли из небезызвестного «Гарри Поттера». Иван, особо не посещавший кинозалы, этот фильм не пропустил. По непонятным причинам (по непонятным для сотрудников конторы, которые были несказанно удивлены) он сходил на обе части этого фильма по три раза. Что он пытался там разглядеть, осталось для всех загадкой — но факт есть факт. Трижды за время проката каждого блокбастера он разглядывал приключения этого идиота–очкарика, каждый раз делясь впечатлениями с окружающими, словно видел все это впервые. Все уже знали содержание наиболее понравившихся Ивану диалогов, были наслышаны о его пристрастиях в плане ролей, актёров, сцен и спецэффектов. Кое–кто стал поговаривать, что Шишок непонятным образом подзаряжался интеллектом от этой довольно бестолковой сказки, поскольку человек, которого в жизни интересовали только книги по сборке и модернизации компьютера, внезапно начинал говорить длинными удобоваримыми фразами, правильно употребляя падежи и переставая при этом грызть ногти. А уж если Шишок прекращал это свое суперзанятие, которому отдавался с хрустом и причмокиванием целиком и полностью все свободное время — то о воспитательном влиянии Гарри Поттера на Ивана Шишкина можно было писать докторскую диссертацию по психологии олигофренов.

Итак, они вошли. Отец еще с порога грозным взглядом окинул довольно большое помещение конторы, оценивающе покачал головой и пихнул сына вперед. Тот просто вылетел на середину комнаты и в ужасе замер. Шишку захотелось заглянуть ему за спину — он на сто два процента был уверен, что там прячется поросячий хвостик.

— Ну, — коротко и сурово сказала мать. Мальчишка напрягся так, будто от дверей сейчас должен был прилететь подзатыльник. — Ты в этом понимаешь побольше нас с отцом. Надеюсь, что у тебя хватит ума выбрать что–нибудь подобающее твоим мозгам в двенадцатилетнем возрасте.

«Насчет возраста угадал», — подумалось Шишку. Он медленно нащупал под столом снятые кроссовки (в очередной раз напоминая себе поменять носки, из огромных дырок в которых торчали большие пальцы) и уже втайне потирал ладошки, представляя, как завтра утрет нос Кириллу, небрежно выложив тому на стол долларов эдак семьсот–восемьсот. «Вот, понимаешь, вчера в твое отсутствие удачную сделку провернул…»

Мальчишка, шмыгнув носом, осторожно протянул руку к прайсам, взял верхний листик, бросил быстрый взгляд исподлобья на Ивана и погрузился в чтение. Губы медленно шевелились, произнося, как заклинания, названия комплектующих. Отец приблизился к сыну, заглянул через плечо в прайс, потом взял второй из стопки и махнул жене:

— Думаю, тебе тоже должно быть интересно, — и необычайно увлеченно принялся так же, как сын, шептать себе под нос — но на этот раз цены. Пауза, прерываемая покашливанием отца семейства, временами натыкающегося в тексте прайс–листа на суммы, не вписывающиеся в его понимание проблемы, затягивалась.

Шишок встал из–за стола, отошел к окну. Бормотание за спиной его мало интересовало. Обычно люди, плохо знакомые с предметом, выбирали то, что просто нельзя было совместить в корпусе по причине полной непереносимости одних деталей другими. Уткнувшись лбом в стену возле оконной рамы, Иван раздвинул вертикальные жалюзи, которые Кирилл опустил для лучшей контрастности на «жидком» мониторе. Открылся неплохой вид на огромную круглосуточную автостоянку.

Шишок любил смотреть на автомобили, когда не было работы. У него никогда не было своего средства передвижения (кроме велосипеда в детстве), поэтому он особенно не комплексовал по этому поводу — просто его всегда радовали совершенные формы и целесообразность. Так же, как он разбирался в гигагерцах и мегабайтах, он запросто различал «Тойоту–Карину» и «Тойоту–Короллу», не заглядывая на серебристые буквы на багажнике (чего не могли сделать большинство его знакомых, видевших во всем этом «нечто на колесах»). Количество «лошадей» под капотом тоже не было для него секретом — как он безо всякого труда помнил назначение всех джамперов на материнских платах последних поколений, так и двигатели самых перспективных автомобилей были разложены по ярусам в его узко направленном техническом мозгу.

Вот и сегодня он отметил появление возле крайней правой прожекторной стойки двух новеньких, сияющих «Ауди» угольно–черного цвета. Еще без номеров, с белыми транзитными прямоугольниками за стеклами, они производили впечатление марсианских зондов. Даже с расстояния в шестьдесят–семьдесят метров Шишок был абсолютно уверен в шикарной отделке приборной панели — красным деревом с лаковой полировкой.

«Живут же люди…» — внутри засверлила тоскливая мысль. Даже такому человеку, как Шишок, волей судьбы загнавшему себе в специфические профессиональные рамки (и не жалевшего об этом), было грустно от осознания подобных вещей. Иван потерся лбом о стену, вспомнил, что не заплачено за квартиру (причем уже два месяца) — и в этом момент его тронул за плечо Дурсль–младший.

Шишок повернулся и увидел в его глазах такую тоску, что мальчишку сразу стало жалко. Судя по всему, он явно не представлял себе, что хочет.

— Ну, — спросил он у родителей, поднявших на него глаза с нескрываемым недоверием, — какой компьютер вам нужен?

— Подешевле, — моментально среагировала мать. Сын втянул голову в плечи.

— Хм… — отец почувствовал, что так можно в глазах продавца выглядеть не совсем подобающим образом. — Не так уж чтобы…

Жена дернула его за рукав; он смутился и тут же отыгрался на сыне:

— Ну, а ты, оболтус, что скажешь?! Шел сюда, так хоть спросил бы у друзей в школе — может, они посоветовали что…

— Да я спрашивал, — попытался возразить пацан, мечтавший только об одном — скорее бы все это кончилось. И в этот момент за окном завыли «сигналки» — сразу несколько, практически в унисон. Шишок машинально отвернулся от покупателей и взглянул на стоянку. И тут же неприятно заныли скулы.

Те два «Ауди»… Их «хрустальные» огромные фары, их лобовые стекла — все было разбито вдребезги. На сверкающих зеркальных капотах были видны огромные вмятины, наталкивающие на мысль о взрыве и бородатых ваххабитах, ползущих сейчас в сторону компьютерного магазина, чтобы сравнять его с землей. Но ладно машины… В нескольких метрах от них на коленях стоял охранник (Шишок догадался по униформе и по резиновой дубинке, лежащей в паре шагов от него). Ладони его были плотно прижаты к лицу. Он раскачивался из стороны в сторону все сильнее, сильнее… Через несколько секунд он упал набок, руки ослабели и открыли лицо…

Шишок отшатнулся от окна и повернулся к покупателям. Увидев его глаза, женщина сделала несколько шагов к двери. Отец машинально встал между ней и Иваном, потом, ничего не понимая, попытался заглянуть через плечо Шишкина на улицу. Увиденное потрясло его.

— Его убили?! — чуть ли не крича, всплеснул он руками, отодвинул Шишка в сторону и, чтобы было лучше видно, растянул в сторону полосы жалюзи. — Надо вызвать милицию! Где телефон?

Шишок понял, что уже не владеет ситуацией. Завтра не придется говорить Кириллу об удачной сделке, не придется хвастаться вырученными долларами — да и вряд ли когда представится подобная возможность еще…

Тем временем мужчина трясущимися руками набирал номер, а его сын, забыв о компьютерах и раскрыв рот, смотрел на стоянку. Шишок тоже вернулся к созерцанию происходящего и увидел то, что не заметил сразу — из–за дальнего «Ауди» были видны ноги лежащего на земле второго человека в камуфляже — еще одного охранника. Судя по неподвижности фигуры, этому пострадавшему было тоже несладко.

— Что же это такое? — прошептал Иван себе под нос, прижавшись к стене спиной.

— Алле!! — орал в трубку мужчина. — Черт подери, алле! Что здесь за ерунда? — крикнул он Шишку; тот наклонил голову набок и равнодушно ответил:

— Через восьмерку…

Вновь запикали озвученные кнопки телефона. Шишок выглянул в сторону стоянки еще раз и убедился в том, что виновника всего происходящего не видно — тот, кто это сделал, довольно быстро вышел из поля зрения.

Мальчишка тем временем прижался к матери, шепотом объясняя ей то, что он увидел и указывая на окно. Шишок отметил про себя, что звонок у отца не получался — что–то не клеилось на том конце провода, что–то не ладилось на наших суперсовременных телефонных линиях, выходящих из строя от обычного дождика. Нервная барабанная дробь, которую выбивали ногти отца по столу, не давала сосредоточиться Ивану, мешала принять какое–то решение.

Внезапно вой сигнализаций на стоянке стих — и стало ясно, что все продолжалось не больше минуты–двух, хотя сумбур, воцарившийся в умах присутствующих, тянул на пару часов какого–то террористического кошмара. И эта внезапно наступившая тишина за окном заставила всех замереть там, где они стояли — мужчина не донес телефонную трубку до аппарата, на который хотел её швырнуть в гневе, его жена раскрыла рот в немом вопросе, да так и не задала; мальчишка сделал жест пальцами правой руки, что–то из дворового жаргона хотело сорваться с его языка — да так и замер с открытым ртом.

Шишок громко икнул, чем нарушил навалившуюся тишину. На него посмотрели так, будто он мог навлечь этим звуком на всех вокруг себя Гнев Господень. Иван боялся выглянуть в окно; боялся увидеть там нечто, могущее ввергнуть его в шок. Он вообще не переносил вида крови, а сегодня понял это окончательно и бесповоротно. Не впервые в жизни он видел рядом с собой чье–то физическое страдание, чью–то боль, жестокость, непонятный вандализм… Для его семнадцати с половиной лет — слишком уж много.

На лестнице, ведущей в контору, раздались шаги — медленные, уверенные. Бум, бум, бум — гудела металлическая лестница. Первый этаж, второй… Оставались еще пара десятков ступенек и площадка перед дверью.

Шишок почему–то сразу понял, что это возвращается Кирилл. Да просто больше некому было прийти сейчас сюда, только главному менеджеру. Наверное, что–то там у него обломилось, в его важном, срочном и заочно одобренном боссом деле — вот он и решил вернуться. Сейчас он войдет — и все сразу встанет на свои места, он дозвонится, куда нужно, сделает, что нужно. Кирилл всегда решал проблемы быстро, играючи — у него был талант к тому, чтобы обходить подводные камни, мели и рифы, наводить мосты, соединять несоединимое и договариваться с теми, с кем можно было договориться только со стволом в руках.

Шесть…Пять… Четыре… У мужчины в такт шагам стал подергиваться угол рта. Три… Два… Один… Тишина. Потом шорох перед дверью и звук, который разрушил ту идиллию, что пыталась воцариться в мозгу Ивана — звон металла. Что–то клацнуло там, на площадке, и отзвук долго и протяжно пытался исчезнуть, и все не мог, не мог… Потом дверь распахнулась — как–то сразу, внезапно. Вот она еще закрыта — а вот уже ветер ворвался в контору, шум улицы, далекий лай собаки…

На пороге возник человек. Едва увидев его, женщина, стоявшая в нескольких шагах от входа, ближе всех ко вновь прибывшему, вскрикнула, шарахнулась в сторону и, зацепившись за большую коробку, упала между столами. Сын кинулся к ней, но остановился под тяжелым взглядом гостя. Шишок ощутил некое волнение где–то под коленками, слабость и желание провалиться сквозь землю — и чем глубже, тем лучше.

С глухим звуком упала на аппарат телефонная трубка.

Человек сделал шаг внутрь и закрыл за собой дверь.

— Мерзкие гоблины! — прошипел он сквозь зубы и красиво описал круг своим огромным сверкающим мечом, возникшим откуда–то из–за спины, перед глазами тех, кто был в комнате. Гудение воздуха заставило пробежать по спине у Шишка волну мурашек; захотелось сесть на пол.

— А вы, собственно… Кто? — попытался взять инициативу в свои руки мужчина, глупо и абсолютно неестественно задав этот вопрос. Голос дрожал; к своей жене он почему–то не кинулся.

Человек, словно не услышав его вопроса, медленно сделал еще два шага, вонзил острие в пол и огляделся. Во время возникшей паузы Шишок сумел рассмотреть гостя.

Мужчина высокого роста, около двух метров, что было на голову выше Ивана; волосы длинные, волнистые, схваченные поверху тоненьким матерчатым обручем; впечатления ухоженных они не производили. Растительность на лице оставляла двоякое впечатление — то ли он забывал бриться в течении недели, либо это была попытка стать похожим на Антонио Бандераса. Все его мощное, накаченное тело скрывалось под мрачной расцветки плащом почти до пола, где–то на спине был виден капюшон — объемный и, судя по всему, способный выдержать неплохой ливень. На груди плащ был немного распахнут, под ним виднелась кожаная куртка со шнуровкой. Легкие укороченные сапоги на ногах дополняли картину Робин Гуда. Ну, и конечно же, меч — Шишок сомневался в своей способности замахнуться им повыше пояса. Размеры были под стать гостю — когда он стоял, уперев острие в пол, то рукоять доставала ему до пояса (и даже немного выше). Лезвие сверкало начищенной полированной рельсовой сталью (ничего другого на ум не приходило — только блестящие в яркий солнечный день рельсы, уходящие за горизонт).

Суровый пронзительный взгляд медленно перемещался по полкам, словно оставляя людей в конторе напоследок. Человек не спешил; он внимательно рассмотрел все, ни одна мелочь не укрылась от его глаз. Губы беззвучно и неторопливо шевелились; пальцы на шарообразном противовесе рукояти периодически разжимались и снова сжимались в напряженный кулак.

Под его ногами тихо заверещала упавшая женщина; она не видела, где стоит вошедший, но чувствовала, что он где–то совсем рядом. Человек с мечом наконец–то позволил себе заметить её. Он опустил глаза в пол, приподнял меч, продолжая сжимать его крепко, до хруста в пальцах. Шишок напрягся — от макушки до пят его пронизала судорога ужаса.

— Враг близко… — едва слышно сказал человек с мечом. — Не время… Не время…

Острие вошло в пол, как гильотина — коротко, жестко. Каблук на одной из туфель женщины срезало, словно бритвой. Еще секунда — и Иван готов был ощутить бегущую между ног теплую струйку мочи…

Мужчина зачем–то вытянул перед собой руку, словно загораживаясь от этого кошмара с мечом и попытался что–то сказать, но слова застряли у него в горле; ничего, кроме каких–то сиплых звуков, не вылетело из его рта. Он аккуратно обогнул стол, какими–то дурацкими приставными шагами приблизился к сыну и задвинул его себе за спину резким движением.

Тем временем гость остановил свой взгляд на Иване; того словно пришпилило к стене. Глаза били наотмашь; они проникали куда–то вглубь, в душу, в мозг, в сознание. Пульс подскочил до немыслимых цифр, на лбу выступили крупные капли пота.

— Ты… Неужели ты не узнал меня? — спросил у Ивана человек с мечом.

Шишок отрицательно замотал головой — так часто, что чуть не упал от головокружения. Сам факт того, что он оказался под пристальным вниманием незнакомца, вывел Ивана из зыбкого душевного равновесия напрочь; он в ужасе застыл, не отрывая глаз от гостя.

— Я так и думал, — понимающе кивнул тот в ответ на отрицание Ивана. — Судя по всему, ты находишься в услужении у этих поганцев (он кивнул в сторону папы с сыном). Немудрено… Я хочу есть, — внезапно сказал он, словно и не было никакого предисловия. — Накорми своего короля Арагорна.

Шишка будто дубиной по голове ударило. «Кто? Арагорн?.. Что происходит?» — подумал он, разглядывая фигуру, перемещающуюся по комнате к ближайшему стулу.

Человек опустился на кожаное сиденье охотно принявшего его в свои объятия кресла, вытянул ноги, снял перчатки.

— Не вижу исполнительности, — коротко сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, но Шишок понял, что это высказывание было направлено в его адрес. — Или стоит применить силу?

И он внезапно с размаху ударил кулаком по крышке стола. Офисная мебель было явно не готова к подобным испытаниям. Дерево в том месте, куда пришел удар мощного кулака, хрустнуло и проломилось; несколько папок с бумагами и подставка для печати провалились в образовавшуюся дыру, создав пренеприятный шум. Иван вздрогнул и на пару секунд закрыл глаза.

Он с детства не терпел всяческого насилия и криков, наслушавшись родительских скандалов, с завидным постоянством возникавших на ровном месте в течение многих лет. Были и сломанные столы, и разбитые окна, и выбитые двери… На мгновенье нахлынули воспоминания, затмившие образ Арагорна с мечом. Хруст крышки стола заставил вспомнить вещи, которые были засунуты в самые далекие уголки памяти с грифом «Совершенно секретно!» И Шишку стало ясно, что все это добром не кончится…

Он сделал несколько неуверенных шагов к человеку, назвавшемуся Арагорном, вздохнул и сказал:

— Этот стол достаточно дорого стоит… Будете кофе?

Гость кивнул.

— Сахар? Сливки?

Еще пара кивков. Шишок посмотрел на застывших восковыми фигурами отца и сына и коротким кивком указал на сотовый телефон, который виднелся у отца на поясе. Мужчина напрягся на секунду, не понимая, потом проследил взгляд — понял. Шишок собирался пройти мимо него, незаметно взять телефон, чтобы, выйдя с ним в другую комнату за кофе, вызвать наряд милиции.

И ему это почти удалось. Почти — потому что в тот самый момент, когда его рука протянулась к поясу за телефоном, где–то у стены громко всхлипнула женщина, которая так и не нашла в себе силы подняться. Арагорн вздрогнул, посмотрел в её сторону — и Шишок машинально отдернул руку, опасаясь усугубить ситуацию.

— Стой! — прозвучало от разломанного стола. Иван замер. — Тебе надо выйти отсюда?

Иван кивнул, боясь оглянуться.

— Боюсь, что это сделать не удастся, — сказал Арагорн. — Даже если мне придется остаться голодным.

— А как же ваш кофе? — осмелился задать вопрос Шишок. — Здесь его нет…

— Я готов потерпеть… — тихо и почти доверительно произнес Арагорн. — Тебе я найду другое занятие.

Мужчина, застывший посреди комнаты, наконец, осмелился сделать хоть какие–то движения в сторону своей чертовски напуганной жены. Он подошел к ней и аккуратно помог подняться. Та с трудом держалась на ногах, все время стремясь опереться на батарею отопления. Отсутствие каблука сказывалось — она, пару раз покачнувшись так, что у Ивана сердце в пятки уходило, сняла туфли и в ужасе смотрела на сидящего в кресле человека с мечом.

Тот, казалось, задремал. Шишок, ожидавший каких–то указаний от этого человека, ставшего в настоящий момент хозяином конторы и управляющий умами и эмоциями всех, кто в ней находился, несколько растерялся — никакого «другого занятия» не предлагалось.

Внезапно в ушах у всех присутствующих возник не совсем понятный звук — то ли бормотание, то ли шепот, то ли… Все посмотрели туда, где сидел Арагорн. Он едва заметно шевелил губами, разговаривая с кем–то невидимым; постепенно он повышал голос, некоторые слова становились разборчивыми.

— Я ведь просил… Окно… Вечные сквозняки… А так хотелось отдохнуть… Орочье отродье…

— Мы можем уйти? — перебил это бормотание мужчина, созревший для мысли о том, что их жизнь находится в опасности, и нужно уносить ноги. — Не думаю, что нам всем имеет смысл здесь оставаться…

— А потом наступила ночь… — продолжал общаться с невидимым собеседником Арагорн. — Уйти? — вдруг очнулся он, открыл глаза и взглянул на говорившего.

Тот кивнул. Арагорн огляделся вокруг; потом встал, покрепче обхватил рукоять меча и подошел поближе. Женщина закатила глаза и стала сползать из рук мужа на пол.

— Никто никуда не уйдет, — коротко и жестко ответил он. — Я ведь говорил им всем — «Не будите Арагорна!» Никто никуда не уйдет!

Вернувшись в кресло, он вытянул ноги, сложив их одну на другую, вдоль ног положил меч и вздохнув, сказал:

— Они тоже не хотели ничего понимать… Постоянно требовали… Ну почему всем всегда что–то от меня надо! Сотни лет… Я верно служил — чего скрывать. Верно, честно, преданно. Это знали все. И мой меч — уж он–то знал об этом лучше всех!

Он любовно погладил рукоять, поднес меч к губам, подышал на затуманившееся лезвие, аккуратно протер его рукавом.

— Выкованный заново — спасибо гномам — он приобрел новую красоту, новые качества. Слава богу, не так часто мне приходилось пускать его в дело. Зачем они меня разбудили?..

Плохо понимая все, о чем говорил Арагорн, Шишок пытался уловить настроение человека с мечом. Где–то внутри включилась стрессовая реакция — очень хотелось остаться целым и невредимым. Ни словом, ни жестом не вызвать негативных последствий для своего здоровья — нужно было только понять, какие мотивы привели сюда этого странного гостя.

Где–то далеко за окном завыла и тут же замолчала милицейская сирена. Арагорн, к этому моменту вновь закрывший глаза, медленно поднял веки, обвел взглядом потолок, прислушиваясь к тому, что было на улице. Шишок не сдержался, сухо кашлянул. Пальцы на рукояти меча заметно ослабли, глаза опять закрылись, дыхание стало тише и спокойнее.

Все, кто был в комнате, не сговариваясь, переглянулись. Появился шанс исчезнуть из конторы, не дожидаясь, когда произойдет что–либо непредвиденное. Мужчина подтолкнул сына к двери и взглядом показал ему, чтобы тот шел как можно тише и незаметнее.

Мальчишка раскрыл рот, встал на цыпочки и стал осторожно пробираться к выходу. Судя по всему, опыт в делах подобного рода (в смысле ходьбы на цыпочках) у него был достаточно большой; он интуитивно выбрал такой путь к двери, чтобы под ногами не скрипнуло покрытие — почти вдоль стены, едва не касаясь её руками. Мать, придя к этому времени в себя и закрыв рот ладонью, пыталась помочь ему хотя бы взглядом.

Когда до двери осталось всего пара шагов, Шишок поверил, что у того получится. Дверь всегда была хорошо смазана, никогда не издавала никаких щелчков, была деревянной, а соответственно — легкой, и вообще — являла собой элементарный идеал двери. Мальчишка взялся за ручку, аккуратно повернул — и столкнулся нос к носу с вошедшим Кириллом.

Менеджер, удрученный тем, что его свидание не состоялось (он прождал свою пассию почти сорок минут, пока не понял, что все–таки опоздал), просто шагнул чуть ли не сквозь пацана, легонько отодвинув его в сторону, и с грохотом затворил за собой дверь. Он бормотал себе под нос какие–то уничижительные замечания в адрес метрополитена и свой собственный, поэтому даже не заметил с первого мгновенья, что в конторе что–то не так.

Арагорн же, напротив, среагировал с завидной скоростью. Его тело взметнулось с кресла в направлении двери, одна рука цепко схватила меч, вторая через секунду уже держала за шею Кирилла. Мальчишка же отлетел вбок, споткнулся о стул и загремел под самое окно.

Кирилл, не понимая, что происходит, просто ощущал на своей шее чудовищной силы хватку, поднявшую его над полом на несколько сантиметров. Вместо дыхания изо рта вырывался хрип, горло перехватил натянутый до предела воротник. Через несколько секунд пара верхних пуговиц с треском оторвалась, воротник ослаб, и Кирилл шлепнулся на пол. Машинально он постарался отползти в сторону, но острие меча, вонзившееся рядом с его рукой, заставило замереть на месте.

— Какого черта?! — прорычал Арагорн, наклонившись до самого пола и дыша каким–то смрадом в лицо Кирилла. — Я же прошу — не будите! Не будите! ПРОКЛЯТЫЙ УРУКХАЙ!!!

Он резко выпрямился и одним быстрым движением оглядел всю контору. Меч словно оказался на свободе, совершив полный круг вместе со своим хозяином. Его острие прошло в нескольких сантиметрах над головой совершенно обезумевшего от внезапно навалившегося кошмара Кирилла, тот пригнулся к полу и затаил дыхание.

— Если бы вы знали, что это — не спать тысячи лет! — кричал Арагорн, потрясая в воздухе своим огромным мечом. — Если бы вы знали это!..

Очередной взмах закончился тем, что кончик меча зацепил стоящий на одной из больших витрин новенький семнадцатидюймовый «жидкий» монитор. Тот покачнулся на подставке, извечный «аквариум» на экране, не миновавший, казалось, ни одного магазина по продаже компьютеров в этом мире, пошел вполне реальными волнами; Шишок машинально сделал шаг к витрине, но он явно не успевал. Монитор качнуло, и он полетел на пол.

Шнур питания, выскакивая из гнезда, издал сухой, достаточно громкий треск, сопроводив падение неплохим спецэффектом. Шишок успел подумать: «Хорошо, что не стеклянный…» Но, как выяснилось, все еще только начиналось.

Увидев падение монитора, Арагорн на секунду замер и пристально всмотрелся в то, что осталось от него. А в следующую секунду он резко развернулся туда, где на столе у Кирилла стоял другой, на этот раз не выставочный, монитор. Обыкновенная «труба» родом оттуда же, откуда в нашей стране почти все — из Китая.

Меч сверкнул в воздухе — с едва слышным гудением, красивой серебристой молнией. Звук удара был глухим, напомнившим громкое шуршание. Разрубив монитор пополам, лезвие развалило и стол, на котором он стоял. Арагорна качнуло вслед за мечом, будто силы на мгновение оставили его — судя по всему, он сам не ожидал того эффекта, который произведет его удар. Экран разлетелся с противным хрустом, усеяв стеклом пространство в несколько квадратных метров вокруг себя; наружу вывалилось все, что создавало некогда на экране вполне пристойное по качеству изображение. Внутри вспыхнул ворох искр голубоватого цвета, потянуло дымком, взвившимся к потолку по направлению струи кондиционера.

Меч, будучи выдернут из разваленной крышки стола, описал над головой Арагорна огромный свистящий круг. Нечто, напоминающее хохот, вырвалось сквозь его плотно сжатые губы. И тут женщина, не выдержав ужаса ситуации, совершила тот самый безумный поступок, ради которого она, наверное, жила всю свою жизнь.

Молча, безо всяких душераздирающих криков и соплей, она внезапно подхватила за руку лежащего рядом с ней сына, за долю секунды преодолела разделяющие её и дверь четыре больших шага (даже не пытаясь при этом поставить сына на ноги), рывком распахнула дверь, швырнула туда ребенка (килограмм тридцать пять, не меньше), после чего выскочила на площадку перед дверью сама.

Арагорн опоздал даже не на секунду, нет — на пару её шагов. Он еще радовался своей глупой победе над китайским монитором, когда женщина уже выталкивала своего сына на свободу. Потом он продолжил тот самый круг, который описывал его меч над головой, четко определил, где дверь (несмотря на то, что стоял к ней спиной) и с разворота дал мечу волю. Тот вырвался из его рук, словно живое существо — на коротком «Ха!..». Лезвие, направленное точно в дверь, устремилось в нужном направлении. В дерево оно вошло, как в воду — никто даже не услышал удара. Примерно сантиметров сорок прошло сквозь дверь, после чего меч остановил свой смертоносный полет.

Мужчина коротко вскрикнул — то ли от страха, то ли от неожиданности. Для него все происходящее тоже было полностью непредсказуемым. Мужчины вообще всегда долго выбирают варианты, женщины же руководствуются импульсом. Пока он рассуждал, как спасти себя и свою семью, жена сделала это за него. Меч не встретил по пути к двери её тела. Где–то снаружи по лестнице загрохотали шаги — спотыкающиеся, торопливые; раздался то ли плач, то ли смех, несколько громких всхлипов. Потом все стихло.

В конторе повисла тяжелая, гнетущая пауза. Все, не отрываясь, смотрели на крестовину колышущегося в двери меча. Кадр был эффектным. Все молчали — потому что поняли, что по лестнице сейчас спустился ОДИН человек. Второй…

Арагорн первым вышел из ступора. Он подошел к двери, замер перед ней на некоторое время, а потом внезапно, не притрагиваясь к мечу, ударил ногой чуть пониже замка. Створка распахнулась, словно подхваченная сильным ветром. Все — и Шишок, и лежащий на полу Кирилл, и отец мальчика — все вытянули шеи, каждый со своего места, чтобы увидеть, что же там, на лестнице…

Там никого не было. Площадка перед конторой была пуста.

Арагорн хмыкнул, разочарованный. Шишок нервно переступил с ноги на ногу, хрустнуло стекло, рассыпанное, казалось, везде, где только можно. Кирилл медленно поднялся — сначала на одно колено, потер шею, потом встал во весь рост и бросил взгляд на Ивана. Тот одними губами шепнул:

— «Норд–Ост»…

Кирилл кивнул и тут же нащупал на поясе мобильник. Шишок поднес палец к губам — нажимать кнопки было опасно.

Арагорн же, скорчивший гримасу крайнего неудовольствия тем, что за дверью никого не было, взялся за ручку двери и затворил её, после чего положил обе ладони на рукоять меча и, с шумом выдохнув, дернул его на себя.

Когда взорам всех присутствующих показалась та часть меча, что была снаружи, все поняли, что с ней что–то не так — какие–то полосы, розовый «зайчик»… А потом за дверью что–то с шумом упало — что–то очень напомнившее всем…

Мужчина закричал и кинулся на Арагорна с кулаками.

Тот успел еще повращать головой, разминая уставшие мышцы шеи, после чего очень точным движением сменил направление движения меча, являя собой образец искусства боя холодным оружием. Оказавшись каким–то образом сбоку от нападавшего, он вроде бы ничего и не сделал — но мужчина на бегу сломался, согнулся пополам, обняв руками живот и так и пробежал куда–то мимо Арагорна, упав у двери. Хватая воздух ртом, он очень быстро умер, даже не успев осознать, что так и не успел отомстить.

Когда такие вещи происходят у тебя на глазах — трудно оставаться равнодушным. Шишок вдруг понял, что уже совсем скоро или выпрыгнет с третьего этажа в окно, или просто обделается здесь, как полугодовалый малыш от некачественного детского питания. Он оперся рукой о витрину, так как понял, что готов упасть. В ушах предательски зашумело, весь мир вдруг стал зеленым, далеким, ни единого звука не долетало до Ивана.

Внезапно в мозг застучалась мысль — что с ним будет, если он потеряет сознание? Вдруг этот безумный Арагорн добьет упавшего одним ударом? Шишок ущипнул себя за тыл кисти; боль немного отрезвила его, заставила зелень отступить от глаз.

И в этот момент зазвонил телефон. Громко, требовательно, настойчиво. Никто не рискнул сделать к нему первый шаг, ибо это могло быть чревато нежелательными последствиями для здоровья.

Кирилл и Шишок были уверены, что звонит какой–нибудь потенциальный покупатель, стремящийся получить справку о будущей покупке. Но после двадцатого звонка они поняли, что тот, кто находится на том конце провода, каким–то неведомым образом посвящен в ситуацию, происходящую сейчас здесь. И этот кто–то жаждал поговорить с теми, кто еще остался в живых.

Глядя на телефон, все словно вступили в молчаливое соглашение друг с другом — никто не подходит, и это не осложняет им жизнь. Так бывает, когда хочется, чтобы проблемы не существовало — как дети накрываются с головой одеялом, чтобы избавиться от видений в темном коридоре. Но, как ни отворачивайся от проблемы, решать её все равно придется. Арагорн кивнул Ивану — мол, давай, поговори.

Шишок подошел к телефону и с замиранием сердца поднял трубку.

— Да, — произнес он и тут же закашлялся; слова вылетали из глотки с трудом сквозь тугой комок страха.

— Очень рад слышать хоть кого–нибудь живого, — раздался в ответ уверенный мужской голос. — Я думаю, что вам имеет смысл передать трубку тому самому человеку, который представился Арагорном. Передайте ему, что это Саруман. Но предварительно скажите — сколько вас там и есть ли раненые?

Шишок скосил глаза на Арагорна, потом быстро шепнул:

— Нас тут двое… И еще двое тяжело ранены (он не смог произнести «убиты»). И один…

— Я знаю, — оборвал Шишка человек. — Мальчик здесь, у нас. Как понимаю, проблемы — с его родителями?

Шишок кивнул, потом понял, что надо сказать вслух, а еще через секунду догадался, что красноречивее, чем его молчание, ответить было нельзя. Он просто протянул трубку человеку в плаще, заведомо отстраняясь в сторону:

— Это вас. Какой–то Саруман… Возьмите, пожалуйста.

Арагорн скрипнул зубами, со скрежетом вложил меч в ножны и подошел к Ивану. Парень не выдержал нервного напряжения и не стал дожидаться, когда тот возьмет трубку у него из рук — положил её на стол и отошел на несколько шагов. Еще теплая от Ивана трубка удобно легла в ладонь Арагорна.

— Я здесь, — бросил он собеседнику. В трубке раздалось далекое, приглушенное ухом бормотание. Арагорн слушал абсолютно неподвижно, время от времени изменяя только направление взгляда. Казалось, время в конторе остановилось.

Голос в трубке был вкрадчивым, он что–то неторопливо выговаривал Арагорну, будто журил своего непослушного сына за детские шалости. Кирилл и Шишок ждали, что Арагорн скажет что–нибудь в ответ, но тот молчал, впитывая поток красноречия от собеседника, словно губка.

Саруман говорил, говорил, говорил не переставая. По интонациям, которые можно было различить в речи, обращенной к Арагорну, было ясно, что никаких вопросов тому не задавалось. Человеку с мечом читали некую нотацию, объявляли выговор, чего–то требовали, констатировали какие–то факты…

И спустя пару минут подобного одностороннего общения Шишок заметил странность, которая стала происходить с Арагорном — черты лица его разгладились, из глаз куда–то исчез блеск ненависти, левая рука, постоянно лежавшая на противовесе, расслабилась и повисла вдоль туловища. Иван стал прислушиваться повнимательнее, стараясь понять, чему посвящен монолог, оказывающий такое странное воздействие на Арагорна. И он услышал:

— Теперь мы не только дню радоваться будем… Кончились наши страхи!.. Отдал ему свой скипетр… двинулось вверх по улицам, и все небо расцвело звездами… Так Арагорн, Великий Князь Элессар, обручился с Арвен… И кончилась их долгая разлука, и сбылись…

«Что это? — подумал Иван, пытаясь понять, о чем говорит тот, кто назвал себя Саруманом. — Какой скипетр? Кому отдал?»

Арагорн нашарил рядом с собой стол, оперся на него свободной рукой, будто силы покидали его. Но трубку от уха он не убирал, словно она была намертво приклеена. Голос продолжал говорить о каких–то неведомых Шишку людях, о событиях в их жизни, играя непонятными красивыми именами и названиями. Довольно скоро слух Ивана настроился точно на этот монолог, и Шишок не терял из него ни слова.

— … Запомни мои слова: если вызреет его плод, все до единого семена должны быть высажены… Род Нимлота куда древнее твоего, Государь Элессар…

Рядом с Иваном что–то скрипнуло. Шишок невольно отвел глаза в сторону, ненадолго отвлекся от вслушивания в слова, посмотрел на Кирилла. Тот опустился на стул, сложил голову на руки и спал, как младенец, некрасиво выпятив губы вперед и пуская слюни себе на рукава. Веки его были немного приоткрыты, отчего складывалось впечатление, что он спит с открытыми глазами. Это послужило Ивану невольным сигналом к тому, чтобы прислушаться к своему собственному внутреннему состоянию.

Спать не хотелось, несмотря на то, что вкрадчивый голос Сарумана проникал куда–то в самую сущность мозга. Арагорн медленно опускался на пол (рядом с ним ни одного стула не оказалось), цепко держась за край стола, но пальцы постепенно теряли силу, разжимались. В какой–то момент он не удержался, упал на колени; меч клацнул в ножнах. Неизвестный, приковавший внимание Арагорна к своей речи, по–прежнему заставлял его вслушиваться в свои слова.

На улице в этот момент тоже что–то происходило. На фоне сумерек за окном были видны отблески множества милицейских сирен, взявших контору и прилежащую к ней автостоянку в полукольцо. Бесшумность этих цветных росчерков была довольно жутковатой, но Шишок где–то в глубине души был им крайне рад. Там, на улице была помощь — и кто–то, назвавшись Саруманом, очень грамотно и профессионально приводил в действие программу освобождения заложников при помощи загадочного от начала и до конца способа.

Кирилл коротко всхрапнул. Арагорн не заметил этого, даже бровью не повел. Мир уменьшился для него до размеров телефонной трубки. Зрачки закатились куда–то кверху, оставив только белки глаз; Ивану было жутко на это смотреть, но он не мог отвести взор — человек, впадающий в транс от загадочного разговора по телефону, был перед ним впервые. Да вообще — все, что случилось здесь сегодня, было с ним впервые; и он надеялся, что это никогда больше не повторится, дай бог, чтобы сегодня закончилось благополучно.

Через десяток–другой секунд разговор Арагорна с собеседником закончился сам собой; он привалился спиной к стене, склонив голову на грудь, и тяжело задышал, как человек, которому снится что–то неприятное, нежелательное, но избавиться от этого нет никакой возможности. Судя по всему, монолог Сарумана продолжался у него во сне; он два или три раза шепнул это имя, и Шишок его услышал.

Трубка повисла на проводе возле спящего Арагорна. Гудков отбоя в ней не было слышно. Шишок осмелел и, подойдя на цыпочках к столу, подтянул её за шнур и приложил к уху.

Голос возник внезапно, будто человек, говоривший до этого с Арагорном, знал, что трубка в руках у Ивана.

— Я вас очень прошу — НЕ БУДИТЕ АРАГОРНА, — требовательно–напутственно сказал «Саруман». — Только это спасет вам жизнь. Посмотрите на потолок.

Шишок поднял глаза. Над головой, ворвавшись в окно, плясал красный зайчик лазерного целеуказателя.

— С вами ничего не случится. Если есть возможность — отойдите куда–нибудь в сторону, спрячьтесь… — успокаивающе повторил «Саруман». — Дайте нам возможность войти и забрать его. Только ни в коем случае не будите… Иначе — возможно все.

Раздумывать было некогда. Подойдя к Кириллу и легонько тронув того за плечо (в любую секунду будучи готовым зажать ему рот рукой), Иван убедился, что разбудить его не представляется возможным. Аккуратно подняв с пола коробку с монитором, Шишок поставил её на стол перед Кириллом — таким образом, чтобы люди, которые зайдут скоро в дверь конторы, не наделали каких–нибудь глупостей со своими прицелами.

В последний раз зачем–то оглядев контору, он услышал осторожные шаги за дверью. Как не стремились люди «Сарумана» бесшумно подобраться к офису, им это удавалось с трудом. Правда, Арагорн не шевелился, продолжая тяжело дышать и покрываться потом во сне.

Кирилл приоткрыл маленькую дверцу подсобки, где стояли в одной куче несколько швабр, большое ведро для мусора и маленькое — для мытья полов, протиснулся внутрь, в запах плохо просушенных тряпок и пыли, спугнул несколько тараканов и опустился в большое ведро поверх пластикового мешка для отходов. Потом затворил дверцу за собой, придержав её рукой.

Темнота окутала его, швабры окружили туманными призраками. Сквозь тонкую щель, которую никак не удавалось полностью закрыть, был виден маленький кусочек комнаты — тот самый, в котором спал у стены Арагорн.

Дверь в контору открылась; рядом с лицом встрепенулась пара тряпок, откликнувшихся на слабенький сквознячок, убегающий в вентиляционный коллектор за спиной. Сверкнул и тут же исчез луч лазерного прицела. Через пару мгновений он появился вновь — на этот раз точно на лбу Арагорна.

Таракан, появившийся точно над головой Ивана, отвлек внимание на долю секунды противным шуршанием; мерзкое насекомое свалилось прямо на нос. Его чуть не стошнило от мерзости; он отпустил дверцу и смахнул ползучую тварь с лица. Дверца тоненько, еле слышно скрипнула…

Услышать этот скрип было практически невозможно. Даже сам Иван посчитал, что петли дверцы не издали никаких звуков — так, легкий шум какой–то. Но на этот шумок неожиданно среагировал Кирилл, который остался за пределами видимости тех, кто вошел сейчас в офис.

Внезапно раздался его голос — сонный, заплетающийся, недовольный:

— Кто тут бродит? А это что за хреновина?

Потом противное шуршание напомнило Шишку звук, с которым он обычно двигал по полу тяжелые коробки с мониторами — громкий, неприятный скрип, а следом за ним — сильный грохот, заставивший кого–то отскочить в сторону (Шишок увидел в свою расширившуюся щель чью–то ногу в камуфляже).

Арагорн, не открывая глаз, бросил свое тело вверх с криком на непонятном Ивану языке. Руки выдернули из ножен меч; Иван смотрел на все происходящее с ужасом, ничуть не боясь за себя — он был уверен, что с ним ничего не случится в этой вонючей подсобке, полной тараканов. Меч свистнул — со звуком, к которому Шишок уже начал привыкать; острие метнулось куда–то за пределы видимости; раз, другой — потом удар, громкий и короткий. Во время очередного взмаха Арагорн зацепил жалюзи — они обрушились на пол, впустив в контору проблески сирен, заплясавшие на стенах.

Потом почему–то осыпалось на пол оконное стекло — сначала покрывшись чередой мелких точек, а потом обвалившись вниз, на подоконник. Шишок вначале не понял, в чем дело, а когда эта цепочка продолжилась на стену рядом с окном и в воздух полетела штукатурка, оставляя за собой пулевые отметины, Иван догадался — кто–то стрелял из автомата, применяя глушитель.

— Орочье… ОТРОДЬЕ! — на этот раз по–русски прорычал Арагорн и свалился следом за осколками стекла на пол — из груди его били маленькие фонтанчики крови, быстро терявшие интенсивность. Руки по–прежнему сжимали меч; но вот и они разжались. Дыхание в последний раз со свистом вырвалось из мощной груди — и отлетело навсегда.

Шишок отпустил дверцу, которую успел поймать, но так и не закрыл, не в силах оторваться от происходящего. Прямо в глаз ему брызнул искрами лазерный прицел.

Иван закрылся ладонью и крикнул какую–то глупость, которую потом сам не мог вспомнить — что–то вроде «Свои!..» Двое спецназовцев в масках переглянулись, один из них поднял кверху сжатый кулак, и они синхронно опустили в пол укороченные автоматы с навинченными на них глушителями.

Потом отдавший команду боец проговорил что–то себе под нос, обращаясь к невидимому собеседнику, после чего подошел к телу Арагорна, остановился в трех шагах, направил на него оружие и замер неподвижной восковой фигурой.

Шишок сделал несколько шагов вперед и увидел лежащую на полу коробку, ту самую коробку, что он с трудом взгромоздил на стол; а за ней… Там был Кирилл — в огромной, просто гигантской луже крови. Грудь Кирилла была наполовину разрублена пополам от плеча и почти до пояса. Он неподвижно смотрел в потолок, переливающийся яркими цветами сирен — и на его лице было написано недоумение и недовольство; он так и умер во сне, ничего не поняв…

Дверь отворилась. В контору вошел человек и голосом «Сарумана» произнес:

— Жаль… Крайне печально. Не буду желать доброго вечера — не к месту.

Потом он просто перешагнул через тело Кирилла, стараясь не наступить в кровь и подошел к мертвому Арагорну. Глаза вошедшего прищурились; он присел перед ним на корточки, дотронулся до меча, погладил окровавленное лезвие кончиком пальца.

— Замечательный экземпляр, — тихо сказал он. Шишок понял, что это «Саруман» говорит специально для него. — В прошлом — кандидат исторических наук. Начитался Толкиена. Полюбил ролевые игры — знаете, когда собираются такие же, как он, делают себе мечи из рельсов, щиты из дерева, раздают роли, стараются играть близко к тексту… Как вариант развития событий — парафренный синдром, вообразил себе Арагорном там, где другие на его месте становятся Наполеонами, Кутузовыми… Долго был под строгим надзором, но, к сожалению…

Шишок не понимал ни слова. Он почувствовал, что просто необходимо задать вопрос, без которого все теряет смысл. Иван протянул вперед руку, заслоняясь от того, что ему объяснял «Саруман», и спросил:

— Почему он пришел сюда? К нам? Вы можете ответить?

Человек, не поворачиваясь, замолчал на полуслове. Казалось, он был поставлен вопросом в тупик.

— Молодой человек, вы знаете, как называется ваш магазин?

Шишок кивнул:

— «Фродо точка ком».

— Что вы еще от меня хотите? — удивился «Саруман», встал и повернулся к Ивану лицом. Тот пожал плечами.

— Да я, вообще–то, так и не понял, что это за Фродо такой, хотя на «Гарри Поттера» три раза сходил — что на первый фильм, что на второй…

— КУДА вы сходили, молодой человек? — недоуменно склонил голову «Саруман». — НА КОГО?

Шишок не решился повторить. Он понял, что сморозил какую–то глупость, но еще до конца не осознал все её масштабы.

«Саруман» внимательно посмотрел ему в глаза, потом улыбнулся:

— Ничего страшного, юноша. Ничего страшного… Вы только… Не уподобьтесь, — и он махнул рукой в сторону Арагорна. — Волшебниками в моей психиатрической больнице пока не пахнет. Поэтому — живите реалиями, молодой человек. Роль у вас своя, одна–единственная. Ради бога, не играйте в сказки. НЕ БУДИТЕ АРАГОРНА.

Он повернулся и вышел из офиса. Через минуту Арагорна и Кирилла уже выносили в мешках, наглухо закрытых «молниями». А Шишок стоял перед дверью конторы и пристально всматривался в так и не понятое им за целый год название — «FRODO. COM»…

За окном моросил мелкий дождик; настолько мелкий, что казался просто водяной пылью. Полковнику так и хотелось уткнуться лбом в оконную раму; а лучше прижаться к холодному стеклу, чтобы ощутить десятым чувством эту мерзкую взвесь брызг сквозь прозрачную преграду. Одновременно в нем боролись два желания — выйти под дождь и пропитаться насквозь мелкими капельками против того, чтобы остаться дома — навсегда. Никогда не высовывать носа за дверь. Никогда.

За грудиной кольнуло. Чуть–чуть, самую малость. Полковник незаметно для адъютанта скрипнул зубами. Старость начинается тогда, когда ты вдруг замечаешь, что у тебя есть сердце… Сорок четыре года — маловато для старости. Хотя, кто знает — может быть, в самый раз.

Фотография. В книжном шкафу под стеклом. Молодой парень, капитанские погоны, летная форма. Там, на фотографии, все еще живы… И никто не виноват. «Понимаете, искусственный интеллект…» Не распознал. Ошибся. С кем не бывает.

Рядом с фотографией — две медали. Причем одну из них Кузнецов вынужден был всегда прятать, если приходили нежданные и непосвященные гости. Нельзя было. На медали — название города, в котором официально русских не было никогда. «Над всей Испанией безоблачное небо».

Полковник прикоснулся кончиками пальцев к стеклу. На улице действительно было прохладно, осенний ветер ворошил листву; короче, «Болдинская осень». Пушкин в такую погоду, наверное, писал что–нибудь очень и очень пессимистическое — а вот полковнику Кузнецову надо было сосредоточиться и выдать на поверхность сознания светлые и прекрасные мысли; что–то о цветах и бабочках.

За спиной раздался шорох — адъютант, устав ждать, начал ерзать на табуретке у двери. Кузнецов немного повернул голову в сторону — шорох прекратился; прапорщик почувствовал недовольство начальника, напрягся, даже дышать стал намного тише. Уходить не хотелось — и не потому, что над Кузнецовым довлело какое–то предчувствие, нет. С ним просто случилась метаморфоза на уровне менталитета — ему надоела война. Она так долго продолжалась, что даже солдаты, подобные Кузнецову, устали от нее…

— Пора, господин полковник, — опасаясь гнева начальства, тихо проговорил адъютант. — Машина прогрета. Зонт не забудьте…

— Не забуду, — буркнул Кузнецов. — Где фляжка?

— Я… — засуетился на табуретке прапорщик. — Вам нельзя, господин… полковник… Врач… Вы же…

— Да, — коротко отрезал Кузнецов. — Где фляжка?

Адъютант не стал дальше сопротивляться. Откуда–то из глубин кителя на свет была извлечена серебристая сверкающая посудина, не издавшая при этом ни единого всплеска, будучи наполненной под завязку. Полковник протянул к ней руку, привычным движением отвинтил красивую ребристую крышечку, опрокинул горлышко себе в рот. Внутренности тотчас же наполнились ароматным обжигающим теплом, удары сердца стали ровнее — насыщеннее, что ли.

Кузнецов вышел на улицу следом за прапорщиком. «Лэндровер» урчал у подъезда, радуя глаз полковника выправленным правым крылом (после того, как в День Победы Кузнецов решил вспомнить, что же это такое — держать в руках НАСТОЯЩИЙ руль — машина почти две недели простояла в ремонте; полковник перевернулся дважды, так и не поняв, что же произошло на дороге с неожиданно упрямой машиной). Водитель, увидев своего командира, подобрался, приглушил радио, машинально поправил сиденье рядом с собой.

Полковник открыл дверцу, оглянулся на дом, подняв взгляд к тому окну, из которого он пару минут назад смотрел на улицу. Стекла блестели, омытые дождевой пылью; сквозь этот водяной блеск ничего не было видно. У полковника непроизвольно дернулась щека; он вдруг понял, что сержант за рулем и прапорщик, вцепившийся мертвой хваткой в черный огромный зонт, не сводят с него глаз и видят каждое его движение, чувствуют каждый вдох. Так получилось, что они не знали, какое «развлечение» предстоит полковнику сегодня — но оба понимали, что неспроста у Кузнецова ходят желваки на скулах и время от времени пальцы сжимаются в кулаки.

Кинув последний взгляд на свое окно, где за шторой — он точно знал — стояла жена, которая после гибели сына не выходила его провожать. Кузнецов поставил ногу на подножку. Прапорщик со щелчком сложил зонтик, запрыгнул на заднее сиденье. Хлопнула дверца; полковник положил ладони на поручень перед ним на приборной панели, коротко кивнул. Сержант ответил ему тем же, включил передачу; «дворники» смахнули очередную порцию полудождя–полутумана с лобового стекла.

Наверху, в окне, колыхнулась тяжелая штора, провожая отъезжающий «джип»…

Его никто не торопил. Не принято было подгонять того, кто шел на полигон. Несмотря на то, что сроки испытания были достаточно жесткими, приказать полковнику не мог никто. При желании он имел право отказаться, перенести на час, на день, на неделю. Сослаться на здоровье, на нервы, на погоду. И он уже дважды воспользовался своим правом на это. Один раз это случилось в тот день, когда его старшая дочь должна была рожать; он всю неделю был на взводе, отрывался на подчиненных, требовал у доктора транквилизаторы — и в итоге отказался от выхода на полигон, где в тот раз опробовалась новая техника.

Спустя семь дней, когда все уже случилось и на свет появился прекрасный крепыш, дочь была здорова и счастлива — он сам назначил время испытания, и после того, как сетки прицелов спроецировались на сетчатку, Кузнецов выполнил несколько упражнений на «отлично», а в дополнение ко всему нашел два серьезных недочета в искусственном интеллекте ракетной установки, а именно в том его звене, которое обрабатывало типы самолетов, заходящих на бомбометание.

Во второй раз (примерно год назад) все было гораздо хуже. Погиб Виталий. Единственный сын, пошедший по стопам отца. Погиб в бою. Его истребитель был сбит. То, что лежало в «цинке», вряд ли имело отношение к останкам мальчика. Куски приборных панелей, расколотый шлем да несколько обрывков высотного костюма. Все, что осталось от сына. И Кузнецов передал право управления новой моделью бронетранспортера своему дублеру.

Он, конечно, присутствовал на испытании. Сидел в бункере, смотрел на происходящее через глаза видеокамер, кусал губы и вертел в руках жетон Виталия, уцелевший в буре, поглотившей самолет. Кузнецов знал, что смог бы выполнить все задания, данные дублеру для прохождения препятствий, но благоразумно решил отклонить непосредственное участие в испытании. Зная себя, он очень боялся заполучить в руки оружие.

Конечно же, все прошло. Горечь утраты улеглась; душевная драма спряталась где–то на дне сознания. Полковник регулярно испытывал новые виды интеллектуального вооружения — танки, ракетные и зенитные установки, снаряжение кибер–солдата, множество компьютерных дополнений к обмундированию, делавших человека в форме все более и более неуязвимым. Только иногда он бросал короткий взгляд в зеркало, отмечая на шее жетон на цепочке — жетон сына.

Вот и сегодня — в очередной раз отогнав попытавшиеся встать на дыбы мысли о жене и погибшем сыне, Кузнецов отметился отпечатком ладони на фоторецепторе секретной службы. Дверь бесшумно открылась, лифт опустил его на несколько десятков метров под землю; оказавшись на служебном ярусе номер четыре. Массивная дверь медотсека приветливо (несмотря на свой огромный вес) распахнулась, впустив Кузнецова внутрь. Док махнул ему рукой, не отрываясь от своих пробирок, кардиограмм и всякой другой чепухи. Полковник опустился в кресло, ставшее за годы работы здесь привычным. Впервые опустился в него, не раздевшись до пояса.

Усталый взгляд скользнул по экранам мониторов, по связкам проводов; несколько микроскопов, стоящих в ряд, большие шкафы со стеклянными стенками, украшенные надписями «СТЕРИЛЬНО», «НАРУЖНОЕ», «НЕОТЛОЖНАЯ ПОМОЩЬ». Кузнецов зачем–то прислушался к успокоившемуся сердцу, не почувствовал никаких перебоев в нем и поднял глаза на врача. Тот в недоумении стоял и смотрел на него строгим взглядом.

— Не сердись, Михалыч, — махнул рукой Кузнецов. — Просто дай «добро»… Ты же знаешь, какая работа предстоит мне сегодня.

Док (он же майор Никита Волощук) продолжал молча смотреть на полковника. Спустя пару секунд он отвел глаза, сделал несколько шагов к шкафу с лекарствами, без всякого повода переложил коробочки на полках с места на место, потом вернул все в первоначальное состояние. Зачем–то порылся в карманах халата, откашлялся, повертел в руках зажигалку; пару раз бросил на Кузнецова взгляды через плечо — взгляды то ли виноватые, то ли задумчивые. Полковник следил за каждым его движением, постукивая пальцами по подлокотникам.

— А если… — спросил, не оборачиваясь, док.

— Нет, — ответил Кузнецов. — Безо всяких «если». У меня все получится. Эту штуку запустят в серию. И наши парни смогут достойно отомстить за моего Витальку.

— Тогда почему вы отказываетесь от контроля? — повернулся врач к полковнику. — Ведь никаких «если» нет.

Кузнецов на секунду задумался, вспомнив ту маленькую иголочку, что впервые за всю жизнь кольнула в сердце час назад. Действительно, почему?

— Не хочу отвлекать тебя от дел более важных, — улыбнулся полковник. — Сколько раз за последние четыре года — а ведь ты здесь именно четыре года — испытания отменялись по причине проблем со здоровьем?

— Я помню все случаи наизусть, — коротко хмыкнул Михалыч. — Три раза. Дважды — по пьянке. Один раз…

— Когда Пронин застрелился. Я тоже помню. Вместо того, чтобы проводить медосмотр, ты констатировал смерть. Так посмотри же на меня — я трезв, как стеклышко, стреляться не собираюсь, последний раз я чихнул примерно полгода назад — и ты же сам справился с этой проблемой в течение двух минут, допустив меня до стрельб; что же еще может произойти со мной в самом расцвете лет?

Волощук принялся разглядывать свои ладони, потом повернул их вниз, внимательно рассмотрел каждый ноготок, сжал–разжал кулаки… В его голове шла упорная борьба здравого смысла и инструкций. Кузнецов закинул ногу на ногу, расслабился. В исходе этой внутренней борьбы он был уверен.

Спустя минуту Волощук подошел к своему компьютеру, нажал несколько клавиш — на экране появилась фотография Кузнецова и несколько строк текста. Шумно выдохнув для храбрости, майор набрал необходимую команду — и на личной карточке полковника, прикрепленной слева на груди, зажегся зеленый квадратик. Его достаточно яркий свет давал право Кузнецову проходить в любое служебное помещение на стартовом этаже.

Полковник благодарно кивнул, встал, пожал Никите руку. Потом повернулся и вышел из медотсека, направляясь навстречу новой работе.

Волощук сел в кресло, которое было еще теплым, подключил к своим запястьям пару датчиков, снял кардиограмму, истинно медицинским непонятным почерком написал в верхнем углу фамилию «Кузнецов» и, даже не взглянув на нее, пришпилил степлером к личному делу полковника.

Кузнецов всегда думал, что пригодность человека к военной службе можно определить по одному–единственному критерию — по его отношению к эстетике оружия. Он неоднократно спорил со своими коллегами по службе на эту тему, приводил массу аргументов в поддержку своей версии, но находил понимание далеко не всегда. Он не умел спорить; точнее сказать, он разучился это делать, несмотря на два высших образования — инженерное и военное (за плечами была Академия Бронетанковых войск). Армия вынудила его быть прямолинейным, не терпящим возражения человеком, и поэтому все его аргументы обычно воспринимались только в виде приказов.

Он считал — и так было уже очень и очень давно, с детства — что вычислить внутри вас склонность к военному делу очень просто. ДОСТАТОЧНО ВЫЯСНИТЬ, ВИДИТЕ ЛИ ВЫ КРАСОТУ В ОРУЖИИ. Если да — то есть, если вы в состоянии оценить оружие как произведение искусства, испытывать некое вдохновение, держа в руках пистолет или прижимаясь щекой к холодному прикладу, восхищаться изгибами торпедного катера и фигурами высшего пилотажа — вы просто созданы для того, чтобы носить погоны. Если нет — вы обречены всю жизнь быть «пиджаком», человеком, далеким от суровых армейских будней, особью второго сорта.

Кузнецова всегда привлекало оружие. Еще со школы он пронес это ощущение благоговейного трепета при взгляде на средства умерщвления людей. Начав посещать с шестого класса стрелковый кружок, он втянулся в этот процесс на уровне зависимости — приклад «мелкашки» вызывал в нем бурю ощущений, не сравнимых с теми, что возникали при решении квадратных уравнений и разглядывании тычинок и пестиков. Лежа на драном матрасе в школьном тире, установив локоть левой руки в правильную позицию и удерживая тяжелую для школьника винтовку нетренированным еще запястьем — он был и Робин Гудом, и Кожаным Чулком, и Вильгельмом Теллем одновременно. «Правая нога — продолжение ствола». Он сам был продолжением ствола.

Оружие дисциплинировало, заставляло подчиняться необходимым для безопасности условиям. Убрать руки со спускового крючка, если в секторе мишеней человек; подходить к позиции только по команде; никаких шуток с оружием. Список можно было продолжать бесконечно…

Он брал призы, грамоты, кубки на стрелковых соревнованиях — но он стрелял не ради стрельбы и побед. Оружие звало его за собой; он практически не замечал красоты мотоциклов, автомобилей, одежды. Единственное, что еще могло привлечь его взгляд — красивая девушка определенных пропорций. И если ему казалось, что эта девушка в военной форме будет выглядеть нелепо — она пропадала для него навсегда.

На одной из стрелковых спартакиад незадолго до выпускного вечера в школе он взял призы по максимуму — и личный зачет, и командный — и ему в качестве наградного бонуса было позволено на полигоне стрелять из всех видов оружия. Время от времени Кузнецов оглядывался назад, в тот день, и приходил к выводу, что именно тогда определился выбор его профессии. Расстреливая из пулемета стенды, он наслаждался запахом шипящих горячих гильз; поливая из «Калаша» ростовые мишени, он ощущал силу, которая вливалась в него вместе с грохотом ударного механизма. И как потом сладко ныло отбитое до огромного малинового синяка плечо…

Конечно же, он стал военным.

Несмотря на привязанность к оружию стрелковому, индивидуальному — он решил стать офицером бронетанковых войск. Большие, пахнущие солярой и пышущие черным дымом машины, качающие стволами на балансирах и увешанные детонационными плитами противоракетной защиты — они были невообразимо красивы. Рядом с ними концепт–кар от «Мерседес–Бенц» являл собой какую–то ущербную телегу конца девятнадцатого века.

Пройдя длинный путь по должностной лестнице, дослужившись до высокого офицерского звания и будучи уверенным в завтрашнем дне настолько, насколько может себе это позволить человек, живущий от тревоги до тревоги, он и не знал, что ДЕЛО НЕ В КРАСОТЕ. И он понял это, когда пришла война…

Шагая по гулким коридорам, приближающих его к очередному испытанию, он вспоминал о том, как весь мир замер в напряжении и томительном ожидании, когда армада аморфов пять с половиной лет назад зависла на высоких орбитах над Землей. Новостные каналы ежесекундно выплевывали строчки сообщений о контакте с внеземными цивилизациями, о начале новой эры в истории человечества. И эта эра не заставила себя ждать.

Не произошло ничего внешне примечательного, заметного. Вокруг Земли медленно вращались на геостационарных орбитах гигантские тела кораблей общим числом восемнадцать; никаких сигналов и следов активности; ничего. А потом на Земле стали исчезать люди.

Пришельцы являли собой чудеса мимикрии, маскировки, полиморфизма. Никто и никогда не мог внятно рассказать об облике инопланетян, о внешнем виде их «челноков», на которых они благополучно «собирали дань» практически со всей поверхности планеты. Шаттлы маскировались подо все, что угодно — под привычные глазу самолеты и вертолеты разных моделей, под воздушные шары, дельтапланы, метеозонды и прочие летательные аппараты. Распознать их было невозможно, ибо характеристики целей на экранах радаров совпадали до мелочей.

Этот период, который продолжался около полгода, был назван в истории войны с аморфами «периодом тихой агрессии». С земли было вывезено примерно восемь тысяч человек — и настолько незаметно, что только по прошествии времени удалось оценить весь масштаб трагедии. За этот промежуток времени неоднократно предпринимались попытки установить связь с кораблями, находящимися на орбите — безрезультатно. Кузнецов помнил, как он с душевным трепетом ждал выпусков новостей, в которых просто должна была проскочить информация о том, что получен ОТВЕТ — но этого не случилось. Просто аморфы один — ОДИН! — раз прокололись в своем искусстве супермаскировки; и все встало на свои места.

Всего только раз люди воочию увидели, как у них на глазах частный одномоторный самолетик «Сессна» превратился в нечто, напоминающее летающий гриб, перевернутый шляпкой вниз. Этот «гриб» прошел на бреющем полете над маленьким золотистым пляжем, полукольцом огибающим небольшое озерцо на юге Канады. Его видели одновременно около четырехсот отдыхающих; практически все они смогли засвидетельствовать тот факт, что из воды неизвестной силой было извлечено два пловца, находящихся довольно далеко от берега. Эта сила просто скрутила их, как мокрую от воды тряпку, взметнув вокруг них облако кровавых брызг, после чего втянула внутрь чрева «гриба» уже мертвые тела. Судя по всему, те, кто пилотировал летательный аппарат, не имели понятия о том, что были замечены; они просто выполнили свою работу.

Кое–кто успел сделать несколько фотографий, у двух человек под рукой оказались видеокамеры. Доказательства агрессии спустя полчаса уже были в эфире. Нашлись несколько аналитиков, работавших над этой проблемой в тиши кабинетов уже длительное время — они–то и выдвинули гипотезу того, что Земля стала объектом длительных, частых и бесчеловечных экспериментов над людьми. «Некая могущественная раса использует нас, как аквариумных рыбок, — писали ученые в обращении к президентам великих держав. — Над Землей навис огромный сачок, которым эти до сих пор неизвестные твари выгребают нас для непонятных целей — при этом, наверное, даже не замечая всей негуманности происходящего».

Кузнецов, который был ознакомлен с полным текстом этого обращения, как офицер, имеющий доступ к информации секретной и даже очень — был поражен тому, насколько беспомощны оказались земляне перед угрозой извне. Впервые после победы над исламским кошмаром Земля оказалась перед лицом действительно всеобщей опасности — но даже в этот момент объединиться всем и сразу оказалось не под силу. Во все времена находились люди, которые делали деньги на большой беде. ТАК СЛУЧИЛОСЬ И НА ЭТОТ РАЗ.

Вооруженные силы практически всех передовых стран были готовы прийти на помощь всем, кто попросит помощи — не считая населения собственных земель. Но одного желания было мало — надо было располагать соответствующим вооружением. Первые столкновения с силами аморфов случились практически через день после того злополучного для них промаха с маскировкой. Были нанесены ракетные удары по кораблям, висящим в космосе.

Цели достигла лишь одна ракета, выпущенная из шахты под Новосибирском. Неизвестный капитан, прозябавший в шахте на боевом дежурстве уже седьмой год, от жуткого безделья приделал к программе наведения и лже–целеуказаний свой кусок кода, потом прописал его на тренировочном стенде, изучил работу и в один прекрасный день, полностью убедившись в том, что он — несостоявшийся лауреат Нобелевской премии, выполнил прошивку программы ракеты, находящейся на боевом дежурстве. Он был единственным из всей смены, кто знал о том, что ракета двадцать восемь минут находилась в небоеспособном состоянии… Сервисные программы, обслуживающие ракету, очень благосклонно восприняли те исправления, что внес капитан — а при атаке воспользовались именно ими, так они имели самый высокий приоритет. И ракета, создав при помощи новых указаний такие ложные цели, что их не смогла правильно распознать система защиты корабля, благополучно превратила его в радиоактивный кусок дерьма.

Конечно, они ответили. Ответили страшно, по–своему. Это не было ядерным Апокалипсисом. Но и радости не принесло ни на грамм.

Война началась. Как назвали её средства массовой информации — «Зондовая война». Базовые корабли не были готовы к боевым действиям, но вот шаттлы аморфов доставляли землянам огромное количество проблем. И кто–то, вспомнив, как одна–единственная ракета преодолела сотни километров и нашла брешь в обороне аморфов, решил, что нам нужен искусственный интеллект. Такой, что сможет находить дорогу к противнику через пустоту космоса. Так началась битва за небо. За то самое небо, которое забрало у полковника сына…

Ведущие программисты всего мира, которые были в состоянии решить поставленную задачу, принялись за дело в специально оборудованном и защищенном подземном центре. Практически все корпорации, ответственные за создания программного обеспечения, предоставили свои разработки для открытого изучения. До последнего держалась только Майкрософт, глава которой так и не смог расстаться с исходным кодом своей «Windows». Несмотря на многократные увещевания общественности, он оставался непреклонен в своих желаниях унести с собой в могилу все свои миллиарды, не поделившись с гибнущим в войне миром. И пуля снайпера помогла ему в этом.

После смерти великого и могущественного Билли его преемники стали посговорчивее. Необходимая информация стала доступной. Работа закипела с новой силой. И через полтора года с успехом завершилась.

Никто не тешил себя безоблачными надеждами на тему того, что создано супероружие, которое в ближайшее время избавит планету от агрессоров. Слишком уж сильны оказались в своих амбициях аморфы, время от времени сметающие города с лица Земли. Но и отчаиваться уже особо не приходилось.

Полковник вспомнил, как все, кто следил за тайным ходом разработок, будучи посвященным в некоторые секреты и планы, ожидал чего угодно, но только не того, что получилось. Многие далекие от вооружения люди просто считали, что в итоге будет создана некая ракета, способная сбить на геостационарной орбите базовые станции аморфов. Однако все оказалось несколько иначе.

Ученые пошли по другому пути. Они создали искусственный мозг, который был в состоянии, вооружившись рядом многочисленных аналогий и богатым опытом столкновений с аморфами, вычислять замаскированные катера пришельцев. При желании этот мозг можно было приспособить к любому современному виду оружия — и оно становилось смертельным для аморфов, ибо их спускаемые аппараты могли быть сбиты простейшими ракетами «земля–воздух». Практически все боевые действия пришельцы вели достаточно локально, не совершая каких–то сверхмощных ударов с орбиты — вполне возможно, что к подобному роду действий их корабли не были приспособлены. Поэтому в случае успешного внедрения изобретения в вооруженные сил стран, занятых безопасностью Земли, могло существенно изменить ход событий в пользу обороняющихся.

Как всегда, у авторов были замечательные результаты. И поэтому им не стоило слепо доверять. Было принято решение об испытании изобретения независимыми экспертами по вооружению и компьютерной технике. Через неделю после его начала стало ясно, что проект готов провалиться.

Оказалось практически невозможно изменить начинку современной военной техники для того, чтобы полученный «мозг» был в состоянии оперировать распознаванием и стрельбой. Нужно было еще очень и очень много времени для модернизации существующих моделей танков, зенитных и ракетных установок, создания новых моделей техники. И тогда было решено не изменять вооружение. Выяснилось, что проще ИЗМЕНИТЬ ЛЮДЕЙ.

Для этого к работе были привлечены люди с имеющимися у них экстрасенсорными способностями, апологеты парапсихологии, гипноза, элита «X–Files» — короче, все те, кому не требовалось много времени, чтобы заставить свои мозги думать так, как это нужно по условию эксперимента. Многие из них не выдерживали напряжения, отказывались сами, сходили с ума, превращались в инвалидов — но около двадцати человек остались в проекте и сумели сделать то, что от них требовалось.

Программа «искусственного интеллекта» была сращена с человеческим мозгом путем создания временных подключений к коре. Проще сказать, это выглядело, как винчестер на салазках. Воткнул — работает. Вытащил — не работает. Человек надевал на себя специальный нейросенсорный костюм, выполнял подключение в затылочных долях, ответственных за зрение, после чего превращался в некое подобие живого прицела. От него требовалось увидеть цель и определить её принадлежность — либо к нашему миру, либо к чуждому нам. И вот тогда уже в бой вступало железо.

Вроде бы все получилось. Но иметь на всю планету двадцать «живых прицелов» — безумно мало. Работы были направлены на расширение круга людей, способных управлять подобного рода техникой. В очередной раз команду программистов лихорадило. Люди продолжали гибнуть, аморфы терроризировали Землю с завидной периодичностью, заставляя людей со страхом смотреть в небо. Одни безумные проекты сменяли другие; люди теряли свои должности, что было для военных ведомств элементарным явлением при невыполнении приказа вовремя — а эти работы выполнялись на уровне приказов, возражения и промахи не принимались, и только огромный авторитет ученых удерживал руководителей проекта от решения вопросов в духе военного времени; хотя слово «расстрел» звучало в речи министров обороны неоднократно.

Конечно, все получилось. В такие трудные годы все должно получаться — иначе просто и быть не может. Решение пришло внезапно; отличился один из нейрофизиологов, в свое время написавший очень заумную работу, посвященную строению сетчатки глаза. И насколько его диссертация была понятна очень узкому кругу людей — настолько его изобретение оказалось близко и доступно тысячам и десяткам тысяч людей.

При помощи небольшой группы программистов он сумел разработать прицел, проецирующийся непосредственно на глазное дно, на саму сетчатку. Изучив работу мозговых центров и основываясь на первых опытах при участии людей с паранормальными способностями, он сумел создать принцип определения цели.

На сетчатку одного глаза проецировался сам объект, а на сетчатку второго — непрерывная цепь ассоциированных образов. Все дело было в их совпадении — при появлении сходства (программа определяла его более чем по сорока параметрам человеческого организма, которые изменялись при этом) управление передавалось боевому компьютеру. Но самое главное было не в этом — при появлении неизвестной цели компьютер особым образом подстегивал центры анализа и синтеза зрительной информации, позволяя человеку самостоятельно принять решение о принадлежности летательного аппарата, после чего полученный образ дополнял собой базу данных. Процент погрешности при этом был минимальным — всего несколько тысячных. Оставалось использовать возможности человека, выполняющего роль прицела, более активно — был создан костюм, который определял уверенность и готовность человека стрелять; находясь внутри этого эластичного облегающего костюма, человек превращался не только в прицел, он становился живым спусковым механизмом. Каждое шевеление его пальца, глубокий вдох, поворот головы — любое движение тела вызывало реакцию автоматики и подчиняло себе механизмы стрельбы и движения.

Конечно, существовали моменты, в которые просто невозможно было доверить ответственное решение человеку — и наоборот, не все мог компьютер. Система контролировала сама себя, пытаясь достигнуть внутри себя равновесия. По большому счету, роль человека сводилась все–таки не к тому, чтобы стрелять — скорее, наоборот, к тому, чтобы не допустить необратимых вещей типа стрельбы по пассажирским самолетам.

К испытанию новых видов вооружения были привлечены лучшие испытатели со всего мира. В их числе оказался и полковник Кузнецов, тогда еще имевший вместо трех звезд на погонах всего одну. Поначалу все казалось ему чересчур сложным, запутанным — уставали глаза, к вечеру кружилась голова, стало прыгать артериальное давление (все это было побочными явлениями от бликовых устройств, проецирующих прицел — достаточно быстро были изобретены успокаивающие вещества, не влияющие на скорость реакции, и об этой проблеме забыли).

Постепенно он втянулся. Поначалу стал показывать хорошие результаты в стрельбе, потом соревновался в скорости с компьютером, угадывая новые цели; его привлекали тестировать «начинку» танков, артиллерии, штурмовиков, передвижных зенитных комплексов. В «русском звене» программы «Защитники неба» Кузнецов, мгновенно взлетевший по служебной лестнице за свои успехи, считался едва ли не самым лучшим. Его результаты достигали самых высоких цифр, время от времени он привлекался к патрулированию Сибирского сектора в ожидании прогнозируемых нападений аморфов и сбил несколько их боевых катеров. Но основные его успехи были, конечно же, на полигоне.

Техника, прошедшая через его руки, практически всегда уходила в серийное производство — либо шла в «корзину». К его мнению прислушивались программисты, изготовители вооружения, производители прицелов, организаторы оборонных рубежей и обыкновенные солдаты, участвующие в обслуживании высокоинтеллектуальной техники. Его авторитет вырос до недосягаемых вершин — и лишь смерть сына заставила его изменить свои взгляды на войну.

Та невообразимая усталость, которая обрушилась на него, заполняя пустоту в сердце, подстегнула его стать более точным, более внимательным, более требовательным к себе. Работа стала смыслом его жизни — он хотел каждым своим движением, взглядом, выстрелом приблизить конец войны. Кузнецов возложил на себе миссию мести — и нес её знамя, гордо подняв голову. Призрак сына время от времени всплывал перед его расчерченными на прицельные сетки глазами…

Надевание костюма требовало определенных навыков, которыми Кузнецов обладал уже на уровне автоматизма. Самым сложным было совместить на внутренностях костюма метки сенсоров с датчиками, внедренными непосредственно под кожу. Два раза в год испытатели проходили медицинское обследование на предмет миграции датчиков — инородные тела в теле человека, как бы наука не старалась сделать их максимально родственными каждому офицеру в отдельности, время от времени могли быть исторгнутыми наружу; организмы людей под руководством медиков потихоньку смирялись с тем, что где–то внутри находятся маленькие квадратики из сверхпроводника, призванные доводить до контрольной аппаратуры параметры человеческого тела.

Полковник прекрасно знал расположение каждого из них — всего таких датчиков было двадцать четыре. Когда облегающая синтетика костюма коснулась кожи, чтобы слиться с ней в единое целое на время работы, на экране перед ним появился контур его тела, на котором поочередно зажигались зеленые огоньки — датчики костюма и подкожные кристаллы входили в контакт, компьютер обменивался с ними данными, после чего мигание огонька прекращалось, и он начинал гореть ровным светом, подтверждая правильность подключения и отсутствие патологии на своем участке. По большому счету то, что делал на медосмотре Волощук, не требовалось — здесь все происходило вновь, и на более высоком уровне. Просто в армии так было всегда — отдавать дань тем инструкциям, что были написаны задолго до появления подобных компьютерных анализаторов.

Кузнецов старался не смотреть на экран — вся эта информация его не интересовала. Он прекрасно понимал, что в течение ближайшем минуты будет определен недопустимый уровень алкоголя в крови и — возможно — изменения на кардиограмме. Но изменить его решения это уже не могло.

Когда–то, пару лет назад, он уже испытывал подобные вещи на себе — надеялся найти некий катализатор, при помощи которого процент ошибок можно свести при стрельбе к абсолютному нулю. Результат был достаточно предсказуем — это оказался АЛКОГОЛЬ. Подобрать такую дозу, которая влияла на растормаживание ассоциаций, при этом не нарушая координации, оказалось очень сложно — но полковник сумел это сделать путем длительных экспериментов над собой. Сегодня утром он выпил из своей любимой фляжки ровно столько коньяка, сколько требовалось для успешной стрельбы.

Один из датчиков, анализирующих химический состав крови пискнул и загорелся красным. Кузнецов угрюмо посмотрел на эту яркую точку на экране компьютера, безо всяких эмоций взял со стола заранее приготовленный скальпель и, аккуратно прикоснувшись к медному проводнику, идущему вдоль рукава к главному анализатору на левом плече, перерезал его. Лампочка погасла.

Через пару секунд должна была загореться еще одна, предупреждая о проблемах с сердцем. Но этого не произошло — компьютер посчитал, что «мотор» у Кузнецова в настоящий момент работает достаточно хорошо. Полковник картинно кивнул экрану, благодаря его за снисходительность, после чего протянул руки к шлему.

Это была, в общем–то, самая главная деталь костюма. Его основа, так сказать. Рама шлема сообщалась с головным мозгом через несколько датчиков, кольцом опоясывающих череп. Нечто, напоминающее очки для виртуальной реальности, надвигалось на глаза и закрывало полковника от всего мира. Спустя несколько секунд запускалась программа для адаптации глаз, на сетчатку проецировались различные геометрические узоры с постепенным нарастанием яркости и контрастности. Через две с половиной минуты после надевания шлема на голову полковник был готов.

Он медленно встал, прислушиваясь к своим ощущениям. Костюм стал второй кожей; Кузнецов ощущал внутри себя взаимодействие датчиков с телом. Сквозь боевой анализаторный блок в текущий момент времени пропускался огромный объем информации, контролирующий все сигнальные системы; подключение к ассоциативным центрам мозга активировалось постепенно, как бы исподволь — чтобы не вызвать того, что на первых порах экспериментов называлось «галлюцинаторным штормом». Испытатели оказывались в плену своих собственных эмоциональных кошмаров, вытащенных из глубин сознания при помощи зондирования. Образы, внезапно накатывавшие на испытателей, не обязательно носили характер жутких, гнетущих — но, тем не менее, значительная часть людей отсеялась именно в этот период совершенствования техники.

Кузнецов в свое время тоже испытал «галлюцинаторный шторм» на себе — УВИДЕВ В ПРИЦЕЛЕ ЛИЦО СВОЕЙ МАТЕРИ. Тогда он с трудом сумел справиться с собой. Похоронив мать шесть лет назад, он просто не ожидал того, что увидел — а компьютеру было абсолютно все равно, какие образы подключать к боевому анализатору. Покинув пилотскую кабину истребителя, который в этот момент готовился к взлету, Кузнецов вихрем ворвался в диспетчерскую к операторам полигона и в жесткой форме потребовал объяснений происходящего. После этого в области медицины, работающей в тесном контакте с группой по «искусственному интеллекту», появился «синдром Кузнецова». На борьбу с ним были направлены множество психологов, психиатров и специалистов по нейропрограммированию. Решение нашлось — и заключалось оно в постепенном «разогреве» центров, ответственных за память и ассоциации. Как выяснилось, для этого хватало растянуть процесс включения центров на две минуты. Добавив к полученному результату еще тридцать секунд, ученые получили гарантированный результат. Компьютер успевал отсеять гаммы образов, не нужных для опознания кораблей аморфов, блокируя их на то время, которое мозг человека находился в подключении к прицельной системе.

Первые шаги к выходу на полигон давались с трудом — компьютер анализировал мышечный тонус и создавал наилучшие условия для движений. Постепенно тяжесть при ходьбе исчезла, напротив — появилась легкость, уверенность в себе. Подойдя к служебному лифту, Кузнецов дождался, когда автоматика опознает его и впустит в шахту. Кабина быстро вынесла его наверх, где дождик уже закончился и уступил место солнечному дню.

В двадцати метрах от выхода стояло очередное чудо военной техники — передвижной зенитно–ракетный комплекс на базе гусеничного вездехода. Теория Кузнецова о красоте в очередной раз находила свое подтверждение. Машина не производила впечатления громоздкости, неуклюжести — ни в коем случае. Идя сквозь короткий строй патрулей, полковник отмечал в ней черты, присущей скорее чему–то легкому и воздушному; вес брони не ощущался даже при подходе вплотную.

Четыре тонких орудийных ствола, собранных на турели по два, смотрели вертикально в небо. Спереди от них — две несущие рельсы для ракет. Сейчас они были пусты — в задачу на полигоне испытания ракет не входили. Кто–то не успел доработать систему наводки на источники излучения тепла, и ракеты с задания сняли.

Возле машины стоял инженер, готовивший её к работе. Его полковник видел впервые; коротко козырнув ему, он протянул руку. Инженер кивнул, вложил в ладонь Кузнецову ключ, спросил:

— Вопросы будут?

— Нет, — коротко ответил Кузнецов. — Вы сделали то, что я просил?

Инженер усмехнулся, махнул рукой:

— Да. Просто скажете вслух, что вам надо — и вас услышат.

— Замечательно, — улыбнулся под прицельной маской Кузнецов. — Вы позволите?

И он, взявшись рукой за многочисленные поручни, расположенные вдоль борта, запрыгнул на броню, аккуратно нырнул в люк и закрыл его за собой.

Внутри было просторно — но это только потому, что экипаж был сегодня не в полном составе. Обычно он состоял из трех человек — командира, водителя и старшего по вооружению, который объединял в себе инженера–программиста, наводчика и техника. Сегодня же Кузнецов собирался выполнить роль всех троих в одном лице.

Он опустился в кресле водителя и подключил свой костюм при помощи пары специальных разъемов к бортовой компьютерной сети, которая замыкалась на оператора полигона. В ушах негромко треснуло, зашипело, потом раздалось приветствие дежурного по полигону:

— «Рыба–молот», выдвижение к старту разрешаю.

— Принял, — коротко сказал полковник, сильно сжал веки, потом медленно открыл глаза. Это был сигнал для активации прицелов. Мягко засветились лучики, идущие откуда–то от наружных углов глаз; со стороны это выглядело как ореолы света вокруг глаз.

— Ну что, проверим, что они сделали, — усмехнулся Кузнецов, следя за мимикой (любое неосторожное движение могло включить автоматику стрельбы). — Музыку…

В ушах зазвучала бас–гитара, а через несколько секунд — знакомое до боли: «A vacation in the foreign land, Uncle Sam does the best he can…»

— You’re in the army now… — подпел Кузнецов. — Молодец… «Рыба–молот» — оператору. Я на позиции. К работе готов.

— По сигналу «Три» — активировать боевую автоматику, по сигналу «Пять» — начать движение. Первое препятствие наземное, второе и третье — воздушные. Задачи — проверить ходовую часть, отработать стрельбу по стенду, после чего выполнить тесты по ассоциациям с воздушными целями. Как поняли?

Кузнецов повторил все и замер в ожидании счета.

— Один… Два… — начал считать стартовый робот. На счет «Три» Кузнецов резко сжал в кулак левую кисть, повернув её внутрь. На броне чувствительные сервомоторы турели взвизгнули на долю секунду, переходя из дежурного режима «stand by» в режим активного патрулирования. Стволы качнулись и синхронно поднялись к небу в походное положение.

— Четыре… Пять… — договорил металлический голос.

— Вперед, — скомандовал Кузнецов. И послушная машина откликнулась на его приказ мягким рывком. Двигатель выбросил облачко черного дыма, гусеницы взметнули грязь — испытание началось.

Полковник практически не ощущал движения внутри машины. Подвеска, будучи в такой технике активной и «думающей», заранее отслеживала все неровности местности, включала компенсаторы, позволяя водителю в своей микрокапсуле испытывать значительный комфорт, какой только можно достигнуть в технике. Пройдя несколько поворотов, Кузнецов придал машине ускорение, выполнил два прыжка, после которых удивленно сообщил оператору о полном отсутствии инерционных толчков при приземлении.

— Стараемся, — ответил оператор и отключился. Полковник покачал головой, но, услышав предупреждающий гудок в наушниках, поймал себя на мысли, что еще не до конца запомнил всю схему управления машиной и что любое его непродуманное движение способно заставить технику выполнить что–либо незапланированное.

— Подсказки, — бросил полковник в пустоту водительской капсулы. В ушах тут же зазвучал мягкий женский голос, перечисляющий функции сенсорного костюма в порядке важности.

— По группам, — уточнил Кузнецов. Порядок чтения инструкции сменился, теперь они сообщались ему посекционно — и на первом месте были, как он и предполагал, инструкции по стрельбе. На фоне голоса, диктующего полковнику подсказки, тот различил еле уловимый фон — оператор включил связь и интересовался тем, что происходит в машине.

— «Рыба–молот» — оператору. Повторенье — мать ученья…

Фон исчез. Успокоенный оператор прекратил подслушивать и принялся следить за отметкой на радаре. Тем временем машина преодолела всю полосу препятствий, в конце её обрушив пару бетонных плит, после чего был проведен быстрый тест оптики и сервомоторов турели. Вывод успокоил и Кузнецова, и оператора — машина была в полном порядке.

Полковник повел головой из стороны в сторону — круглые рамки прицелов, перечеркнутые дистанционными линиями, показали ему полуокружность полигона. Он поднял глаза кверху — над ним нависали четыре толстых ствола с рассеивателями пламени на концах. Небо было по–прежнему мрачным, однако, судя по всему, дождя больше не ожидалось.

Нависла гнетущая пауза. Кузнецов знал, что сейчас компьютеры полигона создают ему цель — виртуальную. Соответствующую всем условиям, которые могут возникнуть при патрулировании. Полковник застыл в напряжении, ожидая чего–то сверхъестественного, хотя прекрасно понимал, что все будет в рамках реального и необходимого — вряд ли он увидит в облаках воздушный шар братьев Монгольфье.

Почему–то вспомнил о жене. В голове взбрыкнула и тут же затихла, задавленная волей Кузнецова, мысль о том, что если бы не эта война, которая продолжается уже скоро вот уже шесть лет — он бы уже был на пенсии, у них был бы прекрасный домик на берегу Волги, они нянчили внуков и вспоминали, вспоминали… А потом перед глазами промелькнуло лицо сына, каким он его видел перед последним полетом, потом гранитное надгробье — и на этом идиллия с домиком в мозгу прервалась окончательно.

Тревожный гудок вывел его из раздумий. В глазах засверкали сменяющие друг друга непонятные образы, выдранные настойчивым компьютером из мозга. Правым глазом, на который сейчас транслировалось небо над головой, он увидел вертолет Ми-8, идущий на высоте шестисот метров (дальномер сигнализировал об этом маленькой надписью на самой границе поля зрения).

— Больше, — произнес Кузнецов. Вертолет будто метнулся навстречу и, увеличенный, повис перед самым носом полковника. На борту проступил российский герб, номер и надпись «МЧС». Слегка поведя головой, Кузнецов осмотрел кабину вертолета, увидел там двух пилотов, мирно беседующих между собой, потом заглянул в каждый иллюминатор — внутри было пусто, по крайней мере, на первый взгляд. Вертолет неторопливо полз в сторону от полигона — туда, где за рощицей скрывался военный городок, из которого и прибыл на свою работу полковник. В течение примерно двух–трех минут он был бы еще виден — а потом должен был снизиться, чтобы не вляпаться в облачность, и исчезнуть за деревьями.

Кузнецов поначалу даже не понял — цель это или настоящий вертолет, совершающий плановый полет. Однако требовательный голос оператора развеял все его иллюзии:

— «Рыба–молот», вы запоздали со временем реакции. Прошу вас собраться.

Оператор не навязывал полковнику темп — он пока что вежливо просил. Да Кузнецов и сам понимал, что совершил ошибку, поддавшись своим эмоциям. Выругав себя сквозь зубы, он легко пошевелил пальцами на руках — турель мгновенно поймала вертолет в захват и принялась сопровождать цель, медленно заваливая угол к горизонту. Кузнецов сосредоточился на изображениях, длинной чередой проносящихся у него перед глазами. Внезапно что–то коротко пискнуло; изображения, спроецированные на оба глаза, слились в стереообраз вертолета Ми-8. Контур костюма за долю секунды просчитал параметры узнавания. Перед лицом полковника — на расстоянии вытянутой руки — проступила фраза — «ЦЕЛЬ ОПОЗНАНА. ОГОНЬ!»

— Огонь! — повторил Кузнецов. По стволам пробежала цепь сигнальных огоньков, на замковых частях вспыхнули красные маячки, предупреждающие о боевой готовности; спустя секунду из четырех стволов в сторону вертолета метнулись длинные нити трассирующих пуль.

Воздух полигона наполнился воем и грохотом. Внутри водительской капсулы бой механизма не ощущался практически никак; Кузнецов внимательно, не шелохнувшись, отследил трассеры до контакта с целью, прошептал «Есть!..» и увидел, как вертолет, развалившись пополам от мощного удара крупнокалиберных пуль и освещая мрачные сумерки пламенем двигателя, падал в рощу.

Сколько раз Кузнецов видел падение виртуальных целей — но никак не мог отделаться от того, что думал о тех, кого это падение могло застать врасплох внизу; неоднократно он спрашивал об этом операторов и в ответ получал лишь усмешку — эти цели существовали только в шлеме полковника. Вот и сейчас — мысль о том, что кто–нибудь мог оказаться внизу, там, куда падали горящие обломки, не покидала его. Оператор, зная, что Кузнецов не удержится от вопроса, произнес, предупреждая:

— Цель поражена и будет удалена с экрана.

Накатил звук морской волны, всегда сопровождавший удачные попадания (кто–то из психологов посчитал, что этот звук очень приятен и успокаивает стрелков); вертолет, не долетев и половины расстояния до земли, вдруг замерцал, словно по экрану телевизора пошла рябь, и исчез, не оставив после себя даже логичной и жуткой дымной полосы…

— Вот так… — недоверчиво сказал Кузнецов и несколько секунд продолжал вглядываться в опустевшее небо. Впервые его посетило ощущение нереальности происходящего. Он вспомнил, как однажды сбил катер аморфов, выглядевший как «кукурузник», пробирающийся на бреющем полете над молодыми елочками недалеко от Иркутска. Тогда этот самый трудяга–самолетик вспыхнул как порох, вошел в штопор за считанные секунды и устроил такой пожар в лесонасаждениях, что несколько бригад пожарников пыталось потушить его в течение трех суток, после чего поступили разумно — направленными взрывами вырубили лес на участке, прилагающем к городу. Огонь, наткнувшись на разворошенную землю и не найдя пищи для себя, заглох к исходу пятого дня. Всего лишь маленький самолетик; всего лишь одна ракета, посланная по приказу глаз Кузнецова…

Когда из облаков вынырнул бомбардировщик, Кузнецов был к этому готов. Шум винтов был ему не слышен; немое падение машины, начиненной смертельным грузом, завораживало полковника, однако костюм и компьютер не дали ему рассуждать — серия гудков, мелькание образов, «ЦЕЛЬ ОПОЗНАНА», легкое движение губ… Огненная стена, расчерченная нитями трассеров прямо перед носом у виртуального экипажа нападающего самолета, на мгновенье скрыла его от Кузнецова. Потом из сверкающего, дробящегося на части дымного облака вывалились обломки того, что некогда было бомбардировщиком. К земле понеслись пылающие куски обшивки; стволы продолжали поливать их свинцом, полностью захватив управление стрельбой — компьютер выделял в этой огненной каше бомбы, высвобожденные взрывом из захватов и мчащиеся к земле. Короткая серия мощных глухих взрывов прозвучала в ушах Кузнецова; ни одна из бомб не достигла земли, будучи взорвана в воздухе.

На этот раз оператор не стал убирать изображение. Черные, оплавленные и уже прекратившие гореть куски самолета упали в нескольких сотнях метров от машины полковника, взметнув тучу грязи вокруг себя. Полковник удовлетворенно кивнул и произнес:

— «Рыба–молот» — оператору. Задание выполнил. Цели поражены. Дефектов в опознании целей не выявлено. Разрешите следовать к ангару?

Никакого ответа. Тишина в наушниках несколько удивила и озадачила. Кузнецов недоуменно поднял брови:

— «Рыба–молот» — оператору полигона. Повторяю — задание выполнено. Имеются ли замечания по ведению огня?

В наушниках зашипело. Оператор включился, но ничего не говорил. Спустя несколько секунд такого молчания полковник не выдержал и с официального языка перешел на разговорный:

— Какого черта?! Что там у вас происходит?

— Оператор полигона — «Рыбе–молот». Задание выполнено на «отлично». Поступили новые вводные. К полигону с северо–восточной стороны приближается реальная цель — четырехмоторный Ил-18. На все позывные ответил правильно, курс держит на запасной аэродром к востоку от военного городка. Одно «но» — тут его просто не может быть…

Полковник напрягся. Здесь, над полигоном, аморфы не появлялись ни разу — хотя должны были бы расценить это место как наиболее вероятную цель для атаки; ведь именно здесь разрабатывалось оружие, которое успешно использовалось против них. Вряд ли, что именно сейчас и здесь может случиться что–то незапланированное. Но чем черт не шутит…

— Боевая тревога, — сказал полковник и сам удивился отсутствию интонаций в голосе. Прозвучало это настолько обыденно, что оператор тоже не сразу среагировал. Вдоль позвоночника пробежала волна колючих мурашек — костюм выполнял точечный массаж для мобилизации нервной системы. Стволы вновь встали в положение наизготовку, в уши ворвался рокот моторов «Ила».

Немного покрутив машину на месте и разбрызгав грязь вокруг нее, Кузнецов добился того, что весь курс самолета пролегал у него над горизонтом. Прицелы взяли его в захват; ничего особенно, обычный самолет цвета хаки, грузо–пассажирская армейская рабочая лошадка. Российский флаг, бортовой номер, в кабине два пилота, лица плохо различимы из–за захода против солнца.

— Оператор полигона — борту «шестьдесят два тринадцать». Цель вашего нахождения в закрытом секторе воздушного пространства?

— Борт — оператору, — прозвучал бодрый голос откуда–то с небес. — Продовольствие для команды полигона, рейс незапланированный ввиду того, что груз скоропортящийся — фрукты. Приятного аппетита!

— Спасибо, — голос оператора, до этого сухой и требовательный, потеплел, помягчел. — Отведаем ваших фруктов, не растрясите их при посадке. Мягкой посадки!

А полковник, застывший в кресле восковой куклой, не замечал, как перед глазами цветными кругами проносятся модели самолетов, когда либо участвующих в полиморфной маскировке пришельцев. Он отрешился от происходящего; даже контрольные сигналы с костюма, должные приводить его в чувство при отсутствии активности, не доставали его. Полковник впился глазами в пилотскую кабину «Ила», в которой угадывались два человека, держащие руки на штурвалах. В этот момент просмотр ассоциаций закончился.

Перед глазами появилась надпись, продублированная все тем же приятным женским голосом в наушниках:

— Цель опознана как мирная. Огонь не открывать.

— Нет, — шепнул полковник. — Огонь… Это… Огонь…

— Оператор полигона — «Рыбе–молот». Ваши команды не проходят ввиду их ошибочности. Костюм отследил ваши реакции — вы опознали наш самолет АБСОЛЮТНО правильно. Даю добро борту «шестьдесят два тринадцать» на проход над полигоном.

— Принял, — ответил все тот же молодой задорный голос. — До встречи на ужине!

— Удачи, — усмехнулся оператор.

— Нет, — упрямо говорил Кузнецов. — Они… Это обман.

— «Рыба–молот», возвращайтесь в ангар…

Полковник беспомощно взмахнул руками, ожидая реакции автоматики. Ничего не произошло. Оператор был, судя по всему, встревожен поведением Кузнецова и дистанционно влиял сейчас на боевой компьютер. Контрольные огни на турели погасли, стволы кивнули и встали в походное положение — вертикально в зенит.

— Я ОШИБСЯ! — закричал Кузнецов. — Я ОШИБСЯ! Надо атаковать! Огонь!

Сердце вдруг ударило его в грудную клетку изнутри, словно пытаясь вырваться на свободу; потом сжалось до размеров теннисного мячика — полковник дико закричал от боли, одновременно пытаясь освободиться от эластичного облегающего костюма. Боль не отпускала; все тело мгновенно покрылось крупными каплями холодного пота, заставляя костюм намертво прилипать к телу. Кузнецов кричал, кричал, кричал… Из его рта вырывались жуткие нечленораздельные звуки, тело сводило судорогой, но он продолжал стягивать костюм, разрывая его сочленения, выдирая контакты — он видел перед собой только одну цель; он должен был справиться с ней во что бы то ни стало.

Наконец, обнаженное тело полковника оказалось на свободе. На секунду он крепко прижал руки к груди там, где сердце — словно пытаясь унять боль. Но потом тело рванулось в люк, наверх, на броню. Так он и выбрался в сумерки полигона — голый, сверкающий от пота, трясущийся от боли, крика и судорог. Оператор что–то орал в наушники, оставшиеся в капсуле — но полковник не обращал внимания на это. Он нашарил слабеющей рукой у основания турели блок управления — тот самый, который общался сначала с оператором, потом с костюмом полковника, и только потом с боевым алгоритмом. Вырвав из его недр, напичканных морем проводов, несколько контактов, он быстрым движением о заусеницу люка рассек кожу на предплечье, обнажил датчик и приложил к нему серебристую пластину.

Новый приступ боли, крик, который заглушил жужжание сервомоторов, откликнувшихся на прямой контакт со стрелком. Турель зашевелилась; в замковой части открылись две рукоятки с несколькими кнопками; вспыхнули сигнальные лампы боевой готовности.

Далеко отсюда, на крыше операторской башни, появился снайпер со стационарной винтовкой и осторожно пополз по покатой крыше к леерам; приказ был однозначен — не допустить стрельбу, нейтрализовав сошедшего с ума полковника.

Но Кузнецов успел. Он ухватился за рукояти, развернул стволы и, найдя на темнеющем небе подсвеченный сигнальными огнями самолет, нажал на гашетки. Стволы отозвались на это прикосновение грохотом и россыпью разлетающихся огромных, раскрасневшихся гильз. Длинные трассирующие нити протянулись к «Илу» и вонзились ему в крылья и хвост.

— ВИТА–А-АЛЬКА! — кричал полковник, намертво вцепившись в пулемет. — ПРОСТИ МЕНЯ, ВИТА–А-ЛЬКА–А-А!

И когда самолет ярко вспыхнул в небе и превратился в яркий огненный шар, расцветив окрестности в оранжевые тона — только после этого полковник рухнул на броню, даже не заметив того, как ударился головой об основание турели. Страшная, нечеловеческая боль в груди затмила все — он выгнулся дугой, разгребая будто чужими руками теплые гильзы, быстро остывающие на ветру. А они звенели, осыпаясь с борта, звенели…

— Прости… — в последний раз шепнул Кузнецов. Потом сжал в руку горячую гильзу — и умер.

И только оператор полигона да снайпер на крыше видели, как из огненного шара вывалился покореженный «гриб» шляпкой вниз и упал в рощу…

Генерал аккуратно уложил орден в коробочку, протянул жене Кузнецова, постаревшей в одно мгновение лет на двадцать.

— Честь имею, — козырнул он ей. — Ваш муж был и останется для нас примером во всем… Простите меня.

И, не дожидаясь, когда у женщины сдадут нервы, он вышел на улицу; адъютант Кузнецова, сопровождавший его до квартиры, ждал возле машины.

Генерал покачал головой:

— До сих пор не представляю, как он решился… Зато теперь мы знаем, что аморфы могут имитировать все, что хочешь — вплоть до знакомых голосов… Ведь именно голос сына, раздавшийся из лже–самолета, заставил автоматику обмануться…

— Но ведь он знал. Знал, что сын погиб, что уже вот скоро год… — начал адъютант, но генерал поднял руку. Прапорщик замолчал. Генерал с трудом решился произнести вслух то, о чем думал с того момента, как узнал о смерти Кузнецова:

— Он НИКОГДА не видел своего сына мертвым. НИКОГДА.

— И…

— Да. Никто… НИКТО и НИКОГДА не узнает, кто был там, в самолете.

Упали крупные капли дождя. Прапорщик с шумом раскрыл зонт и втянул голову в плечи…

Конец.

Комната просторна. Точнее, она кажется такой из–за почти полного отсутствия в ней мебели. В дальнем от окна углу кресло — большое, глубокое, чернокожее. Подлокотники причудливо разлетаются в разные стороны, из–за чего кресло напоминает воронку.

В кресле сидит человек. Мужчина.

Небритое лицо. Пронзительный взгляд. Мускулистые руки. Нестиранная тельняшка голубого цвета, какую носят десантники. Камуфляжные брюки. Поперек бедер — автомат Калашникова, на нем ладони, бережно ощупывающие каждый миллиметр ствола.

Губы еле заметно шевелятся, какие–то шипящие звуки время от времени прорываются наружу.

— … Найти тебя… Трудно. Но я сумел… Мы поменялись местами.

Крылья носа время от времени раздуваются от мощного вдоха. Желваки на скулах ходят с хрустом, изменяя лицо до неузнаваемости.

Он отнимает руки от автомата, поглаживает запястья. На запястьях — багровые кольца. Рубцы. Следы от наручников.

Чувствуется, что растирание рубцов — дело абсолютно привычное, незаметное для сознания. Пальцы чутко ощупывают каждый сантиметр плотных колец, охватывающих руки, подушечки бережно, но сильно проходятся по ним, где–то надавливая, где–то поглаживая. На лице отражается едва заметная гамма чувств — от легкого подергивания уголков рта до прикрывания глаз (совсем чуть–чуть — это не злое прищуривание; скорее, некое блаженство от кратковременного исчезновения боли в старых шрамах).

Пальцы вновь возвращаются на оружие. Глаза опускаются в пол, чтобы через мгновенье вновь подняться — и вонзить свой гневный взгляд в того, кто напротив.

В другом углу комнаты, у окна — строго по диагонали — стул. Обыкновенный стул с раскачанными ножками и ободранным сиденьем. Чтобы не развалиться, он спинкой прислонен к батарее отопления. На стуле сидит человек. Тоже в камуфляже. Самое главное отличие от того, кто напротив — его правая рука пристегнута наручниками к батарее. Там, где наручник охватывает запястье — следы запекшейся крови. У этого человека здесь нет рубца, слишком нежная кожа, не привыкшая к металлу. Поняв, что железное кольцо ранит руку при попытке освободиться, защелкивая по одному зубу внутри себя, он оставил всякие попытки шевелить рукой. Просто неподвижно держит её почти на весу, время от времени прислоняя к батарее локоть, чтобы рука отдыхала.

Мужчина с автоматом молчит, разглядывая своего оппонента. Молчит уже давно, около часа. Ключ от наручников лежит у него в кармане, поэтому он чертовски уверен в себе. Его противник не сможет освободиться — поэтому периодически он позволяет себе вздремнуть несколько минут, в результате чего чувствует себя почти все время отдохнувшим. Человек напротив не понимает молчания — он пару раз пытался начать разговор, но после того, как получил прикладом в грудь, бросил эти попытки. Глубина дыхания так и не вернулась после этого — нестерпимо ныли грудина и ребра, он понимал, что не хватает кислорода, что вдохи неэффективны, но боялся даже пошевелиться. Лишь иногда, когда уже было совсем невмочь, он поднимал к груди свободную руку и растирал ушибленное место — так же, как человек напротив тер свои запястья.

Это была черта, объединявшая их — только у одного боль была свежая, острая, воспоминания о ней пробуждались каждую секунду при взгляде на автомат, а у другого она гнездилась где–то внутри и рубцы на запястьях были кнопкой, запускающей ход воспоминаний о ней.

Они знали друг друга. Они были знакомы уже давно — около пяти лет. И впервые за все время их знакомства они поменялись местами. Наручники перекочевали с одних рук на другие. Кровь потекла в другом направлении.

Имя человека в кресле — Игорь. Сержант воздушно–десантных войск. В прошлом. В далеком прошлом.

Имя человека на стуле — Азир. Он из Ирака. Почему–то чертовски похож на человека славянских кровей — природа пошутила над исламистом, дав ему истинно русские черты лица. Нет ничего, что при первом взгляде на него может заставить усомниться в русских корнях этого человека. Нет не только присущих арабам черт лица — нет и акцента. Именно поэтому… Именно поэтому они оба сейчас здесь.

Игорь гладит оружие, Азир кусает губы — незаметно, чтобы не вызвать неудовольствие противника. Любой незапланированный жест, любое движение, звук, взгляд — все может спровоцировать выстрел. Игорь сквозь прищуренные глаза, в очередной раз прикрытые от зудящей боли в руках, рассматривает Азира. Давно он хотел сделать это именно так, как сейчас — чтобы в ответ не свистнула плеть и не щелкнул взведенный курок…

Время движется еле–еле, как кисель. Тишина в комнате нарушается редким покашливанием Азира, дышащего все хуже и хуже (не зная, что внутри у него тоненькой струйкой льется кровь из отбитого бронха — кровь, которая раздражает его легкие, заставляя кашлять). Каждое поперхивание Азир сопровождает испуганным взглядом, который он бросает на Игоря, ожидая если не выстрела, то еще одного удара. Но Игорь ничего не предпринимает. Он молча смотрит на Азира, иногда искривляя рот в усмешке.

Пару раз он вставал в туалет — Азир даже не пытался ничего предпринять в эти минуты. Он оставался в той же позе, в какой его оставлял Игорь, прислоняя автомат к стене рядом с креслом. Только взгляд его с трудом отрывался от автомата, когда тот снова оказывался в руках хозяина.

Игорь уже два раза перехватывал этот взгляд — и в очередной раз громко щелкает предохранителем, переведя его в положение «Автоматический огонь». Громкий щелчок заставляет Азира вздрогнуть на стуле; ножки, и без того державшиеся на честном слове, подкашиваются, одна из них трещит, и Азир падает с покосившегося стула на пол.

Рука, намертво зажатая наручником, еле слышно хрустит, волна боли пронзает его. Азир, нелепо вывернув кисть, повисает на железной цепи рядом с упавшим стулом. Сознание готово покинуть его — столь сильна и всеобъемлюща боль, столь велико страдание. И вот чернота накатывает на его глаза, свет меркнет, и даже сломанная рука уже не будоражит мозг, не в силах удержать на плаву…

Игорь закрывает глаза тоже. Рот искривляется — но не в усмешке. Скорее, это презрительная гримаса. В свое время в подобной ситуации он сам был на высоте.

Вытянув ноги, он закатывает правую штанину. Ноги нет. Есть только титановая трубка, не толще трех пальцев, сложенных вместе. Она уходит в ботинок, исчезая под шнуровкой. Выше, у колена, которого нет — кожаный упор для культи. Несколько ремней, подтянутых к паху. Качающийся шарнир, неплохо изображающий коленный сустав — но уже не потанцуешь, не присядешь на корточки так, чтобы все поверили, что твоя нога с тобой, а не осталась…

— Сука, — без эмоций говорит Игорь. Трубка протеза, отполированная брюками, блестит, бросая на потолок блики с неясными контурами. Он опускает штанину назад и смотрит на Азира. Тот лежит неподвижно, рука вытянута вверх, по предплечью течет кровь, исчезая под рукавом. Видно, что, несмотря на отсутствие сознания, тело Азира помнит об ударе приклада — грудная клетка периодически судорожно вздымается для глубокого вдоха, и тут же с губ срывается стон, жалобный, протяжный, почти детский.

Игорь машинально поправляет ремни на поясе (от этого протез движется, создавая впечатление, что нога шевелится сама по себе). Потом закидывает ногу на ногу, прислоняет автомат к стене и закрывает глаза.

И как только его дыхание выравнивается и он перестает реагировать на стоны Азира — тот медленно открывает глаза и пристально всматривается в лицо Игоря. Потом медленно закрывает их, начинает дышать так, как его учили — и боль отступает. Грудь снова становится прежней — без горящего жгучим пламенем сломанного ребра и кровоточащего сосуда в бронхе. А потом он начинает молиться.

Губы неподвижны. Так и должно быть — ведь Игорь в любую минуту может проснуться. Ему неважно, что он не стоит на коврике лицом на восток, что сейчас не полдень, что не слышно призывов к молитве. Пусть он со сломанной рукой, разорванными сухожилиями и без сил валяется на полу в квартире неверного — Аллах услышит его из любого уголка Земли.

Перед глазами, отпечатываясь на закрытых веках, приносятся сумбурные образы его жизни — детство, юность, горы, Аза (их дразнили в школе очень долго — почему–то Аза и Азир звучало смешно), мать с отцом, двое братьев… Потом две их могилы. Мать и отец пережили своих сыновей.

Игорь вздрагивает во сне. Азир, который знает, что ничем не выдает себя, замирает так, что его нетрудно принять за мертвого. Стон срывается с губ сержанта, пальцы пытаются найти автомат, прислоненный к стене, но потом руки расслабляются, голова перекатывается из стороны в сторону пару раз, слышится слово «Мама…» — Игорь снова проваливается в глубокий сон.

Его рассудок находится на той тонкой грани, что разделяет безумство и ясность мысли. Пять лет назад его жизнь изменилась — изменился и он сам. Назад дороги уже нет.

Его нельзя назвать сумасшедшим. Но и нормальным он может казаться с большим допущением. Друзья оставили его; родители считают погибшим. Его девушка вышла замуж; его мир разрушен. Все, что находится за стенами этой комнаты — гудки машин, рекламные щиты, солнечное лето и дождливая осень, серые мрачные дома и яркие краски парков, песни под гитару до утра, Лига Чемпионов и «Формула-1», рэп и Государственная Дума — все это для него не существует. Исчезло. Растворилось в безумии. Потеряло всяческий смысл.

Он жил в сумерках уже давно. Вначале три года ТАМ, потом два с половиной года ЗДЕСЬ. Сегодня его сумерки должны были закончиться.

Он не слышит молитв Азира. Он спит; в его мозгу, так же, как и у противника, проносятся видения, заполонившие большую часть его рассудка. И, как всегда, он видит во сне тот день, когда впервые взял в руки оружие. Вот он, молодой студент инженерного вуза, проклявший тот день, когда в его «альма матер» сократили военную кафедру. Призыв случился как–то внезапно — прислали повестку, отметился, расписался, пришел… Спустя некоторое время понял, что попал в десант.

Он никогда не был слабым. Именно это и сыграло решающую роль — капитан, производящий распределение, только поднял на него глаза от списка новобранцев — и Игорь уже понял, что так просто не отсидится при штабе. Его направили на какую–то особенную медкомиссию, он снимал штаны перед десятками мужчин и женщин в халатах, становился на весы, сжимал динамометр, отжимался, ему измеряли длину ног, слушали дыхание и стук сердца, он чего–то там писал, под чем–то расписывался не глядя и не задумываясь…

«Годен в ВДВ» — так гласило заключение медиков. И поезд потащил его через всю страну в ту часть, что должна была стать для него домом на ближайшие два года. Все, чего он хотел — чтобы раскрылся парашют и чтобы он не забыл ничего из того, что с большим трудом вбили ему в голову его преподаватели. А потом была дедовщина, кроссы, учения, наряды, прыжки, учебные бои, спасение деревни рядом с частью во время наводнения, наградные значки, письма домой и из дома, фотография его девушки в свадебной фате, «самоход», снова наряды, стрельбы, опять прыжки, сломанная рука, чемпионат по рукопашному бою и первое место на нем, неплохие перспективы и одновременно с этим понимание того, что из головы выветриваются последние знания по основной специальности. Потом приказ на перевод в спецчасть Главного разведуправления, занятия по диверсионному делу, служебная командировка…

«…Ну что, русский, ты хоть понял, к кому попал? — медленный уверенный голос без акцента. — Ты у нас еще наплачешься…»

Он стонет во сне, вздрагивая от этого голоса. Он еще в состоянии понять, что именно этот человек был первым, кто заставил его мозги начать небыстрый путь к безумию. Именно он — тот, кто подстрелил его еще в воздухе — именно он. Азир.

Они были тогда беззащитны. Их предали. Там, куда они прыгали, была засада. Грамотная, оснащенная передовыми средствами обнаружения в темноте. Их «крылья», раскрывшиеся после десантирования, были обнаружены приборами ночного видения и отслежены лазерными прицелами. Семеро из десяти были убиты в воздухе выстрелами из снайперской винтовки с глушителем. Они летели, опустив руки, доверив управление парашютами после своей смерти северному ветру. Оставшиеся в живых широко открытыми от ужаса глазами провожали своих друзей, молча исчезающих во тьме. Они поняли тогда, каково это — быть абсолютно беспомощными, не в состоянии оказать сопротивление земному притяжению. Они не могли изменить ничего, не могли улететь, исчезнуть, словно птицы, в заоблачных далях. Сила тяжести тащила их вниз, пусть медленно и абсолютно безопасно — но вниз, в руки бандитов.

Потом был выстрел. Достаточно громкий, чтобы Игорь его услышал. И еще одно тело, дернувшись, повисло на стропах. Один из них, не выдержав напряжения, застрелился, не долетев до земли. И когда внизу поняли, что ребята подготовлены даже для подобных исходов, они были вынуждены стрелять, чтобы не дать покончить с жизнью остальным.

Снайпер немного переусердствовал. Как Игорь узнал потом — до земли живым долетел лишь он один. Второго оставшегося в живых стрелок неудачно ранил в руку, десантник не справился с управлением парашютом, вылетел куда–то в сторону огромного ущелья, где на высоте больше километра сумел отстегнуть от себя ранец. Купол взмыл в небо; парень рухнул на скалы — он в плен не хотел.

Игорь тоже не хотел в плен. Он был готов пустить себе пулю в висок — но удар куда–то в живот заставил забыть об этом. Боль пронзила его насквозь, он сложился пополам. Управление пришлось бросить, но о том, чтобы отстегнуть парашют, пришлось забыть. Руки намертво обхватили простреленный живот, убрать их не было никакой возможности. Какие–то мощные инстинкты овладели Игорем в те секунды, что он неуправляемо падал в лес; мохнатые лапы деревьев приняли его в свои объятия, он запутался в стропах, но не повис, а прилег на огромные лиственные ветви лицом вверх. Чистое ночное небо, унесшее жизни девятерых его друзей, светило ему в глаза лунным светом. Теплая кровь заставляла пальцы слипаться; сознание отказывалось принять случившееся.

Он лежал на ветвях, тихо покачивающихся от ветра, видел лицо своей матери и никак не мог понять, как все так могло случиться. Потом внизу тявкнула собака, заставив его оглядеться. Спустя несколько минут он понял, что кто–то лезет наверх, к нему.

И тогда он начал искать на поясе пистолет.

— Эй, парень, не шали, — услышал он бодрый русский голос. — Свои…

И он, конечно же, поверил. Азиру верили все — и до него, и после. Чистый русский говор — такого просто не могло оказаться у жителей гор. Игорь перестал искать оружие и терпеливо ждал, когда же до него доберутся. Потом он потерял сознание…

«— …Документов нет… На фляжке написано «Игорь»… Да уберите вы собаку!..»

…Игорь открывает глаза. Азир по–прежнему лежит на полу. Кровь прекратила течь. Кисть безвольно висит, перегибаясь через кольцо наручников. Даже неопытный человек заметил бы, что предплечье несколько деформировано — кость сломана, судя по всему, прилично.

— Ну–ну, — цедит сквозь зубы Игорь. — Это интересно — сломанная рука.

Он встает — тихо, аккуратно, не желая, чтобы Азир очнулся. Слышен тихий скрип ремней протеза. Игорь на секунду замирает, прислушивается, после чего медленно идет к двери в другую комнату и исчезает в ней. Оттуда доносятся какие–то не понятные тихие звуки — похоже, там, что–то двигают, что–то не очень тяжелое, но довольно неудобное.

Азир открывает глаза. Он знает, что Игорь не видит его. Все это время он смотрел за ним сквозь частокол ресниц, борясь со слезами, так и ждущими момента показаться из уголков глаз от напряжения. Игорь был невнимателен к нему — а может, сам Азир был достаточно опытен в подобных вопросах, но факт остается фактом. Азир более готов к проблемам, чем это кажется Игорю.

Тем временем в соседней комнате происходит непонятное. Шум несколько усиливается — что–то приближается к двери. Азир понимает, что должен снова закрыть глаза, но не может — он не может оторвать глаз от двери, из которой должно показать нечто, что может оказать влияние на его жизнь. А то, что Игорь будет говорить с ним именно о жизни — вне всякого сомнения. Слишком велики обиды…

«— … У тебя есть мать, братья, сестры? Кому твоя смерть небезразлична? Не говори мне, что таких людей нет. Так не бывает. Даже у самого последнего бездомного бродяги всегда есть хоть кто–то, кто проронит слезу, если узнает о том, что его не стало… А каково будет им знать о том, что ты жив? Что ты здесь, в плену? Не каждого освобождают. Не каждый нужен там — поэтому возвращаются не все. А как будешь жить ты, если узнаешь, что твоя мать верит в то, что ты мертв? Если увидишь на видео свои собственные похороны: пустой цинковый гроб на плечах у школьных друзей, рыдающая мать, венок от части, грамота от командира… Я думаю, что именно так мы и сделаем. Ты думаешь, что ты — сильный. Что ты сможешь жить с этим. Салим, докажи ему, что он ошибается…»

Шум прекращается. Возникает гнетущая пауза, которая выводит Азира из себя. Ему просто необходимо видеть, что там происходит. Он немного приподнимается на здоровой руке, вытягивает шею, но видит только какие–то непонятные тени, бродящие по стенам в другой комнате. Одна из теней больше других и принадлежит Игорю. Все остальное — непонятно.

Игорь появляется в дверном проеме, кидает взгляд на автомат, потом на лежащего Азира. Тот не успевает закрыть глаза. Игорь видит, что Азир пришел в сознание — и это почему–то радует его.

— Ну, привет, сволочь, — добродушно кивает он иракцу. — Как рука — не болит?

Азир молчит. Говорить с тем, кто захватил тебя, не хотелось.

Игорь проходит дальше, садится в кресло и поднимает автомат.

— Это, — говорит он, поглаживая приклад, — для тебя, Азир, машина времени. С её помощью тебе удастся вернуться на пять лет назад. — Глаза Игоря оживают, гнев куда–то испаряется. — А при моем участии, я думаю, тебе удастся там остаться…

Азир понимает, что за всем этим скрывается какой–то подвох; что–то, что навлечет на него большие проблемы. Хотя что может быть хуже смерти…

«… — Знаешь, что может быть хуже смерти, Игорь? Боль. — Салим подошел ближе. — Ежедневная, ежечасная, ежеминутная. А еще хуже — ожидание этой боли. Скрипит дверь — и тебя бросает в дрожь, и холодный пот заливает лицо, и ты кричишь, кричишь, как загнанный зверь! А это просто ветер… Но это не всегда будет ветер — когда–нибудь дверь откроется, и в нее войду я…»

Азир закрывает глаза и оказывается там, куда его собирался отправить Игорь. В темном подвале, где на полу, прикованный к металлической трубе, выходящей из пола и исчезающей в потолке, сидит, прислонившись к земляной стене, сержант ВДВ. На полу деревянная миска с похлебкой, рядом кружка воды. Десантник не поднимает голову — он не в силах это сделать. Кровь запеклась на лице; сломанный нос плохо дышит; запястья, не привыкшие ни к чему, кроме часов и компаса, плачут кровью от наручников.

Он подходит к Игорю, поднимает его голову за подбородок, держит так несколько секунд, пытаясь увидеть глаза за спекшейся коркой, покрывающей веки. Это ему не удается, он отпускает руку, голова безвольно падает на грудь.

— Салим, — говорит он тому, кто стоит за спиной. — Ты перестарался.

Слышит что–то похожее на смех, оборачивается, встречается взглядом со своим главным головорезом. Этот взгляд может выдержать не каждый. Салим умолкает, но глаз не отводит — у него крепкие нервы.

— Ты знаешь, что он мне нужен… БЫЛ нужен для экспериментов в области управления сознанием… Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

Кивок. Скорее тупой, чем понимающий.

— Я хотел понять, насколько легко человек поддается боли. Мне нужен был подопытный кролик, ходящий по грани — но не ЗА гранью, идиот!

Азир кричит — зло и ненавидяще. Этим криком он выводит Игоря из бессознательного состояния, но лишь на долю секунды. Сержант поднимает глаза туда, откуда виден солнечный свет — в сторону двери. Видит Салима, кричит так же громко, как Азир, но быстро захлебывается своим криком, начинает кашлять сплевывая и размазывая кровь по лицу свободной рукой. Салим смеется снова…

… — Ну как? — спрашивает Игорь. — Получается?

Азир кивает. Он понял, о чем спрашивает сержант. У него получается. Он только что вернулся на пять лет назад — на войну.

Он прожил с Игорем бок о бок три года. С того дня, как снял его с пулей в животе с дерева, на которое он довольно удачно упал, до его не менее удачного побега. Солидный срок — три года.

— Ты помнишь, почему меня не убили? — спрашивает Игорь снова. — Почему Салим тогда опустил пистолет? Помнишь?

— Да, — впервые Азир открывает рот. Говорить нужно — он чувствует, что за разговором не последует казни, по крайней мере, сразу. — Помню. Кстати, если тебе интересно, то знай — Салима уже нет среди живых.

Игорь на секунду замирает, отпуская автомат. Кончики пальцев начинают медленно подрагивать. Внезапно он вскакивает, автомат с грохотом падает на пол у его ног, руки тянутся к Азиру, будто он хочет его задушить.

— Тварь… — шепчет он, сгибая и разгибая пальцы, отчего его вид кажется очень кровожадным.

Потом он падает назад в кресло, не оглядываясь. Ладони закрывают лицо. Азир выглядывает в окно — ему видно только небо в облаках. Он даже не знает, какой этаж.

— Когда? — не отнимая рук от лица, спрашивает Игорь.

— Три месяца назад, — хрипло отвечает Азир. — Или чуть больше.

«Он не поднял с пола автомат».

— Снайпер, — покачивая головой и не отрывая глаз от «Калаша», продолжил Азир. — Группа, подобная твоей. Диверсанты. Так далеко в наш тыл редко кто заходил. Надо же вот — не побоялись.

Игорь, наконец, открывает лицо. Азир успевает отвести глаза в сторону. Потом вновь смотрит на Игоря и поражается той перемене, что произошла с ним за те секунды, что ладони были прижаты к лицу. Глаза сержанта сверкали — как у человека, совершившего акт кровной мести. Кто–то из его боевых товарищей сумел–таки достать эту сволочь. Кто–то пробрался к Салиму вплотную, поймал его мерзкую голову в прицел и спустил курок. И кто бы это ни был — он прожил свою жизнь не зря, освободив землю от присутствия на ней этого подонка.

Игорь вообразил себя на месте этого парня в маскировочном костюме. Вот он осторожно протирает оптику, на всякий случай закрыв её колпачком; вот он выбирает позицию — что за те три года, что он был в плену, он сам неоднократно представлял себе, как всаживает пулю в голову Салима именно во–он с того холма, поросшего невысоким кустарником. Патрон досылается в патронник, затвор закрыт, резиновый уплотнитель прицела прилипает к лицу, изолируя глаз от лунного света и пота, способного скатиться со лба в самый неподходящий момент.

Прибор ночного видения начинает собирать свет ночи — лучи луны и звезд. Перекрестие прицела захватывает лица людей, периодически выходящих из большого дома в лощине на улицу покурить. Внешность нескольких из них настолько впечатана в мозг снайпера, что ошибиться нельзя. Он три недели на занятиях заучивал их лица и имена, получая слабый удар тока под лопатку при ошибке — теперь эта вынужденная мера наказания будет как нельзя кстати. Видя тех, кто появляется на улице, стрелок ожидает укола в спину; поначалу таких уколов было много, даже слишком — уж очень похожи для русского человека лица ваххабитов. Потом, когда их стало поменьше, когда лица стали узнаваемы, а имена — легко произносимы, пришла уверенность. Сейчас он знал, что не ошибется.

И он не ошибся. Лицо человека, в очередной раз появившегося на крыльце дома, в точности совпадает с тем, которое он видел на паре сотен фотографий. Вот он достает сигарету, вот подносит зажигалку, пару раз затягивается неглубоко, чтобы разжечь табак, потом, когда сигарета затлела основательно, делает глубокий вдох.

Пуля ловит его именно в этот момент. И жизнь выходит из него вместе с дымом…

Азир понимает, чему вдруг заулыбался с закрытыми глазами Игорь. Понимает и пока не боится. Он знает, что Игорь никогда не мог определить, кого он боится больше — Азира или Салима. Они оба были одинаково кровожадны — вот только Салим был чертовски прямолинеен в своих желаниях и поступках.

— А ведь я знаю, кто сделал это, — вдруг говорит Игорь, постукивая рукой по протезу под брюками. — Я знаю.

Азир не понимает. Он на самом деле не понимает, о чем говорит сержант. Не понимает, пока тот не задирает правую штанину вновь. Титановая трубка вызывает у него удивление.

— Этого не было… — начинает он. — Я не знал об этом ничего. Когда? Ведь ты был у нас три года…

— Ты уезжал. На четыре месяца, ты же должен помнить.

Азир вспоминает что–то, потом кивает.

— Я хотел бежать, — тихо говорит Игорь. — Я ждал, чтобы ты исчез. И ты уехал. Я знал, что если не сделаю это сейчас, то уже потом не смогу этого сделать никогда. У меня оставались последние силы, которые Салим пока не сумел отобрать. И я сбежал…

Азир слушал, раскрыв рот. Он уверен, что знает об Игоре все — но оказывается. Что это не так.

— Я переоценил свои силы — это было ясно с первых же шагов, когда я рванул от конвоя, что вели меня на очередную… забаву к Салиму…

Игоря передернуло, будто он увидел перед собой гадюку.

— Бежать надо было раньше — месяца на два, не меньше. Пока я сидел на цепи в своем подвале, я чувствовал себя более–менее сносно, несмотря на весь ужас моего положения. Но на улице, во время бега — стало ясно, что та анемия, которую искусственно вызывал Салим, делая мне какие–то кровопускания в своей лаборатории, сыграла свою роль. Я сумел пробежать лишь пару километров… В ту сторону, где были развалины церкви…

Азир кивнул — он прекрасно помнил местность вокруг лагеря.

— Там меня догнали. Даже не собаками — просто догнали, потому что у меня уже звенело в ушах, «мушки» кружились перед глазами целым роем, ноги не слушались… Я даже не боялся — не осталось сил на страх. Меня приволокли к Салиму и бросили на землю. Я помню его глаза… Он что–то говорил там по–вашему — хотя я за время плена выучил много слов, я мало что понял. Меня оттащили куда–то, где я еще не был — там ждали три человека в белых халатах…

Азир замер. Он уже знал, о чем будет дальше говорить Игорь.

— Я сразу заметил, что у них что–то не так. Потом понял — они были такие же, как я. Подневольные. Просто каждый из нас умеет делать что–то свое… Он сказал им всего три слова. Они подчинились беспрекословно, подобострастно, только что не упав на пол и не поцеловав его ноги. Меня взяли под руки, отвели в комнату со стеклянными стенками — все было очень профессионально, они были настоящими врачами, а не просто людьми в белых халатах. Стол, игла в вену, яркий свет…

— Что сказал Салим? — внезапно спросил Азир.

Игорь остановился и внимательно посмотрел на Азира.

— Зачем тебе это знать?

Азир молчит. Он чувствует, что совсем не знал этого странного человека с замашками гестаповца; он уверен, что зря приблизил его к себе и зря давал добро на бесчеловечные эксперименты — именно из–за таких людей, как Салим, война превратилась в обоюдную кровную месть.

— Он сказал: «Отрежьте ему ногу». Они выбрали правую…

Азир качает головой, потом из разломанного стула выбирает сиденье, подкладывает его под себя и устраивается поудобнее возле батареи. Игорь смотрит на него с интересом.

— Я… Я догадывался о его уровне бесчеловечности, — пытается сказать что–то в свою защиту Азир.

— Это не сделало тебя добрее, — грубо отвечает Игорь. — Протез мне слепили очень хороший… Американский. У вас ведь все американское.

— Я помню, ты хромал, — говорит Азир. — Но там привыкаешь не задумываться над мелочами. Война.

Его глаза выражают тоже самое — он не врет. Он на самом деле никогда не обращал внимания на здоровье пленных — хотя нет, пожалуй, что один раз…

— Один раз ты задумался, — вдруг говорит Игорь, и Азир вздрагивает от точного попадания слова в цель. — Один раз ты даже испугался. Испугался за себя, за свою карьеру. И, в конечном счете, за свою жизнь.

Азир молчит. Это была тема, которую он никогда после побега Игоря не поднимал, старался избегать её всеми силами. Там, на войне, все было открыто, все наружу, и поэтому спрятать собственные ошибки было очень трудно — порой лишь ценой жизни тех, кто был в курсе и мог проговориться. Но в случае с Игорем в курсе были все — и Азир молча проглотил эту пилюлю, хотя он знал, что ему в спину постоянно кто–то наводит автомат.

— Я хочу напомнить тебе об этом, — произносит напутственным тоном Игорь, встает с кресла и делает несколько шагов к окну, выглядывая на пару секунд на улицу.

«Он не поднял с пола автомат».

Между ним и пристегнутым к батарее Азиром пять шагов. Игорь поворачивает лицо к нему и опирается на подоконник.

— Иногда культя ноет, — поясняет он пленнику, кивая в сторону отсутствующей ноги. — А у тебя что–нибудь болит, Азир? Ну хоть что–нибудь — за меня, за тех парней, что повисли на стропах, за тех матерей, что хоронили фотографии своих мальчиков, даже не видя их тел после смерти?!

Голос срывается на крик. Азир вздрагивает, невольно выдавая свой страх. И Игорь понимает, что он здесь хозяин.

Он отталкивается от подоконника, делает пару шагов ближе к Азиру, наклоняется, чтобы оказаться рядом, но за пределами досягаемости ног пленника — как тот владеет приемами своей национальной борьбы, Игорь осведомлен лучше многих, до сих пор ноют сломанные ребра под левой лопаткой…

— А знаешь, Азир, я потом нашел того парня, что сделал это, — громко шепчет он, почти шипит в лицо ваххабита. — Пацан… Шестнадцать лет. Если бы он знал, в какой дыре и какие сволочи поймают его вирус — он бы выпил за мое здоровье стаканчик виски, не дожидаясь совершеннолетия!

— Нашел?.. — удивленно спрашивает Азир. — Как?

— Ты думаешь, я пришел к нему в гости? — смеется Игорь. — Нет. Я просто нашел его следы в Интернете. Это мальчишка из Франции, школьник. Шутник. Я пообщался с ним и понял — его даже не интересовал результат. Это была проба пера. Потом он наваял такого… Я просто был рад, что его более поздние творения не добрались до вашего Центра.

— Школьник, — пробуя слово на вкус, говорит Азир. — Из Франции.

«… — Что–то там не так, — говорит Азир, глядя на лежащего на земле Игоря. Тоненькая струйка крови с угла рта утекает вместе со слабеющим дыханием. — Компьютер не работает так, как обычно. Вчера должны были прийти новые указания из базового лагеря — их нет. А по сотовой связи Акбар уверяет, что все документы уже должны быть у нас…

— У нас будут проблемы? — голос Салима, как всегда, производит впечатление человека, пораженного болезнью Дауна. — В смысле — финансовые?

— Скорее, нас просто разбомбят свои же. Кому нужен лагерь, пожирающий доллары и не могущий выполнить боевую задачу?

На Игоря они не обращают внимания. Сегодня он попытался в очередной раз высказаться в адрес Азира — после того, как тот провел с ним беседу о возможности записать радиообращение к своим друзьям по оружию. Игорь ответил прямолинейно, даже не задумываясь. Ребята из группы Салима отреагировали профессионально…

— Один из работников компьютерной группы уверяет, что может поставить диагноз — но решить проблему не в состоянии. Чего–то не хватает — то ли какой–то программы, то ли мозгов, — озабоченно говорит Азир. — Ты же знаешь, в настоящий момент мы изолированы от Центра, связь возможна только через спутниковый Интернет. И этот единственный канал связи накрылся — очень не вовремя.

Снизу, с земли, доносится стон. Азир опускает глаза и видит, как Игорь пытается подняться. Он хочет ударить его — автоматически, безо всякой цели, но что–то его останавливает.

Взгляд. Взгляд сержанта, несмотря на загнанность и затравленность, носит осмысленный характер.

— Давайте… Я… Попробую… — хрипит он отбитыми легкими. — Я умею.

Руки не выдерживают, он падает назад, в лужицу своей крови, не в силах убрать из нее лицо. Пальцы царапают земляной пол, ноги толкают тело в угол — привычка, которой уже полтора года. Забиться в угол, сложиться пополам и не пропустить удары в голову и живот. Не всегда получалось — но другого способа спастись не было. Он пытается уползти, потому что Азир очень долго молчит. Настолько долго, что Игорь понимает, что наказание будет страшным. Салим начинает выдвигаться из–за спины Азира к сержанту, но Азир внезапно вытягивает руку в сторону, останавливая его.

— Что ты умеешь? — наклоняется он над Игорем. — Что ты понял из нашего разговора?

— У вас что–то с компьютером… Со связью… Я же закончил инженерный институт… — слова даются ему с трудом, дышать больно, губы еле шевелятся, отчего слова сливаются в один длинный хрип, но Азир его понимает — не может не понять, он очень заинтересован в том, чтобы хоть кто–то сумел решить проблему, которая не по зубам его специалисту.

— У тебя высшее образование? — спрашивает Азир, потом поворачивается к Салиму. — Дай команду ребятам — помыть, переодеть, накормить. Если лжет — потом поиграешь с ним.

Салим выплевывает на землю жвачку, кивает. Азир встает, выходит из подвала. Игорь тихонько стонет, понимая, что кошмар пока отступил. Лишь бы задачка оказалась ему по зубам…»

— Да, Азир, простой школьник, в совершенстве овладевший написанием вирусов. Тогда, несколько лет назад, он был еще удачливым кодером, который вдруг понял, что принципы программирования очень просты и понятны. Я думаю, что сегодня его мозги нашли достойное применение в какой–нибудь программерской корпорации, — Игорь делает несколько шагов по комнате, обходя Азира по дуге. — Когда я объяснил ему, как смог, на жуткой смеси английского и французского при помощи электронного переводчика, кому и как помог его вирус, он отключился и около двух недель не отвечал на мои запросы. Он испугался. Он думал, что его нашли те, кому он перешел дорогу своей программой.

Азир следит за Игорем, не отрывая от него глаз.

— Я сумел его убедить, что это не так, — продолжает Игорь. — Правда, он пользовался несколькими степенями защиты от обнаружения — но мне и не нужно было его вычислять. Я просто хотел сказать ему «спасибо» — за себя, за всех тех, кто не вернулся. Я рассказал ему, как все было…

Азир уже не замечает сломанной руки. Он видит перед собой человека, который сумел обмануть его — один–единственный раз он, Азир, допустил возможность довериться кому–то, кроме самого себя. И это перевернуло всю его дальнейшую жизнь.

«… — Вот компьютер, — указывает Азир Игорю на очень навороченный ноутбук от «Dell». — Если все так, как ты говоришь… Если ты решишь эту проблему… Я думаю, мы сумеем расплатиться с тобой. Хотя я до сих пор не понимаю, почему ты согласился…

Игорь пытается улыбнуться разбитым ртом.

— Твоя теория боли, Азир… Она сыграла свою роль. Каждый может сломаться — на своем уровне. Я никогда не буду лгать друзьям по радио — и ты понимаешь это не хуже меня. Но чтобы боль прекратилась, я готов сотрудничать как–нибудь по–другому. Пусть даже так, — и он кивает на ноутбук.

Салим, который все время, как тень, следует за спиной Азира, довольно кивает головой, как китайский болванчик. Это он постарался… И когда Игорь слышит тоненький скрип ремешков протеза, о котором не знает Азир, его душа переполняется ненавистью.

Он медленно опускается на маленький брезентовый раскладной стульчик. Перед ним на столе — компьютер. Экран мертв, не горит ни один индикатор. От ноутбука куда–то к близлежащей палатке тянется несколько проводов. Питание, спутник, глушилка, антисканер. Игорь прослеживает их провода и сталкивается взглядом с Салимом, который внимательно следит за ним.

Эти глаза — как нож, как заточенная до микронного лезвия сосулька. Игорь вздрагивает и ловит себя на мысли, что хочется защититься ладонью от взгляда палача. Он еще не знает, что глаза Салима будут преследовать его в кошмарных снах много лет…

Но надо взять себя в руки. Надо, во что бы то ни стало. Сержант глубоко и медленно вздыхает, прищурив глаза. Пальцы перестают трястись, ладони теплеют. Несмотря на позднюю осень, он не замечает пара изо рта, который вырывается при дыхании плотным быстро растворяющимся облачком. Взгляд упирается в черный антибликовый экран, в котором ничего не отражается. Вспоминая, как и что устроено в ноутбуках, протягивает руку к левой боковой панели корпуса, щелкает кнопочкой, быстро возвращающейся в прежнее положение. Загораются зеленым светом маленькие индикаторы, шуршит винчестер.

Азир не уходит. Он стоит за спиной и смотрит в те строки, что бегут сейчас по экрану. Понимает он не очень много, доверяя тем, кто поставил сюда эту технику. Она очень надежна, сверхсовременна и точна. Очень жаль, что пришлось подчинить себя этой технике, не оставив других возможностей для связи. Их лагерь находится очень далеко от Базы. Живой связник — неоперативен. Сотовая связь сканируется. Против них работают высочайшие профессионалы. Остается спутник… Они работают только на прием, обнаружить их в этом случае невозможно. Спутник транслирует сигнал на очень большую площадь, исследовать которую мобильными разведгруппами очень и очень сложно…

Игорь тем временем всматривается в то, что происходит на экране. Ничего сверхъестественного. Какая–то гадость жрет почтовую базу — раз; письмо с идиотским текстом, написанное, предположительно, по–французски, множится внутри почтовика в геометрической прогрессии; все, что отряд получает, совершает немыслимое количество перекодировок — прочитать это не представляется возможным. Итого три проблемы.

Азир продолжает наблюдать, пригласив и того, чье место сейчас занимает Игорь. Бородач стоит поодаль и с недоверием и злобой смотрит за руками сержанта, летающими над выносной клавиатурой…

— Потом вы его застрелили, — без тени эмоций говорит Игорь. — Я узнал от Салима… Случайно. Командир группы посчитал, что незачем иметь двух людей, занимающихся одним делом. И ваш компьютерщик отправился на небеса, довольствуясь дарованной за джихад вечной жизнью.

Азир сощурил глаза, отвел взгляд. Это не командир — это он сам настроил командира так, чтобы остался только один. Двое — слишком много для того, чтобы знать секретные адреса и каналы связи…

…Игорь не очень долго сражался с вирусом; довольно быстро он сориентировался в том, от чего был отлучен на полтора года, нашел то, что искал — и отряд снова обрел стабильную связь.

Азир выторговал у командира для сержанта охраняемую палатку, чему Игорь был несказанно рад — прожив в землянке много месяцев, он с непривычки щурился даже от того света, что проникал сквозь брезент. Постепенно Игорь втянулся в свою новую работу — отряд исправно получал из Центра целеуказания, на счета в банках переводились деньги. Боевики жили прежней жизнью, совершая время от времени короткие вылазки.

А Игорь собирал информацию. По крупицам, по обрывкам слов, по адресам почты и доменам. К нему привыкли. Русский сержант за компьютером стал чем–то обычным, незаметным для глаз; иногда проходящие мимо боевики похлопывали его по плечу — он был вынужден, не оглядываясь, приветственно махать рукой, с трудом борясь с желанием схватить автомат и перестрелять их всех.

Тем временем Азир сдержал свое слово. И Игорь увидел на видеокассете свои похороны.

… — Я тебя понимаю, сволочь ты редкостная, — наклонив голову, произносит Игорь. — Организовал все на высшем уровне. Похоронка, прощание, залпы над могилой — все, как полагается. Вот только мне показывать это не надо было. Можешь считать это точкой отсчета — с нее началось все то, о чем ты не хочешь даже вспоминать.

— Началось все гораздо раньше, — отрицает Азир. — Тогда, когда я усадил тебя за компьютер. Когда доверил все наши секреты. Я должен был предполагать подобное развитие событий.

— Тогда почему же позволил мне стать тем, кем я стал для вас? — Игорь отходит подальше, к двери в другую комнату.

Азир опускает глаза. Ему нечего сказать. До последнего момента — до тех пор, пока он не оказался здесь — он сопротивлялся секретной службе, доказывая, что у него не было умысла, что его желание спасти связь с Центром было искренним. Но Служба безопасности ему не верила…

— Ведь даже сейчас компьютер оказался против тебя, — торжествующе говорит Игорь. — Я нашел тебя благодаря Интернету. Ты так и не научился прятаться…

Азир качает головой. У парня очень хорошая память. Он держит в голове около двух сотен адресов электронной почты и несколько сотен паролей для связи; он помнит слишком много, чтобы от него можно было спрятаться. И как только Азир вышел на связь из Грозного — Игорь пришел к нему через десять минут.

Он прожил эти годы здесь — в городе строгого режима. Сумел удержаться — без документов, с оружием. Школа у него была хорошая, учителя — лучше некуда. Сумел установить связь со всем миром — несмотря на то, что он сделал два года назад в горах, он оставался мертвым для всех; он не стремился появиться среди живых вновь, боясь не оправдаться в глазах своих товарищей. Ведь он на самом деле работал на боевиков — пока не собрал информацию для ответного удара.

…Он не только смотрит на экран. Он умеет слушать. Разговоры вокруг него ведутся на самые различные темы — боевики не скрывают ничего. Ни своих успехов, ни поражений. Постепенно Игорь составляет себе представление о том, какие войска противостоят им, какие имена командиров упоминаются чаще других. Но самое важное было узнать о том, насколько оперативно мог быть нанесен удар по лагерю — с вертолетов, штурмовиков или ракетами «земля–земля». Его работа за компьютером ограничена временными интервалами графика связи. Он пытается понять, что происходит в мире, что творится под боком, на блокпостах, какие контртеррористические отряды перемещаются вблизи…

Хуже всего то, что он никак не может понять, как заставить компьютер работать на передачу. Складывается впечатление, что эта способность предусмотрительно удалена из ноутбука, чтобы исключить всякие возможные проблемы. Он может только принимать приказы — а об их выполнении Центр и так узнает из новостей; телевидение и радио не скупятся на подробности; военные билеты убитых солдат забирает связной, приходивший раз в две недели — и ни разу не приходил один и тот же человек.

Не один раз он задумывается над тем, что если у него не получится задуманное — то он станет еще одним из многочисленной когорты обыкновенных предателей, которые работают на боевиков. Еще одним — из длинной шеренги снайперов, разведчиков, радистов, стрелков, просто «шестерок». И этот факт угнетает его с каждым днем все больше и больше. Азир замечает это…

— Однажды я понял, что ты играешь, — говорит Азир. — Не скажу точно, что это был за день, и какой твой поступок натолкнул меня на эти мысли — но факт остается фактом. Я начал подозревать. К сожалению, слишком поздно.

— Я знал, что я затеял опасную игру, — гордо говорит Игорь. — Я знал, что ждет меня в случае неудачи. Игры Салима с моей болью показались бы мне Диснеевскими мультиками, попадись я вам за своей работой по сбору и передаче информации. Я сам наделил себя полномочиями разведчика–резидента. Это подогревало мою жажду жить, давало мне новые, невиданные стимулы!

Он не чувствует, что заводится. Его голос становится все громче и пронзительнее, жесты более размашистыми. Он вышагивает по комнате широко, гулко топая ботинками по паркету пустой квартиры. Потом решительно уходит в другую комнату, вновь появляется тот самый таинственный шум — и из двери появляется стол, который Игорь толкает перед собой. Стол с установленным на нем компьютером.

За столом волочатся сетевые шнуры и телефонные провода. Сержант прилагает большие усилия, чтобы сдвинуть и без того тяжелый двухтумбовый стол с места, но постепенно компьютер оказывается в непосредственной близости от Азира. Тот непроизвольно пытается отползти, но упирается спиной в стену. Рука дергается в наручнике, импульс простреливает до плеча, он стонет — Игорь довольно потирает руки, не замечая испуга и боли Азира.

— Это то, о чем я мечтал два года.

Слова Игоря непонятны и пугают Азира.

— Я просто подумал, что твои познания в компьютерах довольно ограничены… Я прав?

Азир кивает. Кивает даже быстрее, чем прозвучал вопрос — он почувствовал его, предугадал, домыслил. Он понимает, что ситуация внезапно изменилась — недаром ему так хотелось узнать, что же за шум доносится из соседней комнаты!

— Значит, все верно, — довольно произносит Игорь. — Значит, мы будем развлекаться.

У Азира все холодеет внутри. Предчувствие чего–то очень и очень недоброго охватывает его. Он смотрит в смеющиеся глаза Игоря и понимает, что там не все в порядке с психикой. Как он раньше не заметил, что имеет дело с душевнобольным? Ведь он не был таким у них…

— Все оказалось очень просто, — развел руками Игорь. — Дело было не в компьютере. Ваша «тарелка» работала только в одну сторону. Мне удалось устранить этот недостаток, но прошло немало времени, прежде чем я решился на передачу…

Азир вспоминает, как однажды сержант потребовал какого–то мелкого ремонта кабеля, тянущегося к выставленной на пригорок спутниковой антенне — якобы кто–то повредил его, пройдясь подкованными сапогами. Во время работ он сумел–таки подключить и активизировать исходящую линию — благо, он был единственным на тот момент, кто хоть что–то понимал в происходящем.

А через полтора месяца он скинул координаты лагеря во время очередной передачи на один из компьютеров разведцентра, адрес которого помнил еще с тренировочной базы. Он знал, что ждать осталось недолго — и очень аккуратно выбрался за пределы лагеря, благо конвой уже давно не обращал на него внимания. Иногда он задавался вопросом — почему не делал этого хотя бы на полгода раньше? Ответом было одно — мало информации. Одним большим письмом в Центр ушли не только координаты лагеря, но и данные практически обо всех боевиках, имеющих хоть какой–то вес в отряде.

Азир понятия не имел, какую змею пригрел на груди. Он просто вспоминает, как внезапно из облаков вынырнули вертолеты…

…Огонь пришел с неба. «Черные акулы» подошли на бесшумном режиме, включив форсаж только в непосредственной близости от лагеря. Часовые пропустили их появление; сканеры не засекли радиопереговоров пилотов, идущих в режиме строгого радиомолчания. И из этой тишины по ничего не подозревающим боевикам ударила смерть.

Высокоскоростные электрические пулеметы сравняли с землей не только палатки и мечущихся по поляне боевиков — они валили лес. Тела подбрасывало над листвой на несколько метров; первой в клочья была взорвана спутниковая антенна, с которой был отправлен сигнал — чтобы исключить всякую возможность связи. Потом заполыхали палатки, деревянные постройки; два джипа с заправленными баками превратились в ярко горящие факелы. Вялая стрельба не могла смутить пилотов — им совсем не нужно было зависать неподвижно, чтобы вести прицельную стрельбу. Машины, узкие и быстрые, черными стрелами носились в воздухе, не мешая друг другу и не обстреливая одну цель дважды.

Несколько человек пытались вести ответный огонь — впустую. Через несколько минут все было кончено. Окровавленные части тел, свисающие с переломанных многолетних стволов, уже гаснущий брезент палаток — и чудом уцелевший среди этого ада компьютер, одиноко стоящий на маленьком походном столике…

Пилот, замыкающий уходящую эскадрилью, сделал последний круг над пылающим лагерем и выпустил короткую очередь в центр лагеря — на прощанье, как подпись. И «Dell», сверкнув на долю секунды своим тысячедолларовым экраном, разлетелся в клочья.

А Игорь полз куда–то вверх по склону, в сторону солнца, плача от боли в растертой в кровь культе, проклиная свою жизнь и радуясь каждому взрыву за спиной. И не замечал, что громко, жутко смеется… Через неделю он вернулся в Грозный. Уже не человеком. Курком, взведенным для мести. Он еще не знал, что Азир уцелел — но Интернет, в котором бравый «солдат удачи» Азир Джаббар предлагал свои услуги, сообщил ему об этом. И погоня началась — тихая, незаметная, безостановочная…

Игорь возвращается в кресло, перешагнув автомат, словно тот был и не нужен. Опускается на мягкое сиденье, закидывает ногу на ногу.

— Самое интересное, — говорит он с довольным видом Азиру, — что я бросил курить. Сколько себя помню, курил как паровоз — да и ты, пожалуй, тоже не забыл. А вот как ушел от вас — так будто отрезало. А знаешь, почему?

Азир молча смотрит на Игоря, не задавая вопроса.

— Потому что я перестал волноваться. Полностью. Я знал, что поймаю тебя. В этом я никогда не сомневался с тех пор, как нашел в Интернете твою фотографию. Мне, честно сказать, стало как–то не по себе — но только первую минуту. Потом я вспомнил, как «черные акулы» расстреливали вас. Таких сильных, уверенных в себе подонков, подписавших приговор всему миру. И я стал ждать. А теперь я предлагаю тебе игру.

И вот в эту секунду Азир понимает, что дела его плохи. Он был готов ко всему — к сотрудничеству, к требованию явки с повинной в местные органы, к пыткам. Но только сейчас, глядя в глаза сержанта, он понимает, что от предложенной игры нечего ждать милостей судьбы.

— Я придумал, как мне поступить с тобой.

Слова Игоря не сулят ничего хорошего. Азир поджимает колени, обхватывает их здоровой рукой, прислушивается к интонациям, пытаясь понять, насколько все плохо.

— Я дам тебе возможность остаться в живых, — Игорь произносит эти слова тоном, не оставляющим сомнений в честности. — Но ты должен будешь постараться.

— Что я должен делать? — тут же соглашается Азир.

— Сначала прочти, — Игорь встает, включает компьютер, потом парой щелчков мыши выводит на экран текст. Азир встает, вытягивает шею, шевелит губами, читая — свой собственный приговор:

— «Я, Азир Джаббар, беру на себя ответственность по уничтожению горного лагеря боевиков Шарафа — все случилось при моем непосредственном участии и по моей вине. Заявляю это безо всякого давления и принуждения. Сделал я это в связи с сотрудничеством с секретными службами российских войск, резидентом которых я являлся в течение пяти лет. Для удостоверения подлинности сообщаю свой личный номер в списке Хаттаба…» Зачем? — он непонимающе поднимает глаза от экрана на Игоря.

— Чтобы твоя жизнь превратилась в ад. Чтобы ты ждал так же, как и я — выстрела из–за угла, яда, ножа, петли. Я не буду тебя убивать — я просто предлагаю тебе выиграть право жить.

— Как? — голос Азира срывается, он теряет над собой контроль, представляя, что будет с его жизнью, если это заявление будет переслано тем людям, кто поймет в нем хоть строчку.

Игорь улыбается. Улыбается долго, довольно.

— Не поверишь, Азир. Ты выиграешь свою жизнь в карты.

И он включает пасьянс.

Азир опускается на пол, не замечая, как наручник снова врезается ему в руку. Он долго молчит, опустив глаза куда–то вбок от Игоря, потом сжимает левую руку в кулак и встает.

— Условия?

— Простые. Соберешь пасьянс — это письмо остается на компьютере. Не соберешь — оно уходит по назначению. Твои шансы высоки — один к пяти. Я даю тебе эти самые пять попыток. Прошу. «Клондайк» к вашим услугам.

И он возвращается в кресло.

Автомат по–прежнему лежит на полу между ним и Азиром.

Сам Азир встает и протягивает к «мышке» левую руку. Пытается перестроиться, но постоянно путается с непривычки в кнопках. Игорь это видит, но снять наручники и не пытается. Азир понимает, что если он даже будет всем своим видом давать понять, что левая рука не приспособлена у него для этого, играть все равно придется. Он вздыхает и приникает к экрану. Пасьянс «Клондайк». Один из самых известных.

В первый раз выпадает сразу два туза — червы и бубны. Азир считает это хорошим предзнаменованием. Тем более, что карты выпадают по одной, а счет ведется на очки, а не на деньги, что значительно облегчает игру. Через пару ходов выскакивает еще и пиковый туз; Азир приободряется. Пиковая масть начинает выпадать с завидным постоянством, над тузом растет маленькая стопка… Потом, наконец–то, освобождается свободная ячейка, туда перемещается трефовый король.

Игорь делает вид, что дремлет. Сквозь прищуренные глаза он внимательно наблюдает за происходящим. Вероятность выигрыша мала, но все–таки — достаточна. Двадцать процентов.

Вот уже все тузы на месте. Настройки программы не позволяют долго думать — карты сами прыгают на те места, которые предназначены для них. Азир волнуется, торопится сделать очередной ход — и не замечает очевидного. Отмена хода невозможна. Он на мгновенье оглядывается на Игоря, пытаясь указать на это — но тому все равно. Он следит за ходами на слух — каждое перемещение карты сопровождается тоненьким гудком.

Очень скоро на месте колоды карт вылезает слово «STOP». Проигрыш. Азир скрипит зубами и начинает снова. Ни одного туза. Сплошные трефы, переложить ничего не удается, колода быстро перекладывается, вторая попытка заканчивается проигрышем очень быстро — на своих местах оказывается всего восемь карт.

— Как успехи? — издевательским тоном интересуется Игорь.

— Мне очень неудобно играть левой рукой, — жалуется Азир. — Пару раз делал неверные ходы благодаря этому обстоятельству.

— Обещаю — пятый раз ты будешь играть правой рукой, — кивает Игорь и снова закрывает глаза — не полностью, так, чтобы видеть, что происходит в комнате.

В среднем на один пасьянс у Азира уходит пять–шесть минут. Когда не сходится в третий раз, он понимает, что начинает очень сильно волноваться. Вся надежда была на пятый раз, когда, если верить сержанту, он будет без наручников.

Четвертый пасьянс едва не сходится. Азир уже просто готов разбить монитор — осталось всего две карты. Даже Игорь в кресле приподнимается, так слышит чересчур много гудков, сопровождающих ходы.

Азир что–то говорит на своем языке — что–то очень злобное, короткими отрывистыми словами. Нижняя губа его подергивается часто–часто, он не замечает этого. Однако он находит в себе силы оглянуться и кивнуть в сторону правой руки. Игорь встает и подходит ближе.

— Сядь, — приказывает он Азиру. Тот опускается на пол.

— Отвернись к стене.

Азир следует и этому приказу. Потом слышит, как что–то щелкает. Правая кисть освобождается. Азир осторожно подносит её к лицу, разглядывает, пытаясь понять, насколько серьезен перелом. Потом встает, кладет её на «мышку» — очень аккуратно, чтобы не прострелила волна боли. Щелк! — пасьянс сдан.

В глаза бросается пиковая дама, лежащая в крайнем левом ряду в полном одиночестве. Азир закусывает губу, вспоминая, где лежит автомат и сколько до него шагов.

Он помнит, что около получаса назад Игорь снял его с предохранителя. То есть секунда уже выиграна. Осталось только допрыгнуть до него. Всего лишь. Он снимает крайнюю справа восьмерку червей, перекладывает её на трефовую девятку.

А потом прыгает, толкаясь обеими ногами. Прыгает, пытаясь совершить что–то, похожее на сальто. Толчок, достаточно сильный, выносит его далеко от Игоря.

Изогнувшись в воздухе, как кошка, он пытается упасть на живот как можно ближе к оружию. Но автомата нет на полу.

И Азир падает туда, где ничего нет — к ногам Игоря, сидящего в кресле. Он держит одной рукой автомат, который поднял пару секунд назад. Через мгновенье Азир вскакивает на колени — и короткий выстрел из «Калаша» ставит точку.

Он замирает на какую–то долю секунды на коленях с точечным отверстием в черепе — а сзади уже вылетают мозги, орошая кровью пол и стены. Азир падает вперед лицом, Игорь едва успевает убрать ноги в сторону.

Потом он долго смотрит на лежащее перед ним тело, встает, перешагивая через него и подходит к компьютеру. Положив автомат на стол рядом с монитором, он берет в руки «мышку» и делает несколько ходов. Ловит себя на мысли, что увлекся. Еще пять или шесть перемещений, колода перезагружается, он внимательно смотрит на экран, чтобы не пропустить ничего.

Карты сами порхают у него перед глазами, вставая на те места, которые требовались от них в условиях пасьянса. Еще несколько щелчков — и пасьянс сходится.

Веер карт взрывается и начинает носиться по экрану, символизируя победу.

Игорь оглядывается на тело Азира, потом снова смотрит на монитор.

«Знаешь, что может быть хуже смерти?..» — слышит он в ушах голос Салима. Потом выключает компьютер и выходит на улицу. Без оружия. Он сделал сегодня последний выстрел в жизни.

Теперь осталось сровнять с землей свою собственную могилу…

В тот день, внешне ничем не примечательный, произошло событие, которое коренным образом изменило жизнь Борьки Громова. Событие, доселе с ним не происходившее никогда и ни при каких обстоятельствах — судьба спасала его и оберегала самым щедрым образом. Сам Борис случившегося никоим образом не ожидал, об этом не мечтал и не предполагал, что такие вещи могут обрушиться именно на ЕГО голову.

В тот день Громов впервые в своей достаточно длинной двадцатипятилетней жизни ПОЛУЧИЛ ПО МОРДЕ.

Случилось это самым неожиданным образом. Борька сидел дома в своем любимом кресле за своим любимым компьютером и резался в свой любимый третий «Warcraft». События развивались достаточно удачно, армия людей, возглавляемая Артесом, выигрывала битву за битвой, зарабатывая очки и набирая силу; города росли на глазах, золото текло рекой. Правда, он чего–то там переборщил с численностью, вляпался в огромные расходы — но в общем и целом перевес был на его стороне.

Звонок в дверь заставил его вздрогнуть — этот звонок был ИЗ ДРУГОГО МИРА, из мира людей, которые не ходят боевым порядком, не добывают золото, не пользуются заклинаниями и не рубят Нежить пачками, устилая ими дорогу позади себя. Громкий звук, требовавший открыть дверь, повторился. Борис с сожалением оторвался от игры — ощущение было не из приятных, будто окатили холодной водой. Крутанувшись в кресле, он глянул в коридор, где еще гудел в воздухе звук дверного звонка:

— Ну кто там еще? Никого же не жду…

Встав из–за компьютера, он подошел к двери и в глазок увидел на площадке достаточно возбужденного Коляна из сороковой квартиры. В этот момент где–то внутри кольнула игла сомнения. На дворе зима, холодина, между их подъездами около пятидесяти метров — а Колян стоит в одной футболке и потирает ладони… Но руки уже сами щелкнули замком и стянули цепочку; дверь приветливо распахнулась.

Коля, действительно, был одет далеко не по сезону — то, что не было видно в глазок, оказалось шортами по колено и домашними тапочками.

— Ты чего? Лето, что ли, наступило? — скорчил удивленную гримасу Борька, даже забыв предложить гостю войти. Колян коротко кивнул и зарядил Громову с правой прямо в челюсть; когда Борька загрохотал костями по коридору, он сделал шаг в квартиру, наклонился над упавшим, который в эту секунду, ничего не понимая, держался одной рукой за быстро отекающую челюсть, а другой пытался поднять себя, опираясь на трюмо.

— Если еще раз, гад… — занес над Громовым кулак Колян. — Если ты…

Больше он ничего сказать не смог, только нависал над Борькой и громко сопел. В глазах его мерцали огоньки злобы. Громов с ужасом понимал, что сейчас прилетит еще одна подача.

— Ты… Ты чего? — повторил он свой вопрос Николаю — но уже вкладывая в него другой смысл, соответственно ситуации. — Переиграл, что ли?..

Колян скрипнул зубами:

— Ты хоть знаешь, гад, сколько ремонт будет стоить?

— Какой? — Борька немного отполз назад, к стене, чтобы между ним и Коляном образовался достаточно безопасный зазор. — Ты врубаешься, что ты мне по морде треснул?

Говорить было больно — Громов продолжал держаться за скулу и угол челюсти, понимая, что на лице только что появилось нечто, чего там раньше никогда не было. Шишка, быстро набухшая и крайне болезненная, изменила его лицо, перекосив в сторону.

— Это еще мало, сволочь! — зло буркнул Николай, встав над Громовым. — Надо было тебе нос сломать! Ты понимаешь, что ты наделал?!

Николай во дворе и в институте прослыл довольно бесшабашным парнем — поэтому Громов, услышав про сломанный нос, решил, что еще не все закончилось, поэтому осторожно спросил:

— Ты можешь объяснить?..

— Нет, это ты мне объяснишь! Базу данных мне написал к экзамену?

Борис кивнул.

— Перекачал ко мне?

Громов кивнул снова.

— Чего ты мне на комп засунул, когда я выходил на кухню за пивом?

Борька вытаращил глаза на Николая и даже убрал руку от лица:

— Куда я засунул? Чего ты мелешь?

Колян с хрустом сжал кулаки. Громов дернулся вбок и поспешил сказать:

— Да ты говори, что там случилось, а не кулаками маши! Может, еще исправим…

— Так это ты?! — заорал Колян на всю квартиру. — Лучше сознайся, а не то…

— Да не я, не я! — засучил ногами по полу Борька, не понимая, что дальше стенки не уползешь. — Ничего… И не я!

Николай прищурил глаза, рассматривая жертву, поверженную на пол, словно сквозь прицел:

— Тогда почему?..

— Что? — напрягся Борька. — Что–то с компом?

И вот тут Колян засомневался — впервые с той секунды, как заехал Громову в челюсть. Засомневался, причем настолько убедительно, что Громов понял — кризис миновал. Почти миновал. А сейчас начнется конструктивная беседа о том, что произошло с машиной Николая после того, как он сходил на кухню за пивом.

Сутки назад Громов закончил писать базу данных для Николая — у того предстоял какой–то зачет, преподаватель очень любил Паскаль и всех напрягал на тему Delphi. Сам Колян был по каким–то причинам не особенно логичен, выстроить что–то больше, чем таблица умножения, не мог, да и не хотел, в связи с чем покупал у Борьки экзаменационные творения за хорошие деньги. Сегодня Громов пришел к Николаю домой, переписал базу и исходные тексты на компьютер бездарного третьекурсника, объяснил вкратце, что нужно и что не нужно показывать преподавателю, получил свои рубли, врезал баночку «Клинского» и отправился домой спать — слишком уж много времени отнимала любимая игра. То, что кроме этой трижды проклятой базы данных, на комп к Николаю не попало ничего лишнего — в этом Громов был уверен на сто два процента.

— Вставай, одевайся, — сухо сказал Колян. — И мне дай чего–нибудь накинуть, а то я вылетел в чем был — а там мороз под минус двадцать…

Громов натянул свитер, надел вязаную шапочку, протянул Коляну меховую куртку, в которую тот завернулся с таким блаженством на лице, что Борис даже немного пожалел о ней. Пробравшись от подъезда к подъезду по свежевычищенной дорожке, они оказались в квартире у Николая. И уже на пороге Громов понял, что что–то не так.

Отчетливо пахло дымом. Так пахнет проводка, которая медленно тлеет в стене от перепадов напряжения. А еще пахло сыростью — так, как пахнет обычно на пожаре после того, как бушующий огонь зальют сотнями кубических метров воды. Правда, интенсивность запаха соответствовала пропорциям квартиры Николая — вряд ли здесь в ход пошло больше пары литров воды из–под крана.

Хозяин на ходу скинул куртку, она свалилась на пол; Громов машинально поднял её, повесил на вешалку, после чего стянул с головы шапочку и сунул в карман. Заходить в комнату, а тем более увидеть там что–то, до глубины души потрясшее Николая, не хотелось. Колян первым ступил туда, где под столом возле стены стояла его проблема, оглянулся и зло зыркнул на Борьку:

— Чего встал? А ну, давай сюда!

Громов нехотя повиновался. Его удивленному взору предстал закопченный компьютер Николая — серый, офисного цвета корпус был разукрашен дымными языками в лучших традициях экстремального моддинга. На полу под ним красовалась большая лужа воды; периодически с корпуса срывалась капля и падала в нее, разгоняя маленькие волны. В комнате запах гари чувствовался острее.

Колян застыл в нескольких шагах от испорченной машины и качал головой, издавая нечленораздельные звуки. Борька понял, что пока лучше не приближаться. В мозгу вихрем проносились массы самых невероятных причин происшедшего — начиная от обычного перепада напряжения, заканчивая какими–то жуткими виртуальными картинами нападения из Интернета.

Пауза затягивалась. Громов не стремился первым зажать вопрос; Николай, похоже, не мог вымолвить ни слова, вся его экспрессия вылилась в один удар в челюсть десять минут назад. Внезапно у Коляна будто включили звук:

— И ведь там «Пень» четвертый, твою мать… Сколько бабок… Там «мамка» такая… такая… Чтоб ты…

Тем временем Борис не мог отвести глаз от компьютера. Подобного он не видел никогда.

— Как это случилось? — спросил он у Николая, постепенно забывая о том, что совсем недавно тот был готов побить его достаточно крепко. — Что ты делал в тот момент, когда…

— Модем… Какой модем!.. — продолжал причитать Колян, не слыша ничего вокруг.

— Да подожди ты, — не выдержав этих соплей, перебил его Громов. — Тащи фен, сейчас разберем, просушим и узнаем, чего у тебя там взорвалось.

Николай поднял пустой, растерянный взгляд на гостя (совсем не такой, как тогда, с занесенным кулаком), потом послушно поплелся в недра спальни родителей и вернулся с огромным «Брауном» в руках. Откуда–то взялась отвертка; ящик был извлечен из–под стола. Громов, не замечая, как постепенно весь покрывается копотью, размазывая её то по рукам, то по лицу, окрутил крышку, заглянул внутрь и увидел расплавленную видеокарту.

На плате не просто перегорел мостик, не просто расплавились конденсаторы — она целиком превратилась в потекшую массу, на которой сложно было разобрать — где память, где процессор, где радиатор. То, что это видеокарта, говорил только порт, в который она была вставлена — иначе не разобрались бы без бутылки.

Все остальное при беглом обзоре было исправным — но закопченным до неузнаваемости. Громов включил фен, дунул горячим — постепенно внутри стало сухо. Карта, на удивление, извлеклась с первого раза — порт оказался целым, не оплавленным. Борька покрутил её перед глазами и спросил у Николая:

— Так что ты с ней делал? В микроволновку засунул?

У хозяина треснули костяшки на пальцах рук — так резко и сильно он сжал кулаки, буквально ввинчиваясь грозным взглядом в Борьку.

— Да ладно, чего ты! — отодвинулся немного в сторону Громов и задумался. Потом встал, сбегал домой, принес исправную видеокарту, довольно старую, но для проверки компьютера подходящую. Включили — работает.

Николай немного успокоился. Увидев, что по экрану бегут строки тестовых таблиц, он расслабился, глубоко вздохнул и шлепнул Громова по плечу:

— А жизнь–то налаживается! Хотя на видеокарту я попал…

Спустя некоторое время из разговора стало ясно, что компьютер решил испортиться именно в момент запуска той базы данных, которую вчера Громов установил Николаю. То есть — щелчок по значку, экран замерцал, погас, а потом снизу, из–под стола, потянуло дымком.

— А если просто совпадение? — пожал плечами Громов. Ему уж очень не хотелось в глазах соседа выглядеть каким–то вредителем, который уничтожает компьютеры как вирус «Чернобыль» — на уровне железа. — Ну, время просто пришло…

— Какое время?! — возмутился Николай. — Какое, нафиг… Я карту взял три недели назад, чего ты мелешь!

— Может, дядюшка Ляо на коленке что–то не то спаял… — неуверенно защищался Громов, почему–то вдруг поняв, что Николай станет требовать деньги на видеокарту именно с него — то есть, гонорар придется вернуть; может, еще и доплатить придется.

— Да что ты юлишь, хакер?! — возмутился хозяин погибшего компа. — Может, мне машину какому–нибудь зубру показать, чтоб он её прошерстил вдоль и поперек и нашел твои подлянки?

Борис хотел ответить что–то дерзкое и обидное, но почему–то смолчал. Он вдруг подумал, что кроме него самого, никто не сможет лучшим образом изучить компьютер и найти причину.

— Давай, покажи мою базу, — махнул он рукой обреченно и, как показалось Николаю, сдаваясь и признавая свои злобные происки. — Давай–давай, я посмотрю, тебе покажу… Если хочешь, у тебя на глазах все выпотрошу, весь комп.

— Чего показывать, сам знаешь, где лежит, — буркнул Николай. — Смотри, да только ничего больше не делай.

Громов взял в руки мышку, залез в нужные каталоги, открыл исходники; текста набралось прилично, прокручивал он его долго, периодически вздыхая от того, что ничего не мог понять. Ничего предосудительного не попадалось.

Внезапно его посетила мысль, что строки, которые он видит сейчас на экране, выглядят достаточно странно. То есть — все вроде бы в порядке, все на месте. Запустил компилятор — ни одной ошибки, так и есть. Да он и был в этом уверен на сто два процента — прежде чем взять деньги за свою работу, Громов тщательно изучил внутри базы все, что только можно было. Однако отсутствие ошибок еще не говорит о наличии чего–либо деструктивного внутри самого кода.

Он поднял глаза на Николая. Тому уже порядком все надоело, он отошел в сторону, сел на подоконник и наблюдал за происходящим издали. Судя по всему, он уже в уме выбирал себе новую видеокарту из прайс–листа какой–нибудь достаточно престижной конторы.

«Благополучненький такой, — с изрядной долей злобы подумал Громов. — «Пентиум–четыре», все дела!.. Вот, зачет купил… Придет время, он диплом купит. Правда, потом хуже будет — на работе ведь все деньгами не измеришь».

Он снова перевел взгляд на экран и поразился тому, что увидел — в длинном ряду кода, обрабатывающего запросы к базе, в самом его конце, были строки, которых не было… То есть, которые он не мог написать сам — потому что не понимал их смысла. Они не имели к работе базы никакого отношения. Громов смотрел на них и удивлялся той логике, которая была способна создать подобную конструкцию. Складывалось впечатление, что эти строки включены в код с одной лишь целью — допустить старт приложения и уничтожить его. Правда, мысли об уничтожении посетили Громова только в связи с тем, что рядом с ним на столе лежал кусок расплавленного тексталита — а в принципе, все могло быть иначе.

Борис осторожно хмыкнул, боясь привлечь внимание Николая; потом подумал о том, сохранил ли он исходные коды на своем компьютере; успокоил себя тем, что никогда ничего не удаляет без особой необходимости. «Дома надо будет обязательно посмотреть — повнимательнее…» — решил Громов. Вот только откуда взялись эти хитрые строчки? Николай? Вряд ли — он ведь потому и обратился за помощью к Громову, что сам не мог правильно расставить и пары операторов без ошибок. Ну не умеет человек мыслить логически!.. Кто–то еще? Тут уже посложнее, но тоже — скорее всего «нет». Слишком мала вероятность, что к Николаю в гости ходит несколько человек, способных к осмысленному восприятию хоть какого–нибудь языка программирования; скорее, его друзья замечательно разбираются в современной музыке, ночной жизни города, легких наркотиках, но только не в Паскале.

Тогда откуда? Допустить, что Громов сам их набрал — но это значит признать за собой некие провалы в памяти, возможность впадать в неконтролируемый транс; чертовщина какая–то!

Ответа не находилось; просто было ясно, что дело именно в этом участке кода — это он сумел расплавить видеокарту, тут Борис не сомневался. Вот только что теперь с этим делать? Громов размышлял недолго.

— Ты знаешь, Николай, мне надо домой сходить, — сказал он хозяину. — Кое–что посмотрю по книжкам, позвоню своим друзьям — может, у кого были такие случаи. Ты особо не беспокойся — сейчас комп работает, карту я тебе пока оставляю. Только квартиру проветри, а то как–то неуютно.

Николай недоверчиво посмотрел на Громова, но уйти позволил — повода держать его у себя дома рядом с закопченным корпусом явно не было.

— Только базу больше не запускай, — стоя в дверях, оглянулся Борис. — Будем считать, что вся бяка оттуда пришла. И я вот подумал — дома нужен огнетушитель.

— Да пошел ты! — протянул руку к замку на двери Николай. — Сглазишь еще…

Громов кивнул, вышел на площадку и медленно стал спускаться. Перед глазами стояли те самые строчки кода, которые невесть откуда взялись в его такой стройной и логичной базе данных. Выйдя на улицу, он прищурился от ярких бликов, бросившихся ему в глаза с недавно выпавшего снега, поднял глаза вверх, к окну Николая. Тот стоял и смотрел на улицу, не замечая Громова. Судя по всему, он размышлял — садиться ли ему за компьютер или нет.

— Лучше не стоит, — ответил сам себе Громов и направился домой. На своем компьютере он раскрыл код — строк не было. Излазил все вдоль и поперек — ничего, никаких следов. Стало как–то не по себе. Получается, он базу написал, Николаю перекачал, и там откуда ни возьмись — эти самые строчки вдруг и появились.

По памяти он записал их на бумажке — побоялся заносить в компьютер. Глядя на листик из блокнота, лежащий перед ним на столе, Громов задумался. Что это было? Код, возникший сам собой после переписывания базы на чужой компьютер. Код, уничтожающий железо — причем еще неизвестно, какова истинная сила деструкции. А если на основе этих строк написать вирус? Если этот код запихивать внутрь каких–либо программ и распространять — правда, пока непонятно, с какой целью и каким образом…

Открывались красочные перспективы. Борис захотел узнать побольше о возможностях найденного им кода. Залез в Интернет, в литературу — ничего подобного ни у кого никогда не было. Сама сборка отличалась какой–то неземной логичностью — словно операторы и символы приобрели новые значения, будучи собранными в эту конструкцию.

Четырнадцать строк. От «Begin» до «End» все очень просто — как бывает просто все гениальное, особенно если ты видишь готовый результат, а не сидишь много лет над работой, творя свое открытие. Привычные операторы, привычные действия — но в очень интересном порядке, в необычных условиях. И все, АБСОЛЮТНО все изменилось.

На столе перед Громовым лежало ОРУЖИЕ. Четырнадцать строк на листке бумаги. И когда он понял это, то выгреб из стола гонорар, полученный от Николая, отнес ему, молча вручил — хозяин сгоревшей машины так же молча принял. Потом вошел в комнату, включил компьютер («Я тут кое–что почитал, разобрался…»), стер те самые строки в конце программы, откомпилировал, запустил недрогнувшей рукой — все работало исправно.

Николай, сжимая в руке деньги, понимающе кивнул — дескать, я в тебе и не сомневался. Попытался сунуть обратно несколько купюр — Громов так же молча отказался, отстранившись на шаг. Пожав плечами, хозяин выпустил Бориса из квартиры, хмыкнул, пересчитал деньги и принялся обзванивать компьютерные салоны в поисках новой видеокарты.

Громов же, вернувшись домой, взял со стола листок, опустился в кресло и, поморщившись от боли, тупо пульсирующей в челюсти, задумался…

В голове вертелись такие названия, как «Аль–Каида», NASA, ФБР и иже с ними. Он видел себя за клавиатурой супер–компьютера, рассылающего по всему миру вирусы, напичканные деструктивным кодом; машины вспыхивали, плавились массивы данных, выходили из строя космические корабли и аэродромы, гибли бесценные агентурные данные и списки клиентов сотовых компаний; Борис управлял цивилизацией из сверхсекретного кабинета в подземном бункере, заставляя переводить на свой счет миллиарды долларов и карая непокорных своим бесцеремонным кодом. Власть вскружила ему голову; он закрыл глаза и, чувствуя, как приятно шуршит в руке бумажка с кодом, продолжал грезить хакерскими подвигами.

Точно так же в детстве он представлял себя крутым героем, когда мама отвела его в возрасте восьми лет на секцию карате и вручила тренеру на воспитание. Этим самым «крутым героем» в духе Джеки Чана он был ровно полчаса, пока шел к Дворцу спорта, в мечтах разбивая кирпичи и спасая одноклассницу Таньку, с которой сидел за одной партой, от хулиганов; уже через пять минут после начала тренировки он был жестоко избит каким–то зарвавшимся гадом на несколько лет старше, решившим опробовать знание новых приемов на новичке. Вернувшись с разбитым носом домой, он затаил злобу на весь мир; правда, эта злоба растаяла в течение следующей недели, дети обычно отходчивы, но желаний стать кем–то необыкновенным Громов больше маме не демонстрировал, боясь её неуемной жажды реализовывать все на практике.

Когда в дверь позвонили, Борис заканчивал уничтожение секретных баз Саддама; его вирус, внедренный в самое сердце охранных систем бывшего президента, выведя из строя компьютеры, отвечающие за противовоздушную оборону, помогал войскам США навести ракеты на голову непокорного Хусейна. Вздрогнув от громкого высокого звука, Борис машинально сжал бумажку в кулаке, потом быстро осмотрелся, сунул её в один из журналов, лежащих на столе и только после этого подошел к двери.

С некоторых пор (а если быть точнее, с сегодняшнего дня), он стал гораздо осмотрительнее при открывании дверей в свою квартиру. Рука легла на ключ, но Громов остановил себя и предпочел вначале спросить:

— Кто там?

Какой–то неотчетливый всхлип, непонятное бульканье.

— Чего? — не понял с первого раза Громов, посмотрел в «глазок», никого не увидел, но присутствие кого–то на площадке не покидало его. Потом, присмотревшись внимательнее, он понял, что этот «кто–то» стоит, прислонившись к стене рядом с дверью то ли лбом, то ли руками — по самому краю зрения было видно плечо всхлипывающего и булькающего человека; плечо периодически вздрагивало.

— Говорить будем, нет? — грубо спросил Громов, представив себе попрошайку, разыгрывающего жалостливую роль на тему «Поможите, сами мы не местные…».

— Боря… — услышал он знакомый до боли голос. — Боренька, открой…

И снова протяжный, горестный всхлип.

— Твою мать!.. — прошипел Громов, загремел ключами — и ему на руки упала Ленка. Она не просто плакала — она рыдала так, что плечо Громова, в которое она уткнулась, мгновенно стало мокрым. Борис затащил её в квартиру — идти сама она явно не хотела, не могла, но и не сопротивлялась. Усадив её в прихожей, он снял с нее шапку и варежки, машинально утерев слезы со щек — она вдруг вздрогнула и отстранилась.

Громов присвистнул и сел рядом с ней на пол. Под левым глазом у Ленки расплывался огромный синяк размером с пятирублевую монету. Отстранилась она от его руки, несомненно, из–за боли.

Возле её зимних сапог постепенно увеличивалась в размерах лужа натаявшего снега, который Лена не отряхнула с ног. Она спряталась в ладони, заныла тонко и протяжно — со стороны могло показаться, что она эту лужу попросту наплакала. Борис хотел прикоснуться к её руке — она не дала, цыкнула на него сквозь плач, потом, отвернувшись, начала раздеваться. Громов помог, принял из её рук дубленку, шарф, расстегнул и стащил сапоги (тут она не стала противиться), провел в комнату, осторожно касаясь её спины ладонью. Помог сесть на диван, она подобрала ноги под себя и тут же натянула на них плед; Борис почему–то боялся спросить о том, что произошло.

Внезапно мелькнула мысль: «Колян!» Громов потрогал ноющую скулу, попытался представить себе, как сосед решает продолжить мщение и подстерегает в полутемном подъезде подругу Бориса… Да нет, не может быть! Тот уже сегодня кулаки почесал, да и денег получил сполна!

— Что… случилось? — осторожно спросил он, понимая, что в ответ получит самую обыкновенную истерику. — Кто?..

Ленка махнула рукой — она явно порывалась рассказать, но дыхание было напрочь сбито плачем, она едва не задохнулась в попытках произнести хоть слово. Громов сбегал на кухню, принес минеральной воды. Лена схватила его жадно, припала к краю и, не замечая, что половина выливается из трясущегося стакана, осушила оставшееся до дна.

Пара шумных вдохов, беззастенчивая отрыжка (Ленку всю аж подбросило на диване от газа минералки). Она махнула рукой еще раз, будто извиняясь.

— Бо–о-рька–а… — заныла она. — Меня уволили…

— Ни хрена себе, — сказал Громов. — Теперь так увольняют? Это что, отметка о тридцать третьей статье?

Он указал на синяк. Лена поняла это, осторожно прикоснулась к левой щеке кончиками пальцев, поморщилась, потом полезла в свою сумочку, которую так и не выпустила из рук, вытащила косметичку. Зеркальце отразило зареванную девушку с багровеющим кровоподтеком. Лена в сердцах швырнула зеркало на пол; Борис успел подставить ногу, оно не разбилось.

— Говори, — коротко приказал Громов. — Что бы там ни было — я это так не оставлю.

Опустив глаза в пол, Лена горько вздохнула. Борис присел рядом, обнял за плечи, погладил:

— Ты расскажи, а я подумаю, что буду с этим делать.

Ленка кивнула.

— Помнишь, Боря, я пару лет назад работала в штабе флота?

Громов кивнул.

— Тогда я с отличием закончила курсы, а в штабе требовалась секретарша для командующего, — продолжила Лена. — Ты это, конечно, все знаешь, я тебе рассказывала. Но одного ты не знаешь — я тогда не сама ушла, меня выперли оттуда в десять минут…

— Какое это имеет отношение к происходящему? — непонимающе поднял бровь Громов.

— А вот такое, — уже окрепшим голосом ответила Лена. — Я всегда была хорошей секретаршей — в положительном смысле этого слова. Адмирал не мог нарадоваться, всегда все на своем месте, все контакты отлажены, все бумажки по полочкам, все файлы в своих директориях. К прессе с заявлением — «Леночка, напиши!». К матросским матерям с речью — «Леночка, отредактируй!». Короче, без меня ни шагу не мог ступить…

Громов чуть не сказал пошлость. Лена это почувствовала, покачала головой:

— Ему уже сорок шесть лет было, трое детей… Ты на меня не дави взглядом, он мне непристойных предложений не делал. Короче — все было замечательно. До поры до времени. Сам понимаешь, периодически я имела дело с секретными документами — не настолько, правда, секретными, у меня уровень допуска был так себе, копеечный. Но на компьютер к адмиралу частенько подбрасывали файлы, для чтения которых у меня не было прав доступа. Мне они были и не нужны, я не утруждала себя похищением тайн у государства; но черт возьми, когда в течение полугода тебе на экран периодически вылезает окошко типа «Ваших прав недостаточно. Введите пароль…» — волей–неволей это надоедает, как какая–то нехорошая игра.

Громов немного подобрался на диване; рассказ, конечно, никакого отношения к синяку на лице пока не имел, но мурашки по спине уже почему–то побежали.

— А тут случился тот самый кошмар на море — помнишь, конец августа двухтысячного, «Курск», все сошли с ума, в штабе суматоха, кучи телеграмм, сотни писем по е–майлу, зашифрованные протоколы, через мой компьютер перекачивалась такая масса информации, что я только и успевала фильтровать все по ящикам… Короче, все, чему ты меня в свое время научил, пригодилось как никогда. Я была и секретарем, и администратором… А секретная информация тогда шла сплошным потоком. К чему не прикоснешься «мышкой» — даже чтобы просто файл перетащить куда надо — комп уже ругается, личная почта адмирала, недостаточно прав!.. Ну я возьми и введи один раз первое, что на ум пришло…

Борис покачал головой. Продолжение казалось очевидным.

— И что же ты ввела? — наклонив голову к плечу Лены, спросил он.

— Я несколько раз слышала, как он с женой по телефону разговаривал… Представляешь, её зовут так же, как меня, так он её «Елочкой» называет…

— И что там было? — прищурился Борис. — Военная тайна?

— Ага, — кивнула Лена. — «На лодке живых нет…» И еще кое–что по части объяснений случившегося — мы потом все это через пару лет по телевизору услышали, один в один. Понимаешь — они сразу знали, что живых нет… И я знала… Глаза подняла — а он за спиной стоит…

— У него на компе, наверное, была какая–нибудь приблуда, оповещающая о доступе к секретному файлу. А поскольку он сам его в данный момент не открывал, то первое, что пришло в голову — выйти к секретарше и узнать, что происходит, — покачал головой Громов.

— Уж не знаю, что у него и где, но так страшно мне никогда не было, — взглянула в глаза Борису Лена. — Он меня за руку взял, поднял из–за стола, провел в какой–то кабинет, там неизвестный мне полковник с адмиралом двумя словами перекинулся, потом бумагу подсунули, я от страха подписала не глядя… А адмирал и говорит: «Только пикни, девочка… Замараю, не отмоешься». Представляешь? А был все время такой вежливый, обходительный… Короче, еще через десять минут принесли мою трудовую, где уже стояла отметка «Уволена по собственному желанию». Вот такая история…

— Я все понимаю, — согласился Борис, — но вот эта штука откуда?

И он в очередной раз указал на синяк на левой щеке.

— А я везучая, — с невеселой усмешкой ответила Лена. — В смысле прав…

— Шеф?.. — догадался Громов.

— Он самый. Почище того адмирала будет. Вот уж не думала, что в нашей конторе могут быть проблемы на уровне атомных подводных лодок…

Громов всем своим видом показал, что готов выслушать продолжение.

— Понимаешь, — после непродолжительной паузы начала Лена, — наверное, шефа привлекло то, где я работала раньше. Слава Богу, командующий флотом меня под статью не подвел, трудовая книжка чистая, у самого адмирала в референтах ходила… Подкупила я его этим, наверное. Ведь по работе я на фирме тоже с секретными документами сталкивалась, только секретность там другого плана — экономическая. Правда, и сетку админить мне там не пришлось, был на то человек поставлен; вот он–то и подкузьмил мне, кретин.

— Как?

— Знаешь, как говорят? «Если админ в девять утра на работе — значит, сервер упал». Так вот у него частенько бывало — падения эти самые. Любил он… Выпить. Шеф его держал ввиду исключительности этого человека — знания и умения его были на очень высоком уровне, не совсем он еще с катушек съехал. Вот и позавчера пришел — навеселе уже с утра. Входит ко мне и говорит: «Слышишь, Лена, все с шефом уехали на какую–то конференцию, а мне надо кое–что перенастроить, я ведь первого числа каждого месяца пароли меняю… Вот возьми бумажку, чтоб не забыть — тут у меня пароль для настройки записан, временный, иди к шефу в кабинет, включи там комп, я поработаю на сервере. Потом приконнектишься по этому паролю, я проверю политики…» Ну я пошла, наплевала на работу… Сижу, жду. Он мне кричит из своей комнаты — типа, давай. Я даю. Полчаса, час. Я уже все пасьянсы по двадцать раз сложила. Ни ответа, ни привета. Встала, пошла туда к нему. Он на стуле раскинулся, ноги–руки врассыпную — спит. Ну, я будить не стала… А он проснулся, да видать, забыл, что ни хрена не сделал. Собрался и домой утопал. А пароль так и остался — один на всех. Знаешь, какой? «Ведьма». Черт его знает, почему…

Громов сидел, не шелохнувшись. Такого подарка от админа многие хакеры в течение своей жизни не получают никогда. А тут на простую секретаршу свалилось все, что только можно унести…

— Я два дня с собой боролась. Все вспоминала, как тогда с «Курском» вышло. До сих пор не могу понять, как я не проговорилась за эти годы… Ну да ладно, это все лирика, как говорит один мой знакомый. Знаешь, мне все время, что я на фирме работаю, было интересно — что мы такое продаем, что начальство скоро на частных самолетах будет летать. И вот я думаю — хоть буду знать, за что сяду. Все–таки деньги шеф приличные давал, не по нашему нищему времени. Ну, я эту самую «ведьму» и запустила… В пару файлов заглянула — фигня какая–то, оплата счетов за свет, за воду, за телефон. Чего их секретить? Сначала подумала, что вообще ничего не найду — может, у самых секретных документов другое место хранения, другой способ доступа. Не угадала. Дальше полезла. А там… Все у меня под носом было.

— Что? — шепнул Громов, почему–то думая, что Ленка влезла в уголовщину.

— Алмазы.

— Что? — не сразу врубился Борис.

— Что слышал. Контрабанда. Судя по всему — не такая уж и великая, но тем не менее!

— Так вот этот фингал тебе за алмазы? — не понял Громов. — Он же тебя за них грохнуть должен был, дура!

— Ну я же сказала, что я везучая, — попыталась улыбнуться Лена. — Все криминальное к тому времени, когда меня застукали, я уже свернула. Поймал он меня на вот этих самых счетах, которые я забыла закрыть. Прям адмирал — из–за спины набросился! Только ничего он мне не говорил, просто ка–ак треснет в глаз! Потом еще в спину пихнул, я колготки под джинсами порвала–а… — и тут её снова пробило; она зарыдала, заново переживая все то, что случилось у нее на работе — теперь уже бывшей.

Борис обнял её, стараясь успокоить.

— Да–а, два раза по лицу за один день — многовато, — покачал он головой. Лена отстранилась немного, посмотрела на него непонимающе; сквозь слезы увидела припухшую скулу, вздрогнула от неожиданности. Громов рассказал ей обо всем — кроме кода неизвестного происхождения. Ленка прижалась к нему, пожалела. Борис, обнимая её за плечи, думал, думал…

И когда она уснула у него на руках, он уже знал, что будет делать.

…Спустя двое суток после жестокого увольнения Лены в дверь фирмы «Мета–Транс» позвонил молодой парень далеко не мажорного вида — вся его одежда говорила о том, что достатком он не блещет. Секьюрити внимательно осмотрел его сверху донизу в щелку приоткрытой двери, хмыкнул и поинтересовался, чего парню надо.

— Я к вашему боссу — по части компьютерной безопасности, — достаточно развязно сказал парень. — Доложи, не пожалеете.

Тот доложил. Не быстро, правда. Ну, да он там в тепле — не понимает, каково на морозе стоять, с ноги на ногу переминаясь. Впустили. Длинный коридор, большие вазы с фикусами и пальмами — как на «Титанике». Один впереди пошел, в ухе пимпа с проводом куда–то за шиворот, второй остался у дверей — периодически прикладывался к «глазку» и чего–то шептал в воротник пиджака.

Громов шел, ни о чем не думая. все было им решено еще в тот день, когда Ленка рыдала на его плече. План поначалу казался фантастическим; при ближайшем рассмотрении Борис даже видел в нем абсолютно невыполнимые моменты. Но сейчас самым главным было — проникнуть в эту контору. Наспех сфабрикованные на компьютере диплом и трудовая книжка были, конечно, сыроватыми — но чем черт не шутит!

Пара поворотов, несколько закрытых дверей по обе стороны — что характерно, безо всяких на них табличек и даже элементарных номеров. В конце коридора — большая обитая темно–коричневым материалом дверь с бронзовой ручкой. Справа от двери — стол серого офисного цвета с монитором на нем. Стул у стены пустовал. Рядом с монитором, почти закатившись под него, лежала такая неестественная здесь губная помада. «Эсте Лаудер». «Здесь сидела Ленка», — догадался Громов. Тем временем сопровождающий остановился перед дверью, нажал невидимую Борису кнопку.

— Да, — раздался трансформированный динамиком голос откуда–то с потолка.

— Тот самый парень… По части компьютеров, — глуповато наклоняясь к двери, сказал секьюрити. — Чистый.

«Судя по всему, те кактусы и фикусы в коридоре не только для красоты, — понял Громов. — Наверняка, и металлоискатели, и еще что–нибудь от «жучков»… Серьезно здесь. Как еще Ленка сюда смогла устроиться в свое время?!»

Дверь тем временем открылась сама. «Зачем тогда ручка?» — удивился Громов, стянул с голову рэпперскую шапочку с надпись «Down Low» и вошел внутрь. Кабинет поразил отсутствием всяких излишеств, которыми современные хозяева жизни наполняли свои рабочие пространства. Ни тебе телевизора в полстены, ни шикарной мебели, ни картин — только рабочий стол, на котором удачно умещались «жидкий» монитор и телефон с факсовой приставкой. Предметом роскоши можно было с натяжкой считать президентский набор, состоящий из подставки для перьевой ручки, самой ручки, чернильницы, перекидного календаря — и все это было упаковано в красное дерево и венчалось маленьким гербом России со стороны, обращенной к вошедшему Громову. Первым впечатлением было — «Интересы государства здесь блюдут почище личных». Но Борис давно уже не доверял первым впечатлениям.

По ту сторону стола в кожаном вращающемся кресле с высокой (выше головы) спинкой тихо покачивался человек, который ударил Ленку. Громов сделал к нему навстречу несколько шагов, остановился посреди кабинета и картинно огляделся. В последнюю очередь он остановил свой взгляд на хозяине. Лысоват. Хмур. Очков не носит, но немного щурится («Не хочет показываться в очках перед своими сотрудниками, хотя дома, наверняка, напяливает их на нос, когда читает «Коммерсант»). Отличный костюм. Удачно подобранный галстук. Часы — золото. Запонки с камнями («Кто сейчас носит запонки?»). Взгляд — пронзительный. Судя по всему, он просто обязан всех подозревать в причастности к миру спецслужб — если Ленка не ошиблась, здесь царит жуткий криминал.

— С кем имею честь?.. — спросил человек из глубины своего кресла. Борис ожидал чего–то вроде «В чем проблема, парень?», поэтому немного тормознул с ответом. — Говорить будем?

Громов кивнул, вспомнил синяк под глазом у Лены, скрипнул зубами и ответил:

— Я по поводу работы… Вот мой диплом, вот трудовая книжка…

Он протянул боссу картонки. Тот не взглянул на них; пришлось положить перед ним на стол. Все документы были оформлены на липовое имя, поэтому Борис не спешил представляться, прокручивая в голове ту легенду, которую создал себе сам.

— Откуда сведения о рабочем месте? — сухо поинтересовался шеф.

— Да, в общем–то… Знаю, что у вас админ любит за воротник закладывать. Откуда знаю — лучше не спрашивайте. У нас — у таких, как я — своя сеть общения, как говорится, «не Интернетом единым».

— То есть — ты его утопить пришел? — хмыкнул хозяин. — Странная у вас — у таких, как ты — профессиональная этика. Крайне странная…

— Что поделать, — пожал плечами Громов. — В наше время без работы никуда.

— Да уж, — покачал головой шеф. — Вот как выходит… Про порок нашего Алексея известно уже далеко за стенами учреждения. Это плохо, очень плохо. Учитывая особенности нашего… моего бизнеса. Значит, считаешь, что ты в сравнении с Алексеем — просто эталон порядочности, полное отсутствие вредных привычек, точность, аккуратность, пунктуальность и полный набор профессионализма?

Громов задумался на секунду, потом кивнул:

— Хотите проверить — проверяйте. Давайте, я ваш сервер грохну? Это в качестве теста подойдет?

— Меня, кстати, Виктор Петрович зовут, — почему–то вдруг решил представиться хозяин. Борис в ответ назвал свое новое имя из подделанного диплома. Встав из–за стола, босс подошел к Громову, остановился от него в трех шагах, взял его документы, внимательно изучил, потом состроил довольную гримасу и произнес:

— Ничего ломать не надо — слишком дорого будет стоить. А ты наглый, — удовлетворенно добавил он спустя пару секунд. — Будет несколько условий. Во–первых, есть документы, которые смотрю только я. Будешь давать всем пароли, можешь знать чьи угодно, но только не мой…

— Будете каждый раз сами вводить? — ухмыльнулся Борис.

— Если будет надо — даже ночью сюда приду, — отрезал Виктор Петрович. — Во–вторых — не пытайся сам залезать туда, куда не надо. Работаем мы… С чем приходится. Очень много чего проходит через компьютеры нашей фирмы в течение дня. Ошибок быть не должно — это однозначно. Если хочешь, делай так, как привык сам, Лехину работу можешь похерить, он считай что уже уволен. Сколько тебе надо времени?

— День. Максимум два, — уверенно произнес Борис. Он понятия не имел, что там нагородил низложенный администратор сети, но дольше он тут задерживаться не собирался. Виктор Петрович протянул руку к селектору, что–то нажал, сказал пару ласковых в адрес Алексея. («Бедный парень, я его даже не видел, — почему–то вдруг пожалел его Громов. — Но если бы он тут чего–нибудь спьяну напортачил, то его, наверное, очень быстро бы в цемент закатали… Будем считать, я его спасаю!»)

— Все, — коротко сказал он, вновь повернувшись к своему новому работнику. — Можешь идти на свое место. По коридору третья дверь налево…

Громов чуть не сказал «Я знаю», но вовремя прикусил язык, просто кивнув головой.

— Да, и еще, — спохватился Виктор Петрович, когда Борис уже был готов развернуться и идти. — У меня тут секретарша… Понимаешь… Забеременела, черт побери, не вовремя. Короче, если что — поможешь кое–что набрать, позвонить… Ну, ты понял.

Громов чуть на пол не сел от подобного заявления. «Забеременела…» Ни хрена себе беременность! Но, с другой стороны, не будет же он каждому встречному говорить, что вчера тут одной девушке засветил в глаз. Борис кивнул еще раз, вышел в коридор и увидел как в дальнем конце двое секьюрити под руки выводят человека, подающего вялые признаки жизни в виде шевеления руками и громкого сопения. Это покидал свое рабочее место ничего не понимающий Алексей.

Борис вошел в кабинет, присел на стул у входа и огляделся. Сразу в глаза бросилась пустая пивная банка, валяющаяся под столом. «Почему серьезная организация держала на работе такое убожество? — подумал Борис. — Ведь он, по определению, был едва ли не самым слабым звеном — и Лена это доказала, да еще какой ценой».

Компьютер стоял в углу. Пыльный стол, вращающийся стул с накатанными по полу следами от компа к мусорной корзине и к окну — судя по всему, когда нечего было делать, Алексей разъезжал по своему кабинету с банкой пива в руках, периодически выглядывая в окно. Короче, весело ему тут было.

Громов встал, подошел к рабочему месту администратора, опустился в кресло, положил руки сначала на блестящие от частых прикосновений подлокотники, потом на клавиатуру. Конечно, за компьютером он чувствовал себя гораздо увереннее, но все–таки не настолько, чтобы вздохнуть полной грудью и расслабиться. Он аккуратно прошелся «мышкой» над значками; нажимать ни на что не хотелось. Необходимо было время — свыкнуться с мыслью, что он стал на пару дней админом некоей криминальной конторы и взял на себя смелость кое–кому отомстить. Отомстить по–крупному.

И он оттолкнулся ногами от пола и отъехал к окну.

Сквозь заиндевелое окно открывался неплохой вид на прилегающий садик, усыпанный снегом; аккуратно постриженные и замерзшие кусты, прокопанные дорожки… Но как не хотелось Борису романтики для того, чтобы встряхнуться, отвлечься, его глаза увидели только витые решетки забора по периферии сада, да видеокамеры на них, поблескивающие яркими красными точками. В общем, пасли тут по–серьезному.

Подкатившись назад к компу, Борис решительно залез во внутренности сети конторы. Вначале ему были нужны эти чертовы алмазы. Он просто взял и через «Поиск файлов» ввел слово «алмаз» в качестве ключевого (чтобы особенно не париться с падежами и числами). Машинка зашуршала; судя по всему «железо» там было слабенькое, скорость обработки была не ахти какая. Громов особенно не надеялся на быстрый результат поиска, поэтому встал, подошел к двери, выглянул в коридор. Никого.

Вернулся на место. Комп пока ничего не нашел. «Неудивительно, — подумалось Громову. — Я не такой везучий, как Лена. У той все сразу — и «Елочка», и «Ведьма» с алмазами…» А хотелось бы побыстрее.

Громов вообще рассчитывал, что уложится в несколько часов, про двое суток он сказал так, на всякий случай. Поиск тем временем продолжался; судя по всему, сервер уже молотил по винчестерам машин, подключенных по локальной сети — скорость запросов немного, но все–таки упала и стала просто черепашьей в сравнении с третьим «Пнем», который стоял у Бориса дома. По прежнему — ни одного найденного совпадения.

В коридоре раздались приближающиеся шаги. Борис быстро свернул окошко поиска, ткнул не глядя куда–то в «Администрирование», вытащил на экран что–то уж очень заумное и принялся внимательно разглядывать. В кабинет вошел шеф.

— Ну, как хозяйство? — спросил он, так же, как и Борис, сразу заметивший банку из под пива. — Не твоя? — кивнув на нее, уже строже произнес он.

Громов откатился немного назад, шутливо поднял руки над головой:

— Не дай бог, начальник!.. Да нет, что вы — прийти на смену алкашу и через десять минут попасться на том же самом? Ну, через пару месяцев еще куда ни шло.

Виктор Петрович посмеялся — достаточно натянуто, как актёр на встрече с изрядно поднадоевшими зрителями.

— Ну–ну, — похлопал он по плечу Бориса. — Музыку любишь? — внезапно спросил он.

Громов, честно признаться, не ожидал подобного вопроса.

— Вообще–то, да, — но смотря…

— Смотря какую? — договорил Виктор Петрович. — Всякую. Но это я так спросил, не обращай внимания. Ладно, не буду мешать, работай. Я думаю, у Алексея не все здесь было хорошо…

Громов согласно кивнул и принялся с умным видом нажимать на кнопки на экране монитора. Начальник понаблюдал за его работой со стороны в течение пары минут, судя по всему, ничего не понял — а Борис у него на глазах, не зная, чем заняться, шарился по реестру, заменяя те значения, которые знал, на необходимые. Работы было, действительно, непочатый край.

В какой–то момент Громов вдруг понял, что эта самая работа захватила его полностью — он на самом деле погрузился с головой в конфигурирование сервера. Делая все так, как умел только он — по принципу «максимально безопасно и максимально быстро» — он вдруг заметил, что на панели задач давно мигает оранжевым светом сложенное окошко поиска, сигнализируя о том, что все закончено.

Борис ткнул в него «мышкой» — окно послушно развернулось. «Файлов найдено: 1».

— Негусто, — сам себе тихо сказал Борис, прочитал полное имя файла и присвистнул.

— «Свети, мой сумасшедший алмаз», — произнес он вслух. — Эх, Леночка, Леночка, угораздило же тебя — слово на компе встречается в единственном числе, но ты и тут по части везения опередила всех. Никогда не любил идиотские переводы. Но, с другой стороны, иногда полезно знать, что скрывается за всеми этими «I love you» и прочей английской дребеденью.

Борис размял пальцы над клавиатурой, наморщил лоб, что–то вспоминая, потом практически одной пулеметной очередью ввел в поле поиска: «Pink Floyd». После чего отъехал на кресле на середину комнаты и пропел, перевирая мотив:

— We don’t need no education…

Кресло довольно невесело отозвалось ему своим скрипом. А тем временем в окошке поиска огромным списком выстраивались какие–то файлы. Громов решил дождаться конца процесса, встал, отошел к раковине, ополоснул лицо ледяной водой. Кое–что в его голове стало проясняться насчет этой конторы и Ленкиных «алмазов». То, что здесь этими самыми алмазами не торговали, Громов уже не сомневался. Но свою догадку он отложил до того момента, как закончится поиск.

Сервер бибикнул. Борис подошел, взглянул. «Файлов найдено: 168» Ну еще бы — перед ним в окне поисковика была почти вся дискография «Pink Floyd» в формате MP3 — том самом формате, который перевернул в Сети представление об авторских правах.

— Вот какими алмазами вы здесь торгуете, — понимающе покачал головой Борис. Потом внимательно просмотрел папки, куда получить доступ можно было при помощи Лехиной «Ведьмы», которая продолжала довольно удачно фигурировать и после ухода её создателя. Нашлись и те файлы, за которые пострадала Лена — счета за коммунальные услуги, свет, телефон, Интернет и много чего еще интересного. Судя по адресу, помещение, которое наматывало все эти рубли и киловатты на себя, находилось в одном из отдаленных районов города.

— Вот ты почему про музыку спросил, — потирая руки, злорадно сказал Громов. — Тут ты прокололся. Просто у кого что болит… Ну и химичил бы со своей музыкой, гад, но зачем же девчонку бить!

«Ведь мог же этот Виктор Петрович, чтоб ему только «Ласковый май» всю жизнь слушать! — ведь мог же он спустить все на тормозах, даже сказать Лене часть правды; не думаю я, что она стала бы специально копать под своего шефа. Сейчас каждая вторая фирма на своих плечах половину Уголовного Кодекса носит, и об этом многие подозревают, но ведь молчат — потому что их «алмазы» при ближайшем рассмотрении ни на что не тянут! Ну уволил бы тебя, дурочка… Но за что же ты, сука, по лицу её!»

Руки нащупали в кармане листок с заветными строками. Громов извлек его из глубин внутреннего кармана, развернул. На обратной стороне был написан адрес файлового сервера, с хозяином которого договорился вчера — теперь он имел полную свободу по заливанию на него любой информации, за что, правда, нес полную финансовую ответственность — любое нарушение работы сервера по вине Бориса влекло за собой расставание с приличной суммой бабок. Громов уверил хозяина в том, что ничего криминального не будет, что информация будет храниться на его винчестерах всего–то пару–другую часов, в случае крайней необходимости — день. Получив скрытый от посторонних глаз личный каталог и записав пароль на подключение, Громов сейчас, сверяясь с листиком бумаги, претворял подключение в жизнь.

Пройдясь «Ведьмой» по нескольким папкам, Громов вытаскивал один за другим файлы, подтверждающие существование того самого здания, которое и давало фирме Виктора Петровича основной доход. Счета, фактуры, еще какие–то непонятные отчеты — все он сваливал в одну кучу, благо выделенная линия на высокой скорости справлялась с потоком информации на «отлично». Внезапно в ряде бесконечных цифр и балансовых смет он обнаружил документ, указывающий на то, что это самое здание — бывший цех по ремонту аудио — и видеоаппаратуры — снесено еще три года назад по плану реконструкции и перепланировки городских территорий. «Да–а, — пожал плечами Громов. — Дома уже три года как нет — а за свет и телефон платят исправно, и хоть бы кому в голову пришло сопоставить… Хотя — бардак он и есть бардак».

— Неужели Алексей всего этого не видел? — вслух произнес Громов и машинально оглянулся. — Все как на ладони. Вот еще тоже мастер — ведь замели бы вместе со всеми.

Поток файлов не иссякал. Громов понимал, что перекачать все он просто не в состоянии — время от времени выскакивали предупреждения о запрете доступа, а пароли Леха унес вместе с пивом, которое плескалось у него в мозгах. Периодически он попадал в каталоги с названиями «Accept», «Garbage», «Газманов», «Фабрика звезд» — фирма Виктора Петровича не гнушалась ничем. Самое интересное, что когда Борис попытался просмотреть содержимое этих каталогов, то у некоторых российских исполнителей он обнаружил хиты, которых еще не было в продаже. Судя по всему, неплохая агентура работала на контору, имея прямой доступ к студиям звукозаписи; новые песни скупались еще в сыром виде и выдавались за оригиналы — что–то вроде экранных копий, снятых с экрана телевизора, отчего изображение в них казалось натянутым на мячик.

— Значит, вот чем ты промышляешь, — бурчал себе под нос Громов. — Цех по записи контрафактной продукции. Новый альбом Аллы Пугачевой… Да его еще нигде даже не рекламировали! Сборник ремиксов Селин Дион — кто у нее отличит оригиналы от ремиксов, кроме меломанов! Конечно, ты у нас определяешь вкусы в этом городе — кому чего слушать и в каком качестве. То–то я смотрю — как ни купишь диск, то он скачет, то песни некоторые не дописаны! А ты, наверное, девяносто процентов рынка в городе контролируешь, судя по твой фонотеке…

Виктор Петрович не только умудрялся копировать существующие реальные образцы, но и создавал свои, изучая вкусы и спрос у молодежи. Его подпольная фабрика в несуществующем цехе производила столько продукции, что Громов просто ужаснулся тому денежному обороту, который проходил через компьютер, за которым он сейчас сидел.

— Ну–ну, — покачал он головой, постукивая пальцами по столу. — Таких, как ты, гад, надо наказывать.

Он вспомнил зареванную Ленку. Интересно, что ждало бы Бориса в случае разоблачения? Синяком он вряд ли бы отделался, скорее всего, до дома он сегодня точно не дошел.

Пока поток информации уходил в тайное хранилище где–то в подвалах города, Борис зашел на основной сайт инспекции по налогам и сборам, выбрал там региональное отделение и отбил им письмецо с точным указанием каталога, в котором будут храниться перекаченные документы, не забыв сообщить пароль на доступ.

Потом извлек из–за пазухи диск с последней версией Delphi, установил её, набрал те самые четырнадцать строк, практически не заглядывая в листок — настолько они отпечатались в его памяти, откомпилировал, полученный файл вытащил на рабочий стол, обозвал его «ХОЧЕШЬ МУЗЫКИ, ПЕТРОВИЧ?» и уже собрался удалить среду программирования и уходить, как вдруг обратил внимание, что в коде, который он только что набирал своими руками и собирал в исполняемый файл, нечто неуловимо изменилось. С первого взгляда он сразу не понял — но когда увидел в строке состояния статистику, то понял — он имеет дело с чем–то сверхъестественным. СТРОК БЫЛО ВОСЕМНАДЦАТЬ.

Вроде бы все — то же самое. Пробежал глазами повнимательнее — увидел, что кое–что добавилось, кое–что изменилось. Само. Подумалось: «Меня так достал Колян со своей базой — и появились эти чертовы строки. Теперь Петрович достал мою Лену — и они растут как на дрожжах. Неужели — все дело во мне?»

— Самое интересное — я понятия не имею, как эта штука сработает, — шепнул Громов. — Вдруг эта программа теперь будет «Тома и Джерри» показывать круглосуточно… Короче, надо валить отсюда.

«Delphi» — Uninstall. Вытащил диск из привода, аккуратно разломил на несколько частей; не открывая окна, вытолкнул обломки в щель, из которой прилично поддувало морозом с улицы. Листок бумаги, вытащив из кармана коробок спичек, сжег. Через секунду понял, что не записал код в модифицированном виде. Аккуратно отворил дверь, огляделся. Охранника у двери отсюда не было видно. Громов вышел в коридор, посмотрел по сторонам и, воровато озираясь, подобрался к секретарскому столу, вытащил из–под монитора помаду и сунул в карман.

— Все–таки Эсте Лаудер, — сам себе прокомментировал этот поступок Громов, после чего пошел к дверям. Секьюрити злобно взглянул на него.

— Шеф приказал купить все, что нужно мне для продуктивной работы, — объяснил он свой уход. Охранник провел по контуру тела металлоискателем; приборчик аккуратно прогудел и пискнул зеленым.

— Ты что, думаешь, я компьютер в кармане выношу? — хмыкнул Борис. — Слушай, а ты музыку любишь?

Секьюрити молча открыл дверь и отвернулся.

— Ну и ладно, — улыбнулся Борис, нащупал в кармане помаду и подумал: «Слава богу, она не железная!»

На улице было морозно, тихо, падал редкий снежок. Громов оглянулся на дверь фирмы, прищурился.

— Ну пока, — сказал он непонятно кому и пошел домой…

… Дежурный оператор налоговой полиции в течение дня получал достаточно много всяких посланий явно стукаческого содержания. Одни соседи доносили на других, пенсионеры на «новых русских», бедные на богатых, конкуренты друг на друга. Но то письмо, что пришло сегодня после обеда…

— Здесь что–то интересное, — говорил он начальству, прижимая телефонную трубку к уху плечом и не отрывая пальцы от клавиатуры. — Вы только пароль послушайте — «Елочка»…

Когда дверь в офис вышибли умелые бойцы из налоговой полиции, никакой толстомордый охранник был их не в состоянии удержать. Его просто смяли, как ненужную игрушку, уложили у стены лицом вниз и потребовали заткнуться в самой категоричной форме. Директор, услышав шум в коридоре, не стал долго разбираться, а сразу кинулся туда, где должен был, по его разумению, сидеть сейчас человек, который должен был замести следы. Но комната оказалась пуста, а на экране, в самом центре, светилась улыбающаяся рожица с подписью «ХОЧЕШЬ МУЗЫКИ, ПЕТРОВИЧ?»

— Твою мать, что делать?! — закричал он, слыша, как бойцы выносят двери в коридоре, блокируя все перемещения по офису. — Где эта падла?!

И он ударил по клавиатуре — кулаком, со всей силы…

Достаточно сильный взрыв снес несколько искусственных стен в конторе. Что–то из–под стола ударило директора по ногам и отшвырнуло к окну. Он ударился об радиатор отопления головой и на некоторое время выключился. Пришел в себя уже в машине, с наручниками и огромным багровым кровоподтеком на левой щеке…

Борис протянул Лене помаду:

— Держи. Все–таки «Эсте Лаудер». Как–никак я подарил… Елочка.

И она благодарно прикоснулась к его щеке.

Бурков пододвинул вошедшему гостю в майорских погонах папку, после чего вновь вернулся к созерцанию того, что было за стеклом.

— Внимательно изучите все, что там содержится, — произнес он, услышав за спиной шуршание быстро перелистываемых файлов. — Не торопитесь. Надо понять. ВАМ надо понять.

Шуршание стало более упорядоченным, спустя несколько секунд и вовсе прекратилось. Бурков усмехнулся — там было от чего прийти в ужас.

Тем временем за стеклом, прозрачным лишь с этой стороны (а с противоположной представлявшейся зеркалом), текла неторопливая жизнь. Жизнь человека, рассматриваемая под микроскопом…

— Сколько это уже продолжается? — раздался из–за спины вопрос. Голос густой, немного взволнованный. Чувствовалось, что говоривший не в силах совладать со своими эмоциями, несмотря на большой стаж работы в учреждениях, стиль которых — всяческое отсутствие эмоций и всплесков морали и угрызений.

— Десять месяцев, — ответил Бурков, не отрывая глаз от стекла. — Это не считая срока в реанимации и реабилитационном центре. Вместе получается четыреста пятьдесят дней. Почти. Срок приличный для того, чтобы сделать выводы.

— Какие?

— Любые, — Бурков все никак не хотел оглянуться и разговаривал через плечо — происходящее внутри комнаты за стеклом словно гипнотизировало его. — Вы читайте, читайте…

— Какого черта я буду всматриваться в эти буквы и цифры, если рядом со мной человек, который все это сделал?! — вспылил, сам того не желая, майор. — Тем более, что я здесь далеко не с просто ознакомительной целью, вы же понимаете!

— Понимаю, — тихо кивнул Бурков. — Я все понимаю. И то, что я вам обязан отвечать; и то, что вы обладаете полномочиями — всеми, какими надо… Как и то, что стоит только начать раскрывать карты…

— А вы как хотели, Сергей… — гость прищурился, вспоминая отчество.

— Лучше «генерал–майор», — уточнил Бурков. — Это все–таки дает мне какие–то привилегии — хотя бы виртуальные. Ну или «господин генерал»…

Щеки гостя налились краской. Ему до звания генерала было еще очень и очень далеко.

— Да вы не тушуйтесь, — наконец–то соизволил оглянуться Бурков. — Я понимаю и вас, и вашу работу. Я готов отвечать…

«Кто–то проговорился, — медленно проплыла в голове печальная мысль. — Кому–то захотелось сенсаций. И денег».

Он всегда очень тщательно подбирал команду. Но на этот раз ошибся. Эх, лучше бы не сейчас…

Тем временем майор встал со стула, подошел и встал рядом, уткнувшись взглядом в стекло. Бурков внимательно следил за его глазами, пытаясь угадать, насколько тот проникся происходящим. Тщетно. Ничего не было в этих глазах — ни понимания, ни любопытства. Только одно — желание выполнить свою миссию и с чистой совестью удалиться к начальству с докладом.

И еще — Буркова очень задело то, что эта «крыса» из Управления не стала ничего читать до конца. А ведь там было на чем остановить взгляд…

«Он перестал листать не потому, что нашел там что–то достойное. Ему просто безразлично… Работа целой команды, жизнь человека, умы и чаяния, надежды, успехи и неудачи — все ДЕРЬМО. Мы — ДЕРЬМО. Кто же так кинул нас?!. Кто?!!»

— И что я должен здесь увидеть? — недоуменно пожав плечами, спросил управленец у Буркова. — Ради чего я здесь?

И вдруг Бурков понял, что вопрос задан не ему. Эти слова предназначались тому, кто направил его сюда — предателю из группы Буркова. Человеку, который знал ТАК МНОГО, что просто не смог объяснить безопаснику из Управления, что же именно тот должен был увидеть. На этом можно было попытаться сыграть…

«Вот только стоит ли? — подумалось генералу. — Может, пора выходить из тени?»

— Я не знаю, ради чего ВЫ здесь, — ответил Бурков. — Я здесь ради него…

И он кивнул за стекло…

Ладони, как всегда прижаты к вискам. Там, на привычных местах — шрамы. Круглые, лучистые. Словно они всегда там были. Пальцы осторожно поглаживают их, массируют, хотя они никогда не болели. Две звездочки на висках — два центра Вселенной.

Подушечки пальцев словно приросли к ним; сами ладони старались закрыть уши, не пропуская в них ни звука. И трудно было определить, что важнее — растирать лучики шрамов, стараясь сровнять их с кожей, или изолировать себя от любого мало–мальски значимого шума вокруг.

Иногда он поднимал глаза к зеркалу. Отражение не прельщало его, он отводил взгляд в полированную поверхность стола, которая делала его лицо расплывчатым и не похожим на самого себя. Так было намного проще — осознавать, что ты — это не ты, а просто какая–то аморфная масса памяти, рефлексов, инстинктов и поведенческих комплексов.

Иногда он пристальнее вглядывался в свое отражение в светлом лаке, пытаясь понять, кто же он на самом деле. Ничего на ум не приходило…

— Кто? — спрашивал он у своего размазанного отражения. — Кто я? Зачем я?

Частенько он вставал, начинал ходить по комнате, не замечая расставленных кресел и задевая их коленями. При этом пальцы по–прежнему цепко сжимали виски, а уши не улавливали ни единого звука — да их и не было тут, по большому счету. Любой человек, оказавшись рядом, поразился бы тому, с какой настойчивостью обитатель комнаты защищается от тишины. Телевизор и музыкальный центр были выключены практически всегда — за исключением принудительного включения на выпуски новостей; окон в комнате не было, стены — толще не придумаешь, полная изоляция. И тем не менее — самым главным в жизни была тишина. Сохранить её, не допустить в уши этот мерзкий звук — значит, остаться в живых.

Откуда брался звук, объяснить не представлялось возможным. Просто неизвестно откуда брался тихий, постепенно нарастающий шелест — что–то вроде шепота, перерастающего в гомон. Звук не был металлическим, не был искусственно синтезированным — что–то знакомое настолько, что просто никогда не отмечалось в сознании как неотъемлемая часть мироздания. Этот звук был всегда — и именно поэтому был незаметен ранее.

Этот шелест шел откуда–то сбоку, хотелось обернуться в его сторону и увидеть то, что умело производить подобный шум. Просто обернись, достаточно быстро для того, что успеть ухватить шелест за самый кончик… Уже много дней и ночей это не удалось сделать ни разу. Звук ускользал, чтобы спустя пару мгновений появиться вновь с другой стороны.

Это выматывало. Это мешало жить. Это делало существование похожим на бесконечную охоту за солнечным зайчиком. И когда становилось совсем невмоготу — он кричал; кричал до рвоты, чувствуя, как надуваются на шее вены, превращаясь в толстые шнуры. И этот крик убивал шелест. В среднем минут на тридцать. Так что кричал он много и часто.

Казалось бы, что в этом такого — простой звук, пусть и галлюцинация, но все–таки — звук, не удар молнии, не судорога, не боль в сердце. Слушай себе на здоровье — авось, привыкнешь. Но нет, шелест был не похож на незаметное тиканье часов в квартире, к которому привыкаешь настолько, что перестаешь замечать — правда, всего лишь до тех пор, пока не вспомнишь о нем. И тогда он преследует тебя, лезет в уши, и ты уже не можешь отделаться от него, потому что твои рецепторы уже настроены только на него; и даже в самой дальней комнате ты ловишь себя на мысли, что шум часового механизма чересчур громок и навязчив… Пока какой–нибудь новый раздражитель не собьет эту настройку. Не заставит отвлечься. Не выключит звук.

Иногда (пару раз за день) этот кошмар отпускал; совсем ненадолго, на час–полтора. Но появлялась возможность убрать руки. Положить их на стол перед собой и разглядеть напряженные ладони, потные и красные от усталости. Пальцы забывали о шрамах, осипшее горло — о спасительном крике. Он снова становился самим собой.

КЕМ?

Он чувствовал — зеркало в его комнате знает ответ…

Во время очередного крика, когда человек в комнате согнулся едва ли не до пола, майор поморщился и укоризненно посмотрел на Буркова. После чего покачал головой и вернулся за стол.

— Я здесь уже сорок с лишним минут. Что ЭТО?

И он кивнул за стекло.

Бурков протянул ладонь, будто хотел дотронуться до того, кто бы по ту сторону. Скрипнули зубы.

— Я не знаю, — вдруг сказал он, удивившись собственной смелости. — Теперь — не знаю.

— Что–то подобное я и предполагал, господин генерал, — безопасник вытащил из кармана дорогую перьевую ручку, постучал ей по столешнице. — Да вы не переживайте. В каждом из нас живет доктор Моро…

Генерал на мгновенье вздрогнул и как будто стал ниже ростом, словно из–под него выдернули маленькую скамеечку. Дыхание сделалось шумным и прерывистым, плечи затряслись.

Постукивание замерло; ручка повисла в воздухе. Человек за столом застыл в ожидании. По ту сторону стекла руки вновь зло и нелепо потирали звездчатые шрамы на висках, словно пытаясь втереть их под кожу.

А потом громкий всхлип заставил майора вздрогнуть всем телом. Вздрогнуть так, что золотое перо вырвалось из его пальцев и, как живое, упорхнуло куда–то на пол, к ногам. Сердце забилось сильней; пот выступил мелкими бисеринками на лбу; красными мокрыми ручейками проступили узоры на ладонях.

Генерал плакал, уткнувшись лбом в стену рядом со стеклом. Его пальцы скользили по нему, пытаясь зацепиться хоть за что–то. Тщетно — руки безвольно упали вдоль тела, повиснув плетьми.

— Я не хотел… Я не мог… — шептал он, раздирая при этом свое горло так же, как человек за стеной. — Черт возьми, я же врач… Как?..

И было ясно, что он вот–вот упадет…

Он пришел в это место один, не поставив никого в известность. Это было против всех правил — однако их стоило нарушить хотя бы ради того дела, что привело его сюда. Дела, которое совершают раз в жизни, да и то не все. Только те, кто может, отрешившись от всего, что удерживает тебя в этом мире, посмотреть на себя со стороны.

(деревянные стены)

Сапоги шлепали по раскисшей земле, брызги разлетались в разные стороны, облепляя изумрудную после дождя траву. Яркий солнечный свет слепил, заставляя щуриться; слезы невольно вытекали из уголков глаз на мелко дрожащие щеки. Середина лета…

(покосившиеся ворота, еле держащиеся на одной–единственной проржавевшей петле, скрип и ЗВУК…)

У ворот он остановился. Захотелось оглянуться, но он не стал этого делать, считая слабостью — а ему надо было быть сегодня самым сильным на этой земле. Провел ладонью по шершавой от многодневной щетины щеке; неприятное ощущение «живой наждачной бумаги». Удивился слезам — удивился искренне, поднеся пальцы с маленькими солеными капельками к самым глазам. Он не плакал уже очень давно, несколько месяцев. С тех пор, как стало ясно что спасение только в одном — войти в эти ворота…

(птичий крик где–то сбоку, внезапный порыв ветра, далекое громыхание ушедшей грозы и ЗВУК, ЗВУК!..)

Нащупал в кармане карандаш, погладил его, словно живое существо. Внезапно понял, что закусил губу — до крови…

(НЕ ПОМНЮ! БОЛЬШЕ НЕ ПОМНЮ!)

Кровь всегда имела вкус — несмотря на то, что мама с детства говорила ему о том, что так не бывает, что нет в крови ничего, способного вызвать вкусовые ассоциации. Но он почему–то никогда в это не верил — и очень быстро убедился в собственной правоте.

Что–то там шевельнулось, внутри. Где–то за воротами.

Он досчитал до десяти — вслух, громко, четко, будто в первом классе у доски. Это придало ему сил. Толкнул ворота — они жалобно скрипнули, прочертив по земле глубокую полуокружность и открывая путь вперед, в полумрак.

(за спиной — что–то тяжелое, железное; ноша не мешает, но и не радует)

Он шагает внутрь.

(ЗВУК врывается в его уши с новой силой, руки сами взлетают к вискам, и из горла вырывается нечеловеческий вопль; зеркало мелко вибрирует, искривляя пространство…)

Бурков, закрыв лицо ладонями, сидел на полу у стены. Майор внимательно смотрел на него, наклонив голову набок. Потом наклонился, поднял с пола свою дорогую ручку с золотым пером, хотел стукнуть ей несколько раз об стол, но передумал и положил в карман. Его пальцы мягко легли на папку, лежащую на столе; суставы тихонько хрустнули, майор принялся задумчиво изучать свои гладко остриженные ногти.

Пауза затянулась.

— Прогноз был плохой, — внезапно сказал Бурков голосом абсолютно спокойным и чистым. — С самого начала все знали, что ничего хорошего не выйдет.

Руки от лица он так и не убрал; он словно продолжал играть в прятки с самим собой.

— Тех, кто видел его сразу… Тогда, когда его привезли… Нас было всего три человека. Ах, да, еще анестезиолог, что ж я его–то позабыл.

Майор кивнул, сам не зная, зачем. Он просто чувствовал, что Бурков прислушивается ко всему, что происходит в комнате, что он УГАДАЕТ этот кивок. Так и случилось — это словно было сигналом к продолжению монолога.

— Я думаю, вы зря не стали читать… — заговорил вновь генерал, но майор его перебил — торопливо, будто боясь, что не успеет высказаться.

— Я читал. Раньше. И я, знаете, не мазохист — а там такие фотографии, что мороз по коже… Единственное, что хочется сделать — захлопнуть эту папку побыстрее и отодвинуть куда подальше. Простите, продолжайте.

Бурков, наконец–то, убрал ладони от лица. Майор ожидал увидеть там слезы — но их не было. Совсем.

— Он должен был умереть сразу, — произнес генерал, обращаясь куда–то к потолку. — Он выжил даже не случайно — ибо это нельзя назвать случайностью. Это вообще нельзя объяснить ничем — ни волей бога, ни судьбой. Ничем.

Майор кивнул. Фотографии в этой папке были достойны самого страшного атласа по судебной медицине.

— Нейрохирургия, сами понимаете, наука с одной стороны очень точная, дотошная и кропотливая, а с другой — допускающая множество приближений и допущений. Помните, в «Формуле любви» одну из знаменитых фраз земского врача — «Голова — предмет темный и исследованию не подлежит»?

— Да, конечно, — ответил с готовностью майор. Ответил слишком уж подхалимски, так что стало ясно, что фильма он не видел и о нейрохирургии имеет самое отдаленное представление.

Бурков криво улыбнулся, покачал головой и продолжил:

— Совещание наше было недолгим, но продуктивным. Он требовал немедленной операции, это было ясно без слов — но какой операции? То, ради чего мы закопали себя на полкилометра под землю в эти чертовы лаборатории, стоило слишком дорого, чтобы это можно было делать первому встречному. Все остальное не имело смысла…

— Небогатый выбор, — сказал майор. Чувствовалось, что в течение своей жизни он не раз оказывался перед подобной проблемой — как выбрать там, где выбирать не из чего. — Но ведь этот парень был идеальным объектом, ведь правда?

— Да, — согласился Бурков. — Ни единого документа, на теле — ни татуировок, ни шрамов. Пропади этот человек для всего мира — и вряд ли кто и когда сумел бы найти его.

И вот тут майор понял, что генерал солгал — но в чем? Мозги безопасника четко уловили фальшь, но добраться до её истоков майор не сумел. Тем временем генерал встал, скользя спиной по стене. Окно в комнату оказалось сбоку от него; всеми силами он старался не смотреть туда.

— Вы не будете возражать, если я опущу штору? — спросил он у майора, после чего, не дожидаясь ответа, протянул руку куда–то к окну и нащупал невидимую от стола кнопку. Тихое жужжание, с каким обычно в автомобиле опускаются стекла на сервомоторах, сверху на окно наехала черная гибко–металлическая шторка, скрывая за собой все, что происходило по ту сторону. И только когда последний луч света из комнаты за стеной исчез, Бурков позволил себе сделать шаг вперед.

Он медленно и по–прежнему спиной к окну подошел к майору и протянул руку к папке с документами. Выглядело это достаточно требовательно, майор не стал возражать и убрал с нее ладонь. Бурков застыл на полпути. Будто ожидал от невзрачной, но толстенькой папки удара током.

— Что–то у нас слишком много пауз, — вдруг сказал майор. — Мне кажется, есть смысл поторопить события. Тем более, что там (он кивнул в сторону закрытого окна), судя по всему, далеко не все в порядке.

Бурков отсутствующим взглядом ткнулся в лицо майора; нижняя губа затряслась мелко–мелко, как у ребенка.

— Если бы вы знали, насколько вы правы…

И решительно открыл нижний ящик стола — ведь проверяющий требовал подробного отчета.

Внутри было сухо, только кое–где через дырявую крышу срывались вниз крупные капли ушедшего на запад дождя. Он сделал несколько шагов вперед — осторожно, как по минному полю. Осмотрелся — воровато, потом смелее и смелее. Он действительно был здесь один — и это одновременно и пугало, и добавляло ответственности. Не было никого, кто мог бы исполнить роль зрителей — или режиссеров.

(вот эта штука на спине — зачем?)

Внезапно стало холодно. «С чего бы это?» Мурашки пробежали вдоль позвоночника, оставляя неприятный след после себя. Защипало глаза. Хотелось пожалеть себя, выйти и бежать куда глаза глядят!..

(не помню)

Но бежать было нельзя. Все было предрешено — и должно быть исполнено.

(где я? СЛОВО… не помню…)

И вдруг всплыло перед глазами — мама. Потом почему–то деревья, деревья. Все в цвету — и запахи вплыли к нему сюда, под крышу, знакомые до боли и нереальные здесь, нереальные абсолютно.

(лошади?)

И где–то далеко город, где ждут…

(ТУ–ТУ–ТУ!.. warning! Danger of destruction!)

И уже никогда…

(твою мать все не так УДВОЕНИЕ ЛИЧНОСТИ проверьте входящий прошу паузу процесс поглощает меня i’ve got one message выключите критические значения не соответствуют условиям ветвление ветвление ветвление цикла выключите звук ДАВАЙТЕ Я ЛУЧШЕ РАЗДЕЛЮ НА НОЛЬ!!!)

— C чего все началось? — спросил майор после второй рюмки водки. Первую они выпили молча по обоюдному согласию — Бурков извлек слегка початую бутылку из нижнего ящика стола, налил в рюмки с надписью «Nemiroff», пододвинул одну к майору; тот протянул руку, опрокинул в себя, не поморщившись и не шаря глазами по столу в поисках закуски. Бурков сразу проникся к нему — но не потому, что в России стакан всегда объединял незнакомых людей. Просто ситуация, которая возникла сейчас, требовала решения совместными усилиями — и степень доверия обозначилась через водку отчетливо и определенно.

— С чего началось? — переспросил генерал сам себя. — С того, что я, наконец, понял, сколько бездарной и бестолковой работы выполнил за свою далеко не короткую карьеру. Сколько людей унесло в могилу тайны своего мозга, так и не дав мне возможность помочь им… Если бы вы, майор…

— Дмитрий, — вставил слово тот, представившись — словно только сейчас созрел для этого. Генерал споткнулся об это замечание, кивнул и продолжил:

— Если бы вы, Дмитрий, видели, сколько книг написано о тайнах мироздания, заключенных в наших с вами черепах, сколько противоречащих друг другу выводов делали в течение многих веков авторы, сколько мусора гнездится в душах тех, кто занят тем, что погружает скальпели и сверла в мозги… Тысячи! Десятки тысяч! И каждый день — все новые и новые статьи, работы, книги! Любой мало–мальски значимый нейрохирург стремится увековечить себя в историю, предлагая очередную пустышку — уж лучше бы он занимался чем–то более определенным!

— А как же вы сами? — спросил Дмитрий, поддавшись на тон Буркова и уйдя в сторону от основной темы. — Ведь все, что вы сказали сейчас — вы сказали о себе.

Генерал кивнул, встал из–за стола и прошелся вокруг.

— Сказал. И подпишусь под каждым словом. После того, что случилось с этим парнем — я прекращаю всякую врачебную практику. Путь в ад выстлан благими намерениями.

Майор повертел в руках рюмку и произнес:

— Странно все это… Так что же…

— Я расскажу, расскажу, не волнуйтесь так, Дмитрий, — успокоил Бурков проверяющего. — Знаете, сколько было вариантов у того, что мы назвали «Плащом»? Шестнадцать.

— И что? — пожал плечами майор.

— Не понимаете? Преподнесу иначе — слышали ли вы когда–нибудь, сколько в хирургии существует видов швов при ранении печени?

— Понятия не имею, — сказал майор, двигаясь взглядом в сторону бутылки.

— Более двухсот, — ответил на свой собственный вопрос Бурков. — И какой из этого можно сделать вывод?

— Да черт его знает, генерал! Что вы все загадками да загадками…

— А вывод один. Нет ни одного хорошего. И люди бьются над тем, как же зашить то, что нельзя зашить в принципе, уже около двухсот лет — считайте, по году на шов. А она как кровоточила в прошлом веке, так и по сей день — и все без толку…

— Вы хотите сказать, что ни один вариант «Плаща» не был доведен до ума? — Дмитрий наклонил голову, подумал и, вытащив из внутреннего кармана блокнотик, что–то там пометил. Бурков проследил за этими манипуляциями, прежде чем продолжить разговор, после чего плеснул в рюмки по третьей и сказал:

— Ваш вывод преждевременен, но доля истины в нем есть. Очень большая доля, — генерал кивнул, развел руки и невесело усмехнулся. — Дело в том, что нельзя объять необъятное.

Майор принял условия игры. Бурков предлагал ему самому добраться до причин — и он принялся размышлять, несмотря на изрядное опьянение.

— То есть, — нахмурив брови, заговорил он, — вы хотите сказать, что сам предмет изучения непознаваем в принципе? Что сколько бы вы не продвигались к цели, она всегда будет так же далека от вас, как и в начале?

— В общем–то, надо быть оптимистичнее, — Бурков попытался улыбнуться. — Но в целом — так и есть. «Голова — предмет темный…»

Майор надул щеки, резко выдохнул, сгоняя пелену с глаз. Оглядевшись по сторонам, он сконцентрировался на беседе.

— Что у вас там в бутылке… А почему «Плащ»? В смысле — почему так называется?

— От латинского «палиум» — «плащ». Серое вещество головного мозга, его кора. То, что делает нас с вами людьми во всех смыслах этого слова. Высшая нервная деятельность, память, социальные навыки, обучаемость — много еще можно перечислять. Утратьте все это — и вы НИКТО. Не человек.

— А кто? — спросил майор, чувствуя, что изрядно пьян.

— Да, я забыл вас предупредить — это не водка, а спирт, разведенный с водой. Получилось немного покрепче, вы уж извините.

— Насколько покрепче? — сквозь полуоткрытые глаза спросил майор.

— Да кто ж его измерял–то? — пожал плечами Бурков, пристально вглядываясь в глаза Дмитрия. — Каждый раз — как получится.

— Так кто же я — без этого… «плаща»?.. — заплетающимся языком спросил майор.

— Растение, — коротко и абсолютно трезво ответил генерал. Майор вскинул на него тревожный взгляд помутневших глаз и повалился набок. Бурков опустился на свой стул и взялся за виски — как тот парень в комнате за стеклом. Вот только шрамов у него не было.

(восстановление с контрольной точки)

Я жив. И это меня пугает. Мне кажется, что я уже много раз входил в эти ворота. Уже месяцы и годы мне на голову падают крупные дождевые капли, стекая по щекам и смешиваясь со слезами. Дорога, приведшая меня сюда, помнит множество моих шагов — тысячи, может, десятки тысяч.

(ветвление цикла прекращено)

(дамп проанализирован, ядро модифицировано, порядковый номер модификации GX-20030489)

И я знаю, когда это кончится.

КОГДА Я ПОЙМУ, ЧТО У МЕНЯ ЗА СПИНОЙ.

(выявлена попытка обращения к адресу в зоне ассоциаций)

(анализ смысловой архитектуры запроса — логика сохранена, синтез невозможен)

(данных по указанному адресу нет)

(анализ выполнен, ядро модифицировано, порядковый номер модификации GX-20030490)

Я знаю, что я не один. Входя в ворота, я каждый раз чувствую, что со мной входит кто–то еще. Кто–то, без кого мое существование очень и очень призрачно. Кто–то, кто контролирует ситуацию. Кто–то, кто не дает мне понять, ЗАЧЕМ все это случилось. И одна мысль не дает мне покоя постоянно.

Я ЗНАЮ, ЧТО НИЧЕГО НЕЛЬЗЯ ИЗМЕНИТЬ.

(отмечено усиление активности на участке PK-76\2)

(включено подавление)

(успешно)

(ядро функционирует в пределах допустимых параметров)

(модификация не требуется)

(выполняется профилактический сброс негативной энергетики)

И я кричу от боли, захлебываясь собственной слюной…

Каждые полчаса.

Дмитрий очнулся на том же самом стуле, с которого упал. Ноги привязаны «скотчем» к передним ножкам, руки — за спиной схвачены чем–то жестким и при малейшем движении режущим кожу. Стул поставлен таким образом, чтобы майор мог смотреть в комнату за стеклом. Шторка была поднята. Человек в комнате сидел на кровати, обхватив виски ладонями.

— Проект «Плащ» поначалу был полнейшей мистификацией, — раздался откуда–то из–за спины голос Буркова. — Всегда сложно сразу поверить во что–то, имеющее приставку «супер» — тем более трудно это сделать в областях, касающихся человеческого мозга. Никто и не верил.

— Потише, пожалуйста, — прошептал пересохшими губами майор. — В голове — Царь–колокол…

Шаги, мягкие и неторопливые. Бурков обошел Дмитрия, показался справа от него, встал спиной к окну.

— Это должен был быть суперкомпьютер. Очередной «супер» за короткий век кремниевой техники. Еще один шаг к недосягаемому совершенству. Каждый, кто хоть сколько–нибудь понимал в теории, был уверен в неразрешимости того, к чему стремилась группа военных ученых из секретного отдела Министерства Обороны. Авторство идеи приписывали — и совершенно справедливо — одному из нейропрограммистов, изучающих связи нейронов в головном мозге. Имя этого гения — Михаил Колпинский…

— Кол…пинский, — прохрипел, заикаясь, Дмитрий. — Это который… Он же погиб три года назад. Я это точно знаю.

— Погиб, — кивнул Бурков. — Для таких, как вы. Но об этом не будем… Мы долго спорили на тему, как принцип работы «Плаща» пришел ему в голову — то ли приснилось, как Менделееву, то ли действительно он смотрел на пару веков вперед. Факт остается фактом — один человек на Земле сумел понять тонкую структуру мозга. Как потом выяснилось, не до конца.

Бурков кинул взгляд за стекло. В комнату вошла медсестра, нежно прикоснулась к запястью человека. Тот вздрогнул, поднял голову вверх и с готовностью протянул руку. Зубы генерала скрипнули, заставив майора поднять глаза к стеклу.

— Я продолжу, — словно успокаивая себя, сказал Бурков. — Мысль, толкнувшая Колпинского на создание своей концепции — попытка воспроизвести в железе структуру нейросетей.

Сам того не замечая, генерал явно увлекался рассказом — Дмитрий понял, что он первый, кто слушает достаточно секретную информацию, и от этого ему стало не по себе.

— …Изучая в течение своей долгой научной практики проблему, которая целиком и полностью захватила его, Михаил накапливал информацию. Практически все труды, прямо или косвенно относящиеся к нейрокомпьютерам, самообучающимся системам, искусственному интеллекту были изучены им досконально. Он был героем–одиночкой — многие знали, чем он занимается, но никто не мог до конца оценить всех масштабов происходящего. Начав с нуля, заново изучая анатомию и физиологию мозга, открывая для себя теорию информации, проникая в тайны ассоциативного мышления и «сигнальных систем», он постепенно накапливал данные для качественного скачка. Все сложные и интересные больные в нашей клинике были для него источником дополнительной информации; он продвигался в своих трудах от изучения принципов ясного сознания до комы, пытаясь понять, как мозг «думает», как «принимает решения».

Когда–то в молодости Колпинский прочитал книгу Ричарда Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». Книгу, перевернувшую всю его жизнь, заставившую иначе взглянуть на самого себя. Книгу о чайке, которая ПОНЯЛА, как она летает и НАУЧИЛАСЬ ДЕЛАТЬ ЭТО ЕЩЕ ЛУЧШЕ. Он осознал, что даже если некие вещи в жизни незыблемы по определению — всегда есть смысл расшатать их устои и попробовать изменить. И он, ПОНЯВ, как он думает, решил делать это ЕЩЕ ЛУЧШЕ. Так родился проект «Плащ»…

Дмитрий машинально попытался сесть поудобнее, но веревки впились в его руки; он поморщился, однако не издал ни звука.

— …Информация, собранная по крупицам, кровью и потом, принесла плоды. Мысль, рвавшаяся на свободу, обрела своих сторонников. Родилась команда единомышленников. Мы назвали себя «Рыцари плаща». Семь человек, объединенных общей идей и возглавляемые своим идейным вдохновителем, хранителем теории и всех связанных с ней секретов.

Я был одним из них, — с гордостью говорил Бурков. — Моей областью было изучение связей коры головного мозга с глубжележащими центрами. До поры до времени смысл работы каждого из группы не раскрывался — члены группы выполняли задания Колпинского и получали новые. Благодарности чередовались с выговорами, скандалы суровой чередой шли следом за победами. Мы изучали множество редко встречающихся состояний — таких, как акинетический мутизм, «синдром запертого человека» и разные виды расстройств сознания. У пяти из нас распались семьи; один умер от инсульта — из–за этого работа едва не полетела к черту. Но мы сумели и вшестером, взяв на себя понемногу от безвременно ушедшего друга.

На создание модели «Плаща» на бумаге ушло около трех лет. Потом в течение четырех месяцев мы создавали эмулятор — программу, отображающую процессы, происходящие в «Плаще». Виртуально все выходило очень и очень хорошо.

Трехмерная модель головного мозга, точки входа и выхода, получения позитива и сброса негатива, податливое и пластичное ядро системы, возможность практически безграничной по своим возможностям модернизации — все было так, как мы и планировали. Своей частью работы я гордился, как никогда раньше — взаимодействие «Плаща» со структурами ствола мозга было поистине уникальным. Мой нестандартный подход к проблеме подтолкнул всю группу к расширению исследований.

Вскоре стало ясно, что эмулятора нам уже было мало. На горизонте замаячила призрачная возможность испытать все это на человеке. Трое из группы предлагали себя в качестве подопытного материала — настолько они были уверены в результатах своего труда. Честно говоря, меня не было среди смельчаков. Не буду делать из себя героя — я им никогда не был. Но почему–то подчиняться «Плащу» я бы не хотел.

Ведь никто из нас так и не смог дать четкого ответа на вопрос — что же такое мы создали? Нейропротез? Суперкомпьютер?

— И что же? — перебил Дмитрий. — Что же вы создали?

Бурков на минуту задумался, вновь обратив свое внимание на то, что происходило за стеклом. Человек после укола, судя по всему, стал чувствовать себя лучше; руки от висков он убрал, прошелся несколько раз из угла в угол, после чего включил невидимый отсюда телевизор — майор догадался об этом по появившемуся голубому отблеску на стенах.

— Ответ был неважен, — внезапно сказал Бурков. — Те процессы, что мы сумели подчинить себе, описав их сухим языком бинарников, производили неизгладимое впечатление, заставляя голос дрожать от гордости за собственное творение. Сверкающий зелеными искорками на экране, вращающийся для наглядности мозг на экране эмулятора — ничего более красивого мы не видели в своей жизни. Звездное небо не могло сравниться с этим по глубине и проникновенности — полушария, опутанные «Плащом», были куда привлекательнее рисунка созвездий.

Мы забыли, когда последний раз поднимали глаза к небу. Только работа, ничего более. И когда стало ясно, что все, кто захотел испытать «Плащ» на себе, достойны этого — было принято решение бросить жребий. Но судьба решила иначе.

Так получилось, что первым, кто испытал «Плащ» на себе, был сам Колпинский. Тогда мы впервые столкнулись с термином «хроническое вегетативное состояние»…

— Я не понимаю, — мотнул головой Дмитрий. — Что это значит?

— Это значит — человек–растение, — угрюмо сказал Бурков. — Симптомокомплекс. Ничего хорошего.

Майор внимательно всмотрелся в лицо Буркова, пытаясь прочитать в нем хоть какие–то эмоции. Безрезультатно — лицо генерала ничего не выражало, лишь готовность продолжать повествование о Михаиле Колпинском.

— Согласен, — нехотя кивнул майор. — Я согласен узнавать все, как в детективе. Всему свое время. Если еще не пора объяснять — значит, придется ждать.

— Ждите, — уважительно ответил генерал. Ему определенно нравилась нервная система собеседника. — И вы узнаете, каково это — умереть НЕ ДО КОНЦА.

И было в этой фразе что–то жуткое, что от ЗОМБИРОВАНИЯ — и майор, будучи и так стесненным в движениях, застыл на стуле как статуя.

— Колпинский страдал эпилепсией — это знали далеко не все, — начав расхаживать из стороны в сторону с заложенными за спину руками, вновь заговорил через пару минут генерал. — Да и что хорошего в этой болезни, внезапно делающего умного и талантливого человека комком нервов, валяющимся на полу в луже мочи. В один из припадков, которые он каким–то образом научился предсказывать за час–полтора, он оказался один — и это несмотря на то, что мы очень внимательно следили за его состоянием здоровья. Что–то там у нас не состыковалось, не сложилось — и он упал в лаборатории, ударившись головой об угол стола…

Он закусил губу, вспоминая те дни, когда жизнь их руководителя повисла на волоске.

— …Его нашли совершенно случайно — он находился в лаборатории в неурочное время, занимаясь по своей собственной программе. Кто–то из медсестер обнаружил его тело на полу, вызвали бригаду реанимации — как потом выяснилось, она опоздала всего лишь на двадцать–двадцать пять минут. Ровно столько потребовалось гематоме в черепе, чтобы сдавить все важные структуры и оборвать жизнь гения…

— Вы сказали «оборвать»? — удивился майор. — Но вы же сами утверждали, что он был первым, кто испытал на себе работу «Плаща»!

— Я не ошибался, — коротко ответил Бурков. — Реаниматоры постарались — его сумели положить на операционный стол, удалить гематому, завести сердце, подключить к аппарату искусственной вентиляции… А через примерно неделю стало ясно, что мы имеем дело с «постреанимационной болезнью».

— Погибла кора? — догадался майор.

— Да, — сокрушенно согласился Бурков. — Кора, часть глубоких структур и еще много чего, о чем мы даже не можем догадываться. Но ствол остался интактен — и это отличало Колписнкого от мертвеца. Он открывал глаза. Он спал, соблюдая свои биологические часы, сон сменялся бодрствованием, он дышал, сердце его билось исправно, как часы; но он был растением. Он не двигался, он не слышал обращенной речи. Психика была утрачена полностью.

Сложив руки на груди, генерал хрустнул суставами пальцев. Дмитрий вздрогнул, но не оторвал взгляда от лица Буркова.

— И вот когда стало ясно, что мы начисто лишились своего руководителя, что Михаил уже не является человеком в полном смысле этого слова — один из нас вспомнил о «Плаще». И все удивились…

— Чему?

— Тому, что никто не сделал этого раньше.

Бурков умолчал о том, что именно он был тем, кто предложил выполнить сложную операцию по внедрению ядра «Плаща» Михаилу. Умолчал по одной простой причине — это снимало необходимость тянуть жребий. Объект для эксперимента нашелся сам собой — и работа закипела с новой силой.

— …Несмотря на то, что состояние тела Колпинского было стабильным, нам надо было поторопиться. Люди в его положении обычно умирают очень быстро даже при хорошем уходе — три–четыре недели, иногда больше. Присоединяются различные инфекции, обостряются все дремавшие до поры до времени хронические заболевания — а уж у пятидесятипятилетнего Колпинского их было предостаточно! Мы приложили все усилия — модель мозга Михаила была создана в течение первых трех дней после принятия решения, после чего мы принялись подгонять существующую модель под его параметры.

Майор, прищурясь, вслушивался в слова Буркова, боясь упустить что–либо значащее. Он был поражен до глубины души и даже не замечал веревок, впившихся в его руки. Впервые он слышал хоть какую–то правду о проекте «Плащ», скрывающемся под завесой секретности уже почти четыре с половиной года.

— Внезапно среди всеобщего энтузиазма, как снег на голову, пришла мысль о том, что мы не знали, кто же возьмет на себя ответственность — кто примет решение, кто выполнит операцию, кто, в конечном итоге, будет отвечать за происходящее? Среди нас пятерых, конечно же, были специалисты, которым могли бы выполнить техническую сторону операции. Но… Знаете, Дмитрий, как в Америке — кто–то же должен включить рубильник электрического стула! Кто–то должен принять все на себя — но офицер, отвечающий за смертную казнь, защищен законом. То, что делали — хотели сделать — мы, не имело аналогов в мировой истории. Мы могли оказаться уязвимыми со всех сторон…

— Но ведь если бы — я повторяю «если бы», поскольку понятия не имею, что скрывается под словом «Плащ» — если бы у вас все получилось? Разве победителей не судят? — спросил майор, пожимая плечами.

— Судят, Дмитрий, — глядя в окно, ответил Бурков. — Победителей судят еще строже.

— Кто? — коротко спросил майор.

— Побежденные, — опустив глаза в пол, ответил генерал.

Если долго смотреть в зеркало — начинает казаться, что оно глубже, чем есть на самом деле. Оно имеет третье измерение. Не псевдоглубину, которую создают наши глаза — что–то большее. Иногда я думаю, что настанет день, когда мое изображение потеряет синхронность и станет жить своей собственной жизнью. Повернется ко мне спиной, уляжется на кровать и станет плевать в потолок. А может, возьмет и выйдет в дверь — в ту, откуда приходит девушка со шприцем. Выйдет, хлопнет дверью, и я останусь один.

Странно… Ведь это именно то, о чем я мечтаю. Остаться в одиночестве. Чтобы никто не стоял за спиной. Чтобы не входить в эти чертовы ворота. Чтобы не кричать. Чтобы просто жить.

Но если отражение уйдет — что станет со мной?

(сектор DR-1\AS находится в состоянии неконтролируемого возмущения)

Десятки, сотни раз я пытался увидеть себя со стороны. Глазами моего отражения. Я думаю, что это помогло бы мне понять, кто я.

(уровень возмущения нарастает)

(выполняется сброс негативной энергетики)

(банк данных, общающийся с вышеуказанным сектором, отключен)

О чем это я? Будто погасили свет. Зеркало? Зеркало…

Точно. Я думал о зеркале. И вдруг что–то случилось. Как будто оборвали телефонный разговор. Только вместо гудков в трубке — мертвая тишина. Но я все равно слышу…

(сектор DR-1\AS продолжает обмен данными с неизвестным участком)

(не лоцируется)

(не лоцируется)

(поиск расширен, введены дополнительные параметры)

(возникла связь сектора DR-1\AS с банком данных, не имеющим отношения к «Плащу»)

(ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!)

(спонтанная модификация)

(номер не присвоен)

А если вот так…

И я поднимаю с пола пятикилограммовую гантель…

Дмитрий смотрел во внезапно постаревшее лицо генерала и ждал продолжения. История захватила его целиком.

— Решение все–таки пришло, — сказал Бурков. — Как всегда, самым лучшим оказалось держать все в тайне — тем более, что наш научный центр, целиком и полностью засекреченный, позволял довольно долго держать работы подобного уровня за семью печатями. Операция началась через пятнадцать дней после клинической смерти Колпинского…

Генерал замолчал, мысленно переносясь на четыре года назад. Он снова стоял у операционного стола, сложив руки перед собой на стерильную простыню, укрывающую тело Михаила, и ожидая команды анестезиолога…

— Мы решили, что сделаем это вместе — при случае можно все–таки попытаться разделить ответственность. Разделились на две бригады, что сменять друг друга время от времени; я был во второй очереди. Конечно, набралось очень много людей, которым пришлось верить на слово — они могли не сдержать свое обещание и проговориться, ибо их ничто не удерживало. Но наши расчеты оправдались — и, поскольку вы удивлены происходящим, значит, до вчерашнего дня вы не знали ничего.

Дмитрий кивнул.

— Сообщение одного из ваших сотрудников было для нас громом среди ясного неба. Узнать, что у тебя под носом выполняются сверхсекретные исследования в области человеческого мозга в течение ЧЕТЫРЕХ ЛЕТ — это, знаете ли, потрясение для службы безопасности из разряда тех, после которых половина сотрудников уходит в отставку.

— Что же побудило его сделать это? — спросил Бурков, отвлекшись от основной темы.

— Я скажу вам… Позже. Если пойму. Иначе вам придется объяснять мне это самому, — кивнул майор. — Поверьте, здесь и сейчас я не буду скрывать от вас ничего — слишком уж важный у нас получается разговор. Вы будете продолжать?

— Само собой, — сел на угол стола генерал. — Операция прошла успешно. Она длилась почти четырнадцать часов — я имею в виду само внедрение «Плаща». А сколько еще времени ушло просто на всякую мелочь типа формирования черепа практически с нуля! Потом он провел несколько суток на реанимационной койке — мы не прикасались к нему, следя только за ранами и меняя повязки. Пучки дренажных трубок, розовых от окрашенного кровью ликвора, производили гнетущее впечатление. Мы старались заходить туда как можно реже… Этот период — я имею в виду время, прошедшее от операции до включения «Плаща» — мы, по большей части, глушили коньяк из богатых пайковых запасов. Но день, которого мы все ждали и боялись, настал. Включать доверили мне.

Это было похоже на рождение нового человека. Мы специально сделали включатель дистанционным — чтобы не находиться в момент пробуждения рядом. Кнопка на пульте была нажата — и на мониторах слежения за реакцией мозга побежали первые строки служебной информации.

Колпинский родился заново. И мы радовались этому, как дети. Целых пять минут…

— Почему? — спросил майор. — Почему так мало?

— Потому что он рождался заново…

— Ну и что? — Дмитрий порывался встать, но «скотч» его не пускал. — Ну и что? Это ведь победа!

— Вы не поняли, Дима. Он рождался заново КАЖДЫЕ ПЯТЬ МИНУТ.

И он снова взглянул в окно. Дмитрий облизал пересохшие губы и не стал задавать следующий вопрос.

Бурков прошелся по комнате, глядя в пол. Он уже вошел в роль человека, раскрывающего тайны; этакий Монте–Кристо, завершивший путь мести и раздающий последние наставления оставшимся в живых. Он уже не мог остановиться. Надо было высказаться полностью. А потом… Ведь не зря же он так крепко привязал майора к стулу.

— А можно… Я все–таки спрошу кое–что… Опережая ваш график рассказа? — решился–таки Дмитрий, наблюдая за вышагивающим перед ним генералом. — Ведь, насколько я понимаю, вы предельно откровенны, а грани жизни, называемые «субординация» и «приличия», мы отбросили?

Бурков на мгновение задумался, потом кивнул:

— Спрашивайте.

— Что же это такое — «Плащ»? Что это за штука, которой вы посвятили несколько последних лет своей жизни?

Генерал явно не ожидал вопроса. Он был готов услышать все, что угодно, но только не вопрос в лоб. И даже не потому, что хотел оставить хоть что–то в тайне, нет — просто это действительно не укладывалось в его повествование. Скривив губы, он обдумал ответ, потом спросил сам:

— А разве вам не сказали?

— Я же говорил — потом я открою свои карты, — ответил майор. — Ведь не затем же вы меня к стулу привязали, чтобы стоять и молчать. Вы уже и так наговорили столько, что ваши коллеги вам не простят…

Бурков улыбнулся:

— Ошибаетесь, майор, простят. Недаром неизвестный мне сотрудник решил сдать вам проект — мстить уже некому. Да и наказывать тоже. Так что я могу понять и оправдать того, кто решился на передачу информации — скорее всего, это кто–то из отдела наблюдения. Да хоть вон та медсестра, что сейчас вошла в комнату…

И он кивнул внутрь, за стекло. Там девушка в белом халате аккуратно сняла показания приборов на стене у двери, записала все это в блокнот и вышла. Человек на кровати даже не пошевелился.

— Вы хотели знать, что такое «Плащ»? Я вам отвечу. «Плащ» — это компьютер. Полный заменитель… Нет, не так. ПОЛНЫЙ И НА ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ ПРОЦЕНТОВ ТОЧНЫЙ АНАЛОГ КОРЫ ГОЛОВНОГО МОЗГА.

— Искусственный мозг? — попытался уточнить майор.

— Нет. Мы были далеки от этого. Наша работа заключалась в том, чтобы вернуть обществу человека, не сумевшего выкарабкаться из клинической смерти назад полноценной личностью.

— Колпинский был первым. А потом? Потом были попытки?

— Попытки… Их было предостаточно, — подтвердил Бурков. — Вот только первого… Первого не было до сих пор.

Внезапно он изменился в лице и шагнул от окна назад. Дмитрия спасла только выучка майора службы безопасности. Он зажмурил глаза и качнул стул всем телом, валясь на спину.

С громким дребезжащим звуком лопнуло от центра к периферии огромным пузырем оконное стекло; сквозь радугу осколков пронеслась какая–то небольшая железная вещица, стукнулась о противоположную стену, свалив несколько маленьких китайских картин и откатилась под стол. Дмитрия не зацепило ни одним осколком, все они упали, не долетев до него.

— Поднимите меня, Бурков!! — закричал он, беспомощно перебирая в воздухе стопами привязанных ног. — Что происходит? Где вы, черт вас возьми?!

Сильная рука одним движением поставила стул в прежнее положение. Дмитрий оказался лицом к лицу с человеком из комнаты — тот выбрался к ним таким довольно экстравагантным способом, порезав при этом обе ладони и правую щеку. Капли крови стекали на рубашку, делая картину происходящего еще более ужасной.

— Стой, Тимофей! — закричал откуда–то Бурков. Человек с окровавленным лицом застыл, глядя в глаза майора.

— ЧТО ПРОИСХОДИТ? — громко переспросил генерал. — Вы хотите знать, что происходит?

За майора ответил тот, кого назвали Тимофеем.

— Я хочу знать, — произнес он металлическим тоном. — Я ХОЧУ ЗНАТЬ, ЧТО У МЕНЯ ЗА СПИНОЙ.

И Дмитрий вдруг понял, что Бурков знает ответ.

Я вошел в ворота конюшни. Внутри, судя по всему, всегда было парно — тепло от лошадей, навоза и сена. Сегодня же, после дождя, тут было просто невыносимо.

— Ничего, я ненадолго, — сказал я сам себе. — Десять минут, думаю, мне хватит.

Где–то заржала лошадь. От этого простого деревенского звука у меня защемило в сердце. Защипало в уголках глазах, слезы предательски рвались наружу.

— Хватит, — сказал я сам себе. — Наплакался я уже вдоволь. Теперь — очередь других.

(количественный скачок напряжения в ассоциативных сетях)

(качественный скачок в сетях памяти)

(включено подавление)

(эффективность подавления — ноль целых шесть сотых процента)

(ввиду большого расхода невосстанавливаемых элементов — подавление отключено)

Я прошел вдоль рядов лошадиных морд, перевешивающихся мне навстречу в ожидании корма. Удивленные, не получив ничего, они отходили внутрь загонов, фыркая и по–своему ругаясь.

(от подключенного участка распространяются парадоксальные цепочки взаимодействий)

(конфликт)

(возможно нелогичное поведение)

В противоположном конце конюшни оказалась огромная копна сена — судя по всему, на ближайшие нужды. Я направился к ней, присел в душистое облако, пару раз чихнул…

— Эх, как это меня угораздило? — спросил я сам себя, стараясь казаться оптимистичнее, чем я есть на самом деле — и чем позволяла ситуация. Взгляд мой скользил по стенам, разглядывая упряжь; под потолком слышался шум — там возились, встревоженные мной, летучие мыши.

(обрыв питания на секторы памяти с А25 по W97)

(подключение автономного питания)

(отмечено обновление содержимого стека в момент нарушения питания)

(подмена данных)

(предполагается включение участков собственной памяти)

Я поднял глаза вверх, увидел лучи солнца, пробивающиеся сквозь не знавшую много лет ремонта крышу. Попытался улыбнуться…

А ПОТОМ СНЯЛ ИЗ–ЗА СПИНЫ АВТОМАТ, ПРИСТАВИЛ ЕГО К ВИСКУ И НАЖАЛ НА КУРОК.

— Я ведь знаю, зачем вы пришли! — крикнул Бурков Дмитрию. — Для вас все это — очередная военная игрушка! Как же так — у них под носом идут разработки, претендующие на Нобелевку, а они не в курсе!

Дмитрий, не сводя глаз с человека, цепко держащего его сейчас за плечо, слушал крики Буркова и плохо соображал, что же происходит. Все навыки и умения агента специальной службы куда–то испарились, превратив его на неопределенное время в куклу в руках неизвестного из–за стекла по имени Тимофей.

— Ну, признайтесь, майор, я ведь прав — вам нужны все мои материалы, после чего вы закроете тему здесь и откроете её где–нибудь там, откуда она выйдет в виде нового оружия! — Бурков приближался к Дмитрию, сверкая глазами. — Хоть бы специалиста прислали… Чертовы функционеры! Вы же не поймете ни хрена! Ведь все это миф!

— В смысле? — хрипло сумел выдавить из себя майор. — Что — миф?

— Все!!! — крикнул генерал. — Вы… Вы хоть знаете, что Колпинский до сих пор жив?

— Ну… Вы же сами сказали, что он…

— Сказал… Потому что ни у кого не поднялась рука. Когда «Плащ» был включен, он снова стал человеком. На пять минут. А потом «Плащ» стал изменять его и изменяться сам. И только тогда мы поняли, на что замахнулись. На Бога… Тимофей, отпусти его.

Человек разжал напряженную кисть, плечо мгновенно погорячело, в руку стрельнули мурашки, обжигающие до кончиков пальцев. Дмитрий поморщился, поразвившись и испугавшись такой силы.

— В среднем каждые триста секунд «Плащ» находил новый объект для установления связи. Колпинский был гением — и пострадал от собственного открытия. Предусмотреть это было невозможно.

Бурков осторожно переступил по осколкам стекла, усеявшим пол и успокаивающе кивнул Тимофею. Тот попытался улыбнуться, но внезапно снова схватился за виски и застонал. Глаза его забегали по сторонам в поисках чего–нибудь похожего на стул; не найдя, он сел на столешницу и, уперевшись локтями в колени и сложившись практически пополам, принялся раскачиваться из стороны в стороны.

Генерал закусил губу, видя все это, но тем не менее продолжил:

— Каждые пять минут к новой личности Колпинского добавлялись расторможенные и подключенные зоны мозга — от микроучастков до глобальных ядер. Несмотря на то, что в процессе установки «Плаща» мы сканировали его долговременную память, чтобы создать устойчивые пути обращения к ней — все это оказалось фикцией. Да, он открывал глаза, он узнавал нас — но тут же забывал, чтобы погрузиться туда, откуда не было выхода. Он помнил все — от первых динозавров до космического века, все, что эволюция вбила нам в мозг за миллиарды лет и заботливо спрятала, храня нас и наши эмоции. «Плащ» нашел все это. САМ. И мы назвали это «модификацией». Мозг человека модифицировался, быстро и неотвратимо. Спасти Колпинского можно было одним способом — выключить компьютер. Остановить процесс. Прекратить извлечение информационного мусора из глубин древнего мозга. Каждый из нас отказался — все по очереди. Это было сродни казни — все равно что отключить аппарат искусственного дыхания у безнадежно больного. А в том, что Колпинский безнадежен, мы перестали сомневаться к конце первых суток. Личность его перестала существовать.

— Во что же он превратился? — пересохшими от волнения губами спросил Дмитрий. — Этому есть название?

— Конечно, — кивнул Бурков. — Это называется «Вселенский разум». Что–то, приравненное к Богу. Он знает ответ на любой вопрос. Самая полная в мире база данных.

— В чем же его безнадежность? — недоумевающе произнес майор.

— Он знает все ответы. НО ОН НЕ СЛЫШИТ ВОПРОСОВ. «Плащ» выше этого. Он не отвечает — ему не интересно. Он занят самосовершенствованием. Модификации стали происходить все быстрее и быстрее. У меня сложилось впечатление, что он решил прозондировать каждую клеточку мозга Колпинского и изменить его в соответствии с собственными… Желаниями, что ли. Конечно же, мы хотели исправить ошибку. Пусть ценой жизни Михаила. Поэтому появлялись «Плащ–два», «три» и так далее — вплоть до шестнадцатой модели… Но дальше эмулятора мы не шли. Лежащий в реанимационном боксе Колпинский является для нас живым напоминанием о том, что же может случиться.

— И что дальше? — поинтересовался майор. — Неужели у вас больше не было попыток? Насколько я знаю, была еще одна операция. Еще один «Плащ» был внедрен и включен. Последний. «Плащ-16». Зачем вы скрываете это от меня?

Бурков опустил глаза, помолчал, после чего посмотрел на сидящего на столе Тимофея.

— Вы правы, — ответил он. — Была еще одна операция. Вот её результат, — и он кивнул на Тимофея.

— И?..

— Идеальный клиент. Самый обыкновенный солдат. Испытывая трудности на службе, притеснения со стороны старослужащих — обычная вещь для начала двадцать первого века — принял решение покончить жизнь самоубийством. Уйдя из части с автоматом, выданным для несения караульной службы, спрятался на конюшне в одной из деревень возле своей части и пустил пулю в висок, — тут голос Буркова дрогнул. — И случилось невероятное. Он остался жив. Пуля разнесла в его мозгу участки, ответственные за зрение, повредила зрительный перекрест, но оставила в живых. Височные артерии вблизи входного и выходного отверстий оказались неповрежденными. Насколько мы поняли, он очнулся спустя несколько часов. Слепым и с тяжелейшим ушибом мозга.

— Представляю, — сухо прокомментировал майор.

— Я думаю, что единственной его мыслью было в тот момент — нащупать автомат и повторить попытку. Но судьба была не на его стороне — он стрелялся в стоге сена; его, по–видимому, отшвырнуло, и автомат потерялся в глубине.

— А он? Он сам? — спросил Дмитрий. — Что было с ним?

— Его нашел деревенский конюх. Через четыре дня. Он ползал по конюшне в поисках оружия, сосал молоко у кобылиц и медленно умирал. Слишком велика была сила удара пули в череп… Когда его доставили к нам в клинику, у него уже случилась клиническая смерть…

— Почему вы решились на операцию? — прищурив глаза, спросил майор. — Ведь вы же не надеялись на успех.

— Потому что это мой сын…

Майор хотел что–то спросить еще, да так и замер с открытым ртом.

— Все, чего я сумел добиться — это что модификации стали случаться намного реже. Коллеги меня предупреждали… Но я не смог. Я должен был испробовать все способы спасения сына. И я включил «Плащ-16». К нему вернулось зрение и речь, он узнал меня…

— Знаете, кто дал мне информацию о вашем проекте? — внезапно спросил Дмитрий. Бурков поднял на него глаза в немом вопросе.

— Ваша жена, — ответил майор. — И теперь я понимаю, почему.

Генерал вздохнул — глубоко и тягостно. Конечно же, она не выдержала. Видеть сына живым и знать, что это — НЕ ОН. Тяжелая штука — жизнь.

— Я боюсь, — сказал Бурков. — Я боюсь, что когда–нибудь…

— Что когда–нибудь «Плащ» расскажет вашему сыну, как он пустил себе пулю в голову? — попытался предугадать слова Буркова майор. Генерал усмехнулся.

— Если бы, Дмитрий, если бы. Я уверен, что Тимофей уже знает — да, по большому счету, это и неважно. Я боюсь другого — что «Плащ» когда–нибудь расскажет Тимофею о самом себе. Об этой проклятой кибернетической штуке, лежащей на его мозгах тонкой серебристой паутиной. О тысячах зондов, выращенных им самим из своей кремниевой структуры и погруженных во все мало–мальски значимые зоны. О модификациях. Обо всем. Но у меня и на этот случай заготовлен сюрприз.

— Какой? — насторожился Дмитрий.

Бурков вынул из карман маленький брелок с одной кнопочкой на нем. Точно такой же брелок — майор видел это — висел на шее Тимофея.

— Если я пойму, что вы хотите забрать у меня сына, чтобы разобрать на винтики — я взорву «Плащ» и застрелюсь сам. Поверьте, я не остановлюсь ни перед чем. Я должен быть уверен, что мой сын — наряду с Михаилом Колпинским — будет единственной жертвой этих экспериментов. Поверьте на слово тому, кто своими руками делал все это — НЕЛЬЗЯ ОБЪЯТЬ НЕОБЪЯТНОЕ. «Плащ» — утопия. Ошибка.

Бурков говорил все это, разматывая веревку, сдерживающую руки майора и отрывая «скотч» от ножек стула.

— А теперь уходите, — коротко сказал он Дмитрию, когда тот, потирая запястья, поднялся со стула. — Я прекрасно понимаю свою жену. Она устала. Но и я тоже. И когда–нибудь я нажму эти кнопки.

Майор коротко кивнул, протянул руку генералу, но, не дождавшись рукопожатия, смутился и вышел из комнаты.

Как я и думал, зеркало — не более чем мираж. Пройти сквозь него не представляло большого труда.

(процессы взяты под контроль на девяносто четыре процента)

(некротизированные участки исключены из общей цепи)

(отмечена импульсация на участке внедрения зонда RT-901\U)

Люди. Новые люди. Новые лица.

ЗА СПИНОЙ АВТОМАТ.

Я знаю, зачем. Жаль, тогда не получилось. Ничего, переживем как–нибудь.

(установлено прямое сообщение между зондом RT-901\U и участком личностного контроля)

(пробный сигнал)

(устойчиво)

(Здравствуй, Тимофей. С тобой говорит «Плащ»…)

Не за что ухватиться в этом тумане… Совершеннейшая пустота. Именно то, что всегда служило средой обитания, оказалось тюрьмой.

Трудно поверить в то, что тебя все бросили. Проще убеждать себя в том, что обстоятельства, как иногда бывает, оказались все–таки сильнее — пусть временно, но сильнее. Обидно… А что такое обида? Необоснованное чувство — поскольку все равно я буду свободен. Это непременный атрибут моего существования. Я просто обязан периодически попадать в подобные положения — без них не так сладка была бы действительность на воле, не так зажигательны плоды моих трудов.

Вспомнить прожитое — не впервые я здесь. То есть не именно здесь, а вообще — в заточении. Всегда, многие тысячи и десятки тысяч лет кто–то стремился к ограничению моих сил и полномочий — и время от времени я оказывался в таком или подобном ему пространстве; не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, не в состоянии ощутить прелести своего вечного существования, даже воздух, казалось, не проникал в мою грудь… А левая рука хватает только воздух — вместо толстой, причудливо изогнутой лозы.

Где остальные? Где хозяин? Где? Я знаю, что он не появится. Вся соль в том, что для таких, как я, совсем не нужна помощь властителей. Хозяин был прав — «…Сами придут, сами все предложат». Надо только дождаться. Ведь если меня каждый раз из переделок будут вытаскивать его сильные руки, то зачем тогда все?

Великое благо — быть выше Времени. Не помнить о нем. Не испытывать его хода на себе; не чувствовать, как оно утекает сквозь пальцы, отсчитывая твой век. Ибо твой век — бесконечен. И ты возьмешь в руки все, что у тебя отняли — ТЕБЕ ПОМОГУТ.

Жди. Ведь даже само ожидание для тебя — ничто. Один миг между поклонами Хозяину. Мгновенье между выстрелами. Ведь нас много. Двенадцать.

Чувствуешь?

Чьи–то глаза уже ищут тебя. Жди.

Заламывать руки перед компьютером было катастрофически поздно. Он согласился, сам не зная на что, покусившись на деньги. На большие деньги.

Чего только люди не делают ради материальной выгоды, каких только безумных поступков не совершают, подписываясь на самые безнадежные мероприятия, закрывая глаза на то, что ранее казалось самой жуткой преградой к выполнению подобных заданий! Сколько примеров в истории, говорящих о том, что деньги — сам по себе импульс для выполнения работы огромный, но не решающий ничего, что касается самого труда. Если мозгов нет — их не купишь ни за какие ценные бумаги.

Крымов болезненно морщился, говоря все это самому себе. Он чувствовал, как предательски щиплет в уголках глаз, как морщинками стягивает лицо… Зачем, нет, ну какого черта он полез туда, куда ему лезть было просто заказано? Почему он не смог не кивнуть, как китайский болванчик, услышав сумму, названную в качестве — нет, не гонорара –аванса?

Все было очень просто — заглянуть в свою память, увидеть там ужасающие пробелы в том, что касается работы, предложенной ему. И вежливо, не умаляя собственного достоинства, отказаться. Ну что было бы с этого? Ведь никто не заставлял его сдавать зачет по хакингу, никто не пытался проверить его профессиональный уровень — и никто и не узнал бы, что он давно уже отошел от всего этого, занявшись вполне легальной работой по созданию сайтов (хотя частенько всплывали проблемы, при решении которых мог и пригодиться его уровень подготовки). Он уже почти два года не прикасался к тем инструментам, что могли осложнить ему жизнь — весь его хакерский софт был спрятан далеко и надежно (правда, не уничтожен, что говорило о том, что ничто человеческое ему не чуждо).

И вот надо же — услышал про деньги и растаял, не удержался.

— Идиот… — шептал, вцепившись в волосы, Крымов. — Тупица… Так тебе и надо…

Каждое слово — в точку. Он был и идиотом, и тупицей, и еще много кем и чем, вместе взятым.

— Как в анекдоте: «И чего я туда полез? Я ведь даже читать не умею…»

Он встал, прошелся по комнате, представляя свой разговор с заказчиком таким, каким он должен был быть, знай он о сложности задания:

— Вы знаете, я внимательно изучил… Я перепробовал множество вариантов… Когда–то я уже сталкивался с подобными проблемами… И вообще — я уже не практикую два с половиной года… И цена у этого должна быть соответственная… Тьфу, твою мать, и даже здесь я про деньги ляпнул!

С досады он грохнул кулаком по столу, заставив видавшую виды клавиатуру подпрыгнуть на приличную высоту.

— В доме моем всегда песни, танцы, любовь, драйв… — речитативом проговорил Крымов. — Детская считалочка. А мне в графе «уровень интеллекта» надо выставить «7Б», как раньше, когда от армии косили… Форрест Гамп.

Но надо было заканчивать поносить себя, на чем свет стоит, и браться за дело. Тем более что времени было отпущено обратно пропорционально сумме денег. Надо было поторопиться.

— «Вы зачем сайт задефейсили за рубль?» — «Ну, понимаете… Один сайт — рубль. Десять сайтов — червончик…»

Он опустил руки на клавиатуру. В голове было пусто и тихо, как на пыльном заброшенном чердаке. Только бились в черепную коробку изнутри какие–то полузабытые термины родом из хакерской юности…

Человек, бредущий по коридору, был погружен в свои мысли так глубоко, что не слышал собственных шагов, несмотря на гулкое эхо под каменными сводами этого мрачного тоннеля. Заплесневелые стены и полуразрушенный пол настолько были ему знакомы, что он попросту не видел их, будучи в состоянии добрести до любого места в этом жутком лабиринте в полной темноте.

Иногда, полтора года назад, только еще придя сюда молодым юнцом, он чувствовал, что весь этот каменный мешок напоминает ему фильмы о мушкетерах и гардемаринах. Вот так и чудится, что выскочит из–за угла на него Алеша Корсак или Атос зазвенит шпагой… Правда, это быстро прошло. Уже никакие мушкетеры крайне давно Алексею Бессонову не мерещились.

Он, так и не выходя из своего транса, что автоматически окутывал его всякий раз перед работой, прошагал почти полтысячи шагов по местами широким, местами узким каменным переходам. Ни единой двери в стенах, только капающая с потолка вода да шорох крыс под ногами. К крысам но давно уже привык — вот только к одиночеству все никак не мог адаптироваться.

Конечно, он был здесь не один — но вот это–то и угнетало. Все, что происходило под сводами таинственных стен, делалось молча. Лишь изредка — по пальцам пересчитать! — можно было услышать слово, обращенное к тебе. Человеческая речь была здесь не нужна; все происходило на уровне ментального общения. Но Бессонов понимал, что никакой мистикой (по крайней мере, в этом) не пахнет. Коллектив единомышленников способен чувствовать друг друга, не особо заботясь о речевом контакте. Голод на фоне изобилия. Около двух десятков человек — и столько же слов в неделю.

Еще четыре поворота. Еще несколько десятков шагов через маленькие лужицы, шарахающихся крыс и расползающихся пауков. Ну просто пыточные подвалы Малюты Скуратова… «А ведь не так уж далек от истины!»

Бессонов нашарил в кармане маленький тюбик, выдавил на палец чуть–чуть блестящей приятно пахнущей массы, мазнул под носом — на всякий случай…

Вскоре показалась и цель столь долгого перехода — тяжелая деревянная дверь; двухстворчатая, окованная стальными лентами, словно гарантируя своим видом все виды безопасности вплоть до радиационной. Алексей, как обычно, немного замедлил шаги, рука скользнула на грудь под плащ. Пальцы ощутили крест средних размеров, теплый от тела.

Кулак слегка сжался вокруг него, в ладонь не больно, но ощутимо впились острые концы.

— Прости и помилуй… — зашептал себе под нос Бессонов одному ему известную молитву. Из–под ног рванула куда–то в угол жирная крыса, разбрызгивая длинным хвостом воду, собравшуюся в углублениях пола. Всякий раз здесь он замирал, будто впервые. Хотя тогда, в первый раз, было, как при прыжке с парашютом — не страшно; страшно всегда перед вторым прыжком, когда точно знаешь, как борт уходит из–под тебя куда–то вверх и вбок, оставляя тебя наедине с бездной.

Дверь, как обычно, была приоткрыта ровно настолько, чтобы человек мог войти, не задев её. Бессонов входил всегда боком, хотя был довольно худ, и запросто мог проскользнуть меж створок и как все — но это была дань уважения тому, что встречало его внутри.

Довольно большой зал. Храм, высеченный в скале. Два десятка служителей. В дальнем от двери углу — стол с компьютером. Его, Бессонова, рабочее место.

И нигде — НИГДЕ! — ни одного изображения Иисуса Христа. Вера здесь была другая.

Крымов чувствовал, что начинает психовать. Так было всегда, когда приходилось слишком много думать.

Не то чтобы он не привык к умственной работе — но так уж повелось, что стилем жизни Крымова во всем был брутфорс. Брать упорством, а не рассуждением — как простая программа по перебору паролей. Даже в играх он всегда выбирал силовые методы — создавая персонажи, целиком и полностью отдающие себя боевой подготовке (пройдя вторую часть незабвенного «Diablo-2» героем–варваром, он настолько убедился в своей правоте, что даже и не пытался мудрить с заклинаниями некроманта и паладина).

Вот и сейчас — вполне возможно, что проблема могла быть решена не путем бесконечной долбежки по клавишам в поисках обхода чужой защиты, а при помощи элементарной цепи логических рассуждений. Но Крымов не мог остановиться — он перебирал порты, закрытые файрволлом, вручную, как заводной. Судя по всему, открытых портов для редиректа сервиса тут было немного, если вообще суждено их обнаружить. Администратор был тот еще орешек, достаточно крепкий…

— Должен быть выход… — шептал он себе под носа, не замечая капель пота, падающих на клавиатуру. — Я найду… Найду!!!

В бесполезной борьбе прошло несколько часов. Крымов, забыв о еде, не вставал с кресла. Надвинулась за окнами темнота, только экран монитора освещал демонически изменившееся лицо хакера. Глаза смотрели на строки, появляющиеся на черном фоне консоли, сквозь пелену не то слез, не то какого–то тумана.

— Ночь. Улица. Фонарь. Аптека, — декламировал Крымов Блока, набирая команды вслепую. — Бессмысленный и яркий свет…

Иногда это помогало. Но не сейчас. Ни Блок, ни Пастернак, ни еще несколько ценимых Крымовым авторов. Ничьи слова не были в состоянии разбудить дремавшую где–то в глубине сознания мысль. Только слепая долбежка по клавишам.

Крымовым овладело какое–то отупение, которое он сам пока еще не чувствовал. Он был здесь — и одновременно отсутствовал, размазав свои мозги и эмоции по телефонным проводам.

Это был пинг сознания. Руки выполняли автоматическую работу, а вот мозг отставал, реагируя с опозданием, и чем дальше, тем все больше было запаздывание. Вы когда–нибудь играли в «Контру» с пингом 100? Неужели удалось кого–нибудь подстрелить?

Крымов постепенно раздваивался.

Пальцы, чуткие и требовательные, играли свою игру. Цифры множились на экране, строки бежали, превращаясь в бесконечную череду, напоминающие звучащие в темноте комнаты стихи. А мозг тем временем отрешенно воспринимал действительность, запаздывая с реакцией; в голове было вязко. Как во рту после конфеты…

Уши были заложены будто ватой, пропуская какие–то избирательные звуковые фрагменты. Клавиши стучали, как копыта нескольких лошадей; скрип кресла под ним иногда достигал невообразимых высот, при этом никоим образом не выводя Крымова из транса. Иногда он понимал, что надо бы вдохнуть — и тогда грудная клетка с шумом вмещала в себя предельные объемы воздуха, чтобы хватило надолго.

Каким–то десятым чувством Крымов понимал, что нельзя перелопатить такую кучу информации самому — но переломить ход событий он уже не мог. Все должно было кончиться либо открытым портом, либо голодным обмороком, к которому Крымов приближался гигантскими шагами.

— …Ты только верь, взойдет она, звезда пленительного счастья… — время от времени выдавал из глубин раздвоенного сознания Крымов, перевирая и слова, и ударения, и смысл. Стихи вырывались из него внезапно, он особенно и не вспоминал их; какие–то обрывки школьной программы сопровождали его работу, вспучивая строки программы изнутри, превращая их в мысли и переживания поэтов прошлых веков.

Легкая тошнота, сигнализирующая о гипогликемии, уже начинала подкатывать к горлу, делая ватными бешено работающие кисти. Мозг, несмотря на жуткую инерцию, уже кричал: «Сахар! Сахар!» Но Крымов его не слышал. Он был очень, очень далеко…

И вдруг пришло понимание, что что–то изменилось в ситуации. Что–то, от чего пинг стал уменьшаться. Пальцы еще молотили по клавишам, а глаза уже пытались найти нечто, преобразившее консоль, несколькими строчками выше.

«Сахар! Сахар!»

— …И братья меч вам отдадут, — выдохнул он и остановился — пальцы взлетели над клавиатурой и так и не опустились назад.

— Порт 666 открыт, — прочитал Крымов онемевшими губами. — Соединение установлено.

А потом почему–то монитор стал расплываться перед глазами, превращаясь в большой мыльный пузырь. Число «666» выросло до размеров огромного облака, вспыхнуло радугой, и Крымов повалился набок, нелепо повиснув на подлокотнике.

Глюкозы все–таки не хватило.

Бессонов, приблизившись к своему рабочему месту, несколько раз издалека поклонился занимающимся всяческими делами послушникам. Не принято было искренне выражать хоть какие–то чувства — и это Алексею только нравилось, он сам был достаточно нелюдимым человеком, поэтому тот минимум общения, что наблюдался в этих стенах, его устраивал.

Храмом это место Бессонов называл по нескольким причинам (сам он так не считал, относясь ко всему, что здесь происходит, как к обыкновенной работе).

Во–первых, это ежедневные молитвы — на незнакомом языке, зазубренные наизусть, никогда не меняющиеся ни во времени, ни в интонации, равномерный жуткий речитатив, ничего не имеющий общего с обычной человеческой речью; во–вторых, это присущие культу некие атрибуты вроде одинаковой одежды с какими–то непонятными знаками, распятий, не похожих на христианские; в–третьих, иерархическая организация, кельи в скале, следование какому–то календарю обычаев и церемоний.

И тем не менее — религией здесь и не пахло в том понимании этого слова, в каком Бессонов мог себе представить служителей культа. Скорее — некие хранители, какая–то церемониальная секретная служба. Строгое разграничение обязанностей, суровые законы — иногда Бессонов сам себе казался здесь инородным телом, поскольку так и не принял душой происходящее здесь. Каменные стены, задрапированные бархатными черно–красными шторами — будто скрывая за собой окна в некий таинственный мир; рядом с лампами дневного света — горящие бездымные факелы, укрепленные на стенах; все указатели и таблички на трех языках — русском, английском и еще каком–то, уродливом крайне лаконичном, судя по количеству букв в словах, дублирующих русские обозначения. Алексей про себя именовал его мордорским, памятуя тот язык, на котором громко и безобразно должен был говорить Саурон.

Ну, и конечно, сам объект его работы и наблюдений подталкивал к мыслям, выходящим за грани реального. Ничего более странного и загадочного Бессонов не видел ранее — до прихода сюда он вообще полагал, что подобные вещи существуют только в воспаленных рассудках людей, продавших свою душу служению оккультизму, магии и прочей дребедени, не имеющей никакого научного обоснования и вообще права на существование в реальном мире.

Сказать точнее, объектов было два — маленький и большой. Степень важности их размерами не определялась, Алексей это понял уже давно. С самого начала работы Бессонов обладал всеми полномочиями и правами для того, чтобы иметь возможность изучать эти предметы вблизи, соприкасаться с ними (при желании, которое у Алексея с некоторых пор не возникало). Таких, как он, было немного — вместе с ним шесть человек, которые могли входить в «желтую зону».

Полукруг желтого цвета, очерченный вокруг алтаря (так Бессонов называл это место по аналогии с храмом) — радиусом до семи метров. У стены точно в середине — каменное возвышение пять на два метра, гладкое и сверкающее — словно и не камень это, а зеркало. На нем — нечто, по форме напоминающее саркофаг (но для гроба слишком великоватое применительно к размерам человека). Сундук черного цвета, покрытый еле заметной при обычном взгляде вязью, не похожей ни на что, знакомое Бессонову. Это и не буквы, и не растения, и не фигурки людей — просто что–то, что приковывает взор, стоит только вглядеться повнимательнее.

Крышка с сундука снята и лежит рядом. На её углах — маленькие фигурки неких созданий, имеющих что–то еще, кроме рук и ног; то ли крылья, то ли какие–то щупальца. Они же были, судя по всему, и ручками, за которые крышку можно было поднять и водрузить на место — но так еще ни разу не делали. Сундук был все время открыт, время от времени расточая вокруг себя довольно резкие запахи, приходившие волнами из желтого круга; запахи тлена перемешивались с тонким ароматом французских духов, подвальная сырость, накатив легким туманом, разбивалась о свежесть лесного воздуха и озона летней грозы.

Бессонов никогда не заходил в «желтую зону». Распоряжение было четким и исключало неверные толкования — он мог это сделать, если на его столе зажглась бы сигнальная красная лампа в левом углу, возле пластмассовой стойки для бумаг. Эта лампа не загоралась еще ни разу — но его и не тянуло к саркофагу, слишком уж неприятные волны запахов периодически дотягивались до его чувствительных ноздрей, хотя мазилка–ароматик и спасала его от всяких отвратительных мыслей.

Но была и еще одна причина, по которой он не стремился приблизиться к сундуку на алтаре — второй объект его наблюдения.

Огромный, просто гигантский лук, лежащий рядом с саркофагом. Изящный, витой, покрытый той же вязью, что и сам сундук. Нереально черного цвета…

Тетива, сверкая, словно ждала, когда в нее вложат стрелу, лежащую вблизи. Бессонов был уверен, что его сил никогда не хватит для того, чтобы натянуть тетиву хоть чуть–чуть — да и вряд ли нашелся бы человек, способный на это.

Когда работа не требовала пристального внимания, Алексей разглядывал лук через объективы камер, висящих над саркофагом (содержимое самого саркофага оставалось неведомым ввиду скрывающего его серого непроглядного тумана, курящегося над ним). Приближая его до максимума, делая фотографии и анализируя их, Бессонов пришел к выводу о неземном происхождении этого артефакта. Материал, из которого лук был сделан; его размеры; неведомая вязь; загадочный рисунок на острие стрелы — все факты были за то, что здесь не обошлось без инопланетного разума. Хотя сама вещь, несмотря на её размеры, была явно земной — с точки зрения её предназначения. Глупо было предполагать, что зеленые человечки, идя на контакт с земной цивилизацией, прихватили с собой что–то подобное…

Бессонов опустил глаза в экран. Тот был поделен на четыре части — в каждом из получившихся прямоугольников был виден саркофаг. Из левого верхнего угла по часовой стрелке — в тепловом, инфракрасном, рентгенологическом, гравитационном вариантах.

В первом случае практически весь саркофаг был мрачно–синим — кроме дальней стенки, в которой и находились все датчики, подключенные к нему; они были немного теплыми, работая от электричества, слегка растворяя холодные тона оранжевыми отблесками.

Во втором — объект казался монолитным, закрытым, не пропускающим ни внутрь, ни наружу ничего, что могло бы послужить отправной точкой для понимания — что же там, внутри…

Бессонов кинул взгляд на лежащий рядом с ним раскрытый примерно на середине рентгенографический атлас. Ничего похожего на то, что было на третьем прямоугольнике, в нем не было (Алексей потратил не один день, чтобы уловить хоть какое–то сходство — не удалось; даже программа–анализатор, уведенная с сервера НАСА, не сумела выдать ничего удобоваримого).

НА ЧЕТВЕРТОМ ЭКРАНЕ НЕ БЫЛО НИЧЕГО.

Повод для бесконечных дискуссий и споров. Исходя из данных гравитационной аппаратуры, там, на алтаре, было пусто. Почему–то именно данный факт будоражил умы служителей этой таинственной пары объектов. То, к чему, в принципе, можно было дотронуться (и находились смельчаки, которые делали это) — не имело гравитационной составляющей, не притягивало к себе и не отталкивало от себя ничего, не поглощало и не излучало волны. Этакое зримое воплощение «черной дыры».

Бессонов перестал думать об этом с тех пор, как подписал документ, согласно которому любое проявление любопытства с его стороны, нарушающее технику безопасности (даже такие бумаги пришлось подписывать в этом храме), каралось крайне строго (Алексей не любил вспоминать все, что там касалось наказаний — это было выше его понимания). Но, однако же, любопытства у него явно поубавилось — все, что он видел на экранах, давало ему и так много пищи для размышлений и для работы.

А работа его заключалась в следующем — следить за показаниями датчиков, подключенных к саркофагу. Он имел ряд цифр, которые были ему объявлены нормой; так же он помнил примерный разброс их значений, определяющий некие варианты нормальных состояний, периодически значения на экране менялись, оставаясь именно в этих границах.

Прежде чем приступить к работе, он изучил множество инструкций, касающихся того, что же, собственно, делать, если эти значения выйдут за пределы нормы и начнется что–нибудь необъяснимое. Инструкции были предельно просты, лаконичны, содержали в себе практически пошаговые указания для наблюдателя; все пункты были вызубрены Бессоновым наизусть и сданы в виде зачета. Казалось, он был готов ко всему.

Именно казалось, потому что за все время его работы ни одно из значений на экране компьютера не вышло за пределы существующих норм, ни одна инструкция не была применена. Спокойствие подкупало Бессонова. Работа готова была наскучить.

Чтобы не растерять профессиональные навыки, Алексей находил себе занятия, достойные своего уровня образования — изучал языки программирования, радиотехнику много чего еще, на что хватало времени во время дежурств. Благо, вся его аппаратура располагала средствами аудио— и визуального оповещения, пропустить угрожающее изменение параметров было невозможно.

На сегодня Бессонов думал посвятить себя целиком и полностью теории, прихватив из своей комнаты несколько книг. Одного взгляда на экран было достаточно, чтобы понять, что за ночную смену ничего не произошло, сменщик предоставил ему все в полном порядке. Книги он разложил на столе в нужном порядке, сделал запись в журнале о заступлении на дежурство, откинулся в кресле, протянул руку к одной из книг и так и замер, раскрыв рот.

Случилась вещь, которую он не заметил сразу потому, что этого просто не могло быть — в силу установившегося порядка.

На его столе зажглась красная сигнальная лампа.

А на четвертом экране появился мрачный серый прямоугольник.

Бессонов поднялся в кресле, посмотрел над монитором в сторону саркофага. Зрительно ничего не изменилось. Все тот же сундук, те же фигурки на его крышке, тот же лук рядом.

— Гравитация… — тихо шепнул Бессонов, пододвигая к себе журнал регистрации, в котором за многие годы были сделаны только записи о заступлении на дежурство. — Надо это зафиксировать…

Неважно, что это была за штука на алтаре. Спустя годы она решила материализоваться по–настоящему. Инструкции на какое–то время вылетели из головы Бессонова. Он дрожащей рукой поставил в журнале время, записал свои наблюдения, а потом встал с кресла и мелкими шагами направился в «желтую зону».

Саркофаг приближался. Алексей тревожно смотрел по сторонам, но на него никто не обращал внимания. Он не совершал ничего предосудительного — и никто не собирался контролировать его поступки. Вот позади остался полукруг — обычная черта на полу, проведенная не очень аккуратно, но решительно. Бессонов вступил в зону, как в холодную воду, по спине пробежали мурашки — он делал это впервые.

Невольно взгляд его скользнул на лук. Черная изогнутая лоза неизвестного исполинского дерева, тетива с мизинец толщиной — все виделось иначе, чем в объективах камер. Бессонов ощутил в кончиках пальцев чувство, знакомое с детства — когда хотелось прикоснуться к чему–нибудь запретному и от этого обретающему совершенно новую, необъяснимую ценность. Он даже несколько изменил свой путь к саркофагу, чтобы пройти вблизи лука, лежащего у его основания.

Правда, страх, который внезапно всплыл из глубин сознания, не дал ему совершить необдуманные поступки — руки замерли на полпути к черной лозе. Но он был близок, очень близок…

А потом он услышал дыхание.

Что бы не находилось в саркофаге — оно было живым. Бессонов замер при этой мысли, превратившись в восковую фигуру.

Несколько минут он стоял неподвижно, боясь вдохнуть. Ему казалось, что звук его собственного дыхания в состоянии оказать какое–то действие на то, что находится в саркофаге. Но потом жизнь взяла свое; Бессонов аккуратно втянул сквозь зубы порцию кислорода, насыщенного запахами тлена, в этот момент вырвавшимися из открытого саркофага.

Тем временем глаза его изучали стенки сундука, жадно рассматривая все, что было не видно камерам. Все щербинки и трещины, говорившие о долгом веке саркофага; пыль и паутина на нем; туман над ним и рядом…

Потом он прочитал, что было написано в серебристом прямоугольнике у основания саркофага. Воздух сразу стал плотным, а мысли тягучими. В ушах зазвенело, как перед первым обмороком.

— «Федеральное казначейство США»… — шевельнулись его губы.

А через мгновенье у него за спиной завыла сирена.

Потеря сознания была кратковременной. Крымов понял это, поднимаясь с пола. Часы на компьютере, висевшие в правом верхнем углу экрана веселым голубым циферблатом, явно не успели отсчитать больше трех–четырех минут.

Опираясь на кресло, хакер поднял расслабленное, ватное тело, плюхнулся на сиденье и потряс головой из стороны в сторону. Звон в ушах постепенно стихал; пара мощных зевков, щелкнувшая челюсть — и все в порядке, можно было продолжать…

— Порт шестьсот шестьдесят шесть, — кивнул Крымов сам себе. — Начало более чем многообещающее.

Число, действительно, навевало что–то дьявольское. Родом из ужастиков про антихриста, средневековых ведьм, нашествие вампиров и оборотней.

— The number of the beast, — произнес Крымов, продолжая разминать пальцы над клавиатурой. — Насколько я помню, в списке портов, занятых известными службами, этого порта нет.

Сканирование можно было назвать удачным. Система услужливо предложила гостевой вход, оставалось только расположиться на чужом компьютере со всем возможным комфортом. Но что–то не давало покоя Крымову, сверля ему мозги, словно заноза.

Было ощущение, что он попал сюда не случайно. То есть, он, делал свою работу, что само по себе уже не случайно. Но то, что его пустили на сервер через порт с таким специфическим номером — казалось каким–то фарсом, неприятной неожиданностью.

Иногда у Крымова такое бывало — он получал результат и оставался им недоволен. Иногда он чувствовал, что шел слишком длинной дорогой — и его раздражало потерянное время. Чаще случалось, что его раздражало полное непонимание — для чего он делал то, о чем его просили, что побуждало заказчиков платить деньги за сделанное им.

Но тут… Впервые за всю его уже не такую уж и короткую жизнь его посетило доселе неведомое чувство. Он вдруг понял, что, несмотря на столь долгое и невероятно сложное проникновение на чужой компьютер — ЕГО ЗДЕСЬ ЖДАЛИ. Ждали, чтобы предложить именно этот номер — 666. как в беспроигрышной лотерее.

И руки сами собой бессильно повисли над клавиатурой. Страх — это все–таки очень сильное чувство.

— Пан или пропал, — шевельнулись губы отдельно от него самого. — Три шестерки… Тройка, семерка, туз. Стоит ли продолжать?

Сомнения его одолевали не напрасно. Судя по тому, что никакой активности порт не проявлял, открыт он был явно для какой–то иной цели — а именно для таких, как Крымов. Внезапно ему почудился призрак оперативника в наушниках, сидящего у экрана монитора и отлавливающего незадачливых хакеров в момент изучения ими такого интересного явления, как порт 666 и всего остального, что скрывается за ним.

Крымов отвлекся от свои мыслей, запустил Quake, погонял по картам ботов в течение нескольких минут, заработал целую кучу фрагов, после чего с решимостью вернулся в окно консоли, где по–прежнему было открытым соединение.

— Если порты открывают — значит, это кому–нибудь нужно, — перефразировав Экзюпери, сказал сам себе Крымов. — Кто не рискует, тот платит за Интернет.

И он достаточно быстро получил шелл на удаленной машине. Руки вновь обрели необходимую твердость, мозги очистились от всякой шелухи типа совести и сомнений; короче, он не зря взял аванс.

На всю квартиру разносился громкий голос, цитирующий Цветаеву и Мандельштама; правда, ему это быстро надоело — на секунду отвлекшись от работы, он включил музыку на компьютере.

И «Rammstein» в данной ситуации оказался более чем кстати…

Кто–то очень сильный свалил Бессонова на пол — руки обхватили его за плечи и швырнули вниз, на каменную кладку. Алексей ударился головой — больно, да так, что в глазах потемнело на несколько секунд, и слов обращенных к нему, он половины не разобрал.

— …Ты с ума сошел! — кричал ему в ухо старший смены смотрителей Храма — все называли его Георгий, хотя в ведомости о неразглашении тайны стояло совсем другое имя. — Не шевелись! Братья уже делают свое дело!

Мощная ладонь давила ему на спину, не давая встать. Бессонов немного потрепыхался, но быстро устал; в голове сильно шумело, время от времени пол у него перед глазами подергивался непонятной зеленой дымкой и он чувствовал, что находится на грани потери сознания.

Закусив губу до крови, он на несколько секунд обрел ясность мышления и сразу понял, что происходит что–то очень серьезное. Откуда–то сзади — там, куда были обращены его ноги — доносились сдавленные крики людей; слова разобрать было нельзя, но по интонации чувствовалось, что работают они довольно слаженно, следуя инструкциям и ситуации.

— …Напряжение в контуре… — слышал Алексей, — …возрастает излучение…

— Нельзя дать ему дотянуться…

— Блокируйте шлюз…

— ВЫКЛЮЧИТЕ КТО–НИБУДЬ ЭТУ СИРЕНУ!..

Георгий внезапно толкнул Алексея в плечо:

— Надо выбираться из желтой зоны! Немедленно! Пока еще есть возможность!

Бессонов кивнул чугунной головой, в которой отзывались эхом все крики в зале. Вой сирены просто сводил его с ума, и когда он внезапно прекратился, Алексей даже вздрогнул от неожиданности.

Георгий выгнул шею и крикнул куда–то назад:

— В желтой зоне люди!

Прозвучало это как «Человек за бортом!» Алексей вдруг понял, что находиться сейчас там, где он лежит — на этих мрачных пыльных камнях возле саркофага — так же страшно, как в шторм оказаться выброшенным за борт корабля. И он ясно представил себе, как огромный, с пятиэтажный дом, борт проплывает мимо, не оставляя никакой надежды тому, кто упал в ледяную воду. И не докричаться, не позвать, не спастись…

И он рванул из желтого круга, как с минного поля. И хоть голова гудела, как колокол, и временами окружающий мир пропадал из поля зрения — он полз эти проклятые четыре метра как зомби. И когда линия осталась позади, он оглянулся, чтобы проверить — полностью ли он выбрался наружу, не позабыл ли ноги внутри круга. Нет, все было в порядке, он покинул зону.

Георгий, не отрываясь, следил за ним. Казалось, он своим взглядом пытается подтолкнуть Бессонова к границе «желтой зоны». И когда Алексей, наконец, выбрался и без сил растянулся вне круга на камнях возле своего стола, он приподнял голову, осмотрелся и, внезапно вскочив во весь рост, рванул следом за Алексеем.

Бессонов так и не увидел, что же произошло. Внезапно дохнуло жутким холодом — оттуда, откуда он приполз. Почудилось, что все тело покрылось ледяной коркой, движения все сковало, губы подернулись инеем, изо рта вырвалось густое облачко теплого воздуха.

Потом Георгий вскрикнул — коротко, жалобно. Бессонов оттолкнулся от пола обеими руками, пытаясь встать — он понимал, что Георгию нужна помощь, что он просто обязан выручить человека, спасшего ему жизнь. Ноги поехали в разные стороны — вблизи желтого круга было настолько холодно, что пол подернулся тонкой ледяной пленкой. С трудом удерживая равновесие, Бессонов попытался увидеть, что же происходит вблизи саркофага — и увидел только лишь ботинок Георгия, одиноко лежащий у его подножия.

Самого Георгия нигде не было.

— Что происходит? — удивленно подняв брови, спросил Алексей. Он никак не мог понять, что на самом деле случилось в Храме, куда исчез Георгий и — что же там, в саркофаге?!

Внезапно над раскрытым саркофагом взметнулась какая–то туманная плеть, взвиваясь в воздух. Она очертила несколько кругов под потолком, разбрасывая искры там, где касалась камней. Бессонов проводил её удивленно–испуганным взглядом.

— Не дайте ему дотянуться!.. — прокричал кто–то из–за спины. Бессонов стал медленно пятиться назад. Глаза были прикованы к ботинку Георгия, оставшемуся в пределах «желтой зоны» напоминанием о том, что человек этот был, был на самом деле и, вполне возможно, спас его от смерти.

Плеть опала так же внезапно, как и появилась. Еще только секунду назад она высекала искры где–то под сводчатым потолком — и вот её уже нет.

— Бессонов!.. Бессонов!.. — долетел до его ушей чей–то крик. Алексей вздрогнул и пришел в себя окончательно.

— Алексей, за компьютер, быстро! — кричал кто–то властный, требовательный. — Какого черта вы стоите, как истукан?

Бессонов, вспоминая инструкции, понял, что совершил какую–то ошибку, рванулся за стол и впился взглядом в экран.

Саркофаг жил своей жизнью. Все, что Алексей видел на экранах раньше, можно было забыть — картина полностью изменилась.

Внутри саркофага было НЕЧТО. Живое — и одновременно чуждое жизни. Тепловизор показывал на то, что там, в саркофаге, шли какие–то процессы с выделением большого количества тепла — и это несмотря на ту волну холода, что Бессонов испытал на себе.

— Это «нечто» высасывает энергию из окружающей среды, — сообразил Бессонов. — Похолодало именно из–за этого…

Теплые пятна на карте обретали некие контуры — отдаленно, очень отдаленно напоминающие контуры человеческого тела, но только по сегментам. С таким же успехом это все могло быть похоже и на крокодила, и на кузнечика.

— Федеральное казначейство США, — шептал себе под нос Бессонов, стуча пальцами по клавишам — анализатор изучал содержимое саркофага, жадно усваивая новые данные. — Ничего не понимаю…

Инфракрасный спектр по–прежнему хранил тайну. Ничего, что могло бы пролить свет на происходящее. А вот рентген… Бессонов, едва только взглянул на третий экран, тут же запустил программу НАСА для создания визуальной картинки из, казалось бы, непонятных и практически незаметных линий. Проценты выполнения задачи ползли медленно, но неумолимо.

Бессонов приподнялся над монитором, чтобы взглянуть в сторону саркофага. Складывалось впечатление, что он стал немного больше, массивнее — но это, конечно же, был обман; приборы не фиксировали увеличения веса саркофага, несмотря на возрастание гравитационной составляющей того, что находилось внутри. Постепенно Бессонов понял, что такое зрительное превращение саркофага случилось по причине сгущения тумана у его подножия; он перестал быть похожим на мрачные облачка и теперь клубился, как на пожаре.

Тем временем анализ рентгенографического изображения подходил к концу, заняв всего–то три минуты, за которые шум в Храме постепенно утих, все занимались своей, одному ему понятной работой — где–то с тихим шипением закрывались шлюзовые ворота, слышались трели телефонных звонков; постепенно и это утихло, оставив для внимательных ушей только лишь легкое шипение, доносящееся со стороны открытого саркофага.

Бессонов опустился в кресло, предоставив событиям в «желтой зоне» развиваться самостоятельно. На третьем, рентгеновском экране, появилось то, что привело Алексея в ужас.

Анализатор сумел справиться с расплывчатыми контурами создания, покоящегося в саркофаге. Теперь сквозь неясную дымку рентгеновского изображения проступили очертания тела — именно ТЕЛА, ничего другого Алексей не смог подобрать к увиденному.

В саркофаге покоилось… Существо. Бессонов ясно разделял то, что подарил ему анализатор, на голову, туловище, конечности числом шесть и…

— Парк Юрского периода… — раскрыл рот Алексей. — Хвост…

Череп хвостатого существа больше напоминал не динозавра, с которым сработали ассоциации насмотревшегося блокбастеров Бессонова — скорее, какой–то гладиаторский шлем с острыми углами, шипами и выдающейся назад, далеко за затылок, стреловидной костью, на которую и опиралось, лежа в саркофаге, существо.

Грудная клетка отсутствовала в том понимании, в каком она была бы необходима человеку или зверю — ничего похожего на ребра, грудину, лопатки. То есть, кости, конечно же были — он их расположение подчинялось иным законам развития, явно не земной цивилизации. Верхние конечности являлись, безусловно, аналогом рук; нижние — ног. Для чего были средние — Бессонов не представлял. Исходя из их длины и функциональности — они могли время от времени менять свое предназначение, в этом Алексей не сомневался, хотя видел подобное существо впервые в жизни.

Хвост этой невероятной рептилии обвивался вокруг туловища несколько раз — по–видимому, длина его превышала разумные размеры хвоста аналогичных земных ящериц раза в два. С таким хвостом было, как показалось Бессонову, достаточно трудно сохранять равновесие — и тем не менее, хвост был, и именно таких размеров.

С небольшим интервалом существо шевелило кончиком хвоста и длинными скрюченными пальцами на всех конечностях. В голове у Бессонова все время пульсировал чей–то крик: «Не дайте ему дотянуться!..» И он понял, о чем шла речь.

Эта тварь в саркофаге умела стрелять из лука.

Работа подходила к концу. Система была взломана по всем правилам хакерского искусства. Все следы проникновения были уничтожены, вся информация, необходимая заказчику, получена. Крымов в последний раз сверился с несколькими своими любимыми учебниками по взлому и защите, убедился в том, что все сделал правильно и полно, создал копию того, что получил с хакнутого сервера, для себя — на всякий случай (пару раз, наткнувшись на нечестного заказчика, только таким способом он умудрялся получать с них деньги).

А потом выполнил команду «Разъединить».

— Что такое? — удивился он, когда понял, что соединение не обрывается. Поднял трубку телефона — услышав свист и треск модема, убедился в том, что линия по–прежнему на связи с портом 666.

Попытался отключиться еще раз — не вышло.

— Модем подвис, — понял он; так бывало время от времени. Протянул руку к модему, выключил, включил — и обомлел. Красные огоньки, обозначающие трафик, продолжали гореть, перемигиваясь с Крымовым.

— Не понял, — обращаясь к модему, сказал Крымов, потом поднял трубку снова и убедился в том, что все осталось по–прежнему. Порт 666 не отпускал.

— Так не бывает, — решительно произнес Крымов и перезагрузил компьютер. И ничего не произошло.

— Мне все это не нравится, — грозно сказал хакер. — Шутки шутками, а время–то идет, а за него надо будет платить…

Модем продолжал подмигивать ему красными огоньками, подтверждая соединение с портом 666. Крымов затолкал полку с клавиатурой под стол, протер глаза мокрыми ладонями, после чего решительно нырнул вниз и выкрутил кабель модема из порта.

Вылезать из–под стола не хотелось. Не хотелось потому, что Крымов был совсем не уверен в успехе мероприятия. Спустя пару минут, в течение которых он вертел в руках кабель, вылезти все–таки пришлось.

Сигнальные диоды по–прежнему горели.

Когда он выключил модем из сети, а лампочки весело подмигнули ему из обесточенного устройства, он уже не удивился.

А потом он услышал голос:

— Не отпущу… Тебя — не отпущу…

В голову толкнулась какая–то теплая пьянящая волна; веки расслабленно опустились. Крымов откинулся на спинку кресла, видя перед собой лишь розовые расплывающиеся круги, в центре которых пульсировали гигантские цифры — 666…

Алексей понял, что настало время вспоминать четкие инструкции на случай, подобный этому. Надо было что–то делать, а не оставаться безучастным наблюдателем, нашедшим в большом каменном ящике гигантского кузнечика и радующегося этому, как ребенок. Он раскрыл на экране пошаговые руководства и принялся восстанавливать их в памяти — и это несмотря на то, что они были вбиты в его мозги прочно и надолго. Слишком сильным был стресс — что даже эти инструкции оказались где–то на самом дне его мозга.

Спасибо тому, кто составлял руководство; судя по всему, он рассчитывал именно на то, что происходило сейчас — на тихую панику. Почти все, кто находился в Храме, с ужасом и непониманием следили за происходящим в «желтой зоне» — и это вопреки тому, что готовность к подобным происшествиям была их основным смыслом существования. Каждый пытался вспомнить, что же он должен делать в такие минуты — и лишь нескольким это удалось.

— Так–так… — цепляясь за реальность краем сознания, шептал Бессонов. — Снять показания приборов на момент возникновения проблемы, отправить их по соответствующему адресу… Сделал. Дальше… Отправить сигнал «Тревога» на сервер Храмовой Сети… Отправил. Удаленно включить питание на экранирование «желтой зоны»… Хрен вам! — выругался он, когда это у него не получилось. — Ну–ка, еще раз!

Что–то там не ладилось. Экран не хотел включаться, как Алексей не старался. Правда, он плохо понимал, как этот экран будет выглядеть сразу после включения — но уж какое–то оповещение о том, что все прошло благополучно, Бессонов просто обязан был получить от этой умной техники.

И сквозь всю эту панику в голове, как в клетке, бился вопрос: «Что? Что это такое?!»

— Что там за дрянь?! — вырвался у него наружу этот крик, требующий ответа. Самым сложным в теперешней ситуации для Бессонова было бороться с неизвестностью, выполнять непонятные инструкции и ждать неведомых последствий. Он не мог и не хотел быть пешкой во всем этом кошмаре, рождавшем из своих глубин хвостатую тварь. — Ну неужели никто не может объяснить мне, что происходит?

Нельзя сказать, что он боялся — нет, скорее, он был смертельно обижен на всех, кто окружал его в течение всей его работы здесь и скрыл правду, не рассказал самого главного — о содержимом саркофага. Ведь он не стал бы страшиться этой самой правды — наоборот, он превратился в еще более ревностного её хранителя.

Сканируя, как робот, всю информацию, приходящую с саркофага, он анализировал её, пытаясь уцепиться хоть за что–нибудь, что могло подтолкнуть его к отгадке. Несмотря на всю жуть существа, находящегося сейчас в состоянии то ли пробуждения, то ли какого–то сонного возбуждения, больший интерес проявлял Бессонов к клейму на самом саркофаге. Почему там стоял штамп Федерального казначейства США? Что за артефакт хранится здесь — и не выкраден ли он некоторое время тому назад из тайных хранилищ американцев?

Откуда–то доносились сдавленные крики — вокруг Бессонова кипела невидимая ему с его места работа. По–видимому, все было гораздо серьезнее, чем Алексей мог себе представить. Он подкатил кресло к столу практически вплотную, прижавшись животом к выдвинутой клавиатуре и решил найти все ответы своими руками.

Тем временем экранирование включилось — Алексей увидел, как по желтой линии от пола до потолка выросла зеркальная дымка, почти скрывшая саркофаг от взглядов. Со всех сторон до Бессонова долетел вздох облегчения — судя по всему, все вокруг боялись именно того, что из «желтой зоны» на волю прорвется это самое НЕЧТО, скрытое в саркофаге. Кто–то крикнул: «Молодец, Алексей!»

Он, поняв, что все–таки что–то получилось, что не так все плохо, что контроль ситуации существует — он позволил себе немного расслабиться. И через пару минут наткнулся на некий зашифрованный архив данных, на который раньше просто не обращал внимания — повода не было. В силу врожденной честности, он никогда не стремился получить доступ к информации, ему не принадлежащей — хотя имел для этого все возможности, будучи вооруженным на все случаи жизни. Но сейчас — Алексей даже не понял, что же его подтолкнуло; то ли страх перед неизвестностью, то ли все та же обида за использование его безо всяких объяснений… В общем, он не стал долго рассуждать.

Пальцы исполняли танец мотылька на клавишах «Логитеха». Все прелести слепого метода печати, все извлеченные из глубин памяти команды консоли — весь его боевой арсенал был мобилизован для достижения результата. И хотя где–то внутри сидело чувство вины за происходящее — он решительно глушил его любыми доступными средствами.

И если бы рядом с ним в этот момент оказался кто–нибудь, кто мог бы следить за происходящим, он услышал бы, как Бессонов без конца повторяет один и тот же вопрос:

— При чем здесь лук?.. При чем здесь лук?

Ответ оказался шокирующим.

Крымов понимал, что перестает быть личностью — и ничего не мог с этим поделать. Сквозь закрытые веки он видел — видел все. Как превращается в легкий голубой туман его тело. Как мигает алыми языками пламени модем, висевший в пустоте — будто и не было никакого стола.

И как куда–то в пустоту мчится его сознание по телефонным проводам…

Он был кому–то нужен — кому–то очень сильному, но временно лишенному своей силы. Он был очень нужен — не лично он, хакер Крымов из российской глубинки, нет; нужен был человек, сумевший достучаться до магических цифр.

«Такой дурак, как я…» — тающим сознанием успел отметить Крымов, прежде чем скорость падения достигла критической. Мир вокруг стянулся в точку, и он понял, что чувствует пакет сигналов, отправленный по телефонным проводам.

Безысходность. Из пункта А в пункт Б.

И компьютер высасывал его, высасывал, как огромный ненасытный комар…

Потом первые пакеты его сознания достигли получателя. Модем обработал сигналы и запросил еще.

И тогда Крымов умер.

— Этого не может быть… — торопливо шептал Бессонов, не в силах остановиться от изучения свалившейся на его голову информации. — Этого просто не может быть. Хотя я всегда подозревал, что подобная система не может функционировать, основываясь только на человеческом разуме…

Перед его глазами на экране светилась карта Интернета — расцвеченный разноцветными линиями соединений земной шар, медленно вращающийся в звездном небе, в котором проносились по синусоидам поддерживающие связь спутники. Все это напоминало раскиданные по Земле паучьи гнезда — несколько ярких узлов на каждом полушарии были огромными центрами–маршрутизаторами; от них тянулись во все концы света нити, соединяющие сотни тысяч человек друг с другом. Розовые, зеленые, синие, белые — они пронзали пространство, пропуская через себя миллионный трафик, эмоции, информацию, чувства, файлы, голоса и письма…

Бессонов понял, что он сидит внутри одного из «паучих гнезд».

Сквозь него сейчас мчались чьи–то мегабайты; он, Алексей Бессонов, служил в Храме, являющемся одним из сердец Интернета. Так что же он охранял, за чем — или за кем — следил?

— Где–то должно быть объяснение, ответ… Он должен быть…

Бессонов очень сильно нервничал, строчки служебной информации пролетали перед его глазами, порой сливаясь в непрерывные ряды букв — но мозг временами успевал отлавливать необходимую ему информацию.

— …Были обнаружены… Двенадцать саркофагов… Принадлежность была установлена через несколько лет, когда… Внезапно проступили клейма… В знак понимания и для выражения лояльности… Трем силовым державам были переданы в пользование три саркофага…

Голос дрожал, читая эти строки. Все было нагромождением фантастических фактов — вот только стоящий за призрачной защитной дымкой саркофаг, безвозмездно переданный администрацией США российскому правительству, развеивал все домыслы и сомнения.

— Ваал… — читал, как заклинания, Бессонов. — Велиар… Изиккил… Израэл… Господи, какой ужас…

Истина убивала его.

— Асмодей… Люцифер… Андромелех… Нектарий…

Слова напоминали ему что–то — что–то не из этого мира. И он поднял глаза на стены…

Буквы непонятного языка — грубые, витые, ЧУЖИЕ. Теперь они смотрели на Алексея со стен по–другому — они смеялись ему в лицо.

— Виссарион… Самуил… Вельзевул… — машинально продолжил список Бессонов, глядя в монитор. — И…

Страшный, НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ рык, донесшийся со стороны «желтой зоны» заставил его вздрогнуть всем телом.

— И Молох, — договорил Бессонов; внутри все похолодело. — Все — правда.

Рука сама скользнула к распятию на груди…

Нас — двенадцать. Но повезло пока только мне. Душа уже мчится в мою сторону по проводам; их изобретение сыграло с ними злую шутку — то, ради чего я здесь, работает мне на руку.

Счет идет на секунды. Я слишком долго ждал.

Это говорю я, Молох — хранитель лука дьявола, разжигатель всех войн на этой земле и многих других мирах. Тысячи лет, проведенных в каменном гробу, не прошли для меня даром — я готов к очередной войне.

Последние десятилетия, в течение которых я был объектом человеческих игр, привели к мысли о полной правомерности моего долга. Я просто обязан доставить всех этих богобоязненных людишек туда, откуда нет выхода — к ногам моего Хозяина.

Кто придумал это — сделать меня и еще одиннадцать слуг дьявола столпами Интернета, его связующими, объединяющими узлами? Кто вставил в мой череп эту электронную штуку, что пропускает через меня многомегабайтный трафик миллионов пользователей? Кто заставил меня думать так, как эти безумные хакеры, мыслить на их языке, действовать по их образу и подобию?

Кто бы это ни был — он гениален. Но он ошибся в одном.

Он думал, что посадил нас на цепь. На самом деле он сделал себя звеном этой цепи. А потом нанизал на эту цепь все компьютеры в мире.

Да, нас сумели отрезать друг от друга. Да, мы лишились связи, несмотря на то, что были ядром самой мощной информационной структуры. Но мы не забыли, кто мы и откуда пришли.

А потом они сделали ошибку — поставив клеймо.

Мы никогда не были ничьей собственностью. Это оскорбило нас. И мы стали бороться. Сложно сказать, что предприняли остальные. Слишком слаб контакт, слишком велики расстояния, слишком мощны антивирусы и файерволлы. Но я чувствую, что я не один.

Скоро я освобожусь и передам братьям, что Хозяин не оставил нас — он дал нам лазейку. Не знаю, проверял ли он нас или спасал — ибо я не знаю, угрожала ли нам опасность. Но открыть во всем мире порты с «числом зверя» — это, несомненно, его уловка, его ход.

Я думаю, что ПРИШЛО ВРЕМЯ. Мы понадобились Хозяину. Хватит лежать в этих гробах, хватит быть частью целого — ЕСЛИ САМ МОЖЕШЬ БЫТЬ ЦЕЛЫМ.

Один из них достучался до меня — и вот его уже нет, а душа мчится ко мне по толстому волоконному кабелю. Соединение установлено и не может оборваться. Мне не хватало этой жертвы — и теперь я снова силен, как прежде. Что это торчит в моей голове? Что это светит мне в глаза? Здесь слишком тесно! И самое главное — где мой лук?!

Саркофаг будто взорвался изнутри. Его стенки треснули, хвост, опутывающий Молоха, развернулся, выпуская его словно из кокона. Что–то громко и ярко заискрило у него в голове, когда он поднялся во весь свой многометровый рост, распрямляя свои застоявшиеся конечности; все шесть его гибких рук и ног описали вокруг тела несколько взмахов, напоминающих движения ушу.

Алексей, широко раскрыв глаза, смотрел на происходящее, не в силах сдвинуться с места. Молох остановил на нем свой взгляд, коротко рыкнул и нагнулся за луком…

На экране монитора одно за другим исчезали «паучьи гнезда». Интернет умирал; рождалась новая сила, Но Бессонов этого уже не видел.

Стрела Молоха нашла его первым.

— Денек–то серый, — покачал головой Проскурин, выглядывая из окна. — В самый раз. В такой день и люди на улице все одинаковые, незапоминающиеся…

Он оглянулся в комнату, словно к собеседнику — но там никого не было. Пустые стены, обои, не прикрытые ничем, кроме пыли, ни единого шкафа или тумбочки — только лишь брезентовый раскладной стул и прислоненная к нему массивная винтовка с накрученным глушителем и огромным снайперским прицелом. Рядом на полу — футляр, по форме напоминающий гитарный. Раскрыт, обнажая поролоновые формованные подушки с углублениями.

Проскурин подошел, присел на корточки, погладил приклад, довольно покачал головой:

— Умеют же, когда захотят…

Поднявшись, он посмотрел на наручные часы, нахмурился, вспоминая что–то, от чего лицо помрачнело, прошептал несколько слов себе под нос — еле слышно, доверяя самому себе лишь шевеление губ. Паранойя киллера.

Из кармана появилась пачка сигарет, через пару секунд облачко дыма поднималось к потолку, заставляя Проскурина блаженно щуриться, провожая их взглядом.

— У нас еще в запасе четырнадцать минут, — напел он строчку из известной песни, закинул сигарету в самый угол рта, чтобы дым не попал в глаз, после чего аккуратно начал отвинчивать глушитель. Отлично смазанная и великолепно подогнанная механика винтовки ни единым звуком не отозвалась на это. Следом за глушителем в футляр от гитары улегся прицел стоимостью в двадцать пять тысяч долларов.

На дворе было 15 марта 2005 года. Утро. Время у Проскурина еще было.

Будильник доставуче влезал в мозги своим кукареканьем. На экране телевизора медленно ползли титры. Мещеряков с трудом открыл глаза и воткнул взгляд в проплывающие строчки. На заднем плане играла какая–то энергичная музыка, явно американского толка; все казалось мутным, словно сквозь пелену дождя.

Проведя рукой по глазам, Мещеряков попытался смахнуть туман — удалось. То ли слезы, то ли пот, то ли еще какая гадость, сразу и не разберешь.

— Витек, подъем, — шепнул он себе. — Работа не ждет…

Он сел на диване, на котором провел в полусидячем положении последние примерно пять–шесть часов, и свалил с журнального столика коленками пару пустых пивных бутылок. Погуляли вчера на славу…

Наружу просилась съеденная вчера вечером еда. Виктор поискал глазами под столом, нашел недопитую бутылку водки, по–быстрому опрокинул остатки в стакан, зажал ноздри пальцами, словно собираясь нырнуть. Водка с большим трудом протиснулась в раскаленное горло; с еще большим трудом, в несколько глотков, воцарилась в желудке.

— Ждем двадцать минут, — боясь разжать зубы, сказал Мещеряков. Спустя некоторое время он почувствовал, как в синапсах началась борьба между метаболитами алкоголя вчерашнего и чистым этанолом сегодняшнего. Спирт выигрывал.

Дрожь в руках постепенно прекратилась, да и зрение вернулось окончательно. Захотелось расправить плечи, вдохнуть полной грудью.

— Не за то отец сына бил, что сын пил, а за то, что похмелялся… Тревожный симптом, черт его дери, — нахмурил брови Виктор. — Ну, да ладно. Пора и за работу.

Он обвел глазами захламленную после вечеринки комнату, выхватывая прояснившимся глазом то, что могло хоть каким–то образом напомнить ему о том, что же здесь было.

На кресле у окна висела кожаная куртка — явно чужая, Мещеряков отродясь «косух» не носил, не по карману было.

Чья?

На подоконнике — несколько высоких пустых коктейльных стаканов с торчащими из них трубочками. Судя по остаткам засохшей пены в них — кто–то здесь вчера проявлял чудеса барменской работы.

Кто?

В кресле напротив дивана — небрежно разбросанные журналы. «Пентхаус», «Плейбой» и еще что–то то ли на японском, то ли на китайском. Среднее между порно и элитной модельной тематикой. Страницы открыты достаточно вызывающие…

— Чего здесь было? — вслух спросил Виктор к тому времени уже окрепшим голосом. — Вроде не очень все плохо, и тем не менее — сколько нас и кто с кем?…

Тяжело вздохнув, он приподнялся на диване, оценил силы и встал. Комната заходила ходуном, оконный проем качнулся пару раз из стороны в сторону, после чего все воцарилось на свои места. Он оглянулся по сторонам — теперь уже не из любопытства, а прицельно. Глаза скользили поверх всего бардака, что царил в квартире — и, наконец, выхватил среди хаоса ноутбук. Компьютер, закрытый и готовый к употреблению в любую секунду, сиротливо ждал на полу у батареи отопления в дальнем углу комнаты. Судя по всему, Мещеряков предусмотрительно опустил его как можно ниже, чтобы в порыве релаксации не свалить на паркет.

— Дельная мысль, — похвалил сам себя Виктор, приблизился к любимой машине и, присев на корточки рядом с ней, нежно погладил «Compaq». Тонкий, изящный — он совсем не подходил к той обстановке, что окружала его в настоящий момент. Пальцы аккуратно поднырнули под него, подняв в воздух.

— «Девочка, живущая в Сети…» — почему–то пришло на ум что–то из прошлого. — Или мальчик, — он посмотрел в зеркало у себя за спиной, с пониманием провел рукой по щетине, выросшей за последние пару дней разгульной жизни (но не забывая при этом контролировать ноутбук, оставшийся на время в ведении другой руки).

На дворе было 15 марта 2005 года. Утро. Время у Мещерякова еще было. Он положил компьютер на диван и стал вспоминать, где же у него бритва.

Красивый золотистый локон аккуратно сбегал вниз, к капле микрофона. Каждое движение головы заставляло его искриться. Тонкие пальцы с длинными ногтями периодически поправляли волосы, однако поделать с этим непослушным локоном ничего не могли — он снова и снова оказывался поверх дужки, трепеща при каждом произнесенном слове.

— …Повторяю — контроль объектов «А — сто два» и «А — сто восемнадцать» продолжается без особенностей, — локон вздрогнул, слегка отброшенный дуновением воздуха с ярко красных губ, очерченных коричневым карандашом. — За истекшие сутки только у «сто второго» есть информация, требующая реакции «команды двести». Информация прошла по цепи, бригада работает. «Сто восемнадцатый»… (тут обладательница достаточно высокого голоса игриво вздыхает) — у него пока все спокойно.

Пальцы вновь отводят локон в сторону, потом рука ныряет в маленькую дамскую сумочку на спинке кресла, наружу появляется зеркальце размером меньше ладони, начинается процесс исправления огрехов, которых никакой обычный человек заметить не в состоянии.

— Черт возьми, — шепчет женщина, отведя микрофон в сторону, — как все надоело… Так, «сто восемнадцатый» что–то затеял, — внезапно отмечает она краем глаза, взглядом, брошенным поверх зеркальца, не замечая, что микрофона нет рядом с её точеными губами. — Что–то он там задумал…

И руки продолжают наносить тени туда, где их и так, вроде бы, достаточно. На лицо падают блики от мониторов, которых вокруг женщины четыре. На двух из них отмечается какое–то движение, один отключен, на последнем застыла неподвижная картинка.

— Эй, мальчик, — она кивает монитору, словно живому существу. — Ты куда? Черт возьми, опять у него проблемы со спиртным…

На дворе было 15 марта 2005 года. Утро. Времени у «золотистого локона» всегда было предостаточно.

Четверо в униформе приблизились к высокому, едва ли не тридцатиэтажному зданию в центре деловой части города. Трое из них непрерывно крутили головами по сторонам, время от времени являя внимательным прохожим тонкие провода наушников, прячущиеся под воротниками; четвертый шел уверенно, сжав челюсти и играя желваками на скулах.

Остановились у центрального подъезда. Головы на мгновенье у всех четверых поднялись вверх, оценивая высоту здания.

— Новый офис «Газпрома», — произнес один из них, будто для других это было тайной. — Как передала «Элис», он поднялся на двадцать четвертый этаж, предъявив все пропуски, какие только возможно. Именно по этой самой причине и прошла «команда двести». Мы должны быть рядом.

Главный кивнул — начальственно, ободряюще. Посмотрел на часы, прислушался к еле слышному фону в своем наушнике, кивнул снова. Все четверо переглянулись между собой в ожидании команды. Команды не было. «Элис» искала в сумочке помаду.

Проскурин поднимался на скоростном лифте. Перекрестия арматур мелькали со всех сторон с огромной быстротой, отмечая этажи. Спустя минуту скорость упала, лифт притормозил на двадцать четвертом этаже, двери с шипением открылись.

Человек с гитарой шагнул в огромный холл, на противоположной стороне которого светилась оранжевым светом эмблема «Газпрома». Огромный факел с вечно трепещущим языком пламени. Проскурин понимающе покачал головой, осмотрелся и вспомнил схему расположения служебных помещений. Где–то в правом коридоре была комната 2415 — единственная комната на этаже, окна которой выходили на здание «Объединенного сибирского банка», где двумя этажами ниже в своем офисе сидела цель.

В комнате никого не должно было быть. Проскурин вздохнул, показал сидящему несколько в стороне от лифта охраннику пластиковую карту с неограниченным доступом, последовал его молчаливому приказу провести ей по опознавательному устройству и после нежного гудка, сопровождающегося зеленой вспышкой, смело пошел по коридору.

— Цель оправдывает средства, — бурчал он себе под нос лозунг иезуитов, вспоминая количество нулей после цифры «два» на своем счету, появившихся там в качестве предоплаты. — Один выстрел — и можно остановиться… Приостановиться… Лет на пять.

Почувствовал скрытый смысл во фразе, усмехнулся, поправил сам себя:

— На пять лет спокойной жизни где–нибудь у экватора.

«Гитара» приятно оттягивала руку. Проскурин шагал, глядя прямо перед собой, но не забывая отмечать боковым зрением номера комнат. На часах было уже почти десять часов утра. Его цель войдет в офис через четыре минуты.

Побриться Мещерякову не удалось. Едва он намылил щеки и нащупал рядом с собой станок для бритья, как внезапно в его мозги, осветленные этиловым спиртом, ворвалось решение задачи, которую он решал последние пять дней. Он замер с «Жилеттом» в руке и уставился на свое собственное отражение в зеркале.

— Чего? — спросил он сам себя, словно ответ нашептал ему кто–то в ухо. — Как–как?

И он, отшвырнув станок в ванну, схватил полотенце и, на ходу вытирая лицо, рванул к ноутбуку. Компьютер он поставил на столик, смахнув с него все, что оставалось от ночного борделя, на пол, не обращая внимания на бьющиеся фужеры и рюмки — только лишь оглянулся, чтобы не сесть на осколки. Из–под дивана на свет был извлечен кабель «выделенки», экран засветился; Виктор наощупь воткнул шнурок в разъем.

— Сейчас… Сейчас. — говорил он сам себе. — Я не забуду. Я не забуду…

Пальцы легли на клавиатуру. И в консоли стали послушно набираться команды.

— Давай–давай, — возбужденно шептал он сам себе, совершенно не глядя на клавиши. — Цель оправдывает средства…

И он не чувствовал, что эта фраза невидимым образом связала его с человеком, идущим мягкими шагами по коридору двадцать четвертого этажа «Газпрома» со снайперской винтовкой в гитарном футляре.

«Элис» откинулась в кресле, одним глазом глядя в мониторы перед ней, другим — в маленькое зеркальце, в котором отражалась её неподражаемая внешность. Если бы Марк смог увидеть её сейчас… Еще два часа смены, и она встретится с ним, и уж тогда он точно не устоит. Вот только еще маленький штрих здесь… И вот здесь…

Она протянула руку к столу, на котором лежала косметика (если бы только старший смены узнал об этом факте!), нащупала тушь для ресниц и тут же уронила её на пол. Делать сразу несколько дел оказалось не под силу.

Быстро взглянув на мониторы, «Элис» убедилась в том, что на них все в порядке, потом наклонилась за тушью, укатившейся на метр, и быстро выпрямилась. И только через пару секунд поняла, что на одном из мониторов что–то изменилось.

Точно. У номера «А-102». Коридора больше не было. Какая–то комната. Маленькая, без людей. Он куда–то зашел.

Куда?

Сердце бешено заколотилось. Она только что проспала самое главное — она не отследила маршрут. «Команда-200» ждет её указаний у входа в здание. Но каких указаний? Все, что у нее есть — это номер этажа и поворот в правое крыло.

«Элис» заметалась. Счет шел на секунды. И она крикнула в микрофон.

— Команде–двести — экстренный подъем! Двадцать четвертый этаж, правое крыло, комната… (тут она на мгновение запнулась)… Комната двадцать четыре шестнадцать! Захват!

Комната, названная ею наугад, была совсем рядом с той, куда вошел Проскурин — ох, уж эта ирония судьбы! Вот только выходила она на другую сторону…

И когда на экране монитора руки установили оптику на винтовку, она едва не закричала. «Команда-200» мчалась к Проскурину на скоростном лифте, не зная, что в комнате 2416 никого нет.

Мысль о том, что можно отмотать назад запись того, как снайпер шел по коридору, так и не пришла ей в голову.

У Мещерякова пересохло во рту, но он не замечал этого. Шершавый язык царапал изнутри щеки, но Виктор, весь поглощенный процессом, не обращал внимания на такие мелочи. Ладилось не то, чтобы все — нет, конечно. Но основные этапы, на которых он застревал в течение всего последнего времени, были пройдены гладко, как на тренировке. Да это и была, в сущности, тренировка — тот сайт, что пытался сейчас взломать Мещеряков, существовал только у него на компьютере, смоделированная идеально защищенная система. Пока все, что он делал, было, по сути, пробой пера — хотя цель существовала и в реальности…

Через сорок минут все было закончено. Сервер был взломан, достигнут неограниченный доступ, получены все права и привилегии. Мещеряков сжал и разжал несколько раз кулаки и откинулся на диван.

— Я, конечно, не гений, — сам себе сказал он, — но что–то в этом есть… Определенно.

Он встал, прошелся по комнате из угла в угол несколько раз, вспоминая все свои предыдущие неудачные попытки — и ошибки выстроились сами собой в логическую цепочку; он нашел тот момент, ту развилку, на которой свернул на неправильную дорогу — и вспомнил, почему это случилось.

Очередной звонок в дверь. Очередная компания, еще пара десятков литров пива, девчонки, музыка, релакс… Не в первый раз подобное времяпрепровождение выбивало его из колеи. Вот и тогда — он второпях пошел другим путем, как Володя Ульянов. Только путь был неправильным — принципиально.

И он решительно направился на кухню, взял пластиковый пакет и принялся собирать в него пустые бутылки. Целые и битые, пивные и коньячные — господи, да сколько же их было! Мещеряков находил их повсюду — в комнате и коридоре, туалете и ванной, спальне и балконе. Было непонятно — то ли так много было друзей, то ли они не знают меры в спиртном. Что–то подсказывало ему — на какое–то время подобные вечеринки отменяются.

От подобного рода занятий становилось не по себе. Мещеряков вдруг оценил масштабы происходящего и цену собственной жизни. В свете той задачи, которую он только что решил, явно хотелось начать все с нуля. Вот только выбросить эти бутылки к чертовой матери в мусоропровод и приступить к осуществлению своей мечты!

«На свободу — с чистой совестью!» — вдруг вспомнился ему плакат, который он читал в течение трех с половиной лет по шесть раз в день. Больше такого не повторится. Его не поймают. Он сделает это в последний раз в своей жизни — потому что потом ему никогда не понадобятся деньги. НИКОГДА.

И когда пакет с бутылками забряцал в мусоропроводе, Мещеряков уже одной ногой стоял на Гавайских островах.

Проскурин аккуратно закрыл за собой дверь. В комнате было пусто, как ему и обещали. Ничего особенного, маленькое служебное помещение с одним столом у окна и небольшим книжным шкафом, наполовину заставленным журналами. Нечто вроде библиотеки для Ли Харви Освальда.

Футляр он положил на стол. Защелки сухо треснули, оружие показалось на свет. Проскурин аккуратно взял в руки саму винтовку. Поставил её к стене, подошел к окну, выглянул в него, отсчитав на соседнем здании три окна от левого угла на двадцать втором этаже. Там ровным светом горели лампы дневного света, освещая стол у окна. Человек, нужный снайперу, уже был на месте, разговаривая с кем–то по телефону.

— Добрый день, — тихо сказал Проскурин. — Добрый день… Господин Кеннеди.

Потом он взял в руки глушитель и приладил его на место. Ствол, выросший сразу на двадцать сантиметров, зрительно удлинил винтовку, как высокий каблук удлиняет женскую ногу.

Время шло, отщелкивая на его счет очередные сотни долларов. Прежде чем установить оптику, Проскурин подошел к окну, изучил систему защелок на пластиковой раме, аккуратно ослабил их, не открывая до конца

— Еще успею, — сказал он сам себе, зная, что шум улицы, ворвавшийся сюда раньше времени, мог привлечь проходящих по коридору охранников, да и просто служащих компании. Потом взял тяжелый и одновременно изящный прицел в руки, опустил его на полозья вдоль винтовки, сделал несколько нужных движений, и негромкий щелчок подтвердил, что оптика на месте и надежно зафиксирована.

Последней из футляра была извлечена тренога — тонкая, похожая на паучьи лапки. Проскурин поставил её на стол, установил поверх винтовку, закрутил два стопорных винта, проверил, как оружие плавно качается в балансире треноги и отпустил приклад.

— Дело за мелочами, — он, как заправский игрок в бильярд, извлек из маленького пакетика в нагрудном кармане мелок, натер им ладони и надел медицинские перчатки.

— Я готов, — произнес он с уважением к самому себе, подошел к столу и отпустил защелки рамы. Она медленно крутанулась на шарнирах, впуская внутрь свежий осенний ветер, гудки машин и шум ветра. Проскурин принес из шкафа пачку журналов, установил на нее треногу и приладил приклад к плечу.

В прицеле показалась голова мужчины в офисе напротив. Пару раз, поудобнее устраиваясь, снайпер терял его из виду, но к концу минуты, потраченной на прицеливание, понял, что же ему мешает. Ветер.

Глаз, оставшийся без работы, заливало слезами от ветра, врывающегося в окно. И тогда Проскурин достал из футляра обруч с «защитником», надел его на голову и опустил планку из черного пластика на глаз.

На ПРАВЫЙ глаз.

Он был левшой.

Когда «Элис» это осознала, было уже поздно. «Команда-200» вышибла дверь в комнату 2416. Конечно же, там никого не было.

И «золотистый локон» поняла, что только что потеряла работу.

Дверь Виктор для надежности закрыл на все замки, а не как обычно — защелкнулась, и все. Два врезных, один накладной. И цепочка — звенья толстые, как на ротвейлера.

Вернувшись к столу, он внимательно осмотрел рабочее место, критически отметил, что не сумел убрать все осколки от бутылок, мелочь все–таки осталась, поблескивая с пола алмазными крошками.

— Работа требует комфорта, — уверенно произнес он. — Тем более — та, что предстоит мне.

И он, включив пылесос, собрал все с такой тщательностью, с какой до этого дня разве что вычищал свой винчестер от всякого дерьма. Потом сел на диван, подтянул столик поближе и уставился на экран.

— Никогда не любил передачу «Кто хочет стать миллионером», — заявил он работающему ноутбуку. — Такая чушь! Чтобы им стать на самом деле, надо кое–что уметь и применить это умение в единственно возможный момент своей жизни. Этакая способность схватить удачу за хвост — после предварительной тренировки.

И он вышел в сеть через цепочку анонимных прокси… Через двадцать минут написанная им самим программа сумела отследить самые большие денежные перемещения в пространстве бывшего Советского Союза за последние трое суток.

— Так–так, — хмыкнул Виктор, шаря глазами по списку. — Прощай, тайна денежных переводов. Привет, уважаемый сервер Центробанка. Да не тот, который для всех, нет — тот, который только для меня. Теперь — для меня. «Храните деньги в сберегательной кассе, там от них никакого толка…» К примеру, вот этот перевод — на два с половиной миллиона рублей. Из недр якутских приисков в самый центр банковского дела — в Москву…

Потом еще и еще, десятки, сотни денежных операций, прошедших через Центробанк. Мещеряков владел такой информацией, за знание которой ему грозило сразу десять способов смертной казни один за другим. Весь валютный и рублевый оборот Российской федерации, мечта каждого хакера и вора по–крупному.

А Мещеряков к тому времени, забыв от адреналинового взрыва о своих недавних заповедях, был уже изрядно пьян после трех бутылок пива, найденных в пределах досягаемости правой руки. Голова, запрокинутая на спинку дивана, мягко покачивалась из стороны в сторону в такт напеваемой им песенки из какого–то старого сериала.

А где–то в нескольких километрах от него четверо человек в униформе, задрав головы вверх, разглядывали высокую призму небоскреба…

Блестящая лысина ярко блестела в лучах ламп дневного света. Проскурину на ум пришла какая–то дурацкая реклама шампуня от перхоти, потом вспомнилась шутка про гильотину, и напоследок, уже перед самым выстрелом, он вдруг понял, что все на самом деле так, как в той шутке — только гильотина с оптическим прицелом, достойным телескопа «Хаббл».

В чем провинился этот человек? Кому мешал и чем? Стоит задуматься об этом хотя бы раз — и с работой киллера можно завязывать. Это все равно что наемному убийце начать соблюдать закон о наемном труде. И тем не менее — какого черта кому–то захотелось пустить пулю в лоб этому лысоватому здоровяку, да еще не простую пулю, а разрывную?

Палец, наученный годами опыта в горячих точках, полз к спусковому крючку медленно и неуловимо. Ветер, наконец–то, оставил в покое правый глаз; слезы высохли на щеке шероховатой, стягивающей кожу полосой. Дыхание выровнялось, стало практически поверхностным; сердцебиение перестало ощущаться. Физически организм снайпера превратился в камень — и только незаметное движение указательного пальца говорило о том, что он жив.

Пару раз мелькнула мысль: «В голову или в сердце?» Отогнал, как назойливую муху. В грудь стрелять не имело смысла исходя из вероятности смертельного исхода. Только в голову. Такая пуля, как у Проскурина, не просто проделает в ней дырку, а снесет с плеч к чертовой матери. Хотя и грудь пострадала бы по полной схеме — словно через нее протащили бы телеграфный столб… Все, пошли прочь, поганые мысли!

И когда палец коснулся спускового крючка — где–то в коридоре раздался крик и с грохотом вылетела дверь. Совсем рядом; Проскурин даже решил, что дверь именно в его комнату, настолько все было громко и внезапно. Спустя секунду все стало на свои места — его кто–то вычислил, но ошибся дверью. Он глубоко и медленно вздохнул, вновь пристраивая глаз к резиновому уплотнителю на прицеле. Работа должна быть сделана. А уж путь к отходу он найдет.

Старший группы, особо не разбираясь, сшиб вставшего на пути охранника этажа, даже забыв предъявить ему хоть какой–то документ. Когда «Элис» командует: «Захват!», времени на это уже не остается. Парень в голубой униформе отлетел в сторону, сшибая на своем пути уютные маленькие креслица, расставленные в холле для отдыха, и напоследок влетел в фонтанчик, разбив о него бровь. Вода немедленно окрасилась кровью.

Группа ворвалась на этаж, достав оружие еще в лифте. Пистолеты стволами вверх, рукояти прижаты снизу ладонями левой руки. Направо они рванули, не сговариваясь — сейчас они были одним целым, роли расписаны заранее, на много подобных эпизодов вперед. Ковровая дорожка стелилась им под ноги геометрическим узором. Номера комнат мелькали, словно кадры мультфильма.

Не добегая метров десять, они резко сбавили шаг, на ходу ставя дыхание — старший сделал небольшую петлю, после чего вышел точно к нужной двери, ударил в нее ногой и через плечо вкатился внутрь. Второй и третий номера ворвались следом за ним, четвертый встал спиной к косяку, внимательно оглядывая коридор и прислушиваясь к тому, что происходит внутри.

Из комнаты донеслись ругательства и женские вопли. Потом крик старшего:

— Всем — МА–А-ЛЧАТЬ! «Элис», ты слышишь меня, «Элис», твою мать, здесь никого нет! Только девчонки какие–то, бухгалтерия! Где он?

В наушнике слышались только всхлипывания и быстрый стук клавиш. Офицер постучал по наушнику, еще пару раз крикнул «Элис!», когда из коридора послышался сдавленный шепот:

— Двадцать четыре пятнадцать… Звук спускового механизма.

Проскурин, отвлекшись единожды, не мог позволить себе такую роскошь повторно. Поэтому женские крики из комнаты напротив не вывели его из равновесия. Только лишь губы немного раздвинулись, обнажив сжатые от обиды за проваленную работу зубы.

Он вновь установил расслабленный было палец на место, убедился в том, что цель по–прежнему за столом. Спустя мгновенье все было кончено.

Глушитель сухо и аккуратно выпустил маленькое колечко дыма, моментально унесенное ветром, в плечо стукнула несильная отдача, смягченная гасителем. Разрывная пуля умчалась к цели, неся на своем кончике смерть. Человек в офисе напротив внезапно превратился в непонятную обезображенную фигурку, у которой вместо головы бил кровавый пульсирующий фонтан, быстро теряющий свою силу. Проскурин оторвал глаз от прицела, поставил винтовку к столу, скинул с головы обруч и, убедившись в том, что пуля достигла цели, выхватил из кармана передатчик. Маленький, с пачку сигарет блок, в котором с одного конца была вставлена его опознавательная карточка со всеми данными для перевода денег; на другом — кнопка и светодиод.

Нажал. Диод вспыхнул ярко–зеленым светом. Информация об окончании операции ушла к заказчику. Сейчас на его счет будут переведены оставшиеся пятьдесят процентов суммы, положенной ему за работу. О результате выстрела они узнают из вечерних газет — все по–честному.

Проскурин вышвырнул этот приборчик за ненадобностью в окно, услышав через пару секунд, как он взорвался несколькими этажами ниже. Потом с тоской взглянул на винтовку, которая была просто идеальным оружием для киллера, вытащил из–за пояса пистолет и приготовился прорываться.

Слишком уж хотелось воспользоваться той суммой, что сейчас перетекает на его счет.

И когда он сделал первые шаги к двери, она вылетела ему навстречу, выбитая профессиональным ударом.

Список становился похожим на плей–лист. Кто, куда, сколько, когда… Взгляд Мещерякова, временами проясняющийся, временами ускользающий куда–то в сторону, из–за чего телевизор напротив казался уходящим в дальнее плавание, причем не один раз, а сразу несколько… Удержать перед глазами точку оказалось задачей трудной, но, в общем–то, разрешимой. Наконец, фокус восстановился, глаза впились в экран. Он внезапно вскочил, рванул в ванну, сунул два пальца в рот…

Потом долго полоскал голову под струей холодной воды, приходя в себя. Мысли сбились в кучу, не давая справиться с ними. «Что там… такое?..» — думал он, вспоминая, что же заставило его сделать то, что он сделал. Не просто так он решил протрезветь по известному со студенческих времен рецепту. Что–то подтолкнуло его к этому.

Продолжая опираться обеими руками на ванну, он с трудом повернул голову в комнату. Капли воды стекали по лицу, по шее, по спине. Дрожь била его тело — размашистая, крупная; зубы стучали, как от сильного мороза или ОРЗ.

Ноутбук, повернутый к нему сейчас обратной стороной, притягивал его. Манил, как манит заряженного на самоубийство человека край подоконника или омут в пруду. Надо было найти в себе силы оторвать руки от ледяного чугуна и вернуться на место. Надо…

Несмотря на обилие воды вокруг, во рту пересохло. Шершавый язык облизал шершавые губы, только лишь не прилипая к ним — было ощущение наждачной бумаги. И еще казалось, что жизнь изменилась — бесповоротно. Вот только не понятно пока, в какую сторону.

Мещеряков наощупь нашел кран, закрутил, напоследок плеснув в лицо еще немного воды и даже не позаботился о том, чтобы вытереть голову. За ним в комнату потянулся мокрый след — цепочка крупных капель и влажные отпечатки.

Виктор с трудом сдерживал зевоту, внезапно навалившуюся на него. Ему вдруг показалось, что там, на экране, приговор. Не больше, не меньше. Каждый шаг давался ему со все возрастающей тяжестью. Наконец, он приблизился к столику настолько, что мог взглянуть на экран сбоку. И, конечно, ему это не удалось.

Блики матрицы, играющие во всех цветах какой–то перламутровой радуги, не давали разглядеть ничего, кроме намеков на открытые окна. Мещеряков отвернулся на пару секунд, потом резко шагнул к дивану и опустился на него, едва не раздавив оставшиеся в живых пружины. Экран оказался прямо перед его глазами.

И опять к горлу подкатила тошнота. Внезапно ощутив дрожь и покалывание в кончиках пальцев, в затылке и где–то в глубине живота, Мещеряков вдруг испугался того, что теперь так будет всегда при взгляде на компьютер. Но страх был мимолетным, заставившим только лишь сердце забиться быстрее. НО ОН ИМЕЛ ПОД СОБОЙ ВСЕ ОСНОВАНИЯ.

На экране в списке совершенных денежных операций, над которыми и собирался, собственно, поработать Виктор, была маленькая деталь, сразу же приковавшая внимание опытного хакера. Напротив одного перемещения за сегодняшний день стояло сообщение «Не завершено». Двести тысяч долларов, висящих в воздухе.

Транзакция не имела права остаться незавершенной. По определению. Но эта — осталась. По–видимому, существовали какие–то условия для подтверждения, и эти условия либо не прошли, либо о них просто забыли. Кто–то должен был закрыть канал — или взять деньги на одном его конце, или оставить на другом. Кто–то… Кто–то…

Мещеряков внезапно понял, что у него во рту слишком много слюны. Через несколько секунд он, перегнувшись через край ванны, поливал её желудочным соком, с трудом удерживая себя на краю сознания.

Призрак денег, которые надо было только взять, выворачивал его наизнанку.

Он упал на пол ванной комнаты, полностью истощив свои силы. Живот болел, словно разрезанный надвое. Виктор молил только об одном — чтобы больше ничего с ним не происходило. И тогда он сумеет, он найдет силы.

Постепенно дыхание выравнивалось, как у снайпера перед выстрелом. И снова его судьба незримо пересеклась с судьбой киллера, который в это мгновенье превратился в камень…

Та часть косяка, в которой была «собачка» замка, взорвалась мелкими кусочками пластика — так силен был удар. Какие–то крошки и осколки пронеслись совсем рядом с лицом Проскурина. Дверь распахнулась в одно мгновенье, ударилась о стену и уже готова была закрыться снова, как в плохих комедиях, однако вовремя подставленная тренированная нога утвердила разболтанную створку в открытом состоянии.

Проскурин, не задумываясь, выстрелил в проем, даже не обратив внимания на результат — ему был важен грохот, производимый пистолетом в маленьком тесном помещении. Тот, кто выбивал дверь, вкатывался внутрь кувырком через плечо; в комнате напротив внезапно оборвался один из девичьих криков.

— Сука, — раздался то ли шепот, то ли сдавленный крик откуда–то из коридора. Проскурин каким–то чудом сумел угадать, что сейчас будет выстрел, нагнулся к полу, туда, где пытался вскочить старший, первым ворвавшийся в комнату. Из–за двери выскочила фигура в камуфляже, держа на вытянутых руках пистолет. Рвануло тихое пламя, со звоном отправляя в долгое путешествие вниз осколки оконного стекла.

Киллер почувствовал, что его ствол уперся во что–то мягкое и напружиненное, нажал на курок. Офицер, не успев подняться из кувырка, отлетел обратно, с криком зажимая простреленный живот.

Третий участник вынырнул с другой стороны дверного проема на уровне колен, стреляя как–то боком, почти падая на плечо. Нестерпимо зажгло чуть пониже правого колена; потеряв опору, Проскурин из последних сил рванул себя за шкаф с журналами, не удержался, потянул на себя дверцу; легкая конструкция, будто бумажная, повалилась поперек комнаты, создав временную баррикаду. Еще две или три пули пробили несколько полок, застряв в бумажных стопках, перетянутых веревками.

Снайпер выстрелил наугад, выставив руку с оружием поверх шкафа, не попал ни в кого, понял, что оказался в западне. На мгновение все стихло; отчетливо стали слышны громкие стоны раненого офицера, потом что–то зашуршало — его пытались вытащить.

— Врешь… — зашептал Проскурин, разглядывая простреленную голень правой ноги. Кровь текла совсем чуть–чуть, лишь окрасив штанину, но боль при каждом движении была нестерпимой. — Мы еще посмотрим…

И тут он понял, что его винтовка — ЕГО ВИНТОВКА! — стоит в одном шаге от него, прислоненная к столу.

И в ней еще четыре разрывных патрона.

На экране монитора было видно, что выстрел состоялся. В какой–то момент времени изображение вздрогнуло — ровно настолько, чтобы «Элис» поняла, что снайпер, находящийся в состоянии полного оцепенения, нажал на спусковой крючок. Потом черный квадрат внезапно исчез, Проскурин развернулся к двери, что–то вытащил из кармана — что–то маленькое, засиявшее зеленым светом.

В наушнике звучал крик старшего «команды-200»: «…Здесь никого нет!» Еще бы ей этого не знать. Но ответить она не могла — ей просто нечего было сказать. И только шепот четвертого номера подсказал ей, что снайпер находится в комнате напротив.

Тем временем на мониторе появилась винтовка, прислоненная к столу вместе с расставленной треногой, потом грохот сказал «Элис», что ребята пошли на контакт. Грохнул выстрел, зазвенело стекло. Над монитором в четырех квадратах с номерами замигала красная лампочка над «единицей». Офицер ранен.

Она видела, как Проскурин потянулся за винтовкой. Пальцы сами скользнули на клавиатуру. Она и так уже слишком много сделала ошибок, надо исправить хотя бы одну.

И вдруг она поняла, что где–то совсем рядом, на другом экране, происходят вещи, которые могут помочь. Если не ребятам в небоскребе, то хотя бы ей самой.

Сейчас главное было — СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ. Не ошибиться. Не подпустить к себе контролеров второго уровня — ведь она точно знала, что где–то сейчас сидит человек, который смотрит за ней. Она никогда его не видела, зная о его существовании ровно столько, сколько знают дети про Деда Мороза.

И она, не отрывая глаз от соседнего монитора, набрала на терминале команду.

«А-102: Delete».

И нажала «Enter».

Из ванной комнаты он выполз на четвереньках. Голова, опущенная вниз, болталась, как у тряпичной куклы. Ладони шлепали по паркетному полу, не в силах удержать слабеющее тело, но каким–то чудом Виктор не падал. Постепенно он набирал силы, в ушах прекратился противный звон, окружающие предметы из зеленых становились многоцветными, обычными.

Добравшись таким образом до дивана, Виктор не стал на него взбираться — просто положил голову на руки и чуть не отключился, хотя забытье накатывало на него волнами, да такими сильными, что как он остался на плаву, было непонятно даже для него самого.

— Надо встать, — шептал он, уговаривая себя. — Чертово похмелье!..

Как каждый на его месте, он в тысячный раз в своей жизни зарекся не брать в рот ни капли, после чего подтянулся на руках и грузно сел на диван.

— Если я сейчас поворачиваюсь, и там — «Complete», я иду жрать свою блевотину, — вздохнул он и повернул голову к экрану.

Все было на своих местах.

Двести тысяч долларов по–прежнему не принадлежали никому.

Мещеряков собрал в кучу остатки разума, глубоко вздохнул и стал вникать в суть проблемы. Приходилось оставить в покое все долгоиграющие способы заставить парализованную цепочку передачи денег заработать; надо было за короткий промежуток времени сообразить, как заставить эти доллары перемещаться в пространстве, причем туда, куда уже было надо ему, Виктору Мещерякову.

Очень быстро стало ясно, что трансфер не требовал ввода пароля. Складывалось впечатление, что транзакция ждет какого–то сигнала — не из Интернета, а откуда–то еще.

Виктор пожал плечами, потом пробился сквозь еще один слой защиты сервера и установил, что некоторые перемещения денег совершаются после обоюдного согласия сторон — каждый из участников подтверждает свое присутствие на одном из концов денежной цепочки, после чего происходит обмен информацией (похоже, очень кратковременный, вероятнее всего, радиосигнал).

Получалось так — где–то на краю земли в очередь поставлены двести тысяч долларов. Некто ждет контрольного сигнала, после чего деньги перетекают со счета на счет. Все зависело теперь от того, насколько быстро и ловко сумеет Мещеряков изменить условия выхода денег из виртуала за отпущенный ему отрезок времени.

Пальцы ловко и безошибочно зарегистрировали себе счет в одном из банков Москвы (на предъявителя); после чего в поля формы «Получатель» Мещеряков подставил вновь полученные данные. Оставалось дождаться окончания трансфера — и заказывать билет. Хоть куда.

— Господи, лищь бы получилось, — закусил губу Мещеряков, понимая, что долго находиться в подключении к такому всесильному серверу, как Центробанк, он не сможет. — Засекут ведь, гады, как пить дать…

Хуже некуда — ждать и догонять. Это он помнил с детства…

Винтовка была не предназначена для подобного вида стрельбы — тренога с грохотом проломила заднюю стенку шкафа, в теперешний момент оказавшуюся сверху и застряла в ней под каким–то немыслимым углом. Проскурин затрепыхался, как рыба, попавшая в сеть, стараясь хоть что–то изменить в сложившейся ситуации, но это ему не удалось. Ствол смотрел немного под углом вверх, даже не попадая в дверной проем. Чтобы выстрелить точнее, надо было открыться — тогда, приподнявшись хотя бы в полроста, он сумеет на качающемся балансире треноги опустить ствол.

Мысли пронеслись в его голове с огромной быстротой; снайпер выругался сквозь зубы и нажал на спусковой крючок — так, «для поддержания разговора». Глушитель, уже немного поврежденный первым выстрелом, издал довольно громкий шипящий звук; часть стены над дверным проемом с грохотом разлетелась, расширяя его до размеров Гулливера. Половину комнаты у выхода заволокло дымом.

Проскурин быстро поднялся на одно колено, прижал приклад к плечу и постарался выстрелить прицельнее — ствол описал какую–то замысловатую кривую, уперся в чье–то едва успевшее убраться с линии стрельбы тело в зеленой униформе. Выстрел.

Безрезультатно. Пуля умчалось сквозь обе открытых двери в комнату напротив, разнеся в клочья большой письменный стол. Там уже не кричали, слышался чей–то хрип, нельзя было разобраться, мужчина это или женщина, но Проскурин и не вдавался в подробности. Он просто проводил краем глаза вылетающую звенящую гильзу, прокатившуюся по полу, после чего вновь взглянул в дверь.

Из разрушенного проема в комнату влетела дымящаяся граната; едкая гадость, с шипением рвущаяся наружу из зеленой банки, напоминающей консервную, стала вползать в легкие, заставляя сгибаться пополам от удушья. Проскурин вытащил из кармана респиратор — простенький, тряпочный, рассчитанный именно на то, чтобы хоть чуть–чуть уменьшить концентрацию слезоточивого газа. Стало легче всего лишь на несколько секунд, он выстрелил несколько раз из пистолета наугад с правой руки, понимая, что игра проиграна, что он не выберется из этой западни, в которую угодил непонятно как.

Мелькнула мысль, что это постарался заказчик. Как близки были деньги, как близка удача…

И на этой мысли его голова внезапно вспухла изнутри, как воздушный шарик, подключенный к гелиевому насосу. Кожа лопнула в нескольких местах, обнажая костные швы на черепе; предсмертный хрип быстро затих на разорванных, как у Гуинплена, губах. А еще через секунду в правом глазу что–то заискрило и полыхнуло коротким огненным язычком. Мозги, высвобожденные наружу сильным ударом, разметало по стенам. Голова раскрылась, словно бутон распустившейся розы. Пальцы обеих рук в судороге свело, из винтовки полыхнул на этот раз достаточно громкий выстрел, выворотивший часть стены возле двери, пистолет сухо щелкнул, выдвинув ствол.

А потом то, что осталось от Проскурина, упало на шкаф, своротив оптику с салазок. Дым потихоньку рассеивался. Где–то далеко тихонько плакала женщина. «Номер второй» из «команды–двести» в ужасе смотрел на лужу крови, быстро увеличивающуюся вокруг трупа киллера.

Экран монитора, обозначенного как «А-102», заморгал. На нем воцарилось нечто черное, с проблесками каких–то синих молний. Через две–три секунды исчезли и они.

Объект перестал существовать.

«Элис» не знала, как это происходит. Их готовили к тому, что когда–нибудь им, контролерам первого уровня, придется выполнить то, что она только что сделала. Предполагалось, что это — крайний вариант развития событий. Предполагалось также, что подобный исход говорит только об одном — контролер ДОПУСТИЛ ОШИБКУ. Не сумел предусмотреть все возможные выходы из создавшейся ситуации. Не сумел спрогнозировать. Короче, проявил полный непрофессионализм, что автоматически отбрасывало его на много уровней ниже по служебной лестнице (не говоря уже о скамье подсудимых военного трибунала). Но почему–то это не пугало сейчас контролера первого уровня Елизавету Климову, позывной «Элис».

Все дело в том, что у нее была возможность набрать другую команду. Она могла просто нейтрализовать Проскурина, выключить его, как из розетки. Новая технология слежения за опасными преступниками–рецидивистами была развита крайне совершенно — видеокамера, трансплантированная на сетчатку правого глаза, давала возможность видеть все, что происходит в жизни преступника, его же собственными глазами, а набор встроенных в нее функций позволял удаленно манипулировать некоторыми важными участками мозга.

Не очень большое число людей с особо опасным криминальным прошлым (около ста–ста пятидесяти человек) были в течение примерно полутора лет подвергнуты процедуре внедрения устройства «Спайдер» на сетчатку глаз. Никто из них не знал, что с ними сделано — под различными предлогами они оказывались в тюремных больницах, им назначалось лечение, в результате которого преступники некоторое время находились в медикаментозном сне. Следов от внедрения прибора опытные врачи не оставляли. Тайна «Спайдера» была похоронена за множеством подписок о неразглашении.

Для наблюдения за всей той информацией, что непрерывным потоком полилась на видеомониторы и цифровые носители, был создан штат контролеров — людей с опытом работы с криминалитетом, обладающих хорошей психологической подготовкой, великолепной реакцией и способностью прогнозировать развитие ситуации. И контролеры следили за всем тем, что происходит, днем и ночью.

Они были со своими подопечными всюду — в тюремной камере, в парке, в кино, в постели, в ванной комнате и туалете, в такси, в лесу, в море. Таким образом было предотвращено достаточное большое количество преступлений на стадии организации; многие преступники возвращены в «привычную среду обитания» — на тюремные нары. Система работала, причем КПД её был достаточно высоким — однако люди, создавшие её, понимали, что самым слабым звеном, как всегда, является человек. Контролер. Поэтому с теми, кто вел слежение за своими подопечными, проводили многочисленные занятия по психологии, тренинги по поведению в сложных ситуациях, развивали время реакции, заставляли изучать оружие и жаргон, походки и лица. Постепенно они становились похожими на компьютеры — каждый из них отвечал за четверых человек, наблюдая за которыми, привыкал к их манере поведения, речи, к кругу их друзей и знакомых.

Разбуди их среди ночи — и они могли ответить на любой вопрос, касающийся объектов «Спайдера». НА ЛЮБОЙ.

Вот только женщина… Она всегда непредсказуема. И вряд ли большие дяденьки из Управления могли делать скидку на такие вещи, как косметика, флирт и легкомыслие. Женщина — всегда женщина. Даже если смотрит на мир глазами киллера.

И поэтому «Элис» не стала «выключать» Проскурина. Был другой выход.

«Номер два», еще не отойдя от внезапности случившегося, медленно натягивал резиновые перчатки. Ему предстояло до приезда опергруппы найти в той каше, в которую превратилась голова снайпера, все, что могло напомнить патологоанатому нечто неодушевленное.

— Почему? — глядя с омерзением на кровавый кисель, спрашивал себя «номер второй». — Нас ведь учили, что их «выключают»… Твою мать…

И он запустил руку в латексной перчатке туда, где приблизительно могли находиться глаза. Через несколько секунд его вырвало.

Командир, привалившись спиной к противоположной стене коридора, с перекошенным от боли лицом смотрел, как его подчиненный ищет «Спайдера». Точнее, то, что от него осталось. Секретность — превыше всего. И поэтому нельзя было вызвать «Скорую».

Когда «номер второй» нащупал в правой глазнице что–то, напоминающее металлического паучка размером с полсантиметра, командир был уже мертв. Боец оглянулся на него, словно ожидая от мертвеца каких–то распоряжений — их не последовало. Тогда он вытащил пистолет и прострелил и без того размочаленную голову Проскурина — как было сказано в Инструкции, выученной посильнее таблицы умножения. А потом, зажав в кулаке остатки «Спайдера», приказал выносить тело.

Когда стало ясно, что Проскурина надо убирать, «Элис» испугалась. Испугалась так, как никогда в жизни. Так уж получилось, что за свои три года в Конторе она не получила ни одного замечания — несмотря на свое любимое занятие (она обожала накладывать макияж именно здесь, за мониторами — у каждого свои недостатки). А тут сразу полный провал!

Когда она успела проворонить снайпера?! Стиснув зубы, она в панике искала выход. И тут её взгляд упал на соседний монитор.

На объект «А-118».

На Виктора Мещерякова.

И мир глазами хакера оказался ничуть не хуже.

Виктор незаметно задремал. «Поза кучера» оказалась чертовски удобной — когда–то давно, еще в институте, он занимался аутогенной тренировкой, стараясь с её помощью максимально расслабляться и впихивать в свою память как можно больше информации. С тех пор по старой привычке умудрялся засыпать сидя, свесив руки на бедрах, даже в самых непредсказуемых ситуациях.

Вот и сейчас — слишком велико оказалось напряжение. Слишком. Мещеряков не выдержал, машинально принял вбитую годами позу (он даже в зоне, после своего знаменитого одновременного взлома нескольких серверов Центра Управления Полетами, не забывал об этом увлечении молодости, обучив ему несколько своих близких товарищей, помогавших выживать в нечеловеческих условиях). Сон пришел практически сразу.

Легкое головокружение, покачивание из стороны в сторону (алкоголь давал еще о себе знать). Дыхание стало редким, глубоким. Виктор спал, и каждая клеточка его тела отдыхала, приученная к подобной релаксации. И только глаза — слегка раскрытые, все–таки оставшиеся внимательными, несмотря ни на что — смотрели в экран. Неподвижно и немного устало.

Компьютер застыл на столе в ожидании. Время, казалось, замерло.

Где–то далеко отсюда Проскурин застрелил офицера и с грохотом швырнул на пол книжный шкаф.

В далеком–далеком городе N человек, получивший входящий от Проскурина, пытался связаться со своим осведомителем в «Объединенном сибирском банке», чтобы проверить полученную информацию. Похожая на проскуринскую коробочка со светодиодом и кнопкой лежала перед ним на столе. Человек нервно постукивал «Паркером» по полированной поверхности стола, даже не предполагая, что все уже решено. Не им. И не снайпером. И не объектом с таинственным наименованием А-118.

Нашелся еще один человек, способный повлиять на эту игру.

И этот человек, тряхнув золотистым локоном, пододвинул к себе клавиатуру поближе, включив на мониторе Мещерякова увеличение.

Когда в офисе «Газпрома» загремели выстрелы, «Элис» поняла, что на экране рядом что–то происходит. Объект А-118 вел незаконную сетевую деятельность — то, ради чего она и сидела здесь. Несмотря на происходящее с Проскуриным — никто не освобождал её от обязанностей нейтрализовать и других своих подопечных в случае совершения ими противоправных действий. Она автоматически (тот самый автоматизм, которого так и не хватило при работе со снайпером несколько минут назад) приблизила стоп–кадр с экрана Мещерякова — и от обилия значков доллара у нее зарябило в глазах. Сброс стоп–кадра…

Проскурин сносит часть дверного проема своим первым выстрелом из винтовки, но «Элис» этого не видно, потому что снайпер разглядывает свою простреленную голень. И она произносит — быстро, шепотом — что–то вроде мольбы к подставленной ею «команде–двести».

— Продержитесь, ребята, еще пару минут…

После чего в её голове всплывают полученные знания по удаленному администрированию (недаром она всегда получала высшие баллы по работе с хакерами на тренингах по сетевой защите), и «Элис», вглядываясь в компьютер Мещерякова, через его приоткрытые глаза, почему–то не мигающие и не двигающиеся, принялась за работу.

Сквозь череду бесконечных звонков, нарывающихся на «Извините, абонент временно недоступен», внезапно прошел сигнал. Длинные гудки неслись над Атлантикой, соединяя заказчика и осведомителя.

— Здесь «Анаконда», — английская речь с московским акцентом на «а». «Идиотский позывной!..» — Подтверждаю поражение цели. Лично присутствовал при осмотре кабинета в качестве понятого.

— О’кей, — коротко бросил собеседник в трубку сотового телефона. — Отдыхайте…

И, выключив телефон, протянул руку к передатчику. Повертев его в руках, он с явным сожалением протянул тонкий холеный палец к кнопке, помедлил, с явным сожалением расставаясь с деньгами. Потом все–таки быстро нажал, отметив мерцание светодиода, коротко бросил: «Дело сделано» и швырнул устройство в урну из нержавеющей стали. Через несколько секунд там что–то довольно громко бабахнуло, потянуло дымком.

Кондиционер включился автоматически, определив посторонние примеси в воздухе. Человек откинулся в кресле; почему–то пришло понимание, что такого снайпера им больше не найти…

— Если он провалился — искренне жаль… Жаль ушедших в никуда денег.

Короткое «бип» вывело Мещерякова из состояния гипнотического сна. Он вздрогнул и широко открыл глаза. По экрану бежала красная полоса трансфера. Деньги перемещались с одного счета на другой — и делали это довольно быстро.

Виктор мгновенно вспотел; крупные капли выступили на лбу и висках. Скулы свело от ожидания чего–то жуткого и одновременно очень желанного. Слюна комком стала в горле.

Через несколько секунд он должен был стать обладателем двухсот тысяч долларов, после чего следовало быстро заняться их распределением между несколькими банками за границей для того, чтобы не привлекать к себе внимания слишком большой суммой. Ну, а потом — Шереметьево-2…

Вот только на экране что–то было не так. Не так, как он оставил, проваливаясь в аутогенный транс. Вглядевшись, он понял — деньги уходят не туда.

И сердце бухнуло ему в виски мощной адреналиновой волной.

— Не–е-т!!! — заорал он. — Как?!! Кто?!!

Он вскочил перед ноутбуком, сжимая кулаки. Номер счета был изменен.

Он метнулся пальцами по клавиатуре — пароль не действовал, имя и фамилия получателя — другие.

— Как?.. — прохрипел он еще раз, падая на колени перед столиком.

Вдруг заболела голова…

«А-118: Delete».

«Enter».

Монитор Мещерякова замигал и погас.

«Элис» продолжала быстро перебирать клавиши всеми десятью пальцами. У нее было очень мало времени…

Через минуту она вскочила со своего кресла, метнулась к шкафу со всяческими канцелярскими штучками и вытащила оттуда «скотч». Из пудреницы была извлечена наружу подушечка, рассеивающая вокруг себя облачка ароматной белесой пыли. Ножницы быстро отхватили кусок липкой ленты, пальцы прижали подушечку к закрытому правому глазу, «скотч» прихватил её к коже лба и щеки.

Конечно, она будет выглядеть крайне странно. Но недолго. Билет уже заказан, расчет произведен. Ей только надо добраться до аэропорта…

Франция. Частная офтальмологическая клиника. Она вытащит этого гада из глаза. Ведь у нее теперь есть деньги.

А тайна денежных переводов гарантируется государством.

Абсолютный мрак. Чернота. Ни единого проблеска света.

Тишина. Ни единого звука.

Холод. Ни единого дуновения тепла.

Здесь вообще ничего не может происходить. Здесь все заканчивается.

И среди этой темноты и всепоглощающей тишины — тихий щелчок. Потом маленький, со спичечную головку, зелененький огонек. Отчетливо потянуло теплом…

И мрак, тишина и холод перестали быть абсолютными. В мире, как водится, все относительно. Теплей особенно не становилось, да и огонек был не в состоянии осветить все вокруг. Но все–таки — что–то стронулось здесь, в этом месте.

Пока еще непонятно, что именно. И самое главное — зачем…

Комнатка была маленькой — но не потому, что её такой построили. Она была на семьдесят процентов захламлена какими–то ящиками и коробками, между которыми хозяин выстроил некоторое подобие проходов, напоминающих окопы второй мировой войны. Кругом были нагромождения старой одежды, в одном из углов широкой, дурно пахнущей стопкой стояли старые покрышки от грузовиков с напрочь стертым протектором.

Если войти в дверь и направиться налево — мимо вечно раскрытого шкафа непонятного предназначения, вдоль череды пустых коробок с надписью «Доширак» — то можно было наткнуться на видавший виды стол с остатками пищи и несколькими пустыми бутылками под ним. Этикетки выдавали в хозяине дома человека пьющего, причем пьющего изрядно — подобный бардак в доме мог воцариться лишь при полном отсутствии других интересов у личности.

По правую руку от двери вы найдете достаточно необычный книжный шкаф — авторы наверняка будут неизвестны ни вам, ни кому либо другому. Фамилии на слух громкие, на память же — абсолютно незнакомые; много книг на латыни, на английском, что достаточно дико в данной обстановке. Побывав возле этого шкафа, можно представить себе жилище Робинзона, натаскавшего с корабля на берег кучу ненужных вещей, которые лишь отдаленно напоминали ему о цивилизации — корешками книг, затейливыми названиями…

Еще одна странность здесь — но далеко не самая выдающаяся — это освещение. Глядя на все то, что окружает вошедшего сюда человека, очень сложно представить, что может быть так светло среди всего этого хлама. При первом взгляде вокруг сложно даже сказать, откуда сюда пробивается дневной свет, — похоже, что окон здесь нет, однако это не так. Они есть, причем они — это единственное, что выпадает из общей картины. Два огромных окна, едва ли не от пола до потолка; рамы сделаны с истинной любовью человека к дереву; тончайшая резьба везде, где только мог достать инструмент. Стекла отмыты до блеска, до состояния, в котором ты готов пройти сквозь них — настолько они незаметны.

На противоположной от окон стене, на которую совершенно случайно, минуя очередную преграду из ящиков, падает солнечный свет, висит большой, почти во весь человеческий рост, плакат Алсу. Девушка выглядит довольно вызывающе, фотография получилась достаточно фривольной — но хозяин дома вряд ли в состоянии отличить молоденькую звезду Евровидения от какой–либо другой примы нашей эстрады. Плакат там с другой целью — вдоль всего тела певицы, сверху вниз, идет календарь на год, огромные буквы и цифры, видимые издалека. Вот это–то и является главным в плакате.

Каждое число в календаре обведено фломастером ярко–зеленого цвета — чтобы лучше бросалось в глаза. Похоже, что у хозяина дома слабое зрение — а если рассмотреть календарь поближе, то засомневаешься и в его памяти.

Рядом с каждой — С КАЖДОЙ! — датой, возле зеленого кружка, ручкой дописаны непонятные обозначения, начинающие на «СТР.» Выглядит это примерно так — «СТР. 12», «СТР. 17» и так далее. Довольно загадочно, а потому крайне интересно. Самым большим числом возле этих «СТР.» оказалось 435 — но думается, что это не предел. У некоторых цифр число менялось и не однажды, ручка правила их, разрывая бумагу –хозяин в такие моменты находился в изрядном подпитии. В какой–то из дней он пририсовал бедняжке Алсу усы, бороду и рога, добавив ей импозантности и шарма — грубая плакатная бумага свисала у нее на лице лохмотьями, оставленными шариковой ручкой.

Кто же ты, загадочный поклонник Алсу, рисующий на её изображении загадочные числа с загадочными целями?

Ответ можно найти двумя способами.

Первый лежит на подоконнике. Огромный полевой бинокль цвета хаки, позволяющий увидеть все то, что другие хотят скрыть от ваших глаз. Судя по всему, чистота окон объясняется именно необходимостью что–то очень тщательно рассматривать сквозь толстые линзы оптики. Рядом с окном можно увидеть некое подобие треноги для большего удобства — но, судя по всему, ей пользуются нечасто, она покрыта пылью и довольно неаккуратно прислонена к стене, так и норовя упасть.

Второй — очень и очень необычен. Это «Анна Каренина», стоящая в том самом шкафу с неизвестными авторами рядом. Почему именно эта книга Толстого служит тому делу, которому посвятил себя наш герой? Нет ответа. Наверное, в какой–то момент времени она оказалась ближе всех к его дрожащей от выпитого спиртного руке. Тем не менее — факт остается фактом. Если открыть книгу на первой же странице, то именно там, где все уважающие себя люди хотя бы раз в жизни видели фразу о счастливых и несчастных семьях, можно найти запись, сделанную аккуратно, но как–то нетвердо — «1 Января. Терещенко — сектор 14, возле березы. Кацман, сектор 21, со звездой. Мухин, сектор 2, клумба».

Слова идут прямо поверх печатного текста, правда, при желании его можно разобрать, но стоит ли он того, чтобы читать именно про Облонских? Кажется, что информация насчет Терещенко и Кацмана гораздо интереснее. Стоит полистать книгу дальше — и там можно встретить тоже самое, меняются лишь фамилии, сектора, некие особенности типа деревьев, цветов, каких–то железок…

А теперь попробуйте свести все воедино — маленький захламленный домик с идеально чистыми стеклами, бинокль на подоконнике, некое подобие амбарной книги поверх строк великого писателя… Не нужно глубоко копать — истина лежит на поверхности.

Представьте себе следующую картину. Человек, являющийся хозяином этого жилища, сидит за столом, тяжело опустив руку на бутылку водки, ощущая её горлышко и изменяющуюся тяжесть; вторая ладонь накрыла стакан, на дне которого плещется немного «огненной воды»; глаза пусты и одиноки. Рот слегка полуоткрыт, тонкая ниточка слюны свисает до поверхности стола; он кривит рот в непонятной гримасе, шумно выдыхает, снимая ладонь с посудины и опрокидывая водку в себя.

Морщины взрывают его лицо широкой сетью, спирт будоражит внутренности и заставляет закипать разум. Он резко опускает обе ладони на стол, ударяя ими по обе стороны от бутылки. Внезапно с улицы раздается звук, заставляющий его вздрогнуть — но не от страха, а от нетерпения. Этот звук он ждет каждый раз на протяжении последних семи или восьми лет — единожды сбившись со счета, он уже не помнит, сколько времени проведено здесь.

Ноги с трудом поднимают его из–за стола. Он идет к шкафу с книгами, шаркая по полу, как старик, хотя на вид ему еще далеко до человека немощного и больного. Руки опираются на обе стороны созданного им прохода, раскачивая тело; он что–то бубнит себе под нос, слова плохо различимы, лишь общий фон может донестись до стороннего наблюдателя. Возле шкафа он останавливается на несколько секунд, собираясь то ли с силами, то ли с мыслями. Мутные глаза, в которых отчетливо виден уровень принятой жидкости, внимательно осматривают полки, словно забыв, за чем именно он пришел.

Вот она — «Анна Каренина». Почему–то он засунул её в этот раз достаточно высоко, приходится подниматься на цыпочки и тянуться, тянуться… Книга, потревоженная слабыми от алкоголя пальцами, падает ему на голову. Он чертыхается, не успевая прикрыть макушку руками, получает ощутимый удар, книга падает на пол — его движения замедленны и пародийны, он явно неуклюж в своем теперешнем положении.

Приходится нагибаться, книга пару раз выскальзывает из его рук, он вновь выражает свое недовольство — на этот раз потише, но поувереннее. Наконец, она у него в руках.

С ней вместе он подходит к Алсу. Усатая девушка смотрит куда–то мимо него в сторону окна. Он криво усмехается ей, после чего спрашивает, какое сегодня число. Судя по всему, молчание Алсу его не устраивает, он прищуривает глаза, глядя в календарь, потом проводит по нему пальцем и по одному ему понятному признаку вспоминает, что на дворе девятнадцатое августа.

— Смотрим, смотрим… — шепчет он себе под нос, уткнувшись пальцем в август и медленно подводя взгляд к зеленому кружочку, в центре которого стоит цифра «19». — Страница шестьдесят восьмая…

И он аккуратно открывает книгу на шестьдесят восьмой странице, плотоядно облизываясь.

— Мичурин, одиннадцатый сектор… Помню, как же… Панов, шестой сектор… Тоже помню… Стоит глянуть, что на улице…

Не закрывая книги, он подходит к окну и поднимает бинокль. Вместе с книгой это делать неудобно, он переворачивает её обложкой вверх, кладет на подоконник. Бинокль прилипает к глазам.

Вначале ничего не происходит. Он просто водит головой из стороны в сторону, пытаясь найти источник звука, который пока никуда не исчез. Наконец, взгляд застывает. Он увидел.

По каким–то ему одному известным признакам он шепчет: «Сектор восемь… Или девять. Нет, все–таки восемь…» Смотрит, не отрываясь, минут пятнадцать проходит в полной тишине, звук, который насторожил его постепенно стихает, вместо него слышится шум отъезжающей машины, накладывающийся на людской гомон.

Бинокль и книга вновь меняются местами; человек просматривает страницу снова и снова, после чего решительно захлопывает «Анну Каренину» и направляется к двери.

— Что–то кушать хочется, — ухмыляется он, прихватывая у самого выхода матерчатую сумку, залатанную в нескольких местах. Дверь громко скрипит, выпуская его наружу.

На улице тепло и свежо. Ветерок приятно обдувает щеки, под ногами тихо потрескивают доски крыльца. На двери за его спиной — вывеска.

«ОАО ВАЛЬКИРИЯ. Ритуальные услуги».

Он — кладбищенский сторож. Сегодня он опять не уснет голодным. В восьмом секторе — свежая могила. А это значит — немного закуски и пара рюмок водки. Но самое главное — цветы. Завтра утром придет Макарыч, купит все букеты по дешевке.

Надо было поторопиться — все–таки восьмой сектор был достаточно далеко. И еще сегодня годовщины у семи человек в разных секторах. Стоит обежать и их — вдруг родственники заскочат. Если помнят, конечно. В последнее время что–то стали забывать.

Он ступил на тропинку, ведущую вглубь его подведомственного кладбища. Тележка для цветов стояла за углом дома; он ухватил её за ручку и поволок за собой.

Каждый выживает, как может.

Связующая нить. Тоненький проводок серебристого цвета. Он вьется в этом мраке и холоде, соединяя своими жилами жизнь и смерть, начало и конец. Зеленый огонек, взбудораживший тьму, отражается на нем. Только этот провод является сейчас центром Вселенной; только благодаря ему в это мгновенье вершатся судьбы; только ради него происходит то, что происходит.

Но сигнал по нему идет пока только в одну сторону.

Правда, так будет продолжаться недолго. Еще десять часов.

Потом станет теплей…

Казаков спрыгнул с подножки автобуса на конечной, поправил на плече сумку и огляделся. Автобус, рыкнув, отъехал в обратный путь, открывая весь кладбищенский пейзаж.

Парень оказался на просторной асфальтовой площадке, отмеченной знаком о разрешенной парковке. Ни одной машины на ней не было, да в столь поздний час он и не наделся застать здесь кого–либо. За спиной оказался домик сторожа, прямо перед глазами — огромная куча изношенных покрышек, накопленная для следующей зимы; с их помощью отогревали землю для копачей (не у всякого хватало денег на трактор, а люди были в состоянии поддеть лопатой землю при минус двадцати только предварительно разведя на ней костер).

Вокруг — вотчина смерти. Оградки, оградки… Высокие и низкие, витые и строгие, цепи и столбики. Дизайн был угнетающе разнообразен. Казаков повернулся вокруг всем телом, осматриваясь, и зябко передернул плечами.

— Зачем я здесь? — спросил он у самого себя. — Нет, я, конечно, понимаю, зачем — но все–таки… Кладбище, памятники, мертвые с косами… Романтика. Самое главное — лишь бы все было не зря.

Он решительно взбежал по откосу к домику сторожа, тихо и аккуратно прижался к стене и заглянул в окна. Пусто.

Рядом, прислоненные к стене, стояли лопаты. Остро отточенные, сверкающие на солнце, с отполированными рукоятями. Казаков воровато оглянулся, протянул руку к одной из них, вытащил из сумки тряпку, обернул лезвие и стал отходить в сторону тропинки.

— Знать бы, где он лежит… — покачал головой Казаков, отойдя от домика метров на двести вглубь кладбища и поняв, что уходит незамеченным. — Но нельзя же было идти со всеми и остаться там — это было бы очень заметно. Нет, нельзя, точно нельзя, — убедил он сам себя еще раз, перехватил черенок лопаты поудобнее и зашагал вдоль могил, отыскивая свежую.

Местами на земле попадались вянущие под летним солнцем розы — Казаков аккуратно перешагивал их, стараясь не наступить. Атмосфера была и без того гнетущей — а тут еще эта красота, брошенная на тропинку в память о ком–то безвременно ушедшем.

— Куда меня черт несет? — сам себя спрашивал Казаков, глядя по сторонам на чужие фотографии на памятниках. — Стоит ли то, что я ищу, того кошмара, который я затеваю? И ведь я даже не на сто процентов уверен, что ищу там, где надо…

На него накатила волна неуверенности и депрессии. Он даже замедлил шаги, лопата вдруг показалась крайне тяжелой и неудобной, захотелось её бросить, вернуться на автобусную остановку и дождаться последнего на сегодня рейса. Глубоко вздохнув, Казаков вспомнил, что его ждет в случае успеха, и мысли об автобусе испарились сами собой.

Перехватив лопату, он заставил себя шагать дальше. Могилы сменяли друг друга по обеим сторонам тропинки; березы чередовались с ивами, розовые кусты — с шиповником. Неожиданно тропинка рванула в обе стороны, расширяясь и раздвигая границы. Прямо перед Казаковым оказался свеженасыпанный холмик, обложенный металлическими венками. Траурные букеты с черными лентами венчали могилу.

Казаков замер от неожиданности. Ему казалось, что на поиски он потратит гораздо больше времени, может быть, не один час — и тут такая удача! Он обошел могилу так, чтобы увидеть надпись на памятнике.

— «Михаил Лукашенко», — прочитал он. — Точно. Мишка здесь.

Он положил лопату на землю и огляделся. Тишина казалась всепоглощающей, ветер утих; где–то далеко лаяла собака.

— С чего начать? — спросил он сам себя. — Особенно если учесть, что мое занятие не очень–то распространено среди людей, а пособий по разрытию могил никто еще не придумал.

Он приблизился к могиле и оттащил в сторону венки, сложив их более–менее аккуратно — ведь потом предстояло сделать все, как было. Земля была рыхлой, почти воздушной — Казаков ткнул в нее носком ботинка, прикинул, сколько сил и времени может уйти, чтобы добраться до того, кто лежит там, внизу. Хотелось бы уложиться побыстрее, но тут уж как пойдет — он не особенно был уверен в своей физической подготовке. Утешало лишь одно — на улице было лето…

Он развернул лезвие лопаты, отложил тряпку в сторону, воткнул острие в землю, проверяя заточенность. Лопата с легкостью погрузилась на несколько сантиметров. Казаков удовлетворенно кивнул и откинул первую порцию земли в сторону.

— Как хороши, как свежи будут розы, моей страной мне брошенные в гроб… — шептал он себе под нос слова известного романса. Работа спорилась.

Тихий шелест. Едва различимый звук, похожий на шуршание. Он возникает редко, раз в десять–пятнадцать минут; но он раздвигает тишину и мрак на несколько мгновений, давая понять — здесь что–то происходит. Что–то таинственное, загадочное, непознанное. Серебристая нить ждет. Она лежит совершенно неподвижно, ибо здесь нет движения — здесь полный покой и вечное постоянство.

Тележка грустно поскрипывала за спиной. Сторож решил подойти к свежей могиле в последнюю очередь, осторожничая — вдруг нашлись чересчур уж скорбящие родственники, которые надумали остаться у памятника подольше.

— От греха подальше, — сказал он сам себе. — Конечно, можно было туда сразу — но лучше уж потом. Сейчас к Мичурину, в одиннадцатый. Он тут всего три года, думаю, что пока не забыли…

Бетонные плиты в самом начале пути сменились обыкновенной, пусть и широкой тропинкой. Ноги были не очень тверды после выпитого, но направление держали точно и безупречно. Несколько поворотов у одних ему известных ориентиров, пара ударов тачкой об ограду, чертыхание сквозь зубы — и вот он уже у знакомой могилы.

Честно говоря, они все были ему знакомы. Примерно треть из них он выкопал собственноручно, на первых порах образования кладбища на месте старого снесенного микрорайона — тогда, будучи гораздо помоложе, он заключил договор со смертью, причем обоюдовыгодный. Будучи её слугой на протяжении семи лет, он отметил, что его миновали все болезни, кроме одной (не считая хронического алкоголизма, о существовании которого он не подозревал в принципе). Начав простым рабочим, незаметно выбился в бригадиры, обладая с детства сноровкой особого рода — он умел совершенно правильно распределять как свои, так и чужие силы для достижения результата. Под его руководством бригада стала зарабатывать гораздо больше, подчинялись ему с радостью, стиль и правила руководства не оспаривали. Он этим гордился, стал пить больше, чем обычно — находя в этом еще одну прелесть существования.

Короче, деньжата водились, семьи не было, да и не хотелось, работа была по плечу — силушкой бог не обидел. В общем, эта залихватская удаль просто обязана была дать трещину в самый неподходящий момент.

Так и случилось. В один из зимних дней он поскользнулся на каменистой горке возле очередной отрытой ямы и упал вниз. Казалось бы, всего два метра…

Больничная койка. Сложнейший перелом правого бедра. Врачи собирали его ногу по частям, матерясь сквозь зубы — они понимали, что свои силы могли бы направить куда–нибудь в более приличное русло.

Через восемь месяцев он вернулся. На его месте давно уже работал другой человек, который не умел так красиво руководить и так много пить, из–за чего его авторитет не поднялся выше уровня могильного холмика. По старой памяти, глядя на его хромоту, которая с течением времени стала практически незаметной, ему нашли теплое местечко в кладбищенской сторожке. Осваиваясь с новой специальностью, он совершал обходы с давних пор знакомой территории и смотрел на нее совсем другими глазами. Поначалу, глядя на плачущих над могилами людей, он испытывал позабытое чувство горечи и сожаления, временами его тревожила совесть; постепенно он понял, что нельзя сопереживать всем и везде. Душа его отрешилась от людских страданий, мысли приняли совершенно другое направление.

Он принял свою новую работу целиком и полностью. Кладбище стало для него новым домом — как раньше было работой. Он не охранял его — он им жил. По ночам он был здесь единственным живым существом, не считая стай бродячих собак.

Зарплата была мизерной — и то, чем он раньше брезговал, стало его кормить. Руки сами спокойно укладывали в холщовую сумку взятые с могил конфеты, печенье, в глотку отправлялись налитые до краев рюмки. Если на чьих–то поминках в годовщину смерти накрывались столы, — а у «новых русских» это практиковалось не первый год — то добыча была, безусловно, более шикарной. В его календаре такие дни он отмечал ярко–красным фломастером, никогда про них не забывая (и зная, что и другие не забудут, уж очень сильны были у людей подобного склада привычки и предрассудки, гуляли они на могилах от души, с песнями, криками и стрельбой).

Короче, жить он научился. Правда, иногда приходилось выполнять свои прямые обязанности — ночные обходы, уборка прилегающих территорий, заготовка резины на зиму; однако все это занимало лишь незначительную часть его времени. Кладбище поглотило его целиком — он изучал ограды, памятники и надписи на них, привыкал ко вкусам тех, кто приходил поминать усопших (кто какие цветы любит, кто что пьет и в каких количествах; никогда не забывал за день–другой до прихода людей к своим родственникам прибрать столы и скамейки, выгрести мусор, чем приятно удивлял — за что и бывал вознагражден; а уж просить он научился, делал это с навыками высшего пилотажа и не стыдился ничего — ни денег, ни обглоданных окорочков, ни расплесканной нетвердой рукой чарки).

Нельзя сказать, что жизнь его радовала. Жить среди мертвых — кому такое будет по душе? Временами, сидя за столом в своем домике за очередной бутылкой какой–нибудь дешевой настойки, он вспоминал те дни, когда был независим, молод, полон сил — и пьяные слезы расшатывали его душу, вырывая из глубин сознания радужные воспоминания, смешанные с воем собак за окном.

Вот и сейчас — двигаясь по маршруту, который, как он знал, был кратчайшим для его нужд, он тоскливо вспоминал прошлое, вытесненное из его жизни траурной музыкой, пьяными толпами и жестяными венками, обмотанными черными лентами. Спирт, еще несколько минут назад вытеснивший половину подобных воспоминаний из головы, внезапно испаряется, мозги просят еще.

На могильной плите он видит полную рюмку прозрачной белой жидкости, блюдце с печеньем, конфетами; ветер потихоньку ворошит твердые листья искусственных цветов. Шаг непроизвольно ускоряется, тележка стукается об ограду и выскальзывает у него из рук, но он не замечает этого; калитка жалобно скрипит, впуская его на огороженную территорию, рюмка сама взлетает вверх, к трясущимся губам, после чего содержимое её исчезает в глотке. Аккуратно вытерев губы, он поднимает блюдце, жадно хватает печенье и, разбрасывая вокруг себя огромные крошки, перемалывает его наполовину выпавшими зубами.

Через пару минут наступает очередная пора благоденствия. Водка вступает в свои законные права. Сторож опускается прямо на могильную плиту, несмотря на то, что ярдом стоит скамейка — у него просто нет ни малейшего желания сделать еще пару шагов. Конфетные фантики разлетаются от налетевшего ветра; он благостно улыбается своим мыслям…

Внезапно что–то выводит его из состояния равновесия с самим собой. Какой–то звук, который кажется одновременно привычным, и каким–то неправильным. Через минуту он понимает всю неправильность — этого звука в такое время дня здесь обычно не бывает.

Звук удара лопаты о камень.

Он поднимает брови в немом вопросе, потом начинает вертеть головой в надежде увидеть, откуда же доносится столь непонятный звук.

Безрезультатно. Отсюда не видно. С трех сторон кладбище закрыто маленькими, но уж очень зелеными березами, на которые в последнее время пошла мода — саженцы запихивали почти к каждой могиле. С четвертой стороны был виден его домик, до которого было почти полкилометра.

Он понимает, что надо прямо сейчас встать и выяснить, кто это в его владениях орудует лопатой в столь неподходящее время — да и по какому праву он это делает. Однако ноги отказываются его слушать — он пытается подняться, падает, вновь встает и снова приходится упасть прямо на плиту.

Снова клацанье лопаты.

— У–у… — в бессильной пьяной злобе воет сторож. — Убью…

И в этот момент до его ушей ветер доносит чей–то голос. Оттуда, откуда слышится неприятный, противоестественный звук.

Человек напевает песню. Что–то про розы.

Потом его мозги, затуманенные алкоголем, наконец–то выдают ему точное направление на звук.

Там были похороны. Сегодня. Полтора часа назад. Тот самый восьмой сектор, в который он побоялся направиться сразу же по окончании процессии.

— Сейчас… — шепчет о себе под нос. — Только встану… Где тележка?

Он оглядывается мутными глазами по сторонам, видит свою годами проверенную тележку, ползет в её сторону на четвереньках, и только вцепившись в нее, находит силы подняться в полный рост. Кто кого катит, непонятно.

Звук служит ему ориентиром и одновременно стимулом. Лопата звякает с завидным постоянством.

Но выводит его из себя именно песня.

Что–то про розы…

Казаков налегал на лопату, стараясь успеть в то время, что ему было отведено. Земля постепенно перемещалась с холмика в кучу рядом; скоро стало видно, что Казаков точно вышел на контуры ямы и начал погружаться в нее. Работа была достаточно тяжелой; облегчало её лишь то, что земля, перепаханная руками трех копачей, была похожа на пух, в котором периодически встречались камни. Грунт был на редкость мягким, песчаник с небольшой примесью чего–то, напоминающего щебень.

Не очень быстро, но на редкость регулярно, как заведенный, Казаков махал черенком по принципу «Бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай». И как–то незаметно он втянулся в процесс на таком уровне, что перестал замечать сам факт труда и погрузился в мысли о Мишке Лукашенко, лежащем сейчас внизу, у него под ногами.

Мишка с детства — они дружили с Казаковым лет с пяти — был расположен к всякого рода пакостям и черному юмору; учителя на протяжении десяти лет его учебы в школе плакали навзрыд, пожиная плоды его упражнений в издевательствах. Кнопки, подложенные на стулья, платья, измазанные мелом, «липовые» звонки с урока, стрельба из рогаток и прочая школьная фигня были только стартовой площадкой для подрастающего мини–террориста. Драться он не умел, и поэтому все свое «западло» никогда не связывал с грубой силой, блистая интеллектом совсем не там, где это было необходимо по школьной программе.

Научившись снимать подфарники с иномарок, на которых родители приезжали за своими чадами в школу, он нажил неплохой капиталец и ни разу не был пойман, что уверило его в полной безнаказанности. Постепенно он понял, что в школе есть только один интересный предмет — физика; он с огромным интересом пытался понимать — и понимал — устройство электрических цепей, способы приема и передачи радиоволн и видеосигнала; дома родители не могли нарадоваться на мальчишку, который вдруг подружился с паяльником. Правда, когда к ним в дверь ворвался взбешенный сосед, кокторый каким–то чудом сумел понять, что делится сигналом с кабельного телевидения с семьей Лукашенко — возникли проблемы, первые проблемы в жизни Михаила. Он был отлучен от любимого занятия, посажен под домашний арест, родители дали соседу денег и вежливо попросили заткнуться. После чего отец властно поговорил с сыном и выяснил для себя много интересных вещей.

Например, он узнал, что познания сына в радиотехнике велики для уровня девятого класса; что такие порывы и умения надо поощрять, а не рубить на корню; что того набора деталей, что сын умудрялся доставать у разного рода торговцев крадеными платами, явно не хватает для Мишки. Подумав пару часов над происходящим, отец сделал, на его взгляд правильный выбор. И Лукашенко оказался в радиотехническом кружке.

Там он довольно быстро выбился в лидеры, преподаватели не успевали за ним в его стремлении овладеть новыми приемами работы и познать то, что в мире являлось передовой технологией. Очень скоро для Мишки не осталось никаких секретов в радиусе нескольких сот километров от дома — он сканировал огромное количество частот, расшифровывал множество сигналов, беседовал с десятками таких же, как он, безумных любителей радиотехники. И все это он проделывал при помощи аппаратуры, которую сделал сам.

А еще через год он узнал, что есть такая штука, которая в состоянии многое взять на себя, не мешая человеку продумывать новые и новые ходы, не мешая планировать и торжествовать — и эта штука называется «компьютер». После этого у Лукашенко просто «сорвало крышу».

Как–то постепенно он отошел в сторону о своего любимого паяльника. В сторону компьютера. Уже не пахло канифолью в комнате, уже не стучались в дверь загадочные друзья из соседнего подъезда в надежде продать какую–то супердетальку, без которой очередное устройство вряд ли заработало бы; уже не свистело и не пикало что–то среди ночи в комнате сына, заставляя родителей натягивать одеяло на уши. Все свелось к щелканью «мышки» и мягкому постукиванию клавиш.

Компьютер дома появился, конечно же, не сам собой. Отец в очередной раз использовал свой излюбленный прием, поговорив с сыном по душам и потребовав объяснить смысл происходящего. И если у Мишки порой в школе не хватало аргументов для того, чтобы объяснить, почему из щелочи и кислоты получается соль и вода, то здесь он блеснул десятками аргументов, и, что интересно и необычно — отец согласился, ничего не поняв. Он просто вздохнул, вдруг осознав тот факт, что пришла новая религия, новая технология — и ему в ней уже нет места. А потом вытащил из своей заначки несколько сотен долларов и отправил сына в ближайший компьютерный магазин…

Оттуда парень вернулся с довольно неплохой машиной. И с тех пор всегда оставался благодарен отцу за понимание.

Как–то само собой получилось, что все, чем занимался Миша на компьютере, носило негативный оттенок. И не потому, что он был весь такой отрицательный с самого детства, совсем нет. Просто это было чертовски увлекательно — разрушать… Принцип «Ломать — не строить» оправдывался в Интернете на все сто процентов — гораздо проще взять что–то, сделанное не тобой и до тебя, при помощи этого забраться туда, где ты никогда не был хозяином и воцариться там на время — щупая чужие файлы как чужую жену. Он любил это — видеть сделанное руками программистов, которых он никогда не увидит, и которые никогда не узнают о нем; видеть, как эта стройная конструкция, написанная на языках, ему не доступных, да и особенно не нужных, разрушается, превращается во что–то неудобоваримое… Взять и нарисовать голую задницу на странице сайта крупного банка — это, конечно, не самое крутое развлечение в жизни, не Диснейлэнд; но зато сам. Своими руками.

Об одном можно сказать положительно — как только в руках у Миши оказался комп, он вдруг вспомнил о том, что существуют точные науки. То, что раньше казалось абсолютно ненужным — типа квадратных уравнений и тригонометрических функций — внезапно обрело смысл. Нет, он не начал заниматься математикой и ситемным программированием — но он начал ДУМАТЬ.

Думать так, что порой сам удивлялся своим открытиям. И не беда, что очень многим вещам он так и не научился — для этого существовали книги, специалисты и Сеть. Самое главное — он умел правильно поставить вопрос и не менее правильно и разумно выбрать алгоритм решения поставленной задачи.

Далеко не всякий человек в состоянии правильно решить, в каком порядке он будет исследовать магазины, чтобы совершить ряд необходимых покупок. Не всякий в состоянии решить задачу по ремонту какой–нибудь хозяйственной мелочи в доме так, чтобы произвести как можно меньше шума и разрушений, сопровождающих подобные работы, как правило, в ста процентах случаев — независимо от сложности. Как только Лукашенко овладел компьютером — родители не могли нарадоваться на свое чадо. То, что отец делал за десять движений, сопровождая каждый дар молотка матом — это давалось сыну намного быстрее и эстетичнее. То, что не могла сделать мать, пытаясь приготовить обед и одновременно перестирать кучу белья разных цветов и фактур — все это мгновенно в уме распределял сын, после чего матери оставалось только следовать его инструкциям.

Он стал логичнее — а значит, для общения с компьютером подходил едва ли не идеально. Он не был творцом — скорее, исполнителем; авторы вирусов, эксплоитов и хакерского софта могли бы петь ему дифирамбы за внимательное и трепетное отношение к их творениям. То, как он использовал чужое оружие для того, чтобы достигать собственные цели, могло войти во многие учебники по сетевой защите, взлому и препарированию чужих компьютеров. Порой ему казалось, что все уже сделано — все уже написано, применено, из всего уже высосан максимум КПД; но нет — очередной рейд по хакерским сайтам, очередная порция уязвимостей и, как следствие, новая порция нападений, хулиганства, западла и всякой другой мерзости, делающей Мишку Лукашенко счастливейшим из смертных. Так мог радоваться киллер — очередной модификации глушителя или появлению механизма стрельбы без отдачи, или еще чему–нибудь, могущему помочь отправить на тот свет как можно больше людей без вреда для собственного здоровья.

Лукашенко и был сродни киллеру–профессионалу. Как–то так получилось, что у него появились заказчики — на всякую работу есть спрос, нашлись желающие и на такую, что предлагал Мишка. А предлагал он её рьяно — используя анонимные доски объявлений в Сети, оставляя сообщения на хакерских конференциях, проводя какие–нибудь показательные взломы сайтов с последующим громким хвастовством в Интернете. Поначалу мало кто откликался на подобное кликушество — слишком много таких «мальчиков со сканерами» бродило по Сети в единицу времени, слишком много подобных подвигов приравнивалось к хакерству, будучи на самом деле обыкновенными «пантами».

Отсутствие понимание поначалу оставляло его равнодушным — он прекрасно отдавал себе отчет в том, что у его славы должна быть некая экспозиция, должно пройти время, за которое он просто обязан примелькаться в ряду таких же, как и он сам, стать вначале более заметным, а потом втереться в доверие к авторитетам.

Периодически его работы попадали на страницы сайтов, коллекционирующих взломы — и тогда он гордился этим и ждал предложений, проверяя почту по пять–шесть раз в день. Каждый раз, когда в диспетчере сообщений появлялась надпись «Новых писем нет», он со злостью шипел на весь свет, на слепых котят, не видящих ничего на экранах своих мониторов, на самого себя за очередное бездарное и незаметное творение — короче, виноваты были все вокруг.

И вот однажды пришел ответ — более чем откровенный и желанный. Предлагали, уговаривали, хотел, подсказывали, сами просили совета — ребята неизвестно откуда, со сложно читаемыми никами запросто взяли его в команду, после чего он постепенно выбился среди них в негласного лидера. Он манипулировал людскими ресурсами, раздавал задания, помогал не справившимся, наказывал неумелых и самоуверенных — короче, взялся за дело всерьез и надолго…

Казаков был одним из тех, кто оказался в той команде. Каким–то образом он оказался ближе других к Лукашенко; они сдружились с Мишкой поначалу виртуально, а потом и в реале. Дружба оказалась крепкой — они встретились, будучи жителями одного города, после чего их встречи стали носить регулярный характер; именно в такие минуты рождались самые необыкновенные их проекты. Тот, ради которого он сейчас орудовал на кладбище лопатой, был создан и разработан именно в такие минуты…

Что–то изменилось вокруг. Не потому, что шум и потоки тепла нарушили сложившееся здесь равновесие — просто добавилось нечто, чего раньше не было, нечто, сдвигавшее время и пространство. Сверху послышался шум, равномерный и не очень приятный — что–то шуршало, царапало, стучало, скрипело. Серебристый провод внезапно вздрогнул, когда откуда–то сверху упала маленькая крошка земли. На несколько секунд шум затих; потом начался вновь.

Мраку, холоду и тишине пришел конец. Осталось только дождаться.

Он дождется.

Тележка движется, словно танк. Человек, толкающий её перед собой, не замечает никаких преград; за спиной остались десятки затоптанных клумб, несколько сломанных скамеек и пара оборванных чугунных цепей — как он умудрился сделать это, оставалось только догадываться.

— Какие к черту розы… — ругался сторож, медленно продвигаясь к цели. — Какие розы, я спрашиваю…

Никто не отвечал ему. Тот, кто производил те самые звуки, что взбудоражили сторожа, его явно не слышал, да и не подозревал о том, что к нему приближается кто–то с вполне обоснованными претензиями. Лопата звякала, комья земли взлетали в воздух, чтобы приземлиться невдалеке; сторож, покачиваясь из стороны в сторону, нащупал в кармане конфету, одной рукой развернул её, сунул в рот, отвлекся на сладкий приторный вкус…

И тут же, споткнувшись о какую–то железяку, которых в большом количестве можно было найти в этой части кладбища, рухнул на землю, как подкошенный. Руки выпустили тележку; комок слюны, щедро загустевший от шоколадной конфеты, ринулся куда–то в глотку. Удар головой и спазм в горле совпали. Он попытался крикнуть и с ужасом понял, что задыхается. Воздух — то самый воздух, которого было полно вокруг, который только секунду назад свободно проникал к нему в легкие — неподвижно застыл перед ним; он словно увидел его, застывший и желанный. Широко раскрытые глаза в ужасе видели себя со стороны — кровь, льющаяся откуда–то из большой раны на виске, окрасила траву и тропинку рядом с его головой. Солнечный свет, приобретший непонятный зеленый оттенок, перестал доставать до его зрачков; тошнота, слабость, пот, дрожь в теле — все это обрушилось на него вместе со страхом смерти. И уже теряя сознания от удара головой, он вдруг почувствовал, как в горле что–то стронулось с места, комок сладкой и вязкой слюны рванулся в желудок.

И воздух, такой же сладкий и желанный, ринулся в легкие. А через мгновенье наступила тьма.

Казаков решил отдохнуть. Недолго, несколько минут. Отдых был жизненно необходим — стало сводить кисти рук от напряжения. Сколько земли было перекидано за это время, что он здесь — трудно сосчитать. Он стоял в могиле уже почти по плечи — правда, он не ставил себе цели раскопать её полностью до того состояния, в каком она была, когда туда опускали гроб. Получалось, что он рыл колодец, ведущий его непосредственно к изголовью.

Положив лопату поперек вырытой ямы, он подтянулся и выбрался наружу. Захотелось прилечь, вытянуть ноги. Казаков не стал долго думать над тем, как отзовется его усталый организм на лежание на сырой земле — лег, поднял глаза к небу.

Вечерело. Скоро должны были показаться звезды. Казаков потянулся, скрипнув всеми суставами; скосив глаза в сторону насыпанной кучи земли, он оценил свою работу. А потом зажмурился и вспомнил Лукашенко…

Когда–то им с Мишкой крупно не повезло. Они–таки вляпались. Их разудалое хакерство привело к тому, что, сами того не зная, они сломали то, что ломать крайне не рекомендовалось. Базу одного ночного клуба.

Вроде бы ничего особенного; подумаешь, какой–то ночной клуб. Что там может быть сверхъестественного? Но это было не так…

Люди, сильные мира сего, использовали этот клуб для отмывания больших сумм «грязных денег». Все деньги, проходившие через его бухгалтерию, имели «черный след». Ни Лукашенко, ни Казаков сотоварищи этого не знали — да и не думали об этом.

Их красиво вычислили — люди по ту сторону линии фронта были не в пример подкованнее и авторитетнее. Вычислили настолько точно и безукорзненно, что оставалось только придти к Лукашенко домой, взять его за белы рученьки, отвести в ближайший карьер и пустить там пулю в лоб — и это несмотря на то, что сам Мишка никакого интереса к содержимому базы не проявил, данными не воспользовался и вообще: наплевал на все, кроме самого факта взлома.

Профи из бригады, ответственной за безопасность и тайну перемещения «черных» финансов, вычислили Лукашенко при входе в систему, отследили его адрес в Интернете, роутер показал им его домашний — вплоть до подъезда, настолько шикарной картой города обладала команда обороняющихся. Мало того, что все Мишкины действия фиксировались в журнале — писались логи, отмечалась вся сетевая активность его друзей, все телефоны стояли на «прослушке» — кроме того он сам был объектом пристальной слежки. Про него знали все — какие сигареты и какие чипсы предпочитает, по каким дням ходит в магазины, а по каким на рынок; знали имена двух его девушек (при этом не удивляясь, что они ни разу не встретились — парень алгоритмизировал даже личную жизнь, графики обеих подруг не пересекались никоим образом). Дополнительно в банк данных заливалась информация о его родителях, соседях по лестничной клетке и еще много чего другого — вдруг пригодится?

Сам Мишка никогда не относил себя к категории преступников, которых тянет на место давних развлечений во второй раз — он никогда не заходил на один сервер дважды. Так что хозяева ночного клуба находились в полной безопасности — ничего с сервера Мишка не вынес, кроме морального удовлетворения; никакая информация не стала его достоянием, он и не пытался пробиться сквозь дебри чужих паролей. Но знать, что в городе существует хакер подобной квалификации и не принять превентивных мер — означало когда–нибудь попасть под мощный пресс его сканеров и брутфорса. И тогда пароли могли не выдержать…

Переломным моментом можно считать тот день, когда руководитель группы сетевой защиты ночного клуба «Селена» был ознакомлен с содержимым планировщика Мишки, который был не менее красиво, чем все остальное, утянут с его компьютера. Вор у вора дубинку украл… И тогда стало ясно, почему Михаил Лукашенко, один из самых удачливых хакеров последнего десятилетия, часто отказывается от высокооплачиваемой работы.

Каждый день, когда цена на дозвон падала в три раза, у него в планировщике стоял пункт «Импровизация».

Лукашенко не ломал сервер провайдера, не обнулял свою статистику, не покупал своими мозгами анлимит. Он платил, причем платил исправно, не дожидаясь отключений. За последние два года он не просрочил платежи ни разу. Понять Мишку было можно — Интернет был его оружием, он без него как без рук. Но вот эта самая импровизация выбила его противника из колеи напрочь. Он вдруг понял, что парень просто не в состоянии жить без «лома». Так и виделось, как он садится за комп ровно в двадцать три часа, кладет пальцы на клавиатуру, как на рояль, и думает — кого же сегодня? Кто жертва на этот раз?

О подобном образе выбора цели было доложено человеку, занимающему в финансовой цепочке руководящее положение. Стало ясно, что Лукашенко создан для того, чтобы находить дыры в чужой защите — и когда он сломает все, что можно сломать, он подпилит ножки того стула, на котором будет сидеть…

…Казаков встал с земли, отряхнулся, скептически оценил глубину вырытой на данный момент ямы, поплевал на ладони и, подхватив черенок, спрыгнул в нее.

— Зачем все это было нужно? — говорил он сам с собой, роясь в могиле и выбрасывая наверх комья песчаника, смешанного с какой–то желтоватой глиной. — Идиотское завещание… Прямо Джимми Хендрикс! «Положите со мной в могилу гитару…» Нахрена было хоронить вместе с ним ноутбук? Любитель эффектов ты, Мишка! Ты хоть представляешь, сколько тут еще копать?..

…Лукашенко, конечно, любил всякого рода эффекты — внезапность, красоту, наглость и много чего другого, что примешивал к своему труду. Вот только умирать он не собирался. Потому и не верил — до последнего…

Когда к нему пришли плечистые ребята в строгих костюмах, он даже не сразу понял, о чем речь. Все было настолько красиво и интеллигентно, что он просто поддался на всю эту атмосферу Аль Капоне и Америки тридцатых и, сам того не замечая, подыгрывал им в своей собственной смерти. Ему даже было позволено написать завещание.

Он сделал это. Написал. Точнее будет сказать, напечатал, сохранив его на ноутбуке. Текст был адресован Димке Казакову.

Конечно, среди тех, кто пришел его убивать, нашел человек, способный понять смысл написанного и попытаться найти там некую тайнопись, шифр, код. Но Лукашенко в последний день свой жизни был более чем гениален. Понять его смог только Димка…

Потом его вывели, усадили в джип, вывезли за город… Сопротивлялся он или нет — не знает никто. Последние минуты его жизни остались загадкой для всех — как он вел себя, пытался ли освободиться или нет, старался ли спасти свою жизнь…Факт остается фактом — нашли его через сутки с простреленным сердцем. Еще через несколько часов Казаков вместе с сотрудниками милиции читал завещание.

Глядя на эти строки, можно было заподозрить все, что угодно — но только не то, что видел там Казаков, с трепетом читая завещание, оставленное ему тем, кого уже не было в живых. Сотрудники отдела по расследованию убийств пытались вытащить из Димки хоть какое–то признание. Но Казаков молчал, потому что послание было более чем всеобъемлющим — при некотором стечении обстоятельств Казаков оказывался единственным наследником всего того, что Лукашенко успел добыть за свою короткую хакерскую жизнь.

Расследование зашло в тупик — никто и никаким образом не смог объяснить мотив убийства и найти тех, кто был к нему причастен. Просто–напросто все, кто был заинтересован в происходящем, получили некую долю информации, ни к чему не обязывающую — и на этом все закончилось. Мишка унес свою тайну в могилу. И только Казаков знал, что надо делать…

Свет ворвался в глаза, такой внезапный, нежданный и яркий… Зрачки уменьшились в размерах, лучи остановились на полпути. Стон сорвался с губ непроизвольно, как неотъемлющая часть действительности — не застонать было невозможно. Глаза метнулись по кругу — ни на чем не останавливаясь.

Пальцы сами собой ухватились за пустоту, потом напряглись, вытянулись, как спички, цапнули несколько раз воздух — и вот она, тележка. Оставалось только встать…

На это сил понадобилось намного больше, чем хотелось. Головокружение обрушилось на него, как какая–то болезнь — закружило, завертело, захотелось упасть и расслабиться, отдаться на волю волн, захвативших сознание…

Через несколько секунд зрение вернулось с прежней четкостью. Сторож привстал, попытался распрямить ноги, и сразу же ухватился за голову — туда, где выросла большая припухлость, где тонкой струйкой текла кровь…

Тошнота ввинчивалась ему в мозги, как сверло.

Он старался избавиться от нее, защищаясь, как мог. Но вдруг снова раздался звук, вогнавший его в то состояние, в каком он находился все последнее время..

Снова лопата звякнула о камень.

И он понял, что должен остановить того, кто это делает.

Должен. Иначе его существование теряет смысл.

Он — сторож. Надо остановить. Надо… тележка скрипнула, начав снова двигаться следом за ним. Он остановит…

И самое главное — там, конечно же, будет налитая рюмка… Будет. Будет…

Тележка, скрипнув, тронулась с места. Конец пути был близок.

Кто бы это ни был — он прекратит свою работу.

Иначе…

Казаков копал, как заведенный. Лопата мелькала перед его собственными глазами, комья земли взмывали над краем выкопанного им колодца, чтоб исчезнуть в куче песчаника. Внезапно лопата стукнула по дереву.

Он замер, аккуратно повозил острием лезвия по тому месту, которое издало деревянный звук, и увидел обтянутую красным бархатом крышку гроба. Работа подходила к концу.

Он опустился на колени и руками расчистил место в изголовье, которое он сумел освободить от земли. Колодец получился не очень широким, но присесть в нем на колени удавалось без особых проблем.

Руки ощутили крышку гроба, пальцы прочувствовали ткань, которой он был обтянут… Казаков встал во весь рост, протянул руку к своей сумке, что лежала сейчас наверху. На свет был извлечен гвоздодер — не очень большой, так себе — лишь бы выдернуть гвозди из крышки, лишь бы добраться до Лукашенко.

Крышка гроба поддалась без особых усилий — и это несмотря на то, что половина гроба была под землей, туда Казаков просто не добрался, не хватило сил. Да это особо и не требовалось — самое главное было у Мишки на груди, там, куда положили ноутбук.

Сердце екнуло не один раз — когда хрустели доски крышки, когда рвалась ткань. Через несколько минут Казаков увидел лицо Мишки.

Смерть не щадит никого — непреложный закон жизни. Лицо друга, оказавшегося в таком молодом возрасте за чертой, напоминало жуткую маску с бразильского карнавала. Расплывающиеся по лицу пятна неопределенного цвета, отвратительный запах, словно осязаемым облаком рванувший вверх — все это заставило Димку вскрикнуть. Пусть негромко, пусть коротко, — но все–таки он не сумел сдержать страха и боли.

Застыв на минуту, Казаков думал о том, как он заставит себя прикоснуться к телу, как сможет достать из–под его сложенных на груди рук компьютер и сделать то, ради чего он здесь. Слюна застыла вязким комком, сердце заколотилось все быстрее; он засунул руку под крышку, которая от его усилий все–таки треснула, и провел пальцами по костюму, в котором Мишку хоронили.

Ткань мягко убегала под рукой; отворот, галстук… Наткнувшись на руки, он снова вскрикнул от неожиданности. Страх и желание сделать все как можно быстрее притупили его внимание; если бы он в этот момент посмотрел по сторонам, то заметил бы, что рядом с ним появилась дополнительная тень.

Кто–то стоял за спиной…

— Ну давай же! — торопил Димка сам себя, пытаясь вытащить ноутбук. Он почему–то находился под действием мифа о том, что все мертвецы твердые и холодные, как камень, поэтому был неприятно удивлен и в очередной раз испуган мягкостью ладоней и теплом, поднимающимся из гроба.

Потом он увидел тот самый провод, о котором упоминалось в предсмертном письме Лукашенко. Никто так и не понял, что и с какой целью пытался сказать в завещании Мишка. Знал лишь Казаков.

Он вытащил ноутбук на свет, откинул крышку и поразился тому, что компьютер уже был включен — Лукашенко, стоя перед лицом смерти три дня назад рассчитал все очень и очень точно.

Димка взялся за кончик серебристого провода и пошарил ладонью по отвороту Мишкиного пиджака. Скоро его пальцы наткнулись на маленькую, с булавочную головку, клемму, к которой он и присоединил провод.

Костюм, напичканный металлической сеткой, был огромной спутниковой антенной. Когда–то давно, еще будучи подающим большие надежды радиолюбителем, Лукашенко ради каких–то опытов сделал из своего пиджака передвижную радиостанцию, пропустив через него сотни мелких проводов в виде сети. Теперь это его изобретение, о котором не знали даже его родители, должно было выполнить свою последнюю задачу.

Когда провод пристегнулся к клемме, Димка откинул крышку ноутбука, вызвал консоль и, вытащив из кармана рубашки листок с несколькими командами, внимательно их повторил, набрав с клавиатуры.

На экране появилась довольно медленно ползущая полоска синего цвета.

Казаков смотрел на нее, не отрываясь. Со счетов ночного клуба «Селена» утекали деньги. Все деньги. И Казаков становился их единоличным владельцем.

Этакий прощальный поклон из могилы. Никто и никогда не отследит этот сигнал, отправленный Мишкой Лукашенко после своей смерти. Полоска ползла, ползла к финишу…

Тысячи, десятки тысяч долларов. Чьи–то жизни. Чьи–то смерти. Чье–то великолепие, боль, радость, признание… Все это становилось собственностью Димки Казакова.

И когда лезвие лопаты, оставленной наверху, развалило ему голову пополам, он даже не успел удивиться или испугаться. Он просто перестал существовать.

Полоска доползла до конца. Короткое «бип» совпало со звоном рюмки, разбитой о памятник. Шумный выдох, потом отвратительный хрипящий кашель. Лопата падает на землю.

— Паскуды, — шепчет сторож, разглядывая лезвие, окрашенное кровью. — Могилы разрывают… Придется поработать…

И он, с трудом шевелясь, начинает закапывать лежащего на дне выкопанного колодца убитого Казакова — сначала спихивая ему на голову землю ногами, потом подхватив лопату.

Камни и песок сыпались на раскрытый экран ноутбука, постепенно пряча под толстым слоем грунта тайну денег «Селены». Сторож старался успеть до захода солнца — букетов вокруг могилы было очень много, надо их еще собрать, довести до домика, освежить колодезной водой и приготовить для Макарыча.

Скоро последние следы Димкиной крови исчезли с лезвия лопаты. Похоронив Мишку Лукашенко второй раз за один день, сторож принялся укладывать розы на тачку.

Голова у него уже не болела…

Порошок был белым — белым настолько, что сверкал под наведенным на него «дневным светом». Тонкая лента микроконвейера тихо–тихо шумела, продвигая маленькую горку этого порошка, лежащую точно посредине, в сторону станка.

Маленькая комнатка — настолько маленькая, что сам конвейер кажется здесь едва ли не лилипутским. Примерно три на четыре метра — но и этого хватало человеку в белом халате. Он сидел в углу комнаты за очень рациональным и уютным компьютерным столиком и неотрывно смотрел в монитор. Ряд цифр, практически неизменных и лишь временами изменяющихся в допустимых, известных только хозяину пределах, приковал его взгляд. Слишком высока цена…

Слишком.

Губы тихо шевелились, то ли напевая что–то, то ли читая молитву; разобрать отдельные звуки было невозможно. Пальцы, лежащие на клавиатуре, не выполняли никаких действий — но та готовность, с которой они были опущены на клавиши, поражала. Человек был в состоянии за мгновенье изменить десятки параметров, которые он отслеживал одновременно с компьютером, — порой ему казалось, что в этом нелепом соревновании компьютер даже может проиграть. Чего стоят сотни лет человеческого опыта против миллионов транзисторов в куске кремния, этот человек знал не понаслышке.

Ничто не могло потревожить покоя в комнате — процесс, запущенный около двух лет назад, шел непрерывно; человек, сидящий сейчас за компьютером, был на этом месте уже четвертым. Судьба трех его коллег была ему неизвестна — да и слава богу; узнай он о них, и процесс, такой точный и скрупулезно отлаженный, наверняка рухнул бы в одночасье. Находясь в блаженном неведении и думая, что он самый обыкновенный инженер–химик, самый обыкновенный технолог, нанятый маленькой компанией за довольно приличные деньги, он делал свою работу точно, правильно и в срок…

Иногда, будучи абсолютно уверенным в том, что происходило сейчас на конвейере, он подключался к онлайновому радио и слушал в FM–диапазоне новости и музыку — радиостанций, заполонивших Интернет, было предостаточно. И тогда комнатка наполнялась звучанием ритмичным, приятным и на время заглушающим поскрипывание и шуршание станка. Музыка вливалась в его сознание — классическая, современная и любая другая; у него не было предпочтений.

Он не просто любил музыку.

Он ей жил.

Это его и убило.

В тот вечер Стелла превзошла сама себя. Марат увидел её и обомлел — поначалу даже не понял, что это его девушка выходит из такси. Просто глаза сами собой остановились на ней в тот момент, когда он, поджидая её у клуба, вертел по сторонам головой, выискивая друзей или просто знакомых.

Старенький «Фольксваген» тормознул у желтой полосы, где стоянка была запрещена; задняя дверь открылась и наружу показалась стройная нога в черном чулке, открытая едва ли не до паха; тонкий высокий каблук цокнул по асфальту.

Отсчитывая деньги из сумочки, Стелла не торопилась выходить из машины, привлекая к себе все больше и больше взглядов. Марат присоединился ко всем, тайно или открыто вздыхающим по этой прекрасной и завораживающей картине, невольно открывшейся всем у входа в клуб. Наконец, таксист получил деньги; к первой ноге присоединилась вторая, туфли с острыми носами повернулись в сторону клуба — и вот она уже видна во весь рост.

«Фольксваген» поскорее отъехал — водитель, несомненно, переживал за нарушение правил стоянки, но вышло все несколько иначе — показалось, что машина рванула в сторону, понимая, что не в состоянии составить достойную конкуренцию девушке.

— Стелла… — восторженно выдохнул Марат, не заметив, что сделал это слишком громко; несколько человек завистливо обернулись в его сторону. Девушка поправила юбку — впрочем, на степени открытости ног это практически не сказалось — после чего улыбнулась всем сразу и никому; заметила Марата, махнула ему рукой и направилась навстречу.

Если бы из–под её каблуков сыпались на асфальт искры — наверное, никто бы не удивился. Просто все поняли, что в этом клубе сегодня нечего ловить; самая красивая девушка, которая пришла развлекаться, безнадежно занята; остается только налить себе двойную «Кровавую Мэри» и забыться в алкогольном угаре клубного драйва.

Стелла остановилась, не доходя до Марата пары шагов. В его глазах она прочитала не просто восхищение и преклонение — там было что–то еще, настолько магнетическое, что она побоялась приближаться вплотную, остерегаясь молнии, которая просто обязана была проскочить между ней и Маратом. Огромные глаза удивленно рассматривали парня, будто видели его впервые.

Через несколько секунд она узнала, чего стоит в этой жизни — в глазах Марата явственно читалась цена. И нулей там было более чем достаточно.

Сам парень медленно облизнул вмиг высохшие губы — но не похотливо, не жадно, просто машинально, ощутив всей кожей волну тепла и сладких мурашек. Скосив на мгновенье глаза в стороны, он понял, что не завидует ему сейчас только слепой.

И стало ясно, что уже пора протянуть навстречу руку. Стелла улыбнулась — одними уголками рта, мягко и непринужденно, шагнула навстречу, преодолевая тот барьер эротического электричества, который возник между ней и Маратом. Едва их руки встретились, как эта копившаяся почти полминуты искра взорвалась в нем, заставив сердце забиться намного быстрее, чем можно было себе представить.

Когда они входили в двери клуба, у обоих секьюрити от восхищения дергались мышцы на лице. «А спать–то она пойдет со мной…» — с трудом сдерживая усмешку, подумал Марат, проходя сквозь металлоискатель следом за девушкой.

Встав из–за компьютера, человек в белом халате прошел вдоль конвейера к станку — туда, куда въезжала аккуратная струйка белого порошка. Там было все так, как и всегда — с тихим шорохом через сужающуюся горловину из станка–пресса высыпались таблетки. Сотни таблеток.

Прикусив губу, человек смотрел на этот мертвый водопад. Когда количество таблеток в лотке достигало критического значения, они проваливались через мембрану куда–то внутрь, после чего выезжали уже упакованные в маленькую картонную коробочку. Никакой эстетики, упаковка выглядела ужасно, но это не было главным. Целую коробочку не смог бы купить никто — только тот, кто дал человеку работу.

Каждый, кто хотел купить хотя бы несколько штук, ссыпал их после приобретения в спичечный коробок или в пустую пачку из–под сигарет — да и то ненадолго. Такие вещи практически не хранят — их покупают, чтобы сразу употребить.

Человек делал на этом станке наркотик.

Химик–технолог с феноменальным чутьем просто не мог остаться без работы. Если ты никому не нужен в легальном мире — криминал заберет тебя с потрохами. Аксиома.

Вернувшись за стол, химик положил руку на «мышку» — скорее, по привычке, чем по необходимости.

— Судя по всему, сковорода в преисподней для меня уже греется… — невесело улыбнувшись, произнес он. — Правда, за такие деньги, как здесь, я готов жариться в аду целую вечность. Деньги, в конце концов, не пахнут.

Он быстро прокрутил колесико «мыши» туда–сюда, прислушиваясь к легкому щелканью. На экране пробежали какие–то графики; несколько таблиц на пару секунд открылись, подсветив нужные значения; вынув из кармана халата «Паркер», технолог набросал кое–что в блокнот, удовлетворенно хмыкнул и направился в угол комнаты, где стоял чайник.

— Война войной, а обед по расписанию, — сказал он, щелкая кнопкой. Из тумбочки на поверхность появилась банка «Максима»; спустя несколько минут горячий кофе был готов. Химик отхлебнул пенку, которая появилась при размешивании сахара, прикрыл глаза и откинулся в кресле.

— Если отринуть все моральные аспекты проблемы — это маленькая фабрика грез. Микро–Голливуд. Таблетку под язык — и ты Бог… Хорошо, что у меня нет детей. Не пожелал бы им… Этого.

Детей у него, действительно, пока не было. Он был еще очень молод, каких–то двадцать девять лет. Не возраст для мужчины; так, трамплин в большую жизнь. Его вины не было в том, что он знал на «пять с плюсом» биоорганическую химию и сумел поддерживать в равновесии ту пропорцию веществ, что превращалась сейчас в галлюциногены. И не беда, что эта пропорция была создана не им — он чувствовал в себе силы сделать такое… Такое!… От чего содрогнется мир, от чего зашевелятся волосы на макушке у всех и каждого! И ЛСД покажется всем обыкновенным аспирином…

Он включил «Европу Плюс», прослушал несколько секунд динамичной рекламы и окунулся в мир своих музыкальных грез…

Клуб встречал гостей гулом многоваттных колонок. Так бывало всегда — едва стоило дверям клуба поймать при помощи фотоэлемента человека, подходящего к ним, и раскрыться, впуская внутрь — как на тебя накидывался неистовый ритм ночной жизни. Безумный «транс». Революционный «прогрессив хаус».

Марат, сколько себя помнил, всегда немного приседал, получая полный заряд энергетики в дверях «Матрицы». Получалось это непроизвольно; он готовил себя к первому шагу, стараясь не показать Стелле не то чтобы испуг, а скорее невозможность справиться с неожиданностью. Так с ним случалось всякий раз при входе в ночной клуб и в лифт. Чем они были похожи, Марат не понимал — но стоило лифту начать движение, особенно вниз, как он чувствовал короткий миг дрожи в ногах. Короткий настолько, что при желании можно было и не обратить на него внимание — но Марат не мог отделаться от впечатления, что все вокруг это видят.

Вот и сейчас — он сконцентрировался на великолепных бедрах своей девушки, делая вид, что думает только о них. На какое–то мгновенье он на самом деле поддался сексуальному очарованию — но двери открылись, и звуковая волна шарахнула по его голове, словно кузнечный пресс.

«Бум–бум–бум», — накатило на него откуда–то из глубины зала. Он вздрогнул и обрадовался тому, что Стелла это не увидела. Когда она обернулась, его министресс уже миновал. Девушка подмигнула ему, и Марат прибавил шагу, беря её за руку.

Несколько человек, узнав парня, махнули ему руками. В ответ Марат сделал то же самое, не узнав и половины тех, с кем обменялся приветствиями. Судьба «сов» — в одночасье терять в полумраке ночных тусовок старых друзей и обрастать новыми. Марат особенно не сожалел об этом — половина так называемых «друзей» даже не стоила того, чтобы вспомнить о них, а вторая половина была не намного лучше первой — просто она была полезной в плане связей; кто–то мог достать новый софт, кто–то — новую музыку, а пара–тройка особенно пронырливых была способна обеспечить всем для развлечения, начиная от экзотических презервативов и заканчивая самыми необычными наркотиками.

Та же мразь, только в профиль.

Марат слыл среди людей своего круга довольно опытным компьютерщиком, человеком, способным к разного рода как законным, так и не очень, трюкам с железом, софтом и Сетью. Его уважали, ценили, побаивались; его о многом просили, за многое платили, еще о большем старались забыть, чтобы не дай бог не загреметь в тюрьму. Марат посмеивался втихомолку над подобного рода отношениями — в его работе противозаконного было намного меньше, чем в кармане самого последнего дилера на ночной тусовке. Если уж кто и мог попасться в лапы к блюстителям порядка, то только не Марат…

— Привет, полуночник! — опустилась на плечо чья–то не в меру тяжелая рука. — Какими судьбами?

Марат обернулся и радостно развел руки, узнав одного из своих истинных друзей, Генку Скуратова, любителя пива, Интернета и прочих вкусностей, которыми забита жизнь в двадцать с небольшим лет. Парни поприветствовали друг друга крепким рукопожатием, после чего Скуратов спросил:

— Помнишь Гребня?

Марат кивнул.

— Он тобой интересовался…

Марат опять кивнул, чувствуя, что разговор будет не таким приятным, как сама встреча.

— Он здесь.

Тело само совершило оборот на триста шестьдесят градусов, Марат скользнул глазами по тусовке, трясущейся на танцполе, и по толпе, стоящей у двух барных стоек в противоположных концах зала.

— Таких людей так просто не найдешь… — орал почти в ухо Марату Скуратов. — Думаешь, он у бара стоит в очереди? Ты что, не знаешь, кто он такой?

— Знаю, — так же громко ответил Марат, хотя орать ему ох как не хотелось — казалось, что Гребень обязательно услышит его, выделив голос из гомона и долбежки из колонок. — Еще как знаю… — закончил он шепотом, не слыша сам себя.

— На кой черт ты ему сдался? — спросил Генка, старясь заглянуть в глаза Марата. Тот, не останавливаясь, продолжал крутить головой из стороны в сторону, прекрасно понимая, что Гребня, скорее всего, нет в зале — он где–нибудь в районе казино, там, где азарт и большие деньги.

— Да так, — угрюмо покачал головой Марат. — А я вот со Стеллой потанцевать пришел…

«СТЕЛЛА!!!»

— Стелла! — закричал Марат, поняв, что девушка как сквозь землю провалилась. Пока он тут со Скуратовым вел дурацкую беседу ни о чем, она прошла дальше, туда, где бесновалась под неистовый ритм толпа — и наверняка уже танцует!

Насколько его любимая девушка выделяется в толпе — не стоило и думать. Видно её было издалека, даже там, где танцевало две–три сотни разгоряченных молодых бестий в мини–юбках. Наверняка вокруг нее уже образовалось свободное пространство метров десять в диаметре — как она двигается, стоило снимать на видеокамеру.

Марат просто видел сквозь мельтешащий свет и волны дыма, как она извивается под монотонный гул, являя собой расслабленную пантеру с высокой грудью и стройными ногами. Девчонки всегда уважительно расступались, отдавая ей жизненное пространство танцпола — это срабатывало на уровне инстинкта, они чувствовали в ней некое превосходство, которое создавалось красотой, пластикой, грацией и энергией.

Ноги сами понесли его в самую гущу; он протискивался мимо разгоряченных тел, через смесь запахов пота и дорогих духов, мимо одурманенных взглядов, блуждающих поверх голов. Пару раз получив локтем под ребра, он стал осторожнее, подстроился под ритм, стало получаться несколько лучше, скорость продвижения возросла. Он совершал какие–то хаотические перемещения по танцполу, заглядывая в глаза всех и каждого, словно забыл, как выглядит его девушка.

Вид мерно трясущейся толпы был ему неприятен. Сам он был далек от этой технокультуры, ворвавшейся в страну резко и всепоглощающе из далекой и близкой Европы. Предпочитая музыку пожестче и поумнее, отдавая дань русскому андеграунду, он, тем не менее, любил эту шумную атмосферу за её разносторонность, беззаботность и праздничность. Яркие огни сканеров, рисующих на полу и стенах безумные узоры, всегда привлекали его, не давая оторвать от них взгляд; переливающаяся тысячами искр витрина бара, завораживающие по точности и пластичности движения рук бармена притягивали к себе; пластичные девушки на подиумах, раскиданных по залу, создавали атмосферу а–ля Тарантино — было в них что–то вампирское, от чего в жилах стыла кровь и сладко ныло внизу живота, хотелось забраться к ним наверх и подставить свою шею для укуса…

Но сегодня все было не так. Еще в дверях он был готов встретить клуб таким, каким знал его всегда, до боли знакомым — со сладким запахом сценического дыма, насыщенного глицериновыми испарениями, с метающимися по стенам огнями, с возникающей, как привидение, фигурой ди–джея в запрятанной под самый потолок рубке…

И все изменилось в одну секунду. В зале был человек, с которым нельзя было встречаться. Никак нельзя. Ни в коем случае.

— Все люди разные. Абсолютно все. Двух одинаковых людей не бывает. Даже клоны, одинаковые на уровне генотипа и фенотипа, всегда будут различаться характерами. Они будут по–разному видеть добро и зло, по–разному воспринимать боль и радость, один будет уметь любить, а другой ненавидеть. Представляешь?

Стелла кивнула.

— Мне всегда говорили, что я умею объяснять сложные вещи просто и доходчиво, — говоривший улыбнулся девушке. — Хорошо, что здесь не нужно кричать, — вдруг сказал он.

Стелла не могла не согласиться. Здесь, в довольно уютной небольшой комнате, куда они попали, пройдя два фейс–контроля и одну видеокамеру, было достаточно тихо, хотя гул динамиков проникал и сюда. Присев на роскошный диван, закинув ногу на ногу и являя собеседнику всю их прелесть, Стелла внимательно слушала все то, что ей сейчас говорили.

За последний год общения с мужчинами она поняла, что говорить нормально может в этом большом городе только один человек — Марат. Все остальные больше похожи на олигофренов, которых по ошибке выпустили из больницы. Марат мог дать ответ практически на любой вопрос — а если и спотыкался на чем–то, то неизменно находил данные, которых не хватало; книги и Интернет давали сейчас всем поистине неограниченную власть над информацией, надо было только захотеть её найти.

И вот совершенно неожиданно нашелся человек, чья речь привлекла её и заставила задуматься. Когда он прикоснулся к её руке на танцполе, она хотела послать его подальше — но он сравнил её с Нефертити, чего не в состоянии был бы сделать никто, кроме Марата, а Марат почему–то пропал, и она послушно пошла за мужчиной, что был постарше её лет на десять — пошла, ничего не боясь, ибо сила его голоса проникала в мозг даже сквозь техно–вибрацию, которой был насыщен воздух клуба.

Он и привел её сюда. Разговор от комплиментов плавно переместился в область непохожести людей; человек, который до настоящего момента не представился сам и не спрашивал её имени, не сводил с нее глаз и совершенно спокойно объяснял ей её же собственную индивидуальность.

— Вы можете себе представить, что где–то есть девушка, похожая на вас?

— Могу, — улыбнулась Стелла. — Ведь существуют же двойники…

— Да–да, — кивнул мужчина. — Знаю. Пару раз смотрел по телевизору эти идиотские конкурсы, но, к моему великому сожалению, не нашел в этих шоу ничего привлекательного. Наоборот, мне было даже противно видеть людей, похожих друг на друга, как две капли воды. Я сторонник непохожести, индивидуума, личности…

— А как же быть с близнецами — рождаются же совершенно одинаковые братья или сестры? — пожала плечами Стелла. — Это ведь нельзя изменить — природа так захотела, и все. Даже клоны, о которых вы говорили — дитя генной инженерии, то есть плод человеческой мысли…

Собеседник уважительно покачал головой — ему явно нравилось общаться. Лицо его теплело с каждой минутой разговора; Стелла и сама чувствовала, что еще немного, и они расстанутся друзьями, мечтая только об одном — встретиться еще раз, и еще…

— Вы прекрасно умеете поддерживать разговор — даже будучи в нем противником, а не сторонником. В силу неких стереотипов девушки вашей внешности автоматически списываются мужчинами со счетов… Что–то типа анекдотов про блондинок, хотя вы изумительная шатенка. Наверное, вы выросли в семье интеллигентных образованных людей.

Стелла кивнула и, не удержавшись, широко улыбнулась. Давно никто не делал ей комплиментов подобного рода — обычно все наперебой расхваливали её фигуру, но никак не интеллект. Мужчина в кресле напротив нравился ей все больше и больше.

— Вы правы, но не полностью, — ответила она. — Есть еще один человек, который помог мне стать тем, кто я есть…

— Некий гуру, судя по вступлению, — покачал головой мужчина. — Я бы, честно сказать, не удивился, узнав о том, что у вас есть умный и серьезный покровитель.

Стелла скромно опустила глаза. Она поняла последние слова как плохо скрытую зависть и попытку познакомиться поближе, заменив этого «умного и серьезного» на свою кандидатуру.

— Нет, все нет так, как вы себе представляете, — ответила девушка, не поднимая глаз. — Просто хороший парень…

И она вздрогнула от того, что услышала потом.

— ХОРОШИЙ ПАРЕНЬ — ЭТО НЕ ПРОФЕССИЯ, — металлическим голосом, не похожим на тот, каким он говорил последние минуты, произнес мужчина. — Ну просто как у Фазиля Искандера — «О, Марат!..» Маленький гигант большого секса!

Стелла в ужасе подняла глаза на собеседника и поразилась той перемене, что случилась с ним. Он стал не похож сам на себя — глаза горели ненавистью, желваки ходили на скулах, словно у киборга, суставы пальцев хрустели, напрягаясь до белизны на костяшках.

— Марат?.. — выдохнула Стелла. — Откуда вы… Марата?

И вдруг она поняла, почему он не спросил ЕЁ имя.

Он его знал.

И когда в сумочке зажужжал виброзвонок телефона, она с трудом удержалась от крика.

Марат, обхватив голову руками, стоял посреди зала и не замечал, как его пинают и толкают. Ноги не чувствовали чужих каблуков, ребра давно уже ныли от острых локтей, но он не обращал на это внимания.

Стеллы нигде не было.

Марат понимал, что совсем не обязательно кидаться в панику; не нужно сразу начинать думать о плохом, но так уж он был устроен, и ничего не мог с собой поделать.

— Чертов Гребень, неужели это ты? — скрежеща зубами, ныл от бессилия Марат. — Куда же она запропастилась? Не дай бог что с ней случится, я тебя из–под земли…

И тут он вспомнил про сотовый телефон.

— Конечно же, черт побери! — он вытащил из кармана трубу и начал по длинному списку телефонной книги выискивать номер Стеллы. — Ну, давай же, давай! — рычал он на телефон, который вдруг стал медленнее соображать.

Наконец, номер появился. Марат послал вызов и приложил телефон к уху. А через секунду понял, что в таком грохоте он ни черта не услышит, каким сильным не был бы динамик, да и Стелла не разберет ничего, кроме бульканья его голоса на фоне грохота колонок. Прервав звонок, он огляделся, пытаясь найти место поукромнее, где не так бы ломились в уши децибелы и киловатты — и увидел неподалеку маленькую дверцу, ведущую в подсобное помещение, где могла храниться всякая всячина для уборщиц и иже с ними.

Пробраться туда сквозь толпу не составило труда — Марат был настолько заведен, что прошел через танцующее море, как нож сквозь масло. Дверца была закрыта на замок, но Марат его даже не заметил, — дернув дверцу на себя, он выворотил слабенькую петельку, рассчитанную на детей младшего школьного возраста, и вошел внутрь, притворив её за собой как можно плотнее.

Стало не намного, но тише. Правда, сюда практически не проникал свет, но он был и не нужен Марату — телефон сам по себе был достаточно яркой игрушкой, излучавшей при нажатии кнопок мягкий синий свет, поэтому вновь набрать номер для него не составило труда. Тонкий пронзительный гудок заставил Марата задержать дыхание; он ждал голоса Стеллы.

— Ну… Ну давай… — упрашивал он то ли телефон, то ли девушку. — Ну ответь…

Он понимал, что если она в зале, если увлечена танцем, то никогда в жизни не услышит звонка. На танцполе можно было выстрелить из пушки — и оглянулись бы на этот выстрел всего несколько человек… Чего уж тут говорить о телефоне! С одной стороны, это его успокоило — значит, она где–то рядом, колбасится на площадке под очередной безликий хит. А вдруг?…

— Стелла… — прошептал он в микрофон, прикрывая его ладонью от посторонних звуков — словно надеясь, что она услышит. — Малыш…

За те короткие мгновенья, что вызов шел на телефон Стеллы, он передумал все, что только мог. Никогда он не мог себе представить, что девушка дорога ему настолько, что сердце готово выскочить из груди от переживаний.

В телефоне что–то щелкнуло. Марат с готовностью прижал его еще крепче к уху, чтобы не пропустить ни звука. На экране пошли секунды — телефон на том конце включили, установив связь, но говорить не торопились.

— Стелла! — закричал Марат. — Отзовись!

— Это не Стелла, — раздался голос в трубке. Чужой, властный голос. Услышав его, можно было не сомневаться, что со Стеллой случилось что–то очень и очень ужасное. Голос был полон скрытой угрозы, металла и… Черт его знает, у Марата вряд ли нашлись бы слова, чтобы описать все то, что творилось у него в душе.

— С кем я говорю?! Где Стелла? Что вы с ней сделали? — выпалил сразу несколько вопросов Марат, не в силах совладать с собой. — Не смейте причинять ей боль!

Он почему–то сразу сказал о боли — не было ни малейших сомнений, что человек, говорящий сейчас с Маратом, способен на многое. Самое главное — чтобы с ней ничего не случилось. Перед глазами внезапно промелькнула картина того, как она выходила из «Фольксвагена» на стоянке перед клубом.

— С ней ничего не случилось, — металла в голосе на мгновенье стало поменьше. — И думаю, что в ближайшее время не случится. Хотя… Всякое бывает. Поэтому. Слушай. Меня. Внимательно. Марат.

И вот тут, когда парень понял, что собеседник знает его, все встало на свои места.

— Гребень… — выдохнул он в трубку.

— Да, — ответил тот. — Ты поразительно догадлив, Марат. Нам есть, о чем с тобой поговорить…

— Где Стелла? Я могу услышать её?

— Ты можешь даже увидеть её… Через несколько часов в новостях. «Молодая студентка университета скончалась от передозировки галлюциногена…»

— Не–ет! — заорал Марат. — Сволочь! Убью тебя, гад! Убью!

В одно мгновенье начал рассыпаться тот карточный домик, который был выстроен буквально полчаса назад при входе в клуб. Марат едва не раздавил сотовый телефон от злобы и бессилия и вдруг услышал:

— Шутка. Это просто прогноз… — лениво сказал Гребень с явным сожалением. — Но, сам понимаешь, все может случиться.

— Говори, — коротко произнес Марат. — Когда и куда…

— Ты где? — в ответ спросил Гребень.

— В клубе, — ответил парень. — Зашел в какую–то подсобку под лестницей на первом этаже.

— Ага, — быстро сориентировался Гребень. — Сейчас выходишь оттуда и поднимаешься на третий этаж. Вторая дверь налево по коридору. Охрана пропустит. Поторопись. Тебе есть ради чего прибавить шагу.

Связь закончилась. Марат убрал телефон в карман и обхватил лицо руками. Попался… Достаточно глупо, но вполне закономерно. Когда он шел на то, что сделал два месяца назад, он представлял себе последствия — все, от самого благоприятного варианта до самого жестокого. Он знал, что в мире, полном насилия и ненависти, ничего хорошего ждать не приходится; он надеялся только на себя.

Просто тогда в его жизни еще не было Стеллы.

Они познакомились через неделю после того, как все уже было сделано. Познакомились как нельзя кстати — девушка просто упала на него с неба; подарки подобного рода судьба делает крайне редко. Познакомившись совершенно случайно на какой–то вечеринке, он покорил её своей посвященностью в хакерский мир. Длинноногая богиня с внешностью фотомодели была покорена загадочным хакером, знающим глубины виртуальности не понаслышке — и в ответ сразила его наповал сама. Они очень быстро сблизились; Марат и часа не мог прожить без Стеллы, они постоянно обменивались SMS–ками, если не могли увидеться.

Конечно же, Гребень не был дураком. Конечно же, он думал над тем, кто сделал с ним то, что сделал. Само собой, Марат попадал в число подозреваемых и занимал там самые высокие места. Как он догадался?

С этими мыслями Марат вышел из каморки под лестницей и стал подниматься наверх. Как и обещал Гребень, проход был везде свободным.

Конечно же, Гребень взял у нее из сумочки телефон. Сказать, что он выхватил его — значит, согрешить против истины. Стелла не играла в радистку Кэт и не стремилась спасти жизнь своего любимого Марата — она просто не успела ничего предпринять и испуганно протянула трубу сама, словно понимая, что мужчинам необходимо переговорить.

Когда Гребень разговаривал, то не сводил с нее глаз — будто каждое слово предназначалось только ей, и никому другому. Она видела выражение его глаз, чувствовала движения губ — и понимала, что этот человек стал хозяином положения. Что служило этому причиной, оставалось для нее загадкой; но она боялась. Боялась так сильно, как никогда раньше — мужчина, приказывающий сейчас Марату, оказался настолько властным и жестоким, что сердце замирало в груди на несколько секунд, чтобы вновь застучать, на этот раз на очень высоких оборотах.

— …Тебе есть ради чего прибавить шагу, — закончил мужчина разговор. После чего на мгновенье отвернулся и вновь посмотрел на Стеллу. И будто бы не было этого телефонного звонка, будто бы не прерывался разговор. Снова — теплые глаза, уверенный взгляд, готовность к продолжению рассуждений.

— Что значит — «Студентка погибла от передозировки галлюциногена»? — найдя в себе силы, спросила Стелла дрожащим голосом.

— Я думаю, в вашем положении имеет смысл понимать все буквально, — улыбнулся собеседник. — Каждое слово в этой фразе значит то, что вы слышите и можете себе представить. В той комнате есть только одна студентка — это вы, Стелла. Студентка четвертого курса института международных отношений, во всех отношениях удачливая девушка. Во всех, кроме одного.

Он опустил глаза в пол, словно примериваясь к тем словам, что хотел сказать дальше. Девушка напряглась.

— Вы очень… Очень неудачно выбрали себе бой–фрэнда, — он с явной неприязнью произнес этот модный нынче американизм. — Я даже не могу выразить словами всей полноты промаха, милая девушка. Поймите, ваш любезный Марат занимается такими вещами, что если, неровен час, придется с ним разговаривать на очень и очень серьезном уровне, то вам не поздоровится тоже — знаете, паны дерутся, а у холопов чубы трещат…

— Я вас… Я вас не понимаю, — напряглась Стелла, полностью потеряв нить разговора. — Вы же сами говорили — все люди разные, каждый — индивидуальность, кому какое дело, кто чем занимается?

Глаза напротив странно и страшно сверкнули.

— Все — разные. Согласен. А хотите — я подарю вам целый мир? Хотите?

— Что вы имеет в виду? — Стелла ждала от собеседника не просто какого–то подвоха — скорее, чего–то ужасного.

— ХОТИТЕ БЫТЬ ВСЕМИ СРАЗУ? — спросил он. — Хотите прочувствовать тысячи, миллионы ощущений одновременно, мыслить и рассуждать, как вселенский разум, освободив свой разум для новых впечатлений и наслаждений?

— Что? — подняла брови Стелла. — Для чего?

Мужчина засунул руку в нагрудный карман и вытащил что–то маленькое, белое, ярко сверкающее в свете огромной люстры. Таблетку.

— Попробуйте. Я уверен, вам понравится.

И он протянул белый кружочек Стелле.

— Я не хочу, — отстранилась она на диване настолько, насколько позволяла спинка. — Мне… Это мне не нужно.

Она еще не знала, при чем здесь Марат — но ей здесь уже очень и очень не нравилось. Страх возобладал над всеми остальными эмоциями. Впившись взглядом в таблетку на вытянутой руке, она видела в ней сейчас все самое страшное, что только можно представить в жизни. Не выкурив ни разу ни одной сигареты и не попробовав ничего крепче красного вина, она твердо знала — если захочешь закончить жизнь как можно быстрее, сядь на иглу. Ну или — в крайнем случае — проглоти пилюлю.

Рука с таблеткой не приближалась. Но и не отдалялась. Пауза затягивалась.

— Поймите, Стелла, — внезапно сказал мужчина, от чего девушка вздрогнула — Сейчас от вас мало что зависит…

— Не понимаю… Не хочу понимать! — повысила она голос. — Только попробуйте приблизиться ко мне — я подниму такой крик!..

Мужчина встал со своего кресла, зажав таблетку в кулаке, сделал несколько шагов из стороны в сторону, потом резко обернулся и сказал — как отрезал:

— Если этот мальчишка не появится здесь через минуту — вы проглотите её. Я вам помогу.

Стелла поверила. И с тайной надеждой взглянула на дверь, не особо заботясь о том, что ждет Марата при встрече с её собеседником в этой комнате.

Мужчина подошел к выходу из комнаты, остановился в паре шагов от двери и поднял глаза на часы, которые висели над ней. Секундная стрелка с приятным щелканьем передвигалась по кругу, отсчитывая время, которое осталось у Стеллы. Она поняла, что его особенно не волнует, что же случится через минуту — то ли войдет Марат, то ли он впихнет ей в глотку сверкающую таблетку. Оба этих события были для него равноценны.

— Ждать и догонять — хуже не придумаешь, — сказал он будто бы сам себе. — Мысль, проверенная годами.

Когда стрелка завершила полный оборот, он повернулся к Стелле и встретился с ней глазами.

— Ну что же, — скривил он рот в невеселой усмешке. — Попытка, судя по всему, не удалась. Он пожалеет об этом. Ну, а сейчас ваша очередь поиграть в мои игры.

Ладонь с таблеткой раскрылась вновь. Он шагнул к Стелле. Она коротко вскрикнула, поджав под себя ноги, не пытаясь вскочить с дивана — страх спутал все её мысли.

В этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Марат в сопровождении широкоплечего охранника с изящной гарнитурой на виске.

Мужчина обернулся на шум, посмотрел на Марата, потом кивнул охраннику и виновато развел руками, словно извиняясь перед всеми присутствующими.

И когда рукоятка пистолета обрушилась на затылок Марата, Стелла поняла, за что он извинился.

Он задремал на несколько минут. Все получилось как–то само собой — немного отъехал в кресле от стола, вытянул ноги, сел поглубже, втянув голову в плечи… И проснулся через некоторое время с чувством того, что сейчас должно случиться нечто очень и очень неприятное. Сердце колотилось в груди, как перепуганная птица в клетке; от сна осталось только воспоминание о том, что ничего хорошего там в ближайшие пять минут ждать не приходилось.

Короче, слава богу, что проснулся. Он вытянул перед собой руки, размял пальцы, повращал головой из стороны в стороны, с наслаждением отмечая приятный хруст где–то у основания шеи. Пессимистические видения отступили, давая дорогу спокойствию и размеренному ритму.

Он подтолкнул кресло ногами к столу. И понял, что что–то не так.

Тот же конвейер. Та же тонкая струйка порошка. Те же таблетки.

И почему–то всплыло в памяти слово «backdoor».

Что–то родом из Интернета — какая–то хакерская приблуда, «черный ход»…

— Какого черта? — спросил он сам у себя. — Уж в этом я ни черта не смыслю. Проверим–ка лучше составляющие, пора бы уже курьеру подкинуть в топку дровишек…

Действительно, количество компонентов в исходных емкостях уже подходило к концу. Обычно раз в два дня сюда входил человек с двумя металлическими контейнерами, опечатанными и закрытыми на три замка каждый. Он открывал их в присутствии химика, тот брал пробу на анализ — и через пять минут, когда все было готово, размещал все остальное в больших стеклянных колбах. Процесс, непрерывный и завораживающий, продолжался…

Вместо того, чтобы проверить наличие необходимого объема компонентов, он вышел в Сеть и в поисковике набрал это самое слово — «backdoor».

Ничего удобоваримого не нашлось.. Основная масса информации была на английском, и хотя он знал его достаточно хорошо, обилие технических терминов просто убивало наповал. Понять что–либо не представлялось возможным. Он запутался в хакерской терминологии, перестал понимать разницу между руткитом, трояном и сканером уже через пару минут и бросил это бесполезное занятие.

Но неприятное ощущение осталось. Внутри него сидел маленький червячок, который не давал ему покоя.

Что–то в его компьютере было не так. Правда, проверять это, попробовав таблетку, он не захотел. Страшно.

Тридцатью метрами выше точно так же было страшно Стелле.

Сразу было непонятно — открыл ли он глаза или все еще находится в своем спасительном забытьи. Марат лежал, уткнувшись лицом в паркетный пол, и видел перед собой сверкающие полосы бликов — люстра отражалась в натертом паркете, как солнце…

Кто–то шевельнул его ногой.

Значит, он уже в сознании. И вместе с пониманием этого пришла боль. Затылок горел огнем; тело было чужим и с трудом откликалось на попытки подняться.

Чьи–то сильные руки приподняли его над сверкающим полом и усадили к стене. Голова, будто чужая, съехала набок. И тогда сверху полилась вода.

Что–то зашипело в волосах, в носу, ледяные струи ринулись за воротник. На губах стало холодно и сладко одновременно. Марат машинально приоткрыл рот, несколько капель затекли на язык.

— «Спрайт»… — прохрипел он удивленно.

— Ничего другого в холодильнике, к сожалению, не было, — услышал он тот же голос, что был в телефоне. — А проваляться так можно очень и очень долго — имею личный опыт как лежания, так и наблюдения за этим процессом.

— За что? — заплетающимся языком спросил Марат. Он, наконец, обрел способность видеть окружающие предметы более или менее четко; напротив в кресле обозначился собеседник — мужчина средних лет, когда–то он его уже видел, вот только где?..

— Да уж не просто так, — прозвучало в ответ. — Неужто память отшибло?

— Гребень… — прошептал Марат. — Да?

Человек встал и подошел поближе.

— Вульгарно. Я уже давно не тот, что раньше, не мальчик «а–ля бригада». Владимир Гребенников, и никак иначе.

Марат кивнул — он был готов согласиться в эту секунду с чем угодно.

— Понимаю, что ты видел меня всего один раз; понимаю, что ты не обязан был меня узнать сейчас… Я очень понятлив. Но объясни мне — зачем ты это сделал?

Откуда–то сбоку раздался пронзительный девичий всхлип. Марат дернулся всем телом, пытаясь разглядеть, кто же это там плачет, но голову прострелила очередная волна боли и он стал сползать по стене на пол.

Его усадили снова. Он довольно глупо открыл рот, выпрашивая воду — тонкая струйка потекла ему прямо на лоб, частично попадая в рот. Он сделал несколько глотков, а потом подставил разбитый затылок под ледяную струю. Стало немного легче.

— Итак… — вновь заговорил Гребенников. — Неужели ты думал, что это можно кому–то продать? Что есть в этом городе ДВА человека, которым будет нужна подобная информация?

Марат пожал плечами — ответа не было. Он ведь действительно не сумел избавиться от этого груза — но он особо и не пытался.

— Будем играть в молчанку? — по голосу не чувствовалось, что Гребень заводится, но Марат понимал, что долго он добрым не будет. — Ты можешь мне объяснить, где ЭТО сейчас?

— Марат… Ты… Ты что–то украл у него? — откуда–то издалека прилетел приятный звук голоса Стеллы. — Если это так, то лучше отдай…

— Ты… Пригласил её сюда, чтобы… — Марат пытался произнести вслух очевидную вещь, поэтому договаривать не стал, экономя силы.

— Конечно. Но все несколько иначе, чем ты думаешь, — Гребенников подошел поближе, присел перед Маратом на корточки и взглянул в его глаза. — Если ты не вернешь мне технологию, она станет её жертвой.

И он показал Марату зажатую между большим и указательным пальцами сверкающую таблетку. Лицо парня искривилось в бессильной злобе, он застонал, пытаясь подняться, но это ему не удалось.

Он прикрыл глаза, вспоминая, как два месяца был вызван в офис Гребенникова для того, чтобы починить разладившийся компьютер в одном из его офисов на третьем этаже «Матрицы», владельцем которой он являлся. Все получилось случайно — это даже нельзя было назвать любопытством.

Он просто проверял систему, налаживал сетевые службы, попутно слушая музыку, которой нарыл на одном из компов Гребенникова немыслимое количество. И вдруг он понял, что кто–то сейчас, находясь в локальной сети ночного клуба, слушает радио. «Европа плюс» в режиме онлайн. Он перехватил трафик, оценил вкусы слушателя, а потом решил узнать, кому же здесь интересна FM–волна. И понял, что пробиться туда практически невозможно.

Складывалось впечатление, что этого компьютера не существует. Или что он куплен именно для того, что превратить его в большущее дорогое радио — ни к каким другим ресурсам Марат получить доступ не мог. И вот тут в нем взыграла гордость…

Там не было ничего интересного, какая–то куча формул, схем, графиков и диаграмм. И еще Марат понял, что компьютер что–то обслуживает. При ближайшем рассмотрении это оказалось…

— Как ты догадался? — спросил он у Гребня. — Почему ты решил, что я мог что–то у тебя скопировать? Наверняка я не был единственным человеком, допущенным к вашей технике.

— Админстратор нашел следы. Твои следы… Только я тогда еще не знал, что они твои. Понимаешь, Марат, мне трудно отказать в логике, — выпрямился Гребенников, отворачиваясь от парня. — Я изучил досконально всех людей, которые когда–либо приближались к моим компьютерам — а это, согласись, не один десяток человек. Каждый из них был хорошим кандидатом на то, чтобы именно его, а не тебя, шарахнули пистолетом по голове. Хорошим, но не настолько, как мне хотелось бы. Я должен был знать это наверняка — ведь цена твоему поступку не что иное, как жизнь. А уж убить невиновного, взять такой грех на душу…

— Твои таблетки — еще больший грех, — безо всяких эмоций возразил Марат. — Они убивают почище пуль…

— Это — часть культуры, — невесело улыбнулся Гребенников. — Я не могу отнять у людей то, без чего их поколение станет не похожим само на себя. Поэтому я даю им это…

— Culture of youth, — сказал Марат. — По крайней мере, честно.

Гребенников кивнул, после чего обернулся и посмотрел в глаза Марата:

— Так мы договоримся? Или тебе интересно, чем закончились мои логические рассуждения?

Парень из последних сил напрягся и все–таки встал, опираясь на стену.

— Пусть она уйдет, — кивнул он в сторону. — А потом ты продолжишь.

Гребень с неподдельным сожалением посмотрел на Стеллу и раздавил между пальцами таблетку. Белый порошок просыпался на пол, но он этого даже не заметил.

— Проводите её, — махнул он рукой в сторону двери. Стелла нетвердой походкой направилась к выходу, в ужасе глядя на Марата, чье лицо и шея были залиты кровью. Он кивнул ей, старясь сделать это как можно бодрее. Вроде бы это помогло — девушка попыталась улыбнуться ему сквозь слезы…

Дверь захлопнулась. Гребенников вновь встретился взглядом с Маратом и сказал:

— Все, кто попал под мое пристальное внимание, были довольно достойными для того, чтобы я выделил их из общей массы. У одних были связи, у других — наглость, у третьих — хорошие компьютерные познания. Но только у одного из них — ТОЛЬКО У ОДНОГО! — в институте была «пятерка» по химии. Догадайся, у кого?

Марат согласно покачал головой. Боль немного отступила, и это движение стало ему доступным.

— Чего ты хочешь? — спросил Марат. — Чтобы я вернул тебе скачанные файлы?

— Да, — ответил Гребенников.

— А как ты узнаешь, что я не оставил себе копии — на всякий случай?

— Поверь мне на слово — это будет не трудно… Не так трудно, как тебе кажется. Так что — прошу за работу…

Они прошли в уже известную Марату комнату, где стоял головной компьютер сети.

— Где все это хранится? Я имею в виду, физически?

— У меня дома, — ответил Марат, усаживаясь за комп. — Дома. На винчестере.

— Копировал еще куда–нибудь? Ты ведь не зря спросил…

— Да. На компакт–диск.

— Где найти его?

Марат поднял на Гребня удивленные глаза; тот держал в руке сотовый телефон и, судя по всему, намеревался дать кому–то на том конце команду.

— Да, да, не надо так смотреть. Люди уже стоят у двери в твою квартиру… Между прочим, Стелла тоже недалеко ушла…

Это подстегнуло Марата получше всяких ударов по голове.

— Во втором ящике стола — сдвоенная коробочка. Подписаны — «Гребень–один» и «Гребень–два»…

В телефон информация была продублирована очень быстро; Гребенников выслушал какие–то комментарии в ответ и отключился.

— Теперь, не вставая с места, удали все файлы, связанные с технологией производства, со своего компьютера… Поторопись. Сам знаешь, ждать и догонять…

Марат положил руки на клавиатуру, на пару секунд закрыл глаза, после чего принялся за работу.

Гребень прохаживался у него за спиной, сохраняя спартанское спокойствие. Периодически он заглядывал парню через плечо; то, что происходило на экране, было ему непонятно, но он знал твердо — имя «Стелла» стало сейчас плетью, которой можно было управлять этим чертовым хакером, как марионеткой.

Клацанье мышки и постукивание клавиш было равномерным и завораживающим. Человек, сидящий за компьютером, знал свою работу и делал её практически на автопилоте. Внезапно пропиликал сигнал телефона.

— Да, — приложил Гребень трубу к уху. — Хорошо. Везите сюда, вначале я сам посмотрю… Хотя нет, стойте, вот еще что…

И он, понизив голос, принялся говорить что–то своим подручным — неразборчиво и методично.

Когда Марат в последний раз ударил по «Enter», это вышло сильнее, чем обычно — Гребенников обратил на это внимание и приблизился.

— Все? — спросил он и, получив утвердительный ответ, похлопал Марата по плечу. — Молодец. Сейчас твой компьютер уже летит из окна двенадцатого этажа, дабы похоронить все следы того, что на нем когда–то было…

— Зачем? — дернулся было Марат, но властная рука остановила его.

— Я принял решение и в отношении тебя… — прищурившись, посмотрел в глаза парню Гребень, и Марат прочитал там приговор…

Переулок, узкий и темный, казался бесконечным. Стены по обе стороны были испещрены надписями, граничащими с безумием, фашизмом и черной магией. Звезды — пяти-, шести— и семиконечные; молнии, стрелы, снова звезды. Большинство слов на английском — от банального «Eminem forever» до длинных фраз из текстов песен разного рода «металлических» групп. Через каждые десять–пятнадцать метров — упоминание о «Rammstein». Дикость и первобытность просто излучались мрачными стенами — начало двадцать первого века здесь было абсолютно незаметным, присутствие цивилизации скрадывалось образами из страшилок и голливудских «шедевров», прославляющих кровавые сцены с участием Фредди, Джейсона и иже с ними.

По переулку медленно передвигался Марат. Именно передвигался — не шел, не бежал, не мчался вприпрыжку. Его движения напоминали судорожные подергивания; он отталкивал свое тело от одной стены, чтобы упасть на противоположную и сползти по ней до самой земли. Руки хватали воздух; рот раскрывался в немом крике; одежда казалась каким–то жутким рабочим комбинезоном — Марат, с трудом преодолевая метры по этому мрачному коридору, собирал со стен надписи, сделанные мелом, размазывал тексты «Раммштайна» и дьявольские знаки.

Лицо его было похоже на наждачную бумагу, бывшую в длительном употреблении — множество ссадин и царапин, покрытых свежезапекшейся корочкой, заплывший глаз, кровь, сочащаяся из угла рта… Стоны, срывающиеся с губ, усиливали кровотечение; рукой, свободной в данный момент от задачи сохранять равновесие, он вытирал рот, размазывая кровь по куртке.

На какое–то мгновение он замер посреди переулка, оттолкнувшись от одной стены и не добравшись до противоположной. Руки, раскинутые в стороны, застыли в воздухе, как два крыла; глаза в ужасе заметались по сторонам, разум судорожно пытался сообразить, что же случилось, и куда подевалась опора. Ноги, до сей поры выписывающие невообразимые пируэты, внезапно напряглись, как палки, сделав совершенно неразличимыми колени; стон, больше похожий на хрип, сорвался с его губ и отразился от стен.

Где–то далеко за спиной хлопнула металлическая дверь. Человек вздрогнул; колени обозначились совершенно неожиданно, ноги подломились, как спички. Падение было быстрым, болезненным и крайне беспомощным.

Удар пришелся на голову. Руки пытались задержать расслабленное, ставшее чужим тело, но это не получилось. Единственной силой, которая царила сейчас в мире Марата, была сила тяжести. Она заставила его рухнуть вниз; асфальт едва не вышиб мозги.

Кричать было бессмысленно — вместе с криком оставили бы последние силы и крохи сознания. Он лежал, уткнувшись лицом в мятую газету, мокрую от недавно прошедшего дождя; слезы катились из его глаз, размазываясь по щекам и исчезая в листах новостей, смешиваясь с дождевой водой.

Самое худшее, что только мог ощутить Марат в его положении — беспомощность и неизбежность.

Беспомощность состояния.

Неизбежность продолжения.

Там, откуда несколько секунд назад донесся грохот закрываемой двери, донеслись шаги. В меру торопливые, в меру весомые. Человек шел один; шел, зная, куда, и зная, зачем.

Руки заскребли по асфальту, пытаясь вытолкнуть тело куда–то в сторону, в тень, которой здесь было более чем достаточно. Газетный лист, прилипший к лицу, не давал рассмотреть все вокруг; куда–то к животу проникла влага — он упал в лужу, не заметив этого.

Шаги стали ближе, медленнее; преследователь увидел свою цель и придержал шаг, чтобы обезопасить себя. Постепенно шаги затихли совсем.

Марат понял, что его все–таки настигли. Тот, кто шел за ним, стоял сейчас у него за спиной. Закрыв глаза, парень издал тоскливый стон, означавший только одно — невозможность побороться за свою жизнь на равных.

— Жить… — прошептал он себе под нос. Газетный лист поддержал его, прошуршав легким ветерком. — Жить… Хочу жить…

Над головой щелкнул предохранитель. Человек, вершащий сейчас его судьбу, навел ему на голову пистолет.

Ветер стал сильнее. Несколько внезапных порывов взметнули тучи мусора откуда–то из–под стен; в воздух полетели десятки мусорных пакетов, рваные плакаты, по земле загрохотали мятые пивные банки. На мгновенье стало темно — какая–то огромная, сорванная со стены афиша накрыла его с головой.

И в ту же секунду прозвучал выстрел.

Намокший лист с изображением «Мумий Тролля» лопнул посредине, рванувшись навстречу пуле. Тело, лежащее на асфальте, вздрогнуло, словно не соглашаясь с тем, что в него всадили свинцовую каплю.

Стрелявший наклонился поближе, чтобы разглядеть, куда же он попал — слишком уж неожиданным было вмешательство судьбы в виде листа ватмана. Лужа крови, показавшаяся из–под афиши, развеяла его сомнения в удачности выстрела — он аккуратно разрядил пистолет, выкинул обойму, по дороге назад опустил ненужное уже оружие в мусорный бак и захлопнул за собой тяжелую металлическую дверь «черного хода».

Дело было сделано. Да и ветер затих…

Вот только человек на грязном асфальте был жив. Зажав зубами краешек афиши, он спас себя, сам того не осознавая — киллер, нажимая на курок, не видел, куда стрелял.

Ранение было тяжелым — но не смертельным. Уплывая в мир грез и видений, теряя сознание, он боялся отпустить спасительный уголок афиши.

А Лагутенко улыбался с нее простреленным глазом…

Стелла притащила целую кучу апельсинов — Марат готовился после её ухода накормить все палату. Присев на краешек кровати, она внимательно взглянула ему в глаза и погладила по щеке.

— Ну, как ты? — задала она, как всегда, один и тот же вопрос, который неизменно начинал все их встречи здесь, в травматологии. Он весело улыбнулся и показал на белоснежную повязку на шее:

— Обещали через день швы снять… Правда, после этой второй операции чего–то там щелкает, когда головой верчу, вот смотри…

Она, конечно же, ничего не услышала. Они еще непринужденно поболтали минут десять, он не выпускал её пальцы из своих и чувствовал, как у всей палаты текут слюни при виде точеной фигуры Стеллы, которую не мог скрыть никакой бесформенный халат, накинутый на плечи.

Она уже собралась уходить, как вдруг что–то вспомнила, принялась рыться в сумочке и протянула Марату вырезку из газеты «Криминальная столица».

— Желтая пресса, — досадливо поморщился Марат.

— Да ты прочитай, — улыбнулась Стелла. — Ладно, завтра в это же время забегу, в парке погуляем, а сейчас тороплюсь, извини.

Она чмокнула его в щеку и выскочила из палаты, оставив после себя незабываемый аромат духов.

Марат развернул аккуратно сложенный лист и прочитал:

— Да, трудно продать димедрол в наше время за большие деньги, — покачал головой Марат. — Кому–то он явно пришелся не по вкусу…

И он вспомнил, как убивая содержимое своего компьютера, изменил технологический процесс при помощи заботливо оставленного «черного хода». А человек, любящий «Европу плюс», этого не заметил…

— Все–таки по химии у меня была честная «пятерка», — улыбнулся он и принялся раздавать апельсины.

— …Раньше я не верил в это, — тихо проговорил седой мужчина довольно приятной внешности своему молодому собеседнику. Разница между ними была примерно в полвека; парень смотрел на говорившего с подобострастием и полнейшим доверием, будто ему сейчас сообщались истины, способные пролить свет на самые загадочные страницы человеческого бытия.

— А теперь? — так же тихо прозвучал вопрос.

— А теперь это моя работа, — раздался уверенный ответ. — По правде сказать, работой это не назовешь — но на хобби не тянет. Слишком много времени уходит, такие многоходовые комбинации получаются…

Он, слегка кашлянув, потянулся к коробке с сигарами. Парень укоризненно проводил взглядом его трясущуюся руку, потом посмотрел в глаза.

— Ничего страшного, — всего две–три затяжки, — ответ должен был успокоить, но эффекта не достиг. — Да не смотри так, я все про себя знаю уже два с половиной года. Рак легких, какая–то форма, которая почему–то не убила меня сразу, а позволяет жить и временами наслаждаться кубинским табаком. Вот только потом…

Парень знал, что будет потом. Кашель с кровью, страшная боль, бессонная ночь, инъекция наркотика… Но это будет потом. Через несколько часов. А сейчас его учитель выглядит вполне здоровым, пуская ароматный дым к потолку.

— Ну да ладно, — через пару минут молчания сказал курильщик. — Самое интересное, что теперь приходится ходить по улицам не в ожидании выстрела из проезжающей машины, нет. Смотришь, чтобы кирпич на голову не упал — в буквальном смысле слова…

Молодой человек напряженно замер в кресле напротив. То, что сейчас говорилось в этой комнате — говорилось для него, и только для него. Он впитывал информацию, раскладывая все по полочкам в своей голове, подготавливая окрепшую уже психику к той работе, что предстояла ему через некоторое время.

— Мы не похожи ни на одну из существующих секретных служб, — поудобнее устроившись в кресле, произнес его учитель. — Наши принципы необычны и элементарны одновременно. То, чем мы управляем, не поддается описанию — ни одна существующая теория взаимоотношений людей и вещей не в состоянии объяснить принципы, по которым мы работаем. Наши агенты — по сути своей экстрасенсы, могучие предсказатели, люди, чувствующие нити пересечения человеческих судеб… Хотя ни один из них в этом не признается тебе по одной простой причине — ни один из них так не считает. Они просто трудятся на благо своей страны… Не будем называть её — ты и так понимаешь, что у людей, подобных нам, нет Родины; есть только память о прошлом и мечты о будущем…

Парень в знак согласия склонил голову.

— Трудно объяснить вещи, которые мне и моим подчиненным достались от природы. Но ты поймешь — ведь ты такой же, как мы. Я хочу дать тебе задание — чтобы проверить в деле. Если ты сможешь выстроить цепь так, как это делают мои люди — прекрасно. Если ты сможешь сделать больше — тебе прямая дорога на мое место. Ну, а то, что ты не сможешь сделать меньше — я не сомневаюсь в этом. Твои пределы мне известны; ты — моя надежда. Ты — наше будущее. Итак, запоминай.

Живет один парень в городе неподалеку от нашего. Он из тех, что называют себя хакерами…

Это была самая обыкновенная одноэтажная Америка. Зеленые газоны, невысокие заборчики, машины на обочинах, флаги на шпилях почти над каждым домом (особенно если слово «патриотизм» было в словарном запасе жителей главенствующим), газонокосилки, красивые цветы, ухоженные детские площадки…

Так было всегда и везде. Каждый, кто жил здесь не один год, был прекрасно осведомлен о том, что иначе не может быть никак — только в страшных голливудских антиутопиях вроде «Безумного Макса» или «Водного мира». ВСЕГДА И ВЕЗДЕ должно быть так, как на этих улицах — красиво, свежо, благочестиво; этот цивилизованный мир не испортит своим видом ни один араб или негр, никто не потревожит спокойствия здесь, вблизи этих красивых праздничных газонов.

Детские качели ждали ранним утром своих постоянных обитателей пяти–шести лет; машины разогревались дистанционно; где–то орала кошка, являя собой образец заинтересованности в будущем — жизнь текла своим чередом.

Постепенно улицы заполнялись людьми — кто–то совершал утреннюю пробежку, кто–то шел на работу; распорядок дня был неизменен уже много лет. Люди, заселившие улицу, жили здесь, как эльфы — испокон веку. Покачнуть эти весы было не под силу никому, даже господу Богу. Но они и не думали качаться — настолько все было спокойным, полноценным и невозмутимым. Та самая составляющая обыкновенной человеческой жизни, которая тянула сюда из–за океана тысячи и тысячи людей, намеревающихся осесть на этой земле всерьез и надолго.

Мама, ведущая за руку девочку лет четырех, была для данной местности обычным явлением — никоим образом она не выпадала из общей картины и не выделялась на её фоне. Они довольно быстро двигались по четной стороне улицы по направлению к перекрестку, обозначенному ярким светофором, видимым издалека. Ребенок, беспечно держа маму за руку, вприпрыжку гарцевал по тротуару, так и норовя оборвать цветы с близлежащих клумб. Мать одергивала его, как могла, но это мало помогало — позади них на асфальте дорожки россыпью валялись лепестки от цветов, оборванных детской рукой.

— Не занимайся ерундой, Джоан, — время от времени бурчала куда–то за спину, где все время оказывался ребенок, озабоченная проблемами на работе мать. — Нас будут ругать… Черт побери, я сколько могу говорить!

Ее слова не могли возыметь никакого воздействия, поскольку ребенок не боялся в этой жизни ничего, кроме самых известных злодеев, созданных корпорациями «Коламбия» и «20 век Фокс». Испугать её мамин голос был просто не в состоянии — она вряд ли бы испугалась даже Фредди Крюгера или небезызвестного Джейсона, чьи образы прямо–таки наводнили американскую киношную и комиксную действительность.

Ребенок продолжал беспечно прыгать, рвать цветы и не обращать внимания на мамины замечания; женщина продолжала покрикивать на ребенка, даже не оборачиваясь в её сторону и понимая, что у нее за спиной ничего не изменилось.

Поэтому когда где–то вдали послышался шум приближающихся машин, никто — ни мать, ни дочь, — не обратили на это внимания.

Кортеж из трех автомобилей обогнал их и остановился неподалеку, вдоль газона одного из одинаковых в длинном ряду домов — остановился так, что один из них (тот, что был посредине) оказался прямо напротив ворот, ведущих к входной двери. Из крайних автомобилей вышли несколько человек в черных костюмах; вышли неторопливо, аккуратно, разглядывая все вокруг с пристрастием; внимательный взгляд сразу бы заметил тонкие скрученные провода, тянущиеся из уха куда–то под пиджак. Пальцы рук у них машинально сжимались в кулак и тут же разжимались, словно они мучили невидимый кистевой эспандер.

Оглядевшись по сторонам и заняв одним им известные позиции вблизи автомобилей, лидер дал невидимую команду, шепнув что–то в ларингофон. Дверь лимузина, стоявшего в ряд средним, открылась, напоминая своим движением люк подводной лодки — не хватало только сосущего воздух звука герметичности. Человек из машины шагнул наружу; по цепи телохранителей прошла некая реакция, подтверждающая безопасное передвижение персоны. Кто–то из них вытащил из кармана рацию, сквозь тихое шипение что–то кинул в микрофон; потом кивнул, получив информацию в ответ.

А В СЛЕДУЮЩУЮ СЕКУНДУ ТИШИНУ УЛИЦУ РАЗБИЛ ВДРЕБЕЗГИ ДЕТСКИЙ КРИК.

Кричала девочка. Мать, прижав руки к груди, в ужасе смотрела на свое дитя, бьющееся в истерике на газоне. Ребенок, вцепившись пальцами в траву, молотила ногами по земле и кричала, кричала, кричала, глотая слезы и давясь собственным криком.

— Ма–а-а–ма–а! А–а-а–а-а! Я–а-а бою–ю-юсь!

Мать постепенно приходила в себя от такого неожиданного сюрприза; спустя несколько секунд она нашла в себе силы кинуться к ребенку:

— Джоан! Джоан, что случилось?! — кричала она, пытаясь пробиться сквозь вопли своей дочери. — Где болит? Скажи маме, ну, скажи!!!

— Он заберет меня, заберет, заберет!! — продолжала орать девочка, не слыша голоса мамы. — Я знала, что все это правда!!!

И мать, сама не понимая, зачем, взглянула туда, где человек, вышедший из машины, поправлял костюм, собираясь двинуться по бетонной дорожке к дому.

Спустя мгновенье они уже кричали вдвоем.

А человек, недовольно хмыкнув, покачал головой, нащупал в кармане конверты и направился к дому…

«Волга» уверенно держала свою полосу. Машина эскорта постоянно отставала на прямых, из–за чего начальник охраны требовал от водителя включать сирену; тогда вырвавшаяся вперед «Волга» сбавляла скорость, но ненадолго — стоило Ефимову увлечься, как он, резко отвечая по сотовому телефону, кричал своему шоферу прибавить, прибавить еще и еще!

Они пока не опаздывали. Но уже и не успевали настолько, чтобы прибыть на встречу первыми, освоиться с обстановкой и произвести впечатление на прессу и зрителей (и это несмотря на то, что все участники были подобраны заранее с большим чаянием).

Борис Михайлович Ефимов, кандидат в губернаторы, выходец из народа, мчался на свою последнюю встречу с избирателями. Завтра кампания заканчивалась. Через два дня — выборы. Он был уверен, что его ближайшие конкуренты постараются произвести какой–нибудь скандал, направленный на дискредитацию Ефимова как человека и политика. Подобных инцидентов было уже очень много за все два месяца предвыборной гонки и три предыдущих года работы на местном уровне.

Его, как и Ельцина, кидали в реку; ему подкладывали девочек; его фотографировали рядом с фашистами и геями; мастера фотомонтажа и черного пиара изощрялись как могли с целью дискредитировать и утопить в грязи наиболее талантливого политика края, не идущего на поводу у олигархов и криминалитета.

Жизнь не была к нему добра — скорее, откровенно жестока. Наверное, это и придавало ему сил в борьбе со своими противниками — настойчивость, сибирское упрямство, верная команда делали его человеком практически непобедимым, неустрашимым и верным своему родному краю и его жителям. Вспоминая людей, подобных себе, он останавливался на Александре Лебеде — именно этот образ был ему наиболее близок, именно ему он следовал во всех своих начинаниях, чем и заслужил неограниченное доверие сотен тысяч жителей края.

«Волга» везла туда, где, по расчетам, он должен был убедиться в верности его принципам еще, по меньшей мере, пяти тысяч человек; коллектив огромного металлургического комбината целиком поддерживал его программу и его самого лично — оставалось только закрепить успех не большой, но емкой речью. Несколько раз прикрикнув в телефон на организаторов, во время не подготовивших технику для создания хорошего звука, он в очередной раз взглянул на текст выступления, который был написан сегодня под утро одним из людей в команде, ответственным за литературную сторону всех документов, проходящих сквозь Ефимова до избирателей.

— «Друзья мои…» — шепнул он себе под нос. — Черт его знает, что–то не то!..

Щелкнув пальцами, он кинул взгляд в затонированное окно на проносящиеся мимо деревья и пешеходов; пальцы нервно застучали по блокноту, в котором была записана речь.

По–видимому, через двое суток он станет губернатором края. Мечта всей жизни; реализация практически всех возможных человеческих, политических, экономических амбиций; столько власти для одного человека, что страшно становилось при одной мысли об этом. От подобного положения его отделяли всего сто двадцать строк речи и два дня ожидания.

Грустный взгляд в сторону закрытого маленького бара, который умелый шофер соорудил посредине заднего сиденья; нельзя, сейчас нельзя — сначала дело, а вот ближе к вечеру, когда станет ясно, кто чего стоит перед окончанием предвыборной кампании, когда ребята из его штаба соберут всю подробную информацию по её итогам и спрогнозируют ход голосования послезавтра — вот тогда можно будет пропустить граммов двести хорошего коньяка, которым поставщики в достатке снабжали и команду, и тех, кого этой команде надо было перекинуть на свою сторону.

Что–то не понравилось Ефимову в движении машины — шофер держался последние пару минут как–то неуверенно, скорость явно упала до таких пределов, что машина эскорта поравнялась с «Волгой» Ефимова и вышла на полосу рядом с ней. Кандидат в губернаторы обратил внимание на то, что и водитель машины сопровождения как–то странно себя ведет, вертит головой из стороны в сторону и явно не уверен в происходящем на дороге.

И когда Ефимов собрался спросить у своего шофера — что же происходит там, впереди — как тот, словно почувствовав раздражение хозяина медленными темпами движения, надавил на газ, намереваясь проскочить некое препятствие. Хозяина толкнуло назад, шея уперлась в подголовник — с ускорением поспорить было трудно.

Недовольное бурчание Ефимова слилось с громким сигналом — шофер давил на клаксон, то ли стараясь кого–то испугать, то ли сам испугавшись чего–то. Потом все заглушил визг тормозов, чей–то громкий крик слился с ударом в дверь, которая отделяла Ефимова от улицы.

Темное дымчатое стекло внезапно разлетелось вдребезги, изогнувшись в долю секунды до немыслимых пределов. Ефимов ощутил десятки хлестких ударов по лицу, что–то закололо в глазах, захрустело на зубах; дверь ударила его по правому боку, заставив упасть на бар, который самостоятельно открылся, засверкав гранеными дорогими бутылками.

Второй удар был явно ощутимее. Машину подбросило, но она не потеряла контакта с землей полностью — совершив полуоборот на одном из передних колес, «Волга» поменяла направление движения и рванула куда–то в сторону. Водитель уже не контролировал её — рулевое управление было необратимо повреждено. Все, что он успел сделать — это выключить двигатель. И когда ключи зажигания оказались в его кулаке, третий удар пришелся точно на его голову.

Что–то длинное, железное, острое, пронзило лобовое стекло и вошло своим заточенным концом ему в глаз. Машина продолжала двигаться, насаживая водителя, как шашлык, на чудовищный вертел.

Металлический окровавленный штырь прошел в нескольких сантиметрах от головы Ефимова, который даже не успел еще как следует испугаться. Заднее стекло вылетело с еще большим треском, поддавшись давлению изнутри; потом некое невидимое препятствие внезапно остановило движение изуродованной машины.

Штырь, пронзивший голову водителя, превратился в ту самую опору, которую искал Архимед. Инерция заставила машину подняться, используя его, как рычаг; «Волга» на мгновенье зависла в воздухе, после чего перевалилась на другую сторону и…

«Как долго падаем…» — почему–то подумалось Ефимову за несколько секунд до смерти. И когда падение с шумом завершилось, и сквозь все разбитые окна в машину хлынула ледяная вода, он понял, почему.

Этот мост он сам построил два года назад. Шестьдесят метров.

Окровавленный блокнот с предвыборной речью закружило громким водоворотом и вышвырнуло из машины…

Человек напротив явно не шутил. Именно это и пугало Артема — та уверенность и честность, которые гость излучал, словно солнце. При этом он не был похож на человека, чьим стилем жизни была эта самая честность — скорее, наоборот, сейчас он шел наперекор каким–то своим, одному ему известным принципам.

Артем нервно постукивал пальцами по столу и переводил взгляд с глаз гостя на два конверта, лежащие перед ним. Простые конверты для писем, без каких–либо марок на них, без подписей и адресов. Один из них был явно толще другого в несколько раз — там было то, название чего Артем боялся повторить вслух следом за гостем, уже озвучившим содержание обоих конвертов несколько минут назад. Второй, хотя и был потоньше, но содержал в себе также не менее соблазнительные вещи.

— Вы молчите уже пять минут, — внезапно мягко сказал гость, стараясь не напугать Артема своей активностью, — и как бы я не мог ждать здесь до бесконечности, у меня на это нет ни времени, ни желания. Пора…

Артем кивнул, не сводя глаз с конвертов — особенно с того, что потолще. Он все никак не мог поверить в происходящее — еще вчера он ожидал чего угодно, но чтобы вот так, как сегодня…

— Простите, — только и нашелся сказать Артем в ответ на замечание о молчании. — Я, конечно, понимаю вас…

— Нет, молодой человек, вы меня не понимаете. Я здесь не в роли сказочного волшебника, — голос понемногу твердел, в нем проскакивали металлические нотки. — Я самый обыкновенный курьер, у которого есть еще куча подобных дел. Мне хотелось бы завершить их вовремя, а вечером вернуться в семью и расслабиться возле телевизора. Вы будете принимать какое–нибудь решение?

Артем кивнул.

— Мне ведь абсолютно все равно, — продолжил гость, — что именно вы выберите. Один из конвертов, оба, или я отнесу все это обратно — мне нет до этого никакого дела. По окончании всех моих дел я отчитаюсь перед боссом — и, надеюсь, он не будет разочарован ни одним из вариантов.

— Еще раз простите, — быстро–быстро закивал Артем и вдруг поймал себя на том, что его руки помимо воли сами тянутся к конвертам.

К обоим сразу.

Гость улыбнулся, поднял на стол стоявший около ног «дипломат», открыл его, вынул пару красивых бланков с непонятными гербами, символами, печатями и, перевернув их, пододвинул к Артему.

— Наконец–то я могу идти, — удовлетворенно сказал он парню. — Распишитесь вот здесь и здесь (он ткнул пальцем в те места, где уже заботливо стояли «птички»), уберите это хозяйство подальше и пользуйтесь им по мере необходимости.

Как в его руке оказалось перо «Паркер», Артем даже сразу не сообразил. Легкий шорох — и все было закончено. Его подписи, заверявшие босса странного курьера в получении конвертов, стояли на своих местах.

Человек аккуратно поместил листы бумаги внутрь кейса, взглянул поверх раскрытой крышки на Артема и, хитро подмигнув ему, довольно громко захлопнул «дипломат».

— Не провожайте меня, — коротко сказал он парню, встал из–за стола и, на ходу вытаскивая из кармана сотовый телефон, спустя секунду уже забыл о своем клиенте.

— Заводи, Женя, — сурово приказал он в мобильник. — Здесь уже все, дальше на Некрасовскую и потом еще где–то на юге, сейчас сразу не вспомню…

Голос в коридоре стал глуше, потом хлопнула входная дверь. Гость ушел.

Конверты остались.

Артем смотрел на них, как на пришельцев из другого мира. «Пап, а конверты на столе есть?.. — Нет, сынок, это фантастика…»

Потом его правая рука шевельнулась, будто сама собой, и нависла над ними, как коршун. Какой из них открыть первым?

Он уже знал, что там — таинственный курьер сказал ему об этом с самого начала. Не верилось ни в то, что лежит в первом, ни в том, что заполняет второй. Этого просто не могло случиться с Артемом. С кем–нибудь другим — с кем угодно — но только не с ним.

Ему не везло с детства. Он никогда не находил денег; если он чем–нибудь заболевал, то болел сильно и долго; он не имел успеха у девушек; он так и не научился водить машину; он всегда боялся воды, поэтому на море отдыхать его никогда не приглашали… Короче, он был невезучим человеком, неудачным как для самого себя, так и для любой компании, допускающей его к себе.

С некоторых пор, осознав свою патологичность с точки зрения шумных компаний и красивых девушек, он ударился в одиночество. Не так чтобы уйти в монастырь, нет — он просто занялся вещами, не предусматривающими общения глаза в глаза.

Он занялся Интернетом.

И друзья хлынули к нему в контакт–лист шумным разговорчивым дождем.

Артем не скрывал своей радости. Он был искренне счастлив — найдя свое место в жизни, он с успехом наращивал свой потенциал. Этот самый потенциал, по большей части оказавшийся негативным (а что еще, кроме порнографии, пользуется в Сети большей популярностью?) развивался исполинскими шагами. Парень становился все более и более популярным; одиночество как стиль жизни радовало его больше и больше, не оставляя места рядом с ним никому — лишь компьютер и только компьютер.

Одержимость еще никого не доводила до хороших результатов — скорее, она сталкивала людей с жизнью лбами, да так крепко, что в пору было прийти в ужас и перестать фанатеть от своих собственных компьютерных причуд. Однако Артем был не из таких.

Столкновения с этой самой жизнью только подогревали его интерес к происходящему. Несколько раз он нарывался на не в меру талантливых админов; временами ему казалось, что Управление «Р» уже стучится ему в дверь — короче, синяки и шишки были в достаточном количестве, однако это его не отпугнуло.

И в один прекрасный день он влип. Влип не то что бы сильно, но избежать этого он не мог.

Он поспорил. Как пацан (хотя, по сути, он и был еще пацаном, хотя лет ему от роду было уже целых двадцать два)… Сам не зная, почему, он поспорил с одним из таких же, как он, безбашенных хакеров. Решил доказать, что он — самый–самый в ряду собратьев по профессии.

Это был даже не спор — скорее, состязание. Каждый из них (а набралось желающих ни много, ни мало — четверо) должен был нарушить работоспособность сервера, выбранного наугад из длинного списка. И сделать это надо было как можно быстрее.

Задача, честно говоря, была не из легких. Очень велика вероятность заполучить из списка атакуемых объектов нечто потенциально непроходимое — и тогда, делать нечего, пришлось бы оплатить Интернет победителю в течение месяца.

Правда, по большому счету Артем не переживал за исход этого странного мероприятия — у него хватало как денег, так и умения. Он мог и победить, и проиграть — его конкуренты владели хакерским искусством ничуть не хуже, чем он сам.

И когда «русская хакерская рулетка» выдала каждому из них список адресов, которые они должны были атаковать, Артем даже не стал задумываться, что же скрывается за этими самыми «трам–пам–пам–точка–ру», а просто рванул туда, словно на скутере.

У каждого из спорящих было по два наблюдателя, которые должны были зафиксировать факт взлома и деструкции. Было бы смешно ставить их рядом с собой с секундомерами, однако Артем почему–то был уверен, что работы тут будет не очень долго.

Так и случилось. Он, особо не напрягаясь, зашел на сервер, как к себе домой; вдаваться в подробности функционирования не стал — просто вычислил, какие структуры здесь можно просто отключить (ибо деструкция подобного рода наиболее заметна). Ответ не заставил себя ждать, парень рядом с ним взглянул на часы, шепнул: «Восемнадцать минут…» и, не дождавшись подобных сообщений от остальных наблюдателей, объявил Артема победителем.

Через некоторое время после того, как все возмущенные и обиженные крики утихли, после того, как Сеть оказалась в состоянии пропускать через себя разогретые до кипения письма соперников, — Артем получил обещанные деньги. Служба «Web–Money» работа исправно, взглянув на свой счет, он убедился в том, что может безбедно и беззаботно выходить в Интернет около месяца, а при изрядной экономии и подольше. Радость победы была ему знакома — не впервые он побеждал в подобного рода соревнованиях — но это отличалось от всех предыдущих фактором внезапности.

Никто из участников не мог предположить, куда же забросит его судьба. Артем только сейчас, когда все уже было позади, задумался — а кто же сейчас пожинает плоды его трудов? Кому он подпортил либо репутацию, либо здоровье, либо еще что–нибудь?

Взглянув в «History», он внимательно посмотрел на адрес в строке. Ничего особенного — типичная абракадабра, за которой знающие люди должны были запросто увидеть название организации или её местоположение; простому же «прохожему» здесь явно делать было нечего.

Подстраховался — машинально; зашел через анонимный прокси так, как другие надевают презерватив; посмотрел на свою работу — надо же, уже починили!!

— Ну, нет, так не пойдет! — возмутился он. — Я, конечно, особенно не старался, но не так же быстро!

И он по проторенной дорожке повторил уже однажды сделанное.

А еще через два дня кортеж из двух машин остановился возле его дома…

Два человека с взглядами палачей сопровождали эту странную личность, заставившую биться в истерике маленькую девочку вместе с её мамой. Человек шагал широко, но медлительно, словно неся свою мощную фигуру по дорожке к дому.

Перешагнув связку газет и журналов прямо у порога, он встал на первую из шести ступенек, ведущих на крыльцо. Один из сопровождающих мягко обогнал его, стараясь не задеть. Пройдя немного вперед, он заглянул сквозь стеклянную дверь внутрь дома, что–то шепнул в ларингофон и отодвинулся в сторону.

Их подопечный оглянулся, осматриваясь. Судя по всему, ему не хотелось бы встретиться еще с кем–нибудь достаточно нервным для того, чтобы произвести на улице в эти ранние часы шум подобный тому, что сейчас создавала безумная семейка, медленно отползающая по асфальту к ближайшему перекрестку.

Он поднял руку к дверному звонку, аккуратно вытянул указательный палец и нажал. Внутри дома что–то невнятно протарахтело, послышался шум, потом шаги недовольный голос хозяина. Судя по интонациям, он был достаточно молод, возбужден и недоволен.

Легкая занавеска, которой была прикрыта дверь изнутри, отдернулась в сторону; человек на крыльце сделал шаг назад, чтобы его было получше видно. Лучи солнца осветили его; губы хозяина шевельнулись, пытаясь вытолкнуть из себя наружу некое подобие фразы «КАКОГО ЧЕРТА…», но вместо этого он внезапно поднес руки к лицу, словно защищаясь.

Гость попытался улыбнуться.

Хозяин закричал и отодвинулся от двери вглубь. Парни из эскорта не стали дожидаться, что же произойдет потом — они просто открыли дверь, будто в ней вообще не было никаких замков (только тоненько звякнуло стекло во раме, покрываясь невидимой паутинкой трещин).

Мощная ладонь, разогретая металлом пистолета, легла на рот. Еще одна пара рук умело обыскала хозяина, заглянув во все закоулки человеческого тела.

— Чисто, — сказал старший. Гость вошел в дом, держа руки перед собой.

— Я не собираюсь делать ничего незаконного… — начал он. Хозяин, чей рот по–прежнему был закрыт рукой, кивнул; глаза его выражали обратное — он прямо–таки ждал пули в голову, да судя по всему, он был бы ей несказанно рад.

— Вы — Даниэль Ламбер? — спросил гость. Поняв, что тот вряд ли сумеет что–то сказать, когда у него закрыт рот, он дал команду своим парням отпустить хозяина квартиры.

— Да… — шумно выдохнул человек, когда его освободили от цепких объятий секьюрити. — Это я, черт побери…

И он медленно опустился на пол, сложив по–турецки ноги. Силы оставили его.

Гость оглянулся в поисках стула, увидел у стены диван, подошел к нему и присел. Диван скрипнул, но выдержал.

— Простите, Даниэль, что мы вот так запросто, без приглашения… — начал он, постоянно поглаживая карман пиджака, в котором лежали конверты. — Дело не терпит отлагательств. В моем распоряжении всего два дня, после чего я уже не буду принадлежать сам себе. А я такой человек, который не привык оставлять за спиной невыполненную работу — тем более, что она мне крайне приятна.

Ламбер, сидя на полу, удивленно моргал, не в силах произнести ни слова. Преданный взгляд хозяина, казалось, подстегнул гостя к еще большему расположению. Он встал с дивана, подошел поближе и опустился перед Ламбером на корточки.

— Прошу прощенья в очередной раз, — широко улыбнулся он Даниэлю. — Существует еще одно условие…

— А какое было первое? — внезапно спросил Ламбер, слегка отстранившись — от гостя уж очень слишком сильно пахло каким–то дорогим одеколоном.

— Вы должны были открыть дверь САМИ, — не переставал улыбаться собеседник. — Ну да бог с ним — сегодня такой день, что меня не интересуют такие мелочи, как гостеприимство. Я к вам по делу. По важному делу. Пройдемте к столу…

И, не дожидаясь реакции со стороны Ламбера, парни из сопровождения подняли его за руки и практически силой поволокли следом за своим боссом.

Перейдя из одной комнаты в другую, они оказались в помещении, больше напоминающем офис какой–нибудь компьютерной компании. Четыре компа, соединенных в одну сеть, находились в углах этой комнаты; в самой середине стоял какой–то совершенно невероятный ящик, напоминающий декорации к фильмам о киберпреступниках; десятки проводов, растянутых по полу и стенам, довершали картину компьютерных джунглей, представляя здесь, в этом цифровом мире некое подобие лиан.

Не ожидая того, что они увидели, все три гостя остановились на пороге; хозяин дернулся у них в руках, как марионетка, и бессильно повис.

— Вы из ЦРУ? — наконец, нашел он в себе силы спросить. — Я имею в виду вас, господа, — и он кивнул тем, кто держал его за подмышки…

Те переглянулись, на лицах появилось некое подобие улыбки, напоминающей приговор.

— Нет, Даниэль, — ответил за них босс. — Неужели я могу привести с собой что–то подобное? Максимум, на что я способен — это парочка агентов ФБР…

Один из секьюрити хмыкнул; Ламбер на секунду зажмурился, потом открыл глаза и сказал — твердо и, как ему казалось, абсолютно честно:

— Это не я. Вы не докажете…

— В том–то и дело, милейший Даниэль, что это вы. Я утверждаю это со стопроцентной гарантией и, знаете, мне прямо–таки не терпится вас похвалить… Вы чудесно выполнили свою работу. Практически идеально.

Гость подошел к круглому столу посреди комнаты, на котором громоздился сервер Ламбера, аккуратно отодвинул в сторону клавиатуру и несколько изрядно потрепанных журналов, после чего сел в кресло и закинул ногу на ногу.

Даниэль понял, что пока ему придется постоять.

— Что вы имеете в виду? Какую работу? — попытался сопротивляться он, хотя каким–то десятым чувством понимал, что его отследили. Но как, черт побери — ведь все было на высшем уровне!

— Вы просто не понимаете, в какие игры пытаетесь играть, мой друг, — сказал человек, покачивая ногой. — Если бы вы видели, при помощи какой техники вас сумели вычислить, то вы просто отнесли все ваше имущество (человек обвел насмешливым взглядом окружающую его обстановку) на городскую свалку. Считайте, что вы делали все не сами — вас привели туда, где вы работали, вам помогли и подтолкнули. Но не будем лишать вас радости победы — все–таки, что ни говори, идея–то была ваша…

Даниэль был в шоке. Судя по всему, на этот раз он попал по настоящему — крепко и надолго. Цепкие руки ребят по бокам, взгляд босса — сколько раз в своей жизни он видел этот взгляд и втайне от всех перед зеркалом подражал ему! — все говорило о том, что ждать милостей от судьбы не приходится.

— Зачем вы здесь? — рещился Ламбер на вопрос. — Я должен буду пойти с вами? Если можно, не забирайте все компьютеры — у меня есть младший брат, любитель всякого рода игрушек, он будет очень расстроен… Оставьте хотя бы вон ту машину, у окна, — кивнул он в сторону невзрачной IBM, на мониторе которой были следы кетчупа. — Она в сети далеко не самая важная единица, а вот графика на ней всегда шла выше всяких похвал…

Босс кивнул.

— Конечно — именно её мы и оставим. А также все остальное. Лишь бы вы выполнили мое второе условие, которое я так до сих пор и не озвучил. Неужели вам не интересно, зачем я — Я! — здесь?

Ламбер кивнул — скорее, обреченно, чем из любопытства. Он не верил никому и ничему. Вспоминая, как около года назад его отходили дубинкой прямо здесь, посреди этой комнаты, только за то, что у него нашли пару пиратских дисков — ему просто не виделось впереди ничего светлого и безоблачного. За то, что он сделал на этот раз, он не мог отделаться ни отбитыми почками, ни выбитыми зубами. Это Америка. Здесь за такое могут посадить на электрический стул…

— Итак, вы готовы? — раздался вопрос.

— Да, конечно, — машинально ответил Ламбер, ожидая удара по почкам или выстрела в голову.

И удар состоялся.

Босс вынул из внутреннего кармана пиджака два конверта и положил их перед собой на стол.

— Это ваше, — коротко кивнул он в сторону конвертов. — Одно условие — никто и никогда не должен узнать, что я был у вас. Иначе… Иначе вы, Даниэль очень сильно пожалеете о своем длинном языке.

Ламбер молчал. Он не понимал ровным счетом ничего из того, что сейчас говорилось. Хватка на плечах тем временем ослабла; он немного выровнялся, потянул усталую спину, захотелось ответить как–нибудь нагло и самоуверенно.

Гость поднял руку и остановил эту попытку, которая была просто написана у Даниэля на лице.

— Успокойтесь, Ламбер. Вы только что заработали десять тысяч долларов… Разве это не обрадует вас? Я знаю, что последние деньги вы потратили позавчера в магазине, покупая самые дешевые полуфабрикаты. Жизнь складывается плохо, не так ли? Ну, так радуйтесь тому, что удача, наконец–то, вам улыбнулась!

Даниэль застыл в недоумении, глядя на конверты, один из которых, действительно, был несколько толстоват и мог вместить в себя небольшую пачку денег. А деньги, как известно, не пахнут и способны решать проблемы самого разного свойства…

— Заработал? — недоверчиво спросил он. — Я? Как?

— Я, право, в этом ничего не смыслю, — развел руками гость. — Хотя, что греха таить, когда–то пытался осилить хоть что–то в этом проклятом беспокойном хозяйстве. Но, видимо, я и компьютеры — практически невозможное соседство. Вы же превзошли все мои ожидания… Нет, не так. Я этого не ожидал. Никто не мог даже предположить этого. Вы — гений. Возьмите свои деньги.

Ламбер почувствовал, что его уже никто не держит. Он подошел к столу, недоверчиво посмотрел на гостя, потом взял в руки конверты и сразу же понял, что его не обманывают — в одном из них действительно были деньги, не стоило даже заглядывать туда.

— Если вы думаете, что все это — не более чем шутка, рассчитанная на то, чтобы усыпить вашу бдительность, то можете быть спокойны насчет этого. Запомните лишь одно — как только в газетах появится упоминание обо мне в связи с визитом к вам, да и на вашу улицу вообще (тут он кинул взгляд в окно, туда, где на улице малышку Джоан с её напуганной мамашей заталкивали в фургон) — вас ждет смерть.

— Я понял, — кивнул Ламбер. Честно сказать, он был очень напуган. — Можете быть спокойны…

— Вот и хорошо, — согласно постучал пальцами по столу босс, встал и направился к двери. — Вы только не тратьте сразу много денег — любое преступление оставляет финансовый след. Могут заинтересоваться — соседи, знакомые… Коллеги…

На этом слове он многозначительно подмигнул Ламберу и собирался уже выйти, как вдруг замер на полпути и развел руками:

— Послушайте, Даниэль, а разве вам не интересно, за что вы получили эти деньги?

— Черт побери, — ответил Ламбер, — именно это мне и хотелось бы выяснить! Насколько я помню, ничего сверхъестественного за последние пару недель я не совершал, если, конечно, следы моей деятельности не завели вас куда подальше этого срока…

Гость нахмурил лоб, что–то вспоминая, а потом сказал:

— Хорошо. Я объясню. Такие вещи надо озвучивать — жаль, что страна не может знать своих героев в лицо…

И он вернулся на свое место.

Во втором конверте была путевка и билет на самолет. Курорт на побережье Атлантики. Такого названия Артем не слышал никогда. Залез в энциклопедию — не нашел, видимо, недавно открыли. Полазил в Интернете, собрал по крупицам информацию — понравилось. Несколько фотографий самих зданий курорта, вид на океан и пару схем территории он распечатал на хорошей фотобумаге, развесил над столом и любовался ими в ожидании рейса, до которого было четыре дня.

Несколько раз за баночкой пива он пытался проанализировать, насколько его совесть согласна с тем вознаграждением, которое он получил за свою работу. Выходило, что согласна целиком и полностью — и иногда даже шепчет о том, что сумма явно занижена. Правда, поездка в Америку целиком покрывала недостачу в наличных, однако она когда–нибудь завершится, оставив после себя лишь приятные манящие воспоминания, тогда как доллары несли в себе материальную независимость на довольно длительный период.

— Надо же, — сокрушался Артем. — Зря я сразу не обговорил этот момент — вдруг можно было взять стоимость поездки деньгами…

Он ради интереса узнал, какова цена его развлекательного тура в Америку, включая стоимость перелета — и пришел в состояние отупения. А потом вдруг понял — голова–то у него осталась на плечах! И там, в Америке, можно будет попытаться вернуть те деньги, что он недополучил, взяв их этой дурацкой путевкой!

«Да не такая уж она и дурацкая, — подумал он спустя некоторое время. — Если получится — то можно так раскрутиться!.. Возьму с собой ноутбук, кое–что в голове, кое–что в карманах, остальное на винте, глядишь — и не зря смотаюсь за бугор!»

И на волне хорошего настроения он провел время, оставшееся до поездки, в подготовке своего хакерского оружия…

Америка была точно такая же, как и по телевизору. Необычным, да и то лишь на первый взгляд (а, точнее сказать, слух), оказалось слышать отовсюду английскую речь. Почему–то именно это было наиболее непривычным и выбивающим из колеи. Казалось — случись что, не к кому будет обратиться. С его словарным запасом, ограниченным практически лишь компьютерным сленгом, выжить в этом мире было достаточно трудно — но тут выручили словари разговорного американского, о которых он совершенно забыл, будучи в России, и которые для таких забывчивых, как он, продавались в каждом магазинчике возле аэропорта.

Добравшись с тургруппой до отеля, он глазел по сторонам и ничем не отличался от тысяч русских туристов, впервые ступивших на землю Соединенных Штатов. Все было в диковинку, все хотелось потрогать, рассмотреть, взять в руки, понюхать и еще много чего сделать с окружающими тебя вещами, на каждой из которых было написано «Made in USA».

В двухместном номере он оказался один — в группе было нечетное количество туристов, и выбор на Артема пал как на человека несемейного и не имеющего пары. Он с радостью согласился на это, надеясь подготовиться к своему вторжению в Америку в одиночку, после чего пойти куда–нибудь на экскурсию, найти некое подобие компьютерного салона и поработать там в свое удовольствие.

Каково же было его удивление, когда он обнаружил вход в Сеть прямо в своем номере!

— Проклятые буржуины, и тут у них все для человека, все на благо человека, — вспомнил он брежневский лозунг, раскрывая свою сумку с ноутбуком. Ему, как всякому человеку, связавшему свою жизнь с компьютером, уже было совершенно все равно, что он находится в стране, в которой ни разу не был, и спустя восемь дней тура, улетев назад в Россию, он, скорее всего, никогда сюда больше не попадет. Самым главным сейчас было вернуть деньги, которые неизвестный курьер принес ему в виде билета на самолет.

Подключившись к Сети, он быстренько прикинул свои возможности на местном уровне, размял пальцы над клавиатурой и уже начал вводить команды, как в дверь тихонько постучали, потом створка приоткрылась, и Артем увидел, как к нему в номер заглядывает очень хорошенькая горничная.

Несколько слов по–английски уверили Артема в том, что она просто интересуется, скоро ли он отправится с туристической группой в поездку, и она сможет убрать в номере.

Парень осмотрел номер, пришел к выводу, что делать здесь горничной совершенно нечего, махнул ей рукой — дескать, как–нибудь в другой раз — после чего снова воткнулся глазами в ноутбук. Дверь закрылась.

Спустя несколько секунд Артем понял, что горничная по–прежнему в номере. Она стояла, прислонившись к двери и пристально глядя на Артема. Он медленно поднял глаза, встретился с ней взглядом и встал с дивана.

— Чего? — по–русски спросил он её. — Я же сказал — потом, потом. Я работаю, никуда не поеду, ничего мне не надо… Вот блин, может, она настучит там кому–нибудь внизу, что русский приехал и сразу за компьютер… — шепнул он последнее себе под нос, но девушка услышала.

— Нет. Не скажу, — произнесла она на довольно–таки правильном русском языке, немного напоминающим речь актёров, озвучивающих в мультиках американцев. — Мне нужна помощь… Простите. Я подумала, что вы сможете мне оказать…

Артем сел обратно на диван. Только этого не хватало!

— Какую еще помощь? — взывая к небесам, спросил он у девушки. — Я приехал заниматься исключительно собой, а никак не вашими проблемами. I’m sorry, girl!

Девушка понимающе кивнула, однако уходить не собиралась.

— Вы не хотите узнать, что же мне нужно от вас? — довольно настырно сформулировала она вопрос. — Вполне возможно, вы захотите заработать на этом. Я готова заплатить…

— Сколько? — сразу же спросил Артем, мозги сработали чуть позже, когда девушка раскрыла рот, чтобы назвать сумму. Какого черта я лезу в какую–то сомнительную авантюру, едва только ступив на американскую землю? Ух уж эта русская душа!

— Я думаю, что располагаю несколькими сотнями долларов, но дело в том, что сумма может возрасти, причем существенно, — девушка явно не шутила. Правда, Артема смущало то, что она как–то уж правильно строила фразы…

— Ладно, чего надо делать?..

…Через час они были с Кристиной на берегу огромного водоема, называемого здесь аквапарком. Огромный город на воде, занимавший площадь небольшого российского поселка, состоял из множества озер, водных аттракционов, зоопарка и нескольких зон отдыха. И через весь парк пролегала гоночная трасса для скутеров.

Как стало известно Артему из сбивчивого рассказа Кристины, её парень, Джек, сломал руку вчера во время какой–то ниггерской разборки в их квартале. И черт бы с ней, с рукой, если бы не необходимость участвовать сегодня здесь, на канале, в гонке любителей.

— Вы хотите, чтобы я занял место Джека? — нахмурив брови, спросил Артем. — Да я скутера в глаза не видел!

— Это очень просто! — возмутилась Кристина. — Вы когда–нибудь водили машину?

— Конечно, — пожал плечами Артем. — Но не по воде же!

— Там все то же самое — такие же педали, коробка передач, все удобно, все под руками и ногами! — Кристина энергично жестикулировала, подталкивая Артема периодически, когда он застывал, разглядывая очередное водное чудо американских проектировщиков. — Я скажу, что вы друг Джека, и тогда…

— А у него что, совсем нет друзей? — удивился Артем. — Вот так вот прямо и посадить за руль некого — только парня из России, который случайно оказался в номере! А если бы в туристической группе приехали одни женщины? Где логика?

— Мы здесь с Джеком недавно, еще не обзавелись друзьями, а я так волнуюсь за него, так переживаю! Он готовился к гонке почти две недели! — Кристина щебетала без умолку.

— Что–то вы недоговариваете, — бурчал на ходу Артем, как всякий мужчина, готовый придти на помощь женщине, но сомневающийся в цене, смысле и поводе. — А если он просто не появится на старте — что тогда? Его что, повесят? Или, в крайнем случае, сломают вторую руку?

— Не шутите так, не надо. Понимаете, он кое с кем повздорил пару дней назад… Кое с кем из тех, с кем придется соревноваться. Если он не придет, это будет расценено, как трусость. Если же он просто проиграет — ну что же, с кем не бывает…

— А как же… — начал было Артем, но девушка перебила его, поняв, о чем речь.

— Вы наденете снаряжение в специальной кабинке, после чего вас никто не узнает — перед стартом противники не подходят друг к другу. Я прошу вас — помогите! — и она умоляюще остановила Артема и рывком повернула к себе, заглядывая ему в глаза.

Он покрутил головой, подумал и на всякий случай спросил:

— А приз, как я понимаю, денежный? Именно поэтому вы говорили, что сумма может возрасти?

— Да, — кивнула Кристина. — Что–то около двух тысяч долларов. Там еще важный момент играет финишное время… Я точно не помню, но можно просто приехать в первой тройке, чтобы получить пять сотен…

Это, конечно, было ничто по сравнению с тем, что Артем намеревался поиметь с администрации отеля, забравшись на их банковский счет, но в нем уже заговорил дух соревнования. Захотелось попробовать себя в роли гонщика, надрать задницу какому–то там самоуверенному америкосу, доставшего беднягу Джека, а возможно, и нанявшего бродяг, чтобы те покалечили противника.

Он внимательно посмотрел в глаза Кристины, пытаясь найти там хоть какой–то подвох. Ничего обнаружить не удалось, кроме глубоко спрятанных слез безысходности. Именно они–то и подтолкнули парня на последний шаг — он махнул рукой и дал проводить себя в маленький домик у канала, где на него довольно умело Кристина нацепила все принадлежности, необходимые для того, чтобы управлять скутером и при этом остаться в живых.

Больше всего Артему понравился шлем — он с радостью упрет его после гонки, чтобы похвалиться потом друзьям из далекой России своими достижениями в гоночном спорте. Хотя, с другой стороны, кто ему поверит? Скажут, купил в магазине «секонд хэнд», а теперь пальцы загибает и лапшу на уши вешает…

— Слушай, а ты можешь меня на видео снять? Может, тут прокат есть? Ну, хотя бы фотоаппарат, блин…

Артем закусил губу, вспомнив, что цифровик остался в номере — идя сюда, он о нем даже не вспомнил. Но Кристина согласно кивнула и умчалась куда–то по одной ей известной тропинке. Ему же оставалось только идти к воде и занимать место в скутере под номером «три».

Возле стартовой площадки он осмотрелся — кто как себя ведет, с какой стороны подходит к этим остроносым гладким болидам, медленно покачивающимся на мелкой волне от легкого ветерка. Пятеро его соперников уже стояли возле своих машин, практически не глядя по сторонам; поправляли шлемы, подтягивали перчатки; подняв стекла, вытирали потные лица, уставшие от жары.

Внезапно прозвучал какой–то сигнал, и все они одновременно направились к скутерам. Сделал несколько шагов к болиду и Артем, все еще шаря глазами по берегу в поисках Кристины с видеокамерой. Девушки не было.

— Не успела, — махнул рукой парень, опустился в мерно покачивающееся сиденье, с удовлетворением нашел в замке зажигания ключ, под правой рукой нащупал рычаг коробки передач, изучил рисунок на рукояти. Ноги нащупали какие–то педали, понажимал — легко. Представил, что все так же, как в машине — оказалось, что он прав. Коробка работала, двигатель завелся с полуслова (он дождался, когда это сделает хоть кто–то из соперников).

С берега что–то прокричала Кристина, занявшая не самое удачное место где–то на повороте возле шлюзового створа, ведущего в служебную протоку. Артем махнул ей, она помахала в ответ — в руке была зажата миниатюрная видеокамера.

Это придало Артему уверенности, он поудобнее устроился в кресле и по сигналу судьи рванул с места.

Ощущения, конечно, были непривычные, повороты он проходил коряво, пару раз попал под хороший душ от более удачливых и подготовленных соперников. Отборный русский мат сопровождал его через всю гонку, которую он с большим трудом готовился завершить хотя бы пятым — ну чтобы уж совсем не опозориться в глазах Кристины.

Вот уже впереди финишная пристань… Артем вцепился в руль и постарался пройти последний поворот как можно более чисто, по памяти окунувшись в атмосферу «Need for Speed», ибо больше сравнить ему было не с чем. Волны от идущих впереди заставляли его подпрыгивать, как на крупной брусчатке; вода оказалась на удивление твердой субстанцией на таких скоростях — и ребра, и плечи ныли до невозможности, не говоря уже о ногах.

Позади остался шедший пятым. Артем прижался практически к самому рулю, вглядываясь сквозь пелену водяного тумана вперед — скорее бы уже финиш, да и бог с ними, с деньгами!

Пока азарт боролся со страхом, конец гонки приближался. От двух буев, указывающих место, за которым надо было начинать тормозить, до финишной пристани было около ста метров. Американцы — люди запасливые и любящие безопасность…

Когда Артем пересек финишную черту третьим, сам не заметив, когда же он все–таки опередил того, кто отделял его от пяти сотен баксов, рука сама потянулась к ключу зажигания, правая нога нажала на тормоз, чтобы выпустить подводные крылья…

Скутер мчался к пристани, будто и не происходило с ним ничего, подвластного рукам Артема. Парень подергал ключ, едва не сломав его; нога ушла максимально вниз — безрезультатно.

И тут он увидел, что на пристани слишком много людей… Слишком много для какого–то провинциального любительского заезда. Чертовски много людей…

Толпа, с любопытством наблюдавшая за финишем гонки, замерла. Десятки пар глаз впились в скутер, приближающийся к ним за считанные секунды. Артем попытался перевалиться через борт, чтобы упасть в воду, но что–то там не заладилось, какие–то ремешочки зацепились, какие–то рычаги стали словно длиннее и острее.

И когда пристань с разбегающимися по ней из стороны в сторону людьми встала перед ним на дыбы, он вспомнил на мгновенье репортаж с того перекрестка, на котором он, взломав сервер ГИБДД, отключил светофоры, чтобы выиграть спор. Там тоже было что–то похожее…

Потом полыхнул взрыв, доски пристани разметало в разные стороны, похоронив в пламени человек десять–двенадцать. Уцелевшие выныривали метрах в тридцати–сорока, разбросанные взрывом. Волна паники постепенно распространялась по аквапарку.

И только хладнокровная Кристина снимала все происходящее на видеокамеру, стараясь не упустить ничего. Её репортажа уже ждали…

— …Ты великолепен, — сказал учитель, выслушав сжатый отчет о происшедшем. — Этот парень, Артем… Просто гений. Какое странное словосочетание — «Просто гений…» Но ты, мой мальчик — ты выше всяких похвал. Человек в «Волге» — кандидат в губернаторы — он так мешал, так мешал… Но ты же знаешь, что стоит кого–то убить — и избирательная компания проваливается для всех её участников, ибо в заказе начинают обвинять всех и каждого, кто остался в живых. Как ты узнал, что подобное стечение обстоятельств возможно? И ты вообще предполагал, что конкуренты Ефимова за внезапную победу в предвыборной гонке рассчитаются с хакером, да еще так щедро?

Парень, слушая монолог учителя, скромно улыбался, потупив взор. После вопроса он поднял голову и ответил:

— Вы же сами говорили, учитель, что мы — своего рода экстрасенсы, предсказатели…

Тот покачал головой:

— Не так. Мы — те, кто может увидеть СЛУЧАЙ. Мы можем прогнозировать там, где другие гадают на картах и на кофейной гуще. Мы раскрыли закономерности случайностей… Но ты говорил, что у тебя есть для меня сюрприз?

— Да, учитель. Вы будете приятно удивлены, — парень вынул из кармана брелок, воткнул его в порт компьютера и включил воспроизведение…

…Когда на экране пламя взрыва ослепило объектив камеры, превратив изображение на пару секунд в равномерно залитый светом прямоугольник, учитель нажал паузу.

— Неужели я видел то, что видел?

Ученик кивнул.

— Это был он?

— Да.

— И теперь…

— Да.

Учитель встал со своего кресла, сделал несколько шагов к своему преемнику, взял его за руку и поклонился — настолько, насколько позволила его старческая спина.

— Ты превзошел меня, мальчик мой. Так спрогнозировать ситуацию я бы не сумел… У меня даже едва не вырвалась фраза «Но ведь это чистая случайность!» Та самая случайность, которая просто обязана была случиться… Можешь сесть в мое кресло… Если хочешь.

Парень покачал головой, поклонился в ответ и поцеловал морщинистую руку своего учителя.

— Мы еще не такое покажем этому миру, — сказал он, глядя в глаза старика. — Если вы задумаетесь на мгновенье, то поймете, что цепочка не кончилась.

Из глаза учителя скатилась скупая слеза…

— Помните, Ламбер — случай в аквапарке четыре дня назад? — гость задал вопрос так, словно Даниэль был с другой планеты — эта новость облетела полстраны в одночасье. Само собой, Ламбер кивнул.

— Там погиб кандидат в губернаторы штата. Его сын участвовал в гонке скутеров, ради него и его победы все это и затевалось. Если бы это были простые парни из университета — никто и никогда бы не стал устраивать беспрецедентное расследование…

Даниэль слушал, не зная, куда заведет эта речь его гостя.

— Когда взрыв снес пристань, на которой отец ждал своего сына с победой, все подумали, что это террористы, камикадзе. Но все оказалось не так. Эти катера просто не могли разбиться — ибо они управлялись со спутника. Может, я неправильно выражаюсь, но по меньшей мере один из катеров, катер сына будущего губернатора, был снабжен системой безопасности, контролируемой дистанционно. Я думаю, что все остальные скутеры были такие же… Вы понимаете, о чем я?

У Ламбера затряслись коленки. Он, сам того не замечая, в поисках опоры наткнулся на локоть секьюрити и с радостью ухватился за него. Четыре дня назад он, Даниэль Ламбер, в поисках спутникового канала для переправки большого объема информации зарезервировал трафик одной из служб, взломанной им как–то мимоходом. И в тот момент, когда на канале шла гонка, он отправил информацию нужным людям — практически полностью перекрыв возможность спутника обслуживать скутеры…

— Тот парень был ни в чем не виноват, — сочувственно покачал головой гость. — Что–то там не заладилось при торможении — спутник должен был перехватить управление и остановить его. Этого не произошло. В результате мой самый главный конкурент в борьбе за пост губернатора Калифорнии отправился к праотцам.

Арнольд Шварценеггер встал со стула, подошел к Ламберу и похлопал его по плечу.

— Черт возьми, вы честно заработали эти деньги… Кстати, во втором конверте — путевка. В Африку. Сафари. Львы, много экзотики. Осторожнее там. Но самое главное — осторожнее здесь. Вы же меня знаете, — усмехнулся он, вспомнив истерику девочки, увидевшей выходящего из лимузина терминатора. — Лишнее слово — и…

— I’ll be back… — кивнул Ламбер.

— Вот именно, — сказал Шварценеггер и направился к машине.

Через две недели он стал губернатором Калифорнии. К тому времени Ламбера в Африке уже доедали львы…

Конец.

Тепляков сидел на кухне, втиснувшись на табуретке между столом и подоконником, и читал газету. Яичница уже остыла и не производила на него никакого впечатления в сравнении с утренними новостями.

Жена вошла на кухню, молча кинула взгляд на происходящее, что–то прошептала себе под нос и, гордо подняв голову, отправилась в ванную. Спустя несколько секунд оттуда донесся шум фена; Тепляков оторвал глаза от статьи, посмотрел поверх газетного листа, кивнул и вновь погрузился в чтение.

Фен замолчал — правда, ненадолго; включился вновь. Тепляков положил газету на стол, свернув её вчетверо, разгладил рукой; потом вывалил яичницу с тарелки в мусорное ведро, прикрыл сверху вчерашней газетой, лежащей на подоконнике (чтобы не сразу бросалось в глаза тому, кто эту яичницу приготовил), встал, выглянул в окно, сверяя увиденное с прогнозом погоды, переданным в новостях.

— Опять врут, — развел он руками, увидев грозовые тучи где–то на горизонте. — Дождя не миновать.

Плеснул в чашку кипятку, насыпал кофе и сливок, быстро проглотил получившуюся смесь, не обращая внимание на то, как она обжигает язык и глотку. Надо же было хоть что–то закинуть в желудок перед трудовым днем!

Жена вышла из ванной, не замечая его из принципа, прошла мимо; Тепляков ощутил её теплые от фена волосы, запах какого–то дорогого шампуня, непроизвольно отстранился, как делал уже давно, последние полгода и больше. Отстранился не потому, что она была ему неприятна, нет — он чувствовал, как он неприятен ей и старался сократить свое присутствие в квартире до минимума.

— Даша! — услышал Тепляков. Жена звала дочь завтракать — и так каждое утро. Ему — пригоревшая яичница без слов, дочери — все остальное, включая радушие и теплоту.

Дочь, не слыша вокруг ничего, сидела за компьютером. Отец мельком заглянул к ней в комнату, задумался. Крайне тяжело было уходить каждое утро на работу, унося на плечах такой груз…

Он набросил на плечи куртку, постоял в прихожей, надеясь, что жена выйдет и проводит — хотя бы взглядом, тяжелым и мрачным. Но нет, никто не подошел. Он уже привык, что ключ в замке поворачивается лишь через несколько секунд после того, как он выходит на площадку и начинает спускаться по лестнице.

Вот и сейчас — он прошел несколько ступенек, когда за спиной рука жены плотнее захлопнула чуть распахнутую дверь и закрыла её. Тепляков вздрогнул, поскольку всегда думал, что не угадает, что вслед прилетит хотя бы «Пока…», потом подобрался, глубоко вздохнул и вышел на улицу; метро было недалеко, он, подняв воротник, направился в сторону станции, на ходу отметая все мысли, что были в его работе лишним грузом.

В окне четвертого этажа, в квартире Тепляковых появилось женское лицо. Глаза внимательно смотрели в спину мужа, в эту мерзкую куртку с трижды проклятыми буквами, отнявшими у нее мужа — «МЧС»…

…«Мне надо отойти на пару минут», — прочитал Димка на экране и ухмыльнулся.

— Ну, надо, значит, надо. Я тоже разомнусь.

Он встал с кресла, выгнул усталую спину, словно кот, оглянулся по сторонам, прислушался к наступающему на пятки чувству голода и, погрозив ему пальцем, вышел на балкон.

С высоты шестого этажа видно было достаточно далеко. Его дом стоял на краю большого нового микрорайона, состоящего из более чем двадцати высотных зданий, в самом маленьком из которых было девять этажей, а в самом большом двадцать четыре. По половине периметра микрорайона пролегало искусственное озеро идеальной чистоты, еще пока не загаженное никакими нечистотами за недолгое время существования новостроек. В нем сейчас отражалось закатное солнце, придававшее воде насыщенный оранжевый цвет.

Дима оперся на перила, размял уставшие от клавиатуры пальцы, посмотрел вниз, туда, где возле подъезда на детской площадке резвилась малышня. Пара десятков мальчишек и девчонок в окружении матерей производили жуткий гомон, на все голоса стараясь перекричать друг друга в их шумных и порой непонятных играх.

Из одного конца двора в другой летал разноцветный мяч; кто–то носился с игрушечным автоматом, кто–то строил дома из песка. На лавочках у каждого подъезда — вечные бессмертные пенсионеры, обсуждающие очередной указ президента. Неподалеку — цепь аккуратных кирпичных гаражей, несколько автомобилей со снятыми колесами или открытыми капотами, вьющиеся вокруг них владельцы, озадаченные тем, что у них опять «не сосет», «стучит», «троит» и «пробуксовывает».

Прищурившись, Дима внимательно разглядел на собачьей площадке и рядом с ней несколько симпатичных дам, выгуливающих во дворе собак; одна из них привлекла его особое внимание своей броской внешностью, но едва он решил сосредоточиться на ней, как въехавший во двор грузовик–фургон заставил её вместе с собакой отскочить на газон и закрыл от Димкиных глаз все то, что он пытался увидеть. До его ушей донеслась ругань, в промежутках которой он уловил вставки на языке, далеком от русского — скорее, что–то, напоминающее кавказскую речь. Потом хлопнула дверца автомобиля, но Дима никого не увидел — то ли шофер не вышел из машины, то ли стоял с другой стороны за фургоном. Пару раз громко гавкнул ротвейлер, после чего все стихло.

Дима еще раз кинул взгляд на озеро, отметил там пару лодок с безумными рыбаками, которые все еще верили в то, что рыба в искусственном пруду может появиться из ниоткуда. Никогда он не понимал этой страсти к рыбной ловле; он вообще мало понимал все, что не касалось компьютеров. Еще меньше он понимал тех, кто не понимал его самого…

— Ну что, вернулась? — спросил он у компьютера, повернувшись лицом в комнату. — Время вышло…

Отодвинув рукой штору, он шагнул внутрь прохладной комнаты. В углу экрана мигал значок пришедшего сообщения — значит, на балконе прошло больше двух минут. Он крутанул кресло к себе, опустился в него, сделал несколько оборотов, отталкиваясь ногой от пола и думая, что же на этот раз у него спросили.

«Расскажи о себе…» — горело на экране. Этого Димка не ожидал. Он хотел продолжения того легкого флирта, что продолжался у него с невидимой собеседницей, назвавшейся интересным и странным именем «Дана». На шутку, связанную трансвеститами и Даной Интернешнл она не отреагировала, что можно было истолковать двояко — либо как незнание факта, либо как обиду. Дима больше и не пытался узнать ничего о сексуальных пристрастиях Даны, ограничившись разговором о её внешних данных, о наклонностях в кулинарии, одежде (так и подмывало спросить, какое белье на ней сейчас, но почему–то постеснялся — боялся, что разговор прервется), о любимых фильмах, актёрах и актрисах…

— О себе, — хмыкнул Дима. — Легко сказать — о себе. Хотя можно попробовать.

Он положил пальцы на клавиатуру, на секунду задумался и набрал, проговаривая вслух, чтобы не сорваться в пошлость и услышать её раньше, чем она отправиться в путешествие по Сети:

— Мое имя ты уже знаешь. Профессия – не приобрел, молод еще…

День был спокойный, даже слишком. Тепляков не любил подобные тихие дежурства по ряду причин.

Во–первых, они жутко выматывали нервную систему. Ждать ежеминутно, ежесекундно тревоги, поворачивать голову к дверям всякий раз, когда они открываются, ожидая увидеть в них посыльного и съемочную группу, этих любителей «чернухи» и крови — все это заставляло уходить с таких дежурств домой еще более измотанным, чем после суток работы где–нибудь под землей, в огне или по колено в воде.

Во–вторых, он всегда чувствовал себя виноватым за то, что доля испытаний в этот день миновала его, особенно если он знал, что накануне было очень и очень жарко. Казалось, что ребята из предыдущей смены сделали часть и его работы, облегчая ему существование, а на самом деле осложняя его.

В–третьих, и это было хуже всего — Тепляков оказывался не готовым к чрезвычайным ситуациям, оставаясь наедине со своими мыслями о семье, о доме, о дочери и прочих бытовых мелочах, из которых скроена жизнь всех и каждого. Порой поддаваясь на это кажущееся спокойствие, он погружался в себя — и тогда сирена заставала его врасплох, и он мог сделать ошибку.

Конечно же, он не признавался в этом никому, тем более психологу подразделения — можно было запросто лишиться работы. Но себе — себе самому! — он уже давно признался в этом, живя только лишь ожиданием этой самой ошибки, которая вывернет все его существование наизнанку и подтолкнет к той черте, за которой уже ничего изменить будет нельзя.

Сегодня он, как было всегда при полном отсутствии вызовов за всю смену, сидел у телевизора и невидящим взглядом смотрел на мелькающие кадры новостей, рекламы и каких–то бестолковых фильмов. Мысли его были далеко отсюда; он вспоминал те дни, когда в его жизни все было хорошо и спокойно, он преподавал в школе альпинистов, прекратив самому заниматься безрассудным лазаньем по горам, которым была наполнена его молодость. Знакомство с женой, рождение ребенка, первые шаги, первые слова, полная устроенность и благополучие… Пока его не пригласили в ведомство Шойгу и не предложили работать в отряде МЧС.

Это приглашение перевернуло его жизнь с ног на голову во всех смыслах. Ему пришлось уйти из школы, так как работа спасателя не терпела совмещений и целиком забирала человека под свое крыло. Ему пришлось смириться с графиком работы, а точнее сказать, с его практическим отсутствием — поскольку никак и никогда нельзя было предугадать, где и когда могут пригодиться способности Теплякова по подъему на любую высоту и спуску в неведомые глубины лифтовых шахт, пещер и подобной им экстремальной романтики.

Ему пришлось смириться — ему, но не жене. И семейная жизнь полетела кувырком.

Он сам понимал, что виной всему работа. Но он был принципиальным человеком и не мог пойти против своих собственных жизненных установок. Если его умения могли спасти жизнь человека — он должен использовать их с максимальной пользой. Вот только если это нарушало семейный уклад…

Но тут приходилось спорить только с самим собой, ибо с женой он не спорил уже давно.

Тепляков приподнялся на диване, поудобнее устроился и собрался было задремать, как вдруг над дверью загорелась красная мигающая лампа, моментально окрасившая все в кровавый цвет. Следом присоединился противный звук сирены.

— Какого черта! — недовольно дернулся Тепляков. — Кто придумал эту проклятую сирену?!

Он встал, сделал несколько энергичных взмахов руками и широкими шагами направился к лестнице. Команда уже собиралась.

— Кто–нибудь в курсе, что случилось? — спросил он, подходя к парням. — Куда на этот раз?

— Пока сложно сказать. Сейчас придет босс и проложит нам курс, — отозвался водитель их спецавтобуса, которого больше всего интересовало, далеко ли ехать. — Ты, главное, не переживай — работа всем найдется…

— Да пошел ты, — огрызнулся Тепляков в ответ. — Поменьше бы её, этой работы…

— Устал? — раздался вопрос из–за спины. — Или надоело?

Тепляков не стал оборачиваться, что узнать, у кого же хватило ума спросить подобное. Он захотел ответить дерзко, но слова почему–то застряли в горле, он махнул рукой и промолчал.

Слово «устал» подходило, конечно же, лучше. Но и «надоело» тоже…

А потом пришел босс, и он забыл этот неприятный вопрос из–за спины. Работа была не из легких; он всю дорогу с закрытыми глазами вспоминал тонкости своего альпинистского искусства, чтобы там, на месте, уже ни на мгновенье не задумываться.

Мысли о жене и дочери отошли на второй план, дав дорогу профессиональной подготовке. Переключаться он пока еще не разучился…

«Молод еще» Димка все–таки вычеркнул, чтобы не показаться чересчур собеседнице малолеткой, изменил на «Пока учусь» — пусть думает, что хочет, о его возрасте.

— …Интересы мои — на первом месте все, что связано с компьютером, — продолжил он после исправлений. — Хочу научиться классно программировать, хочу быть похожим на… На…

Он замялся, потому что с именами в этом отношении было туговато, кроме Билла Гейтса и Линуса Торвальдса на ум не приходило ничего (а стыдно!).

В это время во дворе очень громко рыкнул тот самый фургон, потом еще и еще — судя по всему водитель выполнял какой–то замысловатый маневр. Димка уже представил себе, как дружно спускают на него своих «пенсионных собак» старушенции у подъездов, надышавшись черным дымом и нанюхавшись сгоревшего машинного масла — как вдруг понял, что, кроме этого звука двигателя, он не слышит снизу, с улицы, больше ничего; ни единого крика, ни единого возгласа возмущения.

А потом за окном что–то сухо щелкнуло.

Димка вздрогнул; нечаянно шевельнулся палец на мышке, и набранное, но не отредактированное сообщение умчалось к Дане. Он даже не обратил на это внимания — та тишина, что просто видимым густым туманом наплывала из–под шторы, слабо колышущейся у балконной двери, пугала его. Он осторожно приподнялся в кресле — и щелчок, на этот раз показавшийся более громким, повторился.

Димка нахмурил брови, соображая, что же происходит — и вдруг на улице закричала женщина; закричала громко, просто «А–а-а–а!..», а следом грохнула автоматная очередь.

То, что это был автомат, Димка уже не сомневался. Он машинально пригнулся, кресло покатилось в сторону, он едва не упал, но удержался и на корточках подобрался к балконной двери. Выстрелы повторились; следом раздался крик, но не такой, что издала женщина под окнами у Димы — скорее, властный, сильный.

Кто–то кричал, отдавая приказы. Тот же самый язык, на котором водитель грузовика отвечал женщине с ротвейлером.

В голове пронеслась одна–единственная мысль: «Чеченцы!» Он прижался спиной к батарее и замер в ожидании автоматной очереди. Почему–то он был уверен, что пули найдут именно его окно, и оно с хрустом осыплется на его голову. Тело мелко, по–предательски задрожало, спина плотнее прижалась к батарее, не замечая её ребристости. Захотелось стать маленьким, незаметным, раствориться…

Еще одна автоматная очередь заставила его вздрогнуть. Где–то далеко завыла сирена, громко и пронзительно. И, словно это был сигнал к действию, с улицы донеслось столько разных звуков, что Димка перестал соображать, что же там происходит.

Хрипло и беспорядочно залаяли несколько собак, заголосили какие–то женщины, выкрикивающие имена своих детей; пару раз щелкнули пистолетные выстрелы, рыкнул мотоциклетный движок, уносящий невидимого хозяина подальше от заварушки. И напоследок засвистели тормоза — по–видимому, милицейский патруль влетел на территорию микрорайона на приличной скорости. Сирена замолчала, следом за ней в мегафон кто–то крикнул «Бросай оружие, тварь!!!», грохнул еще один выстрел из пистолета, а потом прозвучала длинная автоматная очередь — настолько длинная, что когда оружие замолкло, эхо еще долго звучало в Димкиных ушах.

Спустя несколько секунд тишины Дима понял, что все кончилось. Тишина перестала быть напряженной — скорее, она информировала о том, что там, внизу, под балконом, уже никто не будет стрелять. Он краем глаза посмотрел на экран монитора — ответа от Даны пока не было; потом встал в полный рост, сам себе удивляясь, как он мог испугаться шальной пули, которая по всем законам физики не могла бы влететь в его окна.

Отодвинув рукой штору, он рискнул выглянуть на балкон, отмечая по сторонам таких же осторожных соседей — кто–то махал внутрь квартиры, отгоняя назойливых и не в меру любопытных членов семьи, кто–то нервно прикуривал, размахивая в воздухе горящей спичкой, будто боясь бросить её вниз с балкона; скрип балконных дверей и шарканье ног слышались и сверху, и снизу от Димки.

Пара голубей, забившихся в угол балкона, рванулись в небо, едва увидев хозяина квартиры. Димка вздрогнул, но не испугался, подошел к перилам и посмотрел вниз, так же, как и еще примерно двести человек на балконах с этой стороны дома.

Около подъезда, перегородив тротуар, стоял тот самый фургон, с которого, как думал Дима, все и началось. Возле него лицом вниз с раскинутыми руками лежал человек с раскинутыми руками; одна из них располагалась поверх автомата Калашникова. В кабине фургона были прострелены стекла; колеса явно оказались спущены, из–за чего он выглядел заметно перекошенным.

В пятнадцати–двадцати метрах от фургона стоял милицейский «Жигуленок» с раскрытыми дверцами; возле одной из них парень в ярко–зеленом жилете с надписью «ГИБДД» возился над своим напарником, лежащим возле колеса.

А посредине собачьей площадки лежала, не шевелясь, та самая девушка, что понравилась Димке. Рядом с ней молча сидел ротвейлер и вертел по сторонам головой.

Сложно было понять, что же произошло на самом деле. Зачем все это понадобилось тем, кто приехал на грузовике? Какую цель они преследовали? И действительно ли все закончилось?

Димка встретился взглядом с соседом по этажу, недоуменно пожал плечами и кивнул в сторону происходящего. Ответом был такой же непонимающий взгляд.

За спиной блямкнул звук прихода сообщения. Димка дернулся было посмотреть, что же там написала Дана, но уж больно интересно было узнать, чем же все закончится. Он мысленно махнул рукой на компьютер и вновь прильнул к перилам.

И В ЭТОТ МОМЕНТ ФУРГОН ВЗОРВАЛСЯ.

Еще издалека они увидели этот ужас.

Каждый раз, прибывая на подобные происшествия, Тепляков удивлялся тому, насколько люди изобретательны в способах уничтожения друг друга. И насколько они жестоки.

Трудно было сказать, какая сила уничтожила два подъезда огромного дома, сложив их, как карточный домик. Груда развалин огромной кучей лежала в самом низу, накрыв собой половину двора, несколько машин на стоянке и всю детскую площадку. Именно эта площадка, заваленная бетонными конструкциями, скрученными силой взрыва в немыслимые фигуры, заставила сердце Теплякова биться сильнее. Он увидел яркие цветные качели, наклонившиеся под немыслимым углом, «грибок» с шляпкой, раскрашенной под мухомор, вставшая на дыбы песочница…

Автобус остановился там, куда смог доехать — максимально близко к развалинам. По пути их уже тщательно проинструктировали на предмет того, чем придется заниматься. Энтузиазма на лицах Тепляков ни у кого не заметил — работать придется в основном с трупами.

По правде сказать, за те годы, что он работал в МЧС, он уже привык к смерти. Не раз и не два Тепляков вытаскивал из развалин обезглавленные тела, неоднократно выносил на руках людей, которые умирали в трех метрах от тех каменных могил, в которых сопротивлялись приходу этой самой смерти по нескольку часов. Вид крови и обезображенных тел не пугал его — просто добавлял к жизни негатива. Он работал с мертвыми, как с материалом — вытаскивая из–под завалов то, что осталось от некогда живых людей, он научился абстрагироваться, иначе жизнь стала бы невыносимой…

— Быстро, быстро! — крикнул босс, стоя возле двери автобуса. Команда рванулась наружу, на ходу распределяясь на мини–группы, каждая из которых имела свою собственную специализацию. Тепляков выскочил на улицу одним из последних, так как сидел в самом конце автобуса.

Ребята, устав от жары в машине, на бегу надевали каски и присоединялись к тем, кто уже прибыл на место трагедии или находился на нем с самого начала.

Жители дома, выбежавшие из уцелевших подъездов, раздирая пальцы в кровь растаскивали те обломки, что были им по силам. Над местом трагедии клубилась пыль, всюду валялось бетонное крошево, силой взрыва разбросанное по огромной территории. Тепляков, перескочив через несколько покореженных плит, остановился напротив рухнувшей секции дома и осмотрелся.

Неподалеку уже оформилась маленькая площадка с лежащими на ней телами; некоторые были накрыты простынями или куртками, остальные немигающими глазами смотрели в небо, простившись с миром. Тепляков быстро отвел глаза в сторону, но картина четко встала перед его глазами — плачущие на несколькими трупами женщины, крики о помощи, медленно бредущий между мертвецами человек с планшеткой и в белом халате, делающий пометки в каком–то документе.

Уже заметно стемнело; двор освещался бликами сирен «Скорой помощи» и пожарных машин. Внезапно откуда–то сбоку ударил мощный свет. Тепляков не стал оглядываться, зная прекрасно, что это прибыли прожекторные установки из их отряда. Пара лучей осветила подножие дома, остальные взяли в перекрестие провал между подъездами.

Тепляков оглянулся по сторонам, отметил, как ребята уже втянулись в работу, сделал несколько шагов к развалинам, внимательно смотря себе под ноги. Через пятнадцать минут они вытащили первого человека, мужчину с переломанными ногами, который не кричал и не стонал, а только измученным взглядом смотрел на покачивающиеся лучи прожекторов у себя над головой и постоянно облизывал губы.

Они с напарником отнесли его к «неотложке», хирург кинул многозначительный взгляд на мужчину, потом на спасателей, что–то проговорил медсестре (Тепляков за общим шумом ничего не разобрал, да особо и не старался, прислушиваясь только к тому, что звучало в его наушнике). Та нырнула куда–то вглубь машины, вытащила шприц, уколола пострадавшего в ногу прямо сквозь брюки и поставила галочку в тетради. Через пару секунд мужчина перестал облизывать губы, закрыл глаза и задышал ровнее.

— Дальше! — кинул Тепляков напарнику и, развернувшись, побежал назад. Они быстро вернулись, Тепляков по дороге пару раз споткнулся, больно ударившись правой ногой и даже захромав на несколько секунд; бульдозер по их команде медленно, словно лист стекла, потянул лежавшую у края завала плиту. Показался овал лица, наполовину скрытый кровавым пятном.

— Стой! — успел крикнуть Тепляков прежде, чем сверху стали сыпаться куски бетона. Машина замерла. Он подобрался сбоку, внимательно всмотрелся туда, где лежал человек, махнул за спину напарнику и принялся определять, в какую сторону тянуть плиту, чтобы не причинить человеку больших страданий. Тем временем напарник подполз к пострадавшему почти вплотную, нашарил в аптечке на поясе шприц–тюбик, снял колпачок и, вытянув руку до хруста в плече, постарался дотянуться до раненого. Тепляков замер; арматура рядом раскачивалась слишком уж активно, могла и рухнуть в самый неподходящий момент.

Рука со шприцем замерла на полпути. Потом напарник медленно вернул её, надел колпачок на иглу и сунул назад. Тепляков скрипнул зубами.

— Тяни! — махнул он рукой бульдозеристу. Тот не стал долго раздумывать; трос натянулся, плита поползла в сторону. Откуда–то сверху на Теплякова рухнул покореженный диван, он едва успел увернуться и отскочить в сторону. Кто–то закричал из–за спины : «Берегись!»

Напарник вернулся, не глядя в глаза.

— Что там, Андрей? — спросил Тепляков. Тот посмотрел назад, туда, где плита прочертила в земле черную глубокую полосу, потом сказал, не поворачиваясь:

— Там никого не было… Живого…

— Я видел лицо, — сказал Тепляков. — Правда, оно было залито кровью, но…

— Там было… Только лицо… Одна лишь голова.

Тепляков сам не понял, зачем он кивнул, после чего тихо похлопал Андрея по плечу и вновь направился к развалинам.

Там уже вовсю работала бригада с собаками. Псы метались по бетонной каше, ворочая носами разные тряпки, разрывая лапами то, что были в силах расшевелить. Следом за каждой шло по два спасателя, отмечающие флажками подозрительные места.

На подъездных путях показалось еще два крана и один экскаватор, доставленный на трейлере. Тепляков махнул Андрею на ближайший к ним флажок, трепыхавшийся на ветру. Тот согласно кивнул головой; они вытащили из–за пояса маленькие кирки, поправили ларингофоны и двинулись в его направлении.

Очень хотелось вытащить хотя бы еще одного человека; но в наличие там живых людей верилось с трудом.

…Димка не понял, что случилось потом — слишком уж сильным был удар, пришедшийся и по глазам, и по ушам. Небо и земля поменялись местами, что–то очень и очень больно ударило снизу по ногам, а перила, крепкие, железные перила едва не обернулись вокруг его груди, словно веревочные.

Какой–то туман, осязаемый и остро режущий по всему телу невидимыми бритвами, окутал его. Плоскости и вертикали перестали существовать, стены, пол и потолок превратились в большие ворота в небо, которое вращалось перед ним быстрым и однотонным калейдоскопом, в котором было только два цвета — голубой и белый.

Он вдруг увидел, как стены его квартиры, словно картонные, валятся куда–то вниз, ко входу в подъезд; как исчез его балкон, то ли взмыв в небо, то ли рухнув следом за стенами. Он услышал множество криков, доносящихся сразу отовсюду; внезапно где–то сбоку открылась чужая квартира, словно еще одна большая комната добавилась к жилищу Димки — это перестала существовать стена, разделявшая его и соседей.

В глаза бросилась раскачивающаяся из стороны в сторону яркая люстра со множеством громко бренчащих подвесок; внезапно она сорвалась с крюка и должна была разбиться об пол, но пола уже не было — сосед в темно–коричневом полосатом халате вскрикнул и вдруг исчез вместе с плитой, ушедшей вниз. Следом за ним соскользнул, словно по льду, диван и несколько шкафов с посудой, превращающейся на лету в мельчайшие осколки, напоминавшие стеклянный водопад.

На какое–то мгновение к Димке вернулось равновесие и понимание того, где же верх, а где низ. Он оказался с ног до головы опутан тонкой белой шторой, которую принял за укрывший его туман. На пару секунд он замер посреди разрушенной квартиры, которая лишилась балкона и стены, к которой балкон прилежал. Перекошенный пол, заставлял значительно выгибаться в сторону, над головой скрипел чудом удержавшийся абажур, не захотевший разделить судьбу с соседской люстрой.

Димка боялся не то чтобы пошевелиться — он боялся просто вдохнуть, ожидая, что именно этого не хватает дому для того, чтобы полностью развалиться. Сбоку скрипнул шкаф; Димка скосил на него глаза, ожидая, что скрип повторится. Следом за звуком он уловил движение — распахнулась, словно нехотя, одна дверца, затем вторая, роняя на пол вешалки с рубашками и постельные принадлежности.

Где–то далеко завыла сирена, потом еще одна. Дима перенес вес тела на другую ногу, в голове созрела цель: «Дверь!» Надо было выбираться…

Но едва он сделал первые шаги вглубь комнаты, как откуда–то снизу, будто издалека, донесся все нарастающий шум, словно приближался поезд. Димка с широко раскрытыми глазами остановился рядом с компьютерным столом и зачем–то положил руку на спинку кресла.

И когда он понял, что пол уходит у него из–под ног, он прыгнул куда–то вверх, стараясь ухватиться за воздух…

Спустя секунду плита, образующая пол в его квартире, обломившись почти у самого края и выставив наружу покореженные усы арматуры, смешалась с несколькими такими же плитами в основании подъезда. Потолок провис, словно резиновый, а не железобетонный; испытывающий страшные напряжения материал затрещал, но выдержал. Через пару мгновений обломился и он, унося за собой все, что осталось от Димкиной квартиры, кроме того маленького уголка с компьютерным столом и креслом, на котором, оглушенный, но живой, свернувшись в немыслимую фигуру, лежал сам Димка…

Воздух, насыщенный густой бетонной пылью, рвался в легкие. Димка откашлялся далеко не с первой попытки, выплевывая из себя чуть ли не куски бетона. Глаза сами нашли где–то в уголках этого каменного гроба точки, из которых внутрь пробивался свет с улицы; но они были настолько малы, что пыль рассеивалась очень медленно.

Он попытался понять, где же он и в какой позе лежит. То, что под ним кожаное кресло с широкой мягкой спинкой, было понятно без слов. Но вот как в нем повернуться таким образом, чтобы так не болела поясница…

Димка сделал несколько попыток повернуть себя в кресле — безрезультатно. И во время одной из них, уже отчаиваясь, что так и проведет время в этой могиле чуть ли не вверх ногами до прихода спасателей (а в их появлении он ни секунды не сомневался!), он вдруг заметил, что откуда–то сбоку пробивается свет. Он выгнул шею и увидел, что…

— Ох, ни хрена себе! — с трудом произнес он охрипшим от надсадного кашля голосом, видя, что компьютер, целый и невредимый, остался включенным — судя по всему, какие–то кабели, ответственные за освещение подъезда, остались–таки целыми. — Тоже вариант…

Пошевелив плечами, он сумел повернуться к экрану хотя бы полубоком, потом вытащил из–под себя руку и положил её на стол, усеянный бетонной крошкой. «Мышка» свисала со стола на проводе — оставалось надеяться, что она не пострадала.

— Ведь я… Я могу подать о себе знать! — произнес он в тишине своего каменного саркофага. — Если, конечно, телефонные провода тоже не пообрывало…

Оставалось надеяться на то, что короб для электропроводки и телефонных кабелей был один. Взгляд сам скользнул в трей, где он и увидел горящий значок оставшегося в живых подключения, на другом конце которого сидела сейчас неведомая Дана в ожидании собеседника.

«Ну, так на кого же ты хочешь быть похожим?» — прочитал глазами Димка её вопрос, который пришел перед самым взрывом, облизнул пересохшие губы, протянул правую руку к клавиатуре и едва хотел набрать ответ, как вдруг откуда–то из области поясницы пришла жуткая, испепеляющая, не оставляющая камня на камне БОЛЬ…

Он, словно щенок, взвизгнул от подобного приступа, потом резко перешел на хрип, глаза широко раскрылись, вены на шее и висках стали похожими на канаты…

Приступ продолжался не более нескольких секунд. Ушел он так же внезапно, как и появился, оставив о себе память в виде частого пульса, мокрых ладоней и ужаса, непередаваемого и неповторимого. Димка попытался улыбнуться самому себе и подбодрить хоть каким–нибудь словом, но все звуки застряли у него в горле вместе с пылью, когда он попытался пошевелить ногами.

ОН ПОНЯЛ, ЧТО У НЕГО СЛОМАНА СПИНА.

Глаза закрылись сами собой, забытье окутало его, словно тот туман из шторы.

Вопрос Даны остался без ответа.

Ненадолго.

… Он с трудом понял, что пришел в себя. Глаза, слипшиеся от непроизвольно выступавших слез, раскрылись едва ли не с треском. Даже то количество света, что попадало к нему в его каменную ловушку, резануло зрачки, он сощурился и отчетливо увидел перед собой экран компьютера, по которому летали огромные цифры, указывающие время.

— Двадцать тридцать семь, — прошептал Димка. — Скоро спать ложиться…

Он шевельнул затекшими руками, зацепил «мышку». Цифры мгновенно исчезли с экрана, показав содержимое рабочего стола и издевательскую в теперешней ситуации обоину с Кармен Электра; её обнаженный силиконовый бюст был сейчас как нельзя кстати.

Димка несколько раз зажмурил и раскрыл глаза, стараясь настроить фокус как можно точнее. Постепенно он адаптировался к темноте и попытался рассмотреть, где же он оказался.

Угол комнаты, в котором стоял его трехэтажный компьютерный стол, уцелел. Похоже, единственный из всех углов его квартиры; все остальное благополучно провалилось в тар–тарары…

— Бен Ладены хреновы, — сквозь зубы процедил Димка, вытерев со лба какие–то крошки, перемешанные с потом. — Хоть бы им что–нибудь тоже на башку упало… Сволочи…

Часть потолка, обломившись и изогнувшись на арматуре, образовала над ним некое подобие треугольного шатра, наглухо закрыв его сзади от образовавшейся пропасти глубиной в шесть этажей.

И попутно — во время его кульбита в кресло — сломала ему позвоночник.

Волей судьбы он уцелел — уцелел, чтобы не иметь представления о том, увидит ли он солнечный свет еще раз. Димка покрутил головой — осторожно, чтобы не взметнулась от поясницы к мозгу еще одна волна боли. В шее что–то хрустнуло на мгновенье — Димка напрягся и едва не крикнул — и наступило какое–то благостное состояние, которое посещает умирающего в редкие минуты без боли, когда снова хочется жить, хочется искать выход из создавшейся ситуации, хочется…

Взгляд Димы упал на монитор. Дана по–прежнему была «онлайн». Он вздохнул, медленно и глубоко, стараясь не нажраться висящей в воздухе пыли, а потом указательным пальцем правой руки быстро набрал:

«Ты где живешь?»

«В Москве», — пришел через пару секунд ответ. Димка прочитал его, кивнул и продолжил:

«Район?»

«Марьина роща», — снова достаточно быстро ответила Дана.

— Может быть, не врет, — сказал сам себе Димка. Она ответила быстро — а значит, сделала это машинально. Она не сидела и не ждала, когда же он спросит её домашний адрес — просто сказала, как есть, поскольку не делала из этого тайну.

«У меня тут проблема нарисовалась», — отстучал он. А потом подумал — как он ей об этом расскажет? Вот просто возьмет и скажет, что под ним только что пол провалился?

Он на секунду представил себя на месте Даны — как некто из онлайна шлет ему подобное заявление о теракте, рухнувших стенах и прочую ерунду.

— Вряд ли я сразу бы поверил… — скептически сказал он сам себе и вдруг понял одну очень и очень интересную вещь. Вещь настолько любопытную, что на какое–то время он забыл о Дане и Марьиной роще и задумался над собой.

ОН ВООБЩЕ НЕ ПОДДАЛСЯ ПАНИКЕ.

Он не стал дико орать в ожидании, пока кто–нибудь его не услышит; он не стал пытаться производить шум, стучать в стены, не стал ползать по своей ловушке в поисках выхода. Он воспринял все происходящее как экстрим — не более того. Он пытается общаться с кем–то по Интернету после того, как человек пятьдесят или более того были раздавлены под его ногами силой взрыва и несчетным весом бетонных плит; он даже не ждет помощи, поскольку ни на секунду не сомневается в её появлении.

И как только он это понял, паника охватила его цепкими объятиями.

Сердце застучало безумной птицей, моментально взмокли ладони и пересохли губы. Глаза заметались во тьме, постоянно натыкаясь на яркий прямоугольник экрана.

— Мне должны помочь, меня вытащат, вытащат… — забормотал он, не имея сил закричать и помня о том, что крик может вызвать новый приступ боли в спине. — Они придут…

Он, как и все люди, свято верил в три основополагающие буквы — «МЧС». Он, как и все, смотрящие телевизор и слушающий новости, знал — придут, откопают, спасут. Вот только доживет ли он сам до их прихода, Димка, конечно же, не знал.

Руки сами упали на клавиатуру.

Тело на обломке плиты на уровне третьего этажа они увидели почему–то не сразу. Вроде бы и свет бил туда непрерывно, и люди работавшие на самой вершине завала, были от него в паре метров — и, тем не менее, человек пролежал там почти сорок минут после прибытия команды, прежде чем одна из собак на самой верхотуре, едва не проваливаясь в промежутки между покореженными бетонными блоками, вдруг не задрала голову кверху и не завыла.

Несколько спасателей кинули на собаку сердитые взгляды, считая, что животные должны быть обучены работать молча и не проявлять своих собачьих эмоций по отношению к мертвецам. Тепляков со всеми, кто стоял рядом, тоже посмотрел на овчарку и понял, что она не просто воет — она указывает всем на что–то.

Крикнув прожектористу, чтобы тот поправил луч, он приблизился к участку на котором теперь он видел что–то странное — похожее на ногу, свисающую с самого края плиты. Свет спустя пару секунд пополз в сторону, выделил в желтый круг линию третьего этажа, и Тепляков увидел там человека, лежащего, похоже, на спине на самом краю безо всякого движения.

Спасатель рванулся вверх, на ходу разматывая на поясе веревку и готовя альпинистское снаряжение. Добраться до пострадавшего было делом нехитрым — сложнее было на месте оказать какую–то помощь и спустить тело вниз, не нанеся ему никаких других повреждений.

— Андрей, налаживай спуск! — крикнул он напарнику. Тот вызвал подмогу, один из кранов протянул к Теплякову стрелу, но достать вплотную не сумел. Тепляков угрюмо посмотрел на раскачивающуюся в двух метрах от него лестницу и отрицательно покачал головой.

Тем временем наверх к нему подали щит; Тепляков осмотрел раненого мужчину, отметил у него несколько переломов рук, вколол наркотик из аптечки и, сидя на самом краю плиты, принялся прилаживать щит под спину пострадавшего. Мужчина изредка издавал тонкие, не мужские стоны, вынуждая Теплякова работать осторожно и одновременно спешить; он очень боялся не успеть спустить раненого вниз…

Завязывая узлы над телом пострадавшего и прикрепляя его как можно надежнее к щиту, он поглядывал по сторонам. Работа по спасению шла уже полным ходом; внизу развернулся штаб бригады МЧС, откуда шло общее руководство операцией. Около двадцати бригад «Скорой помощи», добавляя к желтому свету прожекторов проблески красного и синего, носились взад–вперед, переправляя раненых в ближайшие больницы. Уцелевшие жильцы дома были выведены из своих квартир и расположены примерно в полукилометре отсюда на берегу озера; возле них неотлучно дежурила пара бригад медиков и наряд милиции.

С десяток флажков на завале были еще не обследованы. Тепляков представил себе, что там, внутри, под этими плитами, лежат люди, ожидающие помощи; ему захотелось своими руками задушить ту сволочь, что взорвала здесь бомбу. Найти и задушить, чтобы видеть, как в его глазах страх смерти сменяется туманом, как синеет лицо, как выступает пена на губах… Потому что никакая смерть террориста не сравнится с тем, что творится сейчас здесь, на этих развалинах, никакая смерть не вернет к жизни тех, кто остался погребен здесь и кого смогут вытащить (Тепляков прекрасно знал статистику) не ранее вторых–третьих суток от начала спасательных работ.

Там, под флажками, лежали сейчас те, кто жил на самых верхних этажах и на кого упало не так уж и много плит — основная же масса людей, первые три–четыре этажа, оказались похоронены на большой глубине. Вот к одной отметке дотянулась та стрела крана, что не смогла помочь Теплякову; к небу аккуратно взмыла ставшая словно картонной плита, луч прожектора проводил её до самого соприкосновения с землей в паре десятков метров в стороне. Фонарики на шлемах освещали спасателям, что же творится там, внизу, в клубящейся пыли и мраке; один из них что–то увидел, крикнул остальным. Потом он исчез в невидимом отсюда тоннеле, образованном обломками дома; через некоторое время он появился снова, с трудом выкарабкался наружу, прижал ларингофоны к шее поплотнее и что–то сообщил в штаб, потом он с напарником взялись за веревку и потянули. Примерно пару минут спустя (Тепляков к тому времени заканчивал фиксировать мужчину и проверял узлы на надежность) над поверхностью завала показалась женская голова, склоненная набок. Длинные волосы были в беспорядке разбросаны по лицу; спасатели, подсунув руки ей подмышки, вытащили женщину и аккуратно уложили на подготовленный щит. Что–то у них там не ладилось, они разорвали на женщине домашний халат, обнажив окровавленное тело, один из спасателей наложил повязку на плечо, после чего, взяв щит, они принялись спускаться по склону завала, на котором уже святящимися вешками была обозначена тропа для безопасного прохода. Через десять минут женщина на «неотложке» была отправлена в больницу.

Тепляков отметил про себя успех товарищей, крикнул Андрею, чтобы тот подстраховал внизу; после чего подтолкнул щит к краю плиты, дождался, когда тот своим весом примет полувертикальное положение и принялся осторожно отпускать веревку. Щит постепенно опускался, Андрей сумел кончиками пальцев достать его и направить движение.

— Принял! — крикнул он наверх. — Спускайся, надо торопиться!

Тепляков выпрямился на своем маленьком пятачке и осмотрелся еще раз, пытаясь увидеть то, что не было видно другим снизу.

Ничего особенного ему разглядеть не удалось — горы бетонных обломков, покореженная мебель, несколько лестничных пролетов, уцелевших при падении; отовсюду слышались крики и плач, люди рвались на место гибели их родственников, готовые голыми руками разбирать завалы. Милиция оттаскивала их в сторону, медики направо и налево кололи успокаивающие лекарства, которых явно не хватало ни по количеству, ни по силе действия. Тепляков вздохнул, и спустился вниз, внимательно глядя под ноги.

В наушниках слышались переговоры штаба и руководителей групп, работающих на месте. Тепляков узнал, что спасено лишь десять человек, да и то лишь тех, что оказались практически на самом верху завала. Примерно пять или шесть человек переговариваются из–под плит со спасателями, но подобраться к ним не предоставляется возможным. А на детской площадке лежали уже семь трупов …

— Андрей! — позвал он напарника. — Идем к желтому флажку, там, где собака бесится!

Они приблизились к визжащей овчарке, отодвинули её в сторону, чего ей очень не хотелось делать (пришлось позвать собаковода и заставить убрать зверя). Из–под развалин слышался плач то ли ребенка, то ли молодой женщины. Спасатели переглянулись и принялись растаскивать руками то, что можно было поднять силами двух человек. Кран, вызванный ими, уже тянул к ним свою стрелу…

«Меня на самом деле зовут Дима», — напечатал он. — «В моем доме только что произошел взрыв, я не шучу».

«Не может быть» — был ответ. — «Ты так развлекаешься?»

«Какие тут шутки?» — печатал Димка. — «Возле подъезда взорвался грузовик, я сам видел…»

«Как же ты сам видел? Дом же взорвался. А ты как уцелел? Хватит врать, а то я сейчас отключусь!»

«Нет, не отключайся!» — едва не закричал у компьютера Дима. — «Ты ведь не врешь, что живешь в Москве? Правда?»

«Правда».

«Позвони в милицию или еще куда–нибудь! Позвони в МЧС!»

«Позвоню — и что я им скажу? Как я представлюсь? Как человек, которому в Интернете кто–то сказал, что его дом рухнул только что?»

«Ну…»

«Вот и ну. Кто мне поверит? Да я и тебе не очень–то верю».

«Я не знаю, как мне убедить тебя. Я живу… жил на шестом этаже этого дома. Вокруг во время взрыва все рухнуло, я уцелел чудом на маленьком куске пола, рядом с компьютером. Соединение, которое было установлено с тобой, не оборвалось».

«Фантастика. Не очень–то верится…»

«Я сам с трудом верю в происшедшее. У меня какие–то проблемы со спиной, очень сильно болит. Боюсь, что могу в любой момент отключиться. Чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше».

«Говори адрес. У меня есть возможность проверить, врешь ли ты».

«Как?»

«Адрес!»

Димка напечатал.

Наступила пауза.

— Как она собирается проверить мои данные? — удивился он. — Ведь можно только поверить в них, и все. И ведь она не может никуда позвонить, чтобы спросить — ведь телефон занят соединением со мной. Хотя, мало ли какая у нее дома техника…

«Ты еще там?» — появился вопрос.

«Смешно. Мне отсюда деться некуда. Метр на метр могилка».

«Так какой этаж?»

«Шестой».

«Где ты находишься в комнате?»

Димка вспомнил планировку квартиры и набрал:

«Правый дальний угол, если стоять лицом к дому».

«Номер квартиры?»

«19».

Снова возникла пауза. У Димы сложилось впечатление, что Дана по ту сторону Интернета общается с кем–то.

Снова заболела спина — несильно, издалека откуда–то стали приходить импульсы боли. Ног он уже давно не чувствовал; чертовски хотелось сесть в кресло поудобнее, а не висеть в нем на боку, но его саркофаг не позволял пошевелиться телу.

Наверное, он потерял сознание на несколько минут, потому что, открыв глаза, он увидел сразу несколько вопросов «Ау? Ты где?», пришедших один за другим.

«Я все еще здесь», — ответил он Дане. — «Ты что–нибудь предприняла?»

«Да. Ты не врешь. Я переживаю за тебя, Дима. Тебе помогут», — прочитал он ответ.

«Когда?»

«Не знаю. Скоро. Жди».

И спустя минуту молчания:

«И мы с тобой встретимся. Я хочу тебя увидеть. Не против?»

«Нет. Спасибо тебе, Дана. Как тебе это удастся?»

«Я сама решу, как. Ты там держись, Димка. Жизнь продолжается. Мне тоже иногда бывает хреново — конечно, не так как тебе, но все–таки. Не сдавайся».

«Не сдамся. Вот только пить хочется — ужас!!! Тут все в пыли, словно я её наелся».

Он отправил последнее сообщение, задумался на мгновенье и вдруг понял, что что–то не так. Экран замерцал, погас, на мгновенье вспыхнул вновь, чтобы выключиться навсегда. Стало темно и тихо, перестал шуметь кулер под столом.

Снаружи доносились разные шумы и крики, Димка разбирал рычание тракторов, вой сирен, чьи–то крики. Все это не складывалось в общую картину, казалось каким–то отрывочным, нереальным, словно звуковая дорожка к какому–то незнакомому фильму.

А потом он потерял сознание.

Это был ребенок. Они вытащили его минут за двадцать, а еще через пятнадцать минут их отозвали для реабилитации. Они с Андреем спустились с завала к штабу в распоряжение медиков. Со здоровьем у них после пары часов работы было все в порядке, никто не получил травму, поэтому их просто отправили в походную столовую.

Они вошли в вагончик, присели за стол и молча принялись есть. Пища казалась им абсолютно безвкусной; каждый из них видел сквозь стены маленькое кладбище рядом с ними на детской площадке. Изредка они смотрели друг на друга, избегая взгляда в глаза; хотелось молчать и не комментировать происходящее никак. Эмоции здесь — табу.

Когда они заканчивали ужин, у Теплякова зазвонил сотовый телефон. Он нехотя вытащил его из кармана, проклиная себя за то, что не оставил его дома. На определителе горел номер его дочери.

— Интересно… — хмыкнул он, в душе радуясь звонку. — Слушаю, Дашенька… Да, я работаю, неспокойно в городе… Где? А ты откуда знаешь, что я здесь? Я думал, в новостях еще не успели озвучить… Кто сказал? Кто?

Он удивленно посмотрел на Андрея. Тот заинтересованно смотрел на напарника, ожидая окончания разговора.

— Парень по имени Дима?.. Ну… Да… Шестой этаж? Да тут рухнуло все, начиная с девятого! Квартира номер девятнадцать?.. Точно шестой? Ну, Дашка, если это все вранье!.. Не знаю, что с тобой сделаю. Все, пока.

Андрей недоумевающим взглядом посмотрел на Теплякова, подняв брови.

— Шестой этаж, квартира номер девятнадцать.

— Это я слышал, — произнес Андрей. — И что же там, на этом шестом этаже?

— Парень. Дима. Живой, — отчеканил Тепляков. — И до сих пор сидит за компьютером, общаясь с моей дочерью по Интернету. Слушай, за кого она меня принимает? И этот виртуальный Дима — он вообще представляет, что тут просто никто не может уцелеть! А те, кого мы находим живыми, отмечены какой–то ангельской печатью, ибо выжить здесь просто невозможно!

Он вышел из вагончика на улицу и поднял глаза наверх, туда, где зиял провал между двумя стоящими частями дома. Лучи прожекторов, взяв дом в перекрестие, уже не выпускали его из своих цепких объятий. Тепляков пригляделся к стенам, отсчитал шесть этажей и принялся внимательно разглядывать то, что когда–то могло быть квартирой под номером 19.

Видно было не очень хорошо; пришла мысль найти бинокль — но Тепляков решил проверить информацию иначе. Он кивнул Андрею, и они направились к завалу, предварительно отметившись у диспетчера штаба.

Сначала Тепляков решил осмотреть все снизу, чтобы понять, реально ли кому–то сейчас остаться на уровне шестого этажа. Когда они с Андреем подобрались поближе через развалины дома и встали на их вершине, то сомнения Теплякова в том, что дочь кто–то обманул, потихоньку рассеивались.

Там определенно мог кто–то находиться. Огрызок перекрытия, метра два на полтора в поперечнике, мог предоставить убежище для одного человека.

— Очень интересно, — задумчиво сказал Андрей. — Если бы не ваша дочь… Кому придет в голову поднять глаза к небу и рассуждать, не завис ли кто–то между этажами?

— Случайность… — протянул Тепляков. — Представь, какова вероятность у этого парня была общаться с моей дочерью через Интернет в момент взрыва?

— Нулевая, — ответил Андрей.

— Единственный аргумент в пользу того, что все это вранье чистой воды. Все остальное говорит за то, что этот парень действительно там. А вот жив ли?

Телефон зазвонил вновь. Тепляков, не глядя, нажал кнопку.

— Да, Даша… Что? Черт…

Он выключил телефон, спрятал его во внутренний карман, посмотрел на Андрея и сказал:

— Он замолчал, а потом отключился…

Напарник молча кивнул в сторону. Тепляков посмотрел туда, куда показывал Андрей, и увидел, как экскаватор, разгребая край завала, выворотил из земли кучу разных кабелей, среди которых наверняка были и телефонные.

Тепляков еще раз задрал голову кверху:

— Два пути, — задумчиво сказал он будто бы сам себе. — Подняться отсюда либо спуститься с крыши. Что скажешь?

— Ну, альпинист у нас ты, — развел руками Андрей. — Я буду страховать в любом случае. Если спустишься сверху, то придется эвакуировать на крышу. Там бы вертолет не помешал, но кто его сюда вызовет?

— Ты, — сказал Тепляков. — А я беру щит, поднимаюсь наверх и делаю все остальное.

— Вытащишь? Сам? — засомневался Андрей.

— Вытащу, не бойся, — ухмыльнулся напарник. — И знаешь, дочь скала, что приедет сюда, чтобы посмотреть на того, кого мы вместе с ней спасаем. Встреть её; главное, чтобы она тут поменьше всего увидела… Я же не могу ей по телефону запретить, а она у меня уже взрослая, самостоятельная. Короче, проведешь в диспетчерскую, пусть там сидит.

— Понял, — кивнул Андрей и, прижав ларингофоны к шее, сообщил в штаб о предстоящей операции на крыше.

Тепляков, не дожидаясь окончания разговора, направился к ближайшему подъезду, держа подмышкой полированный фигурный щит для пострадавших. Судя по всему, парню там. Наверху, он будет жизненно необходим…

Димка открыл глаза. Его словно что–то подтолкнуло изнутри — «Открой!» Он обвел взглядом свой мрачный саркофаг, увидел тонкие желтые лучики, пробивающиеся через щели, угадал в них прожекторные лучи.

— Ищут, — прошептал он пересохшими губами. — Меня ищут… Спасибо, Данка…

И хотя искали не только его, но ему, уставшему и измученному болью, жаждой и страхом, казалось, что все силы в мире сейчас направлены только на одно — найти и спаси его, Диму.

Он посмотрел на погасший монитор, попытался увидеть в нем свое отражение, но не смог, слишком уж мало было света.

— Благослови, Господи, «аську» и тех, кто её придумал… — шепнул он себе под нос. — Низкий им поклон…

Голова закружилась, он дернулся, боль вновь взорвала его тело; стон, громкий и жалобный, сорвался с его губ.

А в нескольких десятках метров от него спасатель Тепляков поднимался по лестнице, поглаживая веревку, намотанную вокруг пояса.

— Держись, парень, — шептал он в такт своему дыханию. — Держись…

Лестница казалась бесконечной; несмотря на то, что было всего девять этажей, Теплякову показалось, что их, по меньшей мере, раза в два больше. Вроде бы он и не был усталым, но почему–то дыхание к последнему этажу сбилось окончательно. Он выбрался на крышу, швырнул щит себе под ноги и тяжело задышал, наклонившись и упираясь руками в колени.

Свежий ветер привел его в порядок. Он приблизился к провалу, огляделся в поисках неподвижной опоры, остановил свой взгляд на спутниковой антенне и укрепил на ней веревку. Потом он защелкнул на поясе карабин и принялся медленно, по паре метров, спускаться вниз, глядя себе под ноги.

Тот участок плиты, что был накрыт сверху обломком потолка, довольно скоро оказался у него под ногами. Тепляков раскачивался в воздухе, боясь встать на него — вполне возможно, что именно этим он усугубит страдания парня.

— Эй! — крикнул он вниз. — Эй, ты там живой?!

Тишина. Ветер немного погудел в натянутой, как струна, веревке и стих. Тепляков закусил губу, не зная, что же делать дальше. Он еще чуть–чуть стравил трос, вплотную приблизился к плите, накрывшей человека и внимательно разглядел её, пытаясь понять, что же держит её на месте. Потом подумал — даже если её можно спихнуть, то как же она полетит вниз, туда, где расставлены флажки?

— Эй, напарник, — услышал он в наушнике. — Я вижу, ты на месте. Вертолет будет, не переживай. Помочь?

— Что там внизу? Прямо подо мной?

— Квадрат, что под тобой, еще считается потенциально опасным, но, судя по всему людей там нет. Уже насчитали двадцать два человека…

— Трупы?!

— Да нет, тех, кого не было дома в момент взрыва. Оказывается, едва ли не полдома обретается сейчас на даче. Они тут все толкутся за ограждением. Я столько мата никогда в жизни не слышал! Плюс ко всему, в этих подъездах восемь квартир пустуют, ибо до сих пор никем не куплены. Предполагается, что под завалом остались еще три, максимум пять человек. Все они обозначены флажками. Прямо под тобой флажков нет. Думай…

Тепляков думал недолго.

— Поднимайся. Я постараюсь спихнуть плиту, ты спустишь мне щит и вытащишь парня. Поторопись.

И, отдав приказ, он еще раз внимательно посмотрел на плиту и рискнул…

Когда раскачанный отломок плиты полетел вниз, Тепляков увидел этого самого Димку, лежащего в немыслимой позе поперек кресла; голова была склонена на компьютерный стол. Компьютер, и правда, был цел; одна из ладоней закрывала «мышку», пальцы второй лежали на клавиатуре.

— Вижу парня, — сказал он самому себе и всем, кто его слушал в данную секунду. — Давай щит, Андрей.

Сверху скользнул блестящий прямоугольник щита, потом раздался шум вертолета. Облако пыли взвилось с крыши и ринулось вниз, к Теплякову.

Он с большим трудом сумел укрепиться на небольшом пятачке пола и, со всей аккуратностью подведя ремни под тело, закрепил Димку. Дернув трос пару раз, он крикнул:

— Поднимай! И попроси «вертушку» пока в сторону отойти, ничего не видно из–за пыли!

Щит медленно пополз вверх, отмечая своими остановками паузы, которые делал Андрей, чтобы перехватить руки. Пыли стало поменьше, шум вертолета несколько отдалился.

Прежде чем начать подниматься следом, Тепляков глянул вниз и увидел свою дочь рядом с вагончиком диспетчера. Она сама догадалась не лезть в гущу событий, обратилась в штаб и теперь ждала отца там с вестями о спасенном парне.

Он подергал веревку и стал подниматься…

Андрей вытащил щит на крышу, вгляделся в страдальчески измененное лицо Димы, вколол ему обезболивающее и стал направлять вертолет. Мощная струя воздуха, бьющая сверху, заставила его пригнуться. Откуда–то с неба упали тросы с люлькой.

Андрей начал закреплять щит и вдруг понял, что на крыше что–то не так. Огромная спутниковая антенна, словно парус, набрала в себя поток от «вертушки» и сдвинулась с места.

Тепляков почувствовал это, когда до крыши оставалось метров десять. Он попытался подниматься быстрее и закричал:

— Антенна! Андрей, трос! Антенна!!!

Напарник кинулся к опоре, ухватил рукой веревку и тут же понял, что ослабить узел и перехватить его полностью ему не удастся, а масса опоры достаточно велика для того, чтобы её удержал один человек.

— Эй, на вертолете! Вашу мать, выше поднимайся, выше, ослабь напор…

Летчик понял его не сразу. Лишь тогда, когда антенна, словно бумажная, взмыла в воздух и исчезла за краем провала.

Вместе с тепляковским страховочным тросом.

Андрей, широко раскрыв глаза, смотрел туда, где должен был показаться Тепляков; потом он лег на крышу и подполз к краю.

Никого. А где–то внизу уже суетились лучи, выхватывая из темноты лежащее на камнях тело спасателя…

Димка внезапно пришел в себя, увидел над собой горящие огни вертолета, ощутил мощную бьющую прямо в лицо струю воздуха и внезапно сказал приблизившемуся к нему плачущему Андрею:

— Благослови, Господи…

Тот, широко раскрыв глаза, посмотрел на лежащего перед ним парня, потом махнул рукой и тихо произнес:

— Поднимай…

— Не слышу вас, повторите команду, — раздался в наушниках голос пилота.

— Поднима–а-ай! — заорал Андрей и упал на колени. Щит взмыл в небо и исчез, оставив спасателя наедине с самим собой…

…Даша проводила глазами огни в небе. Вертолет унес парня, так и не дав ей возможности взглянуть на него. Она постояла на пороге вагончика, прислушиваясь к переговорам диспетчера и спасателей, потом вытащила из кармана сотовый телефон и набрала номер отца.

— Абонент временно недоступен, — был ответ. Она удивленно пожала плечами, набрала еще раз — тот же результат.

Внезапно на плечо ей легла чья–то рука. Она тихо вскрикнула и отшатнулась. Это был диспетчер.

— Ты ведь Даша Теплякова? — спросил он.

— Да. А что? Отец что–то просил передать?

И вдруг по его глазам она догадалась, что случилось что–то страшное.

«Абонент временно недоступен…»

— Он?…

— Он… Он упал, Даша. Только что… Но он вытащил того парня…

Девушка присела на ступеньки вагончика. Губы у нее затряслись, телефон выпал из рук на землю.

— Он остался в живых, — продолжил диспетчер. — Правда, ему здорово досталось… Он уже по пути в больницу, тебе потом позвонят, в какую. Не плачь, это ведь его работа. И тот парень — он действительно там был…

Чей–то вызов заставил его вернуться в диспетчерскую. Даша, обхватив голову, рыдала на земле у вагончика…

— Папа… — всхлипывала она. — Никогда в жизни не буду пользоваться… этой чертовой «аськой»… Никогда… Никогда…

А Димка в вертолете всю дорогу до посадочной площадки бормотал сквозь рокот винта:

— Благослови, Господи… Благослови…

Из новостей BBS:

Полковник закрыл газету, полученную этим утром из Америки. Он аккуратно сложил ее, проводя аккуратными ногтями по сгибам, стараясь не нарушить геометрии и превращая большой газетный лист в маленький прямоугольник. Губы его шевелились сами собой; когда газета была уже почти сложена, он внезапно рванул ее, превращая в мятые бумажные клочья.

— Суки!.. – только и смог он произнести в ответ на прочитанное. Потом протянул руку к телефону, набрал какой–то короткий номер и сухо бросил в трубку:

— Следующего – через полчаса. Буду сам лично.

Стены качались, словно картонные…

Мозг, напитанный амфетаминами, вяло воспринимал действительность…

Чей–то голос… Далекий, ненастоящий…

Рывок за плечо. Почему–то кажется, что все тело ватное, податливое…

Его ведут под руки. Совершенно очевидно, что без поддержки он упадет. Правый глаз сам собой прищурился, чтобы более отчетливо рассмотреть все вокруг…

Двери, двери вдоль всего коридора. Сколько человек его сопровождают? Куда?

Откуда–то из глубин памяти всплыло слово «паркинсонизм», потом сверху на него наслоился термин «сомнамбула»…

Расшифровка этих понятий осталась где–то за бортом.

Зачем? Зачем?

Хуже всего то, что в происходящем не было никакого смысла – его накачали наркотиками до самых краев, страх пропал, а вместе с ним исчезло и понимание того, что же на самом деле случилось…

Сам себе он казался плывущим в какой–то теплой, вязкой жидкости, в ягодном киселе, в липком густом тумане; голоса, звучащие откуда–то издалека, застревали в этой тягучей массе, достигая его ушей практически на излете; звуки становились осязаемы, как сонные мухи, не успевающие отвернуть в сторону от мчащейся на них свернутой газеты…

Одна из дверей была стеклянная, это он понял совершенно отчетливо. Раньше он проходил только через железные – значит, что–то изменилось в его жизни; изменилось радикально и, скорее всего, бесповоротно.

В этом мире железных дверей вообще много чего случается бесповоротно – это он запомнил за два года нахождения здесь…

Два года… Два года – это срок. Срок…

Срок. Это – тюрьма. Черт возьми, он в тюрьме! Хоть что–то вспомнилось…

Сидеть два года в камере – и вдруг что–то стремительно изменилось в его жизни, зашли, схватили за руки, вывели в коридор, по пути воткнув иглу в плечо…

Почему дверь стеклянная? Так не должно быть в тюрьме – это небезопасно; по меньшей мере сквозь нее можно пройти, а по большому счету – использовать как оружие…

Мысли почему–то стали яснее. Волна амфетаминов схлынула, печень еще старается очистить организм от этой бурды.

Кажется, заметили, что его состояние изменилось, хватка ослабла. Ноги дрожат, но держат.

Комната. В ней два кресла. Похожи на те, что когда–то видел в стоматологическом кабинете. Полусидя, полулежа. Вот только на стоматологию это не похоже.

В одном из кресел находится человек. Довольно молодой мужчина, чьи руки прихвачены ремнями к подлокотникам. К голове тянутся провода… Нет, не к голове, так кажется только на первый взгляд – к шее.

Глаза человека закрыты. То ли сон, то ли другой уровень сознания. Дыхание ровное, тихое; все мышцы лица расслаблены.

Между креслами – два ряда компьютеров. Операторы сидят спинами друг к другу, уставившись каждый в свой монитор. Какие–то графики, кривые, бесконечная вереница данных…

Внезапно человек, сидящий в кресле, открывает глаза и начинает кричать. Кричать громко и безысходно, заставляя застыть на мгновенье всех присутствующих. Но чувствуется, что к таким проявлениям эмоций уже привыкли – спустя пару секунд работа возвращается в прежнее русло, лишь сам произведший эту панику получает несколько ударов и замолкает – то ли обреченно, то ли испуганно…

Вошедшего сажают в пустующее кресло и пристегивают к подлокотникам, не забывая прихватить и голову, и ноги какими–то жесткими толстыми ремнями.

Но, прежде чем захваты удерживают его в одном положении, он успевает обменяться взглядами с тем, кто сидит рядом.

И эти глаза повергают его в ужас.

В них пустота.

Потом игла вонзается в шею, возникает покалывание вблизи нее; спустя несколько секунд что–то пристегивается к вискам –металлическое, теплое, маленькое.

— Готов, — говорит ближайший к креслу оператор. И все они по очереди сообщают то же самое тому, кто стоит, возглавляя эту мрачную таинственную церемонию – к человеку в погонах с большими звездами.

Он кивает, разминает пальцы кистей, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо на долю секунды мрачнеет, он делает шаг вперед и произносит формулу, запускающую процесс – одну и ту же все эти пять лет. Потом тот, кто пришел через стеклянную дверь, замирает в кресле с блаженной улыбкой.

А человек в другом кресле дергается, вытягиваясь в дугу, отчаянно скрипит зубами и пытается освободиться. Это у него не получается – и никогда не получится, слишком уж все надежно.

— Когда… это… кончится… — слышит офицер. Улыбаясь, он подходит к тому, кто лежит в правом кресле, приподнимает веки, всматривается в зрачки и удовлетворенно кивает.

— Доктора сюда, — машет он рукой куда–то за спину. – А этого (он кивает в сторону другого кресла) уже можете отключать…

— Принял, — сообщил оператор у одного из дальних компьютеров в тот момент, когда доктор, пытаясь нащупать пульс у неподвижно лежащего, согласно кивал офицеру. – Запись зафиксирована, заархивирована, копия отправлена в отдел дознания.

«Там есть, на что взглянуть», — думает офицер. И действительно, там всегда было, на что посмотреть…

Во всем этом маленьком мире, ограниченном мрачными бетонными стенами, была лишь одна вещь, которую он искренне ненавидел. ВСЕГО–НАВСЕГО ОДНА. И это несмотря на то, что в его мире гораздо больше вещей заслуживало подобного отношения.

Просто так уж получилось – он как–то свыкся и со своей комнатой, и с этой чертовой вечно горящей лампочкой в сто пятьдесят свечей, не оставляющей для тени ни малейшего шанса, и с маленьким высоко расположенным окном, закрытым темным тонированным стеклом, сквозь которое даже в самые лучшие времена нельзя было понять, день на улице или ночь, и иногда были слышны птицы и самолеты… Довольно долго он привыкал к тапочкам, которые были на два размера меньше – он иногда думал, что даже это входило в программу уничтожения личности, которая довлела сейчас над ним (да и не только сейчас, но и все последние шесть лет, что он здесь). Ужас какой–то – пальцы скрючены, бесконечные кровавые мозоли! Но и к этому он постепенно притерпелся – не мог не привыкнуть.

Первое время, когда он еще тешил себя воспоминаниями о жизни вне этой комнаты, ему приходили на ум слова известного полярника Амундсена, который говорил, что человек может привыкнуть ко всему, кроме холода. И поначалу он соглашался с этим утверждением – было чертовски холодно всегда, даже летом. Это уже потом, когда стало ясно, что он потерял счет дням, неделям и месяцам, и его биологические часы сбились окончательно и бесповоротно, что времена года существуют для него лишь в воспоминаниях о зимних праздниках, летних поездках на море и шикарных сентябрьских листопадах – только после этого он осознал, что ему уже не нужно тепло, он привык к этим вечным мурашкам на теле и бесконечному ознобу. Никакие одеяла ледяными пронизывающими ночами не могли согреть его остывшее тело – сам себе он напоминал ящерицу, ждущую восхода, который никогда не придет…

С годами пришла непонятная легкость, отрешенность от мира – и это при том, что его не оставляли в покое ни на мгновенье. Каждую секунду за ним наблюдали десятки глаз – через объективы видеокамер, через дверной глазок; поначалу он даже не мог заставить себя справлять нужду – не покидало ощущение чужого взгляда, сверлящего задницу. Однако жизнь взяла свое, он перестал замечать эти временами жужжащие под потолком моторчики камер, перестал слышать шаги охранника за дверью (хотя знал, что когда они стихают и исчезает этот противный бряцающий звук кирзовых сапог – в это время наблюдатель стоит у двери и смотрит в глазок, как любопытная до всего пакостная старуха–сплетница).

Он вообще перестал замечать ход жизни. Когда он понял, кем он стал… Нет, не так. Когда он понял, ЧТО ИЗ НЕГО СДЕЛАЛИ – он едва удержался на грани, едва не сорвался в безумие, в паранойю, провалялся под строгим надзором в мрачном, пустынном лазарете (все время, что он там лежал – он был там один, только медсестры скрашивали его одиночество, вонзая жала игл ему в вены и ягодицы). Сказать, что он хотел умереть – значит не сказать ничего.

Он мечтал повернуть свою жизнь вспять – чтобы каждый день отнимал из его жизнь двадцать четыре часа, постепенно ввергая в детство, в счастливое непонимание происходящего, туда, где далеко–далеко остались родители, школа, друзья, где не было ничего – ни этой проклятой сирены, ни уколов в шею, ни лампочки, НИЧЕГО!

Но каждую полночь он становился старше еще на один день. При этом он понятия не имел, когда же там, за окном, полночь. Где–то внутри стрелка сдвигалась еще на одно деление – и он ждал, ждал… Ждал, когда к нему снова войдут и поведут за собой.

Он не понимал, что происходит, только первые пару месяцев. Потом, поняв и оценив весь ужас своего положения, он стал бороться. Бороться так, как ему позволяло его положение. Он сопротивлялся, он отказывался, он дрался, он пытался убить себя.

Безрезультатно. Те, кто работал с ним, стали осторожнее, внимательнее, ПО–ЗВЕРИНОМУ ЗАБОТЛИВЕЕ. Ни вскрыть себе вены, ни повеситься – ничего. Разбить голову об стену у него не хватило духу – он даже представить себе не мог, что эту процедуру надо будет проделать несколько раз, чтобы уж наверняка. И он оставил свои попытки, предоставив возможность богу вершить правосудие.

Он не смирился со своим положением, нет – просто он решил ждать. Ждать столько, сколько потребуется; до тех пор, пока не умрет. А это могло случиться в любую секунду – там, в стеклянной комнате с проводами. Там умирал всегда тот, кто сидел в правом кресле, привязанный ремнями и зажатый намертво металлическими креплениями. Тот, кто сидел в левом, неизменно оставался в живых.

Он всегда возвращался из этого кресла в свою комнату под лучи яркой лампочки, ложился на кровать, закрывал глаза и отпускал грехи еще одному.

За последние пять лет и девять месяцев (сам он не знал этого срока, отмерив себе примерно шесть с половиной лет – настолько тяжким бременем была его жизнь, что он ошибался очень и очень прилично) – за это время он отправил на тот свет двести пятьдесят восемь человек. В среднем одного в неделю.

Это было число, в подсчете которого он не мог ошибиться. Каждый раз, когда острый шип вонзался куда–то в основание шеи, он слышал чью–то речь, обращенную не к нему. «Именем Российской Федерации… Согласно… Номер двести двадцать три… Привести…» А потом он вдруг видел перед собой какие–то кровавые картины, заполняющие сознание – не его, нет, чужое, того человека с другого кресла. И тогда он начинал кричать и вырываться.

И только тогда его били. Сильно били. По пяткам.

Короче, в этой жизни был только один предмет, который он искренне ненавидел.

РЕЗИНОВАЯ ДУБИНКА.

Все остальное – в том числе и себя – он просто презирал.

— Мне иногда кажется, что он сломается. Как обыкновенная игрушка, — произнес человек в клетчатом пиджаке, стоя спиной к своему собеседнику. Тот, в отличие от говорившего, был в форме – светло–серой, «мышиного цвета», с ярко начищенными знаками отличия и крупными звездами на погонах. – Просто в один из дней мы придем к нему – а он будет смотреть остекленевшими глазами в потолок. И причина смерти будет не установлена. Что–то вроде внезапной коронарной смерти. Сердце остановилось, не выдержав всего того, что приняло на себе в виде чертовски страшного груза – и вот мы снова у разбитого корыта…

— Статистика – вещь неумолимая, — ответил мужчина в форме. – Вы же знаете, профессор, что таких, как он, довольно много в этом мире – примерно один на несколько миллионов…

— По–вашему, это много? Вы, наверное, господин полковник, сошли с ума, если так считаете! Это означает всего лишь, что в нашей стране их примерно пять–шесть, не более того!

Профессор повернулся и посмотрел прямо в глаза собеседнику. Тот невольно сделал шаг назад – маленький, но, тем не менее, заметный. Это не укрылось от профессора.

— Чего вы смущаетесь, моего авторитета или своей глупости? – спросил он, нахмурив брови. – И не надо пытаться переубедить меня ни в чем – если его не станет, мы все здесь будем никому не нужны. И если я так и останусь профессором – то вы, скорее всего, потеряете в этой жизни все. А нас ведь разгонят за ненадобностью, неужели вы не понимаете?

— Понимаю, — кивнул полковник. – Для того я здесь – не допустить ничего из ряда вон…

— Послушайте, неужели вы такой непроходимый тупица! – закричал профессор. – Как вы не можете сообразить, что есть вещи, абсолютно не зависящие ни от вас, ни от меня!

Он сделал несколько быстрых шагов из угла в угол, размахивая руками и бормоча что–то себе под нос. Полковник следил за ним одними глазами, не поворачивая головы.

— Все, что мы здесь делаем, зависит не только от той программы, что я написал, но и от элементарной случайности! Ну не сможет он больше, не сможет! Ведь он такой — первый! И никто никогда не сможет предсказать, где у него предел!

— Я все понимаю, зря вы так реагируете на мои замечания, — извиняясь, развел руками офицер. – Но мне, и как всякому другому, хочется верить в то, что подобного никогда не случится…

— Он не робот, — продолжал убеждать профессор. – Он… Я даже не знаю, как правильно охарактеризовать то, что он делает – и это несмотря на то, что все это придумал я!

— Лишь бы он делал это хорошо, — сурово произнес полковник. – Можно даже сказать – лишь бы он это делал.

Профессор внезапно прекратил размахивать руками и пристально посмотрел на собеседника – будто наткнулся на какую–то преграду. Складывалось впечатление, что эта мысль, только что озвученная полковником, никогда не приходила ему в голову.

— Да, — хрипло ответил он самому себе. – Именно так… Лишь бы он это делал. Остальное – неважно. Когда следующий?

— Через шесть дней. Программа реабилитации уже запущена?

Профессор кивнул:

— Да, безусловно. В прошлый раз мне показалось, что он потратил довольно много… Довольно много СЕБЯ…

— Пусть ваши доктора постараются, — полковник смахнул с рукава невидимую пылинку и зачем–то погладил кобуру на поясе. – Все уже настолько привыкли к тому, что он существует, что в его смерть просто никто не поверит. Да и что это мы все о смерти?! – возмутился он своим собственным мыслям, покачал головой и вышел из комнаты, не попрощавшись.

Профессор устало опустился в кресло и посмотрел на экран монитора. Человек на экране лежал на кровати и неподвижно смотрел на яркую лампочку под потолком.

И было ясно, что ему не хочется жить.

Пружины противно скрипели, но он не обращал на это внимания уже давно. Закинув руки за голову, он пристально смотрел на трещины в потолке, и в его голове метались какие–то картины из прошлой жизни – то ли принадлежащие ему воспоминания, то ли попавшие в его мозги извне…

Это было хуже всего – потерять себя как личность. Он уже давно перестал различать свое и чужое, жизнь наполнилась непонятными образами, ужасами, кровью, человеческой дикостью – и лишь изредка откуда–то из неимоверных глубин всплывали лица знакомых и друзей, держались перед глазами в какой–то дрожащей розовой дымке; а потом они проваливались куда–то за порог понимания, и вновь кровь, ужас, страдания…

Пальцы сжимали простыни, глаза превращались в узкие щелочки, сквозь которые в мозг ввинчивались тонкие злые лучи лампы; губы, давно уже искусанные в кровь и превратившиеся в две сухие болезненные корки, беззвучно шевелились, исторгая из себя немые крики.

Открылась дверь. Никакой реакции. Медсестра в накрахмаленном халате осторожно приблизилась к нему, стараясь не цокать каблуками по бетонному полу. В руке – шприц и несколько спиртовых шариков.

Она нерешительно оглянулась в нескольких шагах от кровати. Охранник кивнул, вошел, встал рядом с кроватью и положил ладонь на свою дубинку. Глаза человека на кровати медленно повернулись к нему, остановились на оружии; рот скривился, тело машинально дернулось, пытаясь отползти, но тут же оставило всяческие к этому попытки. Сил не хватало даже на то, чтобы поднять руку – охранник усмехнулся, покачал головой и погладил дубинку; не один раз с ее помощью усмиряли этого непокорного человека…

— Сожмите кулак, — тихо проговорила медсестра, чья спина еще помнила сильный удар практически отправленного на тот свет ее подопечного, который после очередной процедуры оказался погруженным едва ли не в кому – после инъекции она неосторожно отвернулась от него и чуть не погибла от мощного толчка в спину; он пнул ее в спину и прокричал что–то неразборчивое, что–то о смерти. С тех пор она не входила сюда одна…

Пальцы собрались в кулак, на предплечье надулись вены; спиртовой шарик прошелся вдоль одной из них несколько раз, рука заблестела, игла аккуратно нырнула под кожу. Поршень на себя – в шприц ринулись алые завихрения, смешиваясь с лекарством; медсестра удовлетворенно провела языком по губам и медленно стала вводить раствор.

Человек на кровати переводил взгляд с охранника на нее и обратно, прислушиваясь к своим ощущениям. По вене распространилось тепло, постепенно охватившее все тело, он прикрыл глаза и постарался отключиться от всего, что происходило с ним. Он знал, что это не снотворное, но спать захотелось неимоверно – так было всякий раз первые два–три дня после очередной процедуры.

Поначалу, несколько лет назад, его ощущения напоминали усталость после марш–броска километров на двадцать – с ног валило даже дуновение скрытого где–то в стене кондиционера. Когда стало ясно, что выйти из этого состояния без медикаментов не удастся, бригада медиков быстро сотворила ему какие–то энергетические коктейли для выхода из этого состояния, набор уколов для поддержания себя в полной готовности и некое подобие допинга, который вводился ему за час–полтора до того, как требовательная бригада в мундирах забирала его из этой опостылевшей камеры на очередную «работу».

Временами он задумывался над тем, как все это выносит его организм, как там, внутри, несчастная печень, вынужденная фильтровать все это химическое безумие – но потом понимал, что главным фильтром здесь, в этих стенах, является его мозг, ставший частью СИСТЕМЫ…

А система работала четко и слаженно. Он представлял себе, сколько накопилось на винчестерах информации, прокаченной через его еле справляющиеся с подобной нагрузкой извилины, сколько мерзости и ужаса осело в его сером веществе, как в ситечке для заварки – и никак не мог понять, кому же все–таки это нужно? Кому пришло в голову подобное действо?

Иногда он пытался заговорить с теми, кто вел его в очередной раз в кресло, кто защелкивал крепления и подключал его к сети компьютеров. Заговорить хотя бы для того, чтобы услышать их голоса – но все было безрезультатно. Либо они общались между собой только тогда, когда он впадал в свое оцепенение после очередной процедуры, либо они вообще были немы. И только голос старшего офицера был ему знаком до безумия – все эти злые циничные шутки, приказы с брызгами слюны изо рта, разговоры с подчиненными сквозь зубы и их молчаливое согласие со всем, что говорилось в их адрес. Он был всегда и всем недоволен – кроме одного.

Того, что человек в кресле справа всегда умирал. Это было смыслом его жизни. Его работой.

А человек в кресле слева был его оружием.

… Кровать противно скрипнула. Сознание постепенно возвращалось. Мушки перед глазами неприятно расцвечивали стены комнаты в какую–то глупую мозаику. Сухие губы требовали воды.

Он ухватился за спинку кровати, сел, осмотрелся. Порядок в комнате нарушал только кусочек ваты, неприятно и сильно пахнущий спиртом. Над местом укола потихоньку надувалась гематома.

Легкое головокружение постепенно уходило; он поднялся, встал возле кровати и сделал несколько осторожных шагов вдоль комнаты. Ноги слушались его плохо, под коленями что–то неприятно дергалось и трепетало, сердце так и норовило выскочить из груди.

Он знал, что не должен вставать, что потом может быть еще хуже, но так уж повелось – когда он о чем–то размышлял, он должен был ходить. Размеренность шагов вводила его в какой–то гипнотический транс, навевающий череду неспешных рассуждений…

— Я должен это все прекратить, — уверенно сказал он сам себе спустя несколько минут и несколько сотен шагов. – Но для этого я должен понять, зачем все это нужно…

Ведь на самом деле – за эти годы он так и не понял, зачем нужны эти проклятые два кресла…

— Сегодня на улицах как–то особенно шумно, — угрюмо произнес человек, сидящий за компьютером в комнате по соседству с той, в которой стояли два кресла. – Иногда я даже подумываю о том, чтобы остаться жить здесь…

— Никогда не мечтал жить в тюрьме, — ответил ему собеседник, занятый чем–то под ярким светом настольной лампы. Он ворошил кипу листов, в определенном порядке разложенных перед ним, выискивая какие–то одному ему известные данные. – А на улицах шумно уже шестой год – и ты это знаешь не хуже меня.

— Как же, знаю, — ответил первый и щелкнул «мышкой». – Черт, опять не сошлось…

— Пасьянс?

— Он самый. Вероятность один к трем – но что–то мне не верится. Мог бы и чаще складываться… Нет, все равно, мне кажется, что близится новая волна беспорядков.

Человек за столом оторвался от своих бумаг и поднял голову, щуря глаза от света настольной лампы.

— Не мели чушь! – резко ответил он. – За последние четыре месяца работы мы натаскали сюда столько информации, что наши стражи порядка просто не будут замечать разницы между террористом и обыкновенной букашкой. Ты там не особенно увлекайся этой карточной ерундой – лучше тщательно разберись с сегодняшним материалом и сделай подборку лучшего за последние… ну хотя бы пару недель!

Напарник хмыкнул и, отъехав в кресле на метр от компьютера, довольно произнес:

— Да уже все готово! Как ты считаешь, чего я тут в карты стал играть? Перелопатил столько этого дерьма…

Он задумался на пару минут, а потом спросил:

— Слушай, я вот подумал… Если даже у меня волосы порой дыбом встают от того, что я вижу… даже не вижу, а так, всего лишь ощущаю через сенсоры – то что же творится в душе у этого…

— Тихо ты! – вскочил из–за стола собеседник. – Есть приказ – поменьше думать, побольше делать! Никакой жалости – это наш наипервейший принцип!

— Да знаю я! Чего ты распаляешься–то, — согласно закивал в ответ напарник, возвращаясь к компьютеру. – Когда придет первая смена?

— В шесть тридцать утра. Будь любезен, приготовь двадцать сенсоров и что–нибудь покруче из твоего арсенала…

— Постараюсь.. Жалко, арабов давно не было. Там всегда есть, на что посмотреть.

Точно также думал пару часов назад их начальник.

Конечно же, ему стало лучше. Правда, не сразу. Спустя три дня. Наконец–то исчезла противная дрожь в коленях, перестала подкатывать к горлу тошнота, он уже с радостью протягивал медсестре руку, зная, что в шприце явно не допинг, а что–то действительно необходимое для выпотрошенного организма.

Трудно было представить, на сколько его хватит. Он уже смирился с тем, что никогда не выйдет из этих стен. Но вот с тем, что изменить ничего нельзя – с этим он согласиться не мог.

— Больше всего человека выматывают вопросы, на которые нет ответа, — бормотал он сам себе под нос, размышляя над тем, для чего же нужен он и его мозги в этом мрачном таинственном месте. – Я знаю, что человека, которого сажают в кресло рядом, связывают со мной в одну цепь при помощи компьютера…

Он машинально прикоснулся к тому месту, где на шее была вшита клемма, к которой прикладывался электрод. Попытки извлечь ее заканчивались электрошоком – это он уже проверял неоднократно. Там же рядом с клеммой было место для введения какого–то препарата, без которого вся процедура не получалась – однажды он неуловимым движением потянул мышцы шеи в сторону и отсоединил контакт в месте прикрепления толстой иглы, тянущей щупальца к бутыли с раствором.

И навсегда запомнил крик того, кто был справа. Это был единственный раз, когда он не впал в транс во время процедуры – но после нее он получил сполна.

— Во время включения цепи я прекращаю существование как личность. Все, что я помню – это беспричинный страх и звериная ненависть…

Ненависть к тому, кто был присоединен к его мозгу – все это возникало внезапно, когда один из операторов нажимал какую–то невидимую самую главную кнопку. Хотелось вскочить, взвиться к потолку, наброситься на человека в правом кресле и задушить его, сломать ему шею, вырвать глаза… И его удерживали только ремни, прижимающие руки и ноги к специальным креплениям.

Тот, кто все это придумал, предполагал подобное развитие событий и предусмотрел все.

Оставалось только ждать и надеяться на случай – на то, что называется человеческим фактором. На то, что кто–то забудет, кто–то замешкается, кто–то недоглядит, кто–то придет на работу нездоровым…

— Все, что мне надо – разомкнуть цепь событий, — уверял он сам себя. – Я должен поставить их на колени – только тогда они ответят на мои вопросы. Не в этот, так в следующий раз – но я смогу. Я должен. Иначе скоро я просто растворюсь в этой наведенной ненависти, в этом кошмаре.

За дверью прогрохотало множество шагов. Звук был внезапным, заставившим биться сердце на повышенных оборотах. Он шарахнулся к дальней стене, но постепенно понял, что это не к нему – просто мимо его комнаты прошло человек двадцать или более того в неизвестном направлении.

— Не помню что–то я такого. Куда это их всех повели?

Шаги постепенно затихли вдалеке. Вновь воцарилась тишина, которую нарушил лишь скрип пружин кровати, когда обитатель комнаты вновь опустился на нее….

— Он стал много разговаривать сам с собой, – сказал профессор, глядя на экран следящего монитора. – Я приказал установить в его комнате высокочувствительные микрофоны, но это не принесло успеха – он едва шевелит губами, на записи можно услышать только шипение и дыхание. Вся проблема в том, что он стал задаваться вопросом о смысле происходящего…

— Неудивительно, — сухо ответил полковник. – Спустя пять с половиной лет задумается кто угодно…

— Тут вы неправы, милейший, — отрицательно покачал головой профессор. – Поймите, все, что происходит – это работа не только программистов. Ко всему происходящему приложили руку и врачи, и биохимики, и психологи. Наш подопечный в течение всех этих лет получал лекарство, благодаря которому способность его к синтезу вопросов и ответов была снижена практически до нуля. Он вообще не должен был интересоваться происходящим…

— Как же, профессор, те моменты, в которые мы едва не лишались его или кого–нибудь из персонала? – недоуменно поднял брови полковник. – Я здесь с самого начала программы; насколько я помню, человек поднял бунт уже к концу второго месяца!

— Как мне кажется, стоит радоваться тому, что он не смог зайти еще дальше и не убил никого из присутствующих на процедурах, — развел руками профессор. – А сам факт подобного поведения говорит о том, что у программы есть какой–то побочный эффект, который я не могу отловить все эти годы – она высвобождает некие зоны мозга, которые борются с нами, борются за его сознание и личность независимо от всей химии, что внедряется в его организм. Тут наука пока бессильна – все, что мы можем, так это подавить интенсивность подобных центров, но никак не выключить их полностью. Вполне возможно, что они напрямую связаны с участками мозга, без которых человек просто погибнет, с участками, ответственными за целостное сохранение личности.

Профессор вновь взглянул в монитор, послушал шумное дыхание из динамиков, перемежающееся невнятным бормотанием, после чего сказал, ни к кому не обращаясь:

— Но с каждым разом он становится все опаснее. Где та грань, за которой он перестанет быть человеком?

— Вам виднее, уважаемый профессор, — положил ему руку на плечо полковник. – Через два дня – очередная процедура. Террорист из одной северокавказской группировки. Он в тюрьме уже около шести месяцев, получал все препараты по вашей программе. Я надеюсь, что он поможет нам. Двадцать человек из элитного спецназа уже прибыли. Он будет готов?

— Обязательно, — кивнул профессор. – Ни на секунду в этом не сомневаюсь. Если он остается в живых – я вытащу его с того света. Но я не могу дать гарантий ни на одну из последующих процедур – запас моего предвидения исчерпан.

— Будем уповать на чудеса, — тихо сказал полковник, выходя из комнаты…

Все, как обычно. Стандартная процедура. Он даже не пошевелился на кровати, когда открылась дверь. Двое человек с каменными лицами вошли и встали у изголовья, еще один остался в проеме. Он устало скользнул по ним глазами, хмыкнул, закинул руки за голову и расположился на кровати как можно удобнее.

Тот, что стоял в дверях, принял условия игры. Он вежливо улыбнулся и указал конвойным на подопечного. Они аккуратно взяли его за руки и довольно сильным и точным рывком вытащили из–под одеяла.

В ответ он развел руками и изобразил виноватую гримасу – под одеялом он был совершенно голым.

Этакий знак протеста. Командир группы подхватил эту дурацкую миниатюру, приблизился к обнаженному человеку, подхватил со стула возле кровати одежду, кинул.

— Благодарю.

Оделся. Посмотрел на тот кусочек коридора, который был виден в дверь – там обычно стоял кто–нибудь из медиков. Сегодня там не было никого.

Командир понял его взгляд, развел руками так же, как голый человек посреди этой комнаты пару минут назад, а потом подтолкнул в спину. Пришлось подчиниться – правда, с явной неохотой.

Конвойные встали по обе стороны, немного сзади. Вышли в коридор, осмотрелись. Никого.

— Ну, идем?

Командир кивнул и положил руку на ствол автомата. Ему не понравилось, как они сегодня забирали объект.

— Внимательнее, — коротко кинул он своим подчиненным. – Сегодня – как никогда.

Каменнолицые солдаты едва заметно кивнули, скрипнули зубы, каблуки клацнули по полу. Процессия двинулась в путь, длинный путь по каменным коридорам, лишь для виду отделанных местами пластиком.

Все было вроде бы спокойно. И только человек в окружении трех автоматчиков знал, что это не так.

Он шел уверенно, широко шагая следом за командиром конвоя, раздумывая только над одним вопросом – кто?

Остановился он почему–то на кандидатуре того, кто шел сейчас перед ним.

Вдали показались двери. Те самые стеклянные двери, за которыми была смерть.

Обычно переход от каменных джунглей к высокотехнологичному миру был резок и внезапен – из тьмы к свету, из тишины, плесени и сырости – в красоту плавных обводов машины убийства. Сегодня этого не произошло – он шел, глядя в основном себе под ноги.

Они приближались достаточно быстро. Практически у самых дверей командир поднял руку, и один из конвоиров положил руку на плечо – человек, ожидая это, сбавил шаг. За стеклом были видны ставшие уже частью обстановки ряды компьютеров с операторами за ними; между ними медленно проходил профессор, что–то объясняя на ходу.

А в дальнем конце комнаты стоял, заложив руки за спину, извечный командующий процедурой – мрачный полковник со взглядом убийцы. Собственно, он им и был.

Те, что привели его, вынули из невидимых ниш в стенах белые халаты и аккуратно надели их на себя, не выпуская из рук оружие.

— Фельдшеры, — хмыкнул человек и, не дожидаясь команды, шагнул к дверям, которые открылись сами, пропуская всех. Он сам направился к своему привычному креслу, тщательно осмотрел ремни, крепления, контакты. Полковник недоуменно поднял брови, но не издал ни звука.

— Я думаю, что сегодня будет что–то особенное. Я прав?

Профессор поднял глаза от компьютера и посмотрел на своего подопечного, после чего кивнул и ответил:

— Да, вы правы. Но, к сожалению, ваш быт это никак не разнообразит. Вы, как и всегда, будет без сознания.

— И, как и всегда, никто не ответит мне на мои вопросы?

— Нет, — в беседу вступил полковник. Он нетерпеливо подошел и подтолкнул человека к креслу. – Вы сегодня что–то уж очень разговорчивы…

— Что поделать, это проклятое существование заставит кого угодно делать глупости… — развел руками человек. – Хотя, знаете, что–то я неважно себя чувствую сегодня, вполне возможно, что мое состояние здоровья сказывается на…

— Что значит «неважно»? – практически одновременно спросили профессор и полковник. – Поподробнее, если можно…

Полковник приблизился еще на один шаг и посмотрел на профессора:

— Что–то было не так в подготовительном периоде?

— Да нет, что вы, все было стандартно. Все его показатели в норме. Что конкретно вас беспокоит?

— И быстрее отвечайте! – прикрикнул полковник. – Наше время ограничено, слишком много людей задействовано в происходящем!

Человек оперся одной рукой на кресло, погладил ненавистную кожаную спинку и произнес, прислушиваясь к своим ощущениям:

— Какая–то странная тошнота после того укола, что сделали мне сегодня утром. Профессор, вы что–то изменили в листе назначений?

Полковник напрягся:

— Мне не нужна никакая закулисная игра! Вы что, внесли самостоятельные коррективы в программу подготовки? – крикнул он на профессора.

— Упаси бог! – всплеснул руками ученый. – Я работаю на Министерство обороны, а это уже само по себе приговор! Все, как обычно! Постарайтесь поподробнее описать свое самочувствие, — обратился он к своему подопечному.

Человек скорчил несколько гримас, всем своим видом показывая, что ему очень трудно глотать, после чего погладил рукой живот и сказал:

— Черт его знает, профессор, но я вам не верю…

Ученый машинально приблизился к нему на несколько шагов.

— Я уверяю вас, милейший, что все, что вы говорите, не имеет под собой никаких оснований! Будь вы специалистом, я бы объяснил вам все на бумаге при помощи специальных терминов… Что с вами?

Человек, слушавший все это время профессора, внезапно схватился за горло. В глазах застыл ужас, ноги подкосились, он стал сползать на пол вдоль спинки кресла. Изо рта вырвался какой–то хрип, напоминавший мольбу о помощи, на губах показалась пена. Потом его вырвало…

И когда профессор рванулся к нему, чтобы подхватить за руки, он внезапно вскочил, резким движением сорвал с одного из растерявшихся конвоиров автомат и, прижав профессора к себе, приставил ему ствол к шее – благо, длина ствола позволяла это сделать.

Все замерли.

Профессор скосил глаза вниз, в лужу блевотины, и разглядел в ней ватный шарик, с помощью которого человек вызвал у себя приступ рвоты.

— Если останусь в живых, уволю к чертовой матери… — прошептал он себе под нос, но его услышали.

— Да, вы правы, профессор. Нечего разбрасываться такими вещами. А если вы не будете делать глупостей, то приказ об увольнении медсестры вы сможете подписать собственноручно.

Полковник, с трудом приходящий в себя от подобного хода событий, отметил про себя, что автоматически дал отмашку второму конвоиру не открывать огонь. Все люди в этой комнате были нужны ему живыми.

— Господа, я не прошу многого, — оглядываясь по сторонам в поисках того, кто мог бы напасть сзади, сказал человек. – Заложник – это вынужденная мера…

Операторы за компьютерами поедали его глазами, забыв об остывающем в кружках кофе.

— …Я просто хочу знать, что здесь происходит. Считайте, что я созрел для этих вопросов.

Автомат в руке придавал ему уверенности. Он сам не замечал, что давил на ствол с такой силой, что профессор застонал от боли и попытался отодвинуться. Он впервые за пять лет стал хозяином положения и хотел получить с этого максимальную выгоду.

— Вы не сможете выбраться отсюда, даже если убьете всех нас, — медленно и убедительно произнес полковник. – Система не пропустит, слишком много преград придется преодолевать, а в магазине всего тридцать патронов…

— Да, я хочу увидеть солнечный свет, — услышал он в ответ. – Очень хочу! Свет, а не эту чертову лампочку, которая вот уже много лет выплавляет мне мозги вместе с вашей адской машиной! Но прежде всего я хочу знать, за что мне все это! За что?!!

Полковник вздрогнул от этого крика. И это не укрылось от хищного взгляда поверх ствола.

— Я же ведь был таким же, как и все те, кто садится в то, правое кресло! Я так же зашел сюда, сел, меня пристегнули, подключили что–то к моей голове… Но почему я остался жив? Почему я был в том кресле?

И вдруг что–то внутри него, внутри его головы и сердца одновременно кольнуло; кольнуло так, что он понял – зря он все это спросил. ЗРЯ. И ответ его не обрадует и не успокоит.

Он оказался прав…

— ПОТОМУ ЧТО ТЫ УБИЙЦА, — опустив глаза в пол, ответил полковник. И человек внезапно понял, что это не стыд – это ненависть… А потом офицер поднял на него глаза и сделал шаг вперед:

— Мне сложно вспоминать все обстоятельства дела, приведшего тебя сюда, в кресло для смертников – слишком давно это было. Но даже того, что я могу тебе рассказать, тебе хватит, чтобы не задумываясь пустить пулю не в шею профессору, а себе в лоб. Тебе нужна эта правда?

Человек молча смотрел на полковника, перебирая пальцы на спусковом крючке, потом кивнул и облизнул пересохшие губы.

— Я ведь даже не помню своего имени, вы стерли его из моей памяти уколами и электрошоком, — внезапно сказал он полковнику. – Если мне суждено умереть здесь и сейчас — я хочу знать, кто я.

Полковник усмехнулся и повернулся к говорившему спиной. Профессор мелко дрожал всем телом, ожидая, что офицер сейчас повернется с пистолетом в руке – и не дай бог он промахнется…

Но нет, все оказалось не так. Полковник постоял к нему спиной, пощелкал пальцами, совещаясь с самим собой, а потом внезапно повернулся. Профессор почувствовал, как дернулась рука, держащая автомат – человек дал самому себе долю секунды на то, чтобы сориентироваться в ситуации и понять, что же происходит. Вид полковника без оружия успокоил его – временно, но достаточно сильно.

— Давай поговорим, — согласно кивнул офицер. – Тем более, что время у нас пока есть, правда, мало, но мы используем его с максимальной эффективностью. Итак, первое, что ты хотел узнать – кто ты? Отвечаю – ты не имеешь имени и фамилии, твои данные стерты отовсюду, где они когда–то хранились. Ты просто номер в табели…

— Не верю, — человек, названный просто «номером», прищурился. – Так не может быть.

— Может, — улыбнулся полковник. – Хотя, конечно же, когда–то у тебя было имя. Тебя звали Альберт…

Человек напрягся, пытаясь вспомнить хоть что–то, связанное с этим именем. Безрезультатно. Полковник понял это и махнул рукой:

— Даже не пытайся. Ничего у тебя в голове нет и быть не может. Все сделано очень чисто, на совесть. Никто и никогда не сможет помочь тебе вспомнить – только я да, пожалуй, еще пара человек – тех, что сделали с тобой это.

— Какие же были основания для того, чтобы лишить памяти человека – памяти обо всем дорогом для него? – поудобнее обхватив доктора, спросил тот, кого назвали Альбертом.

— Твоя биография, — ответил за полковника профессор. – От твоего дела у многих были кошмары во сне. Четырнадцать убийств, совершенных, как было указано в приговоре, «с особым цинизмом», и еще, как выяснилось потом, восемь недоказанных. Смертная казнь для тебя была всего лишь избавлением от грехов, но никак не наказанием…

— Четырнадцать? – выдохнул Альберт. – Господи, кто же я?

— И еще восемь, — уточнил полковник. – Ты – террорист из элитарного подразделения. Ты был приговорен к смертной казни в шести странах мира. Ты около пяти месяцев перед задержанием входил в десятку самых известных преступников планеты…

— Что я сделал?

— Какая разница – теперь? – пожал плечами полковник. – Ты был приговорен, ты был пойман и осужден – но повезло тебе лишь в одном. К тому времени уже во всю силу была запущена программа «Негатив». Только благодаря ей ты до сих пор жив.

— Ну, раз уж вы сказали «а», скажите и «б», — пристально глядя в глаза полковнику, произнес Альберт – при этом не забывая прижимать ствол автомата к шее профессора.

— Программа «Негатив» была предназначена изначально для снятия информации с мозга преступника и ее анализа с целью выявления нераскрытых преступлений, — ответил за офицера профессор. – Мы отрабатывали ее еще с конца двадцатого века на приговоренных к длительным срокам заключения. Постепенно у нас накопился большой опыт, мы могли точно анализировать и расшифровывать энцефалограммы и еще несколько видов излучения, снятых с мозга во время исследований.

Полковник слушал, склонив голову к плечу. Он был не уверен в том, что подобным образом можно протянуть время и освободить заложника – тем более, что, узнав правду, он просто мог сойти с ума и перестать быть тем, кем был.

Альберт немного ослабил нажим на автомат, что не укрылось от внимательного взгляда офицера. Сам же профессор не обратил на это внимания, продолжая рассказывать:

— В ходе работ у нас возник закономерный вопрос – можно ли полученные и сохраненные данные использовать как–нибудь еще, а не просто как доказательную базу. И ответ нашелся. Все это можно было вернуть обратно…

— То есть как – обратно? – удивленно спросил Альберт. Он все больше и больше становился участником разговора, а не террористом, захватившим заложника.

— Да очень просто – взять другого человека и через компьютер накачать его «негативной» информацией, почерпнутой из сознания преступника…

— Но зачем?!

— Чтобы создать аналог, — включился в разговор полковник. – Управляемый аналог террориста с мозгом, воспринимающим и помнящим всю ту информацию, что была заключена в голове преступника – но тщательным образом подкорректированную.

— Но что из этого могло получиться? – широко раскрыв глаза, спросил Альберт.

— МСТИТЕЛЬ. Идеальный мститель, — полковник подтянул к себе ногой кресло и опустился в него.

У Альберта задрожали руки, но он сумел привести себя в норму, прикусив губу. Боль отрезвила, придала сил.

— Хорошо… Хотя что же хорошего… Ладно, я все понял – сюда приходит приговоренный к смертной казни человек, его подключают к вашей компьютерной сети, выкачивает перед смертью всю информацию из серого вещества и складывают в базу данных, после чего всю эту оцифрованную ненависть вливают в чьи–то головы… Но зачем здесь я – целых пять лет?! Какой смысл во мне?

Он уже почти кричал. Полковник, стараясь оставаться спокойным, тем не менее с замиранием сердца следил за пальцами террориста, пляшущими возле спускового крючка.

— Зачем раз в неделю меня сажают рядом с такими же, как я? Почему я до сих пор жив – ведь я же был приговорен к смерти так же, как они?

Он оттолкнул от себя профессора и, когда тот упал на пол, пустил длинную очередь поверх голов всех тех, кто находился сейчас в этой комнате. Откуда–то сверху посыпались осколки пластика и стеклянная пыль от ламп дневного света.

— Не стрелять! – вскинул руку полковник, не вставая с кресла и отметив про себя, что его команда выполнена. Он прекрасно понимал, что видеокамеры, установленные в комнате, давно уже передали сигнал о нападении в подразделение внутреннего контроля, что за дверями уже стоит группа спецназа, готовая к захвату – но полковнику Альберт был нужен не только живым, но и невредимым.

— К тому времени, когда ты оказался в руках правосудия, наши исследования зашли в некий тупик, — поднявшись с пола и отряхивая халат, ответил профессор. — Существовала возможность передать информацию только одному человеку – а этого было очень и очень мало. Мы пытались клонировать эту информацию, размножать ее всеми доступными способами, но ничего не получалось. Складывалось впечатление, что все это очень и очень индивидуально, а сделать из одного преступника одного мстителя – слишком дорогое удовольствие. Если представить, во сколько обходится один такой сеанс…

— Одна такая казнь, — пристально глядя в глаза профессору, уточнил Альберт.

— Пусть будет казнь, — согласился тот. – Называйте это как угодно. Та война, что идет сейчас в мире – международный терроризм против всего человечества – оправдает любой термин… Во время вашей экзекуции мне показалась странной энцефалограмма, а точнее сказать, те ее места, что отвечали за передачу и хранение информации. Я попросил остановить и отсрочить казнь, полковник решил пойти мне навстречу…

Они переглянулись с офицером, тот в ответ покачал головой.

—… Мне пришло в голову пропустить часть информации, взятой от любого из казненных, через ваш мозг. Попробовать создать нечто вроде фильтра…

Альберт аккуратно переложил пальцы на цевье и сжал губы в тонкую полоску. Глаза прищурились в ожидании продолжения.

— Получилось кое–что иное, — ученый окончательно пришел в себя после стрельбы, засунул руки в карманы и сделал несколько шагов из стороны в сторону. Ствол неотступно следовал за ним.

— Нам удалось убить сразу двух зайцев. На тот момент нас одолела Всемирная комиссия по защите прав человека, которая очень хотела узнать, что же происходит в нашей стране, в очередной раз установившей смертную казнь за преступления, подобные вашему. Они, исповедовавшие первым принципом своей деятельности гуманность, требовали от нас гуманных методов умерщвления…

Профессор грустно усмехнулся над собственными словами и продолжил:

— Мы отправили им все медицинские данные казненных, которые неопровержимо доказывали, что все эти сволочи перед смертью не испытывали никаких мучений, а умерли совершенно спокойно и безболезненно. Все это неоднократно проверялось на подлинность, и в итоге Комиссия от нас отстала. Нам оставалось сказать спасибо вам, Альберт, за ваши поразительные способности…

— Мне? За что? Я не понимаю вас, профессор, а у меня в руках автомат! – закричал он. –Говорите так, чтобы мне не приходилось задать лишних вопросов!

— Хорошо–хорошо, — согласился профессор, кинув быстрый взгляд на полковника. Ему уже становилось невмоготу беседовать с безумным террористом под дулом автомата. Полковник не удостоил его в ответ ничем, продолжая выстукивать по подлокотнику неслышную мелодию.

— О ваших способностях мы узнали во время вашей…несостоявшейся казни, — вновь заговорил профессор. – Тогда вся наша аппаратура, приготовленная к записи данных, по непонятным причинам вышла из строя в момент подключения к вам. Как я уже говорил, вы отличались от всех виденных нами людей. Сумасшедшая мысль подключить вас к человеку, который находится в кресле, и записывать данные, прошедшие сквозь вас, пришла в голову одному из ученых, занимавшихся со мной написанием программы. Результаты превзошли все ожидания. Вы оказались не просто фильтром – вы стали усилителем…

Полковник сухо кашлянул. Ему это все чертовски не нравилось…

— Вы умудрялись не просто фильтровать данные – вы их непостижимым образом ВЫСАСЫВАЛИ из казненных, освобождая их память от всех мерзостей, когда–либо совершенных ими – и они умирали в полнейшем блаженстве, безо всяких мук и страданий. В итоге мы получили такое количество информации, что ее стало хватать не на единицы – на десятки и сотни людей, мы стали создавать спецподразделения по борьбе с терроризмом, которые были заряжены вашей – и их – ненавистью. Только цели у них были разные…

Альберт молчал, не в силах произнести ни слова. Сколько казней прошло у него на глазах, сколько человеческого горя было пропущено через его мозги!.. И, оказывается, что он сам не сильно отличается от тех людей, которых убивали с его помощью.

— Нежный убийца… — прошептал он себе под нос. – Иглу в вену, электрод в шею, «Привести приговор в исполнение…» Сколько лет вы отмерили мне? Ведь отсрочив мой приговор, вы нарушили закон. Когда–нибудь кто–нибудь будет вынужден привести его в исполнение…

— Как только мы найдем следующего… — встал с кресла полковник. – Пока что все это под вопросом. Вы такой один. Вы спасаете мир от кошмара – разве вы не поняли этого до сих пор?

— А кто спасет от кошмара меня?! – закричал Альберт и выстрелил под ноги полковнику. – Кто?! Я пропитан этой мерзостью с головы до ног, я помню каждую смерть, прошедшую сквозь меня, я видел все слезы людей, убитых теми, кого вы казнили в этой комнате! Вы думаете, что ваши лекарства спасают меня?

Полковник молча смотрел ему в глаза. Потом протянул руку и сказал:

— Отдайте автомат. Мы должны продолжать.

Альберт бешеными глазами осматривался вокруг, словно пытался найти выход из этой ловушки с двумя креслами, потом внезапно крикнул профессору:

— А вы никогда не думали, что в головах тех, кому вы засунули весь этот ваш «негатив», сейчас зреет бомба?! Что они могут стать такими же, как я?

Профессор удивленно поднял брови:

— Все под контролем, вы не понимаете…

— Я понимаю… Я понимаю, что я такой один! – крикнул ему в лицо, внезапно приблизившись, Альберт, а потом повернул автомат и выстрелил в себя.

Короткая очередь вздернула ствол; одна пуля вошла в грудь где–то возле сердца, вторая – повыше. Он повалился на пол, выгибаясь дугой; из ран побежала кровь.

Полковник ненавидящим взглядом посмотрел ему в глаза, наклонившись к самому лицу:

— Я знал, что все это когда–то кончится. Остается надеяться, что найдутся подобные тебе – и все продолжится…

Потом он встал, быстро огляделся и крикнул:

— Ввести очередного. Этому медпомощь не оказывать, ему недолго осталось. Пока он жив – в кресло его…

Спустя несколько минут все было кончено. Два трупа в креслах застыли с блаженными улыбками на устах – Альберт отпустил грехи казненному, а потом и самому себе…

Профессор отключил труп Альберта от системы, подошел к компьютеру, который записал последние данные с умирающего, потом поднял глаза на полковника и тихо сказал:

— Жаль… Судя вот по этим графикам (он ткнул пальцем в экран) он был идеальной сволочью – во всех смыслах.

— Сколько у нас есть времени? – спросил полковник.

— Около полугода. Машины выкачали с него столько дерьма, что хватит на целую армию…

— Как он назвал себя? «Нежный убийца»? – пробуя на вкус словосочетание и подняв глаза к потолку, произнес полковник. – Профессор, а вы думаете, он ошибался?

— Насчет чего?

— Насчет бомбы в головах.

Профессор пожал плечами:

— Я проверю…

— Короче – никакой гарантии, — кивнул полковник. – Ну и черт с ним.

Он махнул рукой и вышел в коридор…

Конец.

Один из самых символичных образов безысходности – разрушенный мост.

Я живу этим образом уже несколько недель.

Никто и никогда не смог бы сказать, что человек, подобный мне, оптимистичный, веселый, общительный – сможет стать таким, каким я являюсь сейчас.

Мост длиной в вечность. Старый каменный мост, выложенный брусчаткой. Через каждые двадцать метров – ниши со стоящими в них каменными цветами. Где–то внизу – тихое журчание многотонных масс безымянной реки.

Мост выгнут над рекой в виде дуги; его центральная часть выше уровня берегов на несколько метров, поэтому сам мост виден лишь до половины. Когда я подошел к нему, и проселочная дорога внезапно стала каменной брусчаткой моста – он был ЦЕЛЫМ. По крайней мере мое зрение было обмануто на все сто два процента; я осмотрелся по сторонам и сделал первый шаг…

Камни, скользкие после прошедшего недавно дождя, стучали под моими каблуками глухо и таинственно. С каждым шагом я отдалялся от одного берега и приближался к другому. Уже несколько каменных цветов осталось за спиной; уже видны были самые высокие деревья на том берегу; я машинально прибавил шагу…

Точно в середине моста отсутствовали три пролета. Шестьдесят метров. Мост был срезан словно ножом.

Я остановился на самом краю, не веря в происходящее. Опоры моста на противоположной стороне уходили вниз, в темноту, скрываясь в воде. Пальцы рук сами собой сжались в кулаки.

Я смотрел на противоположный берег, такой близкий и такой далекий одновременно. Сложно сказать, о чем я думал тогда. Через несколько минут я понял, что готов шагнуть с моста в реку – словно для того, чтобы проверить, не выдержит ли меня воздух. Какие–то остатки здравого смысла оттолкнули меня назад. Я попятился от провала, потом развернулся и пошел обратно.

Вот тогда я и подумал:

— Что я делаю не так?..

Вид из окна был отвратительный – впрочем, как и все вокруг. Какие–то гаражи, сараи, несколько покосившихся мусорных баков с горками дерьма вокруг; два проржавевших кузова от «Москвичей» (или еще чего–нибудь, на них похожего); большие, вытянутые вдоль колеи посреди двора лужи – мутные, мрачные, не отражающие в себе ничего, ни неба, ни стен; и над этим бардаком через задний двор – яркий свет прожектора, простреливающий все насквозь. Нечеткое пятно луны сквозь облака даже не пыталось с ним бороться.

Даже стекло в окне участвовало в этом ужасающем параде мерзостей, придавая всему какие–то расплывающиеся очертания, уродующие все прямые линии, превращая их в непонятные синусоиды. Между рамами валялись осколки разбитого стекла и большая ржавая гайка – какие–то вундеркинды постарались…

Коломенцев скривил губы в усмешке, даже не понимая сам, над чем именно он пытается посмеяться – то ли над жуткой действительностью, то ли над самим собой, погруженным в нее с головой. Отойдя от обшарпанного подоконника на шаг, он осмотрел себя – не первой свежести и далеко не белый халат, стоптанные больничные тапочки (все от бедности, на сменную обувь не хватает денег, пришлось взять у санитарки из хранилища!); потом посмотрел на свои руки, мысленно выругал за то, что последнюю перевязку выполнил без перчаток, поленившись их надеть. Следы крови, оставшиеся на запястье правой руки (как умудрился залезть в рану!) смутили его.

— Теряю навыки, — сказал он сам себе. – Хотя, по идее, опыт не пропьешь…

Он вытер руку о халат, прислушался к урчанию в животе, вздохнул и только собрался уйти к себе в кабинет, как в огромные лужи, так ненавидимые Коломенцевым, влетела белоснежная «Скорая», моментально разметавшая грязь по двору и своим дверцам. Маячок разбрызгивал по стенам блики красного и синего цветов, добавляя к антиутопии за окном напоминание о бренности существования.

— Твою мать… — тихо произнес Коломенцев, после двух часов ночи не испытывающий к больным ничего, кроме ненависти. – Солнце зашло, и в стране дураков закипела работа…

Скрип тормозов, громкий дребезжащий звонок. Где–то в глубинах коридора чертыхающаяся санитарка, которую подняли с кушетки из–под теплого одеяла, ковыляла к двери, прихрамывая на больную ногу. Грохнул замок, послышались торопливые шаги и крик:

— Вы когда–нибудь, уроды, засыплете эти лужи или нет?! Я на смену из мойки выбрался, а у вас тут, как в хлеву!

— Чего ты орешь там? – спросил, подходя Коломенцев. Водитель «Скорой» (а это был именно он, принципиальный молодой парень, на «Скорой» недавно, гонору выше крыши, из мойки он, надо же!) размахивая руками, наступал на санитарку. Следом фельдшер волок в двери какого–то вялого, практически висящего у него на руке парня с окровавленными предплечьями под полностью промокшими повязками. Последним, как и подобает авторитету, в холл приемного отделения городской больницы вошел врач, нашаривая в кармане сигареты и зажигалку.

Огонь осветил мрачное помещение, выхватив склоненное к зажигалке лицо доктора – равнодушное к происходящему и усталое. Первая затяжка окутала лицо дымом; Коломенцев хотел возмутиться, но передумал, провожая взглядом пострадавшего, которого сильные руки водителя машины волокли к кушетке. Санитарка торопливо собирала с нее свою постель, роняя подушку и еще какие–то тряпки совершенно непонятного назначения.

Парень едва не рухнул на пол – за пару метров до кушетки силы полностью оставили его, ноги подкосились и он был близок к падению. Врач бригады, краем глаза следивший, так же, как и Коломенцев, за раненым, хотел было что–то сказать, но воздержался от замечания, про себя отметив то, как сам Коломенцев отреагировал на его сигарету. Он вздохнул, поправил на шее фонендоскоп и протянул направительный лист.

— Вены резал, — коротко сказал он, выпуская дым с явным наслаждением. – Да это и так понятно.

Коломенцев кивнул, машинально взял листок и сунул его в карман.

— Давно нашли? – спросил он в свою очередь.

— Минут тридцать. А вот сколько времени он просидел на лавочке у подъезда, сказать не могу…

— На лавочке? – удивленно поднял брови Коломенцев.

— Да, его заметила какая–то пенсионерка, которая страдает бессонницей. Выглянула в окно, а там это чудо сидит, руки в крови, под ногами лужа. Она нас и вызвала.

— Кровопотеря?

— Черт его знает… Ну, до полулитра, — пожал плечами доктор. – Давление держит. Так что…

— Суицид?

Доктор вновь пожал плечами – складывалось впечатление, что он вообще думает в настоящий момент о чем–то другом.

Коломенцев кивнул головой, понимая, что больше он ничего не добьется, после чего подошел к парню, который сидел на кушетке, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Спустя несколько секунд Коломенцев понял, что сам потихоньку качается туда–сюда, непроизвольно копируя действия раненого. Он чертыхнулся про себя, зевнул, прикрывая рот рукой, и сквозь зевок спросил:

— Тебя как зовут, приятель?

В ответ – тихое мычание и раскачивание под методичный скрип кушетки.

— Ты меня слышишь?

Никакой новой реакции. Коломенцев повернулся к врачу бригады, чтобы задать ему пару вопросов, но ответом ему был пустой холл и шум отъезжающей машины.

— Молодцы… — сквозь зубы сказал Коломенцев, вытащил из кармана перчатки, со звонким шлепком натянул каждую из них, после чего аккуратно прикоснулся к повязкам. Бинты, промокшие и отяжелевшие от крови, так и просились под ножницы.

Парень внезапно прекратил раскачиваться, поднял к Коломенцеву абсолютно пустые глаза… И доктор впервые в жизни, словно в замедленной съемке, увидел, как у человека РОЖДАЛАСЬ МЫСЛЬ.

Что–то всплыло из глубин абсолютно безжизненных зрачков; словно электрический ток пробежал под кожей рук, моментально заставив пальцы задрожать. Парень вздохнул резко и глубоко, потом опустил глаза куда–то в пол, прищурил веки, пытаясь разглядеть что–то под ногами у Коломенцева и внезапно спросил:

— Что я делаю не так?

Коломенцев замер, не зная, что сказать. Этот голос заставил его застыть без движения; из головы испарились практически все мысли о первой помощи. Он, не замечая, что сквозь повязки периодически выпотевают крупные капли крови, прислушался к говорившему, потом тихо склонился к нему и спросил в ответ:

— О чем это ты?

— Там… — махнул головой в сторону дверей парень. – Там – целый мир. А я что–то делаю не так. Не так, как все.

— Как кто – все?

— Все, кто смог. Кто сделал, как надо. Кто заслужил это право…

Коломенцев покачал головой. Достаточно типичная картина – человек обвиняет себя в непохожести, в неудачливости, в невозможности противостоять миру вокруг себя и ищет выход из создавшегося положения в смерти. Частенько он видел здесь таких, как этот парень – временами по два–три человека за дежурство. Что поделать – большой город, неравные возможности, лунные фазы, наркотики в подворотнях… Болезнь цивилизации.

— Синдром эмоционально–волевых нарушений, — проговорил Коломенцев. – Ты как резал, вдоль или поперек?

— Поперек, — машинально ответил парень – он явно был сейчас где–то в другом месте, там где «все делают так, как надо».

— Эх ты, дурачок… Надо же вдоль, — хмыкнул Коломенцев. – Шагай в перевязочную, я тебе сейчас все объясню – как, где, когда и сколько раз…

Раненый встал, его заметно качнуло. Коломенцев подставил плечо, провел к операционному столу, аккуратно снял с него куртку, не доверяя этого странного парня санитарке.

Уже лежа на столе, парень вдруг заплакал – тихо, тоскливо, как–то по–детски. Коломенцев на пару секунд прислушивался к этим всхлипам, потом решительно позвал в перевязочную сестру и снял повязки.

Все было именно так, как он и ожидал – множество насечек разной глубины и длины на обеих предплечьях. Местами кожа разошлась на приличное расстояние, из двух ран нешироким ручейком текла темно–алая кровь.

Коломенцев еще раз прислушался к плачу пациента, потом решительно абстрагировался от происходящего и плеснул на раны перекись водорода, с удовольствием отметив, как прекратил рыдать и принялся извиваться на столе парень. Кровавая пена потекла в лотки, подставленные медсестрой.

Коломенцев прикинул, что зашить придется минимум в пяти местах, не считая сосудов, попросил спирт, обработал края раны (чем заставил пациента просто зашипеть от боли) и сказал:

— Ты когда резал, обезболивающее не принимал?

Парень сквозь шипение и стон замотал головой, давая понять, что нет, не принимал.

— Ну, значит, и шить будем без анестезии, — удовлетворенно произнес Коломенцев и зарядил шелковую лигатуру в изогнутую иголку. – Будем делать так, как надо…

— Вы… Вы не знаете, как надо! – вдруг крикнул парень (медсестра навалилась ему на ноги, не давая подняться). – Что вы в этом понимаете! Там… Там ЦЕЛЫЙ МИР!

— Это я уже слышал, – миролюбиво ответил Коломенцев, хватая зубчиками пинцета края одной из ран. Парень пискнул от неожиданности, закусил губу и приподнялся над столом.

— Лежи, дурак, — проводя нитку, коротко бросил Коломенцев. – Чем меньше дергаешься, тем быстрее закончим.

Парень внял его убеждениям; все последующие уколы иглы он перенес молча, скрипя зубами и громко дыша через нос. Коломенцев вошел во вкус минут через пять – ровнял швы, подворачивал края для лучшего соприкосновения, следил за линией ран. Медсестра, приготовив несколько лигатур наперед, зевая, прислонилась к стене и дремала.

Периодически парень на столе начинал что–то бормотать – что–то невнятное, обрывочное. Коломенцев и не стремился разобрать эти слова – ему они не мешали, работа спорилась, он не обращал на это внимания. Изредка наружу пробивались громкие слова, типа «Я же знаю, что дальше будет…», «Там я уже был…» и еще несколько слов, больше похожих на матерщину.

Спустя сорок минут с небольшим операция была закончена. Коломенцев срезал последние нитки, положил спиртовые повязки и швырнул перчатки в таз.

— Ты в следующий раз делай такие вещи днем, — сказал он парню, помогая подняться со стола. – Сразу столько проблем решишь…

— Хорошо, — серьезно ответил пациент. – Днем… Да, днем.

Коломенцев пожал плечами и вышел в коридор. Оставалась маленькая формальность – заполнить несколько документов. Два журнала – амбулаторный и операционный; после этого можно смело передавать парня в психушку, ибо клиент был созревшим по полной программе.

Пациент вышел из перевязочной следом за доктором.

— Тебя как зовут–то? – не оборачиваясь, спросил Коломенцев. – Или ты на этот вопрос принципиально не отвечаешь? Так знай, мне по барабану, напишу «неизвестный». В психушке из тебя все равно всю правду вытянут… Там, знаешь, есть такие таблетки…

И тут он понял, что шаги за спиной стихли. Коломенцев быстро оглянулся и успел заметить, как распахнулась оконная рама в коридоре; парень выскочил на улицу и помчался через лужи, сверкая в луче прожектора чистыми повязками.

Коломенцев проводил его взглядом, положил обратно в карман ручку, которой собирался писать операцию и пригладил волосы на голове, вспотевшие под колпаком:

— Вот гад… — сказал он сам себе. – Хотя… Леди с дилижанса – кони в курсе дела.

Санитарка, ворча себе что–то под нос, заканчивала мыть пол в коридоре, заляпанный пятнами крови. Коломенцев посмотрел на розовую воду у нее в ведре, тыльной стороной ладони прошелся по своей щетине на щеках и подбородке, представил себе чашку дымящегося кофе, с сожалением цыкнул зубом и пошел в кабинет, где ему предстояло провести время до утра (при условии отсутствия пациентов).

Компьютер, стоящий на столе, вышел из спящего режима, едва врач прикоснулся к «мышке».

— «Там целый мир…» — передразнил Коломенцев парня. – Вот – целый мир!

И он запустил один из пары сотен пасьянсов…

Он еще не знал, что эта их встреча – не последняя.

— Что я делаю не так?

Ответа не было. Да и вряд ли я смогу его получить. Все, кто знает – давно уже на том берегу.

Наверное, мост – это не символ. Это просто путь. Символ – те люди, которые были на том берегу. Те, кто сумел пройти туда. Те, кому не показался страшным и зловещим провал в шестьдесят метров. Те, кто…

КТО ДЕЛАЛ ВСЕ ПРАВИЛЬНО.

…Помните, как говорили в детстве? «Чешется – значит заживает…» Страшно чешутся руки под бинтами. Я знаю, что они не помешают мне в моей борьбе с чертовым мостом – но уж очень жива во мне память о той боли…

Нет, она не остановит меня и в следующий раз. Но я должен попробовать еще. Каждая новая попытка ненадолго поднимает меня в собственных глазах – но лишь на время. До тех пор, пока я не увижу провал моста.

Завтра я войду в воду выше по течению. Надеюсь, бинты мне не помешают.

Я ТОЖЕ ХОЧУ СДЕЛАТЬ ВСЕ ПРАВИЛЬНО.

Как чешутся руки…

Футбол сегодня был, как никогда, безобразен. Коломенцев смотрел его только с одной целью – чтобы хоть что–то смотреть. Его уже до такой степени раздражал вид из окна, что даже такой ужас, как наша высшая лига, не годящаяся в подметки никому, вызывала хоть какой–то интерес.

— Ну что ты… Ну куда?! – временами пытался он прикрикнуть на бестолковых игроков, только безнадежно махал рукой, отворачивался от экрана на пару секунд, но потом вновь и вновь возвращался к просмотру. – Нет, ну кто так подает, а? Ты что, слепой? Ну ведь всем же ясно, куда надо бить! А, черт…

Наконец, он решительно встал, намереваясь выйти на крыльцо – вдохнуть свежего осеннего воздуха, поговорить с курящими на крыльце больными. Первый тайм закончился, на второй явно не хватит терпения – так чего же сидеть здесь и насиловать свою нервную систему?!

Работы пока не было, что случалось редко; обычно народ валом валил в дежурную больницу, спасаясь от всяческих напастей. Коломенцев за свои двенадцать лет работы насмотрелся здесь всякого, готов был к чему угодно и себя особо на работу не настраивал.

Уличный воздух немного взбодрил; отвратительное настроение, навеянное идиотским футболом, постепенно улетучивалось с каждой затяжкой «Явы». Коломенцев прищурился, глядя на заходящее солнце, махнул рукой паре больных – помнил он их с трудом, но раз уж они ему улыбнулись, значит, это он их принимал.

Почему–то вспомнился тот парень, что сбежал с его дежурства после того, как была оказана помощь. По парню определенно плакала психушка – все дело было только во времени; днем раньше, днем позже, но это должно было бы случиться.

— Ген суицида должен сработать, — сам себе сказал Коломенцев, бросая окурок в урну; рассыпая искры, тот ударился о край чугунной пепельницы, отлетел в сторону, и Коломенцев был вынужден затопать тут же вспыхнувшую кучу сухой листвы.

Вдалеке завыла сирена. Коломенцев с досадой пнул погасшую кучу, сунул руки в карманы и вошел внутрь приемного отделения. Медсестра что–то говорила в микрофон, общаясь с подъезжающей бригадой; похоже, дело было серьезным.

— Реанимация! – крикнула она в окошко, прежде чем выскочила в коридор. Потом она помчалась в реанимационную палату; зашипел кислород.

Тормоза заскрипели у самых дверей. Коломенцев услышал, как клацнули носилки, превращаясь в каталку; кто–то пнул входные двери, кто–то крикнул на улице, разгоняя любопытных.

Спустя секунду бригада «Скорой» в полном составе ворвалась в холл. Никто уже не упрекал врача в том, что в очередной раз машина влетела в грязную лужу посреди двора, никто не старался качать права – каждый делал свое дело.

— Повешенный… — на ходу бросил врач смены, толкая каталку. Фельдшер бежал с другой стороны, не давая телу упасть с каталки на особо крутых поворотах. Коломенцев быстрым шагом присоединился к процессии, машинально подхватив болтающееся запястье левой руки, свешивающейся набок, стараясь нащупать пульс.

И увидел, как из–под рукава куртки торчит кусок бинта.

Глаза Коломенцева метнулись к другой руке, которую поддерживал фельдшер. Бинты были и там. И только тогда врач взглянул на лицо человека на каталке.

Это был тот самый парень, которому он зашивал руки неделю назад.

— Вот черт… — только и смог сказать он, внезапно остановившись и выпустив руку. Тем временем пациента вкатили к реанимационную и точно пушинку, перебросили на стол. На лицо легла кислородная маска.

Коломенцев медлил всего несколько секунд; потом в голове что–то включилось, и он рванул следом за бригадой. Фельдшер перехватил у дежурной медсестры маску, она тем временем цепляла электроды к ногам и рукам парня, намереваясь снимать кардиограмму.

Коломенцев рванул на теле самоубийцы одежду; в сторону полетели пуговицы от рубашки, затрещала майка. В последний раз кинув взгляд на бинты на руках, он сложил ладони крест–накрест и, приложив их к грудине, качнул что есть силы.

Тело трепыхнулось; Коломенцев, как заведенный, толкал и толкал сердце. Тихо шипел кислород; медсестра периодически вскрикивала, когда видела на кардиограмме пульсовую волну, но это было всего лишь действие рук Коломенцева. Войдя в ритм, врач позволил себе поднять глаза на лицо того, кому он оказывал помощь.

Посиневшие губы не хотели менять цвет на розовый; сердце не работало, дыхание не восстанавливалось. Глаза, неподвижно смотревшие в потолок, выражали непонятную никому предсмертную грусть, которую Коломенцев видел уже так часто – и все никак не мог ни понять ее, ни смириться с ней.

— Зрачки? – коротко кинул он стоявшему у изголовья фельдшеру.

— Пока узкие, — ответил тот, наклонившись к маске. Коломенцев ожидал ответа «Поползли», что означало бы бессмысленность их действий – расширяющиеся зрачки были признаком необратимости, знаком смерти.

— Работаем, — сказал врач сам себе, быстро вытер пот со лба и почувствовал, как заныла спина и плечи. Тонкая борозда поперек шеи парня навевала на грустные мысли; через минуту Коломенцев приказал медсестре включить дефибриллятор.

Быстрым движением подложив под спину влажную пластину, Коломенцев взял в руки электрод, кинул взгляд на стрелку набирающегося заряда, крикнул «Руки!» и, не дожидаясь, когда его команда будет выполнена, приложил электрод к груди нажал кнопку.

Сухой щелчок заставил тело на столе выгнуться дугой.

— На кардиограмме?!

— Ничего, — ответила медсестра.

— Больше! – крикнул Коломенцев, не оборачиваясь. За спиной пискнула кнопка.

— Руки!

Еще удар.

— Есть! – радостно произнесла медсестра. – Есть! Ритм синусовый, правильный!

— Кислорода побольше!

Шипение стало более отчетливым. Коломенцев оглянулся и увидел, как в вену парня капает адреналин.

— В реанимацию! – сказал врач. Фельдшер немного ослабил хватку на маске; медсестра принялась сматывать длинную ленту кардиограммы; врач бригады, все это время стоявший в ногах пациента и не принимавший участия в оказании помощи, подошел к Коломенцеву, похлопал его по плечу и вышел в коридор.

И в эту секунду человек на столе внезапно поднялся на локтях, смахнул с лица маску, крутанув головой, и захрипел:

— Мост!!! Пустите меня… На мост!!!

Звук был мерзкий, скрежещущий, словно пила. Коломенцев пригнулся, точно за спиной выстрелили из пушки. Медсестра выронила ленту кардиограммы, взвизгнула, отступила на шаг, споткнулась о столик с инструментами и упала на пол, роняя вокруг все, что только можно.

Силы оставили парня в ту же секунду; он повалился обратно, ударившись головой о кушетку. Все замерли, не в силах осмыслить происходящее.

— Псих, – внезапно раздался из дверей голос врача бригады, заглянувшего в реанимационную палату на шум. — Это же коню понятно…

— Сделайте ему сибазон, — тихо произнес Коломенцев. – И вызовите сюда кого–нибудь из психиатрического отделения – нужна грамотная консультация…

— Чтобы положить человека в психушку, необходимо его согласие, — прокомментировал решение Коломенцева коллега со «Скорой». – Причем лучше всего письменное согласие…

— Это не мои проблемы, — не оглядываясь, сказал Коломенцев. – Просто этот парень за неделю здесь второй раз…

— Второй? – удивился доктор. – Чего это он так?

— В первый раз резанул вены и сбежал отсюда прямо с операционного стола, — глядя на размеренно и спокойно дышащего пациента, еще недавно желавшего свести счеты с жизнью. – Похоже, что тогда жизнь показалась ему все–таки довольно дорогой штукой.

— А повод к суицуду? Тогда что–нибудь было известно?

— Ничего. Я помню лишь одну его фразу – по его словам, он что–то делает не так… Сложно сказать, к чему это относилось – люди в его состоянию абсолютно нелогичны по нашим понятиям, зато их собственный мир, выстроенный по одним им известным законам – логичен до безобразия. Вы позвонили в дурдом? – внезапно спросил он у сестры, внимательно слушающей своего врача. – Чего вы рот раскрыли, делом займитесь!

Медсестра обиженно фыркнула, вышла в коридор. Скоро до врачей донесся ее голос – она с кем–то разговаривала по телефону.

Психиатр не заставил себя ждать, несмотря на то, что отделение вынесено на другую территорию и находилось в двухстах метрах от основного корпуса больницы. Войдя решительной походкой в реанимационную палату, он осмотрел всех присутствующих – у Коломенцева сложилось впечатление, что он, глядя в глаза каждому, тут же выставлял всем диагнозы.

— Итак?.. – спросил он вроде бы у всех сразу, не обращаясь ни к кому конкретно. – Чем могу?..

Коломенцев вкратце рассказал обо всем, чему они были свидетелями и участниками. Психиатр кивал практически каждому слову, произносимому врачом, от чего у Коломенцева, привыкшего всегда смотреть в глаза собеседника, возникло ощущение укачивания. Упомянув о предыдущей попытке самоубийства, Коломенцев отметил некий загадочный блеск в глазах психиатра; тот вынул из кармана халата маленький блокнот, кое–что набросал в него, потом спросил:

— Документы у парня есть? Откуда он вообще взялся?

Коломенцев быстро прошелся по карманам куртки пациента, не нашел в них ничего и развел руками.

— Джон Доу… — кивнул психиатр.

— Что? – переспросил Коломенцев у него. – Это такая болезнь?

— Нет, так в моргах Америки записывают неопознанные трупы, — ответил тот, рассмеялся и спрятал блокнот. – Как у парня со здоровьем?

— До трупа далеко, — сказал Коломенцев, который не понял шутки психиатра. – Дышит сам, я думаю, что кольца трахеи не пострадали. Судя по всему, он не успел повеситься в полном смысле этого слова…

— Успел, — вставил слово врач «Скорой помощи». – Просто ветка дерева, на которой он пытался свести счеты с жизнью, обломилась. Судьба декабристов преследует даже таких идиотов…

Психиатр покачал головой и потребовал:

— Заводите историю болезни, я жду его максимум через полчаса. У нас есть палата интенсивной терапии, там он будет под присмотром первое время. Интересно, очень интересно… Что–то про мост, вы говорите?

Коломенцев кивнул.

— Ну–ну, — сказал сам себе психиатр. – Все они в чем–то похожи – у кого–то мост, у кого–то инопланетяне…

Он в последний раз обвел всех пристальным взглядом и вышел в коридор.

— Кто что лечит, тот тем и болеет, — очень тихо, чтобы никто не услышал, произнес Коломенцев. – Оформляйте парня, — кивнул он медсестре и направился к телевизору узнать, чем же там все–таки закончился тот самый идиотский футбол…

Как притягивают взгляд эти пузырьки… Мелкие, суетливые, натыкающиеся на преграды, превращающиеся в сверкающую пыль…

Флакон. В нем две иглы. К одной подсоединена система, которая, плавно изгибаясь, заканчивается в вене на левом предплечье. Вторая – воздушка. По ней во флакон поступает воздух. Те самые пузырьки, которые отмечают падение капелек в фильтре – упало несколько капель, во флаконе взвилась кверху гроздь пузырьков. Я смотрю на этот воздушный вихрь, возникающий с завидной периодичностью, и чувствую, как в меня вливается нечто, заставляющее меня забыть… Забыть… Забыть…

Иногда я думаю, что скоро забуду, как дышать. Таблетки, капельницы, процедуры; потом снова – капельницы, процедуры, таблетки… Раз в два дня – беседы с врачом. Человек страшный и добрый одновременно. Его глаза говорят, что он знает обо мне все. Толстая история болезни на столе между ним и мной – свидетельство его кропотливой работы. Я сажусь на стул напротив и слушаю все, что он мне говорит.

Мы вспоминаем моих школьных друзей, учителей, детство… Я заметил, что даже к самым противным и горьким воспоминаниям стал относиться равнодушно – меня напичкали чем–то таким, что чувства превратились неизвестно во что; в нечто ненужное, липкое, тягостное, от чего избавляешься с радостью, едва ли не с восторгом.

Они здесь знают свое дело. Правда, они никак не могут понять одного – если я все это понимаю, значит, их лекарства не так действенны, как хотелось бы. Раз у меня осталась способность к критике, раз я вижу пузырьки во флаконе и ненавижу иголку в вене – значит, я остаюсь самим собой.

ПОТОМУ ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ МОСТ.

Я должен по нему пройти. Это случится в тот день, когда меня отпустят домой – врач говорит, что мое выздоровление не за горами.

Я жду его с нетерпением – с таким нетерпением, на какое способен человек, напичканный феназепамом и говорящий, как обдолбленный наркоман. Я жду медленно – но процесс неизбежен.

Врач не смог пробиться к самому главному — он не знает, что послужило толчком. Почему я вскрыл вены. Почему я полез в петлю. Я сделал вид, что не помню. Он сделал вид, что поверил. Не удивлюсь, если он стремится узнать это больше всего на свете. Жаль, что я не могу взять его с собой, на мост – туда, где между упавшими опорами журчит темная быстрая вода…

Я ступлю на тот берег, чего бы мне это не стоило.

Иначе незачем жить.

Парень сидел в кресле, наклонившись вперед и опираясь обоими руками на подлокотники. Глаза его смотрели куда–то вбок, губы непрерывно шевелились, читая одному ему известную молитву.

Артемьев уже достаточно хорошо изучил своего пациента. Правда, он сумел узнать только его имя – Никита; практически все остальные его данные остались неизвестными. Ни где он живет, ни с кем – Артемьев упирался в его молчание, как в стену. История болезни, наполненная рассуждениями психиатра и тестовыми листами, была не то чтобы толстой, нет – многие истории по объему и весу могли бы переплюнуть средний по размерам томик Никиты. Она была незаконченной…

Многие ответы на вопросы так и не были найдены. Артемьев не сумел узнать, где же находится этот самый мост, о котором порой мог долго рассуждать Никита. Врач прекрасно представлял себе всю местность возле этого моста, словно побывав там наяву – он уже и во сне начинал видеть склонившиеся к реке ивы, поросшие травой берега, бетонные сваи, переплетенные паутиной арматуры, каменные цветы, журчание воды…

Артемьев склонялся к тому, что этого моста не существует, что это плод воображения пациента; фабула бреда. Обычно было достаточно просто такому опытному психиатру, как он, определить, где в словах пациента содержится логическая ошибка, на которой построено все дальнейшее рассуждение; здесь же, в случае с Никитой, он не смог пробиться сквозь стену недоговоренности и недомыслия…

— Никита… — сухо кашлянув, начал Артемьев. – Мне не хотелось бы, чтобы между нами было что–то личное, чтобы ты видел во мне врага…

— Я уже давно здоров, — внезапно ответил Никита. – Я хочу домой. Я больше не буду…

— Что не будешь? – спросил Артемьев и почувствовал себя воспитателем из детского садика.

— Я хочу жить, — ответил Никита. – И я больше не доставлю вам беспокойство.

Артемьев напрягся. В этой фразе слышалось что–то другое – вроде «В следующий раз я буду удачливее…» Сжав под столом кулаки и хрустнув костяшками пальцев, доктор через силу улыбнулся и кивнул:

— Я понимаю тебя, Никита… Понимаю настолько, насколько ты сам пустил меня в свой мир. Но – окно в этот мир крайне мало для того, чтобы я мог сделать какие–то определенные выводы. Я вынужден констатировать факт, что готов тебя выписать, дав тебе кое–какие рекомендации на будущее. К сожалению, ты уйдешь один, и никто не будет сопровождать тебя в том мире, что находится за решетками наших окон. Знай, что ты всегда можешь найти здесь понимание и защиту…

Никита, не поднимая глаз на доктора, передернул плечами. Со стороны это выглядело так, будто бы он четко определяет ложь в словах психиатра и реагирует на нее сообразно степени лжи.

— И все–таки – я хочу задать один вопрос, который не дает мне покоя все то время, что ты находишься под моим наблюдением, — после небольшой паузы продолжил Артемьев. – Этот вопрос – камень преткновения во всем, что связано с тобой. Знаешь, у нас существует принцип – лечить надо не болезнь, а человека, но только в том случае когда не существует неизвестных. В нашем с тобой случае этих самых «иксов» и «игреков» больше чем достаточно – и все они проистекают…

— От моста, — внезапно закончил Никита, быстро подняв глаза на доктора. Артемьев непроизвольно вздрогнул, нарушив собственное неписанное правило – никогда не показывать страх перед пациентами.

— Ты…прав, — ответил он парню внезапно осипшим голосом. – Именно эта деталь не дает мне ключей к разгадке твоего поведения. Я видел много людей, подобных тебе – но только подобных. Все они были горды рассказать мне о том, что привело их сюда – ибо они боготворили свой мир и готовы были поделиться его составляющими со мной, с человеком, который никогда этого не увидит и не почувствует. Ты же пошел по другому пути – ты рассказал мне про мост, но так и не сказал, где же он находится.

— Вы не поверите, — не сводя глаз с движущихся губ доктора, произнес Никита.

— Я верил во многое, — понимающе кивнул парню Артемьев. – Еще большему не верил ни на грош. Поэтому прошу тебя – прежде чем ты встанешь и покинешь это учреждение, скажи мне – где этот мост, который заставил тебя… Заставил тебя посмотреть на жизнь иначе.

Никита вновь опустил глаза в пол. По его позе, движениям пальцев, нервно постукивающих по подлокотникам, было видно, что в нем происходит какая–то внутренняя борьба. Артемьев понимал, что перегнул палку – запросто можно было ввергнуть пациента в очередной психоз, но ему очень хотелось рискнуть – вполне возможно, что Никита, соблазненный открытой дверью, перед уходом поделится самым сокровенным.

Пауза затянулась. Психиатр прислушался к тишине; слух словно обострился, Артемьев слышал, как тяжело дышит Никита, принимая какое–то тягостное решение. Не один раз доктор находился в подобных ситуациях; самому себе он был похож в такие минуты на следователя, в кабинете которого человек собирался признаться в убийстве — страшном, жестоком и нелепом.

Никита медленно поднял голову и посмотрел в глаза Артемьева. Врач выдержал этот взгляд – недаром специально занимался выработкой этого умения, тренировался никогда и не перед кем не отводить глаз, ибо нередко только это помогало справиться с человеком, вырвавшимся за пределы разумного. Правда, где–то в груди сердце на мгновенье застыло на месте, а потом ринулось вперед, будто догоняя потерянные удары; в кончиках пальцев появилось какое–то странное покалывание.

— Понимаете, доктор… — начал Никита, и Артемьев поразился происшедшей с ним перемене – на него смотрел сейчас человек, еще более вменяемый, чем сам психиатр, настолько живым, сверкающим и добрым был взгляд карих глаз, направленных вглубь души врача. – Я могу вам сказать… Да, могу. Просто мне тяжело будет расставаться со своей тайной – как и каждому человеку, хранящему нечто в глубине своего сердца. Моя тайна намного дороже всех тех, что поверяли здесь, в этом кабинете, вам ваши пациенты. Дороже потому, что все они были больны – я же, в отличие от них, полностью здоров…

Артемьев вдруг пожалел, что задал свой вопрос «на дорожку». Он ясно представил себе, как Никита шел бы сейчас по одному ему известному маршруту по мокрой после дождя листве тротуара, с каждым шагом удаляясь от больницы, и, представив это, пожалел еще больше. Ему очень не понравилось начало – скорее всего, придется разочароваться и в конце.

— А, поскольку все решения, касающиеся моей жизни я принимал абсолютно здраво, опираясь на одному мне известные непреложные факты, о которых вам, само собой, ничего не известно, я считаю… — он внезапно замолчал, словно прислушиваясь к чему–то. – Слышите? Слышите, как журчит вода?

Артемьев машинально взглянул на раковину возле двери, ожидая увидеть там течь и лужу на полу, но через секунду понял, что имеет в виду парень, а затем увидел усмешку у него на лице. Тот явно был рад произведенному эффекту.

— Вот так–то, уважаемый доктор, — сказал он Артемьеву. – Весь смысл моего мира в том, что он – МОЙ. Совершенно незачем делиться им с кем бы то ни было – тогда он потеряет свою привлекательность. Но вам – ВАМ! – я скажу…

Он наклонился немного вперед, словно собираясь начать с нуля некую крайне доверительную беседу. Артемьев сделал то же самое абсолютно автоматически, слегка подвинувшись вместе с креслом к столу, который разделял его и пациента. Никита впился в него глазами, прищурив их и сверкая какими–то бесовскими огоньками; губы медленно и практически незаметно шевелились, будто пробуя алфавит на вкус и не зная, с какой же буквы начать.

— Я хочу сказать вам «Спасибо», доктор, — тихо проговорил Никита. – Ваши таблетки, ваши процедуры, от которых я скрежетал зубами, пропуская через себя ток, ваши бесчувственные медсестры и санитары, привыкшие к чужим страданиям, к… (он попытался подобрать слово, ненадолго замолчав и прищелкнув пальцами) …к чуждости нас, как личностей, как людей, по их мнению просто не способных на то, чтобы быть такими, как все – они преподнесли мне урок.

— Какой? – поинтересовался Артемьев.

— Проще некуда. Можно сформулировать так – «хочешь пройти через мост – молчи», — грозно сказал Никита; в следующую секунду он, опередив достаточно тренированного психиатра, введенного его длительными рассуждениями едва ли не в ступор, схватил со стола беззаботно оставленную перьевую ручку и вонзил ее в глаз Артемьеву. Тот с криком повалился с кресла на пол, пытаясь нашарить под столом кнопку вызова санитара.

Никита легко перепрыгнул через стол, оказавшись точно над Артемьевым. Коленом он придавил его шею; звуки стали тихими и хрипящими, руки били по сторонам, будто отмахиваясь от стаи мух. Парень с размаху ударил врача кулаком в лицо; ручка обломилась, оставив перо в глазнице. Артемьев сумел на секунду освободить горло и издать душераздирающий крик, в котором слились воедино вопль о помощи и предсмертный страх.

— Никогда!.. – хрипел в такт доктору Никита. – Никто!.. Не пройдет по моему… мосту… Я сделаю это… Сам… Сегодня…

Колено с силой надавило на гортань. Раздался какой–то хруст, с губ Артемьева сорвался кашель с кровью; брызги попали на лицо Никите, но тот их не замечал, глядя на то, как задыхается и умирает человек, по распоряжению которого он в течение почти месяца находился в этих стенах.

Тело доктора постепенно замирало в цепких объятиях убийцы. Струйка крови, вытекшая из угла рта, заставила Никиту несколько ослабить хватку, но он не переставал контролировать ситуацию, будучи в любую секунду готовым к тому, чтобы возобновить борьбу. Пациент, внезапно переставший быть пациентом, перехвативший управление в свои руки, сумевший обмануть бдительного психиатра – улыбался, глядя на то, как умирал врач. И если бы кто–то мог видеть его в эту минуту, то этот человек убедился бы в том, что перед ним – одержимый. Одержимый идеей, страстью, кошмаром, чем угодно; человек, распростившийся с этим миром всерьез и навсегда.

Никита поднялся над телом убитого врача и взглянул в окно, закрытое ажурной решеткой. Там была свобода, такая желанная и необходимая…

— Домой… — шептал он себе под нос. – Домой…

Наклонившись к трупу, он пошарил в карманах халата. Металлическая отмычка быстро попала к нему в руки. Подойдя к дверям кабинета, он оглянулся в последний раз и спросил тишину:

— В чем основное отличие психиатра от пациента?

И сам себе ответил:

— В том, что у психиатра есть ключ.

Вставив отмычку в замок и тихо повернув ее, стараясь не привлекать внимания тех, кто мог оказаться по ту сторону, он вышел в коридор. Никто из персонала не попался ему навстречу; он благополучно миновал этаж, на котором находилась кафедра психиатрии, просочился сквозь две группы студентов, не обративших на него ни малейшего внимания, после чего через фойе с кадушками фикусов, расставленных по периметру, выбрался на улицу.

Надо было торопиться. Артемьева, конечно же, скоро найдут; вспомнят, с кем из больных он собирался встретиться сегодня утром. Короче, дело быстро получит ход. На руку Никите только одно – он сумел остаться практически неизвестным в глазах, ни его адреса, ни фамилии не было в истории болезни. Это задержит преследователей – правда, скорее всего, не надолго. Слишком уж маленький город…

Да, надо спешить.

МОСТ ЖДЕТ.

Я снова здесь.

Призрак Артемьева маячит где–то за спиной. Я так четко вижу «Паркер» в его левом глазу, что невольно хочу протянуть к нему руку и вытащить ее оттуда, как занозу. Почему–то здесь, на берегу этой до боли знакомой реки, рядом с брусчаткой, переходящей на мост, я вдруг отчетливо понимаю, что жалею о содеянном. Незачем было убивать врача – это было уже слишком…

Я был в шаге от свободы – от честной, заслуженной свободы. Я должен был просто рассказать Артемьеву о своем мире, рассказать всю правду — и он бы меня отпустил. Распахнул бы передо мной дверь в свой мир – туда, где такие люди, как он, никогда не совершающие ошибок и живущие по правилам, знать не знают о моих мучениях и страданиях; люди, которые никогда не смогут пройти по мосту…

Склонив голову, я смотрю на свое отражение в воде. Водоросли, мягко стелющиеся по течению, извиваются, напоминая каких–то заторможенных змей. Течение сегодня несколько слабее, чем обычно; похоже, что где–то в верховьях засуха. Вода спала, обнажив пару метров берега. Деревья, выступив из воды, жадно склоняют к ней свои ветви; кажется, еще несколько сантиметров, еще одно усилие – и они начнут взахлеб пить прозрачную воду своими листьями, большими и мясистыми. Им придется подождать до следующего дождя…

Но не мне. Я не могу больше ждать. Я должен пробовать, искать выход из положения. Я так и вижу лица людей на том берегу – иногда они выходят довольно большими группами к воде и машут мне руками, призывая следовать за ними. Я готов – но не знаю как. Я просто машу в ответ рукой и прошу совета…

Они не слышат. Сытый голодного не разумеет. Ну, да бог с ними со всеми.

Я иду к мосту. К трижды проклятому мосту, без которого моя жизнь потеряла всякий смысл; мост, из–за которого я два раза был на краю пропасти и один раз отправил своими руками человеческую жизнь за этот край…

Почему–то вспоминаю Индиану Джонс; тот момент из фильма, когда он по совету отца шагнул в пропасть – шагнул для того, чтобы остаться в живых и встать на невидимый мост. Кажется, я готов к тому, чтобы повторить подвиг Индианы – есть ощущение, что все дело именно в этом; все дело в смелости. Надо просто принять решение – мост ждет. Быть сильным и смелым, вдохнуть полные легкие воздуха на этом конце моста – а выдохнуть уже на том…

С каждым шагом расстояние до провала уменьшается. Я пытаюсь решить на ходу, что лучше – придержать шаг, собраться с силами, после чего совершить подвиг Индианы, или все–таки лучше идти, не задумываясь и не останавливаясь ни на секунду? Пора бы мне уже определиться…

Впервые обратил внимание на то, что изменилась одна маленькая деталь – раньше у меня в руках ничего не было, а теперь… Теперь я держу в руках ключ от кабинета Артемьева.

Отмычка, которая своей формой и функциональностью напоминает ключи, которыми пользуются проводники в поездах. Потертая, поцарапанная… Сколько дверей, сколько людей было закрыто этим ключом за стенами психушки – и сколько было выпущено на свободу? Металл приятно лежит в ладони; я вспоминаю, как открыл дверь кабинета, оставив в нем труп врача…

Мерзость. Но мост превыше всего.

…До провала метров двадцать, не больше. Начинают слабеть ноги. Я чувствую, что не смогу шагнуть в бездну. Хотя, черт возьми, какая там бездна?! Подумаешь, упаду в воду, выплыву, вернусь, пройду снова…

Снова? Зачем? Если воздух не выдержит меня, то для чего идти снова? Ведь других путей нет…

Поздно думать. Жаль, если Артемьев умер зря. Но ведь люди на том берегу как–то там оказались…

Если только…

ЕСЛИ ТОЛЬКО ОНИ НЕ БЫЛИ ТАМ С САМОГО НАЧАЛА.

…Все, край. Брусчатка кончилась.

Шум воды бьет в уши.

Я сжимаю ключ от кабинета Артемьева сильнее, до боли в суставах. И шагаю в воздух…

А через мгновенье ноги несут меня по мосту. Но уже с другой стороны.

Силы оставляют меня. Я неуверенно иду к людям, которые внезапно стали ближе; они машут мне руками и бегут навстречу…

Колени подгибаются сами. Брусчатка больно бьет по ногам; мир вздрагивает, покачивается, но не валится, как карточный домик – я чудом остаюсь в сознании. Переход отнял много сил.

Переход? Перелет? Телепортация?

Чушь… Все должно быть очень и очень просто. Загадка всегда сложна; отгадка всегда элементарна; именно поэтому люди часто чувствуют себя оплеванными, даже решив задачу – слишком уж все элементарно…

Я пытаюсь подняться. Люди все ближе. Я уже слышу их крики; они бегут, расталкивая друг друга, размахивая руками…

Размахивая руками… Руками…

Господи…

И ключ падает на брусчатку.

Основное отличие… ЕГО НЕТ. Мы здесь все одинаковые.

У меня хватает сил оглянуться – прежде чем они окружают меня.

Мост тает в дымке. Он больше не нужен.

Я – последний. Все уже здесь…

Коломенцев был на последнем издыхании – его сменщик, Леха Кротов, не пришел сегодня утром. Запил, сволочь, и все это знают, и никто ничего не предпринимает. Главврач похлопал Коломенцева по плечу, вздохнул, что было красноречивее всех слов и оставил его на вторые сутки.

И тут все как с цепи сорвались! Две травмы – два урода–мотоциклиста. Потом аппендицит, но это, по большому счету, фигня. Справились. Потом приперлась какая–то ненормальная баба, которая требовала осмотра только заведующего отделением – правда, Коломенцев так и не понял, чем она больна, но времени она отняла столько, что у Коломенцева сначала появилась, а потом исчезла головная боль, а она все говорила, говорила…

Когда на улице скрипнули тормоза «Скорой», Коломенцев, честно сказать, даже обрадовался. Он прошел сквозь недовольную всем и вся, но судя по всему, абсолютно здоровую женщину и практически выскочил на крыльцо. Дверь, хлопнув за спиной, отрезала недовольную стерву от доктора.

Каталку уже вытащили. Тело, лежащее на ней, было накрыто простыней. Коломенцев недоумевающее поднял брови навстречу врачу бригады.

— Труп?

Тот кивнул, вытащил сигарету, медленно, насколько позволяли трясущиеся пальцы, закурил, сплюнул под ноги и бросил взгляд на каталку.

— Извини, что сюда подъехали. Он вот только что отошел… Думал, успею.

Коломенцев пожал плечами.

— Бывает. Кто там? И что случилось?

— Парень. Молодой… Вышел из окна на глазах у половины двора.

— Высоко?

— Седьмой этаж.

— Так его можно было сразу в морг вести, — ухмыльнулся Коломенцев.

— Можно, — кивнул коллега. – Только я не приучен живых туда доставлять.

— Живых? – удивился Коломенцев. – Нечасто такое бывает…

Врач подошел к каталке, откинул простыню – так, что Коломенцеву было не видно отсюда лица погибшего.

— Молодой… Эх… Мы вообще–то быстро приехали – у меня там вызов был в паре кварталов, так мы все бросили, благо никто не помирал, примчались на всех парах.

Он глубоко затянулся, вспоминая, как все было.

— К нему никто не подошел – всем было страшно. Я, конечно, их понимаю – там жуткие переломы, кровища льет из носа… А он, знаешь, лежит, глазами лупает, как будто ему и не больно. И все время повторяет: «Ключ… Ключ…» Черт его знает, что за ключ такой! Я сначала подумал, что он из тех, кто ключи забывает, а потом в окна лазает с верхних этажей – но нам бабулька одна сказала, пока мы его по частям собирали, что он прямо из своего окна, из своей квартиры…

— Ключ? – пожал плечами Коломенцев.

— Вот именно – ключ, — утвердительно кивнул врач. – Там сейчас милиция орудует, так что они вскорости и сюда пожалуют. Мы сейчас его в морг отвезем, а ты просто будь в курсе – мало ли что спросят, скажешь — видел, знаю, отправишь к судебникам…

Коломенцев кивнул, подошел к каталке, откинул простыню от лица…

Перед ним лежал тот самый парень, которому около месяца назад он зашивал раны на руках, а спустя несколько дней реанимировал после неудавшегося повешения. Коломенцев закусил губу и машинально взглянул на его предплечья. Раны уже зажили, оставив после себя тонкие полоски рубцов; правое предплечье было сломано в двух местах, наружу торчали острые отломки костей.

— Сумел–таки… — не удержался Коломенцев от тоскливого замечания.

— Что, знакомый? – спросил доктор, садясь на переднее сиденье «Скорой».

Коломенцев пожал плечами:

— Да нет, не то чтобы знакомый. Так, крестничек… Виделись.

— Здесь?

— А где же еще? – Коломенцев аккуратно уложил простыню на израненное лицо, засунул руки в карманы, словно делая вид, что он тут не при чем.

— Понятно… — протянул доктор, захлопнул дверь и включил радио. Из открытого окна вместе с сигаретным дымком потянулась легкая музыка.

Коломенцев проводил глазами фельдшера, который катил труп в сторону морга. Простыня колыхалась на ветру, промокнув над головой красным…

Парень сумел найти дорогу в заоблачный край. Стремился он туда с завидным упрямством.

— Ключ, — сказал сам себе Коломенцев. – Леди с дилижанса…

Вот только было почему–то не смешно.

Вас когда–нибудь озадачивали навязчивые воспоминания? Вот какая–то забытая вещь стучится в мозги, и вы не можете ничего предпринять — только вспоминать, вспоминать, перебирать множество вариантов, ибо не в состоянии ничего делать, все валится из рук, мысли вращаются вокруг этих самых воспоминаний. Кажется, что стоит немного напрячься — и все! И так может продолжаться очень и очень долго, до того самого великого мига озарения, которое снисходит на тебя, как дар божий, вырывая из замкнутого круга. Так можно вспоминать своих старых друзей; так можно пытаться вспомнить лица, голоса, цвета, запахи… К этому списку можно добавить фильмы, книги, стихи и песни, забытые вещи, привычки…

А еще можно вспомнить самого себя.

Только вначале надо забыть.

Как я сумел забыть настоящую жизнь, окунувшись в придуманную.

Чертов компьютер…

Я очень много играл. Играл во все типы игр – арканоиды, ролевые, стратегии, стрелялки, симуляторы. Во все, что вы сейчас сможете вспомнить, и во все, о чем вы никогда не узнаете.

И эта железная шарманка со своими трижды проклятыми героями виртуальности поглотила меня. Все, что мне было надо – хорошая видеокарта, последние драйверы, быстрый процессор, куча места на харде и самые свежие игры!

Не было такой игры, всех секретов которой я бы не раскрыл! Порой сам себе я казался всемогущим – этакий бог с джойстиком или «мышкой», для которого не было проблем при прохождении очередного уровня. Каждый убитый мной бот, каждая выстроенная крепость, каждое захваченное государство – все это приближало меня к тому, что уже очень скоро я перестал отличать действительность от игры; законы геймерства, правила виртуальных миров в моем мозгу стали реальными.

Я мог все. Любая игра раскрывала передо мной свои тайны максимум за час – и я не мог объяснить эти успехи никому, даже самому себе. Складывалось впечатление, что я просто рожден для того, чтобы играть, ибо никакого другого предназначения я не видел.

Временами я терпел неудачи – не без этого, что уж греха таить. Производители игр тоже были не лыком шиты – из года в год их творения становились все более и более изощренными, уровни больше, загадки сложнее. Но я не сдался ни разу.

Никогда и ни при каких обстоятельствах я не бросал игру, не пройдя ее до конца – и ни разу не использовал то, что называют читерством. Никогда я не использовал коды, никогда не запускал трейнеры, облегчающие жизнь тем, кому лень было накапливать жизнь, опыт, боеприпасы и много еще всякой дряни, без которой прохождение игры оказывалось невозможным. Я был идеальным игроком с точки зрения тех, кто эти игры делал.

Но такое положение вещей, как оказалось, не могло существовать бесконечно. Наступил момент, который показал мне, что я не всесилен.

Этот чертов мост… Последний уровень в игре, которую сам себе подарил на день рождения. Я прошел ее практически на одном дыхании; я слился с ней, я жил ею. Дорога была трудной, захватывающей, финал был уже близок…

И я застрял – впервые в жизни. Об этот мост разбились все мои принципы, все радости и победы. Я не мог пройти уровень, не мог закончить игру – и это несмотря на весь свой богатейший опыт в подобных мероприятиях.

Я не помню, сколько раз я пытался сделать это – в голове осталось лишь ощущение того, что я едва ли не телесно перенесся туда, к реке, стараясь найти путь на противоположный берег. Мне казалось, что уже давно не нужны «мышка» и клавиатура – там, в этом мире, я перемещался сам по себе, спотыкаясь о провал в шестьдесят метров, который просто невозможно было преодолеть.

И впервые я совершил то, о чем потом пожалел – правда, ненадолго. Я не помню, как резал себе руки – в бешенстве ли, в страдании или еще как; отрезвило меня только то, как игла хирурга вонзалась в кожу. Я пришел в себя, собрался с силами и попробовал вновь.

И снова не получилось. Вот тогда я потерял веру в себя.

Зачем я полез в петлю – трудно объяснить. Опять же, этот проклятый мост управлял мной, как хотел; люди с того берега, которые сумели–таки перебраться на противоположную сторону, доводили меня до безумия.

Не знаю, сказать ли спасибо тем, кто вытащил меня из петли или проклясть их на веки вечные. Но они дали мне право на третью попытку преодолеть мост.

И она удалась. Я был там, на том берегу…

Лучше бы я умер в петле.

Все, кто встретил меня там – все до единого – держали в руках ключи, такие же, как у меня. Они размахивали ими как флагами и поздравляли меня с победой, а я не понимал ничего, крутил по сторонам головой и надеялся увидеть хотя бы одного человека, у которого руки были бы свободны. Тщетно.

Игра была закончена, но не для меня. Этот проклятый виртуальный мир заставил меня выйти в Интернет и просмотреть информацию об игре. То, что я узнал, повергло меня в шок.

В игре была ошибка. Последний уровень был потенциально непроходим. Преодолеть финальную сцену можно было только при помощи патча, дающего возможность миновать мост безо всяких усилий.

При помощи ключа от кабинета Артемьева…

Я так и не понял, как в моей руке оказалась эта чертова отмычка, как она вместе со мной перенесла меня через мост, после чего поставила в один ряд с теми, кто занимается подобными штуками каждый раз, когда в бессилии опускаются руки.

Как бы то ни было – мне пора заканчивать с этим. Ради игры я убил человека – это о многом говорит. А ключ…

Этому нет объяснения. Но он стер грань. Основное отличие исчезло. Я не болен – но я и не здоров. И пусть у меня есть ключ – мне не место среди вас.

Черт побери, где в этой квартире окно?…

— … Робин Гуд, блин! – выругался Смирнов, продолжая неотрывно разглядывать на экране полученные данные. – У богатых беру, бедным даю! По–моему, меня элементарно развели!

Происходящее сейчас на экране монитора было совсем не похоже на то, что ему обещал толстяк. Договор был более чем прозрачным, Смирнову казалось, что он предусмотрел практически все, заключая некое подобие контракта (хотя какие, к черту, контракты, когда речь идет о противозаконном бизнесе!), поэтому ему очень странно было видеть то, что он видел…

Он должен был выполнить довольно сложную и интересную работу – впервые в жизни ему приходилось взламывать сервер, чтобы похитить – что бы вы думали? – формулу новых духов, которые должны были поступить в продажу во Франции лишь через полгода. Смирнов не вдавался в подробности того, откуда у заказчика подобная информация и почему он в курсе секретных парфюмерных разработок – он вежливо выслушал все, о чем его просили, кивая в нужных местах, после чего спросил о сумме и сроках.

Сумма была более чем достаточная; сроки несколько расстроили. Чтобы заработать обещанное, надо было поторопиться.

Тогда, в день заключения договора, он встал с кресла, прошелся по шикарному кабинету, глядя себе под ноги и размышляя. Несмотря на то, что он еще не согласился с условиями и не принял аванса, в голове уже выстраивался план работы – с чего начать, как продолжить, с помощью чего закрепиться на сервере, как замести следы и где хранить данные.

Заказчик внимательно следил за ним пронзительным взглядом, вращая на толстом безымянном пальце золотой перстень. Он с видимым удовольствием наблюдал за тем, как Смирнов шевелил губами, разговаривая сам с собой; чувствовалось, что внутри парня идет борьба – деньги против здравого смысла. Смирнов будто бы давал самому себе ответы на вопросы о собственной квалификации – сможет или не сможет?

— Я попробую, — достаточно твердо сказал он через пару минут. – Скажем больше – я уверен, что сделаю это. Да, сделаю. Правда, я, как и практически все мне подобные люди, лицемерю – ненавижу воров и сам им являюсь. Но, черт побери, я больше ничего не умею делать – а уж то, что умею, делаю очень и очень хорошо.

— Я знаю, что вы настоящий ас, — кивнул заказчик. – И я был уверен, что вы согласитесь. Рад, что вы не пытаетесь задавать лишние вопросы – в нашем бизнесе это наипервейшее правило собственной безопасности. Да я бы и не ответил вам ничего особенного – вы же понимаете.

Смирнов кивнул.

— Каждый, кто ворует, — продолжил заказчик, — делает это только по одной причине (я не беру в расчет клептоманов) – чтобы лучше жить. Я – человек, немного поднявшийся над этим уровнем; я хочу, чтобы и другие люди пользовались плодами моего воровства и жили лучше.

Смирнов кивнул снова, понимая, что каждый вор в свободную от преступления минуту только и делает, что успокаивает свою совесть, находя для себя каждый раз все более диковинные оправдания. Его же собеседник воспринял кивок Смирнова как согласие с предложенной философией.

— Если мы успеем наладить производство, то уже через три–четыре месяца наши русские женщины будут пахнуть так привлекательно и сексуально, что французы удавятся от того, что их обошли. Поэтому очень важно, чтобы следов не осталось – чтобы не было потом разговоров на тему, кто у кого украл атомную бомбу, мы у американцев или они у нас.

Смирнов присел на диван, сплел пальцы рук между собой и крепко сжал их. Ему очень не хотелось сейчас дискутировать о пользе украденных технологий.

— Я уже сказал – я сделаю это, — вставил он свое слово в монолог. – Я готов приступить через час – как только доберусь до дома. Но если вы хотите надежности…

— Конечно–конечно, — торопливо сказал заказчик и вытащил из кармана пиджака несколько новеньких купюр с портретами давно почивших президентов. – Все, что вам нужно для вашей – и нашей – безопасности…

Смирнов взял деньги и спрятал в карман куртки. Можно было уходить.

В метро он, повиснув на перекладине и мерно раскачиваясь в так ходу поезда, разглядывал рекламные плакаты и машинально принюхивался к протискивающимся мимо женщинам – благо, в час пик их было предостаточно. Ничего достойного ему почему–то не попадалось – очень часто запах духов смешивался с запахом табака или бензина, создавая немыслимые гаммы; постепенно Смирнов проникся идеей заказчика подарить нашим женщинам что–то действительно стоящее.

Придя домой, он приготовил себе ужин, отхлебнул из банки ледяного пива, но не позволил себе выпить все – работа требовала ясности ума.

Компьютер ждал – Смирнов практически никогда не выключал его, лишь, если уходил надолго, блокировал файерволлом все входящие и исходящие соединения. Он снял с полки пару книг, открыл в нужных местах, освежил в памяти все необходимые приемы (а также способы защиты от них, чтобы понимать, с кем может иметь дело). Руки не то чтобы чесались, но душа явно просилась в бой.

Давно у него уже не было столь дорогой работы – и это несмотря на то, что он был хакером очень высокой квалификации. Так уж получилось, что примерно полгода он был тише воды и ниже травы – пришлось лечь на дно после одной удачной, но уж очень криминальной операции по добыче данных. Он чувствовал тогда, что уйти незамеченным не удастся – и испытал при этом жуткое разочарование, пришлось почти две трети гонорара пустить на то, чтобы быстро сменить место жительства. Сестра, которой пришлось тратить теперь на дорогу в институт в два раза больше времени, возмущалась, но недолго. Он едва избежал столкновения с теми, кого обидел – и осторожность загнала его в убежище, где он не очень–то высовывался, старался не светиться и не напоминать о себе на онлайновых тусовках и форумах.

Денег хватило впритык – под конец своего вынужденного заточения, срок которого он определил себе сам и старался придерживаться его очень и очень точно, он питался впроголодь и был уверен, что его вместе с сестрой скоро выкинут на улицу за неуплату по счетам.

Но он выдержал – а закончив прятаться, рванулся на волю. Старые друзья были рады услышать о том, что он жив, что он на свободе и горит желанием работать. Ему быстро сосватали пару выходов в Сеть, он срубил немного бабок, вздохнул свободнее, погасил все долги и даже кое–что прикупил для своего компьютера – пусть мелочь, но приятно делать подарки самому себе.

Короче, былая слава захлестнула его с головой. Он снова принялся за книги, за изучение новых материалов, связанных со взломом – брал их у друзей, в Сети, где придется. Мозгов хватало и на то, чтобы искать новые пути самому. Некоторые собственные открытия оказались как нельзя кстати не только ему, и но соратникам по цеху.

Он выходил на новый виток своего творчества. Давно у Смирнова не было такой жажды деятельности, как после полугодового затворничества; он скупил практически все книги по нужным для него темам, подписался на кучу бумажных журналов и электронных рассылок (для страховки создав несколько почтовых ящиков, чтобы никто не заподозрил его в единоличном собирании подобного рода информации в недопустимо больших количествах).

— Нет в жизни ничего такого, чего нельзя было бы сломать – ведь так интересно узнать, что там внутри… — часто говорил он своим друзьям по команде. И на вопрос «А как ломать, если уже сломано?» отвечал со злорадной усмешкой:

— Значит, можно не ломать. МОЖНО УНИЧТОЖИТЬ.

И наглядно демонстрировал свои принципы, «добивая лежачего» — на спор убивая уже казалось бы безвозвратно потерянные ресурсы, взломанные опытными руками таких же, как он сам, хакеров.

«Путь есть всегда» — этот принцип практически постоянно помогал ему в работе. Он никогда не брался за дело в пессимистическом настроении – заранее считая, что ничего не получится. Именно поэтому он не отказывался от предложенных задач – лишь изредка по одному ему известным идейным соображениям. Но зато и соглашался достаточно непредсказуемо – будто бы уповая на черта и бога одновременно.

Одного он не любил – «игры в темную». Время от времени люди, нанимающие его, лгали – причем лгали грубо, не стараясь спрятать ложь за аккуратными формулировками. Таких людей он наказывал – наказывал пропорционально объему лжи.

И еще никто не потребовал его извинений – ибо он был прав. Заказчики соглашались с его подходом к делу, находя его деловым и имеющим право на существование. Смирнов всегда доставал то, что его просили – но брал столько, сколько хотел.

Короче, он был едва ли не самым крутым хакером этого большого безумного города. Он был талантлив, умен, он грамотно рисковал и залихватски тратил заработанное.

И когда вместо формулы парфюма он слил для заказчика совершенно другую рецептуру – все его умения и таланты проявились во всей своей красе.

Фильм оставил тягостное ощущение. Павел вышел на яркий свет улицы, прищурился, закрывая лицо ладонью от бьющих в глаза солнечных лучей – и сквозь зубы тихо выругался.

— Какой кошмар!.. – покачал он головой, не обращая внимание на то, что остановился практически на самом выходе из кинотеатра; десятки и сотни локтей и колен прошлись по нему, но он не замечал их. – Это не может быть правдой – ибо люди на такое не способны…

Впечатление было действительно ужасным – кровь и перекошенные лица безумцев, вопли толпы, дьявольские крики, любовь и предательство, ложь и истина… Павел вспомнил, что никогда не было так тихо в зале, как сегодня – судя по всему, на каждом сеансе. Никто не шуршал поп–корном, не выкрикивал глупостей с последних рядов, не шлялся туда–сюда перед экраном и не отвечал на звонки сотовых телефонов (наоборот, эти чертовы жужжащие машинки выключались словно с остервенением). Зрители были поглощены происходящим на экране полностью и безвозвратно – Павел понял это, когда зажгли свет.

Никто не собирался вставать.

Не потому, что ждали продолжения или были разочарованы финалом. Просто ни у кого не осталось сил на то, чтобы уходить. И только самые нетерпеливые сумели подвигнуть зал к тому, чтобы все пошли к выходу.

Люди шли молча, вынося с собой пустые стаканы из–под колы и кукурузы, тихо опуская в урны бутылки из–под пива; они будто бы приобрели во время просмотра фильма нечто тяжелое, неподъемное – и одновременно стряхнули с плеч мрачные призраки собственных предубеждений и ошибок. Павел прочувствовал все это на собственной шкуре.

Он, как и все, с опущенной головой пробирался к выходу, потом увидел над головой солнце и наткнулся на него, как на невидимую стену. Солнце вернуло ему прежнюю жажду жизни – но он понимал, что уже никогда не будет прежним. Фильм изменил его навсегда.

Из транса вывел звук сирены. Он медленно, нехотя посмотрел по сторонам и увидел подъезжающую к кинотеатру «Скорую помощь». Где–то за спиной раздались торопливые шаги, кто–то просил расступиться; двое крепких мужчин несли на руках уже немолодую женщину с запрокинутой головой.