Северокавказский край № 723, 12 сентября 1913 г. «Из зала суда

Дело Маевского

Слушавшееся вчера в Окружном суде с участием присяжных заседателей дело по обвинению титулярного советника Маевского Поликарпа Спиридоновича по ст. 1, 670 Уложения о наказаниях (о нечестной игре в карты) закончилось только после 2 часов ночи.

Заседание представляло несомненный интерес, и свободных билетов не было. В судебной камере наблюдался полный аншлаг. Мы считаем нелишним еще раз напомнить читателям предысторию случившегося.

Итак, обвинительный акт гласил:

«8 марта 1913 года в городе Ставрополе, в помещении Коммерческого клуба, после полуночи, состоялась карточная игра в так называемую «девятку».

В числе лиц-гостей и членов собрания, принимавших участие в этой игре, были: купец II гильдии Д.Р. Тер-Погосян, советник Губернского правления статский советник А.Л. Фон-Нотбек, горный инженер Г.Н. Кампус, управляющий ставропольским отделением «Азово-Моздокского банка» Е.В. Разуваев, коллежский секретарь Ф.Н. Безгласный и поручик Неверов Н.С.

Часов около двух ночи к игравшим подошел и сел за карточный стол член Клуба П.С. Маевский — первоначально в качестве зрителя, а затем как участник игры, причем по правилам «девятки» он занял место с Д.Р. Тер-Погосяном».

Первая талия, во время которой П.С. Маевский, как удостоверил А.Л. Фон-Нотбек, куда-то выходил, — закончилась благополучно.

Когда же пришлось держать банк Маевскому, он взял несколько карт в правую руку и положил ее на край стола; левой же начал перебирать тут же лежащие деньги, якобы раздумывая, сколько ему поставить.

Затем, опустив на мгновенье правую руку под стол, он поднял ее обратно и начал метать. (Первым крыл Тер-Погосян.)

Убив карту, Маевский хотел продолжить игру, но в этот момент наблюдавший за ним негоциант заметил, что количество карт у соперника сильно увеличилось.

— Поликарп Спиридонович, довольно, сегодня это не пройдет! — вскричал он и схватил его за руку. — Карты на стол! — Тот беспрекословно повиновался.

Вытащив из кармана револьвер, Тер-Погосян сказал:

— Господа, я с полной ответственностью заявляю, что Маевский — шулер. Я докажу это или пущу себе пулю в лоб.

— Извольте, сударь, немедленно извиниться, — возмутился Безгласный. — Вы оскорбили моего сослуживца, и я не могу оставаться в стороне. В случае отказа я направлю вам своего секунданта.

Тер-Погосян ничего не ответил на вызов, но предложил присутствующим вывернуть содержимое их карманов. Игроки выполнили его просьбу безоговорочно, и только один Маевский сидел не двигаясь.

— Господин Маевский, это и к вам относится, — напомнил Разуваев.

Маевский вытащил из кармана пиджака платок и поднес его к лицу, но из него неожиданно выпала карта — дама червей.

В зале повисла зловещая тишина. Все находились в смятении. И только сам виновник произошедшего, печально опустив голову, механически вычерчивал на зеленом сукне цифру «22».

Первым опомнился Ф.Н. Безгласный. Теперь непорядочность его приятеля уже не вызывала сомнений, и он немедленно извинился перед Тер-Погосяном. И оправдания были приняты.

Далее, как следует из обвинительного акта, «на предложение играющих сознаться в мошенничестве и добровольно вернуть выигрыш, П. Маевский лишь ответил, что больше не будет ходить в Клуб. Угрозы неприятностей по службе и вызова полиции не возымели на него сколько-нибудь серьезного действия. Он замкнулся в себе и не проронил ни слова.

Прибывший в Коммерческий клуб начальник Сыскного отделения Е.А. Поляничко сумел убедить Маевского признать вину, и тот, в присутствии остальных игроков, попросил у всех прощения. Но протокол в тот вечер так и не был составлен».

Однако после того как защитником г-на Маевского стал присяжный поверенный К.П. Ардашев, подозреваемый полностью отказался от прежних показаний, объясняя свое поведение растерянностью и шоком, который якобы он испытал в ту злополучную мартовскую ночь.

Именно поэтому публика с нетерпением ждала схватки между прокурором и адвокатом. И вот она наступила.

Судебное следствие открылось допросом свидетелей обвинения.

Всецело подтверждая данные обвинительного акта, г-н Д.Р. Тер-Погосян между прочим заметил, что он уже больше года следит за игрою Маевского, и она всегда казалась ему подозрительной. Свидетель предупреждал об этом и других партнеров Маевского, но они требовали от Тер-Погосяна фактических доказательств, а их на тот момент у него не было.

Отвечая на вопрос адвоката Ардашева, он подтвердил, что все игроки в тот момент находились в смятении и лишь один Маевский сидел за столом и со скорбным видом чертил мелом цифру «22» на сукне ломберного стола. И даже когда пригрозили послать за начальником Сыскного отделения, он все равно молчал.

Тут же, по просьбе прокурора, Тер-Погосяну дали колоду карт, и он продемонстрировал публике принципы игры в «девятку», объяснил, кто первым держит банк, куда садятся желающие присоединиться к игре относительно понтирующих, а также он высказал предположение, каким образом можно сделать «накладку».

Остальные свидетели со стороны обвинения лишь подтвердили, что подсудимый «со слезами на глазах просил у всех прощения». Один из них — старшина Клуба — сказал, что раньше, когда к ним наведывались «гастролеры», у них были большие проигрыши — по 10 000 рублей за вечер. Насколько он помнит, самый серьезный куш — в 1000 рублей — случился у Маевского всего один раз.

Его бывший сослуживец — коллежский секретарь Ф.Н. Безгласный — пояснил, что титулярный советник посещал Клуб редко.

— Все дело в его суеверии, — сказал он. — Известно, что Поликарп Спиридонович ходил в общественное присутствие только в том случае, если вытаскивал из колоды наугад даму червей. И — удивительно! — в такой вечер ему особенно везло. А если вдруг выпадала «ведьма» — дама пик, — то и на службе он не находил себе места, и все у него валилось из рук. Боялся он и пятницы 13-го числа. Да и понедельники тоже не жаловал. Он вообще-то иногда бывает весьма странного поведения. Иной раз смотришь на него и не поймешь, что с ним такое происходит: рассеян и подавлен. А в тот день он заметно нервничал, выглядел неважно и вид имел болезненный.

На вопрос товарища прокурора г-на Бутовича о том, слышал ли он, как Маевский каялся в мошенничестве, Безгласный ответил, что отчетливо разобрал лишь те слова подсудимого, которые касались его извинений.

Отвечая присяжному поверенному Ардашеву, Безгласный подтвердил, что «восьмерка» в той талии была первая по счету.

— Во всяком случае, мы все хотели покончить это в своем кругу и не выносить эту «историю» на улицу. Мы предложили Маевскому вернуть нам деньги, но он отказался. Какое-то время мы еще надеялись, что он одумается. Вот потому-то мы и попросили господина Поляничко не составлять протокол. Но через неделю об этом случайно узнал прокурор и обязал полицию провести дознание. На следующий день Маевский сразу же подал прошение об отставке, — закончил Безгласный.

Затем выступил г-н Разуваев. За ним слушали А.Л. Фон-Нотбека и поручика Неверова Н.С.

Свидетелей обвинения сменили свидетели защиты. Тут уж собрался материал совсем иного свойства. Например, мещанин Таманцев заявил, что Маевский играл очень осторожно. Банки ставил небольшие. И за три года при нем выиграл всего один раз, что-то около 1000 рублей. Он привел сказанные однажды Маевским слова: «Счастливая талия бывает лишь один раз за вечер, и если ее не поймаешь, то тогда почти невозможно отыграться. Лучше уйти».

Начальник Сыскного отделения Поляничко аттестовал Маевского как умеренного в деньгах человека. По его сведениям, титулярный советник жил очень скромно, а в карты играл расчетливо, полагаясь на разработанную им систему. Многие, в том числе и господин Тер-Погосян, считали, что все это обман, никакой системы нет, а все дело в обыкновенном шулерстве. Однако он подтвердил, что лично слышал, как подсудимый попросил у всех прощения. Но добавил, что речь Маевского была сумбурной и плохо понятной.

Учитель мужской гимназии М.П. Гласов также заметил, что подсудимый играл с выдержкой, а потому его не удивляли выигрыши Маевского, так как «самообладание — основной и главный залог успеха. «Девятка» — игра азартная, зависящая всецело от случая. Тем не менее, если не нарываться, можно и не проиграть. Следует только уловить тот момент, когда карта «идет» и, «поймав» счастье, — вовремя встать. Маевскому это удавалось».

Доктор М.В. Зубов, лечивший титулярного советника от нервного расстройства, показал:

— Подсудимый страдал неврастенией со всеми ее аксессуарами в острой степени, и всякие аффекты действовали на него весьма пагубно.

Все свидетели защиты охарактеризовали Маевского как человека корректного, вполне порядочного, делового, не рискованного, робкого, но добросовестного. Для них обвинение его в шулерстве — полная неожиданность.

Чрезвычайно интересное заключение дал приглашенный защитой эксперт Тимофеев. Он совсем не допускал возможности исполнения Маевским шулерской «накладки» в объяснении ее Тер-Погосяном, поскольку в таком случае Маевский должен был бы сбросить себе на колени или на салфетку нужные ему карты с тем, чтобы затем подобрать их в известном сочетании. Но, согласно показаниям Тер-Погосяна, под столом никаких карт не оказалось.

Не менее интересно и оригинально экспертиза резюмировала вопрос о талисманах.

— В клубах есть лица, которые считают полезным перед игрой перевернуть вокруг себя самого стул и тогда уж на него садиться. Другие берут со стола карты, чаще всего фигуры, кладут их в карман или на стул и потом садятся на них… Даже некоторые из прошедших здесь свидетелей поступают так же, т. е. имеют талисманы «на счастье». Заядлые же игроки — все с причудами: у одних бывает старая екатерининская монета, у других — гвоздь с подковы, а у некоторых — и конский волос. В городе есть один очень богатый человек, который ходит даже с куском веревки от повешенного, но… его постоянно обыгрывают, — под общий смех закончил г-н Тимофеев.

Далее суд перешел к допросу подсудимого. Отвечая на вопрос товарища прокурора, откуда же у него в кармане взялась дама червей, Маевский сказал:

— Мне была с первого кону дана «пятерка» и дама червей. На эту карту я и выиграл. «Пятерку» я бросил на поднос, а даму вместе с выигрышем положил в карман. Я не скрывал, что верю в приметы, но не особенно старался это афишировать. Что ж до моих слов о «сознании» и «прощении», то я и сам не знаю, как это вышло. Я находился в сильной ажитации, и совсем не понимал, что говорю.

По служебному формуляру подсудимого выяснилось, что он начал службу в 18 лет при 12-рублевом окладе месячного жалованья. Перед выходом в отставку получал уже 145 рублей. В Казенной палате Маевский характеризуется как исполнительный и добросовестный работник.

Судебное следствие закончилось.

Товарищ прокурора предложил присяжным заседателям признать Маевского виновным. Обвинительную речь он закончил словами:

— Воздух душен. Давят тучи. Общественная атмосфера насыщена преступлениями, и со дна жизни поднимаются испарения зла. Ваш приговор, как благодатный дождь, освежит воздух, а потому мы требуем строгого и справедливого наказания.

Защитник Маевского, как всегда, был неподражаем. Мы приведем лишь завершающую часть выступления п. п. Ардашева.

— Фактическая сторона обвинения полностью не соответствует показаниям очевидцев, да и сами свидетели путаются в деталях. Например, г-н Безгласный считает, что «восьмерка» была первая по счету карта, а Тер-Погосян утверждает, что их было две; г-н Разуваев вообще заявил о некой «известной» комбинации карт Маевского. Как бы там ни было — одно ясно: Тер-Погосян целый год следил за Маевским, пытаясь доказать всем, что никакой системы выигрыша в «девятку» быть не может. И это стало его навязчивой идеей. Любое движение Маевского — будь то его выход из-за стола или наличие талисмана в кармане, — все ему не нравилось. Незаметно он и сам превратился в странного, охваченного нездоровыми подозрениями человека. Другими словами, он стал психически неуравновешен. Вот потому-то Тер-Погосян и прихватил с собой пистолет, а позже дал обещание застрелиться. Разве может здравомыслящий человек так себя вести? Я думаю — нет.

К тому же, господа присяжные заседатели, когда случилось это недоразумение, свидетелей обвинения волновал только собственный карман, а не установление истины. Что же они предприняли, когда Тер-Погосян устроил опереточный скандал? Они потребовали у Маевского назад свои выигрыши, пригрозив ему «представить случившееся по его начальству». А что значит для человека, живущего двадцатым числом, «представить по начальству»? Любому понятно — потеря службы и безденежье, что, собственно, и произошло. Да ведь и не случайно опытнейший начальник Сыскного отделения не стал составлять протокол. Странным ему показалось поведение подозреваемого. Вот поэтому и не спешил господин полицейский с бумагами. Я думаю, всем совершенно ясно, что мой подзащитный — человек с хрупкой и весьма ранимой психикой.

Позвольте вопрос, господа присяжные заседатели:

— Как вы думаете, а что бы предпринял г-н Безгласный, окажись он на месте Маевского?

— Всенепременно вызвал бы Тер-Погосяна на дуэль, — скажете вы.

— А как бы повел себя поручик Неверов?

— Несомненно, защитил бы свою честь оружием, которое всегда при нем, — предположите вы.

— А статский советник Фон-Нотбек?

— Мог бы попытаться доказать, что «дама червей» была всего лишь талисманом, болезнью предрассудков. Да ведь почти каждый из игроков одержим хоть каким-то, пусть самым малым, — но суеверием, — ответите вы.

— И наконец, если бы это был… Маевский? Как бы поступил он?

— Маевский поступил бы именно так, как и поступил: печально опустив голову, он рассеяно вычерчивал на зеленом сукне стола одну и ту же цифру — «22». И все. Ни слова, ни полслова… Что поделаешь, таков этот кроткий и безобидный человек.

Подойдя к присяжным, п.п. Ардашев осведомился:

— А вот теперь, господа, скажите: может ли он, — защитник указал на подсудимого, — быть циничным карточным шулером? Ответ, я думаю, ясен.

Адвокат вернулся на место. Зал взорвался громом аплодисментов. У многих на глазах выступили слезы.

После недолгого совещания присяжные заседатели вынесли титулярному советнику П.С. Маевскому оправдательный вердикт, вызвавший у него истерические рыдания.

Фалалей Паремузов».

Осень приходит в Ставрополь незаметно, как подкрадывается старость или наведывается тяжелая болезнь. Небо мгновенно теряет летнюю синь и хмурится скучным серым цветом, будто на палитре невидимого художника не осталось ни одной яркой краски. Она, будто вражеский лазутчик, пытается проникнуть в город ночью, когда все спят. Но приближение ее чувствуется, и холод через открытые форточки пробирается под одеяла. И потому утром горожане, достав из сараев вторые рамы, неспешно вставляют их в окна. Пора готовиться к заморозкам.

Клим Пантелеевич Ардашев осень боготворил. И считал это следствием того, что день его рождения был именно осенью, в ноябре. Да и многие люди, оказывается, любят то самое время года, когда они родились. Вот и сейчас, сидя в любимой беседке, он отложил в сторону томик Чехова и смотрел, как падают, кружась, еще недавно такие молодые и сильные листья. А ведь прошло совсем немного времени, и каких-нибудь три-четыре месяца назад эти вишни и абрикосы гордо шелестели густыми кронами, а в них без умолку щебетали пернатые. Да, горестно подумал он, так и человек: бегает, суетится, доказывает что-то, спорит, нервничает, а потом — раз, и все, — похоронные дроги и Даниловское кладбище… А почему, собственно, Даниловское? Меня отнесут на Успенское, к родителям. Кстати, неплохо было бы заранее об этом позаботиться. Хотя, с другой стороны, — он вспомнил одну восточную мудрость «если часто думаешь о смерти, то и смерть начинает думать о тебе».

После сложного процесса всегда приходила усталость. А сложными Клим Пантелеевич считал именно те дела, успех в которых строился на эмоциях и умении убедить присяжных в невиновности клиента. Дело Маевского было одним из таких. Театр, да и только. И потому такая работа отнимала больше душевных сил, чем поиск настоящего преступника. Легче отыскать истинного злоумышленника, оправдав тем самым невиновного, чем надеяться на благодушное расположение случайных людей. Кто знает, как они поступят? Выгляди титулярный советник более самоуверенно — и неизвестно, чем бы все закончилось.

Последнее время Ардашева мучил один и тот же кошмарный сон: будто он произносит длинную речь, присяжные выносят оправдательный вердикт, раздаются овации, публика встает, а подзащитный, дождавшись, когда уляжется шум, вдруг во всеуслышание заявляет, что все злодейства совершил именно он. Зал с ужасом замолкает, и в абсолютной тишине звучит его подробный рассказ о бесчисленных убийствах. Душегубец смотрит на адвоката и ухмыляется.

Невеселые мысли прервали чьи-то шаги. Клим Пантелеевич оглянулся — по садовой дорожке шел доктор Нижегородцев. Из кармана его сюртука торчали газеты. Ардашев поднялся навстречу.

— Давненько не заглядывали, Николай Петрович. А то заложили бы банчок.

— Да вам, насколько я знаю, и недосуг было. Вы все больше в «девятку» с судьей да прокурором, — ответив на рукопожатие, проговорил врач.

— Стало быть, слыхали о деле Маевского?

— Как же! О нем только ленивый не говорит! Но есть и другие известия, — он протянул Ардашеву «Северокавказский край». — Вот, читайте.

Ардашев развернул газету. На второй странице в разделе «Епархиальная хроника» под заголовком «Благое дело» была помещена его фотография. Присяжный поверенный углубился в текст:

В воскресные дни Ставрополь, как и все южнорусские города, выглядел празднично. Сказать точнее — преображались его жители. После посещения храмов горожане, облаченные в свои лучшие платья, в благодушном настроении возвращались домой.

Солнце, еще недавно беспощадное ко всему живому, теперь нежно грело землю, играя лучами в витринах дорогих магазинов. Легкий, едва заметный ветерок носил по городу паутину — примету наступления бабьего лета. С глухим стуком выпадали из своего зеленого панциря каштаны, усыпая асфальтовую дорожку бульвара.

На Николаевском проспекте — главной людской артерии города — в такой день можно было встретить весь цвет губернской столицы. Учителя гимназий и духовных училищ, чиновники присутственных мест, мещане и купцы в сопровождении нарядных супружниц равнодушно поглядывали на крикливые афишные тумбы, зазывающие в цирк «Жижетто Труцци»: «Смертельно опасный номер — сальто-мортале через пять лент с приходом на лошадь! Шпагоглотатели, канатоходцы и наездники, дикие африканские львы и танцующий индийский слон!»

Под стать пестрым афишам «горели» цветастые платки уличных торговок. Розовые леденцы-петушки, домашние пирожки с разнообразной начинкой, тыквенные и подсолнечные семечки, папиросы в пачках и россыпью — все можно было купить здесь. Тут же стояли мальчишки с кипами газет. Выкрикивая названия передовиц, они навязывали прохожим «Северокавказский край», «Русские ведомости» или «Ставропольское слово».

Супруги Ардашевы, отстояв воскресную службу в Успенской церкви, неспешно прогуливались в сторону собственного дома. Солидный особняк под номером 38 выделялся среди соседних зданий, выстроенных еще во времена Кавказской войны. Чувствовалось, что у архитектора была явная предрасположенность к модерну и неоклассицизму. Фасад, обращенный на север, выделялся необычностью отделки. Лицом строения был его вход, выполненный в форме овальной замочной скважины, посередине которой и размещалась застекленная на треть дверь. Обрамленная строгим каменным узором, она придавала сооружению вид элегантной помпезности. Вне всякого сомнения, хозяин особняка обладал тонким архитектурным вкусом. Стоит добавить, что Клим Пантелеевич Ардашев купил эту недвижимость весной 1907 года, когда прибыл в город своего детства из Петербурга.

Вышедший в отставку шесть лет назад, бывший начальник Азиатского Департамента МИД России после тяжелого ранения обеих ног был вынужден распрощаться с выполнением тайных миссий за рубежом. Но не прошло и года, как отставной коллежский советник сумел победить недуг и полностью избавиться от хромоты. Ему пришлось снова вернуться к брошенной когда-то юриспруденции. Окончив экстерном три курса Петербургского университета, Клим Пантелеевич получил разрешение на практику присяжного поверенного. Протекция бывшего начальника — Его Высочества принца Ольденбургского — помогла перешагнуть через обязательный пятилетний срок работы в качестве помощника адвоката.

Первое же дело — таинственное смертоубийство ростовщика Соломона Жиха — заставило вспомнить навыки, приобретенные за годы работы в Персии, Турции и Британской Ост-Индии. Нелишними оказались и всесторонние, поистине брокгаузо-эфроновские познания бывшего «рыцаря плаща и кинжала» в естествознании и технике. Громкий успех приехавшего из столицы адвоката дал ему возможность выбирать клиентов по собственному усмотрению. Кроме гражданских дел, он брался и за уголовные. Но теперь его интересовали только такие процессы, в которых подсудимый, по мнению защитника, был абсолютно невиновен.

Метод защиты был чрезвычайно прост: Клим Пантелеевич находил истинного злоумышленника и доказывал его вину, оправдывая тем самым подзащитного. За последние шесть лет он одерживал только победы.

Среди его клиентов были и скромные, перебивающиеся с хлеба на квас коллежские секретари, и купцы-миллионщики, и фабриканты, и банкиры. А в прошлом году в Ялте ему довелось заниматься дознанием по просьбе Григория Распутина. Полученный от него гонорар присяжный поверенный потратил на постройку новой церковно-приходской школы на Ташле — богом забытом ставропольском предместье.

Было и так, что Ардашеву приходилось раскрывать преступления, совершенные еще в стародавние времена, например в эпоху Александра Грибоедова.

Местная пресса посвятила Климу Пантелеевичу не один десяток статей. Не забывали о нем московские и петербургские издания. Известность Ардашева давно перешагнула границы Российской империи.

Французская «Le Figaro» впервые упомянула о присяжном поверенном Ставропольского Окружного суда еще в 1907 году — сразу после раскрытия тайны гибели французских ювелиров: отца и сына Делавинь.

Лондонская «The Times» удосужилась написать восторженные отзывы об Ардашеве лишь в 1910 году. Согласно этому британскому изданию, mr. Ardashev не только умудрился остановить серию убийств на пароходе «Королева Ольга», но и помог русской экспедиции отыскать пиратские сокровища на Мадагаскаре.

Годом позже, когда в Кисловодске была затронута честь подданных Североамериканских Соединенных Штатов, настала очередь и «The Washington Post».

Но не стоит думать, что молчание австрийских или немецких газет означает полное неведение об Ардашеве на берегах Дуная. На самом деле все обстояло иначе: информацией о прошлогоднем так называемом «ялтинском провале» австрийского резидента обладал весьма ограниченный круг лиц из числа высших офицеров Генерального штаба Австро-Венгрии. И в результате иностранный лазутчик очутился в Трубецком бастионе Петропавловской крепости исключительно благодаря проницательности ставропольского адвоката.

Итак, все шло неплохо до тех пор, пока не застрелился Тер-Погосян. На следующий день после его смерти одна местная газетенка, финансируемая давним завистником Ардашева, адвокатом Кнорре, пронюхав каким-то образом, что покойник отписал присяжному поверенному послание, спешно выпустила сенсационную статейку под заголовком «Адвокат-убийца». В ней утверждалось, что именно Ардашев подтолкнул несчастного предпринимателя к суициду. А это, согласно Уложению о наказаниях, являлось уголовным преступлением и строго каралось. Писака по фамилии Эпистулов-Мариничев договорился до того, что обвинил Клима Пантелеевича «в преступном склонении Тер-Погосяна к самоубийству». Остальные газеты ограничились перепечаткой пасквиля, указав, что мнение их редакции может не совпадать с утверждениями «Ставропольского слова». И хоть внешне присяжный поверенный оставался спокоен, но настроение у него было основательно подпорчено. Здраво рассудив, что подача в суд на «Ставропольское слово» еще больше раздует нелепое обвинение и поднимет тираж полуживого печатного издания, адвокат решил не предпринимать каких-либо действий, по крайней мере в ближайшее время. Он терпеливо ждал вызова к следователю, но тот до сих пор безмолвствовал.

Неспешно прогуливаясь, Клим Пантелеевич в компании супруги приближался к дому. Но саженей за тридцать, на скамейке Каштановой аллеи, он заметил молодую и весьма симпатичную даму в синей шляпке. Женщина не обращала на чету Ардашевых никакого внимания ровно до тех пор, пока они не начали переходить дорогу. Поняв, очевидно, что это и есть хозяева домовладения, она быстро поднялась и торопливо засеменила по направлению к ним.

— Простите великодушно, сударь, не вы ли присяжный поверенный Ардашев? — смущенно вымолвила незнакомка.

— Да, это я, — адвокат приподнял край шляпы. — Что вам угодно?

— Не могли бы вы принять меня? — Она перевела виноватый взгляд на Веронику Альбертовну. — Я понимаю, что сегодня воскресенье и вам недосуг, но все же… Поверьте, я не отниму у вас много времени.

— Конечно-конечно, проходите, — распорядилась Вероника Альбертовна, опередив мужа, который едва успел кивнуть.

— Вы очень любезны, — пролепетала дама и шагнула внутрь.

Клим Пантелеевич провел гостью в кабинет и предложил кресло. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, в чем заключалась ее природная красота: выразительные глаза с длинными ресницами, правильный нос и полные губы. Подобранные под шляпку волосы открывали бриллиантовые серьги, украшавшие мочки ушей. Длинное узкое платье изумрудного цвета, слегка расширенное книзу, подчеркивало стройность ее фигуры. Модный жакет молочного оттенка свидетельствовал об утонченном вкусе.

«Лет двадцать пять, — мысленно предположил Ардашев, — не больше». Усевшись напротив, он спросил:

— Итак, какая беда привела вас ко мне?

— Вы правы, именно беда. Меня зовут Милада Яновна Заоблачная. Третьего дня, как известно, застрелился господин Тер-Погосян. Мы жили вместе, но мы не венчаны. — Она смущенно опустила глаза. — Возможно, вам неприятно упоминание об этом после того, что написали газеты…

— Ничего-ничего, продолжайте.

— Давиду не удалось получить развод. Его жена отказывалась даже обсуждать эту тему. Тогда он перебрался ко мне, и мы стали жить в доме, который он купил для меня. Неделю назад, будто предчувствуя свою смерть, он передал мне копию духовной. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста, — она открыла сумочку и подала свернутый вдвое лист актовой бумаги.

Ардашев пробежал глазами по строчкам. Из текста следовало, что Миладе Яновне Заоблачной был завещан дом № 12 по улице Воронцовской, а также 110 000 рублей, находящихся на счете в Ставропольском отделении Государственного банка. Остальное имущество в виде недвижимости и паев в разных товариществах отходили сыну и дочери. Жене ничего не полагалось.

— А дети взрослые?

— Сын — студент, дочь учится на медицинских курсах, по-моему, в Москве.

— Насколько я понимаю, вас интересует вопрос наследства?

— Да. Смогу ли я получить его?

— Видите ли, согласно статьям 1472–1476 «Уложения о наказаниях», лицо, лишившее себя жизни и находившееся в здравом уме, теряет право на завещание, а христианин — на христианское погребение. В данном случае все имущество покойного отойдет его прямым наследникам: жене и детям. Вам, к сожалению, ничего не причитается. Это произойдет при одном условии: суд должен подтвердить, что Давид Робертович самолично наложил на себя руки и не находился в состоянии умопомешательства. По опыту могу сказать: наличие двух прощальных писем говорит не в вашу пользу.

— Я так и думала, — она тяжело вздохнула. — Что ж, простите за беспокойство. — Дама щелкнула замком сумочки и зашелестела банкнотами. На кофейном столике возникла десятирублевая купюра. — Этого достаточно? — поднимаясь, спросила она.

— Ничего не нужно, заберите. И, пожалуйста, сядьте. Есть у меня одно соображение. — Откинувшись на спинку кресла, адвокат на миг прикрыл ладонью глаза, а затем вымолвил: — И все-таки я постараюсь помочь вам.

— Вы… вы считаете, что еще не все потеряно? — с надеждой в голосе проговорила Заоблачная.

— Во всяком случае, я попробую кое-что сделать. Если же окажется, что мои подозрения беспочвенны, то — увы! — завещание так и останется недействительным.

— Вы хотите сказать, что это было не самоубийство? И… Давида убили?

Ардашев пожал плечами:

— Все может быть.

— Простите, Клим Пантелеевич, но дело в том, что вы… что я… насколько мне известно… — она явно нервничала и путалась в словах. Затем неожиданно выпалила: — Я слышала о ваших гонорарах. Они весьма высоки. А у меня почти нет наличных. Однако имеются драгоценности. Если вы согласитесь, я могу внести их в виде предварительного платежа.

— Не беспокойтесь, в этом нет нужды, — махнул рукой Ардашев. — Давайте договоримся следующим образом: я буду заниматься вашим делом без какого-либо аванса. Мы заключим с вами договор о моем участии в судебной тяжбе о духовном завещании. Это даст мне право интересоваться ходом расследования уголовного дела, если таковое все же откроют. В том случае, если мне удастся доказать, что Тер-Погосян не совершал самоубийства либо совершил его, находясь в состоянии умопомешательства, и вы унаследуете все, о чем упомянуто в духовной, то тогда вы будете должны сделать пожертвование, скажем, — он на миг задумался, — для «Убежища беспризорных детей», что на Армянской улице.

— Я согласна. Но о какой сумме идет речь?

— А это целиком на ваше усмотрение. Надеюсь, Господь вам подскажет.

— Хорошо, — неуверенно ответила она. — Десять тысяч будет достаточно?

— Вполне.

— В таком случае извольте подписать договор.

— Как вам будет угодно.

Адвокат взял со стола отпечатанные типографским способом два бланка соглашения, вписал в пустые места оговоренные условия, расписался и передал клиентке. Бегло просмотрев текст, она макнула перо в чернильницу и дважды вывела совсем незамысловатую подпись. Клим Пантелеевич положил один экземпляр в кожаную папку, а другой — в картонную, с надписью: «г. Ставрополь, Николаевский пр-т № 38, п.п. Ардашев К.П.». Протянув ее клиентке, он сказал:

— А теперь, когда официальная часть нашего разговора позади, я бы хотел задать вам несколько вопросов.

— Да, конечно.

— Не могли бы вы припомнить, с кем встречался Давид Робертович в тот злополучный день — в пятницу, тринадцатого?

— Насколько я поняла, вечером у него должен был состояться серьезный разговор. Но с кем и по какому поводу, я не знаю. Он предупредил меня, что задержится в конторе. Настроение у него было не очень хорошее. Он был, как мне показалось, несколько подавлен.

— Возможно, это было связано с оправданием Маевского?

— Трудно сказать, но стреляться из-за этого Давид точно бы не стал.

— Скажите, а с женой он часто виделся?

— Не знаю. Я никогда этим не интересовалась. Отношения у них были своеобразные. Ее интересовали только деньги мужа. С каждым днем она требовала все больше и больше. Говорила, что якобы высылает сыну и дочери. Это звучало странно.

— Почему?

— Давид и так полностью оплачивал их обучение и содержание, на это он не скупился.

— Что ж, благодарю вас. На этом пока все.

— Знаете, — несмело вымолвила она, — дома, в его кабинете, я нашла вот это. — Она вновь щелкнула сумочкой и достала чек. — Что мне с ним делать?

— Тысяча пятьсот рублей, — прочитал Клим Пантелеевич. — Выписано на Кавказское горное общество (Пятигорск). Но, как вы понимаете, со смертью Давида Робертовича все выплаты аннулируются и до решения вопроса о наследстве движение по его счетам приостанавливается. — Он вернул чек обратно.

— Благодарю вас. Все ясно. Теперь я могу идти. До свидания.

— Всего доброго.

Госпожа Заоблачная поднялась, и Ардашев проводил ее до дверей. Вернувшись, он поднял телефонную трубку и попросил соединить его с номером 1-71. Сквозь треск послышался хриплый голос Поляничко.

— Доброго дня, Ефим Андреевич. Это Ардашев. Я полагаю, кабинет Тер-Погосяна опечатан?

— Как положено.

— А нельзя ли мне с вашей помощью осмотреть его?

— Можно, конечно. А что, Леечкин вас еще не вызывал?

— Пока нет.

— Выжидает, фасон держит. Опыта набрался. А помните, прибыл — птенец желторотый, необстрелянный. От трупов шарахался, как барышня от пьяных извозчиков. Почитай, годков семь прошло с тех пор. Да-с… — Поляничко прокашлялся и спросил: — А вы, верно, сегодня туда попасть рассчитываете?

— Хотелось бы.

— Вона как бывает, — усмехнулся сыщик. — Все-таки сами решили разобраться. И правильно. Уж больно газетчики распоясались. Совесть потеряли. Что ж, в таком разе откладывать не будем. Жду вас через час на Александровской, у дверей конторы.

— До встречи.

Клим Пантелеевич положил перед собой чистый лист бумаги, макнул перо в чернильницу и в левом верхнем углу вывел две буквы: «Т-П». А напротив аккуратным столбиком вписал четыре фамилии. Просидев некоторое время в задумчивости, он открыл коробочку любимого монпансье, достал зеленую конфетку и положил ее под язык. Примерно через четверть часа присяжный поверенный подчеркнул первую фамилию и начал собираться на встречу с Поляничко.

Контора Тер-Погосяна располагалась в бывшем купеческом особняке неподалеку от самого центра. Вообще-то, «центр» — понятие для Ставрополя весьма условное.

Основанная еще в царствование Екатерины II, крепость № 8 Азово-Моздокской оборонительной линии строилась на возвышенности, господствовавшей над окружающей местностью. Там же была воздвигнута первая походная церковь, войсковые казармы, склады и штабные корпуса.

Отсюда открывался удивительный вид на бескрайние степи и далекие Кавказские горы. С колокольни Казанского собора в ясную погоду можно было разглядеть даже верхушку седого Эльбруса. Город утопал в садах. И трудно было найти дом, не имеющий своего внутреннего дворика, где под тенью раскидистых яблонь или абрикосов не раздували вечером самовар и не вели тихие обывательские разговоры.

Каменные брамы, венчающие высокие, обитые железом ворота, подчеркивали финансовую состоятельность их владельцев. И таких усадеб было множество.

Губерния, кормившая империю зерном и перегонявшая в Центральную Россию бесчисленные гурты скота, пребывала в сонном и сытом благолепии. Политикой здесь почти не интересовались. Зато сделки заключались миллионные, из Европы и Америки выписывались самые современные электромоторы, паровые сеялки, молотилки, токарные и фрезерные станки. Как вишневая поросль, появлялись заводы и фабрики. Среди инженеров все чаще встречались немцы, англичане и даже американцы. Многие из них тут же обзаводились семьями и домами. На Николаевском проспекте и Александровской улице разместились конторы пяти крупнейших банков. Строились церковно-приходские школы, и основывались гимназии. Купеческие и мещанские дети постигали сложности иностранных падежей и артиклей с помощью заграничных менторов.

Памятуя о загробной жизни и неминуемом суде Господнем, негоцианты жертвовали на благотворительность многие тысячи честно (или «почти честно») заработанных рублей. Благодаря их щедрости высились церкви, а на землях, дарованных городу купцом Скомороховым, раскинулся женский Иоанно-Мариинский монастырь. Не только в центре, но и на окраинах разбивались парки с прудами, каштановыми и липовыми аллеями, лодочными станциями и выкрашенными в зеленый цвет чугунными скамейками.

Но рядом с большими деньгами всегда ходят и большие искушения. И потому время от времени город потрясали известия о трагической гибели какого-нибудь торговца или банкира. Позже нередко выяснялось, что виной всему была чья-то алчность, принудившая завистника отнять жизнь у более удачливого одноземца. Не последнюю роль в расследовании загадочных смертоубийств играл и присяжный поверенный Ардашев.

Подходя к выкрашенному в розовый цвет дому с вывеской «Ставропольское товарищество по исследованию недр земли», Клим Пантелеевич увидел сутулую фигуру Поляничко. Полицейский сунул ключ в замочную скважину и открыл дверь.

— Прошу. Сегодня воскресенье и здесь никого нет.

Поднявшись по ступенькам, устланным бордовой дорожкой, они проследовали по длинному коридору и остановились перед высокой двустворчатой дверью. Ефим Андреевич сорвал сургучную печать и прошел внутрь.

— Все как было в день убийства. Даже кровь, как видите, я не разрешил убрать. Признаться, с самого начала была у меня тайная мыслишка привести вас сюда.

— Искренне вам благодарен, — выговорил Ардашев и оглянулся по сторонам.

Кабинет имел форму квадрата. Посередине стоял дорогой письменный стол с резными ножками. Столешница, обтянутая зеленым сукном, почти наполовину была залита уже высохшей кровью, которая обхватила своими бурыми объятиями и настольную электрическую лампу, и жирандоль со свечами, и пресс-папье. Хрустальный письменный прибор с чернильницей в виде избушки, карандаши в стакане и несколько перьев оказались сухими. Прямо посередине к столу примыкал другой, поменьше. Около него адвокат и остановился. Он достал из кармана складную лупу и принялся внимательно разглядывать едва заметное пятно.

— Что вы там узрели? — поинтересовался Поляничко.

— Странное дело: здесь явно была капля крови, которая угодила сюда, очевидно, в момент выстрела. Но кто-то ее промокнул, оставив едва заметный след. Естественно, покойный этого сделать не мог. Тогда кто? И зачем?

— Позвольте-позвольте, — начальник сыска вынул свою изрядно потертую лупу с деревянной ручкой и начал исследовать это место. — Да, вы правы. Но здесь все гораздо проще: видно, кто-то из моих олухов во время осмотра угодил туда рукой или пальцем.

— Нет, тогда бы кровь была размазана. Да и отпечаток бы остался. А тут просто стерто, и притом очень аккуратно.

— Вы хотите сказать, что кому-то понадобилась его кровь?

— Именно. Причем так, чтобы следствие этого не заподозрило.

— По-вашему, здесь был нетопырь-вурдалак, который напился еще не остывшей крови и вылетел в окно? — с ехидным прищуром выговорил Поляничко.

— Почти, с той лишь разницей, что он вышел через дверь, — невозмутимо изрек Ардашев и продолжил осмотр.

Угол комнаты занимали два мягких кожаных кресла. Единственное окно, задернутое габардиновыми шторами, выходило во двор. В книжном шкафу, кроме «Кавказского календаря», лежали стопки разномастных журналов. Тут же имелось отделение для посуды. Клим Пантелеевич открыл дверцу: внутри стояла откупоренная, но совершенно полная бутылка «Шустова». Кроме коньяка, других напитков не было. Хрустальные фужеры, несколько водочных рюмок, нераспечатанная плитка шоколада «Эйнем» и порезанный, слегка заветренный лимон на блюдце с упокоившейся в жидком сахаре мухой.

Внимание Ардашева переключилось на вделанный в стену английский сейф с надписью «Theodor Kromer». На дверце белела наклеенная бумажка с чьей-то росписью.

— А что там? — поинтересовался присяжный поверенный.

— Так, ничего интересного. А впрочем, сами полюбопытствуйте.

Поляничко сорвал печать и опустил вниз рычаг. Удерживая его, он установил каждый из трех переключателей на определенную цифру, — раздалась короткая металлическая мелодия, и дверца отворилась.

Обернувшись к Ардашеву, сыщик сказал:

— Код сейфа знал только Тер-Погосян. После его самоубийства пришлось искать Федьку-кассира. Слава богу, он недавно остепенился и завел семью. Но прежнее ремесло этот скачок не забыл. Не поверите: пользовался медицинской трубкой, которой доктора легкие слушают. И пяти минут не прошло, как этот заграничный ящик сдался. А я всегда говорил: русские воры — лучшие в мире.

Внутри оказалось несколько кусков кристаллообразной породы красновато-оранжевого цвета. Ни денег, ни долговых бумаг не было.

— Никакой ценности эти камни не представляют. Ювелир это подтвердил. А к Тер-Погосяну разный народ шастал. У него, кроме этого товарищества, осталось еще несколько. Ну, найдут люди в горах кусок слюды — алмаз мерещится. Вот и слетались к нему все кто ни попадя, чтобы за хорошие деньги открыть тайну какого-нибудь малопонятного месторождения. Сам-то Давид в этом деле не смыслил и вечно к Кампусу за разъяснениями обращался. А он инженер опытный. Ему бражку за квас не выдашь. Обман вмиг раскусит.

— Стало быть, покойный не только поисками нефти промышлял?

— Да нет, конечно. У него имелся большой пай в «Товариществе кавказских недр» и в «Товариществе кавказских железнодорожных сообщений».

— А не позволите мне на время кусок этой породы? Хочу точно установить, что это такое. Через два-три дня непременно верну.

Поляничко пожал плечами:

— Надо так надо.

— А вы, помнится, говорили мне, что здесь лежали патроны в пачке и несколько штук россыпью. Было бы неплохо на них взглянуть.

Ефим Андреевич извлек из кармана маленький ключик, вставил в едва заметное отверстие, повернул дважды, и вверху открылось небольшое отделение.

— Пожалуйста.

Пользуясь лупой, адвокат стал рассматривать патроны.

Глядя на него, сыщик вымолвил с легкой усмешкой:

— Я, конечно, понимаю, что эта газетенка всерьез подпортила вам нервы, но, может, вам просто махнуть рукой на них, а? Вы же лучше меня знаете, что с писаками связываться — себе дороже! Чем быстрее все забудут про Тер-Погосяна, тем лучше. Перебесятся и угомонятся. Ну что вы, Клим Пантелеевич, силитесь здесь отыскать? Только зря время тратите.

— Вы слишком хорошо обо мне думаете, — улыбнувшись, ответил Ардашев. — На самом деле мною правит корысть. Я нахожусь здесь исключительно в силу того, что сожительница покойного — Милада Яновна Заоблачная — теперь моя доверительница. Она обратилась ко мне с тем, что бы я опроверг расхожее мнение о кончине Тер-Погосяна, то есть доказал, что либо суицида вообще не было (следственно, было предумышленное смертоубийство), либо покойный нажал на спусковой крючок, находясь в состоянии сильного душевного волнения и не отдавал отчета своим действиям. В противном случае самоубийство лишает ее права на духовную.

— Да-с… — Поляничко покрутил ус. — Туго вам придется. Тут ведь даже бурсаку-первогодку ясно: убийством не пахнет.

— Однако странности имеются. Роковой выстрел прозвучал в пятницу, тринадцатого. А всего за несколько дней до того, в понедельник, Тер-Погосян неожиданно отправился к нотариусу и составил завещание. Он не мог не знать, что в случае самоубийства духовная аннулируется. Нотариус в обязательном порядке сообщает об этом каждому завещателю. Так что нелогично получается.

— Может статься, вы и правы. Но только если в здравом рассудке находиться. А буде взбредет в голову дурь, в глазах помутнеет — такого накуролесить можно, что о-го-го! Примером сказать, лет семь назад весь город скорбел. Купчишка один, с Воробьевки, ревнивый был, как чеченец. Это и понятно: супружница чуть не вдвое моложе, и красавица, и хохотушка, каких свет не видывал! Ее все бабы любили. А сам-то он виду был неказистого: рябоват, да и выпить любил, хоть и не злоупотреблял — разве что после удачного торга мог с дружками в трактире засидеться.

Уехал он как-то на ярмарку в Нижний. Барышей там огреб на несколько тысяч и через неделю, немало довольный, возвратился. На вокзале встретил знакомого. Выпили в ресторации, посидели, поговорили. Стемнело. А приятель разыграть его решил. Вот, говорит, пока ты там по волжским базарам шастал, Катька твоя с заезжим торгашом спуталась. Ты поторопись — как раз их в люльке и застанешь. Этот дурень так рассвирепел, что извозчика с пролетки сбросил и сам до дома экипаж погнал. Первым делом он забежал в сарай, схватил топор и к окну приник. А дело было осенью — дни стояли теплые, и только ночью холодом веяло. Многие спали с открытыми форточками, но укрывались по-зимнему. Смотрит ревнивец и видит: спит его супружница, а рядом с ней, из-под единого оделяла, чужая, третья пятка свисает. Вот тут дьявол и вселился в него. Запрыгнул он в окно и давай кромсать топором и жену, и хахаля ее. Те даже проснуться не успели. Только потом выяснилось, что никакой это был не любовник, а приехала к дочери ее мать — теща, стало быть. Бабы весь вечер капусту рубили, солили да по кадкам раскладывали. Умаялись, бедные, и спать легли пораньше. А убивец-то этот, когда понял, что натворил, пошел на верную смерть: на стражника бросился в городской тюрьме… ну и поймал кусок свинца в живот. Умер в муках. Да-с… А вы говорите, «нелогично получается».

Присяжный поверенный тем временем подошел к столу, макнул перо в хрустальную чернильницу и вывел на чистом листе одно-единственное слово: «самоубийство». Потом посмотрел на Ефима Андреевича и заметил:

— А я недаром спрашивал вас про чернила. Здесь — синие, а подпись выполнена черными.

— Разумею, Клим Пантелеевич, куда вы угол-то заворачиваете. Но нет, и здесь вы ошибаетесь. Я об этом справлялся у его секретаря. Зовут его — Лиса Петр Петрович. Кстати, премилый человек, правда, глазки бегают и щеки горят, будто кур воровал. — Поляничко усмехнулся в усы, одобрив собственный экспромт. — Он объяснил, что синими чернилами хозяин подписывал текущие малозначимые бумаги. И только для самых важных документов пользовался вечным пером с черными. Мы нашли его здесь. — Он выдвинул ящик и протянул паркеровский «Black Giant».

Адвокат открутил колпачок и опять написал: «самоубийство». Подождав несколько мгновений, он свернул лист и спрятал во внутренний карман пиджака.

Разгладив усы, Поляничко провещал:

— Не пойму я вас, Клим Пантелеевич. Неужто вы намекаете, что злодей схватил этого здорового армянина за правую руку, вложил в нее наган, а потом приставил дуло к виску и нажал на спуск? Это же немыслимо!

— Нет, я этого не утверждаю. Я лишь пока озвучиваю сомнительные детали, лежащие на поверхности. Пусть их наберется как можно больше. Разгадка, как правило, кроется в одной-единственной гипотезе, которая, точно отмычка, отопрет все замки и нарисует картину случившегося. Но до нее еще далеко… А где «Ундервуд»?

— В комнате у Лисы.

— И что он говорит по поводу машинописного текста?

— Допускает, что Тер-Погосян мог зайти к нему и в его отсутствие напечатать.

— Надобно, пожалуй, осмотреть секретарскую.

— Извольте. Надеюсь, это поможет вам развеять последние сомнения.

Соседнее помещение особенной меблировкой не отличалось: американская конторка, дешевый письменный стол и фикус в кадке. На окнах висели легкие, почти домашние тюлевые занавески.

Окинув взглядом обстановку, адвокат заправил бумагу в печатную машинку и, усевшись на стул, быстро набрал уже известные тексты двух прощальных писем.

— А вот теперь, пожалуй, все.

— Ну и слава Всевышнему! Пора и к домашним делам возвращаться. А я сегодня яблочки замочить собираюсь. Люблю зимой, когда вьюга за окном свирепствует, спуститься в погреб, набрать пепинки — этих ароматных красавцев — и за стол. А там и водочка, и картошечка, и сальце с прослоечкой, а?

Поляничко слегка прикрыл глаза и принялся раскатывать между пальцами табак. Снабдив себя солидной порцией ароматного крошева, он тотчас же разразился чередой нескончаемых чихов.

Дождавшись, когда начальник Сыскного отделения прослезится от удовольствия, Клим Пантелеевич осведомился:

— А где, позвольте узнать, проживает жена Тер-Погосяна?

— Вера Игнатьевна? Так на Барятинской. Она соседствует с домом покойного Толобухина, который застрелился в восьмом году. Помните?

— Еще бы! Дневниковые записи, «Свидание с ангелом»… Душещипательная история.

— Вот тоже пример… Эх, Клим Пантелеевич! А во всем виноваты дамы — cherchez, как говорится, la femme. Не удивлюсь, если выяснится, что форменной причиной самоубийства Тер-Погосяна было не оправдание Маевского, а прелюбодеяние его ненаглядной Милады. Заурядный адюльтеришко! А что удивительного? Да тут только в одно имя влюбиться можно — я уже не говорю о фамилии!.. Вы встречали где-нибудь такие метрики? Милада Яновна Заоблачная! Да это ж как журчание весеннего ручья, как соловьиная трель, как радуга зимой! А уж если с ней встретиться — упаси боже!.. Видел однажды. Даже я, старый хрыч, и то чуть было вздыхать не начал. Второй такой красавицы в Ставрополе не найти. Зефир с изюмом! Да-с… Вот и ухнулся купчишка в омут с головой, да и сгинул. Страсти-то, страсти, а? Это вам не Бальзак какой-нибудь французский. Это самая настоящая жизнь. — Он заметно расстроился и задвигал тараканьими усами. — Уж больно громко я раскудахтался сегодня. Вам, как я понимаю, в другую сторону?

— Да. Премного благодарен, Ефим Андреевич, что откликнулись.

— Да бросьте, — полицейский махнул рукой. — Уж сколько раз вы меня выручали — не сосчитать. Не будь вас — давно бы в отставку отправили. Валялся бы я сейчас на печи да басни внучке читал. Начальство и сегодня косо поглядывает в мою сторону. Ну, будет… Засим, как говорится, откланиваюсь.

— Честь имею.

Распрощавшись с Поляничко, Ардашев достал коробочку «Георг Ландрин» и удостоил себя прозрачной конфеткой. Выйдя на Николаевский проспект, он зашагал вниз. «Вроде бы все ясно, а меня отчего-то гложет сомнение. Ну с чего бы это успешному коммерсанту руки на себя накладывать? Можно было бы, конечно, представить, что Давид решил испытать судьбу и поиграть в Ласточку: зарядить один патрон, несколько раз прокрутить барабан, приставить ствол к виску и нажать на спусковой крючок. Повезет — осечка, а нет — прогремит выстрел. К такому рискованному развлечению прибегали некоторые офицеры во время русско-японской кампании, да и то, как потом оказывалось, все неудачники были в изрядном подпитии. Но тогда в каморах не осталось бы патронов. А тут еще шесть штук в барабане. Непонятно».

Поглощенный размышлениями, Клим Пантелеевич незаметно поравнялся с домом. Он еще не успел войти в переднюю, как раздался телефонный звонок.

На другом конце провода ждал Нижегородцев.

— Здравствуйте, Клим Пантелеевич!

— День добрый, Николай Петрович.

— А как вы смотрите на то, чтобы завтра, этак часиков в шесть, оказаться у нас вместе с Вероникой Альбертовной? Я попытаюсь хотя бы на один вечер позаимствовать у вас славу знатока кавказской кухни. Попробую предложить шашлык по-карски. Сегодня один из пациентов поделился со мной замечательным рецептом.

— Хм, интересно, — улыбнулся адвокат. — И в самом деле, такого блюда мне еще не доводилось пробовать. Непременно придем. Кстати, насколько я помню, вы недавно приобрели наган, так?

— Да, еще летом, после того как в городе участились кражи.

— А не могли бы вы одолжить мне его на пару дней, с полным, так сказать, боекомплектом?

— Могу, конечно. Однако, насколько я помню, у вас есть собственный браунинг. Но если ваши расследования зашли так далеко, что одного пистолета уже мало, то я готов помочь.

— Вот спасибо!

— Значит, договорились. Тогда мы вас ждем.

— До завтра.

Адвокат положил трубку на рычаг и прошел в кабинет. Он вынул из кармана несколько свернутых листков и разложил их на столе. Выдвинув нижний ящик, достал три склянки. Открыв первую, с надписью «3 %-ная щавелевая кислота», опустил в нее стеклянную палочку и перенес каплю на последнюю букву слова «самоубийство». Затем повторил такую же процедуру с другим пузырьком, на котором был приклеен ярлык: «10 %-ная соляная кислота». И синяя буква моментально обесцветилась. Однако стоило ему капнуть на нее из третьего пузырька, где был нашатырь, как буква вновь обрела синий цвет. Точно такую же процедуру присяжный поверенный проделал и со вторым словом, написанным черными чернилами. И все повторилось: при взаимодействии со щавелевой и соляной кислотами чернила обесцвечивались, а стоило добавить нашатырь — вновь чернели.

Следующим предметом изучения присяжного поверенного стал печатный текст, набранный им на «Ундервуде». Внимательно разглядывая каждую букву под цейсовской лупой, он указывал внизу листа характерные особенности шрифта.

Когда работа была закончена, Клим Пантелеевич поднял телефонную трубку и попросил соединить его с судебно-следственным департаментом. В конце концов к телефону пригласили Леечкина.

— Здравствуйте, Цезарь Аполлинарьевич. Это Ардашев. У меня есть некоторые соображения относительно так называемого самоубийства господина Тер-Погосяна. Но для того чтобы подтвердить мои подозрения либо опровергнуть, нужна ваша помощь. Не изволите ли дать мне аудиенцию?

— С удовольствием, Клим Пантелеевич. Тем более что у меня для вас имеется несколько безобидных вопросов — чистая формальность. Если устроит, подходите к десяти.

— Прекрасно. Стало быть, договорились.

— Честь имею кланяться.

Большие напольные часы пробили шесть раз. «Ну вот, — подумал Ардашев, — сегодняшний день оказался на редкость удачным. Однако и он почти закончился. Посмотрим, что принесет завтрашний».

Утро Ардашев встречал не торопясь. После пятнадцатиминутной зарядки и неторопливого бритья (во время которого в голову часто приходили смелые и неожиданные решения по судебным делам) Клим Пантелеевич вместе с Вероникой Альбертовной приступал к завтраку. Обычно он начинался в восемь. К этому времени Федька — соседский мальчишка — уже успевал принести из типографии пахнущий краской номер «Ставропольских губернских ведомостей», за что получал пятак от горничной. Возможность узнавать местные новости на три часа раньше других позволяла присяжному поверенному иметь небольшое, но важное преимущество перед остальными горожанами.

Кроме утренней газеты, прислуга подавала на завтрак либо яйцо всмятку, либо яичницу с помидорами или с тертым сыром. На белой скатерти непременно присутствовали: сулугуни, масло, мясной паштет или ветчина, белый воздушный хлеб, кизиловое варенье в хрустальной вазочке, чай с травами или кофе. Откровенно говоря, Климу Пантелеевичу больше нравилось, когда на стол накрывала супруга, а не горничная, но занятость Вероники Альбертовны вопросами попечительства не позволяла ей вставать раньше мужа. Она едва успевала привести себя в порядок и выйти в столовую, хотя вполне могла бы позволить себе поспать еще часок-другой.

Уже на первой странице свежей газеты Ардашеву бросилась в глаза крикливая статья под заголовком «Биржевая катастрофа». Было понятно, что через несколько часов стоимость акций, продающих паи «Ставропольского товарищества по исследованию недр земли», обрушится до самой низкой отметки. А к вечеру они могут превратиться в мусор. Виной всему стала авария на мельнице Гулиева, где американский инженер бурил нефтяную скважину.

Как сообщала газета, «паровая машина, вращающая трубу с буром, дойдя до отметки 320 саженей, застопорилась, и трубы, по которым с помощью воды наверх подавалась выработанная порода, сорвались вниз. Достать их было невозможно. Разгневанный купец приказал остановить работы. После трагической смерти г-на Тер-Погосяна надеждой мелких пайщиков «Ставропольского товарищества по исследованию недр земли» оставался миллионер Ага-Балы Гуллиев. Однако сегодня утром он распорядился продать все свои бумаги. Это вызвало настоящую панику на бирже. Между тем директор товарищества, господин Кампус, призвал сохранять спокойствие. По его словам, совсем недавно, в двухстах пятидесяти верстах от Ставрополя, в горах, открыто редкое месторождение цинка. В ближайшее время будет предпринята еще одна экспедиция для подтверждения факта обнаружения редкого металла. Указанное обстоятельство, по его словам, поднимет стоимость бумаг «Ставропольского товарищества по исследованию недр земли» на небывалую высоту».

— Дорогой, ты так увлечен чтением, что, кажется, совсем забыл о завтраке. Что там интересного? — намазывая масло на хлеб, поинтересовалась Вероника Альбертовна.

— Судя по всему, акции товарищества Кампуса сегодня рухнут окончательно, и я не уверен, что когда-нибудь они смогут подняться. Хорошо, что мы не уподобились остальным.

— Ты всегда поступаешь разумно. А вот Высотские скупили немало бумаг. Представляю, как расстроится Аристарх Илларионович.

— Послушай, а что тебе известно про этого Кампуса?

— Немного. Говорят, что он приехал в Ставрополь год назад. Был без гроша в кармане. Зато теперь не бедствует: то и дело берет автомобили напрокат. Кстати, в пятницу у тебя будет возможность с ним встретиться. Виолетта Константиновна пригласила нас на журфикс. Кроме него, там будут разные люди, по-моему, даже Фон-Нотбек.

— Надо же! И чего это вдруг Высотским понадобился советник Губернского правления?

— Насколько я понимаю, он ухлестывает за Виолеттой, а Аристарх делает вид, что не замечает ухаживаний. Всем известно, что этот статский советник метит в вице-губернаторы.

— Да, но какой от этого прок Высотскому?

— А ты разве не знаешь, что, кроме паев этого самого товарищества, Аристарх купил несколько участков из городских земель и тоже ищет нефть. А помог ему в этом Фон-Нотбек.

— Нет, впервые слышу. — Клим Пантелеевич улыбнулся и с интересом посмотрел на жену. — Скажи, Вероника, откуда ты черпаешь все эти подробности? Ведь явно не из газет?

— Видишь ли, Клим, многие из моих приятельниц любят подчеркнуть свою значимость. Одни делают это только с помощью новомодных нарядов и украшений, а другие добавляют еще и свою осведомленность в делах мужей.

Супруга налила из самовара чай и спросила:

— А что нужно было той очаровательной брюнетке, что поджидала нас вчера?

«Надо же, — подумал Клим Пантелеевич, — если моя жена снизошла до того, что признала превосходство над собой другой дамы, значит, и в самом деле прав был Поляничко: Заоблачная — первая красавица».

— Это бывшая сожительница Тер-Погосяна.

— И она посмела прийти после того, что написали о тебе в газетах?

Ардашев недоуменно вскинул брови:

— Но она-то здесь при чем? Дело в том, что Тер-Погосян завещал ей немалое состояние. А самоубийство сводит духовную на нет. Вот она и хочет, чтобы я доказал обратное: либо суицида не было вовсе, а стало быть, Тер-Погосян был убит, либо он сделал это, находясь в безумии.

— И ты согласился?

Клим Пантелеевич кивнул.

— Но как можно доказать, что человек, нажавший на курок пистолета, за несколько минут до этого сошел с ума? Я, как ты понимаешь, тоже читала злобную статейку в «Ставропольском слове» и помню, что этот армянин оставил два прощальных письма. По-моему, ты зря пообещал помочь ей.

Клим Пантелеевич сделал глоток кофе, промокнул губы салфеткой и ответил:

— Послушай, Вероника, если я обсуждаю с тобой некоторые детали моих расследований, это отнюдь не означает, что ты можешь давать мне советы, за какую работу мне браться, а за какую нет. Позволь решать мне это самому. И давай условимся, что больше мы не будем возвращаться к этой теме. Договорились?

Супруга выдавила натужную улыбку и смиренно опустила глаза.

— Ты не забудь, пожалуйста, что сегодня вечером мы приглашены в гости к Нижегородцевым. Николай Петрович обещал попотчевать нас шашлыком по-карски. Убеждает, что будет готовить самолично. Они ждут нас к шести. Я надеюсь, что к этому времени я успею справиться со всеми делами. — Он вынул из кармана часы и щелкнул крышкой. — Мне пора. Хочу еще успеть забежать в «Читальный город». Савелий звонил. Сказал, что какая-то старушка сдала «Руслана и Людмилу» 1828 года издания. Сгораю от нетерпения подержать в руках сей раритет.

Ардашев положил в портфель прихваченный из сейфа Тер-Погосяна камень и вышел на улицу.

«Читальный город» располагался на углу Николаевского проспекта и Варваринской улицы. От дома присяжного поверенного ходьбы до него было не более четверти часа. Совершив приятную прогулку по осеннему бульвару, Клим Пантелеевич потянул на себя дверь собственного магазина.

Приказчик, Савелий Пахомов, забравшийся на небольшую деревянную лесенку, что-то усердно искал на полках. Внизу, с двумя книгами в руках, на него с надеждой взирал подполковник Фаворский — помощник начальника Терского областного жандармского управления. Хлопнула вторая дверь и заливистой трелью запел входной колокольчик.

— А вот и хозяин пожаловал! — радостно воскликнул офицер и шагнул навстречу.

— А вы, я смотрю, интересуетесь историей Византии? — отвечая на рукопожатие, осведомился адвокат.

— Работа заставила. Видите ли, какое дело: неделю назад люди Зелимхана напали на монахиню Спасо-Преображенского монастыря; мерзавцы надругались над ней, а потом убили. Неподалеку от того места, где сестры обители нашли ее труп, лежал деревянный, обшитый кожей футляр, на котором едва читалось слово «Патриарх». Надпись определенно относится к византийскому периоду. Ко мне она попала два дня спустя, когда мы вместе с казачьим отрядом стали преследовать банду. Нам удалось устроить засаду и окружить «хищников». В ущелье опустился туман, и, вероятно, кому-то удалось уйти. Мы насчитали шесть трупов. Самого Зелимхана среди них не было. Обыскав убитых, я заметил, что у одного абрека на шее висел дуа — мешочек с зашитыми сурами из Корана. Только вот на коже имелась вполне различимая византийская надпись. Вероятнее всего, это кусок пергамента, который как раз и находился в том самом деревянном футляре. Убитый разбойник сшил из него себе амулет, но где остальная его часть — неизвестно. Все это очень странно, вот я и пожаловал к вам, надеясь отыскать какую-нибудь подходящую литературу.

— Боюсь, вряд ли мы сможем вам помочь. А дело в том, что мало-мальски стоящие книги по Византии у нас скупает один постоянный посетитель. Его зовут Поликарп Спиридонович Маевский. После него ничего не остается.

— Уж не тот ли это Маевский, которого вы недавно так с успехом оправдали?

— Он самый. Если хотите, я вас познакомлю. Он вновь служит в Казенной палате.

— Благодарю, но лучше мне самому с ним встретиться. Однако непременно сообщу ему, что обратился по вашей рекомендации.

— Как будет угодно. Уверен, что Поликарп Спиридонович с огромным удовольствием согласится помочь.

— Выручили вы меня. Сейчас же вернусь к себе, возьму амулет и сразу в присутствие. — Он вернул книги приказчику. — Вероятно, они мне теперь не понадобятся. Честь имею, Клим Пантелеевич!

— Честь имею.

Адвокат посмотрел подполковнику вслед и улыбнулся, вспомнив, как шесть лет назад они вместе ловили Рваного. Владимир Карлович Фаворский, тогда еще ротмистр, лично участвовал в задержании банды, грабившей не только поезда, но и почтовые кареты. Золотой, покрытый красной эмалью Владимир IV степени, висевший на синем форменном мундире рядом с недавно полученным Станиславом II степени, — напоминание о том беспокойном времени. Через месяц после награждения он обвенчался с юной красавицей Вероникой Высотской — дочерью Виолетты Константиновны и Аристарха Илларионовича. Теперь Вероника Фаворская надежно берегла их семейный очаг и воспитывала пятилетнего непоседу Ростислава.

Голос приказчика вывел Клима Пантелеевича из тумана воспоминаний:

— Вы только посмотрите: «Руслан и Людмила. Издание второе, исправленное и умноженное. Санкт-Петербург, 1828 год. Типография департамента народного просвещения»!

— Да! Прижизненное издание великого поэта! — глаза Ардашева разгорелись. — А состояние какое! Будто только что с типографии!

Невольно взглянув на висевшие на стене часы, присяжный поверенный воскликнул:

— Господи!.. Надобно торопиться.

Он вышел на улицу и направился в сторону судебного департамента, расположенного в самой верхней точке Николаевского проспекта. Уже через несколько минут адвокат вышагивал по мраморным ступенькам солидного здания. Следственная камера Леечкина — судебного следователя по важнейшим делам — находилась на втором этаже. Ардашев, верный привычке не опаздывать, подошел точно к назначенному времени.

Несмотря на то что дверь была слегка приоткрыта, он постучал. Послышались шаги, и в проеме возникла долговязая и нескладная фигура Цезаря Аполлинарьевича. И хоть теперь, спустя пять лет после их первого знакомства, он уже и не напоминал гимназиста-переростка, но все равно легко сошел бы за студента старшего курса. Впрочем, как и раньше, очки с толстыми линзами съехали к кончику носа, а слегка взлохмаченный чуб свидетельствовал о том, что его обладатель о чем-то долго и сосредоточенно размышлял.

— Милости прошу. — Следователь искренне улыбнулся. — Рад вас видеть. Присаживайтесь, пожалуйста. — Он придвинул стул. — Может быть, вы хотите чаю? Я велю…

— Не беспокойтесь, Цезарь Аполлинарьевич. Чаю я уже откушал. — Ардашев уселся и поставил рядом портфель. — Я бы хотел, чтобы мы сразу перешли к делу. Итак, что вы собирались выяснить?

— Лично у меня никаких вопросов нет. Самоубийство чистой воды. Все доказательства налицо. У покойного, видимо, были нелады с психикой, вот он и решил свести счеты с самим собою. Вы тут совершенно ни при чем. Но после появления статьи этого, с позволения сказать, корреспондента мое начальство сочло необходимым провести ваш формальный допрос. И вот теперь я, понимая всю абсурдность этой затеи, вынужден выполнять указание.

— Так давайте же быстрее избавимся от неприятного для вас поручения, — улыбнулся адвокат.

Леечкин снял очки, подышал на них, тщательно протер стекла мятым платком и начал заполнять бланк допроса свидетеля. Натужно поскрипывало стальное перо. Через открытую форточку в комнату проникал запах дыма — дворники жгли первую осеннюю листву.

— Вы, как я понимаю, дворянин? — осведомился следователь.

— Да, потомственный.

— Позвольте узнать дату рождения.

— 25 ноября 1867 года.

— Какой чин имеете?

— Коллежский советник.

— Награды есть?

— Высочайшим соизволением пожалован золотой перстень с вензельным изображением «Высочайшего имени Его Императорского Величества» и орден Владимира IV степени с бантом.

Леечкин удивленно приподнял брови:

— Ни разу не видел, чтобы носили.

— Не привык.

Извинительным тоном Цезарь Аполлинарьевич проронил:

— У меня, собственно, всего два вопроса. Первый: встречались ли вы с господином Тер-Погосяном после суда по делу Маевского? Второй: как вы относитесь к письму, где Тер-Погосян обращается к вам со словами: «Я выполнил обещание, не правда ли?»

— С Тер-Погосяном я после суда не встречался, не разговаривал и вообще не находился с ним в одной компании. Что же до второго вопроса, то я считаю, что адресованное мне письмо подписано не Тер-Погосяном, а третьим, неустановленным лицом. Покойный собственноручно расписался только под предложением: «В моей смерти прошу никого не винить». Доказательством правильности моих слов является тот факт, что эти две подписи при полном совмещении совпадают. Этого никогда не может произойти с двумя оригинальными подписями. Как свидетельствует практика, лица, которым часто приходится подписывать разные документы (а Тер-Погосян, несомненно, относился к их числу), обыкновенно имеют похожие, но никак не идентичные подписи. Невозможно отыскать двух совершенно тождественных подписей одного же человека, которые, при наложении их одной на другую, совпали бы во всех точках. Тогда как подделыватели прибегают именно к срисовыванию. В таком случае фальшивая подпись прекрасно совмещается с оригинальной. Это обстоятельство является лучшим доказательством подлога. В нашем случае мы видим как раз именно этот пример. Кроме того, я вполне уверен, что эта вторая подпись выполнена совсем иными чернилами, из другой чернильницы, во всяком случае не теми, которыми сделана первая подпись. Но подтвердить это можно только после соответствующей экспертизы. Если же вы, например, сейчас дадите мне возможность изучить машинописный текст обоих писем, то я с определенной долей вероятности смогу утверждать, были ли эти два послания набраны на той машинке, которая имелась в конторе Тер-Погосяна, или нет. А это, согласитесь, немаловажно. Но, откровенно говоря, было бы много лучше, если бы все названные мною исследования проводил судебный эксперт, а не я.

Леечкин смотрел на Ардашева широко раскрытыми глазами. Его рот приоткрылся от удивления. Он нервно сглотнул слюну и спросил:

— Кто вам показывал письма? Поляничко?

— А разве это столь важно? Вы бы лучше назначили экспертизу, а уж потом приступали бы к моему допросу. Уверен, что, по получении ее результов, надобность в нем отпадет.

Цезарь Аполлинарьевич вынул из картонной папки с надписью «Дело №__» два упомянутых письма и долго на них смотрел. Потом спросил:

— И какая же подпись, по-вашему, принадлежит Тер-Погосяну?

— Вот эта, — адвокат указал на бумагу с предложением: «В моей смерти прошу никого не винить». На втором за него расписался убийца.

— Но право же, Клим Пантелеевич! Допустим, ваши предположения подтвердятся и наш эксперт придет к заключению, что второе письмо — фальшивка, и что дальше? Оружие и правая кисть имеют следы пороха — это первый факт. Положение тела также указывает на самоубийство — это второй факт. А ваша гипотеза разбивается весьма легко, поскольку решительно невозможно вообразить, чтобы злодей исхитрился и вложил в руку купца оружие, а затем, применив силу, согнул ее, приблизил к голове и произвел выстрел! Вы же видели покойного! Ему бы не составило большого труда не только меня, но и, простите, вас в бараний рог скрутить!

— Ну, с последним утверждением я бы поспорил. Однако в одном соглашусь с вами: действительно, совершенно непонятно, как револьвер оказался у его виска. Именно поэтому я решительно настаиваю на проведении всех указанных мною экспертиз. По крайней мере после получения результатов исследования подписей, состава чернил и сравнительного анализа шрифтов печатных машинок очертания трагедии проступят более четко. И вот тогда мы сможем разглядеть, что же на самом деле скрывается за этим мутным пятном, условно именуемым «самоубийство».

Следователь поднялся и прошелся по кабинету. Облокотившись на угол шкафа, он скрестил на груди руки и твердо изрек:

— Хорошо. Вы меня убедили. Но и вы должны понимать, что, пока дело не закрыто, в отношении вас тоже еще не поставлена точка.

— Вы намекаете на абсурдное обвинение в склонении к самоубийству?

Леечкин многозначительно повел бровями и проронил:

— Никуда не денешься от этого.

— Но вы же отлично понимаете, что по данной статье может привлекаться к уголовной ответственности лишь тот, кто каким-либо образом, действуя умышленно, то есть с заранее обдуманным намерением, оказывал пособничество в совершении самоубийства путем доставки самого средства лишения жизни, сиречь нагана. Допустим, если бы я заранее подготовил прощальные письма от имени Тер-Погосяна, снарядил бы барабан и уговорил бы его застрелиться, — тогда совсем другое дело. Но если он пообещал несколько месяцев назад, что пустит себе пулю в лоб, если не докажет, что Маевский шулер, — при чем тут я? С таким же успехом можно было бы обвинить и недавнего подсудимого. Но это же nonsense!

— Так ведь именно вы и добились оправдания Маевского судом присяжных!..

Ардашев расхохотался.

— Ну вот, вы уже и до присяжных добрались. Так, может быть, они и есть истинные виновники суицида Тер-Погосяна? А что? Звучит неплохо: организованная группа злоумышленников в составе двенадцати человек, именуемая присяжными заседателями, действуя умышленно и по предварительному сговору, в целях доведения купца II гильдии Тер-Погосяна до самоубийства, заведомо зная, что упомянутый потерпевший дал слово застрелиться в случае судебного проигрыша, вынесла оправдательный вердикт в отношении титулярного советника П.С. Маевского, совершив тем самым преступление, предусмотренное статьей 462 Уголовного уложения. Каково? А?

— Ох и ловко у вас получается! Вам бы у нас служить.

— Нет уж, я лучше буду помогать тем, на кого Фемида смотрит слишком пристально.

— Однако заметьте, наше правосудие приобретает все более цивилизованные черты. С каждым днем мы становимся все ближе к Европе. Вот и парламент у нас теперь свой. И все это благодаря Николаю Александровичу, — он одарил почтительным взглядом портрет государя, висевший на стене. — А что касается вас, то я полностью согласен: подозрение звучит абсурдно. Так ведь я уже об этом докладывал. Но известный вам Глеб Парамонович Кошкидько смотрит на все под другим ракурсом. Ему везде грезятся злодеи, тайные умыслы и грехопадения. В отставку бы ему пора. Но нет, держится за кресло. И вас он не особенно жалует. Сколько вы уже приговоров ему зарубили, а?

— Не считал. Зато с вами мы всегда находили общий язык.

— Это да, — закивал Леечкин. — По получении результатов экспертиз я вам протелефонирую. Вы позволите?

— Буду признателен. — Адвокат поднялся. — Только вот с печатными машинками побегать придется. Я думаю, их наберется не меньше сотни.

— А это не моя забота. Я вынесу постановление, а Поляничко пусть сам разбирается, кто из его орлов будет по конторам носиться.

— Честь имею.

— Всего доброго, Клим Пантелеевич.

Выйдя из казенного здания, присяжный поверенный невольно зажмурился от яркого солнца. Бабье лето, словно опьяневшая от поздней любви дама, смеялось и радовалось, может быть, последним в ее жизни счастливым дням. Прохладный сентябрьский ветер, точно юный корнет, галантно провожал еще не потерявшую шарм красавицу по аллее Николаевского проспекта. Повинуясь ее малейшей прихоти, молодой повеса то закручивал спиралью опавшие листья, то неожиданно бросал их на землю, расстилая под ногами легкомысленной спутницы золотую дорожку. Продолжая забавляться, он поднимал в небо тысячи едва видимых паутинок и легкой вуалью окутывал стыдливую наготу стройных лип.

С трудом оторвав взгляд от осеннего городского пейзажа, Ардашев вынул жестяную коробочку, положил под язык крохотный леденец и, перейдя на тротуар, принялся размышлять: «Итак, теперь совершенно ясно, что после того, как прогремел выстрел, тот, кто находился рядом с Тер-Погосяном, надел перчатки (либо пришел в них и не стал снимать), включил лампу, взял со стола подписанное им прощальное письмо, наложил его на другой лист с обращением ко мне и обвел подпись. Сделать это было нетрудно, поскольку бумага — дешевая, почтовая; с гербовой такой номер не пройдет, ее-то и на солнце хорошо не просветишь. Затем он сунул послание в заготовленный ранее конверт и тут же оставил. Да, все так, вероятно, и было. Экспертиза это непременно подтвердит. Письмо понадобилось для того, чтобы показать мотив самоубийства. Вот, мол, смотрите, пообещал торговец, что застрелится, и сдержал слово. А вообще-то слишком самоуверенно. Неужели преступник посчитал, что я просто так сдамся? Скорее всего он полагает, что доказать его вину будет невозможно. Да и в чем эта самая вина заключается? В том, что он находился рядом с самоубийцей? Нет, конечно. Тогда зачем ему нужны были все эти приготовления? Напрашивается вполне логичное объяснение: он пытается отвести от себя подозрение в предумышленном смертоубийстве Тер-Погосяна, которое совершил. Другого объяснения быть не может. Но как он умудрился это сделать, если на правой руке покойного следы от порохового заряда? А может, он заставил его выстрелить в себя? Но как? И почему? Неужели и впрямь идеальное преступление?»

Поравнявшись с домом губернатора, Клим Пантелеевич потянул на себя ручку входной двери и вошел внутрь. Проследовав по длинному коридору, он остановился у кабинета с латунной табличкой, на которой красовалась надпись: «4-е отделение Губернского правления. Статский советник А.Л. Фон-Нотбек». Рядом сидел помощник и выстукивал на машинке. Завидев посетителя, он осведомился:

— Позвольте узнать, сударь, по какому вы вопросу.

— По личному.

— Как о вас доложить?

— Ардашев, присяжный поверенный Окружного суда.

— Ах да, простите, — смутился секретарь, — я вас не узнал. У господина Фон-Нотбека посетитель. Вам придется немного подождать. Вы присаживайтесь, пожалуйста.

— Благодарю.

Адвокат плюхнулся на жесткий кожаный диван и со скучающим видом принялся считать золотые лилии на потолке. Но не успел он дойти до сорок второго цветка, как дверь распахнулась, и оттуда выскочил господин довольно высокого роста, с бритым лицом. В руке он держал какой-то бланк с проступающей типографской надписью: «Предписание». Молодой человек был настолько взволнован, что у него заметно подрагивали уголки губ. Он снял с вешалки плащ, перекинул через руку и хлопнул дверью.

Помощник тут же сунул голову в кабинет начальника и, обернувшись, пригласил Ардашева.

Фон-Нотбек поднялся из-за стола и шагнул навстречу посетителю. Длинные усы, напоминающие велосипедный руль, и виц-мундир со «Станиславом» придавали статскому советнику вид надменной авантажности, скрывающей его малый рост и худощавость.

— Вот уж кого не ожидал увидеть! Клим Пантелеевич! А вы, верно, опять выиграли какой-нибудь процесс? — протягивая руку, поинтересовался чиновник.

— Не совсем так, Альфред Людвигович. Меня только что допрашивали. И весьма вероятно, попытаются обвинить в подстрекательстве к самоубийству Тер-Погосяна, — отвечая на рукопожатие, объяснил присяжный поверенный.

— Неужто все это из-за той грязной статейки в «Ставропольском слове»? — Он указал на стул.

— Да. Такова реакция судебно-следственной власти.

— И каково их окончательное мнение?

— Пока размышляют.

— Ну, думаю, у них хватит благоразумия принять правильное решение. А если нет — что ж, придется просветить начальство. Простите, а как фамилия следователя?

— Леечкин. Но не стоит беспокоиться. Да я, собственно, заглянул к вам совсем по другому поводу. Мне нужна небольшая консультация по геологии. А вы, насколько я помню, раньше трудились в Кавказском горном управлении, верно?

— Да, в Тифлисе.

Ардашев открыл портфель и вынул тот самый кристаллообразный минерал зловещего красновато-оранжевого цвета, который ему дал на время Поляничко.

— Не подскажете, что это?

Фон-Нотбек покрутил камень и положил его на стол. Рассмотрев его со всех сторон, заключил:

— Это сфалерит. Сульфид цинка. Его еще называют рубиновой обманкой. Название происходит от греческого слова, которое в переводе означает «обманчивый» или «вероломный». А из каких краев будет этот минерал: с Урала или местный?

— Местный? А что, в нашей губернии добывают цинк?

— Я имел в виду Кавказ. Одно давешнее рудное месторождение — его начали разрабатывать еще в пятидесятых годах прошлого века, — находится в Терской области, на реке Садон.

— И что там получают?

— Свинец, знаете ли, серебро, цинк. Добытую руду измельчают и еще шестьдесят верст везут телегами на Алагирский свинцово-серебряный завод близ Владикавказа.

— Постойте, — опешил присяжный поверенный, — а ведь господин Кампус хвалился в газетах, что его общество обнаружило залежи цинка всего в каких-то двухстах пятидесяти километрах от Ставрополя.

— Кампус? — хохотнул Фон-Нотбек. — Он объявит все что угодно — лишь бы спасти товарищество. Вы же видите, что нефти в Ставрополе нет. И вся эта поисковая лихорадка — одна большая афера. Сколько я ни говорил об этом городскому голове — бесполезно. Никто меня и слушать не хочет. А тут еще и самоубийство Тер-Погосяна! Ему, знаете ли, ничего не остается, как на смену нефти преподнести всем новость о несметных цинковых залежах. Не поверят в цинк — он заявит, что наткнулся на золотую жилу… где-нибудь в Медвеженском уезде.

— То есть вы считаете, что это маловероятно?

Чиновник несколько задумался, а потом сказал:

— Если даже представить, что и в самом деле они там что-то нашли, то, во-первых, хотелось бы знать, где конкретно обнаружено месторождение, а во-вторых, какие на то имеются доказательства?

— Получается, что этот образец может быть позаимствован из Садонского рудника?

— Очень, знаете ли, может быть, хотя до меня доходили слухи о том, что в районе Эльбруса обнаруживали немало тектонитов, или порфироидов. — Поймав на себе озадаченный взгляд присяжного поверенного, он пояснил: — Видите ли, в земной толще происходят разные процессы. Некоторые горные породы, располагаясь в узких зонах вдоль тектонических нарушений, под воздействием надвигов и набросов переламываются, перетираются и появляются в горных выработках в виде угловатых обломков различной величины. Они подвергаются динамическим изменениям. Другие, находясь в твердом состоянии, под влиянием повышенных температур и давления, проходят процесс структурного и минерального преобразования, то есть испытывают термальное воздействие. Вот в таких местах, а их на Кавказе немало, и могут отыскиваться рудные месторождения. Как, например, вот этот образец. Сфалерит — не что иное, как вид железной руды с примесями уже известных вам металлов. Если только представить, что господин Кампус и в самом деле отыскал новое месторождение цинка, то это, поверьте, принесет его товариществу несравненно больше прибыли, чем нефтяной фонтан на Соборной горе.

— Позвольте, выходит, что добыча цинка на Садонском руднике не покрывает всю потребность страны в этом металле?

— Что вы! — Фон-Нотбек резко поднялся и заходил по комнате. — Да это чайная ложка в море! Безусловно, это месторождение имеет огромное значение! Почти все количество свинцово-цинковой руды, добываемой в стране, приходится на его долю. Но в российском масштабе это не более трех процентов всего потребляемого цинка и столько же свинца. Представляете! А все остальное мы вынуждены завозить из-за границы. Без цинка невозможно получить высококачественную броню и выпускать аккумуляторные банки. А про свинец и серебро я вообще умолчу. Так что открытие нового свинцово-цинкового месторождения на Кавказе смогло бы существенно уменьшить нашу зависимость от Европы. Представляете, что означает для купца иметь гарантированные государственные закупки? Это миллионная прибыль! Уверен, случись это, и в мгновенье ока появились бы и рудоплавильный завод, и новая ветка железной дороги.

— Ну, что ж, благодарю вас за столь подробное объяснение. — Ардашев поднялся, собираясь уходить, но вдруг осведомился: — А что это за экзальтированный господин выбежал из вашего кабинета?

— Ах, этот… Белоглазкин. Приехал к нам еще в прошлом году, нефть искать, знаете ли, собрался, а правила добычи не соблюдает. Зато гонору на целый придворный гвардейский полк! Ну да бог с ним!.. Послушайте, Клим Пантелеевич, а почему бы нам с вами не побродить с ружьишком?

— Хорошее дело!

— Давайте как-нибудь, — чиновник подошел к столу и стал листать дневник, — этак в пятницу… ан нет — приглашен к Высотским, — он поднял глаза, — кстати, мне говорили, что и вы тоже там будете, это так?

— Да. Собираемся один вечер пожуировать жизнью. — Присяжный поверенный сощурился с простодушным лукавством.

— Замечательно! Слыхивал я, что вы большой мастер игры на бильярде.

— Скорее среднего уровня.

— Ладно, посмотрим. — Фон-Нотбек снова принялся перелистывать записи. — А давайте я вам сам протелефонирую и мы договоримся?

— Прекрасно. А куда отправимся?

— В двадцати верстах от города я построил небольшой дачный домик. Неподалеку есть река, озерцо, и там, знаете ли, полным-полно уток, а фазанов — тьма-тьмущая. Заодно и новоселье справим. Ну как?

— С удовольствием.

Распрощавшись с Фон-Нотбеком, Клим Пантелеевич вышел на улицу. Вверх по проспекту тащился водовоз. Из-под деревянной лохматой затычки несмелой струйкой бежала вода и падала на мостовую, оставляя позади телеги тонкий ручеек, похожий на размотавшийся клубок шерстяных ниток. Глядя ему вслед, адвокат подумал: «Вот и у меня клубок, только запутанный. Преступник уверен, что он надежно спрятал концы. И потому не побоялся сделать мне вызов. Ну что ж, посмотрим…»

Ходить в гости Ардашев не любил, но был вынужден это делать, чтобы угодить жене. Были, конечно, и исключения. К ним относились визиты к Нижегородцевым. Добрые отношения между доктором и адвокатом сложились еще в самом начале 1908 года. Переживающий за свою репутацию врач был крайне удивлен, узнав, что его постоянный пациент — Ерофей Феофилович Вахрушев — вполне крепкий и здоровый старик, скоропостижно скончался. Чувствуя неладное, Николай Петрович обратился за помощью к присяжному поверенному, который всего за несколько часов сумел выявить убийцу.

События 1911 года на Кавказских Водах, во время совместного семейного отдыха, сблизили приятелей еще больше. К тому же их жены стали почти подругами. Супруге Клима Пантелеевича импонировало, что более молодая, но не столь обеспеченная Ангелина Тихоновна, несмотря на свою привлекательность, неустанно восхищалась ее нарядами, купленными в столичных магазинах.

Невооруженным глазом было заметно, что она всячески старалась достичь уровня Вероники Альбертовны. Этим и объяснялись ее нескончаемые посещения модистки и частая смена причесок. Но какой бы экстравагантной ни была куафюра у Нижегородцевой, она не могла затмить величину бриллиантов колье адвокатской жены или красоту баснословно дорогих костюмов, выписанных из Парижа по модным журналам.

Именно этим и объяснялось ее желание последовать примеру Ардашевых и купить дачу в Ялте. И если Клим Пантелеевич собирался потратить на это собственные сбережения, то Нижегородцевым пришлось взять невыгодный кредит в «Азово-Моздокском банке». Приятная весенняя поездка двух друзей в Крым обернулась целой серией необъяснимых убийств и загадочных покушений. Слава богу, что присяжный поверенный сумел с честью выйти из трудного положения и вывел злоумышленника на чистую воду, правда, для этого ему пришлось в очередной раз воспользоваться навыками, полученными во время многолетних заграничных командировок. Предчувствуя, что в случае покупки дома в Ялте его будут преследовать неприятные воспоминания, Ардашев отказался от недавней затеи. Николай Петрович, бывший с самого начала против навязанного супругой кредита, с радостью вернулся в Ставрополь и уже на следующий день возвратил всю сумму банку, уплатив лишь символические проценты.

Со стороны могло показаться, что Клим Пантелеевич и Нижегородцев безгранично доверяют друг другу. Однако это ощущение было обманчивым. Бывший тайный агент Министерства иностранных дел России верил людям настолько, насколько это вообще может быть свойственно человеку его профессии. Тем не менее с доктором он был более или менее откровенен и довольно часто обсуждал перипетии расследования сложных дел, благодаря чему Николай Петрович заметно поднаторел в тонкостях дознания и в глазах Ардашева уже не считался дилетантом.

Нижегородцев, в свою очередь, восторгался методами Клима Пантелеевича и всегда, порой даже не совсем к месту, расхваливал его судебные победы. Благоволила адвокату и докторская жена. И в этом не было ничего удивительного: трудно было бы отыскать молодую даму, которой не был бы интересен представительный господин средних лет с правильными чертами лица и весьма изысканными манерами. К тому же внешне он напоминал европейца — без усов и бороды, что в России было редкостью. Импозантности добавляла и легкая седина на висках. Безукоризненный костюм из темного английского сукна и черный шелковый галстук придавали его внешности легкую строгость. Золотая цепь от Г. Мозера, свисающая из жилетного кармашка, и брильянтовые запонки в белоснежных манжетах убедительно свидетельствовали о состоятельности их обладателя. Надраенные до зеркального блеска черные туфли, светлые тканевые перчатки, английская трость с круглой серебряной ручкой добавляли последние, самые изысканные штрихи к портрету присяжного поверенного.

Теплый сентябрьский вечер вторника скорее был летним, чем осенним. В саду, расположенном прямо за домом Нижегородцевых, приятно пахло костром и тем ароматом, который знаком каждому мужчине, хоть раз в жизни готовившему шашлык.

Дамы сидели за столом на вымощенной известняком площадке. Как всегда, они о чем-то мило сплетничали, изредка поглядывая в сторону новой гордости доктора — каменной печи, возвышавшейся в трех саженях от них. Николай Петрович, решивший привести запущенный сад в порядок, не мудрствуя лукаво, велел каменщику соорудить точно такой же очаг, как у Ардашева. Мастер почти полностью повторил его, но трубу вывел несколько короче. Об этой оплошности стало известно гораздо позже, когда при сильном ветре дым забивало внутрь, и незадачливый повар обливался горькими слезами. Исправить ошибку было нетрудно — для этого стоило поднять трубу всего на пол-аршина, но доктор решил оставить все как есть, поскольку рассудил, что при неспокойной погоде вообще не стоит возиться с костром.

На этот раз день выдался тихий, и у ветра едва хватало силы разносить по окрестностям аппетитный запах жареной баранины.

Сам хозяин в поварском переднике и белых нарукавниках, вооруженный кочергой, пытался отгрести в сторону еще не совсем прогоревшие угли. Рядом с ним в таком же облачении над огнем колдовал Ардашев. Судя по всему, он взял инициативу в свои руки.

— Главное, вовремя удалить подгоревшие места, — приговаривал адвокат, срезая мясо и укладывая аппетитную ленту на тарелку. В левой руке он держал вертел, а в правой — острый нож.

— И все-таки, Клим Пантелеевич, бьюсь об заклад, что вы не сможете отгадать рецепт приготовления маринада.

— Боюсь вас разочаровать, но я не вижу в этом ничего сложного. Давайте по порядку: мякоть баранины вы нарезали на несколько крупных частей, по одному на порцию, и выложили в посудину. Посыпали солью, перцем, — он поднял вертел и поднес к лицу, — гвоздикой и мелко нашинкованным репчатым луком. Вероятно, добавили немного зелени и полили лимонным соком, хотя можно было обойтись и винным уксусом. Затем, еще утром, отнесли в погреб. Так?

— Почти. Я добавил еще полрюмки мартелевского коньяку. Если нет конька — сойдет и водка.

— Ну и хитрец вы, Николай Петрович! Провели меня, — шутливо погрозил пальцем Ардашев. — А я был уверен, что запах спиртного мне почудился. Выходит — нет!

— Продолжайте.

— А собственно, что продолжать? Нанизываем на каждый вертел по два куска, а с краев надеваем по половинке бараньей почки и по целому помидору. Терпеливо жарим над углями до готовности и не забываем время от времени смазывать мясо и почки курдючным жиром. Вот и все.

— Будем считать, что вы справились с задачей. Тем более что коньяк — отнюдь не обязательная составляющая. Можно обойтись и без него. И все-таки именно эти полрюмки дадут мясу пикантный оттенок.

— Благодарю за науку. Но мне кажется, что к этому армянскому шашлыку надобно подавать грузинское ткемали.

— Вы правы. А помните, каким необыкновенным блюдом нас потчевали в прошлом году в Ялте у Дерекойского моста?

— Да, весной в Крыму хорошо! И даже без шашлыка, — проговорил присяжный поверенный, и в его голосе послышался легкий оттенок грусти.

— Вы еще вспоминаете о ней?

— Иногда.

— У вас есть ее адрес?

— Послушайте, доктор, мне кажется, нам стоит поменять тему. Давайте лучше поговорим об убийстве Тер-Погосяна.

— Убийстве? Вы считаете, что его убили? У вас есть доказательства?

— Хоть отбавляй. Теперь в это верит и следователь Леечкин. Сегодня с утра он телефонировал мне и сказал, что судебный эксперт вынес заключение: чернила в вечном пере Тер-Погосяна и чернила, которыми написано адресованное мне послание, — разные. В «Паркере» усопшего находились кампешевые чернила черного цвета (кстати, в хрустальной чернильнице настольного прибора тоже были кампешевые, но синего цвета). А письмо, адресованное мне, было подписано черными анилиновыми чернилами. Другое же, со словами: «В моей смерти прошу никого не винить» — исполнено также черными кампешевыми чернилами. И подпись на нем принадлежит покойному. Признаться, я знал об этом еще до заключения эксперта, но следователю требовалось официальное подтверждение.

— Откуда вам это известно?

— Кампешевые чернила имеют пурпурно-фиолетовый цвет. Они изготавливаются с добавлением металлических солей. Если к ним добавить щавелевой, а затем соляной кислоты, то они обесцветятся. А стоит капнуть нашатыря — снова обретут прежний цвет. Я проделал эту манипуляцию и с чернилами из «Паркера», и с теми, что были в чернильнице. Несмотря на разницу цвета, все — кампешевые. Логично предположить, что и подписи тоже должны были быть выполнены тем же составом. Но оказалось, что это не так. Как я уже сказал, адресованное мне письмо написано анилиновыми чернилами; они не содержат железа и потому не обесцвечиваются. Получается, что преступник отпечатал на машинке два письма. Первое зачем-то подписал Тер-Погосян, а второе было подделано злоумышленником уже после того, как он убил свою жертву.

— Все равно возникает неувязка: если в вечном пере Тер-Погосяна находились кампешевые чернила, то почему убийца не воспользовался им, а расписался собственным, заправленным анилиновыми? — Нижегородцев перестал крутить вертела и посмотрел на адвоката.

— А вот на этот вопрос я ответить пока не могу. Преступник, безусловно, заранее знал, что Тер-Погосян подписывает важные бумаги черным «Паркером» и потому на всякий случай приготовил собственное вечное перо, заправленное черными чернилами. Дальше, как можно предположить, все получилось примерно так: коммерсант зачем-то, по какой-то непонятной мне причине, поставил подпись под строкой: «В моей смерти прошу никого не винить». Сразу после этого злоумышленник убивает его, затем надевает перчатки (либо просто он их не снимал), достает второе письмо, адресованное мне, и копирует подпись жертвы. Но вот почему он это делает собственным вечным пером — для меня загадка. — Присяжный поверенный взял острый нож и отрезал от одного куска тонкую полоску подгоревшего мяса. — Единственное, что я могу предположить, — это то, что убийца растерялся и не воспользовался «Паркером» купца. Но даже если бы он расписался им, все равно бы мы об этом догадались.

— И каким же это образом? — доктор озадаченно наморщил лоб.

— Злодей использовал метод срисовывания путем обводки. А он достаточно легко распознается. Для этого надобно только совместить подписи. Если они совпали, значит, одну наложили на другую и обвели.

— Стало быть, не соверши он этих двух оплошностей — с собственным вечным пером и обводкой, — мы бы ни за что не догадались, что это не суицид?

— Это далеко не все промахи злоумышленника. Во-первых, с самого начала у меня вызвал подозрение тот факт, что письма отпечатаны на машинке. Согласитесь, это не совсем подходящий случай, что бы использовать машинопись. Прощальное письмо — крик души, и уходящий на тот свет человек пишет его не столько рукой, сколько сердцем. О каком уж тут «Ундервуде» говорить? А во-вторых, в книжном шкафу у Давида Робертовича стояла откупоренная, но абсолютно полная бутылка шустовского коньяку. А на блюдце ждал своего часа порезанный дольками и присыпанный сахарком лимончик.

Ардашев побрызгал из бутылки на разгоревшийся пламенем уголек и, повернувшись к Нижегородцеву, сказал:

— Вот и подумал я тогда: неужто будет угрюмый самоубийца сибаритствовать, как истый гастроном?

— Согласен, не похоже.

— Вот и я так думаю. Сдается мне, что Тер-Погосян, перед тем как пойти домой, решил отведать «Шустова», да не успел, помешали.

— А что собирается предпринять следователь?

— После того как Леечкин ознакомился с заключением эксперта по чернилам и подписям, он с радостью прекратил дознание в отношении меня по подстрекательству к самоубийству. А затем поручил Поляничко отыскать ту самую единственную печатную машинку, на которой были набраны прощальные послания.

— Да ведь это почти невыполнимая задача! — воскликнул доктор. — Он что, соберет со всего города «Империалы», «Юнионы», «Адлеры» и притащит их в участок? Их же наверняка около сотни, а то и больше!

Клим Пантелеевич внимательно посмотрел на приятеля и продолжил крутить вертела. Возникла неловкая пауза. Наконец адвокат сказал:

— Дорогой мой Николай Петрович, иногда вы меня настолько удивляете, что я просто теряюсь. А впрочем, — Ардашев извинительно улыбнулся, — с какой стати вы должны разбираться в тонкостях судебно-следственных экспертиз? Это ведь не симптомы коклюша или грудной жабы. Хорошо, я объясню: для того чтобы определить, на какой печатной машинке был набран текст, вовсе необязательно доставлять железных монстров судебному эксперту. Достаточно настучать два злосчастных предложения и заверить образец подписью того лица, кому машинка принадлежит. А затем останется только сравнить их с оригиналом. Вы не хуже меня знаете, что со временем буквы расшатываются и меняют угол наклона. Причем каждая по-своему. Это целиком зависит от особенностей письма и тех слов, которые чаще всего встречаются в текстах.

— Спасибо за науку. И все-таки, неужели расследование зашло так далеко, что вам понадобился второй пистолет? Нет-нет, вы не подумайте, я, конечно же, дам вам его, но…

Присяжный поверенный взглянул на доктора: тот стоял с таким лицом, будто его уже приговорили к бессрочной каторге за то, что из его оружия убили человека.

— Не волнуйтесь, ваш револьвер понадобится мне всего на несколько дней. И я надеюсь, что применять его не придется. — Ардашев хитро прищурился. — А если и прикончу кого-нибудь, то скажу, что выкрал наган у вас, пока вы жарили шашлык по-карски. Так что не переживайте.

Доктор приободрился и даже попытался улыбнуться. Клим Пантелеевич молча взял нож, аккуратно отрезал кусочек мяса и положил его в рот. Закрыв от удовольствия глаза, проронил:

— Великолепно. Баранина готова. Наступает самый приятный момент — украшение и подача кушанья. Готов уступить это право хозяину.

— С удовольствием! — согласился доктор и принялся священнодействовать. На один конец овального блюда он разложил нарезанный кольцами репчатый лук, а на другой — снятые с вертелов почки и помидоры. Посередине царственно возвышался шашлык и дольки лимона, а по бокам — зеленый лук.

— Роскошество, да и только! — восторженно проговорил присяжный поверенный. — Ну что ж — пора подавать! Публика ждет-с!

Николай Петрович чинно прошествовал с блюдом к накрытому закусками столу. Дамы, уставшие от ожидания, зааплодировали, будто в театре.

Вечер тек своим неспешным чередом. Разговоры точно щебетанье воробьиной стаи за окном: они были совсем рядом, но пролетали мимо адвоката. Он что-то поддакивал, улыбался, наполнял бокалы сантуринским, но мысли его снова возвращались к таинственному вечеру второй пятницы сентября.

Придя домой, Клим Пантелеевич тотчас же уединился в собственном кабинете. Он положил на стол наган доктора и долго смотрел на него. Затем вынул из каморы один патрон. После короткого раздумья присяжный поверенный крутанул барабан, взмахнул кистью и — нажал на спусковой крючок…

Галактион Нифонтонович Кампус был возраста неопределенного — приблизительно между тридцатью и сорока годами. Аккуратные, слегка закрученные кверху усы, пытливый и всегда готовый к любой неожиданности взгляд, выдававший в нем человека образованного и воспитанного. Выросший в небогатой дворянской семье, он хорошо знал цену деньгам. Да их, по существу, у него никогда и не было в достатке. Окончив Санкт-Петербургский горный институт, он, движимый желанием разбогатеть, поехал в Сибирь.

Свое первое пристанище Капмус нашел в Енисейской губернии. В Ачинский округ, на медеплавильный завод, стоявший на реке Печище, давно требовался горный инженер. Здесь, в таежной глуши, он энергично принялся за работу. Первый месяц дел было невпроворот, но постепенно трудности улеглись, и медный рудник начал бесперебойно поставлять сырье. Тысячи пудов меди гужом потекли в Томск, а оттуда — в Москву.

Неподалеку от завода, всего в восьми верстах, раскинулось озеро Шира. Решив однажды искупаться, Галактион заметил, что его дно, выстланное сланцевыми плитами, сплошь усыпано шлифом (черным железистым песком) — верным спутником золота. «Значит, — рассуждал Кампус, — драгоценный металл должен быть где-то совсем рядом». И не ошибся. Неподалеку, всего в каких-нибудь тридцати саженях, были найдены куски колчедановой руды. На вид они напоминали собой железную охру. Набрав в карманы образцов, счастливец вернулся в контору и провел анализ. Результат был ошеломляющий: содержание золота оказалось настолько высоким, что добыть тридцать-сорок пудов желанного металла за сезон не составило бы большого труда. Это богатейшее месторождение, запрятанное в лесу, представляло собой не россыпь и даже не жилу, а редко встречавшееся в природе рудное напластование. Галактион, не раздумывая, обмерил рулеткой площадь участка и, как требовал Горный устав, вкопал явочные столбы. Теперь оставалось лишь подать заявку в Иркутское горное управление, дождаться разрешения и приступать к разработке. «Допустим, — размышлял Галактион, — под каким-либо благовидным предлогом я смогу выбраться из этих дебрей и отправлю прошение. И, положим, мне повезет: я получу «добро». А что дальше? Где я возьму деньги на рабочих, лошадей, инструменты, провизию? А что, если рассказать обо всем хозяину медеплавильного завода и, договорившись о долях, вместе приступить к разработке?»

Так он и поступил. В тот же день выложил перед господином Красноцветовым образцы пород и поведал о недавних изысканиях. Купец выслушал инженера с холодным равнодушием, а потом сказал, что о совместной добыче не может быть и речи. Максимум, на что может рассчитывать Кампус, — это премиальные в сто рублей. Понимая, что у него нет выхода, Галактион согласился и на эту подачку, но обиду в душе затаил.

Через год, когда прииск стал приносить баснословную прибыль, он отплатил хозяину сторицей: с опозданием представил окружному горному инженеру квитанцию об оплате подесятинной подати. Согласно Горному уставу, такое нарушение влекло немедленный переход участка в казну с последующей продажей его с торгов. Кампус исчез раньше, чем об этой неприятности стало известно купцу. Говорили, что в ярости хозяин застрелил любимого ручного медведя, а потом всю неделю беспробудно пил.

Галактион понимал, что такие дела в этих краях не прощаются. Рано или поздно люди Красноцветова отыщут его и прикончат. В тайге свои законы, и любое душегубство легко выдать за несчастный случай. Поэтому ему не оставалось ничего другого, как покинуть Сибирь и отправиться как можно дальше — на юг.

Судьба занесла молодого человека в Армавир. Здесь он познакомился с купцом по фамилии Борейша, который совсем недавно приобрел небольшое имение. Но на соседних с ним землях — всего в трех верстах — крестьянские плуги, по рассказам старожилов, выносили на поверхность небольшие золотые самородки. Сие известие не давало негоцианту покоя. Продав один из пяти магазинов, он купил пятнадцать десятин земли и еще столько же взял в арендное содержание сроком на 30 лет. Нетерпеливый мечтатель уже был готов приступить к разработке залежей, но для этого ему требовался знающий горный инженер. Как раз в этот момент на его пути и встретился сибирский беглец. Недолго думая, последний согласился на необычное предложение и выхлопотал себе месячное жалованье в двести рублей.

Галактион Нифонтонович всячески поддерживал уверенность у нового работодателя в том, что золото здесь непременно есть и его должно быть много. Работы велись грандиозные. На всем пространстве заложили триста двадцать шурфов и мелких шахт, а сверх того: одиннадцать шахт глубиною от семи до тридцати пяти саженей, четыре штольни и шестьсот саженей поверхностных разрезов и канав. Одного динамита, использованного для пробивки ходов, было издержано девяносто три пуда. Под начальством Кампуса находились четыре штейгера[1] и около ста двадцати рабочих. Он лично сам отправлялся на закупку бурильных установок и прочего необходимого инвентаря. Завышая цены, Галактион несказанно богател. В течение трех лет он истратил более ста пятидесяти тысяч чужих рублей. В итоге армавирский Манилов разорился и повесился, а Кампус, сколотив состояние, уже обретался на нефтепромыслах в Грозном.

Другой бы на его месте остановился, купил бы дом, открыл бы свое дело и жил бы припеваючи: герань на окне, канарейка в клетке, жена-красавица да детишки вокруг. Чего еще желать? Только все это было не для него. Кампус был игрок. И крутил он свою рулетку судьбы до самого большого выигрыша. И, как часто бывает в жизни, после нескольких прибыльных лет потерпел сокрушительное фиаско. Прогорел там, где не ожидал: по совету одного «знающего» человека накупил акций с паями «Грозненского нефтяного товарищества», которое, как позже выяснилось, являло собой лишь мыльный пузырь, не имеющий ни одной собственной скважины. Словом, угодил в ловушку мошенников. Попади в такую беду иной слабак, и потянулась бы рука за стаканом. Но Кампус даже из неудачи попытался извлечь выгоду и стал размышлять: «Если я, практичный и дальновидный, в принципе, человек, имеющий за плечами уже немалый опыт, поддался на хитрую мошенническую ловушку, то что говорить о других, о тысячах недалеких соотечественников, прячущих под подушкой свои кровные? Почему бы не совместить нефтедобычу с созданием какого-нибудь товарищества или акционерного общества? Найдем нефть — разбогатеют все, а нет — ну что ж, на все воля божья! — значит, повезет мне одному. Только в этом деле нужна поддержка, да не простая, а железная. А еще лучше отыскать нового Борейшу, но такого, за которым все остальные пойдут без оглядки. «Да, — думал он год назад, трясясь в желтом вагоне Кавказского скорого, — надобно найти его непременно».

Впереди показался Ставрополь.

«Ставропольские епархиальные ведомости» № 19, 20 сентября 1913 г.

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

В год торжества царствования 300-летия Дома Романовых Создатель открыл нам свой Небесный лик. После недавнего землетрясения, случившегося в горах, сестры Спасо-Преображенской обители узрели на отвесной скале, высотою более 450 футов, образ Господа нашего — Иисуса Христа, который несет душам людским благодать и спокойствие. Взор Спасителя устремлен прямо на Восток — туда, где восходит солнце. И взгляд Его падает на Средний храм. И это не случайно. Ведь именно здесь аланы крестили иноверцев еще в самом начале Х века от Р. Х…»

Архиерей отложил газету. Окинув взглядом стоящих перед ним священников, он обратился к редактору:

— И все-таки лик не рукотворен?

— Да, ваше высокопреосвященство. Над наскальным изображением обнаружились две буквы — «IC». Они почти идентичны тем, что ставились на византийских иконах. Но… от лика идет неизъяснимый свет. Вечером и утром он лучезарен.

— Несомненно, Отец Небесный посылает знак. Но какой?

— Есть мнение, что Россия стоит на пороге большой беды, и Всевышний, зная это, призывает народ остановиться.

— Все может быть. Вседержитель всемогущ. А вы уверены, что именно в Среднем храме и состоялось то Великое крещение кавказских народов, о котором архиепископ Алании сообщал Патриарху?

— Вероятнее всего.

— Хорошо бы отыскать этому подтверждение.

Редактор пожал плечами и вымолвил неуверенно:

— Оно может содержаться лишь в их переписке. Если принять во внимание, что неподалеку от убийства сестры Евдокии был найден футляр с клеймом Аланской епархии, то вполне вероятно, что где-то поблизости скрыта вся духовная канцелярия Алании.

— Я сердцем чувствую, что Господь, открыв Священный лик, подсказывает нам, где находятся эти благословенные письмена. Семь столетий минуло с тех пор, как монахи, спасая бесценные манускрипты от кочевников, спрятали их в горах. За это время турки успели создать целое учение о том, что народы Кавказа издавна исповедовали ислам и противились христианству. Миссионеры Порты и по сей день, в доказательство своих слов, показывают горцам высеченные на камнях разрушенных церквей арабские знаки, которые на самом деде были выбиты уже после крушения Аланского царства. Опровергнуть эту ложь могут пергаментные послания архиепископа Петра византийскому патриарху Николаю Мистику. В них в разное время сообщалось о массовом крещении не только алан, но и карачаевцев, чеченцев, адыгов, черкесов. Появись этот документ сегодня — христианская вера на Кавказе стала бы еще крепче. Очевидно, после такого триумфа мы бы приняли в лоно церкви немало инородцев — подобно тому, как в девяносто четвертом году к православию пришли сотни калмыков-буддистов. — Архиерей посмотрел в окно и добавил: — Я уверен в том, что многие из тех, кто еще далек от Спасителя, рано или поздно обратятся к нему. И если даже не они самолично, то их дети, внуки или правнуки. И вот пример: стоило нам открыть при Сентинской обители церковно-приходскую школу, как жители аула отправили туда детей. И теперь они, с божьей помощью, учатся русской грамоте и арифметике в окружении православных икон.

Владыка замолк, и под круглыми сводами залы воцарилась тишина, только слышалось тяжелое, астматическое дыхание архимандрита Августина — ректора духовной семинарии.

— Осмелюсь заметить, ваше высокопреосвященство, — вымолвил член Духовной Консистории протоирей Ольшанский, — в район, где проявился лик Господень, в ближайшее время должна отправиться экспедиция Кавказского горного общества. А что, если включить в ее состав кого-нибудь из духовных лиц?

— Хорошая мысль! Так, пожалуй, и поступим. — Архипастырь уставился в потолок. — На поиски духовной канцелярии пошлем диакона Кирилла… как члена Церковно-археологического общества. Пригласите-ка его… — он посмотрел в сторону высоких напольных часов, — к трем.

Секретарь угодливо склонил голову.

Легким движением подбородка Макарий дал понять, что аудиенция окончена. Присутствующие, осенив себя крестным знамением, безмолвно скрылись за дверью.

Спустя несколько часов после визита Белоглазкина Клим Пантелеевич вместе с Вероникой Альбертовной уже находился в роскошном особняке Высотских на Александровской.

Этот дом был один из самых необычных в городе, хотя, как и многие построенные в начале XX века, представлял собой типичный пример модернизма в архитектуре. Двухэтажное здание с равными рядами окон казалось выше за счет аршинных греческих ваз, венчающих весь парадный декор. Голландская плитка на фасаде и узорчатые входные двери придавали строгим классическим элементам вид пышного изящества, будто пирожное со взбитыми сливками украсили свежей клубникой.

Каминная зала, бильярдная, музыкальный салон, кофейная и курительная комнаты позволяли гостям чувствовать себя свободно и проводить время как им заблагорассудится.

С некоторых пор здесь собирались представители высшего губернского общества. Публика была избранная — элита города, его хозяева. Попасть сюда мог не каждый, но каждый этого хотел. В этих стенах делили сферы влияния, обретали всесильных покровителей и заключали многотысячные и даже миллионные сделки. И все это благодаря хлебосольной чете Высотских.

После выдачи замуж Вероники — красавицы-дочери — в жизни ее родителей мало что изменилось. Ни появление зятя, в ту пору еще жандармского ротмистра Фаворского, ни рождение внука никоим образом не улучшили нравов этой далеко не пуританской семьи. Виолетта Константиновна — хозяйка модного салона-ателье «Maggi» — грешила адюльтером теперь уже не только во время ежегодных поездок на Воды, но и дома, в Ставрополе. Глядя на еще весьма привлекательную даму, казалось, будто она в последний раз пытается получить от жизни весь букет возможных удовольствий.

Ее муж, Аристарх Илларионович, был ей под стать. Он успевал не только принимать участие во многих рискованных коммерческих предприятиях, но и развлекаться с заезжими артистками и даже цирковыми акробатками, а когда их не было — наступал черед белошвеек. Привыкший относиться к любой женщине лишь как к объекту сладострастия, греховодник пристально и нескромно, точно доктор на приеме, осматривал любую незнакомку, попавшуюся ему на глаза. Если же она была ему по вкусу, старый сатир делал губы бантиком, умиленно заглядывал ей в очи и, сам того не замечая, причмокивал, точно вурдалак. Не обладая отчаянной храбростью, он осторожно наводил справки о благоверном красавицы или ее воздыхателе.

Чаще всего полученные сведения огорчали. Вокруг прелестной шляпки всегда крутился какой-нибудь бретер-поручик или влиятельный чиновник из Губернского правления. Изредка попадались и приятные исключения.

Но сегодня Аристарху Илларионовичу, как и другим гостям, было не до шумного веселья. Гости проявляли сдержанность. Новостью номер один стало сообщение о крупной железнодорожной катастрофе. Еще утром на станцию Ставрополь пришла краткая, но выразительная телеграмма от Главного управления Владикавказской железной дороги о том, что 19 сентября, около двух часов (по-петербургскому времени), переполненный пассажирами поезд № 3, едва отойдя от станции Тихорецкая, на разъезде Леушковская — Сосыка, двигаясь под уклон, на полном ходу сошел с рельсов. Погибло около ста человек, и более двухсот ранены.

Подробности появились в газетах несколькими часами позже. Выяснилось, что состав шел с двойной тягой (с двумя паровозами) и три первых вагона — багажный, почтовый и бронированный (для перевозки денег и ценностей) — разлетелись, словно щепки от полена, и бесформенною грудой высились на пути. Вокруг валялись разбросанные сумки, багаж, корреспонденция и мешки с деньгами, которые потом бесследно исчезли. И только сейф с надписью «Азово-Моздокский банк» оказался запертым. Рядом с ним копошились какие-то неизвестные личности, не обращавшие внимания на крики о помощи. Из четверых солдат, сопровождавших ценности, трое убиты, один находился без сознания.

Вагон 3-го класса, шедший пятым, превратился в буквальном смысле в кашу. Из семидесяти пассажиров никто не выжил. Груда человеческих костей, крови и внутренностей оказалась перемешанной с обломками железа.

Шестым двигался вагон «микс» 2-го и 3-го класса. Он почти полностью собрался в гармошку. Сквозь окна был виден сплющенный труп молодой девушки, перед смертью, видимо, старавшейся отворить дверь. На площадке найдены раздавленные в лепешку два молодых человека.

В следующем за «миксом» вагоне было не менее ужасное зрелище: какой-то господин, находившийся на верхней полке в момент крушения, хотел, вероятно, слезть, но противоположная полка соскочила с места и придавила его так, что он оказался зажатым между ними, точно тисками. Полуголый труп несчастного завис в пространстве. Пассажиры уцелевших вагонов пытались выбраться через окна и в ужасе крестились.

И все-таки эта катастрофа не трагическая случайность. При осмотре пути выяснилось, что рельсы были развинчены. Злоумышленники прятались в стогу, находившемся неподалеку. Там и обнаружили большой гаечный ключ, чайник, пустую посуду от водки и арбуз. Жандармы уверены, что злодеяние совершенно с целью последующего грабежа перевозимых ценностей, многие из которых исчезли. Скорее всего, преступники воспользовались телегой.

Единственным утешением являлся тот факт, что ставропольский вагон прямого сообщения, прицепленный последним, не пострадал. Не по зубам грабителям оказался и брошенный ими сейф «Азово-Моздокского банка». По словам управляющего ставропольским отделением, его содержимое оказалось в целости и сохранности.

Дамы, уединившись в музыкальном салоне, с тяжелыми вздохами перечисляли фамилии знакомых, кто по каким-либо надобностям отправился на этом поезде в столицу.

Мужчины горестно покачивали головами, пили коньяк и проводили время за бильярдным столом. За зеленым сукном сражался банкир Разуваев и гласный городской думы Тринитатов. С огромным преимуществом лидировал финансист. Его соперник злился, бил не точно и все чаще прикладывался к рюмке с коньяком. Ардашев в компании с Фон-Нотбеком и подполковником Фаворским следили за игрой.

— Что-то в последнее время Разуваеву очень везет, и не только на бильярде, — потягивая греческий коньяк, проговорил Владимир Карлович, — то Тер-Погосяна застрелили, то грабители его сейф открыть не смогли.

— Ну, с сейфом понятно — немецкий замок, а при чем здесь убийство купца и везение банкира? — недоуменно повел бровью Фон-Нотбек.

— А вы разве не знаете, что покойный задолжал его банку сумасшедшую сумму, что-то около миллиона?

— В таком случае банку смерть должника не выгодна, — парировал чиновник.

— Это смотря с какого угла подойти. Тер-Погосян был птицей высокого полета. Ссориться с ним не каждый хотел. К тому же он точно нашел бы способ повременить с возвратом долга. Связи, знакомства, друзья на самом верху. Он любого кредитора мог приструнить. Разуваеву же оттяжка по возврату кредита — чистая катастрофа, точно этому поезду. А вот не стало коммерсанта, и делай что хочешь. Говорят, денег у покойника было немало. Во всяком случае, на его счету в Государственном банке больше ста тысяч. Да недвижимости полным-полно, а еще имеются доли в товариществах и акционерных обществах, так что забирай не хочу, — объяснил подполковник.

— Вы проявляете удивительную осведомленность, — усмехнулся Ардашев и добавил: — А впрочем, это ваша работа.

— И все-таки, господа, я никак не могу понять, для чего преступник инсценировал самоубийство? — развел руками Фон-Нотбек.

Офицер отхлебнул конька и пояснил:

— Видите ли, Альфред Людвигович, злодей преследовал как минимум три цели: во-первых, скрыть собственное душегубство, выдавая его за суицид, во-вторых, при наличии завещания свести его на нет, а в-третьих, ускорить процесс получения долга.

— То есть вы хотите сказать, что именно Разуваеву гибель Тер-Погосяна была особенно выгодна? — снова вопросил Фон-Нотбек.

— Не только. Кроме него, найдется еще пара-тройка господ, с которыми он вел совместные дела. Возьмите хоть того же Кампуса. Чем не кандидат в злодеи? — Фаворский помолчал несколько секунд и заметил: — Тер-Погосяна, несомненно, убили из-за денег. Ни ревность, ни месть, я думаю, здесь ни при чем. А впрочем, знаете, его сожительница, госпожа Заоблачная, приехала к нам из Армавира. Я слышал, был у нее там какой-то поклонник. А что, если прежний воздыхатель и прикончил наследника американских миллионов?

Присяжный поверенный с сомнением покачал головой:

— Да как-то не верится. Я думаю, вряд ли он смог бы так детально подготовиться к убийству: прощальные письма, образцы подписи потерпевшего, печатная машинка.

— Пожалуй, вы правы, — согласился офицер. — А вот с крушением поезда у меня сомнений нет. На столь гнусное преступление мог отважиться только нехристь. Очень похоже на Зелимхана. Видимо, в ближайшее время меня снова пошлют на его поиски.

Фон-Нотбек кивнул в сторону бильярдного стола:

— Партия заканчивается. Ну что, господа, может, сыграем?

— Откровенно говоря, нет никакого желания. Это известие с катастрофой отбило всякую охоту. — Ардашев повернулся к Фаворскому: — Если в деле Зелимхана вам потребуется моя помощь — обращайтесь.

— Благодарю вас, Клим Пантелеевич. Но рисковать вами я бы не стал. Здесь понадобятся казаки или конная стража.

— Как знать, как знать, — задумчиво проронил адвокат. — Что ж, господа, мне пора. Лучше дома сидеть, чем кислой миной портить настроение хозяевам и гостям. Позвольте откланяться.

Распрощавшись, Ардашевы взяли коляску. Супруги ехали молча. Неожиданно Вероника Альбертовна положила ладонь на руку мужа и проронила:

— Ты знаешь, Клим, сегодня ночью мне снились цветы. Вазами была заставлена вся наша зала: хрустальные, фарфоровые, стеклянные, керамические… Они были повсюду. Говорят, это к смерти. Я утром подумала: «Экая чепуха, ну с чего это я должна умереть? У меня ведь и жалоб нет на здоровье». А теперь стало ясно: для смерти надо совсем немного, просто купить билет на поезд № 3. И все, тебя нет. Страшно, правда?

— Лучше об этом не думать. Но если зазвонит колокол, надо уйти из жизни достойно.

— Как Вяльцева?

Клим Пантелеевич нежно обнял жену:

— А давай откупорим бутылочку шампанского, зажжем свечи, включим патефон и посидим вдвоем.

Вероника улыбнулась:

— Ну да, скажи, что еще пригласишь меня на танец.

— Неплохая идея. Во всяком случае, я от этого не отказываюсь.

Пролетка остановилась прямо напротив дома. Ардашев помог супруге сойти, щедро расплатился и уже повернулся идти, как возница негромко окликнул его:

— Барин! Супружница ваша — светлая душа и проживет почти до ста лет. Так и передайте ей, вашество. Я это сердцем вижу. Моя бабка была известная в Ставрополе кликуша. Она даже Следь могла узреть. К ней со всей губернии съезжались, да и матушка тоже предсказывала. Видать, и мне это передалось.

— А что, любезный, про меня скажешь?

Извозчик замер на секунду, посмотрел куда-то в сторону, щелкнул вожжами и крикнул:

— Ну, пошла, родимая! Пошла!

Присяжный поверенный долго смотрел на удаляющийся экипаж, потом развернулся и зашагал к дому.

Слухи в заштатных городах распространяются быстро. Известие о том, что хозяин собственной квартиры в «Калужском подворье» наложил на себя руки, облетело Ставрополь со скоростью шаровой молнии. Особую двусмысленность новости придавал тот факт, что покойный являлся фигурантом недавнего громкого дела о карточном мошенничестве. Титулярный советник Маевский стал второй жертвой из числа лиц, коротавших время в Коммерческом клубе за ломберным столом поздним мартовским вечером 1913 года. И если «самоубийство» — а поговаривали, что, возможно, и душегубство! — купца Тер-Погосяна (основного владельца паев прогоревшего «Ставропольского товарищества по исследованию недр земли») поддавалось хоть какому-то объяснению, то суицид оправданного в Окружном суде и восстановленного на службе чиновника был неясен. Да и смерть его была какой-то жуткой.

Труп служащего Казенной палаты обнаружили утром. Снимавшие нижний номер супруги проснулись оттого, что с потолка на них что-то капало. Зажегши лампу, испуганные постояльцы поняли, что это кровь. Когда разбуженный портье отворил дверь, перед присутствующими возникла страшная картина: Поликарп Спиридонович Маевский лежал на диване, свесив левую, изрезанную в трех местах руку в кровавую лужу.

Начальник Сыскного отделения в тот день захворал и потому на место происшествия не выехал. Понимая, что злые языки не преминут воспользоваться произошедшей трагедией и вновь попытаются бросить тень на Ардашева, Поляничко, несмотря на ранний час, не постеснялся протелефонировать присяжному поверенному и сообщить о случившемся. Клим Пантелеевич тотчас же оделся и отправился к «Калужскому подворью», бывшему когда-то доходным домом.

На углу Хоперской и Армянской улиц виднелись две полицейские пролетки и толпились обыватели. Суббота — базарный день, и множество людей, шедших на расположенный через дорогу Нижний рынок, невольно задерживались, спрашивая, что произошло. И от этого число любопытствующих росло как на дрожжах.

Путь адвокату преградил городовой, но встретившийся на входе полицейский врач Наливайко помог пройти внутрь.

В небольшой комнате за столом сидел судебный следователь Леечкин и что-то сосредоточено писал. Напротив, развалившись в кресле и закинув ногу за ногу, дымил папиросой помощник начальника Сыскного отделения Каширин. Фотограф, по обыкновению, жег магний в медной воронке и, накидывая на себя черное покрывало, время от времени щелкал затвором Кодака. Эксперт, видимо, свою работу уже сделал и потому со скучающим видом собирал несессер.

— Позволите войти, господа? — с порога осведомился Ардашев.

— Клим Пантелеевич? Вы? — Леечкин удивленно вскинул голову и перестал писать.

— Он и есть. Самый дорогой адвокат губернии. Гонорары уже девать некуда, вот и строит приходские школы и храмы. Видать, на душе нечисто, а? — выпустив сизое облачко дыма, нагло хохотнул Каширин.

— Ох, Антон Филаретович, ну что ж вы за человек такой? Мы с вами уже шесть лет знакомы, а вы все не меняетесь. И откуда у вас столько злобы? Вот если бы ваши слова произнес юноша, гимназист желторотый, который колкостью и дерзостью пытался бы самоутвердиться, я бы понял. Но вы-то — птица иного полета — при должности, властью облечены, медаль за храбрость заслужили, а все успокоиться не можете. Вот, помню, вояжировали мы с вами на «Королеве Ольге» — милейшим человеком были. Но стоило сойти на берег, и на тебе! — случилась метаморфоза. Вас не узнать!.. Ну да господь с вами, — махнул рукой Клим Пантелеевич, — считайте, что на первый раз вам повезло: сказанное я пропустил мимо ушей.

— Угрожаете?! Мне? При исполнении?! При свидетелях?! — поднимаясь, прошипел Каширин и, будто молодой бычок, затряс от негодования головой.

— Вы уж простите меня, Антон Филаретович, — вмешался Леечкин, — но о каких свидетелях идет речь? Ни я, ни кто-либо из присутствующих ничего предосудительного со стороны господина Ардашева не слышали. Не так ли, господа?

— Готов подтвердить, что Клим Пантелеевич вел себя очень тактично, — согласился судебный эксперт Святославский.

— Я присоединяюсь, — негромко вымолвил Наливайко. — Все было весьма пристойно.

Фотограф немного помедлил и тоже согласно кивнул.

— Ладно, посмотрим еще, — процедил сквозь зубы Каширин. Затушив папиросу в цветочном горшке, он плюхнулся в кресло и обиженно отвернулся.

Ардашев тем временем внимательно осматривал квартиру. Он прошел на кухню, заглянул в спальню и вернулся в залу. У самого окна, под занавеской, валялся скомканный лист бумаги. Адвокат поднял его и развернул: на нем значились лишь три прописные буквы: ЕВР. Он сунул находку в карман. Затем внимательно исследовал левую руку трупа, на которой имелось несколько поперечных порезов. Правая, со следами синей мастики, лежала вдоль туловища. Обернувшись к доктору, присяжный поверенный спросил:

— Когда наступила смерть, Анатолий Францевич?

— Часов восемь-десять назад.

— Артерия повреждена?

— Нет, только вены.

— И каково ваше заключение?

Наливайко пожал плечами:

— Суицид, вероятно.

— Вероятно? Выходит, сомневаетесь?

— Да что тут сомневаться! Чистой воды самоубийство! Другого вывода и быть не может, — встрял в разговор Каширин. — Дознание закончено! Дело будет направлено участковому товарищу прокурора на утверждение о прекращении. Так ведь, Цезарь Аполлинарьевич?

— Позвольте полюбопытствовать, — обратился адвокат к следователю, не обращая внимания на реплики полицейского, — а нет ли предсмертного послания?

— Нет, ничего нет.

— Тогда на каком основании вы делаете вывод о самоубийстве?

— Так это вы не у меня, вы у доктора спрашивайте, — открестился Леечкин.

— Позвольте, господа! — подскочив с кресла, вскричал Каширин. — Вот бритва, вот рука изрезанная, вот кровища! Чего еще не хватает?

Пропустив мимо ушей возмущение полицейского, Ардашев спросил негромко:

— А ключ нашли?

— Какой еще ключ? О чем вы? — Каширин окинул присяжного поверенного недобрым взглядом.

— Насколько мне известно, входная дверь была заперта, и ее пришлось открывать снаружи. Так? Стало быть, если мы говорим о самоубийстве, ключ должен был находиться внутри. Вот я и спрашиваю, нашли вы его или нет.

— А что вы командуете?! — сыщик взмахнул руками. — Мы и без вас знаем, что делать.

Адвокат вновь обратился к доктору:

— Послушайте, Анатолий Францевич, вы же видите, что самоубийством здесь и не пахнет. Почему вы идете на поводу у господина Каширина? Да и вы тоже, — Ардашев посмотрел на Леечкина, — махнули на все рукой и отдали осмотр на откуп недобросовестному полицейскому, хотя с первого взгляда понятно, что здесь совершено самое что ни на есть настоящее смертоубийство. Жертву сначала отравили, а уж потом, чтобы утаить содеянное, вскрыли вены еще не остывшему трупу.

— Я попрошу меня не оскорблять! — Каширин потряс в воздухе кулаками. — Я вам не половой в трактире!

Не обращая внимания на возмущения помощника начальника Сыскного отделения, судебный следователь поправил на носу очки и спросил:

— Но позвольте, Клим Пантелеевич, отчего это вы так решили?

— А может, прежде дадим слово доктору? — предложил присяжный поверенный.

— Если только в рассуждении практических, так сказать, аспектов… — неуверенно вымолвил Наливайко и пожевал губами. — Не буду скрывать, у меня с самого начала зародилось сомнение относительно произошедшего. Как видите, жертва потеряла большое количество крови. Так много, что она даже протекла на первый этаж. Однако при таких поперечных разрезах это маловероятно, ведь кровь на воздухе имеет обыкновение свертываться. Вот потому-то теплая ванна — непременный атрибут вскрытия вен. Вода препятствует образованию тромбов…

— Но она, тем не менее, вытекла! — выкрикнул сыщик.

— Да, — замялся врач, — меня это и смутило.

В комнате возникло неловкое молчание. Понимая, что все версии исчерпаны, адвокат пояснил:

— А произошло это оттого, что был применен яд. Некоторые виды ядов, в том числе и цианид, препятствуют свертываемости крови. А другие, допустим крапчатый болиголов, наоборот, способствуют. Убийца подсыпал в чай Маевского смертельную дозу отравы, затем подождал, пока жертва потеряет сознание — верный признак того, что губительная субстанция попала в кровь, — и надрезал бедолаге вены. Сдается мне, что злодей был слабо знаком с медициной. В противном случае он бы сделал продольные разрезы на венах или в крайнем случае постарался бы повредить артерию. Но этого, как мы видим, не произошло.

— Но ведь мы не обнаружили ни одного чужого отпечатка пальца, — с сомнением вымолвил эксперт.

— Чтобы не сомневаться в отношении яда — проведите вскрытие.

— Да, конечно. Мы так и поступим, — согласился Леечкин.

— Но неужели, Цезарь Аполлинарьевич, это происшествие вам ничего не напоминает? — хитро сощурился Клим Пантелеевич.

— То есть вы хотите сказать, что убийство Тер-Погосяна и смерть Маевского связаны между собой?

— По крайней мере, в обоих случаях преступник пытался выдать за самоубийство собственное злодеяние.

— Возможно. Если представить, что вы правы, то возникает вопрос: зачем кому-то понадобилось расправляться с этим беззащитным человеком? — следователь недоуменно потер переносицу.

— У меня есть предчувствие, что эта тайна откроется совсем скоро. Однако, господа, честь имею кланяться. — Ардашев направился к выходу.

Дождавшись, пока хлопнет дверь, Каширин воскликнул:

— Если этот заносчивый адвокатишка опять окажется прав, то будь проклято это «Калужское подворье»! У меня на нем уже висит одно нераскрытое дело.

— Вы имеете в виду ограбление Софьи Петровны Кургучевой? Матери писателя? — уточнил судебный следователь.

— Угу. Только удивительное совпадение получается: Тер-Погосяна порешили 13-го, в позапрошлую пятницу, и этот «зяблик» преставился вчера, а вчера тоже была пятница.

— Да, действительно странно, — задумчиво протянул Леечкин.

— Ой, да все здесь понятно! — махнул рукой сыщик. — Все беды из-за нефти!

— Это как? — озадачился эксперт.

— Старики недаром поговаривают, что подземными бурениями мы растревожили Чистилище, вот черти нам и мстят.

— Помилуйте, батенька! Так могут рассуждать только темные, малообразованные люди! — вымолвил доктор. Он почти проглотил последние слова, с досадным опозданием поняв, что его реплика может привести к ссоре.

— Это кто темный? Я? — Каширин приблизился к Наливайко.

— Я не вас имел в виду-с, — отступая назад, виновато пробубнил врач.

— Ах ты, трубка клистирная! Ты бы лучше за женой своей приглядывал, чтобы она к Вартану в лавку не бегала, пока ты в портерной пиво дуешь.

— Да как… как вы смеете! — робко возмутился Анатолий Францевич.

— Смотрите, какой Ломоносов выискался! — хохотнул Каширин. — Скоро со всей Армянской улицей породнится, а туда же — жизни учить. Интеллигенция «многообразованная»! Ладно, некогда мне тут с вами. — Полицейский развернулся и шагнул в переднюю.

Гулким коридорным стуком отдались в тишине нервные торопливые шаги. Неловкое молчание нарушил фотограф:

— Прав был Ардашев, с ним действительно произошла метаморфоза — человеческая плоть превратилась в сгусток зла. Только случилось это давно — в день его рождения.

— Нет. До Сатаны он не дотягивает — мелок больно, — глядя в окно, задумчиво проронил следователь. — А вон и санитарный экипаж прибыл. Я вас попрошу, — он повернулся к доктору, — присутствовать на вскрытии и безотлагательно ознакомить меня с результатами. Честь имею, господа.

Вторую половину воскресенья Ардашев, как правило, проводил за книгами. Уединившись в кабинете, он погружался в мир давно ушедших эпох и людей. За скупыми историческими портретами деятелей прошлого проступали, словно водяные знаки, их лица, характеры и даже поступки. Сухие книжные строчки оживали, рисуя быт и нравы минувшего. По большому счету, Клим Пантелеевич книги не читал — он с ними беседовал. Но ведь не каждый, кто общается, умеет слушать собеседника. Чаще мы прислушиваемся к собственным эмоциям и не замечаем настроения своего визави. Так и с книгой. Тут мало просто видеть происходящее, надобно чувствовать аромат эпохи.

Добиться этого проще всего, если представить, что же происходило одновременно в разных странах. Для этого у хозяина английского кабинета имелись собственноручно вычерченные таблицы. В них мелким бисерным почерком были аккуратно вписаны разнообразные факты. Например, если величественный Константинополь в период расцвета, во время правления Македонской династии, имел население свыше полумиллиона, то Париж в то же самое время представлял собой невзрачный городишко с узкими и грязными улочками, с числом жителей чуть более двадцати тысяч. То же и Лондон. Или вот другое свидетельство: золотой запас Византии в период царствования Василия II (конец X века) составлял около пяти с половиной тысяч пудов. Цифра немыслимая! Российская империя сумела достичь этой величины только к началу ХIX века — времени восшествия на престол Александра I.

Эти четыре-пять часов полного одиночества давали присяжному поверенному заряд бодрости на неделю. И Вероника Альбертовна, и горничная Варвара, и даже уже достигший веса в треть пуда персидский кот Малыш, — все давно уяснили, что беспокоить в эти минуты Клима Пантелеевича возбраняется строго-настрого.

Но неожиданно застучал молоточек электрического звонка. Первым любопытство проявил огромный перс, за ним в переднюю устремилась горничная, последней выглянула жена адвоката.

В дверях возник доктор Нижегородцев. Сняв цилиндр, который он надевал исключительно по воскресеньям, врачеватель неуверенно выговорил:

— Я знаю, Варвара, что до пяти пополудни покой в этом доме нарушать нельзя. Знаю. Но, поверьте, на этот раз дело приняло исключительно важный оборот. Вы даже представить себе не можете, насколько все серьезно. И он не преминет меня выслушать.

Горничная еще не успела открыть рот, как появилась хозяйка.

— Николай Петрович?

— Позвольте приветствовать вас, Вероника Альбертовна! Бесконечно рад встрече! А не разрешите ли вы мне потревожить вашего супруга?

— Конечно. Я уверена, что ради вас он с удовольствием прервет скучное занятие. Только не могли бы вы пояснить, о каких серьезных обстоятельствах вы только что говорили? Уж не имеете ли вы в виду дело по убийству Тер-Погосяна?

Понимая, что своим откровением он уже оказал приятелю медвежью услугу, медикус пошел на попятную:

— Чего не выдумаешь, чтобы увидеться с другом! Вы уж не обессудьте, я, собственно, хотел переговорить с ним насчет охоты. Что для простого человека обман, то для охотника — фантазия. Давно не помню такого ласкового и сухого сентября…

Скрипнула дверь кабинета. На пороге возник хозяин дома.

— Николай Петрович?

— А я к вам, Клим Пантелеевич, примете?

— Что за вопрос? С удовольствием угощу вас вишневой наливкой. Вероника Альбертовна, как вы знаете, готовит ее по рецепту своей матушки.

Войдя в кабинет, Ардашев подошел к высокому шкафу из красного дерева, открыл резную дверцу, достал хрустальный графин и наполнил две рюмки. Почти сразу же появилась горничная с подносом, на котором стояла сырная тарелка.

— Тут вот какое дело, Клим Пантелеевич, — проваливаясь в кресло, начал Нижегородцев. — Пошли мы сегодня с женой в Троицкую церковь…

— Позвольте, но вы же всегда посещали Андреевский храм?

— Да. Но с тех пор, как в Троицкой запел хор Карамышева, многие стали наведываться именно туда. Вот и Ангелина Тихоновна заегозила — хочу сходить на Карамышева.

— Я что-то такое слышал. Уж не он ли дирижирует, стоя к публике лицом, а к алтарю и хору задом?

— Он и есть. Сердцеед. Любимец престарелых девиц и утешитель вдов. Безуспешно фабрит рыжие усы. Ну, да бог с ним. Дело не в нем. По окончании службы я столкнулся с коллегой, который уже год как работает прозектором в больнице Приказа общественного призрения. Он сказал мне, что вчера произвел вскрытие Маевского, который, как известно, наложил на себя руки. Но вот что интересно: на самом деле он был отравлен. Все признаки налицо: мозговые оболочки, легкие и слизистая желудка отечны, почки наполнены кровью. Содержимое желудка имело запах горького миндаля.

— Стало быть, мои подозрения подтвердились.

— Так вы знали об этом?

— Я был на месте происшествия. У жертвы была большая потеря венозной крови. Цианид, как вы знаете, препятствует свертываемости. Стало быть, его опоили ядом.

— Ах да, верно. Как это я сразу не догадался? И что вы думаете по этому поводу?

— Пока не знаю. Водоворот преступлений крутится вокруг нас. Преступник отправляет на тот свет уже второго участника той самой карточной игры.

— А вы не допускаете, что это простое совпадение?

— Всякое может случиться. И такой вариант нельзя исключить. — Присяжный поверенный пригубил рюмку, наколол вилкой белоснежный сыр и осведомился: — Ну как вам наливочка, закуска?

— Восхитительно. Вы — истинный гурман.

— Спасибо, для меня такая похвала что бальзам на душу. Приятная еда и напитки — одна из главных радостей жизни. Давно замечаю, что люди постепенно начинают утрачивать культуру питания. Смотришь, иной раз даже в ресторации могут подать несовместимые по вкусовым качествам блюда. А между тем вкусовые рецепторы — друзья капризные. С ними надо вести себя очень осторожно. Ведь сигнал от них регулирует выделение желудочного сока. Вот, к слову, возьмите сыр. Даже его маленький кусочек усиливает аромат вина. А если он еще и солоноватый, то придаст сладкой наливке особую пикантность. Люблю, признаться, чувствовать вкус на контрастах.

Адвокат помолчал немного, а потом спросил:

— Ну, и что нового в городе?

— Сногсшибательных новостей всего две: поручик Неверов в открытую разъезжает в ландо с законной женой Тер-Погосяна. Даже, говорят, чуть не вызвал на дуэль одного статского, который на людях окрестил ее «развеселой вдовушкой»; а вторая — Кампус собрался жениться. Свадьба через две недели.

— И кто же эта счастливая избранница?

— Дочь отставного генерала Никольского. Окончила Бестужевские курсы. Преподает в женской гимназии. Красавица. И как это он сумел добиться ее руки — ума не приложу. Ведь и жених у нее был — письмоводитель Окружной дворянской опеки коллежский секретарь Терентий Апостолов. Всей собственности у него — шляпа-панама, желтый летний костюм да закрученные бубликом усы. Про таких субъектов говорят, что их штаны имеют двойное назначение: днем — панталоны, а ночью служат занавесками. Но в дом к Никольским он хаживал частенько, букетики копеечные раздаривал. Только зря: Кампус все равно невесту отбил. Теперь, сказывают, Терентий службу забросил и уже третий день пьет мертвую. Такие вот провинциальные страсти, вернее — страстишки.

Ардашев поднялся с кресла, открыл выдвижной ящик стола и, вынув оттуда наган, протянул доктору:

— Возвращаю, Николай Петрович. Со всей ответственностью заявляю, что ни одна живая душа не пострадала. Благодарю.

— Вот и славно, вот и хорошо, — убирая револьвер во внутренний карман пиджака, обрадованно закивал Нижегородцев. Но оружие там не помещалось. Тогда он встал и попытался сунуть его в боковой карман, но и оттуда предательски высовывалась рукоятка.

— Оставьте револьвер на столе, а когда будете уходить — заткнете за пояс.

— Пожалуй, вы правы. Кстати, а может, и впрямь поохотимся? Как вы?

— Хорошее дело. Меня Фон-Нотбек приглашал на днях. У него за городом дача. Хотите — отправимся вместе.

— Неплохо бы, право.

Не успел доктор договорить фразу, как в дверь постучали и на пороге возникла горничная. На ее подносе лежал конверт с епархиальным оттиском.

— Простите за беспокойство, Клим Пантелеевич, келейник владыки просил вам передать, — сказала она и удалилась.

Адвокат взял со стола канцелярский нож из китового уса, вскрыл корреспонденцию и пробежал глазами по строчкам.

— Чудны дела твои! Его Высокопреосвященство хочет встретиться со мной завтра в десять. К чему бы это?

— Вот уж действительно приглашеньице! Ну, не буду вас задерживать. Пойду. Надеялся, что сообщу вам новость, а получается — опоздал. Простите, что испортил отдых. Не обессудьте.

Провожая гостя и машинально отвечая на любезности, присяжный поверенный все никак не мог отделаться от одной навязчивой мысли, которая вот уже второй день преследовала его, словно собственная тень: чьи инициалы означали те три прописные буквы, найденные в зале Маевского на скомканном листе бумаги?

В архиерейском доме Ардашев очутился впервые. В полутемном коридоре пахло сыростью. Сводчатые потолки и широкие, будто крепостные, стены производили ощущение основательности и покоя. Такие здания стоят веками. «В России плохо строить не умеют», — подумал про себя Клим Пантелеевич, вспоминая разговор с каменщиком, который возводил ему сарай. Старый мастер поведал о том, что зимой, когда из-за морозов стройка останавливается, он шлифует пиленый известняк. Благодаря этому весной камень к камню ложится без зазора. Но и цена такой кладки иная. «Вот это и есть самый настоящий профессионализм. И нет никакой разницы, чем ты занимаешься: защищаешь ли клиента в суде, преподаешь ли в гимназии или печешь хлеб. Главное, надо думать о деле постоянно; лишь тогда можно стать лучшим».

В сопровождении священника присяжный поверенный миновал анфиладу комнат и вошел в залу.

Архиерей встретил гостя почти у самых дверей. В белом клобуке и черной рясе он казался много выше собственного роста; его грудь украшала золотая панагия с образом Божьей Матери.

Ардашев совершил поясной поклон и испросил архипастырского благословения.

Осенив вошедшего крестным знамением, владыка произнес:

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Смиренно склонив голову, Клим Пантелеевич коснулся губами руки священнослужителя.

— Ну вот, сын мой, наконец-то мы и встретились, — улыбнувшись, вымолвил Макарий и указал на широкое кресло с деревянными подлокотниками.

Усевшись напротив, он провещал:

— Помнится, лет пять назад вы уже оказали церкви неоценимую услугу. Я имею в виду помощь игуменье Агриппине. Тогда благодаря вам удалось сорвать личину со злодея, обрядившегося в шкуру невинной овечки. Помните?

— Да, владыка.

Архипастырь помолчал немного, о чем-то раздумывая, и затем выговорил:

— Тут вот какое дело… Возможно, мне понадобится ваша помощь. В пятницу титулярный советник Маевский наложил на себя руки. По крайней мере, так следует из газетного сообщения. Суицид — страшный грех. Однако в данном случае, мне кажется, произошло убийство. Поэтому я дозволил настоятелю Успенской церкви провести отпевание усопшего. А сомнение мое возникло оттого, что за несколько дней до трагедии мне принесли письмо. Вот, прочтите, — он протянул бумагу.

Адвокат побежал глазами по строчкам:

«Сентября, 23 дня, 1913 г.

Его Высокопреосвященству, Высокопреосвященейшему Макарию,

Архиепископу Ставропольскому и Екатеринодарскому

Ваше Высокопреосвященство

Всемилостивейший Архипастырь,

Дозвольте обратиться к Вам с нижеприведенными свидетельствами, кои вытекают из многолетнего изучения мною, Вашим покорнейшим слугою, истории Ромейского царства (Византии).

Как Вам известно, в начале X века от Р.Х. Аланское царство не только само приняло христианство, но помогло найти дорогу к Богу многим племенам горцев, населяющих в то время Кавказ. Известно, что между Патриархом Византии Николаем Мистиком и епископом Аланского царства Петром существовала многолетняя переписка. Но в XIII веке, во время нашествия монголов, разрушавших христианские святыни, монахи спрятали эти пергаментные манускрипты высоко в горах. И до сих пор они не найдены.

Но сегодня благодаря Господу я разгадал тайну их нахождения. Явление Святого лика, случившееся в год 300-летия Дома Романовых, не случайно. Указующий перст Всевышнего помог мне, и, дабы отблагодарить Спасителя, я прошу Вашего содействия в организации экспедиции по поиску означенной переписки.

Позволю себе заметить, что сей разведочный поход мог бы быть осуществлен при помощи Церковно-археологической комиссии, созданной для изучения истории религиозной жизни нашей епархии.

Испрашивая святых молитв Ваших и Архипастырьского благословения, имею честь быть Вашего Высокопреосвященства покорнейшим слугою.

Титулярный советник П.С. Маевский».

Ардашев молча вернул письмо.

— Что скажете? — осведомился владыка.

— Надобно все обдумать.

— Это верно. Но согласитесь, человек, собирающийся на тот свет, вряд ли будет размышлять о каких-то поисках. Письмо отправлено 23-го, а Маевского не стало 27-го. Я понимаю, что за четыре дня многое может произойти, но все же уж очень я сомневаюсь.

— Вы правы, ваше высокопреосвященство. Вскрытие показало, что прежде его опоили цианидом, а уж потом сымитировали самоубийство. Так что моя помощь в расследовании этого дела вряд ли вам понадобится, поскольку судебные власти занимаются всеми обстоятельствами случившегося.

— Стало быть, предчувствия меня не обманули, — перебирая деревянные четки, выговорил церковный иерарх. Немного помедлив, он спросил: — Нет ли у вас каких-либо соображений относительно причин, побудивших злодея совершить сей грех?

— К сожалению, пока трудно сказать.

— М-да. А не кажется ли вам, что его смерть каким-то образом связана с этим письмом?

— Не знаю. Этим, как я уже сказал, занимается судебный следователь по важнейшим делам Леечкин. И я надеюсь, в скором времени преступника найдут.

— Да-да, — качнул клобуком Макарий, — вы правы. Они обязаны поймать душегуба. Им за это жалованье платят. Но меня волнует другой вопрос. Речь идет о свитках, о пергаменте. Вот их-то и надобно обнаружить в первую очередь. И мы бы хотели, чтобы вы, с Божьего благословения, помогли нам.

— Я? — присяжный поверенный удивленно поднял брови.

— А кто, кроме вас, может справиться с этим? Никто.

— К сожалению, я не археолог. К тому же, как следует из письма, у вас существует целая Церковно-археологическая комиссия.

— Существует. Среди ее членов есть диакон Кирилл. Я общался с ним и понял, что отпускать его в горы одного нельзя. Он умен, спору нет, пишет научные трактаты, но в жизни, как и все ученые, существо беспомощное: рассеян и невнимателен. Наступит на пергамент и не заметит. И потому я бы хотел, чтобы вы отправились вместе с ним.

— Простите, куда?

— В горы. В район, где недавно открылся лик Спасителя. Манускрипты, как видно из письма Маевского, вероятнее всего, спрятаны где-то там. В Пятигорске, при участии Кавказского горного общества, собирается геологоразведочная экспедиция. Выход планируется 10 октября. Было бы очень хорошо, если бы вы с диаконом к ним присоединились. Инициатором затеи выступает «Товарищество Кавказских недр».

Ардашев наморщил лоб:

— Уж не Кампус ли там директорствует?

— Вы правы. Галактион Нифонтонович лично возглавит поход и готов не только включить вас и диакона в состав участников, но и обеспечить всем необходимым. Он отзывался о вас очень восторженно. Однако я не счел нужным пояснить ему истинную цель вашего возможного путешествия. Пусть все думают, что вы собираетесь исследовать аланские храмы и Священный лик. Так будет спокойнее. Кстати, по поводу лиходеев беспокоиться не стоит.

Архипастырь взял со стола газету и передал ее присяжному поверенному:

— Это «Пятигорский листок». Доставили сегодня утром, специально к нашему разговору. Вот там, на первой странице, в самом верху, — «Подробности убийства Зелимхана», — поглаживая бороду, пояснил Макарий.

Адвокат углубился в чтение:

Человеческая жизнь имеет удивительное свойство — меняться в один миг до такой степени, что иной раз кажется, будто это случилось не с тобой, а с кем-то другим. Она то вдруг возносит окрыленного везунчика до небывалых высот, то бросает поскользнувшегося неудачника в пропасть мучений и невзгод. И никто не знает, сколько продлится звездный час или тернистый путь. Но странная закономерность: безоблачное время всегда короче, чем период лишений. Оно словно кукушка в часах: выглянет на миг и потом исчезнет надолго. Поэтому, видимо, народ и сложил столь пессимистичные пословицы: «счастье коротко, а беда долга», «века мало, а горя много».

Эти невеселые мысли роились в голове Ильи Дорофеевича Белоглазкина, трясущегося в Черной Марии[7]. И он снова и снова возвращался к тому самому моменту, когда его опознал извозчик.

…Толстый полицейский подскочил к нему и, вырвав изо рта недавно данную папиросу, сунул ее обратно в портсигар. Точно так же он поступил и с двумя статистами. Повиснув над лицом инженера, коротышка провещал:

— Что ж ты так, мил человек, обвиноватился? Ну с армяном понятно — конкуренция и все такое… А вот за что ты драного титулярного кота отравил? У него ж нажитого — манишка да записная книжка! А-а? — гаркнул он ему в самое ухо.

От неожиданности горный инженер отпрянул, вскочил со стула и возмутился:

— Да как вы смеете! Я вам не лакей, чтобы мне тыкать!

Полицейский сжал кулаки, и его лицо приняло цвет отварной свеклы. Со стороны казалось, что толстый, потасканный французский бульдог вот-вот кинется на молодого добермана. Но в конфликт вмешался Леечкин:

— Послушайте, Каширин, вы свое дело уже сделали. Теперь настал мой черед, так что извольте не мешать. Не скрою, я был бы вам крайне признателен, если бы вы оставили нас одних. — А вы, сударь, — он обратился к Белоглазкину, — пожалуйста, возьмите стул и сядьте напротив. Мне надобно вас допросить.

— Тоже мне фельдмаршал выискался, — едва слышно пробубнил сыщик и поплелся к двери.

За ним, покручивая правый ус, следственную камеру молча покинул Поляничко.

Допрос проходил вполне спокойно. Инженер повторил почти слово в слово все то, что рассказывал ему Ардашев. Следователь не перебивал, лишь изредка задавал уточняющие вопросы. А в конце подсунул на подпись протокол. И опять присяжный поверенный оказался прав: все вводные слова были опущены. Белоглазкин возмутился и потребовал переписать несколько предложений. Скрипя пером и скрепя сердце, чиновник подчинился, и правда восторжествовала. Получив заветную подпись, Цезарь Аполлинарьевич сунул бумаги в портфель и надолго исчез.

Время тянулось медленно, как малиновый кисель. Но стрелки Павла Буре показывали, что с момента ухода Леечкина прошло две четверти часа. Илья Дорофеевич ненароком подумал, что о нем забыли. Он опасливо приблизился к двери и приоткрыл ее. Предательски скрипнули петли, тут же перед глазами вырос городовой и потребовал вернуться на место.

Теряясь в догадках, Белоглазкин вынес еще один мучительный час. От томительной неизвестности и предчувствия чего-то плохого или даже страшного у горного инженера стучало в ушах и захватывало дыхание, как в детстве, когда, забравшись на покатую крышу старой мельницы, он подходил к самому краю и с опаской заглядывал вниз.

А потом все произошло совсем буднично. Внезапно появившийся следователь в присутствии товарища прокурора Бутовича зачитал бумагу, исходя из которой вытекало, что дворянин Белоглазкин, подозреваемый в совершении умышленного смертоубийства купца II гильдии Тер-Погосяна Д.Р., на время следствия помещается в Тюремный замок. Зачитал и ушел как ни в чем не бывало. Вместе с прокурором. И все.

Как выяснилось, тюремная карета уже стояла во дворе полицейского управления. С того момента, как он оказался в ней, началась совсем другая жизнь — та, о которой он даже не ведал и не подозревал, но которая может случиться с кем угодно — только не с ним. «Словом, жил себе поживал благонравный господин и тут на тебе — оказался в неведомом доселе мире, Царстве Зла. А может, это кошмарный сон? — испуганно подумал Белоглазкин. — Стоит лишь открыть глаза, и он исчезнет? Но нет, все по-прежнему: решетка на окне экипажа и тоскливый скрип колес. А что дальше? Удушливый эргастул, упыри в арестантских халатах и злобная охрана?»

Лошади стали. Тюремный привратник отворил ворота. Карета въехала внутрь. От опустившегося тумана острог выглядел мрачно и зловеще. Вдоль высоких стен дежурила стража. Мимо проследовали два арестанта в серых халатах, толкающие перед собой тачку. На ней стояли две деревянные параши, закрытые крышками; оттуда несло зловонием.

В сопровождении надзирателя Белоглазкина провели в тюремную канцелярию. Тусклый свет керосиновых ламп выхватывал угрюмые лица надзирателей.

Писарь с рыжими усами долго заполнял бумаги. Дежурный помощник начальника тюрьмы, не произнося ни слова, тщательно обшаривал платье. Его тонкие натренированные пальцы не пропускали ни одного шва. Одежду разрешили оставить свою. Такая поблажка делалась только для лиц дворянского сословия. И это, как позже выяснилось, было не единственным преимуществом. Ардашев оказался прав: для дворян существовали отдельные камеры. Их было две. К одной из них и подвели горного инженера. В руках он держал свернутое солдатское одеяло, войлочный тюфяк, белье и подушку. Лязгнула незапертая дверь, и тяжело стало, будто упало сердце. Изнутри пахнуло тошнотворным смрадом — кислым запахом пота, еды и параши. «Вот оно, — подумал он, — королевство иллюзий и аберраций».

Дверь затворили, но Белоглазкин так и остался стоять у порога, словно перед ним разверзлась бездна, и первый шаг мог стать последним.

— Bon soir![8] Что же вы, сударь, не проходите? Милости просим. Вот и коечку можете выбрать. Комнатка, как видите, большая, а нас всего трое, — выговорил толстенький седенький человечек с трапециевидными усиками и бородкой клинышком. Он был одет в просторные брюки, застиранную синюю сорочку и старый, изрядно поношенный чесучовый пиджак. — Позвольте отрекомендоваться: губернский секретарь Мурашкин Акакий Мстиславович. Служу, простите, служил по акцизному ведомству.

— Белоглазкин Илья Дорофеевич, горный инженер. — Он огляделся вокруг и нашел, что камера и в самом деле представляла собой довольно просторное помещение. Вместо дощатых нар стояли удобные топчаны, топилась печь, и пускал пар медный чайник. Неподалеку на полках аккуратной горкой высились тарелки, чайные стаканы и блюдца; в ящике лежали ложки. Даже стены были выкрашены в светлый персиковый тон.

— Господи помилуй! Вот не ожидал! Дык это же ставропольский Нобель! Я помню вашу фотографию в «Кавказском крае»! — раздался чей-то голос, и откуда-то из глубин камеры выплыл человек со всклоченными волосами и таким помятым лицом, что, казалось, он спал на кирпичах. Незнакомец склонил набок голову и представился: — Будянский-Ланселот, Порфирий Доримедонтович, свободный репортер. А я, батенька мой, если хотите знать, не по своей воле здесь оказался. Я за вас, за вас, дорогой мой, страдаю: ем тюрю, курю вонючую махорку и ежедневно воюю с начальником тюрьмы, с трудом добиваясь от него свежих газет.

— То есть как это из-за меня? — Белоглазкин удивленно округлил глаза.

— Будет вам, Порфирий Доримедонтович! Хватит человеку голову забивать, — вмешался Акакий Мстиславович. — Дайте ему отдохнуть, перекусить. А ваших басен азовских он еще успеет наслушаться. Времени у нас теперь целый воз. — И повернувшись к новичку, указал рукой: — Вон тот топчанчик для вас самый подходящий: от окна не тянет, рядом с печкой и ретирадник далеко. Так что кладите вещи и располагайтесь. А мы сейчас вам на стол накроем: ветчинки, икорочки красной, хлебушка с маслицем, яичницу с сырком и ветчинкой, а кофею не желаете-с?

— Благодарю, господа. Но откуда вся эта манна небесная?

— Так это же дворянская камера. Нам позволено выписывать за свой счет многое. Тут вам и колбаска, и грудинка, и сальце, и селедочка, и сырок! — все, что душеньке угодно! Можно и по рюмочке коньячку пропустить по случаю знакомства, не против?

— И коньяк позволительно?

— Ну что вы, голубчик! Нет, конечно же! Мы инкогнито-с… Просим стражников, и они — слава Господу! — идут навстречу-с. Гешефт у них такой. А от арестантского пайка мы отказались. Зато нам даже вилки выдают на обед. Правда, потом забирают. Конечно, это не фамильное серебро, но все же… Столовые приборы жены передали. Как вы, наверное, заметили, дверь нашей камеры не запирается — на прогулку можно ходить, когда хочешь. Никто и слова не скажет. Но мы стараемся с иванами не встречаться. Ну их! А вы, позвольте узнать, под какой статьей значитесь?

— Меня, господа, как это ни странно звучит, обвинили в убийстве.

— А что ж тут странного, батенька мой? Вон Порфирий Доримедонтович, человек кристально — чистой души, а ведь мошенником считается! Упек его в узилище господин Гулиев! Вона как!.. Вымогателем выставил: мол, деньги с него требовал, чтобы статейку в газете не размещать про его темные делишки! — Он вздохнул тяжело. — А спросите: за что меня на цугундер притянули? Чем помешал царю-батюшке мелкий акцизный чиновник? Ну колесил я по уездам, винокуренные заводы проверял, аппараты пломбировал, склады осматривал, во всяческую погоду трясся в казенном тарантасе по степным ухабистым дорогам. И что? Я ведь к людям с пониманием подходил, по-человечески. А они, бывало, благодарили меня. Не скрою — брал. Немного. По совести. Не наглел. Меня все знали и уважали. Я даже от повышения отказался. Так ведь купцы просили, умоляли. Говорили, останься, Акакий Мстиславович. Куда мы без тебя! А то пришлют новоиспеченного хлыща, и кто знает, что за птица будет? Я и остался. Все шло хорошо. Но вот однажды сунулся я с проверкой в Александровский уезд. Надобно было один склад осмотреть. А хозяина не было. Укатил за границу с женой. За себя оставил только что принятого на работу приказчика — бывшего студента. Подошел я к складу, а дверь заперта. Стучу-стучу — никто не отворяет. Вдруг откуда-то сбоку выходит ко мне этакий молодой человек в дворянской фуражке с красным околышем и протягивает сотенную, чтобы я без осмотра акт составил, что все у них чин-чином. Я, понятное дело, согласился; бумагу заполнил, расписался и личной печатью удостоверил, что все у них хорошо и правильно: емкости в порядке, чистота, словом, все по правилам. Выдал ему копию. Едва он успел ее в карман положить, как во двор влетели две полицейские пролетки. У приказчика, откуда ни возьмись, в руке наган появился. Только жандармский офицер проворнее оказался и первым успел нажать на спусковой крючок. Студент упал, будто его косой срезали. Но Господь смилостивился и подарил ему жизнь. Пуля угодила юноше в правое плечо. Двое его однодельников тут же сдались. Выяснилось, что в складе находилась целая лаборатория по изготовлению бомб. Чего там только не было! И колбы, и бикфордовы шнуры, и бертолетова соль, и гремучая ртуть, банки с азотной кислотой… Когда у раненого приказчика карманы обшарили, то вытащили мой акт. На допросе он сознался, что дал мне «радужную». Вот господин Фаворский и передал на меня материал судебному следователю. Скоро суд. Адвокат обещает, что меня скоро выпустят. Только не верю я ему, нет. Врет, успокаивает; в глаза мне не смотрит и папироски одну за другой смолит, точно не меня, а его судить будут. Переживает, видать, что денежки возвращать придется. Сказать по правде, я ему столько капитала отвалил, что о-го-го-го! За эту сумму меня не то что оправдать, мне Андрея Первозванного высочайше пожаловать должны. Так-то! — Мурашкин замолк на миг, уставившись на Белоглазкина, и вдруг спросил: — А кого вы, позвольте узнать, — он провел ребром ладони по шее, — того… укокошили? То есть, я хотел сказать, в причастности к чьей смерти вас подозревают?

— Они считают, что я застрелил Тер-Погосяна и потом сымитировал его самоубийство, — глядя в пол, горестно вымолвил новый узник.

Откуда-то сзади раздались аплодисменты. Белоглазкин обернулся. Перед ним стоял незнакомый человек во фрачной паре, в белой сорочке и с расстегнутым воротником. Тонкие усы «пирамидкой» выдавали в нем человека светского. Но глаза!.. Таких глаз Илья никогда не видел. Они были цвета мороженых устриц.

— Это доктор Слонимский, — еле слышно прошептал Мурашкин. — Король аферистов. Среди арестантов он во всей тюрьме самый что ни на есть главный.

— А вы зря так меня величаете. Разве я бесчестный человек? — с наигранной обидой проговорил тот.

— Не извольте-с гневаться, Лев Данилович. Это я так-с, образно выразился, употребил фигуру речи. Меня ведь тоже мздоимцем величают. А ежели к этому с другого боку подойти, то я есть истинный благодетель, потому как давал людям делом заниматься, а не с бумажками по присутственным местам носиться. Простите старика, заболтался совсем.

— Ладно-ладно, Мурашкин. Вы нам яичницу, я слыхивал, обещали, так извольте приготовить. Нам с «гостем» поговорить надобно, так что прошу не мешать.

— Это я мигом-с, — проворковал акцизный чиновник и принялся суетиться у примуса.

— Присаживайтесь, сударь, к столу. — Слонимский указал рукой на табурет. — Вы, вероятно, Илья Дорофеевич, желаете знать, отчего меня доктором величают? — Не дав собеседнику открыть рот, он тут же ответил: — Так извольте, я по образованию врач. Но теперь вы, в свою очередь, по заведенному в этих местах обычаю, должны рассказать мне все как на духу. Ну-с, повествуйте о ваших, так сказать, страданиях. Что, как и почему?

Белоглазкин, как загипнотизированный удавом кролик, принялся описывать свою историю со всеми подробностями. Однако Слонимского интересовало не столько расследование смертоубийства Тер-Погосяна, сколько причины успеха «Ставропольско-Кубанского нефтяного товарищества». Не особенно церемонясь, он то и дело прерывал горного инженера, задавая ему все новые вопросы. И поданная яичница с ветчиной уже была съедена, и кофе откушан, а Белоглазкин все говорил и говорил. Наконец слушатель махнул рукой:

— Ну, будет. Вы-то, как говорится, с дороги. Прилягте, отдохните. А я пока попрошу Порфирия Доримедонтовича набросать вам бумаженцию, которую вы перепишете и отправите на волю своему приказчику.

— Простите, какую бумаженцию?

— Надобно будет сделать кой-какие платежи.

— Простите?

— Оплатить долги.

— Но у меня нет долгов!

— Надо же! Счастливый человек! Без долгов живет! — хохотнул Порфирий Доримедонтович.

— Да-с, счастливый, представьте себе! Не чета вам! — вступился Акакий Мстиславович.

— А не кажется ли вам, господа, — Слонимский брезгливо поморщился, — что вы беззастенчиво вторгаетесь в нашу сокровенную беседу? Лучше бы делом занялись: перо, бумагу и чернила приготовили.

— Уже готово-с! — отрапортовал Будянский-Лонселот.

Слонимский подсел к собеседнику еще ближе, и, не сводя с него глаз, сказал:

— Для вас, Илья Дорофеевич, человека состоятельного, это сущая мелочь, а для томящихся в казематах арестантов — большая помощь. Речь идет о смехотворной сумме, — он поднял глаза к потолку, — скажем, всего о пяти тысячах рублей.

— Пять тысяч! — у Белоглазкина округлились глаза. — Но это очень, очень много!

— Боюсь, что в противном случае вам придется поменять этот комфортабельный номер на другой: с клопами и жуткими идиотами-насильниками, у которых текут слюни, когда к ним попадает молодой розовощекий сиделец, такой, как вы, — с нотками раздражения выговорил «король аферистов».

— Я согласен, — выдохнул горный инженер.

— Это очень разумно, знаете ли, с вашей стороны, — согласился Слонимский и, обернувшись, поманил рукой репортера.

И в этот момент Белоглазкина осенило. Ему стало совершенно ясно, кто сделал тот самый анонимный телефонный звонок, назвавшись доверенным лицом Тер-Погосяна. А значит, теперь он знает имя настоящего убийцы. Но как сообщить об этом Ардашеву? Как предупредить его?

От осознания собственной беспомощности он закрыл лицо руками. Все остальное проплывало перед глазами точно туманные картинки в вагонном окне скорого поезда. Ему подсунули бумагу и показали, где поставить подпись. Он не посмел ослушаться.

Все остальные дни Белоглазкин ходил, точно придавленный жерновом. Мысль о том, что он должен во что бы то ни стало рассказать о своей догадке Ардашеву, неотступно преследовала его.

— Побег — единственный способ оказаться на воле. Клим Пантелеевич придумает, как тебя спасти. Главное — перемахнуть через эти стены, — навязчиво бормотал кто-то другой, сидящий внутри него. Этот «второй» часто вмешивался в его жизнь и пытался устроить ее по-своему, на иной, не привычный для Белоглазкина лад. Чаще всего Илья ему не поддавался и делал все наоборот. Случалось, жалел потом, а бывало, и нет. Вот и сейчас он все раздумывал и никак не мог принять решение. Ведь, с другой стороны, присяжный поверенный сказал, что он все равно выпустит его из острога.

— Ну, посижу немного. Ничего, и здесь жить можно. Пройдет месяц-другой. Клим Пантелеевич отыщет убийцу и вызволит меня отсюда, — рассуждал он. Но тут же вмешивался «второй», и все снова становилось с ног на голову: — Да-да, вызволит. Жди. Век будешь ждать и не дождешься. А хочешь узнать почему? Да потому что лиходей прикончит твоего чванливого адвокатишку и сбежит. А ты до конца дней своих будешь гнить на каторге. Хотя нет, ты там долго не протянешь. Такие хлюпики даже первый год не выдерживают. А разве ты не хлюпик и не простофиля? Смотри, как облапошили тебя эти скользкие тюремные змеи! Пять тысяч взял и подарил. Просто так. А что дальше? Они снова скажут, что нужны деньги, — и что? Опять будешь раздавать векселя? Ну, скопил ты на черный день не бог весть сколько. Думаешь, надолго хватит? Недели не пройдет, как начнешь нового «голубя» на волю слать. Так что беги и не раздумывай. Только все надо сделать по-умному. Допустим, притворись больным. Мол, так и так, плохо мне, колики желудочные замучили, а сам показывай на аппендицит. Кричи, что умираешь! Рисковать никто не захочет, и придет доктор, который и должен направить тебя в больницу. А по словам твоего «благодетеля» Ардашева, в остроге ее нет. Значит, тебя повезут в город. Скорее всего, как дворянина, на обычной пролетке. Вот тут не мешкай — срывайся и лети ястребом куда глаза глядят. А струсишь — конченый ты человек!

— А если опять на Черной Марии повезут? — засомневался Белоглазкин.

— Ничего страшного! — ответил «второй». — Из больницы смыться даже калека сможет. А ты вон какой здоровый! Так что не дрейфь, Илюша, не дрейфь! Ты же сам говорил, что с серебряной ложкой во рту родился! Вперед!

— Ладно, убедил. Попробую, — согласился горный инженер и закончил внутренний диалог.

На следующее утро с воли пришла весть, что деньги человек Слонимского получил. После этого сокамерники заметно оживились и всячески стремились показать свое доброе отношение к новому сидельцу: то предлагали чаю, то книгу, а то просто приглашали прогуляться. И Белоглазкин согласился — отправился поглазеть на тюремный «сквер».

Отшагав несколько десятков саженей по железным лестницам и зарешеченным переходам, он попал во двор, в котором росли две чахлые березки, покрасневшая калина, молодая рябина и уже собиравшийся сбросить хвою тамариск. На аллее стояли три скамейки. У западной стены красовались две клумбы с красными и белыми розами, а с восточной стороны виднелась третья, с синими, бордовыми и желтыми дубками. Край дорожки, выложенной кирпичами, был отсыпан речным, изузоренным граблями песком. Пахло осенью.

От искусственной, неестественной красоты на душе стало еще тоскливее, и горный инженер воротился в камеру. Он улегся на топчан, подтянул колени к животу и принялся громко стонать. Вскоре его окружили вернувшиеся с прогулки заключенные. Слонимский велел Мурашкину кликнуть коридорного надзирателя и вызвать врача. Как позже выяснилось, «тюремный Гиппократ» — доктор Крист — уже собирался домой. Это был довольно полный человек с маленькими, будто фарфоровыми ножками, с плешивой головой, носом картошкой и в круглых очках-консервах. Он присел на топчан, понажимал рукой на живот арестанта, справился, где болит, и заключил:

— Вероятно, аппендицит, возможно гнойный. Вам, милостивый государь, в госпиталь надобно. Срочно.

Белоглазкин поднял умоляющие глаза:

— Меня будут оперировать?

— Скорее всего. Собирайтесь. Я распоряжусь, чтобы вас доставили незамедлительно. Отдам свою пролетку.

Согнувшись, точно старик, и едва передвигая ноги, Илья поплелся на выход. Сердобольный Акакий Мстиславович осенил его спину крестным знамением и что-то тихо запричитал вслед.

Доктор действительно постарался, и задержки не случилось. Белоглазкин с непокрытой головой и в изрядно помятом костюме вышел за ворота губернской тюрьмы. Его сопровождал уже немолодой солдат из военного госпиталя. Он был вооружен винтовкой с примкнутым штыком. Своими седыми обвислыми усами служивый напоминал одного из персонажей известной картины «Казаки пишут письмо турецкому султану». По всему было видно, что он еще не свыкся с ролью конвоира, и оттого, вероятно, обращался к степенному арестанту уважительно, то и дело добавляя «вашество».

Впереди раскинулась шумная Петропавловская площадь. Был ясный и по-осеннему теплый день. В город опять ненадолго заглянуло бабье лето. Где-то неподалеку снова жгли листья, и едкий молочный дым постепенно завоевывал улицу. Белоглазкину вдруг стало грустно оттого, что все вокруг теперь казалось чужим, будто расположенным по другую сторону жизни. А ведь в неволе он прожил всего несколько дней.

По тротуарам сновали прохожие. У лавок торговцы нахваливали свой товар. И никому не было дела до его беды.

Откуда-то сверху раздался надрывный птичий крик. Подняв голову, арестант увидел синее небо, и тучки, выстроившиеся в ряд, точно девицы на выданье. Мимо них летела стая журавлей. Вожак уверено держал курс на юг. Неожиданно сорвалось несколько капель дождя. Птицы возмущенно заклекотали и начали снижаться, опускаясь где-то там, за Павловой дачей. Кучер поднял полог пролетки. На стекле правого керосинового фонаря экипажа еще виднелась полустертая, проведенная нетвердой рукой надпись: «13». «Надо же! — усмехнулся коммерсант. — Снова 13. Будем надеяться, что это простое совпадение». — И тут же он мысленно осведомился у своего второго «я»:

— Совпадение или нет? — Ответа не последовало. — Что молчишь, искуситель? Говори! — Но «второй» молчал, будто и не было его никогда.

— Сидайте, вашество. Ехать пора! — устало вымолвил конвоир. Дождавшись, пока Белоглазкин займет место, он тяжело плюхнулся рядом.

Коляска с каучуковыми шинами, лакированными крыльями и бархатным сиденьем покатила по мостовой. Извозчик лихо управлял умной лошадкой. Улица сменялась улицей. До Военного госпиталя оставалось каких-нибудь два квартала, а горный инженер все никак не мог решиться на побег. От напряжения сводило скулы и тряслись руки. Дальше медлить было нельзя. И неожиданно для самого себя он вдруг выпрыгнул из пролетки и побежал, прямо по улице, по дороге. И казалось ему, что и у него, как у тех журавлей, на свободе выросли крылья.

— Стой! — послышалось сзади. — Стой! Стрелять буду!

Но этот окрик уже не мог его остановить. Ноги несли беглеца навстречу ветру. О том, что он бежит прямо по дороге, Белоглазкин понял тогда, когда увидел впереди себя бричку, груженную крынками с молоком. И в тот момент, когда он ринулся к проходному двору, — раздался выстрел, потом второй… и страшной силы удар бросил его на мостовую. Падая, он увидел, как на ехавшей навстречу телеге разлетелся огромный кувшин и молочный ручеек потек по булыжникам. В груди стало горячо, точно его проткнули раскаленным шилом. Инженер перевернулся на спину. Перед глазами стояли те же барышни-тучки и старые тополя печально махали облетевшими кронами. Прямо перед собой Илья увидел плачущее лицо маленького человечка. Это был «второй». Только теперь он почему-то состарился и стал походить на конвоира, который задыхался, взмахивал руками и без конца приговаривал:

— Да как же это, вашество? Куды бег? Зачем?

— Вот и все, — одними губами прошептал арестант и, улыбнувшись, смежил веки. Он уже не слышал, как высоко в небе с надрывным клекотом над ним пронеслась журавлиная стая.

Новость о неудавшемся побеге Белоглазкина потрясла город сильнее, нежели субботнее известие об отыскании председателем Ставропольской ученой архивной комиссии Г.Н. Прозрителевым древнего захоронения в Мещанском лесу.

«Да что там раскопки! — судачил народ. — Кто бы мог подумать, что глава «Ставропольско-Кубанского нефтяного товарищества» — интеллигентный и состоятельный молодой человек — оказался кровавым злодеем! Он не только хладнокровно расправился с двумя жертвами, но еще и дерзнул на побег!»

Зато судебно-следственная власть вздохнула с облегчением и умыла руки: оба дела — по убийству Тер-Погосяна и Маевского — были закрыты по причине смерти обвиняемого.

Клим Пантелеевич о случившемся не ведал. В тот самый момент, когда его недавний клиент последний раз взглянул на мир, Ардашев вместе с доктором Нижегородцевым и Фон-Нотбеком охотился на фазанов неподалеку от станции Палагиада. Сезон на пернатую и водоплавающую дичь открылся недавно. Оплатив всего три рубля и получив свидетельство, можно было ходить не только на птицу, но и на диких зверей почти круглый год.

Последние два дня погода баловала людей. Вот и теперь вечер стоял тихий, безветренный. Да и сама местность — два убранных пшеничных поля и близость воды — как нельзя лучше подходила для фазаньего рая. А впереди лежали угодья, не тронутые ни человеком, ни скотиной. Это было бескрайнее степное пространство, заросшее высокой, давно высохшей травой. Вдали, почти на горизонте, отражая закат, блестела на солнце река. С ее камышовых берегов взлетали стаи уток и лысух. Прямо посередине русло изгибалось, точно розовая лента, и образовывало естественный островок: прибежище гаршнепов, туруханов, бекасов, травников, мородунок и камнешарок. Река разлилась и местами превратилась в широкий лиман.

Фон-Нотбек охотился с легавой. Она бежала впереди и поднимала дичь. Испуганная птица взмывала свечкой вверх, а потом, если выстрел оказывался неточным, планировала еще саженей на шестьдесят-семьдесят. Фазан летает плохо. Повторные взлеты его изнуряют. И если его вспугнуть еще раз, он вряд ли поднимется. Спасение самец пытается найти в густой траве. По земле он носится чуть ли не со скоростью страуса и весьма крепок на рану. Догнать подранка в камышовых дебрях человеку не под силу, но собака это делает без особого труда.

Ардашев в английской кепке, свитере, темной кожаной тужурке, клетчатых брюках, заправленных в высокие ботинки из буйволовой кожи, выглядел темным пятном на фоне желтой жухлой растительности. Не имея легавой, он подстерегал «петуха» около кустарника дикой маслины из отсидки на «жировке». Именно туда рано утром или поздно вечером слетаются на прокорм разноперые красавцы. В руках у него была любимая курковая тулка.

Нижегородцев с берданкой, переделанной под охотничье ружье, затаился в другом конце поля — там, где плотной стеной стоял переспелый дикий подсолнух.

Расстояние между приятелями было безопасное: более ста саженей. Вдалеке слышались только пальба Фон-Нотбека и лай его пойнтера.

Неожиданно со стороны доктора раздался выстрел, и вверх взмыла птица. Пролетев немного, она стала снижаться как раз перед дикой маслиной. Клим Пантелеевич взвел курки, вскинул ружье, развернул туловище немного вправо и, выбрав упреждение, нажал на спусковой крючок — фазан камнем свалился вниз. Вдруг опять грохотнуло, и с Ардашева неожиданно слетела кепка. Упав на землю, он отполз сажени на две. Последовал еще один выстрел — пуля вздыбила пыль совсем рядом. Приникнув к земле, присяжный поверенный дозарядил двустволку крупной картечью и зигзагом бросился в сторону камышовых зарослей. Третий выстрел не заставил себя ждать — пуля в щепки разнесла цевье курковки и повредила ружейный ствол. Бросив двустволку, Ардашев выхватил из-за пояса браунинг и ринулся к поваленному дереву. Вскинув пистолет, он занял положение для стрельбы с колена и открыл огонь. В ответ донесся треск сухого камыша. Стрелок убегал. Ардашев устремился за ним. Впереди послышалось несколько весельных всплесков.

— Клим Пантелеевич! Что случилось?

Из-за куста кизила вынырнул Фон-Нотбек. Его оттопыренный ягдташ свидетельствовал об удачной охоте. Вдруг его легавая стремительно кинулась вперед и стала лаять, но у самой воды остановилась.

— Вот, полюбуйтесь, — адвокат кивнул на заготовленную лежку для стрельбы и несколько еще теплых латунных гильз. Подняв их, он заключил: — Это патрон от винтовки Энфилда образца 1853 года. Англичане воевали с ней еще в Крыму. В то время она заряжалась с дула. Но позднее ее переделали под металлический патрон и снабдили затворным механизмом. Дальность приличная. Но бьет точно: с меня сбита кепка и повреждено ружье.

— Но кому, помилуйте, понадобилось убивать вас? Да и зачем? — вопросил чиновник.

— Что здесь стряслось? Неужто фазаны научились отстреливаться? — выбираясь из терновых зарослей, пошутил Нижегородцев.

— Нет, доктор. Вынужден вас разочаровать. Это стрелял человек. Он уплыл на лодке. — Ардашев вновь нагнулся и поднял с земли валявшуюся неподалеку тряпку. Развернув ее, он достал небольшой кусочек лаваша, намазанный какой-то коричневой пастой. Клим Пантелеевич понюхал и добавил: — Причем он караулил меня довольно долго и успел проголодаться. Более того, это горец.

— Позвольте, Клим Пантелеевич, — Нижегородцев недоуменно наморщил лоб, — откуда они здесь?

— Во-первых, такими винтовками англичане снабжали турок, а те, в свою очередь, черкесов во время Кавказской войны. А во-вторых, еда типично горская: лаваш и урбеч. А в Ставрополе урбеч не продают. Недавно я пытался купить его на рынке, но так и не нашел.

— Разрешите? — Фон-Нотбек аккуратно взял кусочек тонкой пышки и поднес к носу. — Не пойму, чем пахнет: то ли жмыхом, то ли орехами?

— Вы правы, это маслянистая паста. Она делается обычно из поджаренных семян льна, подсолнечника, конопли или абрикосовых косточек. Их перетирают на каменных мельничных кругах до выделения масла и получения жидкой субстанции. Потом разогревают, добавляют мед и коровье масло. Сия смесь очень питательна и долго хранится. Кожаный мешочек муки, урбеч, головка соленого сыра — вот и все пропитание горца в дальнем походе. Поджаренная на камне пресная лепешка, намазанная урбечем, — неплохая еда. А вода всегда найдется в ближайшем ручье. — Присяжный поверенный на секунду задумался и добавил: — Нельзя исключать и того, что кто-то специально пытается навести нас на ложный след. В таком случае и патроны, и лаваш с урбечем — уловка, призванная ввести нас в заблуждение.

— Очень может быть, — согласился доктор.

— Тут неподалеку станица. Может, казаков поднять? — предложил Фон-Нотбек.

Ардашев обреченно махнул рукой:

— Не стоит, Альфред Людвигович. Скоро стемнеет.

Появился пес. В зубах у него была убитая птица.

— Молодец, Капрал, молодец! — хозяин ласково потрепал пойнтера за ухом.

Отдав фазана, собака вновь куда-то унеслась.

— Это ваша дичь? — Фон-Нотбек осведомился у Ардашева.

— Думаю, да. Я подстерег его у кустов лоха. — Клим Пантелеевич невольно залюбовался убитым красавцем. Это был откормленный петух с ярким, медно-рыжим опереньем; радужная, изумрудная голова, окольцованная белыми перьями, безжизненно свисала вниз.

Капрал вновь предстал перед охотниками. На сей раз он притащил кепку.

— Какой удивительный пес! — воскликнул адвокат, забирая свой головной убор. Посередине, почти на макушке, в нем зияла дыра, в которую легко пролез палец.

— Да, — проронил Нижегородцев, — вам чертовски повезло! Видно, ваш ангел-хранитель шел с вами рядом.

— Похоже на то.

— Стрелок, по всей видимости, был умелый, — заметил Фон-Нотбек. — Задумавшись на мгновенье, он спросил: — Быть может, вы вспомните, кому говорили о том, что собираетесь ко мне на дачу?

Присяжный поверенный пожал плечами:

— Во всяком случае, супруга и горничная были об этом осведомлены. Ну, еще Поляничко знал. Я просил его в случае нового смертоубийства прислать сюда нарочного.

— Смертоубийства? Помилуйте, Клим Пантелеевич, получается, что у нас в городе вот-вот должны кого-то убить? И вы, зная об этом, просите начальника Сыскного отделения уведомить вас, если таковое случится? А может, стоило попытаться предотвратить его? Или, по крайней мере, поделиться подозрениями с властями? — Поймав на себе недобрый взгляд Нижегородцева, Фон-Нотбек вдруг осекся. — Простите, во мне пробудился чиновник. Не обессудьте, я, пожалуй, погорячился.

— Да нет, Альфред Людвигович, вы совершенно правы. — Ардашев улыбнулся. — Ваше недоумение понятно. Любой бы, наверное, задался таким вопросом. Но я вынужден вас разочаровать. Я не провидец, не Мессия и не могу предсказывать события. Я лишь знаю, что, когда злодей начинает действовать — ему мало одного трупа. Но это чистое предположение. И оно, как видите, только что могло стать явью.

— Простите великодушно! Экий я невежа! Вы только что были на волосок от гибели, а я принялся морали вам, знаете ли, читать, — тряхнул головой Фон-Нотбек и, повернувшись к Нижегородцеву, спросил: — А вы, Николай Петрович, рассказывали кому-нибудь о нашей прогулке за фазанами?

— Сразу и не вспомнишь, — неуверенно пробормотал доктор. — Ну, понятное дело, жене, потом… Безгласный знает, ну и Вера Игнатьевна.

— Кто? — едва выдавил из себя Фон-Нотбек.

— Вера Игнатьевна Тер-Погосян. Она намеревалась сегодня получить у меня консультацию, точно так же как и Феоклист Никанорович. Но я вынужден был им отказать: пояснил, что собираюсь охотиться. Безгласный — заядлый любитель побродить с ружьишком — тут же осведомился, далеко ли я намереваюсь забраться. Я ответил ему, что Альфред Людвигович пригласил нас с Климом Пантелеевичем к себе на дачу.

— Что касается меня, господа, то я лично никому ни о чем не распространялся.

— Стало быть, — заключил адвокат, — и коллежский секретарь Безгласный, и поручик Неверов — как участники памятной картежной партии — оба были осведомлены о нашем местонахождении, так?

— Ну да, — согласился доктор.

Фон-Нотбек спросил недоуменно:

— Позвольте, а поручик здесь каким боком? Мы ведь его даже не упоминали?

— Он ферлакурничает с вдовой Тер-Погосяна и узнать об охоте мог от нее, — пояснил доктор.

— Ну хорошо, допустим. А при чем тут игра в «девятку»?

— Видите ли, Альфред Людвигович, так уж получается, что все крутится вокруг той самой партии. И на тот свет уже отправились два главных ее участника, — внес ясность Нижегородцев.

— И что? Какое отношение могут иметь карты к этим двум убийствам? В конце концов, Клима Пантелеевича там не было. Логичнее предположить, что злодей собирался застрелить меня. Ведь и я тогда играл.

— Господи! Да как же я сразу не догадался! — воскликнул доктор. — У вас ведь точно такая же английская кепка, как у Клима Пантелеевича, и куртка почти такого цвета! Так, может, вас просто перепутали?

— Очень на то похоже, — чуть слышно пробормотал Фон-Нотбек.

— Именно! — обрадованно вскричал Николай Петрович. — А значит, вы и есть следующая жертва!

— Спасибо, утешили. — Чиновник нервно потянул подбородком. — Простите, господа мне что-то расхотелось охотиться. Предлагаю вернуться.

Всю обратную дорогу Фон-Нотбек шел с понурым видом. Под стать ему брел и Ардашев, погруженный в собственные мысли. Обогнув озерцо, они перешли железную дорогу и миновали вспаханное поле. Вездесущий Капрал поднял еще одного фазана, и удачный выстрел Нижегородцева позволил ему не остаться без добычи. Версты через три остановились у колодца, рядом с кошарой. Неподалеку стояла покосившаяся хата с соломенной крышей.

Клим Пантелеевич бросил в колодец ведро и неторопливо поднял. Зачерпнув водицы висевшей на цепи кружкой, он сделал несколько глотков и поморщился: чувствовался солоноватый привкус.

Когда фиолетовые сумерки превратились в ночную черноту, на пригорке показались огни. Среди голых ветвей виднелся особняк с колоннами и четырьмя окнами. Два из них были освещены мягким керосиновым светом. Неподалеку блестел пруд.

— Милости прошу, господа, — радушно выговорил Фон-Нотбек. — Сегодня на ужин у нас будут фазаны, стрелянные неделю назад. Моя кухарка уже должна была их приготовить. Свежие, знаете ли, в еду не годятся.

— То есть как не годятся? — Нижегородцев от удивления даже остановился на пороге. — А я хотел своего петуха отведать.

— Видите ли, Николай Петрович, свежебитый фазан — это еще не созревшее мясо. Если вы его приготовите сразу, то оно, вполне вероятно, будет жестким и всей своей прелести вам не откроет. А дайте ему полежать в леднике в перьях дней пять-шесть, и вы — за это я ручаюсь — пальчики оближете. Другое дело утка; тут хочешь не хочешь, а надо быстро готовить: мясо у нее скоропортящееся.

— Убей бог, не пойму, что означает «не созревшее мясо», — не унимался эскулап.

— А вот этого, знаете ли, я вам не объясню, — развел руками хозяин дачи.

— «Не созревшее», Николай Петрович, это значит, что в нем не образовалось достаточное количество молочной кислоты; с ее появлением растет и кислая реакция. Это придает блюду своеобразную пикантность, — пришел на выручку Ардашев. — Так что чем дольше фазан лежит, тем он вкуснее. Однако выдерживать его больше недели я бы не советовал.

— Слышу слова настоящего профессионалиста! — польстил Фон-Нотбек. — И в который раз убеждаюсь в широте вашего кругозора. И откуда у вас столько знаний?

— У Клима Пантелеевича великолепная память, — ответил за друга Нижегородцев. — Мы многое пропускаем мимо ушей, считая, что это нам вовсе не пригодится. Он же, напротив, — запоминает почти все. И потом, когда заходит разговор на какую-нибудь тему, Клим Пантелеевич просто вытаскивает из определенной ячейки памяти нужную информацию. Вот и я припоминаю теперь, что мне кто-то говорил, что убитого фазана прямо с перьями закапывают на несколько дней в землю.

— Можно и так, — согласился Ардашев. — Но только на два-три дня. И глубина должна быть не меньше аршина.

— Вот видите! — воскликнул доктор. — В общем, прав был Пушкин, называя русских ленивым и нелюбопытным народом!

— Эка куда хватили! — покачал головой Альфред Людвигович.

— Не расстраивайтесь, Николай Петрович. В охоте главное не оказаться без трофея. А у вас он имеется. Что ж до готовки, то это дело уже второе.

— И все-таки соловья баснями не прокормишь. Так что прошу, господа, прошу, — открывая дверь, суетился Фон-Нотбек.

Дача советника Губернского правления оказалась весьма уютной. Здесь было все, что нужно: веранда, кухня, две спальные комнаты, кабинет, каминная зала и даже лакейская.

Приведя себя в порядок, охотники уселись за уже накрытый стол. Кухарка то появлялась, то, подав блюда, незаметно исчезала.

Подняв бокал красного Кахетинского, хозяин провозгласил:

— На Кавказе говорят, что дикие животные охотятся друг за другом, чтобы не умереть с голоду, а человек ходит на охоту ради удовольствия и отдыха! Так выпьем за тяжелый ягдташ и полный бокал!

— Присоединяюсь! — согласился доктор.

Поданное блюдо — пара фазанов, изжаренных в сметане с шампиньонами, — оказалось великолепным. Все с удовольствием увлеклись едой.

— Да, изумительно приготовлено. А вы, — Нижегородцев обратился к Ардашеву, — помнится, как-то по-иному готовили фазана, и тоже было вкусно.

— Мой способ проще: я жарю его на вертеле, предварительно нашпиговав салом. Снаружи обкладываю шпиком и обвязываю промасленной бумагой. Держу некоторое время над огнем, а потом над углями, не забывая при этом поливать маслом. На это уходит почти час. Под конец со всех сторон посыпаю сухарями. К птице подаю соус муждей и кукурузную мамалыгу.

— Мамалыгу? — Фон-Нотбек поднял взгляд. — Это что-то в виде лепешки?

— Не совсем. Скорее напоминает кашу. Есть разные способы ее приготовления. Но я использую самый простой и быстрый: в кипящую подсоленную воду засыпаю предварительно поджаренную кукурузную муку, варю минут десять и не уваренную воду сливаю. Мамалыгу следует непрерывно помешивать деревянной лопаткой до тех пор, пока в ней не останется комочков. После чего чугунок надобно снять с огня и дать настояться. — Присяжный поверенный улыбнулся и добавил: — Но еще лучше подать чабанский булз — очень популярный в Валахии.

— Господи, а это что такое?

— Поверьте, ничего сложного. Смажьте сливочным маслом сотейник или чугунок, выложите дно и стенки мамалыгой и кусочками сливочного масла, а на середину положите бурдючный сыр или, на худой конец, брынзу. Заверните края мамалыги к центру и поставьте в печь, чтобы булз зарумянился. Вот и все. А чабаны формуют его вручную и выпекают, не мудрствуя, на раскаленном в золе камне.

— Ясно. А что это за соус такой — муждей?

— Так его называю в Бессарабии. Рецепт простой: берется толченый чеснок с солью, добавляется столовая ложка прованского масла и столько же лимонного сока (подойдет и винный уксус). В полученную смесь вылейте половник мясного бульона и не забудьте рубленую зелень. Вот и все.

— Да, интересно. От вашего рассказа у меня еще больше разыгрался аппетит, — накладывая себе в тарелку новую порцию фазана, проговорил Фон-Нотбек.

В этот момент в коридоре послышался какой-то шум, и на пороге, заслонив собой кухарку, возник Поляничко. Главный сыщик губернии был в котелке и неизменном старомодном сюртуке. Первым опомнился хозяин дома:

— Ефим Андреевич! Надо же! Присаживайтесь к нам! — Он повернулся к прислуге: — Прими у гостя одежду, Сара… и дай нам еще один прибор.

— Приятного аппетита, господа! Вот решил самолично наведаться, благо дача ваша совсем недалеко от железной дороги. Дай, думаю, развеюсь, на природу посмотрю и заодно от службы отдохну. А на полустанке мне повезло: мужика с подводой встретил. Он меня и довез, — усаживаясь, объяснил старый полициант и стал заправлять за воротник белоснежную салфетку. Его глаза бегали по столу от одного блюда к другому и наконец остановились на графине с водкой.

— Начнем с беленькой? — проявил сообразительность Нижегородцев.

— Не откажусь. Вечера уже холодные, а подкладка на сюртучке у меня саржевая, летняя, — не глядя на Ардашева, вымолвил полицейский.

— Так вы кушайте, накладывайте мясо, грибочки, икорочку, — хлебосольничал Фон-Нотбек.

— Да упокой, Господи, его душу грешную! — изрек Поляничко и опрокинул рюмку.

За столом воцарилось недоуменное молчание.

— Сделайте одолжение, Ефим Андреевич, поясните, пожалуйста, а за чью душу вы только что изволили выпить? — робко осведомился Нижегородцев.

— За Белоглазкина, — невозмутимо изрек сыщик. — Застрелили, грешного.

— То есть как? Где? — опешил Ардашев.

— В городе, при попытке к бегству. Он занемог, и тюремный доктор распорядился отвезти больного арестанта в госпиталь. По пути следования инженер совершил побег. Солдат не промахнулся.

— Какая глупость! — потупив голову, выговорил адвокат.

— С кончиной подозреваемого дела по смертоубийству Тер-Погосяна и Маевского закрыты, — объявил Поляничко и с аппетитом принялся уплетать жаркое.

— Вот так новость! — вскинул руки Фон-Нотбек. — Дело закрыли! А кто же тогда, позвольте узнать, по нам палил?

— По…ому… алил? — с полным ртом едва выговорил Ефим Андреевич.

— Да по нам! По нам! — Фон-Нотбек выскочил из-за стола и аршинными шагами заходил по комнате. — То есть я хочу сказать, что не по мне, а по Климу Пантелеевичу, хотя очень даже может быть, что метили-то как раз в меня! Экипировка у нас, знаете ли, схожая. А посему нас могли легко перепутать!

Присяжный поверенный молча вынул из кармана пустой патрон и поставил его перед Поляничко.

— Полюбуйтесь, это одна из гильз, найденных мною на том месте, откуда велся огонь. Стрелок был достаточно меток: он повредил мое ружье и даже снес с головы кепку. Хорошо, что я на всякий случай прихватил с собой браунинг. Это меня и спасло.

— Так, — с трудом произнес сыщик, усиленно двигая челюстями. — А где злодей? Сбежал, что ль?

— Уплыл на лодке, — вклинился в разговор Нижегородцев.

— А с чего вы взяли, что это именно тот самый душегуб, что прикончил Тер-Погосяна и Маевского? — вполне здраво рассудил полицейский. — Да мало ли кто мог в вас стрелять? А Белоглазкина, Клим Пантелеевич, вы зря выгораживаете. Оно, конечно, понятно — ваш клиент и прочее, но ведь он в Клубе постоянно отирался. И намедни я вспомнил, что видел его там как раз восьмого марта, правда, он играл за другим столом. Да-с…

— И что с того? — не удержался адвокат. — Вы что ж теперь, будете подозревать всех, кто там находился? Вот, к примеру, и Альфред Людвигович поигрывает…

— Постойте-постойте, господа, кажется, я начинаю понимать, что к чему. — Доктор вдруг посерьезнел, выпрямился и даже показался выше ростом. — А вдруг смерть Белоглазкина подстроена? Тогда получается, что убиты три человека, которые находились в Коммерческом клубе в тот вечер. Так? И в этом, возможно, кроется какая-то тайна. А что, если они узрели что-то такое, чего им видеть не следовало? И их методично, одного за другим, стали убирать, а?

— Но почему убийца должен быть из числа игроков? — возмутился Фон-Нотбек. — А что, если это какой-то маниак, который когда-то проигрался в карты, а теперь мстит всем картежникам без разбору?

— И это не исключено, — согласился доктор. — Помните, Клим Пантелеевич, в позапрошлом году на Водах? Там тоже тогда все было замешано на картах.

Ардашев рассеянно кивнул, но так ничего и не ответил.

Разговор о загадочном стрелке еще долго тек медленной рекой, то набирая силу на стремнине споров, то угасая в заводях раздумий. Клим Пантелеевич в нем почти не участвовал. Он, казалось, совсем потерялся в закоулках собственных мыслей. Подали кофе, и гости пересели к камину, а ближе к полуночи все разошлись по комнатам.

Наступило утро. Позавтракав на скорую руку, Ардашев, Нижегородцев и Поляничко на хозяйской телеге покатили на станцию. До проходящего поезда оставалось всего полчаса. Возница то и дело встряхивал вожжами, подгоняя пегую, уже немолодую лошадку. Фон-Нотбек остался на даче, ожидая приезда двух членов Окружного суда. Охотничий сезон был в самом разгаре.

Солнце уже почти спряталось за гору, и ущелье потонуло в сумерках. Готовились ко сну и далекие голубоватые вершины — крутые и безлюдные. Сырая туманная дымка окутала аул, пытаясь проникнуть в жилища. Невзрачные каменные домики тесно жались друг к другу по всему склону, точно ступени гигантского храма, упирающегося в небеса.

В сакле, на краю аула, едва теплился свет. Там в кунакской, у самого очага, на низком деревянном диване, покрытом персидским ковром, перед трехногим столиком сидел бородатый горец среднего роста, с бритой головой. Он был одет в белый шелковый бешмет с высоким стоячим воротником и подпоясан узким ремнем с набором серебряных пряжек и подвесок. Серые полотняные штаны и мягкие ноговицы довершали его наряд. Справа от него находился кинжал и Смит-энд-Вессон, который еще можно было встретить у городовых. На стене висела шашка. В ближнем углу виднелось прислоненное к стене длинное ружье. На полу стояло блюдце, из которого пил молоко белый котенок.

Из большой глиняной чашки мужчина брал куски горячего мяса, макал их в деревянную миску с соусом и, громко чавкая, отправлял в рот. Пахло чесноком, свежеиспеченным лавашем, вареной бараниной и шерстью еще не высохшей бурки. Со двора доносилось овечье блеянье и лай пастушьей собаки. Испуганно кричали растревоженные кем-то гуси.

В дверях показался человек. Слегка поклонившись, он сообщил:

— Шакур пришел.

— Впустите его.

Скрипнула дверь, и в комнату вошел высокий бородатый мужчина в бараньей папахе, черной черкеске и коротких сапогах.

— Да благословит вас Аллах, хозяин!

— Садись, Шакур. Раздевайся.

— Спасибо, хозяин.

Невесть откуда появился мальчик с кумганом[9] в руках. Дав гостю умыться, он протянул полотенце и быстро исчез за дверью.

Вошедший расположился напротив. Горец часто сглатывал слюну, но так и не отважился взять что-либо со стола.

— Ну, что же ты не ешь? Бери, угощайся. Ты, наверное, проголодался — дорога была длинная. Спал мало, ел мало…

— Некогда было, хозяин. Я спешил передать тебе известие. Боялся, что не успею.

— Ну, что же ты молчишь? Говори.

— Я не выполнил твое поручение и не отрезал ему уши. Я промахнулся. Заказчик недоволен.

— Почему? — не останавливая трапезы, осведомился хозяин.

— Я повредил ему ружье и уже собирался добить, но у него оказался с собой пистолет. А тут еще и винтовка у меня заела… Мне пришлось в камышах скрыться.

— Ты прятался от него, как трусливый шакал?

— Но я исправлю ошибку, я убью его! Клянусь Аллахом!

Ответа не последовало.

Шакур вынул из-за пазухи запечатанный конверт и протянул его:

— Он просил передать тебе письмо.

В конверте лежала чья-то фотография и полулист почтовой бумаги, исписанный по-арабски.

— Кто писал?

— Саран, под его диктовку.

— Гм-м, — качнул головой хозяин. — Заказчик вновь просит отрезать уши неверного и послать жене. Что это на него нашло? Смотри-ка, даже адрес написал на русском. А где задаток?

Горец пожал плечами и, глядя в пол, пробормотал:

— Он сказал: «Нет ушей, нет задатка». Деньги будут у этого человека, — он показал глазами на лежащую фотографию. — Он расплатится на месте. Все остальные должны быть убиты. Свидетели не нужны.

— Ты закончил? — облизывая жирные пальцы, осведомился собеседник.

— Да.

— Выходит, из-за тебя я задолжал этой нечистой свинье лишнюю пару ушей?

— Но я отработаю!

— Я и не сомневаюсь!

Поднявшись, хозяин резко выхватил из ножен шашку, приблизился и рубанул со всего маху. На пол свалилось ухо. Когда он замахнулся второй раз, Шакур отстранил голову, и клинок соскользнул. Его конец, точно хирургический скальпель, срезал лишь мочку другого уха и задел кожу на голове. Раненный взвыл от боли и, закружившись волчком, прижал к кровоточащим местам ладони. На крик в саклю ворвались два горца и в нерешительности остановились.

— Ну вот, теперь мы с заказчиком в расчете. Ты сам отдашь ему свои уши и скажешь, что искупил вину. И только когда убьешь русского — смоешь с себя позор бегства. А пока убери эти вонючие хрящи в надежное место. Или, если хочешь, засуши, — хохотнул он. — Посмеешь ослушаться — выкраду твою невесту и подарю на ночь моим джигитам. Ты понял?

— Да, — хрипло вымолвил бедняга, поднимая куски собственной окровавленной плоти.

— И не скули! А то у меня от твоего щенячьего визга голова начинает болеть.

Повернувшись к вошедшим, он повелел:

— Отведите его к старухе. Пусть полечит. Рано ему еще умирать. Надо сначала долги отработать.

Стеная от боли, Шакур вместе с двумя сопровождающими поплелся к двери.

Хозяин взял на руки котенка и, ласково поглаживая, вышел на улицу.

«Ишь ты! Промахнулся! — вспомнил он оправдания Шакура и усмехнулся: — Ну что ж, с кем не бывает! Бу гисмет!»[10]

Темное небо без единой звезды мягким облачным одеялом укутало горы, неспокойную реку и узкое, ведущее к перевалу ущелье. Разбуженные человеческим криком птицы, прятавшиеся в скалах, вновь заснули.

Добраться из Ставрополя в Пятигорск можно было тремя способами: в экипаже, на автомобиле и на поезде. Последний вид транспорта отличался большим комфортом, нежели остальные, но для этого требовалось взять два билета: один до станции Кавказская, другой — на проходящий поезд Москва — Кисловодск.

Именно так и поступил Ардашев. Правда, ему пришлось приобрести билет не только на себя, но и на диакона Кирилла — еще одного участника экспедиции, которая планировала выход из Пятигорска уже на следующий день: в четверг, 10 октября.

Невысокий, сутулый, с длинной, уже местами седеющей бородой, этот застенчивый человек в очках походил больше на кабинетного ученого, чем на священника. Скромный церковный служитель мог позволить себе лишь вагон третьего класса, тогда как присяжный поверенный намеревался во время совместной поездки восполнить пробелы в тех областях знаний, в которых его попутчик был большой дока. Нет, можно было, конечно, поменять первый класс на третий и даже существенно сэкономить, но такой вариант никоим образом не устраивал Клима Пантелеевича. Находиться среди шумной толпы, увешанной корзинками и баулами, слышать чей-то храп, вдыхать махорочный дым, выходящий из тамбура, — нет уж, увольте. Такое путешествие не располагает к спокойному созерцанию южных пейзажей и неспешному раздумью, а значит, оно не для Ардашева. Другое дело — красное полированное дерево, мягкие диваны, подушки из лебяжьего пуха, бесшумные ковры и учтивая вагонная прислуга. А то, что отец Кирилл занятный рассказчик, стало ясно уже на перроне. Словом, оставался единственный выход: сдать обратно дешевый билет и купить еще одно место в первом классе. Именно так, несмотря на смущенный протест нового знакомого, Ардашев и поступил.

Солнце потихоньку скатилось с зенита, когда путешественники добрались до станции Кавказская. Одноэтажное здание вокзала из красного кирпича с рядом высоких окон постепенно переходило в величественное двухэтажное сооружение, украшенное резными узорами в исконно русском стиле. Но во всем этом великолепии читалась сдержанная роскошь, присущая архитектуре хорошего вкуса.

Скоротав два часа в ресторане, спутники благополучно пересели на московский поезд и тронулись в сторону Вод. Под мерный стук колес и тихое покачивание вагона Клим Пантелеевич с интересом внимал увлекательному рассказу священнослужителя об истории появления нерукотворного образа Господа.

— Первые сведения о нем доносятся до нас из глубины веков. Однажды Эдесский царь Авгарь, страдающий проказой, обратился с письмом к Христу и попросил исцелить его. Иисус тогда находился в Иерусалиме и сам прибыть к больному не мог, но послал апостола Фаддея, который полностью вылечил правителя. В знак признательности Авгарь отправил в Иерусалим живописца, чтобы тот написал портрет Спасителя. Несмотря на все старания художника, картина никак не получалась. Виной всему был яркий свет, исходящий от Вседержителя. Он мешал отразить характерные детали Его лица. Поняв это, Сын Божий попросил подать ему чистый плат. Он умылся и промокнул им лицо. На материи чудесным образом проявился Его лик, который и был передан царю. Получив подарок, Авгарь повелел набить льняное полотно на «доску негниющую» и водрузить над вратами. Это был своего рода оберег от иноверных завоевателей.

Прошло более десяти столетий, и в середине X века убрус перенесли из Эдессы в Константинополь. Но в 1204 году, после захвата Рима крестоносцами, Эдесский образ исчез. Где находится теперь святыня — никто не знает. Ходили слухи, что она ушла на дно вместе с кораблем, который плыл в Венецию. И тем интереснее появление наскальной иконы у нас. Я вполне убежден, что она создавалась по образу и подобию той самой Эдесской — Константинопольской, — закончил повествование диакон.

— Тогда можно предположить, что аланы, желая оградить себя от завоевателей, также решили изобразить Святой лик над своим городом, — задумчиво проронил Ардашев.

— Вы положительно правы! Именно так я и думаю.

— Только для этого им надо было увидеть оригинал.

— Не обязательно. Дело в том, что после Вознесения Господа нашего Иисуса Христа Кавказ посетили пять святых апостолов: Андрей Первозванный, Матфей, Иуда Фаддей, прозванный Левием, Варфоломей и апостол от семидесяти Фаддей. Они заложили основу христианства на Кавказе. От них местные жители и узнали о наличии Спаса Нерукотворного. Иконописец, скорее всего, был византийцем и не раз лицезрел Священный убрус.

— Я слышал, что причерноморские земли всегда оставались неким форпостом христианства на Северном Кавказе. Ведь и Боспорское царство в итоге превратилось в провинцию Римской империи. Насколько я знаю, это произошло в эпоху Юстиниана, по-моему, в VI веке от Рождества Христова.

— Вы правы, Клим Пантелеевич. А позже, в X веке, христианская Алания простиралась от самых верховьев Кубани до реки Аргун в Чечне, к западу от Урупа и до Аварии в Дагестане. Представляете?

— Да, большая была территория. Вполне возможно, что, сохранись Алания до наших дней, и не было бы никакой Кавказской войны.

— Вполне резонное предположение. Скажите, а вам не доводилось знакомиться с работой Шоры Ногмова «История адыхейского народа»?

— Признаться, нет.

— А между тем это был замечательный ученый. Он служил поручиком в Отдельном кавказском корпусе и одновременно занимался историей Кавказа. По его утверждениям, адыгские племена давным-давно поклонялись Иисусу. Православие в первую очередь принимала знать. Именно от христианских священников и берут свое начало большинство дворянских родов Черкесии. Адыги (черкесы) считали себя христианами и крестили детей, но только по достижении ими восемнадцатилетнего возраста. А в церкви молились исключительно старцы.

— Почему?

— Основная часть мужского населения жила грабежом, а это грех. Из-за этого им запрещалось входить в храм. Но как бы там ни было, благодаря Византии в горы пришло просвещение, появилось искусство. Христианство принесло на Кавказ свет цивилизации. Я уверен, свитки Аланской митрополии это подтверждают. Вот почему так важно их отыскать. — Диакон внимательно посмотрел на адвоката и вдруг спросил: — Как вы думаете, Клим Пантелеевич, может ли убийство Маевского быть связанно с его письмом владыке?

— Такую возможность отрицать нельзя. Но меня сейчас беспокоит другое: до сих пор я не имею ни малейшего представления о том, как Поликарп Спиридонович, находясь за сотни верст от аланских памятников, сумел определить местонахождение тайника.

— Возможно, мы поймем это на месте.

— Утешение слабое. Однако сдается мне, что легковерный титулярный советник разоткровенничался и выложил злоумышленнику свои соображения. Я подозреваю, что и убили его лишь для того, чтобы никто не узнал тайну монашеского хранилища. Другого объяснения у меня пока нет.

— Тогда получается, что преступник уже завладел перепиской?

— Не знаю. Прошло не так уж много времени. Вполне вероятно, что мы можем встретить его в горах.

— Но ведь это опасно? — В голосе священнослужителя послышались настороженные нотки.

— К сожалению, вся наша затея — штука до крайности рискованная. Поэтому я прошу вас быть внимательным и осторожным.

За разговорами часы и версты летели незаметно. Тем временем поезд миновал колонию Каррас и Николаевскую. Выскочив из леса, локомотив начал медленно подниматься на степную возвышенность. Слева виднелась гора Машук, а справа, немного в стороне, — острые вершины Бештау. На спуске состав увеличил скорость и полетел стрелой. Вдали замаячил сигнальный огонь. Протяжно и хрипло засвистел паровоз, и, точно испугавшись, дрогнули вагоны. Неожиданно прямо из-за поворота открылся Пятигорск.

Город будто обработали ретушью: золотом сияла осенняя листва, и в садах светлыми пятнами проступали аккуратные домики, казавшиеся ослепительно-белыми на фоне сумеречного неба.

По коридору носились проводники, предупреждая публику о прибытии. Показался вокзал, и поезд, замедлив ход, остановился. Стоило кондукторам отворить двери, как на перрон высыпали пассажиры. Муравьями суетились носильщики. Беспокойно выглядывали из-за чужих спин встречающие. Чуть поодаль, у открытого окна жандармской комнаты, нервно курил офицер.

Клим Пантелеевич и диакон вышли из синего вагона. Услужливый носильщик, завладевший их багажом еще в коридоре, катил впереди чемоданы. Добравшись до парного экипажа, он что-то сказал извозчику и тут же принялся укладывать вещи на задок коляски.

— Куда прикажете? — осведомился возница.

Диакон замялся и рассеянно посмотрел на Ардашева.

— В «Бристоль», — распорядился адвокат.

Окинув вельможного господина почтительным взглядом, кучер тронул лошадей, и рессорная коляска мерно застучала колесами по известняку Романовской улицы, тянувшейся с востока на запад, от вокзала до Елизаветинской галереи.

Главный бульвар города по высоте расположения делился на три части: верхний, средний и нижний. Средний, с примыкающим к нему Николаевским цветником, и был самым главным. Собственно, здесь сосредоточивались самые важные здания и учреждения Пятигорска: казенный ресторан, контора группы, городская управа, банк, библиотека, почта и многочисленные магазины. Вся курортная жизнь с ее нежданными, вспыхивающими, как бенгальский огонь, романами протекала большей частью под этими липами и каштанами. Именно по главной аллее фланировала беззаботная публика: купеческие семейства с целым «выводком» вечно галдящих детей; пленительные и неприступные, как холодные вершины Эльбруса, дамы строгого вида, шествующие в сопровождении гордых кавалеров; перезрелые барышни из провинции с престарелыми тетушками, немолодые офицеры, прибывшие подлечить здоровье за казенный счет, и разного рода авантюристы — искатели состоятельных любовниц и богатых вдовушек. Последний тип можно было легко определить по закрученным кверху усам, щегольской, но недорогой трости и внимательному, стреляющему по сторонам взгляду.

Экипаж миновал Лермонтовский сквер и Александровскую площадь, за которой виднелась ограда Казенного сада. Стоило проехать два квартала, как взору открылся величественный пятиглавый Спасский собор с синими куполами. Отец Кирилл и Ардашев перекрестились. Немногим дальше, рядом с «Парикмахерской Андреева», на боковой стене четырехэтажного здания хорошо читалась выполненная саженными буквами надпись: «Отель «Бристоль».

Не успел извозчик остановиться перед входом, как из дверей выскочил носильщик в красной венгерке. Он проворно выгрузил чемоданы и потащил их в гостиницу. Ардашев протянул кучеру целковый, и тот стал искать сдачу.

— Оставь себе, — соскакивая с подножки, вскликнул Клим Пантелеевич.

— Благодарствую, барин. Приятного вам отдыха! — получив тройную плату, возница учтиво склонил голову.

Путешественники вошли внутрь. Полукругом стояла дорогая мягкая мебель и кофейные столики. С украшенного лепниной потолка свисала массивная люстра с электрическими лампами.

Завидев гостей, метрдотель расплылся в дежурной улыбке, и от этого его пшеничные усы показались еще длиннее.

— Гостиница и впрямь неплохая, — протягивая паспорт, выговорил Клим Пантелеевич.

— Простите, не соглашусь — отель лучший в городе-с.

— Что ж, посмотрим. Третьего дня я бронировал у вас номер.

— Точно так-с, извольте, — метр протянул ключи. — Второй этаж.

— Благодарю. Но нам нужна еще одна комната, — адвокат кивнул в сторону диакона Кирилла.

— Сожалею, но ничего нет. — Служащий гостиницы уставился в потолок. — Все комнаты оккупированы.

У присяжного поверенного начало портиться настроение. Он прикрыл глаза, медленно провел ладонью по лицу, будто снимая паутину, и, тяжело вздохнув, вымолвил:

— У вас, любезный, есть два варианта: первый — я даю вам красненькую и за эти деньги вы напрягаете все имеющиеся в вашем распоряжении извилины. Результатом этой титанической работы должна стать еще одна, точно такая, как у меня, комната; второй вариант: я звоню директору Вод и прошу его лично вмешаться и разрешить досадное недоразумение, случившееся со мной в вашем, безусловно лучшем, отеле города.

— Простите, сударь, но есть и третий вариант-с: комната нумер 26. Оплата по прейскуранту-с: три рублика сутки-с, — заговорил словоерсами метрдотель и протянул еще один ключ.

— С вами приятно иметь дело, вы умеете держать нос по ветру, — усмехнулся Клим Пантелеевич и положил на стойку названную сумму. Оглядев вестибюль, он увидел диакона, который знакомился с роскошной обстановкой гостиницы.

Он то проваливался в кресла, дивясь их необыкновенной мягкости, то поднимался и растерянно бродил по зале, то вдруг останавливался, провожая завороженным взглядом подъемные машины на этажи. Но особенное восхищение у него вызвал внутренний итальянский дворик с бьющим фонтаном, живой форелью в бассейне, огромными попугаями и пальмами в деревянных кадках. А рядом тянулись к солнцу апельсиновые и лимонные деревья с настоящими, уже спелыми плодами.

Когда адвокат подошел к отцу Кириллу, то без труда прочитал в его глазах одно-единственное слово: «Рай!»

И за ужином в ресторане священнослужитель был задумчив и немногословен. Как позже выяснилось, его поразили и комната, и обстановка, и всевозможные удобства. Передняя, гостиная, спальня, балкон, телефон, электрическое освещение, ванная с горячей и холодной водой и даже ватерклозет! А окна — надо же! — были устроены в своеобразных нишах, которые предохраняли помещение от излишне яркого солнца. Неожиданно для самого себя этот скромный и богобоязненный человек, удостоенный архиереем права ношения двойного ораря, оказался внутри другой, шикарной и беззаботной жизни, которой он побаивался и всегда считал чуть ли не грехом, и от этого, наверное, растерялся. По всему было видно, что диакон полностью погрузился в тягостные раздумья. И даже изысканное кушанье, казалось, его не радовало. Вот и длилось за столом молчанье, словно это было молчание Лазаря.

Ардашев отхлебнул глоток «Цинандали» и, глядя на печальное лицо соседа, спросил:

— Вам не нравится судак под соусом?

— Ну что вы, Клим Пантелеевич, как можно! Блюдо, безусловно, вкусное. Однако я чувствую себя перед вами бедным родственником. Мало того что вы на свои деньги купили мне билет в первый класс, но еще и оплатили проживание в этом дворце, а теперь вот угощаете какими-то неслыханными изысками.

— Да ничего здесь необычного нет, поверьте. Просто, когда я гащивал в Париже у одного знакомого француза, мы частенько посещали ресторан «Лаперуз». Там прекрасно готовили судака. А наше кушанье, если вы посмотрите в меню, так и называется: «судака филе по способу парижского ресторана «Лаперуз». Но самое смешное заключается в том, что местный Крез — хозяин этого дворца — выписал сюда именно шеф-повара «Лаперуза». По слухам, он увеличил ему жалованье в десять раз. Узнав это из рекламной брошюры еще в Ставрополе, я не мог отказать себе в удовольствии попробовать любимое кушанье.

— Простите, а кто он, этот толстосум?

— Господин Замковой — член правления Общества Владикавказской железной дороги, миллионер. А что до затрат, о которых вы только что упомянули, то примите их благосклонно в виде моей скромной платы за ваши незабываемые лекции. Знаете, последнее время мне редко доводилось встречать людей, перед которыми я чувствовал бы себя неучем. Одним из них был покойный Маевский, чьи познания в истории Византии были весьма обширны. Заметьте, мы ехали с вами в поезде восемь часов, и все это время я слушал вас с искренним интересом. Представляете, какое количество книг мне пришлось бы прочесть, чтобы досконально разобраться в истории христианства на Кавказе?

Диакон благодарно улыбнулся и пожелал:

— Ангела за трапезой!

— Невидимо предстоит! — откликнулся адвокат.

Отец Кирилл повеселел и с аппетитом принялся за судака.

Тем временем Ардашев, разделавшись с рыбой, промокнул губы салфеткой и проговорил:

— Пару часов назад у меня родилась одна безумная мысль. Насколько я понял, изображение Христа датируется приблизительно началом X века. А нашествие татаро-монголов на Кавказ случилось уже спустя триста лет, так?

— Да. В 30—40-х годах XIII столетия Алания пала под игом монголов и вошла в состав улуса Джучи, позже получившего название Золотой Орды. А еще через сто лет на землю Кавказа ступил новый завоеватель — эмир Тимур. За ним, уже в следующем столетии, опустошительный поход на Северный Кавказ совершил Тамерлан. Расправляясь с аланами и черкесами огнем и мечом, он дошел до Эльбруса, вытеснил их из верховьев Кубани и Пятигорья в ущелья Осетии. И только потом, после завоевания Византии турками, на Кавказ проник ислам… — Церковнослужитель на секунду замолк и выговорил извинительным тоном: — Простите, Клим Пантелеевич, я увлекся, продолжайте, пожалуйста.

— Нет-нет, ваши уточнения только подтверждают мою гипотезу: монахи должны были не просто спрятать переписку с Византией, им предстояло сохранить ее для потомков таким образом, чтобы даже в случае их смерти христиане будущего сумели бы эти манускрипты отыскать. Согласны?

— Воистину так!

— Тогда получается, что любой православный, осведомленный о существовании тайника, оказавшись неподалеку, должен догадаться о его местонахождении. При условии, конечно, что он обладает достаточным вниманием и его образовательный уровень не уступает знаниям аланских священников. Ведь что произойдет, если, к примеру, взять и закопать клад ночью, где-нибудь в лесу или в поле без привязки к какому-нибудь ориентиру? Наутро его нельзя будет найти. Так и здесь. Поэтому вполне логично предположить, что бесценный пергамент спрятан поблизости от Священного лика. К тому же вы сказали мне, что Спаситель служил своеобразным оберегом для аланской столицы. В таком случае они могли посчитать, что икона на скале так же убережет и переписку с византийским патриархом.

Диакон Кирилл давно перестал жевать и застыл с вилкой в руке. Сбросив наконец оцепенение, он проронил:

— Гениально!

— Однако убедиться в правильности или ошибочности сей теории мы сможем только на месте, непосредственно перед Святым образом.

— Я поражен! Как все просто!

— Хвалить меня еще рано. Пока это только слова. — Ардашев посмотрел в сторону ресторанного лакея. — А что вы предпочитаете на десерт? Пирожные, конфекты, горячий шоколад, чай, кофе?

— Чаю и… ванильных сухариков.

— Ну, полноте! Не скромничайте, отец Кирилл. Поверьте, им проще приготовить крем-брюле, чем разыскать на кухне ванильные сухари.

— В таком случае я полностью полагаюсь на вас.

Официант уже стоял рядом.

— Пирожные с меренгой и чайную пару с лимоном.

Откушав чаю со сластями, уставшие за день вояжеры уже собрались было отправиться по номерам, как сзади раздался голос:

— Простите, господа, за вторжение, однако я заметил, что вы уже отужинали, и потому осмелился вас потревожить. Галактион Нифонтонович Кампус, горный инженер, — отрекомендовался солидный господин средних лет с лихо закрученными кверху усами. — А вы, как я понимаю, диакон Кирилл и присяжный поверенный Клим Пантелеевич Ардашев, не так ли?

— Вы правы, — отозвался адвокат и, ответив на рукопожатие, пригласил гостя за стол.

— Надо же! В одном городе живем и ни разу с вами не встретились. Вот и на последний журфикс у Высотских я опоздал, а вы, сказывают, там были. Зато с вами, отец диакон, я, кажется, уже встречался.

— Разве?

— Да, в приемной епархиального управления. Владыка вызывал меня как раз по поводу вас. Он сказал, что вы намереваетесь исследовать лик Христа и старые храмы, расположенные в верховьях большого Зеленчука.

— Истинно так, — подтвердил церковнослужитель.

— Вот и замечательно! Да, чуть не забыл: в нашем полку прибыло. С нами отправится преподаватель географии и природоведения Ставропольской 1-й мужской гимназии. Статский советник… — Он потер ладонью лоб: — Надо же, запамятовал фамилию. Помню только, что предстоящим летом вместе с Кавказским горным обществом он планирует ученическую экскурсию к подножию Эльбруса. Думаю, завтра вы с ним познакомитесь.

— Вероятно, это Гласов, — сухо заметил Ардашев.

— Я его знаю! Мартирий Павлович — премилый человек! — радостно проговорил диакон. — Увлекается археологией. Вместе с господином Прозрителевым он участвовал в раскопках древнего захоронения в Мещанском лесу.

— Вот и прекрасно! Итак, господа, встречаемся завтра в семь на Лермонтовской, в доме Кавказского горного общества. Оттуда и отправимся. Я приобрел все необходимое.

— Галактион Нифонтонович, я бы тоже хотел внести свою лепту, — доставая портмоне, проговорил адвокат.

— Не извольте беспокоиться, Клим Пантелеевич! Я обещал владыке, что все затраты возьму на себя.

— Но может быть, все-таки я могу…

— Нет, нет и еще раз нет! — наотрез отказался Кампус.

— Что ж, вам решать.

Геолог щелкнул крышкой золотых часов и воскликнул:

— Боже милостивый! Уже девять! С вашего позволения, господа, я откланяюсь. Совершенно ничего не успеваю.

— И нам пора, — вставая, проговорил Ардашев. — Надобно хорошо выспаться.

Подхватив трость, горный инженер заторопился к выходу, а присяжный поверенный с диаконом направились к лифтам.

«Четверг,10 октября

Все уже спят, но я зажег свечу и решил описать первый день нашего путешествия. Начну обо всем по порядку.

К месту сбора я приехал раньше, чем проснулось солнце. Оказалось, что Кавказское горное общество занимало наружный флигель Лермонтовской усадьбы. Точнее, одну из трех комнат; остальные две делили между собой магазин спортивных принадлежностей и горный музей.

У самого входа стояло довольно интересное авто: десятиместный трипл-фаэтон «Protos» немецкой фирмы «Симес-Шуккерт». Его chauffeur объяснил мне, что машина оснащена спортивным шестицилиндровым двигателем. Автомобиль специально для нас заказал господин Кампус — добрейшей души человек. Вообще-то о нашем благодетеле следовало бы рассказать подробнее. Он позаботился буквально о каждой мелочи и даже об одежде. Мы экипировались так, как будто шли не в верховье Зеленчука, а собрались покорять Эльбрус. Бурки, теплые сапоги, шерстяные фуфайки, непромокаемые прорезиненные плащи, фотографический аппарат с пластинками, альпенштоки, термометр, барометр-высотомер, два походных чайника с внутренними отделениями для горячих углей, три фунта древесного спирта, а о провизии и говорить не приходится. Как потом выяснилось, наш багаж весил целых семь пудов!

Остановлюсь и на остальных членах нашей экспедиции. Кроме г-на Кампуса, есть еще штейгер Артемий. Сухощавый, с окладистой, но аккуратно подстриженной бородой. Он будто адъютант у Галактиона Нифонтоновича. Большей частью молчит. На нем лежат все хлопоты по сборам. От Кавказского горного общества с нами в экспедиции три его действительных члена: Рудольф Францевич Костка — титулярный советник, служит в Городской управе Пятигорска, Лев Николаевич Жидяев — коллежский асессор, секретарь Управления Пятигорского отдела, и фотограф Мокин. У него собственное ателье. Виссарион Аркадьевич собирается снимать здешние виды с тем, чтобы потом выпустить открытые письма с местными пейзажами.

К моему удивлению, Кавказское горное общество, как это ни обидно нам, русским, основал иностранец швейцарского происхождения по фамилии Лейцингер. Сказывают, ему так понравились наши края, что он тут и поселился. И даже построил шоколадную фабрику. Оно и понятно: куда же швейцарцу без шоколада? Для Вод этот «варяг» сделал много хорошего и почти все — бескорыстно. Все, говорят, пытался переделать Россию на западный манер. И, как ни странно, это ему удавалось. А вот у нас, у русских, это почему-то не получается. Наверное, вся беда в том, что мы толком не ведаем, как там у них в Европе жизнь устроена. Вот и пытаемся выстроить дом, а как он должен выглядеть, не знаем. А Лейцингер знал. Он скончался три года назад.

Не могу не упомянуть о неразлучной ставропольской парочке: утонченный сибарит Ардашев и смахивающий на крестьянина дьякон Кирилл. Вместе они смотрятся весьма забавно. Только представьте себе высокомерного английского лорда в кепке, короткой меховой куртке, тонких кожаных перчатках, тупоносых ботинках на толстой подошве и русского дьякона с окладистой мужицкой бородой. Все его облачение — это теплая скуфейка, фуфайка да яловые сапоги. С дьяконом мы обмолвились несколькими словами, а вот с присяжным поверенным я удовлетворился лишь приветствиями и нейтральными разговорами о погоде. Признаться, общаться с ним мне не очень-то хочется. Его и в Ставрополе не особенно любят, но, куда деваться, обращаются, коли попали в беду. Один его взгляд чего стоит: медленный, рождается откуда-то исподлобья и смотрит пристально, изучающе, точно тигр на козленка. Помолчит так с полминуты, а потом небрежно осведомится: «Итак, сударь, с чем пожаловали?» А цены! Цены-то у него — аховские! столичные! Но ведь Ставрополь — не Питер! А как он ведет себя в суде? Тешится над прокурором, глумится над свидетелями обвинения. Билетов на его процессы не достать, куда там! Загодя раскупают. Случилось и мне оказаться с ним в процессе по делу Маевского. Картинка была забавная: газетчики-борзописцы с блокнотами наизготове сидят, ждут старта. Дамы экзальтированные в первых рядах; за ними помощники присяжных поверенных — опыт перенимают, ну а дальше кого только нет!.. А его театральные паузы, двусмысленные намеки и каверзные ходатайства? Тут уж публика неистовствует, точно на прошлогоднем концерте Шаляпина. Только Федор Иванович хоть в зал кланялся и на бис исполнял, а этот надменно стоит, точно памятник на Николаевском, и бровью не поведет, словно в судебной камере только он один и есть.

А что творилось на следующий день после того, как присяжные оправдали Маевского! И «Северокавказский край», и «Ставропольские губернские ведомости» — все печатали его выступление в прениях. Газеты были нарасхват. Тиражи увеличились вдвое. И такое случается после каждого его процесса. Если так дело пойдет и дальше, то и «Ставропольские епархиальные ведомости» начнут ему каноны петь. Вот сраму-то будет! На всю митрополию опозорятся!

Однако довольно о нем. Хоть и красивая птица павлин, да проку от нее мало. Продолжу рассказ о первом дне путешествий. Прямо из Пятигорска мы двинулись в сторону Баталпашинска. Ехать на автомобиле с открытым верхом — чистое удовольствие. Вокруг открывались пейзажи, достойные кисти художника. Машук и Бештау остались позади. Дорога была шоссирована, но ночью прошел дождь, и двадцатисильному мотору в некоторых местах приходилось изрядно попыхтеть, но ничего, выдюжил.

Первую остановку мы сделали в станице Суворовской. Местная ребятня окружила нас, обступив немецкий чудо-автомобиль. Старики смотрели издали и лишь покачивали головами. Оказывается, эту станицу основали казаки Хоперского полка, переселенные из Ставропольской крепости в 1825 году. Тогда она называлась Карантинная, поскольку служила санитарным пропускником. Но через десять лет, идя навстречу просьбам местных жителей, Государь Николай I переименовал ее в честь великого полководца, который, как уверяют, останавливался в этих краях. Здесь протекают четыре реки: Кума, Дарья, Тамлык и Гаркуша. В окрестностях имеются залежи термальных вод.

Вскоре наш chauffeur покрутил ручку стартера, и мы тронулись в путь. Примерно через полтора часа показалась зеркальная гладь Баталпашинского озера. Мой сосед, г-н Жидяев, рассказал, что в этом соленом водоеме добывают Глауберову соль — известное слабительное средство.

Как-то незаметно выросли Сычевы горы и закрыли собою горизонт. Их высота не достигает и 3000 футов. Это самая северная и самая низкая гряда предгорий Большого Кавказа. Там на покатых склонах летом пасется скот, а южные отроги не столь приветливы: круты и обрывисты.

Тем временем шоссе незаметно спустилось к пойме Кубани, и показался Баталпашинск. Он хоть и называется городом, но больше похож на село. В сравнении с ним Ставрополь — парадиз цивилизации. Здесь мы расстались с нашим «Протосом». Ничего не поделаешь: водитель залил в бак все припасенное топливо, и теперь его хватит только на обратный путь. Автомедон помахал нам рукой и, поддав газу, скрылся за поворотом. Завтра, как объяснил нам г-н Кампус, мы наймем экипажи. Это хоть и медленнее, зато надежнее. В особенности учитывая размытую дождем дорогу. Говорят, в верховьях Большого Зеленчука в это время часто идут ливни и с гор сходят селевые потоки.

Разместились неплохо, в номерах «Гостиницы Самойленко». Комнаты светлые, чистые. Ужин был незабываем. Галактион Нифонтонович — наш ангел-хранитель — закатил настоящий пир. Повар потчевал удивительным блюдом: шашлыком из бараньих внутренностей (по-осетински — «ахширф-амбал»). Я даже не поленился разузнать рецепт. Он довольно прост: порезанные на небольшие куски печень, сердце и легкое посыпают перцем и солью. Затем жарят на вертеле до готовности. Потом снимают, оборачивают каждый кусочек жировой пленкой внутреннего сала и снова надевают на вертел. Держат над углями до образования румяной корочки. Согласитесь, ничего сложного. Не обошлось застолье без грузинского вина и кукурузного чурека (у них он называется «кардзын»). На десерт подали конопляную халву и тутовое варенье.

После застолья мы отправились осматривать окрестности. Городишко небольшой и довольно грязный. Даже на центральных улицах неубранные кучи навоза. И вся эта жижа течет и подступает к домам. Жителей, в основном казаков, насчитывается около семи тысяч. Достопримечательностей нет. В ограде местной церкви отыскали памятник генералу Петрусевичу, бывшему уездному Баталпашинскому начальнику, погибшему в Ахал-Теке.

Как город, так и прежде станица, названы в честь победы над 25-тысячной армией анапского сераскира Батал-Паши. Сражение произошло 28 сентября 1789 года. Всего 3000 русских солдат под командованием генерала Германа наголову разбили объединенную с туземцами сорокатысячную армию турок и пленили их полководца. Странное дело: вместо того чтобы увековечить имя победителя, зачем-то сохранили фамилию побежденного врага. Лучше бы назвали станицу именем русского генерала. Тогда бы и город звучал иначе, например Германовск.

Пятница, 11 октября

Утром выехали очень рано. У гостиницы нас ожидали два парных четырехместных фаэтона. Через восемь верст показалась станица Усть-Джегутинская. Останавливаться не стали. Надобно заметить, что все здешние населенные пункты раскинулись по долинам рек. Я представляю, как здесь красиво весной, когда цветут сады, в которых утопают казачьи хутора. После карачаевского аула Сары-Тюз переехали на левый берег Кубани и оказались на развилке двух дорог: одна ведет прямиком к селу Георгиевскому (Осетинскому), потом к Тебердинскому аулу и далее к самому Клухорскому перевалу, и уже за ним — Черное море, а вторая — наша — в Архыз.

В Зеленчукской сделали первую за день остановку. Станица находится в пятидесяти девяти верстах от Баталпашинска. Почти в самом центре, неподалеку от Петро-Павловской церкви, зашли в местную харчевню. На этот раз нас угощали супом из сушеного курдюка. Нужно быть большим любителем кавказской кухни, чтобы восхищаться этим блюдом. Шашлык из сушеной баранины мне тоже не понравился, а вот господин Ардашев и его «тень» — дьякон Кирилл — уплетали оба кушанья за обе щеки. Зато я с удовольствием отведал сохту. Так называется балкарская колбаса из бараньей печени, курдюка и разнообразных специй. Запивали очень вкусным балкарским пивом. Его варят обязательно на сухих березовых дровах, придающих напитку неповторимый вкус.

Когда мы собирались отъезжать, дьякон Кирилл вдруг вспомнил, что сегодня День Ангела у его сестры, и по сему случаю он решил дать ей телеграмму. Должен заметить, что телеграфного аппарата в Зеленчукской нет, и поэтому сообщения принимаются в виде писем, которые в тот же день уходят в Баталпашинск, а оттуда уже достигают адресатов по проводам. Но когда начальник почтамта узнал, что диакон из Ставрополя, он осведомился, нет ли среди его попутчиков некоего господина Кампуса Г.Н., так как его ожидают две срочные депеши: одна за десятое число, а вторая пришла сегодня. Отправителем значился Е.П. Никольский.

Отец Кирилл тут же позвал Галактиона Нифонтоновича. Когда тот вскрыл первый конверт, то прочел ужасное известие: Ксения Никольская — его невеста — похищена неизвестными. Учинено следствие. Из второго послания следовало, что девушку обнаружили рано утром на Большом Черкасском тракте. Ей удалось бежать. Она здорова, но сильно напугана. В человекохищении подозревают ее бывшего кавалера — Терентия Апостолова. Он арестован.

Начальник экспедиции расстроился до чрезвычайности. Однако он нашел в себе силы продолжить путешествие. Лично я видел, как он изменился в лице, когда прочитал эти злосчастные строки. Вместе с ним переживали и все остальные, за исключением адвоката Ардашева, который, достав коробочку монпансье, принялся выбирать конфетку с таким тщанием, будто выискивал среди разноцветных леденцов черную жемчужину. О боже! Разве можно позволить себе такое поведение в порядочном обществе? Это же верх надменности! Сразу видно, что этот гордец безразличен к несчастьям других.

Но вскоре фаэтоны вновь застучали по каменистой дороге. Примерно через десять верст мы проследовали мимо аула Даусуз. С запада и востока его окружают холмы, покрытые непроходимыми лесами. Чем дальше мы двигаемся на юг, тем острее и скалистее становятся вершины. Красота вокруг неописуемая: горы, хвойный лес и быстрые реки. Внизу бежит, покрываясь бурунами, Большой Зеленчук. Эльбрус все ближе и ближе. Невольно вспоминаются строки стихов В.А. Жуковского:

Ардашев с трудом разомкнул веки — перед глазами маячил каменистый пол палатки. Он попытался перевернуться на бок. Удалось только со второй попытки. В голове шумело, как в дешевой портерной. Во рту чувствовался солоноватый привкус крови. Руки, заведенные за спину, ломило от боли. Веревка, стянувшая запястья, резала кожу. Присяжный поверенный осмотрелся: рядом с ним никого не было. У ноги лежал чей-то полураскрытый блокнот. Он подтянул его коленкой к себе, нагнулся, ухватил зубами и, перевалившись на спину, умудрился забросить книжицу за пазуху. Лежать на связанных руках было невозможно, и пленник вновь повернулся на правый бок.

Он попробовал собрать в памяти осколки недавней ночи, но получалось не очень. Помнил только, что еще во сне почувствовал некоторое беспокойство и открыл глаза. Было слышно, как откуда-то сверху упал и покатился вниз задетый кем-то камешек. Адвокат тихо выбрался из спального мешка. Вокруг стоял мирный храп и довольное посапывание. Не зажигая фонаря, он достал браунинг. Большим пальцем взвел курок, указательный привычно лег на спусковую скобу. Переступая через спящих, он пробрался к выходу палатки и осторожно приоткрыл полог. Костер еще тлел. «Должно быть, какой-то зверь пробежал, — успокоил себя Клим Пантелеевич, и в ту же секунду на его голову обрушился страшной силы удар. Он опустился на колени, чувствуя, что начинает проваливаться в темную бесконечную бездну. Такое с ним уже случалось в детстве, когда он по неосторожности оступился и упал в полуразрушенный колодец. Усилием воли присяжный поверенный нажал на спусковой крючок. Тихое ущелье разбудил оглушительный выстрел. Второй удар оказался сильнее — он потерял сознание.

Послышались чьи-то голоса. Это были горцы. Судя по всему, они приближались к палатке. Брезент колыхнулся, и внутрь вошел бородатый абрек. Рядом с ним — недавний проводник с повязкой под подбородком. Присев на корточки, туземец засмеялся и выдал длинную фразу, которую перевел Шакур:

— Господин Зелимхан много слышал о тебе. Говорят, ты очень умный и твоя голова стоит больше, чем целая отара овец. Поэтому тебя не казнят сразу, как всех остальных. Тебя оставят в качестве пленника. Но если выкуп не поступит в течение недели, то твоей жене для начала пошлют одно ухо, потом другое. А не будет денег — тебя убьют.

— А за тебя, Шакур, как я вижу, выкуп все-таки заплатили, — усмехнулся Ардашев.

Проводник заиграл от злости скулами и схватился за кинжал. С большим нежеланием он пересказал фразу Зелимхану, и тот разразился гомерическим хохотом. Не переставая смеяться, он принялся о чем-то разглагольствовать. Толмач едва за ним поспевал:

— Хозяин ценит твое чувство юмора. Жаль, что им не обладают остальные пленники, которые после твоего выстрела разбежались, как куры, по окрестным кустам. Нам пришлось слишком долго их отлавливать. За это все они умрут, но удостоятся чести отправиться на небеса с именем Аллаха на устах. Этих «счастливцев» ждет легкая смерть: мы сбросим их в пропасть. Остальные, кто откажется славить Аллаха, проклянут тот день, когда появились на свет. Мы заживо их освежуем. А начнем с попа.

Они ушли. Сколько длилось это томительное ожидание — определить трудно. Иногда казалось, что время совсем остановилось. Присяжный поверенный скрежетал зубами от собственной беспомощности и читал молитвы. Он просил Господа направить весь свой гнев лишь на него одного и остановить муки, которым нечестивцы подвергали диакона. Преподобный не кричал, нет. Превозмогая боль, он распевал канон великомученику святому апостолу Андрею Первозванному.

Вскоре палачам, видимо, прискучило издеваться над отцом Кириллом, и они бросили жертву с обрыва. За ним последовали остальные. Эхом прокатились по ущелью крики несчастных.

Ардашеву развязали руки и в сопровождении Шакура повели в неизвестном направлении. Отряд Зелимхана насчитывал всего восемь человек. Мешков со свитками нигде не было видно. Их исчезновение оставалось загадкой.

Переход был долгим. Дважды попадались посты горной стражи. Их обходили стороной. Тропа пролегала по узкой теснине, глубокой и темной. Местами она так сужалась, что ее ширина не превышала и двух саженей. Внизу шумела и пенилась река, разбрасывая мириады брызг и устраивая головокружительные водовороты. Попадались торчащие из-под земли каменные столбы с христианскими крестами и греческими надписями. На высокогорных лугах встречались пастушьи коши, около которых и делали остановки. Туземцы ели пресные лепешки, нарезали ломтиками соленый сыр и запивали речной водой. Зелимхан раздобрился и разрешил пленнику утолить жажду. Когда стало смеркаться, показался незнакомый аул.

На ночь адвоката закрыли в сарае, служащем одновременно и сеновалом. На охрану заступил невысокий бородатый абрек. С восходом солнца его должен был сменить Шакур. И только улегшись на сено, Ардашев понял, как он устал. Проваливаясь в сон, он еще слышал заунывную, мученическую песнь отца Кирилла.

Несмотря на пройденный путь и накопившуюся за день усталость, Шакур никак не мог заснуть. В голову лезли неприятные, горькие мысли: «Зелимхан, несомненно, поступил своевольно. Он не стал убивать адвоката, как хотел заказчик, а решил прежде получить выкуп. Понятно, что, как только он доберется до денег, — пленнику не жить. Значит, для него данное слово — пустой звук. Тогда почему он так обошелся со мной? Зачем опозорил меня перед всем родом? И ради кого он это сделал? Ради заказчика, которого он ни во что не ставит?»

Злость и обида душили горца. Теперь любой может сказать, что Шакур — чей-то кровник, который уже обесчещен. Ведь по осетинскому обычаю, мститель, подкараулив врага, может и не убивать его — достаточно вылить ему на голову араку и отрезать ухо и клочок волос. Потом отнести их на кладбище, зарыть в могилу родственника и сказать: «Вот смотри — это ухо и волосы твоего убийцы. Мы отомстили за тебя, возьми их, играй ими на том свете».

С этой минуты опозоренный враг теряет собственное имя и становится изгоем. Он носит прозвище далдиста. Нет ничего постыднее и унизительнее этого клейма. И даже смерть не избавляет от позора. И уйдя в мир иной, далдист остается рабом своей жертвы.

«И поди объясни теперь каждому, что ты потерял оба уха не в наказание за убийство земляка. Только, выходит, не так уж и важен был мой просчет. Живой русский принесет хозяину больше золота, чем мертвый. Это так. Но что я скажу родичам, когда предстану перед ними? — размышлял Шакур. — Единственный выход — смерть Зелимхана. Только она успокоит мое сердце и исцелит израненную душу. Но одному мне не справиться. Нужен помощник. В отряде мне не на кого надеяться. Остается пленник. Ему все равно нечего терять».

Горец поднялся, заткнул за пояс трофейный браунинг, прицепил кинжал, надел шашку и с винтовкой вышел во двор. Сменив часового, он открыл дверь сарая. Русский уже проснулся и, скрестив на груди руки, сидел в углу. Шакур вынул оружие и протянул Ардашеву. Коверкая слова, он сказал:

— Хозяин — мой враг. Он изуродовал меня. Ему нет места на этой земле. Это он пытал вашего попа. Потом я еще кое-что тебе расскажу. Это очень важно. Ты все узнаешь. Но не сейчас. У нас мало времени. Мы должны убить его и еще шестерых. Другого пути у нас нет.

Клим Пантелеевич поднялся и взял пистолет. Привычно проверив обойму, взвел курок.

— Где Зелимхан?

— В кунакской, в соседней сакле. А здесь, — осетин кивнул в сторону ближнего дома, — остальные. Я пойду первым. Трое постелили тюфяки у входа. Постараюсь прикончить их, пока они спят. Я умею это делать. А ты стой рядом. Если возникнет шум — заходи в соседнюю комнату и добивай проснувшихся. Ну а потом заглянем к Зелимхану.

— Согласен, — буднично вымолвил Ардашев и, тихо ступая, проследовал за нежданным союзником.

Входная дверь почти не скрипнула, но один из спящих (это был сменившийся часовой) вдруг открыл глаза. Бородач лежал на спине и ничего не успел понять. Шакур склонился над ним и молниеносно вонзил кинжал в горло, чуть-чуть повыше кадыка. Удар был сильный и точный. Ему в лицо ударила струя крови — признак перерезанной сонной артерии.

Вытерев лицо рукавом, он приблизился к следующему. Тот спал на животе. Осетин вогнал острие под левую лопатку спящему и провернул лезвие. Бедняга успел только дернуться, но не вскрикнул.

Третий разбойник мирно посапывал на боку. Острая сталь ударила его в печень, и кинжал вновь провернулся вокруг своей оси. Смерть пришла беззвучно и быстро.

Ни одна из жертв не успела издать ни звука, если не считать кровавого всхлипыванья первого, внезапно пробудившегося бородача.

В соседней комнате послышалось какое-то движение. Ардашев указал горцу в сторону кунакской, поясняя жестом, что напарник может заняться Зелимханом, а все остальное — его забота. В ответ тот отрицательно качнул головой, сомневаясь, видимо, в способностях напарника. Адвокат пожал плечами, огляделся, поднял с пола подушку и, не говоря ни слова, шагнул в комнату. Послышались три коротких хлопка.

Через несколько секунд он появился и, стряхивая с плеча прилипший пух, невозмутимо проронил:

— Пора наведаться к твоему хозяину, Шакур.

— Да, — осклабился тот. — Я лишу эту свинью не только ушей, но и носа. Пошли!

Едва они ступили за порог, из окна противоположной сакли раздался выстрел, и осетин, будто споткнувшись о камень, повалился на землю. Дважды пальнув навскидку, Ардашев ринулся к дому. Ему повезло: теперь он находился в безопасной зоне. Прижавшись к глинобитной стене, он стал подбираться к окну. До него донесся тяжелый стон. «Видимо, мой выстрел оказался удачным», — рассудил Клим Пантелеевич. Когда до противника оставался всего один шаг, он выстрелил дважды в оконный проем и перебежал на другую сторону. Рванув дверь, он ворвался в комнату. Внутри пахло сгоревшим порохом и мяукал котенок.

На полу, облокотившись на стену, сидел Зелимхан. Его глаза были открыты. На мертвых губах застыла глупая, бессмысленная улыбка. В безжизненной руке торчал «Смит-энд-Вессон». Судя по всему, два выстрела из трех достигли цели. Первая пуля попала разбойнику в правое плечо, а вторая угодила точно между глаз. У ног мертвеца ползал белый котенок.

Адвокат обыскал покойника. У самого пояса он нашел притороченный кожаный мешочек, в котором горцы обычно носят пули. Но вместо свинца там лежали снятые с жертв обручальные кольца, серебряные и золотые крестики. Среди них был и тот, который носил отец Кирилл. Там же обнаружился и золотой хронометр Генри Мозера. Он прихватил мешочек, свои часы и мяукающее белое создание, взирающее на него с надеждой.

Во дворе присяжный поверенный склонился над телом Шакура. Горец был мертв. Папаха слетела с его головы и обнажила повязку, скрывающую еще не зажившие ушные раны. В кармане у него лежала окровавленная, пробитая пулей фотографическая карточка, на которой была запечатлена молодая женщина в национальной одежде. Рассмотреть ее было невозможно. «Все местные барышни похожи друг на друга, как бусинки четок. Особенно когда они носят эти черные безликие платки», — подумал Ардашев и оставил фотографию рядом с покойником. Его внимание привлекло оружие убитого. Это была та самая винтовка Энфилда образца 1853 года, гильзу от которой он подобрал на месте, где прятался стрелок, пытавшийся его убить. «Тогда получается, что во время фазаньей охоты в меня целился Шакур? Да, занятная вырисовывается пьеска! Тут есть о чем поразмыслить. Однако сейчас не время для рассуждений. Стрельба разбудила аул, и пора уносить ноги», — здраво рассудил Клим Пантелеевич и зашагал к лесу.

Обратную дорогу он нашел без труда. Ориентироваться помогали характерные приметы: то замеченный ранее каменный столб с выбитыми христианскими крестами, то знакомый куст красного шиповника на пригорке, то сожженная молнией сосна, попавшаяся на глаза, когда его вели туземцы.

Через пять часов утомительного горного перехода показалась избушка ветеринарного поста. Неподалеку стояли взнузданные лошади, а у костра отдыхали казаки. Заметив путника, дозорный подал условный знак. Появились вахмистр и офицер, который шел навстречу. В нем Клим Пантелеевич узнал подполковника Фаворского.

Ардашев сидел в своем кабинете и, утонув в любимом кресле, гладил белого котенка, привезенного в Ставрополь. На столике лежала стопка прочитанных газет. Все первые страницы местной прессы чернели траурными рамками. Известие о гибели целой экспедиции потрясло не только Ставропольскую губернию, но и соседнюю Терскую область. Шутка ли? Семь лучших представителей общества были убиты.

Жандармский подполковник Фаворский, никогда не общавшийся с репортерами, вдруг изменил своему правилу и дал подробное интервью «Ставропольским губернским ведомостям». Он честно признался, что все предыдущие сообщения о смерти Зелимхана оказались ошибочными. За главаря шайки принимали его подручных. Не преминул жандарм и поведать, что заслуга в устранении беспощадного разбойника и его пособников принадлежала присяжному поверенному Ардашеву, который не только сумел вырваться из плена, но и уничтожил всю банду. О Шакуре офицер не сказал ни слова. За проявленную доблесть Терское областное жандармское управление представило присяжного поверенного Ардашева к ордену Владимира III степени.

Адвокат поднялся, подошел к окну и, не выпуская крошечное создание из рук, мысленно вернулся к событиям третьего дня. Сразу после встречи с Фаворским он повел казаков к тому печальному месту, где на экспедицию напали туземцы. Спустившись в пропасть, они сумели поднять наверх лишь несколько трупов, вернее то, что осталось от изъеденных шакалами и исклеванных орлами тел. Было очень странно, что бездыханное тело диакона Кирилла сохранилось довольно хорошо. Священнослужитель покоился на скалистом выступе так, как будто только что прилег отдохнуть. Его глаза были открыты и обращены в небо. Ни Кампуса, ни учителя Гласова, оставившего дневниковые записи, ни фотографа Мокина не нашли. Вот уж действительно — канули в небытие.

В Нижнем Архызе сколотили гробы и утром следующего дня убиенных отправили на телегах по направлению к Баталпашинску, с тем чтобы потом их доставить до станции Невинномысская, откуда по железной дороге до Ставрополя всего несколько часов ходу.

Процессия ехала медленно: лошади уставали и каждые двадцать верст приходилось делать часовую остановку. И это очень раздражало Клима Пантелеевича: он хотел добраться домой быстрее, чем слухи о гибели экспедиции долетят до Вероники Альбертовны. Не оставалось ничего другого, как объявить Фаворскому, что он поедет вперед на перекладных. Но и жандармский подполковник не горел желанием удлинять свои скитания еще на двое суток и потому, поручив сопровождение печального груза вахмистру, составил компанию адвокату.

Дорогой они обсудили немало перипетий последнего месяца. Ардашев, испытывая давнюю симпатию к Владимиру Карловичу, поведал ему почти обо всех соображениях относительно случившегося. «Почти» означало, что, по заведенной привычке, он никогда не выдвигал гипотез, а говорил лишь о том, в чем был абсолютно уверен. А в данном случае, к сожалению, догадок и вероятий было гораздо больше, нежели ясных и логичных выводов. Так что по большей части приходилось описывать экспедицию и последующее освобождение. Да и что скажешь, если имитация суицидов Тер-Погосяна и Маевского, нелепая смерть Белоглазкина и покушение Шакура, нападение на геологоразведочную экспедицию и пропажа переписки аланского митрополита никак не увязывались вместе. Все выглядело как цепь отдельных, не зависящих друг от друга трагических обстоятельств. И куда запропастились свитки? И что все-таки собирался рассказать Шакур? А недавнее похищение невесты Кампуса? Кому и для чего оно понадобилось?

Над последним вопросом адвокат задумался: «А ведь стоит, пожалуй, встретиться с недавней пленницей и расспросить ее обо всех деталях. Даст бог, и потянется ниточка».

Взгляд Ардашева упал на часы: почти шесть, пора собираться в театр. Хоть и не любил Клим Пантелеевич провинциальную Мельпомену с ее небритыми капельдинерами и вечно фальшивящим оркестром, а идти было надо. Вернее, нужно было отвлечь от грустных мыслей Веронику Альбертовну, которая проплакала всю прошедшую ночь, узнав из газет, в какую передрягу попал ее муж. Да и свое сценическое детище он видел только один раз — на премьере. После двух его пьес, поставленных местным театром, Ардашеву стало неловко там появляться. Особенно стеснительно он себя чувствовал во время антрактов, когда какой-нибудь купчишка, тряся нечесаной бородой, бежал к нему навстречу со словами:

— А! Клим Пантелеевич! Позвольте пожать вам руку! Ох уж и натурально вы студентишку-то живописали!

— Да ведь я здесь совершенно ни при чем. Это актера благодарить надо, — скромно отговаривался начинающий драматург.

— Уж не скажите! Во всей красе показали чертово племя! От них одни беспорядки. В зверинец бы их закрыть и возить по России-матушке детишкам на потеху! Вот я на прошлой декаде по Москве хаживал, Василием Блаженным любовался. А демонстранты вокруг «крестный ход» с размалеванными простынями устроили! Стыдно-с!

А дальше шло длинное и бестолковое повествование, во время которого раскрасневшийся от возбуждения собеседник, брызжа во все стороны слюной, вплотную приближался к присяжному поверенному. Тем временем вокруг собирались любопытствующие, и он оказывался в центре внимания. А этого Клим Пантелеевич не любил.

…Около театра толпилась публика. Тускло мерцал керосиново-калильный фонарь и у входных дверей переминался с ноги на ногу городовой в башлыке. Людей было на удивление много. Пьеса шла давно, и театральные завсегдатаи успели ее посмотреть. «Забытая невеста» как-то быстро прижилась на здешних театральных подмостках и полюбилась труппе. Да и персонажи, будто выхваченные из ставропольской жизни, пришлись по душе не только зрителям, но и придирчивым критикам.

У Клима Пантелеевича имелась выкупленная на год балконная ложа, в которую он разрешал пускать бесплатно учащихся, за исключением тех дней, когда сам собирался на представление. В таких случаях он заранее предупреждал о визите.

Войдя в фойе, Вероника Альбертовна сияла и щедро раздаривала окружающим благосклонные улыбки. И тому было несколько веских причин: прежде всего, появилась возможность выставить напоказ новое вечернее платье, пошитое у модного столичного мастера; к тому же она втайне гордилась подвигом мужа и предвкушала, как знакомые, заглядывая ей в глаза, станут вздыхать сочувственно и жалеть ее, напоминая о риске, которому подвергся Клим Пантелеевич; не стоит сбрасывать со счетов и то, что ей импонировала роль жены автора популярной пьесы.

Жаль только, что этот самый автор испортил весь триумф. И теперь глаза его преданной спутницы уже не искрились радостью. Она печально вздыхала в одиночестве и со скучающим видом посматривала в зал. Интересного было мало: из оркестровой ямы доносились разрозненные звуки тромбона и контрабаса; пахло пылью, мышами и залежалым сукном.

А все началось с того, что еще пять минут назад, чинно шествуя с ней под руку, Клим Пантелеевич впился взглядом в одну местную красавицу — несостоявшуюся невесту покойного Кампуса. Она пришла в театр с матушкой. Уточнив ее имя, он спешно проводил Веронику Альбертовну на балкон, а сам заторопился обратно, вероятно, к этой юной Афродите. Надо было видеть, как вспыхнули его глаза! Как изменился взгляд! Как напрягся лоб и проявились складки в уголках губ! Разве такое ускользнет от внимания многолетней подруги жизни? Никогда!

А между тем, пока дражайшая половина предавалась душевным терзаниям, сам глава семейства с величайшим тактом посвящал Ксению Никольскую в трагические события гибели экспедиции. Рассказ был сухой и короткий. Да и что, собственно, мог поведать Клим Пантелеевич, если полным очевидцем расправы над сотоварищами он не был, а только слышал их прощальные крики, с которыми они бросались в пропасть. Судя по влажным глазам, девушка горячо любила Кампуса.

Но для Ардашева особый интерес представляли ее собственные злоключения. А повествование было прелюбопытнейшее. И хоть в нем преобладали только бесцветные краски, зато было полным-полно звуков, запахов и даже ощущений. Недавняя пленница обладала не только удивительной памятью, но и завидным вниманием к мелочам.

Ксения рассказала, что, как только она очнулась, сразу почувствовала во рту неприятный сладковатый привкус. «А это, — мысленно отметил адвокат, — свидетельствовало о применении хлороформа».

Ее руки были связаны. На голове у нее был надет темный холщовый мешок с прорезью для рта. Судя по запаху, в нем, вероятно, когда-то хранили сушеные травы, скорее всего базилик. После того как она попросила пить, ее, как слепую, вывели во двор. Чужая рука была женская — маленькая, но мозолистая. Порог дома состоял всего из одной ступеньки. Колодец, куда бросили ведро, был довольно глубок, так как шлепок ведра о воду раздался не сразу. Она обратила внимание и на то, что металлическая кружка имела выщерблину на краю и громыхала цепью. Вода оказалась солоноватой. Откуда-то издалека до ее слуха донесся паровозный гудок. Ночью, когда ее охранница заснула, девушка развязала руки, сорвала мешок и выпрыгнула в окно. В темноте беглянка не разглядела ни дома, ни дороги, ни какого-либо приметного места. Как ей удалось выбраться на Черкасский тракт, Ксения не помнила.

Тем временем в фойе прозвенел третий звонок, и следовало занимать места. Откланявшись, Клим Пантелеевич вернулся в ложу. Настроение хозяйки дома № 38 на Николаевском проспекте он понял с полувзгляда. Достаточно было легкого прикосновения губ к нежной дамской ручке, чтобы ее грусть улетучилась. И все-таки Вероника Альбертовна не удержалась от внушения:

— Прости, Клим, но меня беспокоит, что последнее время вокруг тебя вьются молодые и соблазнительные особы. Прошлый раз ты почти час провел в кабинете с любовницей Тер-Погосяна, какой-то там Милашей Поднебесной, а теперь вот, бросив все, полетел к Никольской.

— Фамилия той дамы — Заоблачная, — улыбнувшись, поправил жену Клим Пантелеевич. — Мы уже разговаривали с тобой о ней. Вполне вероятно, что через пять месяцев я смогу подать на утверждение Окружного суда духовное завещание Тер-Погосяна, выданное в ее пользу. Если другие наследники его не оспорят, то она сразу же переведет десять тысяч рублей на счет «Убежища беспризорных детей». Это мой гонорар.

— Неужели? — всплеснула руками супруга. — Восхитительно! Наконец-то мы сможем пошить сиротам новую одежду, купить приличные тарелки, кружки!..

— Кружки? — вопросил Ардашев.

— Ну да, кружки. А что?

— Нет-нет, ничего, — рассеяно вымолвил он и погрузился в собственные мысли. В его руках появилась коробочка монпансье.

Заметив это, Вероника Альбертовна смолкла. За годы, проведенные вместе, она уяснила, что отвлекать супруга в минуты глубоких раздумий нельзя ни при каких обстоятельствах.

Жена тяжело вздохнула и принялась смотреть уже знакомую пьесу. Постепенно происходящее на сцене увлекло ее, и она не заметила, как упал занавес. Закончилось первое действие. Зал разразился аплодисментами.

Повернувшись к мужу, супруга была приятно удивлена: уже не было ни ненавистных леденцов, ни отсутствующего, обращенного внутрь себя взгляда. Клим светился от радости, будто решил наконец так долго мучившую его задачку, что, собственно, было недалеко от истины.

— Позвольте, мадам, пригласить вас в ресторан! — игриво воскликнул он.

— Вы предлагаете, сударь, сбежать с вашего собственного спектакля? — подыграла она.

— Решительно! И чем скорее, тем лучше!

— Что ж, я согласна!

— В таком случае прошу, — супруг подставил локоть.

Ардашевы направились в фойе.

Присяжный поверенный уже накинул жене пальто, когда сзади послышался чей-то знакомый голос:

— Простите великодушно, Клим Пантелеевич, но я давно вас ожидаю.

Обернувшись, он увидел капитана Мяличкина из столичного контрразведывательного ведомства. Он был одет в штатское, что, несомненно, свидетельствовало о секретности его визита, и в руках держал небольшой чемоданчик.

— Константин Юрьевич? Какими судьбами?

— К сожалению, все теми же.

— Ах, простите, — опомнился адвокат, — я забыл вас представить. Это, дорогая, Константин Юрьевич Мяличкин, в некотором роде… мой бывший коллега. Мы познакомились с ним в Ялте, в прошлом году.

Офицер склонил в приветствии голову.

— Рада знакомству, — с едва заметной ноткой грусти в голосе выговорила Ардашева. Ей стало ясно, что романтический ужин пропал, как скисшее на солнце молоко.

— Вероника Альбертовна, моя жена.

— Польщен знакомством, мадам.

— У вас ко мне какое-то дело? — осведомился Ардашев и бросил виноватый взгляд на жену.

— Я бы сказал, первостепенной важности. С вокзала сразу к вам. Даже в гостиницу не успел еще заскочить. Горничная проговорилась, что вы в театре.

— А к чему вам гостиница, — вмешалась Вероника Альбертовна. — У нас большой и просторный дом.

— Благодарю, — замялся Мяличкин. — Но мне, право, неудобно стеснять вас.

— Стало быть, едем к нам! — решительно заявил адвокат и с благодарностью посмотрел на жену.

Неподалеку от здания театра, на облучке четырехместной коляски, дремал извозчик. И уже через минуту парный фаэтон бежал вниз в сторону Тифлисских ворот.

После довольно продолжительного ужина капитан и присяжный поверенный уединились в кабинете. Клим Пантелеевич разлил по крошечным рюмкам вишневую наливку, поставил на кофейный столик неизменную тарелку с сырной нарезкой и, усевшись напротив гостя, проронил:

— Прежде чем мы приступим к беседе, отхлебните этого божественного напитка. И закусите непременно кусочком сыра. Я предпочитаю осетинский. Мне кажется, эти два продукта удивительно подходят друг к другу.

Мяличкин сделал маленький глоток и отведал сырный квадратик.

— Восхитительно! — признался он.

Адвокат промокнул губы салфеткой и, ожидая разговора, откинулся на спинку кресла. Заметив это, гость сразу перешел к делу:

— Третьего дня мы получили шифрованную телеграмму от нашего источника в Константинополе: некий господин пытался связаться с представителями турецкого консульства в Одессе. Он утверждал, что располагает сорока семью пергаментными манускриптами переписки аланского митрополита с патриархом Византии. За них он хочет получить немалую цену: 300 тысяч фунтов стерлингов. Турки тянут, торгуются, но долго это продолжаться не может. Мы поставили консульство под круглосуточное наблюдение, но, видимо, сделали это не очень умело и спугнули продавца. На связь он больше не выходил. Мы склоняемся к мысли, что это один из членов вашей экспедиции. А это значит, что погибли не все.

— Вы хотите сказать, что среди нас был соучастник нападения?

— Скорее всего, так и есть. В Ставрополь я прибыл из Владикавказа. Там я ознакомился с рапортом жандармского подполковника Фаворского, в котором он подробно изложил все обстоятельства вашего дела. Нет никаких сомнений в том, что неизвестный был связан с бандой. Он ждал, пока вы найдете тайник. Как только свитки оказались у вас в руках, в ту же ночь явились абреки. Вероятно, вас должны были убить, но Зелимхан решил сначала получить выкуп. В итоге это его и сгубило. Таким образом, вы — единственный, кто может опознать продавца. Именно поэтому мы просим вас незамедлительно выехать в Одессу. Я тоже отправлюсь с вами. Наша задача — отыскать преступника и обнаружить переписку.

— Я смотрю, Константин Юрьевич, вы уже задачи мне ставите, а между тем я пока еще в вашем ведомстве не служу, — с лукавым прищуром вымолвил Ардашев.

— Нет-нет, — осекся Мяличкин. — Я не могу вам приказывать. Я могу вас только просить. Но поймите, обстановка с каждым днем накаляется. Не сегодня завтра начнется война. Германия продолжает накачивать мускулы, да и Австрия от нее не отстает. Если разразится катастрофа, Турция, несомненно, выступит против России. Константинополь давно имеет виды на Кавказ. И тогда свидетельства, запечатленные в этих древних манускриптах, приобретут для нас важное пропагандистское значение. Это понимают и турки. — Он встретился с Ардашевым взглядом и добавил: — Если вам кажется, что поездка опасна, вы можете от нее отказаться.

Помолчав немного, адвокат сказал:

— Теперь, после гибели стольких людей, никакая опасность меня не остановит.

— Позволите расценивать это как согласие?

— Да, конечно. Когда надобно выезжать?

— Завтра.

— Хорошо. В таком случае картина преступления вырисовывается следующая: злоумышленник, зная заранее маршрут, связался с Зелимханом и договорился о времени нападения. Что же касается подозреваемого, то это один из трех, чьи тела не обнаружены: Мокин, Кампус или Гласов.

— Но кто из них?

— На сей счет у меня есть некоторые соображения, однако пока я их не буду озвучивать. Рано.

— Ах да, припоминаю, это один из ваших знаменитых принципов: не гадать на кофейной гуще, — проговорил капитан и тяжело вздохнул. — Простите, что перебил.

Присяжный поверенный улыбнулся и заметил:

— Я вижу, что наши прошлогодние ялтинские приключения надолго останутся у вас в памяти. И все же получается, что бандитов было не восемь, как я насчитал, а по крайней мере девять. И этот девятый повел уцелевшего члена экспедиции через Клухорский перевал к морю. Манускрипты несли в двух заплечных мешках. Уже в Сухуми они наняли баркас до Одессы. Это самый безопасный путь. Очень вероятно, что проводник вернулся обратно. Вот и все, что нам известно на данный момент. — Он подошел к окну, отодвинул занавеску и, не поворачиваясь к собеседнику, проговорил: — А знаете, капитан, когда я поднялся по отвесной скале и увидел лик над пропастью, то понял вдруг, что со мной ничего не может случиться. Я прочитал это во взгляде Спасителя. И даже потом, оказавшись в плену у горцев, я был совершенно уверен в собственной безопасности. Да… Мне уже сорок пять, а я все продолжаю бременить землю.

— Видимо, Господь посчитал, что вы не до конца выполнили свое предназначение. Другого объяснения у меня нет, — задумчиво выговорил офицер.

Адвокат бросил взгляд на стоящие в углу часы.

— Предлагаю пойти спать. Завтра рано вставать. А мне еще надобно убедить супругу, что поездка будет недолгой и уж точно не такой опасной, как странствие по горам. Вам постелили в комнате для гостей. Позвольте, я покажу.

Проводив Мяличкина, Ардашев вошел в спальню и плотно прикрыл дверь. Супруга читала «Санина» Михаила Арцыбашева.

— Уезжаешь? — спросила она.

— Да.

— Когда?

— Завтра.

— Надолго?

— Всего на несколько дней.

— Куда?

— В Одессу.

Клим Пантелеевич выключил лампу и нежно обнял жену. Он почувствовал легкий аромат французских духов и ее горячее дыхание.

А за окном вереницей шалых теней мелькали голые ветки качающихся на ветру деревьев. Шла третья неделя октября.

Дорога до черноморского курорта заняла почти двое суток. Приходилось делать пересадки и дожидаться на станциях, пока придет нужный поезд. Еще в купе, за несколько минут до выхода на перрон одесского вокзала, адвокат достал из саквояжа накладные усы, бороду, театральный клей, кисть и коробочку матирующей пудры. Глядя в зеркало, он стал гримироваться. Появились аккуратные усики и клиновидная бородка. Пудра и ватный тампон довершили дело.

Мяличкин, наблюдая за манипуляциями соседа, подумал: «Вот что значит школа нелегальной заграничной работы! А ведь я даже не догадался предложить Климу Пантелеевичу воспользоваться гримом. А он прав: если продавец его узнает, сразу ляжет на дно. Теперь же это маловероятно, так как присяжный поверенный сольется с толпой. В Ставрополе, вероятно, все привыкли, что Ардашев всегда чисто, по-европейски, выбрит. Этим он отличается от других. В России, кроме актеров, так почти никто и не ходит. Юноши уже с шестнадцати лет заботливо отращивают усы, а многие и бороду, не говоря уже о семинаристах».

За вагонным окном стояла сырая холодная ночь. Приморский город встретил гостей проливным осенним дождем и таким же пронзительным ветром, который хозяйничал в Ставрополе в день их отъезда.

Нанятый промокший извозчик остановил пролетку на Дерибасовской, перед домом № 29. Здесь, против городского сада, располагалась первоклассная «Большая Московская» гостиница. Роскошное четырехэтажное здание, с изысканной лепниной по фасаду, выстроенное в стиле модерн, невольно притягивало взгляд. Им нельзя было не залюбоваться, даже несмотря на ливень.

Внутреннее убранство фойе ничуть не уступало внешнему великолепию. Стоимость проживания начиналась от одного рубля в сутки и доходила до двух с полтиной. Именно в таком номере Ардашев и поселился. Мяличкин выбрал комнату скромнее, но с телефоном; находилась она всего через три двери от номера присяжного поверенного.

Выйдя из подъемной машины, спутники условились встретиться на завтраке в девять. К этому времени капитан должен был протелефонировать в штаб Одесского военного округа и выяснить, не появлялся ли у консульства Турции продавец аланских манускриптов.

Проспав всего несколько часов, Клим Пантелеевич пробудился от головной боли. Нет, кошмары его не мучили, просто мозг отказывался отдыхать и продолжал работать даже во сне. И сердце стучало, будто он разом преодолел все двести ступеней лестницы на Николаевском бульваре. Чтобы окончательно обрести форму, он решил принять ванну. Вода всегда действовала на него благотворно. И в самом деле, не прошло и четверти часа, как головная боль стала потихоньку спадать.

Он выбрался из ванны, обтерся полотенцем, накинул халат и подошел к окну. Отсюда было хорошо видно, как на морском горизонте проявились первые светлые полоски наступающего утра.

Неожиданно в комнате заиграла знакомая мелодия популярной оперетки. «Вероятно, уже половина восьмого», — подумал адвокат. Он взял со стола луковицу золотого хронометра и щелчком открыл крышку; Генри Мозер не обманывал: до встречи с Мяличкиным осталось полчаса, и пора было собираться.

Вниз присяжный поверенный спускался по лестнице: лифт был занят, а ждать не хотелось. Услужливый лакей у дверей в ресторан склонил в почтении голову.

Капитан уже сидел за столом и неторопливо намазывал масло на еще теплую булку. На его тарелке лежало несколько кусочков ветчины и два вида сыра. Из подставки выглядывало яйцо с аккуратно отрезанной верхушкой. От кофейной чашки поднимался легкий дымок. Поздоровавшись и пожелав приятного аппетита, Ардашев сделал заказ. Официант с подносом вернулся почти сразу.

— А вам, Клим Пантелеевич, очень идут и усы, и борода.

— Благодарю. Значит, я не ошибся с их выбором. Как там наш продавец?

— Как в воду канул. А может, привлечь полицию? Пусть опросят дворников по поводу новых квартирантов. Потом гостиницы надо объехать, вдруг повезет и вы его встретите, а?

— Ни в коем случае. Я вообще не планирую колесить по городу. Это может сильно повредить поискам. Что ж до ваших предложений, Константин Юрьевич, то в данном случае следует рассчитывать не на ноги, а на голову. Желательно отыскать злодея, не выходя за пределы этого уютного отеля. Хотя, думаю, пару раз мне все-таки придется отсюда отлучиться. Но не больше.

— Позвольте, но какой смысл тогда в нашем присутствии, если мы будем сидеть в этой уютной берлоге? — недоуменно выговорил капитан и уставился на Ардашева.

— В том-то и дело, что здесь останусь только я, а вы будете выполнять мои поручения. Я даже прекращу спускаться в ресторан и всю еду буду заказывать в номер. Человек, с которым я веду поединок, очень умен, внимателен и осторожен. И потому ни мои усы, ни борода не смогут его обмануть. Он узнает меня даже со спины.

Сделав глоток виноградного сока, присяжный поверенный улыбнулся и продолжил:

— Так что в моей комнате будет находиться временная контора «Товарищества по поиску человекоубийцы». Но не стоит забегать вперед. Итак, если, по вашим словам, продавец вышел на контакт с турками пять дней назад, то я был бы вам очень признателен, если бы вы представили мне полицейскую сводку за последние шесть дней. Обратите особо внимание на сообщение о безымянных трупах.

— Вы думаете, его уже нет в живых?

— Я этого не исключаю.

— Но как же тогда мы найдем свитки?

— К ним мы можем подобраться только через продавца. Поэтому он нужен мне в любом случае, живой или мертвый.

— Позвольте, но ведь если он убит, значит, переписка уже у турок? Получается, они просто расправились с ним и все забрали, так?

— Я смотрю, вы снова принялись гадать. А это, как известно, занятие бессмысленное и даже вредное, если принимать во внимание расстройство нервной системы.

— Вы правы, — смутился капитан. — Полицейские сводки и данные по трупам будут у вас в течение часа.

— Но это не все. Мне понадобится подробное расписание выхода всех судов (с названиями, портами приписки, флагами, водоизмещением и количеством возможных пассажиров), кои планируют покинуть порт с сегодняшнего дня до окончания навигации, когда на море начнут бушевать шторма. В этот же список включите и заходящие в Одессу пароходы.

— На это, видимо, уйдет два-три часа. Раньше, боюсь, не успеть.

— Меня это вполне устраивает.

— Что еще?

— Установите слежку за всеми сотрудниками турецкого консульства.

— Полчаса назад я уже дал такое распоряжение.

— Вот и славно. И еще: наблюдение за консульством сделайте явным, то есть чтобы продавец обходил его за версту.

— Позвольте, Клим Пантелеевич, но как же тогда мы его поймаем? — удивленно выговорил капитан.

— Во-первых, вы и так его спугнули, а во-вторых, наша главная задача — выследить преступника и дождаться того момента, когда он приведет нас к манускриптам. Ну и последнее. Дайте в газетах объявление: «Покупаю старинные книги. Дорого. Звонить ежедневно с 18 до 20 часов». Укажите телефон явочной квартиры. Посадите там своего человека. Шансов немного, но я бы не стал пренебрегать и такой возможностью.

— Безусловно.

— Что ж, буду ждать вас в номере.

Клим Пантелеевич допил кофе, поднялся из-за стола и прошел в фойе. Он нажал кнопку вызова подъемной машины. Послышалось легкое громыхание, и металлическая кабина остановилась. Лакей услужливо отворил дверь.

Поднимаясь в железной решетчатой клетке, он обратил внимание на человека, спускавшегося по лестнице. Незнакомец так торопился, что, видимо, не стал дожидаться возвращения лифта. Адвокату показалось, что его походка была ему знакома.

Капитан действительно быстро справился с поручениями и уже в полдень сидел в комнате присяжного поверенного и пил чай.

Ардашев тем временем просматривал бумаги. Покончив со списком пассажирских судов, он перешел к полицейской сводке. Надо признать, что преступники в Одессе чувствовали себя довольно вольготно. О чем тут только не сообщалось! Кражи со взломами, мошенничества и даже разбои. Не обходилось, конечно, и без бытовой поножовщины. Были и безымянные труппы. Их нашлось всего два. В первом случае это был портовый бродяга, найденный на пирсе. Скорее всего, он пал жертвой своих, с которыми что-то не поделил. А вот второй труп вызывал интерес. По описаниям, это был мужчина старше тридцати лет, без особых примет, если не считать закрученные кверху усы. Документов при нем не оказалось. На тело наткнулись хозяева комнаты, которую он снимал рядом с трамвайной станцией, на пересечении Тираспольской и Нежинской улиц. Полицейский медик при первичном осмотре следов насильственной смерти не обнаружил. Покойник, судя по одежде и часам, был человеком состоятельным, однако ни денег, ни документов при нем не было.

— Ну что ж, надо ехать и осматривать труп. Кстати, где он? — надевая пиджак, осведомился Ардашев.

— В анатомическом театре, это не так уж и далеко отсюда. На извозчике — минут пятнадцать езды.

— Едем.

Клим Пантелеевич накинул плащ и, надвинув на глаза шляпу, вышел из номера. За ним поспешил Мяличкин.

На смену недавней холодной ночи с проливным дождем пришел теплый день с ласковым солнцем и по-летнему синим небом. Говорят, иногда такая погода может продержаться в Одессе до первых заморозков.

Пролетка неторопливо колесила по Дерибасовской в сторону улицы Гоголя. Адвокат, сидя в коляске с поднятым верхом, с интересом посматривал по сторонам. Витрины дорогих магазинов зазывали купить «самый лучший товар!», а прохожие, не обращая на них внимания, торопились куда-то по делам. Свежий воздух и шум близкого моря располагали к размышлениям: «Надо же, как странно устроена жизнь: взявшись за спокойное и совершенно, на первый взгляд, безобидное дело Маевского, я и представить себе не мог, чем все обернется. Нет, что-то нехорошее я предчувствовал и, по-моему, даже сказал об этом доктору Нижегородцеву. Но вот о том, что мне придется вновь оказаться на Водах, карабкаться по горам, а потом колесить по улицам Одессы, я уж точно не подозревал. А ведь кто-то там, наверху, уже заранее выстроил всю цепочку грядущих событий. И ему было хорошо известно, чем закончится вся эта карусель с таинственными убийствами, нежданными находками и бесконечными путешествиями. Мне иногда кажется, что чья-то невидимая рука ведет меня к цели. И до нее осталось совсем немного».

Фаэтон остановился. Расплатившись с возницей, капитан и присяжный поверенный зашагали к двухэтажному зданию карантинной больницы Одесского порта. Выстроенное еще в самом начале XIX века, оно являло собой типичный образчик русского ампира. Анатомический театр прятался в закругленной части здания, точнее, в его полуподвале.

Мяличкин первым спустился по ступенькам и потянул за кованое кольцо дверной ручки. Но тщетно. Видимо, изнутри задвинули щеколду. Электрического звонка не было, но обнаружился рычаг механического звонка. Провернув его пару раз, капитан достал папиросу и закурил. Наконец с той стороны послышалось чье-то недовольное бурчание, и, скрипнув заржавелыми петлями, тяжелая, покрывшаяся у основания зеленым мхом старая дубовая дверь отворилась. На пороге появился сторож со всклоченными волосами. Мятое небритое лицо и водочный перегар свидетельствовали о его безграничной преданности Бахусу. Увидев двух прилично одетых господ, он виновато прокашлялся и осведомился:

— Що потрибно, пановэ?

— Второго дня к вам поступили два безымянных трупа. Один — бродяга в лохмотьях, а другой — прилично одетый господин. Вот к нему нас и веди, — распорядился Мяличкин.

— Вы, мабуть, полицейскый?

Капитан нехотя кивнул.

— А ти, кого вы шукаетэ, в кладовцы, у самому кинцы. Пишлы зи мною.

Хромоногий старик, указывая дорогу, поковылял впереди. Мрачные массивные своды, будто могильные плиты, давили сверху. Пахло сыростью и каким-то сладковато-удушливым запахом, который обычно исходит от подгнившей плоти. Низкие, давно не мытые полукруглые окошки, точно корабельные иллюминаторы, тянулись по всему коридору чуть выше человеческого роста и почти не пропускали уличный свет.

Пройдя несколько открытых комнат, уставленных деревянными столами с окоченевшими останками, адвокат вместе со спутниками очутился в пустом амфитеатре. Посередине, на оббитом жестью столе, лежала дама, вернее, труп женского пола. Ее длинные волосы частично прикрывали безжизненные плечи и грудь. Посиневшее тело еще сохраняло стройность фигуры. Возможно, ей было лет двадцать пять — тридцать. Без сомнения, при жизни она пользовалась успехом у мужчин. От этой умершей красоты на душе присяжного стало еще тоскливее, и печаль, словно липкая паутина, окутала сердце.

Коридор закончился, и они вошли в кладовую. Там на низких нарах, покрытых деревянными щитами, вповалку лежали голые, позеленевшие человеческие тела. Об этих несчастных не справлялись в полиции и больницах: хоронить их было некому. Многие имели трупные пятна. Почти у всех бедолаг глаза были широко открыты. Взор их был затуманен и бессмыслен. Они смотрели в потолок, в стену или пол. Это зависело от того, в каком положении они находились. И хоть внешность и возраст у всех были разные, на лицах читались похожие выражения: то скорбь, то удивление, то застывшая улыбка. На большом пальце правой ноги у каждого из них болтался номерок, на котором химическим карандашом был выведен номер, присвоенный еще в полиции и указанный в реестре.

Служитель поплевал на пальцы, и принялся листать толстый, размером с амбарную книгу, журнал. Дойдя до нужной страницы, он ткнул заскорузлым ногтем в какую-то строчку и что-то пробубнил себе под нос. Затем старик приблизился к телам и принялся рассматривать бирки. Оказалось, что нужные трупы лежали внизу. Он принялся переворачивать мертвяков и оттаскивать в сторону ненужных. В конце концов ему удалось вытащить двух усопших.

— Выбырайтэ, який треба, — вытерев пот со лба, выдохнул дед.

Ардашев узнал его сразу, хотя это было не просто. Разница между пышущим здоровьем красавцем и безмолвным синим телом была огромная. Ввалившиеся глаза, заостренный нос и посиневшие губы больше не напоминали энергичного и успешного дельца. Только усы все еще были завиты вверх.

— Это Кампус, — сухо выговорил адвокат, — как я и предполагал.

— Да, но откуда вы могли это знать?

— Экспедиция, как вы помните, состояла из восьми человек. Вот я и насчитал шесть возгласов, утонувших в глубокой пропасти. Разобрал я и седьмой крик — это был голос Кампуса. Только его «прощайте» не отдавалось эхом. Значит, он сымитировал собственную казнь. Но тогда мне не хотелось в это верить.

Повернувшись к сторожу, адвокат спросил:

— Послушайте, любезный, а как бы нам увидеть вашего прозектора?

— Пишлы зи мною.

И вновь колченогий хозяин мертвецкой повел через скопище трупов. У одной из комнат они остановились. Сторож робко постучал в дверь.

— Входите! — послышалось изнутри.

У рукомойника, в углу комнаты, стоял высокий худой человек в черном клеенчатом фартуке. Он тщательно мылил руки. На столе лежал покойник с зашитым через край животом.

— Пановэ из полиции, — пробубнил старик.

— Чем обязан, господа? — поглядывая поверх очков, осведомился патологоанатом.

— Моя фамилия Ардашев, Клим Пантелеевич.

— Иволгин, Петр Ильич.

— У меня есть подозрение, что господин, который числится у вас под № 89, отравлен. Не могли бы вы проверить сию гипотезу?

— А вы, простите, из какого участка? Что-то раньше мне не доводилось вас видеть. У вас имеется соответствующее распоряжение?

— С этим нет сложностей, — вмешался капитан. — Вам подвезут его сразу же, как только я протелефонирую. Я имею отношение к столичному военному ведомству. Моя фамилия Мяличкин. Однако прошу вас не откладывать вскрытие. Это очень важно.

— Ну что ж, хорошо. Во всяком случае, никому от этого хуже не будет.

— Вы не будете возражать, если мы дождемся результатов на свежем воздухе? Поверьте, мы достаточно насмотрелись на то, кем мы рано или поздно станем, — ослабляя галстук, выговорил присяжный поверенный.

— Да-да, конечно. Дорогу найдете? Тут прямо по коридору, через амфитеатр и к выходу.

— Благодарю вас. Думаю, не заблудимся. К тому же несколько памятных ориентиров до сих пор стоят у меня перед глазами. И я уверен, что они не преминут навестить меня ночью.

Вскоре Ардашев и капитан выбрались из сырого подземелья. Пройдя по аллее, они уселись на лавочку, стоявшую на солнечной стороне. Офицер достал папиросу и закурил. Помолчав немного, он сказал с грустью:

— Все никак не выходит из головы ваша фраза о том, что и мы с вами когда-то будем вот так валяться, никому не нужные и всеми забытые.

— Ну уж! Не стоит так буквально понимать мои слова. Вы женаты?

Мяличкин кивнул.

— Тогда я не вижу поводов для беспокойства. Хотя… всякое может случиться. Особенно если вас отправят в заграничную командировку. Помните того англичанина?

— Которого вы… переиграли?

Присяжный поверенный усмехнулся.

— Вы очень тактичны: подобрали нужное слово. Так вот он был потомственным аристократом в каком-то там поколении. А ведь его труп наверняка валялся среди ялтинского отребья. Что поделаешь, такова судьба разведчика. В нашу честь не говорят длинных речей за поминальными столами. В лучшем случае ваш куратор достанет из шкафа коньяк, помянет мысленно и пропустит стаканчик. Правда, вскорости забудет, потому что появятся новые дела и придут новые агенты — молодые и решительные… И все же, Константин Юрьевич, позвольте вернуться к нашему расследованию. Получается, что четверо из тех, кого я опрашивал в суде по делу Маевского, отправились на тот свет. Все они, за исключением учителя Гласова, — хотя он тоже был заядлый картежник — принимали участие в игре в «девятку». Не стало даже Белоглазкина, который по случайности оказался за соседним ломберным столиком в Коммерческом клубе. В том, что Кампус отравлен, у меня нет ни малейших сомнений. Я даже берусь предсказать, что это тот же яд, которым опоили Маевского, то есть цианид. Если мое предположение подтвердится, значит, мы имеем дело с одним и тем же злодеем. Он поставил себе цель завладеть перепиской Аланской митрополии с византийским патриархом. Нетрудно предположить, что преступник собирается выручить за нее солидные деньги. Здесь это делать опасно, поскольку ваши филера ходят кругами вокруг турецкого посольства. Зато в Константинополе с этим справиться гораздо удобнее: достаточно сдать чемоданы со свитками в камеру хранения и преспокойно торговаться. А получив деньги, можно перебраться в любую страну. И «прощай, немытая Россия!». Отсюда вывод: он попытается сесть на ближайший пароход до Константинополя. А таковой уходит завтра. Это последний рейс, на котором повезут паломников по святым местам. Другого способа добраться до бывшего Ромейского царства у него в этом году не будет: навигация вот-вот закончится и начнутся шторма. Вот потому, Константин Юрьевич, вам следует очень поторопиться и уже сегодня обеспечить меня турецкой визой. Заграничный паспорт я с собой прихватил. Надеюсь, что мне вообще не придется ходить по чужой земле. Однако чем черт не шутит? Стало быть, отбываю завтра вечером, на «Ефрате».

— Но ведь это большой риск. Вам нельзя одному. Давайте вместе.

— Не переживайте. Вам предстоит меня страховать. Но об этом поговорим позже. А сегодня мне еще надо успеть на почту. — Ардашев повернулся в сторону больницы. — Смотрите, кажется, есть результат. Пойдемте.

Доктор Иволгин, дымя папиросой, медленно шел навстречу. Он был одет в темно-серое драповое пальто и такого же цвета котелок.

— Вы были абсолютно правы, — сказал он. — Этого господина отравили цианидом. Вероятно, его добавили в алкоголь. Но заключение я смогу выдать только по письменному запросу. Не обессудьте. Таков порядок.

— Не сомневайтесь, — заверил Мяличкин. — Я распоряжусь, к вам подъедет судебный следователь.

— Давайте перенесем это на завтра. Сегодня я уже закончил работу.

— Разумеется, — согласился капитан.

— Тогда позвольте откланяться.

— Честь имею!

— Желаю здравствовать! — попрощался Клим Пантелеевич.

Помолчав немного и глядя вслед удаляющемуся доктору, адвокат произнес:

— Я никогда не мог понять палачей и прозекторов: что двигало ими, когда они выбирали профессию?

Мяличкин хотел что-то ответить, но в этот момент показался извозчик, и адвокат махнул ему рукой. И вскоре рессорная коляска с резиновыми шинами, нарушая все правила, установленные для движения экипажей, уже неслась обратно на Дерибасовскую, к «Большой Московской» гостинице. Времени у Ардашева почти не оставалось.

Широкая полоса уходящего берега давно скрылась из виду. Солнце, словно огненный мячик, норовило укатиться за тучи, озаряя закатом небо, море и корабль. Под крик чаек «Ефрат» рассекал неспокойные волны. Пароход слегка покачивало, но, несмотря на это, на палубе было довольно много народу. Всем хотелось подышать чистым морским воздухом и насладиться красотой бесконечного водного пространства.

Ардашев неторопливо прохаживался вдоль борта, разглядывая публику. Сегодня утром он получил ответную телеграмму из Ставрополя. В ней было всего четыре слова: «Саран Ундервуд найдены Поляничко». А это значит, что Ефим Андреевич выполнил просьбу адвоката и улики против злодея теперь были, что называется, in theatro orbis terrarium[11]. Оставалось самое главное — отыскать убийцу. А эта задача была не из простых: он находился где-то на этом судне, среди двух сотен пассажиров.

Присяжный поверенный достал коробочку монпансье, повертел в руках, но отчего-то передумал и убрал ее. «Изучение списка пассажиров ничего не дало — рассуждал он. — Вероятно, преступник выправил паспорт на другое имя. Пароход прибудет в Константинополь завтра днем. В прибрежные воды Турции мы войдем уже утром. Вот и получается, что у меня в распоряжении остаются только сутки. Благо Мяличкин объяснил капитану, что он обязан оказывать мне всяческое содействие. Шансов, что я встречу преступника на палубе или в ресторане, мало, но они все-таки есть. Вряд ли он отважится вылезти наружу. Я бы на его месте сидел в каюте, пил чай и ждал бы, когда в иллюминаторе появятся минареты. Но кто знает, как поступит он? Дилетанты — народ самоуверенный».

Адвокат подошел к группе мужчин, что-то оживленно обсуждающих. Один из них, стоящий спиной, с кем-то горячо спорил. Он прислушался.

— Нет, нет и еще раз нет! Войны не миновать! Она уже стучится в наши дома. Вот в газетах пишут, что австрийцы, знаете ли, увеличили наличный состав армии почти на 100 тысяч человек. И к тому же изобрели светящиеся ракеты, которые сбрасываются с аэропланов и полностью освещают позиции противника. А немцы? Недавно в рейхстаг внесен законопроект о добавочных кредитах к бюджету этого года. По смете испрашивается дополнительно пять миллионов марок для нужд на дирижабли и аэропланы, и это притом, что численный состав их воздушного флота уже достиг полутора тысяч человек. Но и это, знаете ли, еще не все! До начала 1918 года германцы собираются потратить 50 миллионов марок только на воздухоплавание! А вы, господа, говорите, что войны не будет. Куда там!

— Да-да, вы совершенно правы, Альфред Людвигович, — громко выговорил Ардашев, — я тоже, знаете ли, читал этот международный обзор в «Ставропольском слове».

Человек обернулся и замер. Это был Фон-Нотбек. Только теперь у него «выросли» широкие густые бакенбарды и появилась окладистая борода, а прежние усы стали короче и пышнее. Да и пахло от него дешевым одеколоном «Галиотроп». Словом, аристократ превратился в купчишку средней руки.

— Клим Пантелеевич? Надо же! Усы и борода? А я вспоминал вас недавно.

Адвокат усмехнулся.

— Да и я о вас не забывал. — Он наклонился к уху чиновника и прошептал: — Простите, что не могу подать вам руки. Она занята: держит пистолет. Ствол направлен прямо вам в печень. Указательный палец лежит на спусковом крючке, а браунинг — в кармане плаща. Курок уже взведен и остается лишь нажать на спуск. Смерть мгновенная. Вы испаритесь, как те десять несчастных, коих вы прямо или косвенно умертвили. Так что поворачивайтесь ко мне спиной и спускайтесь вниз. Идите по коридору до своей каюты. Я буду рядом. И без глупостей. Стреляю без предупреждения. Вперед!

Не говоря ни слова, Фон-Нотбек развернулся и зашагал к лестнице. За ним проследовал присяжный поверенный. Уже у двери каюты, когда Фан-Нотбек сделал попытку сунуть руку за пояс, Ардашев опередил его и вытащил оттуда наган.

— А вы, я смотрю, все никак не угомонитесь. Доставайте ключи и быстрее отворяйте дверь!

Фон-Нотбек повиновался. Каюта ничем не отличалась от той, где жил присяжный поверенный.

— Усаживайтесь вон на тот стул, — приказал адвокат. — Руки заведите за спинку. А если они устанут, то я вам помогу — свяжу. Ясно?

— По какому праву вы своевольничаете? Я вызываю вас на дуэль! — вскричал чиновник.

— Очень интересно! А на чем будем драться?

— Пусть виновного определит судьба!

— Вы предлагаете сыграть в Ласточку?

— Нет, Ласточка оставляет слишком много шансов: один патрон на семь камор. Давайте оставим в револьвере шесть патронов и только одну свободную камору. Мы будем поочередно приставлять ствол к виску и нажимать на спуск. Тот, кто выживет, тот и прав!

— Что ж, я согласен.

Клим Пантелеевич вынул из нагана один патрон и продемонстрировал пустую камеру. После чего он несколько раз прокрутил барабан и добавил:

— Но знайте, если вы попытаетесь направить оружие в мою сторону, я выстрелю вам в затылок.

— Неужели вы считаете, что потомственный дворянин в четвертом поколении готов на такую низость? — разочарованно выговорил Фон-Нотбек.

— Более того, я просто уверен в вашей непорядочности.

— Господи, — он сокрушенно покачал головой, — и этот человек сидел за моим столом? Дайте мне скорее револьвер, я хочу первым испытать судьбу!

— Нет уж. Пусть все зависит от случая. Мы сыграем в орлянку. Орел или решка?

— Орел.

Серебряный гривенник взвился вверх и упал в ладонь. Выпал орел.

— Воистину, одному Богу известно, кому повезло, — выговорил Клим Пантелеевич. — Он протянул револьвер и стал сзади с браунингом.

— Извольте, — гордо ответил Фон-Нотбек.

Подняв голову, статский советник встряхнул кистью и зажмурился. Он перевел дыхание и, приставив ствол к голове, нажал на спуск. Раздался громкий щелчок. Облегченно выдохнув, чиновник проронил:

— Ну вот, теперь ваш черед.

Клим Пантелеевич взял оружие и сел напротив. Встряхнув кистью, он прислонил ствол к виску. Улыбаясь и не отрывая взгляда от своего vis-а-vis, он нажал на спусковой крючок. И вновь послышалось клацанье металла о металл.

— Вам повезло, — уныло пробормотал Фон-Нотбек.

— Мне — да. А бедняге Тер-Погосяну — нет. Откуда было знать армянскому торговцу особенности семизарядного револьвера, названного именем бельгийского оружейника. Невдомек было ему, что инерция вращения семизарядного барабана несколько иная, чем у его шестизарядных собратьев. При встряхивании нагана пустое гнездо, как более легкая часть, всегда оказывается наверху и, соответственно, попадает под удар курка. Я думаю, нет смысла продолжать эту игру.

Ардашев молча подошел к шкафу и открыл его: внизу стояли два чемодана; один черный большой, другой маленький, коричневый.

— Давайте, показывайте! — приказал он.

С большой неохотой Фон-Нотбек вынул из кармана ключи и отворил замки. Когда черная крышка открылась, перед глазами возникли уложенные тубы со свитками.

— Сядьте! — повелел присяжный поверенный.

Чиновник повиновался.

— Сколько их?

— Сорок семь.

Коричневый чемоданчик оказался наполненным одеждой. Клим Пантелеевич вытряс из него пожитки и, достав нож, вспорол дно — под ним оказалось второе, набитое пачками денег и золотыми червонцами.

— Ай да Фон-Нотбек, ай да… Альфред Людвигович! — весело пробалагурил Ардашев, сгладив не совсем благопристойное восклицание великого русского поэта. — Я вижу, вы успели немало накопить на государевой службе!

— Простите, но я так и не понял, в чем вы меня подозреваете? Деньги мне достались по наследству, а эту ветхозаветную рухлядь я купил у одного антиквара на Староконном рынке. Люблю, знаете ли, старину. Что же до моей театральной внешности, то я вынужден был прибегнуть к этому маскараду, поскольку чертовски устал от приставаний одной слишком навязчивой особы. Известная вам Виолетта Высотская совсем потеряла голову. Она преследует меня буквально по пятам. Из-за этого мне даже пришлось купить фальшивый паспорт. Вот в этом я раскаиваюсь и готов понести заслуженное наказание. Не откажите в любезности, станьте моим адвокатом! — Фон-Нотбек самодовольно хмыкнул.

— А вы — циник, и тем хуже для вас, — не отводя глаз от собеседника, проговорил присяжный поверенный. — Что ж, в таком случае мне придется вернуться к самому началу: к убийству Тер-Погосяна. Нет никакого сомнения в том, что между вами случилась ссора. Купец, вложивший огромные средства в нефтедобычу, понял, что его бессовестно надули. Это случилось после того, как он узнал, что Кампус действовал с вами заодно. Нефтяная лихорадка была выгодна прежде всего вам. Именно вы, скупив заранее множество земельных наделов, теперь перепродавали их по баснословным ценам. Когда основной пайщик «Ставропольского товарищества по исследованию недр земли» понял, что является потенциальным банкротом, он пришел к вам и потребовал вернуть хотя бы часть средств, вложенных в поиски мифической нефти. В противном случае он грозил вам газетными разоблачениями. А допустить этого вы никак не могли. Вас прочили в вице-губернаторы. Открывалась долгожданная карьера. Прошло бы еще два-три года, и фамилия Фон-Нотбек, возможно, следовала бы после слова «губернатор». Взвесив сложность ситуации, вы решили стать на путь смертоубийства. План был разработан до мелочей: учли даже то, что самые важные документы Тер-Погосян подписывал черными чернилами. Вы подготовили прощальные письма и сделали звонок Белоглазкину, якобы от имени купца.

Когда вы появились в конторе Тер-Погосяна, все произошло именно так, как вы и предполагали: вспыльчивый армянин согласился на смертельную рулетку. Я уверен, что вы, так же как и сейчас, первым крутанули барабан нагана, приставили его к собственному виску и нажали на спуск. И уже затем передали оружие ему. Результат известен.

Главная ваша ошибка заключалась в том, что при изготовлении второго послания, предназначенного мне, вы воспользовались обводкой. А она очень легко определяется. Для этого достаточно лишь наложить одну подпись на другую и приблизить к свету. Вторая оплошность касалась чернил. Поддельную подпись вы сделали собственным вечным пером тоже с черными, но иными по составу чернилами. Очевидно, вы не догадались воспользоваться «Паркером» хозяина конторы. А третий промах — использование «Ундервуда» вашего секретаря. Отмечу, что последнее доказательство стало известно полиции вчера, когда я отослал им телеграмму и посоветовал получить печатные образцы с этой машинки.

Вы мастерски использовали конфликт идеалиста Белоглазкина и Тер-Погосяна. И своего добились: на почившем горном инженере до сих пор лежит обвинение в убийстве не только купца, но и чиновника Маевского. Белоглазкин так и не смог вспомнить, отчего ему врезался в память тот звонок. Но позже, он, вероятно, припомнил, что и в телефонном приглашении в контору к Тер-Погосяну, и во время вашей личной встречи в Губернском правлении вы слишком часто употребляли слово-паразит «знаете ли». Вполне допускаю, что и побег его мог быть связан именно с этой догадкой. Это же словечко привлекло и мое внимание на палубе. А подробный пересказ ставропольской газеты выдал вас с потрохами.

— Позвольте прервать этот поток красноречия. Мне изрядно надоели ваши экзерсисы в придумывании сюжетов уголовных романов. По какому праву вы меня удерживаете силой оружия? Вы-то понимаете, что сами нарушаете закон?

Ардашев подошел к нему совсем близко и спросил:

— А хотите, господин статский советник, я расскажу вам, как душегубы пытали отца Кирилла?

Фон-Нотбек опустил глаза и промолчал.

— Тогда, пожалуй, я продолжу. И сделаю это только для того, что бы вам стало абсолютно ясно, какая незавидная участь ожидает вас в самое ближайшее время. Следующей вашей жертвой стал титулярный советник Маевский, открывший тайну нахождения переписки византийского патриарха и архиепископа Алании. Этот безобидный человек на радостях написал два письма: одно архиепископу Макарию, а другое — вам, поскольку, во-первых, вы нередко встречались с ним за карточным столом, а во-вторых, ему, как чиновнику Казенной палаты, было хорошо известно, что подобными вопросами в Губернском правлении занимаетесь лично вы. Скорее всего, о письме владыке вам не было известно, иначе вряд ли бы вы пошли на второе преступление. В комнате покойного я обнаружил смятый листок с тремя заглавными буквами: ЕВР. Сначала я считал, что это чьи-то инициалы, но позже вдруг понял, что они означают обращение к статскому советнику: его высокородию. Вы — единственный чиновник в нашем Губернском правлении, имеющий чин статского советника.

Опасаясь разоблачения, вы организовали покушение и на меня. К счастью, оно не удалось. Шакур промахнулся.

— Полная чушь. Никакого письма я не получал. Это можно проверить по книге входящей корреспонденции. На «Ундервуде» моего секретаря мог печатать кто угодно. Полицейское расследование в отношении убийства Тер-Погосяна и Маевского окончено. Виновный найден. Он пытался бежать и был убит. Моих отпечатков пальцев нигде не обнаружено. А все остальное — плод вашего сочинительского воображения, господин адвокат-литератор. Вам, знаете ли, пора бы сделать выбор: либо трудиться на ниве юриспруденции, либо продолжать выдумывать всякую небывальщину для гимназистов старших классов.

Пропустив мимо ушей очередную дерзость Фон-Нотбека, Клим Пантелеевич продолжил:

— Действительно, доказать вашу вину в убийстве Тер-Погосяна, Маевского и Кампуса будет непросто. Однако спешу вас «обрадовать»: имеется свидетель, подтверждающий вашу связь с Зелимханом. Еще находясь у вас на даче, я удивился, услышав, что вы назвали свою кухарку — красивую молодую горянку — еврейским именем Сара. В тот момент, когда вы окликнули ее, вы поняли свою оплошность и не договорили окончание: букву «н», потому что Саран — лезгинское женское имя. Она уже подтвердила начальнику сыскной полиции ваше соучастие в похищении Ксении Никольской. Как я догадываюсь, вы пошли на новое преступление, чтобы Кампус — ваш главный пособник, так горячо любящий свою невесту, не вздумал скрыться с манускриптами. Таким образом, вы подали ему своеобразный предупредительный сигнал, но не ожидали, что учительница отважится на побег. Но даже когда это случилось, вы были спокойны, полагая, что одетый на ее голову мешок не позволит следствию получить от нее вразумительные показания. Барышня действительно ничего не видела, но многое слышала и чувствовала. Так, в разговоре со мной она упомянула и паровозный гудок, и дом с одной ступенькой, и глубокий колодец, и выщерблину на краю металлической кружки, и даже солоноватый привкус воды. Все это было мне хорошо знакомо, и я сразу понял, кто постановщик этого скверного водевиля. Ранее задержание Саран могло помешать делу. Да и согласилась бы она покаяться и обо всем рассказать? В противном случае трудно даже себе представить, как бы повели себя вы или Кампус, от которого зависела дальнейшая судьба аланских свитков. Я уж не говорю о доказательствах, подтверждающих вашу причастность к другим преступлениям.

— Видите, как бывает, — Фон-Нотбек удрученно покачал головой, — пожалел молодую и красивую девушку и проиграл. Сам виноват. Забыл древнее правило: коли ступил на дорогу дьявола, иди по ней не сворачивая, до конца.

Неожиданно пароход тряхануло, и стало значительно тише, видимо, остановились машины.

Адвокат подошел к иллюминатору: в ночи виднелись огни другого судна, стоявшего совсем рядом. Тут же послышался топот, будто по коридору бежало несколько человек, и кто-то забарабанил в дверь.

Клим Пантелеевич спрятал оружие в плащ и отворил каюту. Перед ним возник турецкий морской офицер в сопровождении пяти вооруженных матросов. За их спинами стоял капитан «Ефрата». Не говоря ни слова, турок оттолкнул Ардашева и вошел в комнату.

— Ну наконец! — радостно воскликнул статский советник и принялся торопливо закрывать чемоданы.

— Что происходит, капитан? — возмутился присяжный поверенный.

— Нам преградил дорогу османский военный катер. Пароход едва избежал с ним столкновения. К сожалению, мы гражданское судно и не можем оказывать сопротивление.

— Но на каком основании они вторглись на территорию Российской империи?

— Офицер утверждает, что «Ефрат» вошел в прибрежные воды Турции, хотя на самом деле это не так. Они говорят, что мы незаконно удерживаем на борту турецкого подданного. Очевидно, речь идет о вашем знакомом.

— Да-да, удерживали, и незаконно! — выкрикнул Фон-Нотбек и с довольной ухмылкой добавил: — Вы проиграли, Ардашев. Мне все-таки удалось связаться с турецким консульством, и мы обо всем договорились. Прощайте!

Подхватив чемоданы, он засеменил по коридору в окружении турецких военных. В полуоткрытых каютах мелькали испуганные лица пассажиров. Уже на лестнице адвокат услышал чьи-то восторженные возгласы и крики «ура!».

Все прояснилось на палубе. Тишину морской ночи разорвал шум работающих двигателей. Откуда-то прямо из темных туч, словно призрак, медленно выплывал гигантский корабль. Из трех высоченных труб вылетали снопы искр и черные клубы дыма. Исполин приближался все ближе и ближе, открывая взору расчехленные стволы носовых орудий. В свете прожекторов виднелся герб Российской империи и бортовая надпись: «Иоанн Златоуст». Эскадренный миноносец шел прямо на турецкий катер, оттесняя его от пассажирского парохода. Когда бронированный великан поравнялся с «Ефратом», он застопорил машины и начал спускать шлюпку, в которой Ардашев заметил капитана Мяличкина.

Фон-Нотбек потускнел, как стертый медяк. Не расставаясь с бесценной ношей, он затравленно озирался по сторонам и жался к турецким матросам. Их офицер возмущенно размахивал руками и что-то кричал переводчику.

Ардашев приблизился к статскому советнику, вырвал у него из рук чемоданы и, указывая на многоэтажную громадину, изрек:

— Сдается мне, сударь, вы перепутали корабли. Ваш этот, с орлами. Извольте спускаться, нам уже подали шлюпку.

Штейгер — (нем. Steiger) уст., горный мастер.

Highly educated and well-bred man — (англ.) высокообразованный и хорошо воспитанный человек.

Вариометр — геологический прибор для разведки полезных ископаемых; изобретен венгерским физиком Этвешем в конце XIX века. С его помощью определяли подземные структуры и нефтяные купола.

Better the devil you know than the devil you don`t know — (англ.) Лучше черт, которого знаешь, чем черт, которого не знаешь.

Forewarned is forearmed — (англ.) Предупрежден — значит, вооружен.

Брушлаты (уст.),(жарг.) — малые ручные цепочки (наручники). (Прим. авт.)

Черная Мария (уст.), (жарг.) — карета, на которой привозили в тюрьму преступников. (Прим. авт.)

Bon soir (фр.) — Добрый вечер. (Прим. авт.)

Кумган (тюрск.) — рукомойник, узкогорлый сосуд или кувшин для воды, с носиком, ручкой и крышкой, применявшийся на Кавказе в основном для умывания и мытья рук. (Прим. авт.)

Это судьба (араб.). (Прим. авт.)

In theatro orbis terrarium (лат.) — На глазах у всего мира. (Прим. авт.)