Середина мая 1939 года.

В недавнем прошлом губернский город Н.

Прошкину хотелось перекреститься. С самого утра. Желание это было настолько же беспочвенным, насколько и непреодолимым. Ну вот зачем ему, скажите, креститься? Только все утрясаться стало, а Прошкин возьмет и публично перекрестится. И как на такой жест выпускника курсов атеистической пропаганды при ВПШ, начальника районного НКВД, пусть даже и бывшего, отреагирует прогрессивная общественность? Известно как…

В конце концов, Прошкина ведь в тюрьму не посадили, не разжаловали даже, ни из НКВД, ни из партии не выгнали, а, наоборот, новую ответственную работу поручили, несмотря на скверную историю, в которую Прошкин (что правду-то скрывать?) по глупости ввязался! Прошкин, может, не какой-то там выдающийся стратег или криминалист, но человек разумный. А разумный человек в подобной жизненной ситуации креститься не будет. Даже если очень хочется. И креститься Прошкин, перед вступлением в новую ответственную должность, не стал, а вместо этого сплюнул сквозь зубы и правой ногой переступил порог областного Управления, где должен был происходить инструктаж.

Может, на него здание так угнетающе действует? Управление ГБ НКВД занимало бывшую Свято-Сергиевскую лавру. Сводчатые потолки; шаги, гулко отдающиеся в коридоре, узкие окна, фильтрующие солнечные лучи оставшимися витражными стеклами, лики святых, просвечивающие местами сквозь новую штукатурку, — может, именно это так расшатало крепкую нервную систему Прошкина? Вряд ли: по должности бывал он в этом здании уже четвертый год и, кроме радости от царящей тут в летнее время прохлады, никаких эмоций не испытывал. Не прерывая аналитических штудий, Прошкин привычно толкнул дверь зала заседаний — и замер в недоумении…

За столом — длинным, покрытым, как и положено казенному столу, зеленым сукном, — имело место необъяснимое явление. Явление восседало на добротном дубовом стуле, было облачено в такую же, как у Прошкина, форму, с таким же, как у Прошкина, ромбиком, то есть имело звание майора НКВД. И при этом подпиливало ухоженные ногти изящной пилочкой с перламутровой ручкой! Расскажи Прошкину кто-нибудь про такое — ни за что бы не поверил.

С появлением Прошкина феномен не прервал своего черного дела, а только коротко глянул на него и продолжал мирно шуршать пилочкой.

Опешивший от такого зрелища Прошкин присел на стул, даже не поздоровавшись, и принялся изучать феномен более подробно. От роду феномену было ну от силы годочков двадцать пять… И то вряд ли. Конечно, назвав форму молодого человека такой же, как у него самого, Прошкин (вообще имевший свойство торопиться с выводами, на что ему неоднократно указывали старшие товарищи) погорячился. Форма только казалась такой же. Была она уж очень впору своему хозяину, то есть явно сшита на заказ, а не выдана со склада. Да и мануфактуру для пошива использовали куда как лучшую, чем на казенное облачение Прошкина. Портупея же и сапоги — тоже на заказ, из кожи качества самого высокого, как у тех армейских чинов, которые преподавали в Академии. Это Прошкин отметил, разглядывая ногу феномена, небрежно закинутую на ногу. И каблуки высоковаты для форменных. После нескольких минут такой умственной работы Прошкина посетило озарение: должно быть, перед ним не кто иной, как артист театра и кино, готовящийся донести до зрителей положительный образ сотрудника НКВД и изучающий работу органов на местах. Прошкин с облегчением вздохнул, налил себе водички из графина, отпил и уже спокойно стал разглядывать своего визави: так нагло пялиться на коллегу, пусть и более молодого, дисциплинированному служаке Прошкину было бы неудобно.

Что и говорить, «артист» был парнем смазливым — до подлинной мужской красоты, в понимании Прошкина, он, конечно, не дотягивал в силу невысокого роста и хрупкого сложения, тщательно замаскированных хорошо подогнанной формой и высокими каблуками, зато у барышень успехом наверняка пользовался. Да и в театре запросто мог играть принцев или князьев каких половецких: лицо у парня было артистическое и холеное, но — как бы поточнее выразиться — восточное, какие бывают у жителей Туркестана. С выразительными темными миндалевидными глазами, разрезом напоминавшими очи породистых арабских жеребцов, каких показывают на выставках. С тонким, как пишут в старорежимных романах, точеным, носом и изящно очерченным, нервным, можно сказать капризным, ртом. А вот ресницы у феномена, с точки зрения Прошкина, были просто до неприличия длинными — настолько, что отбрасывали густую тень на гладкие, оливкового тона щеки. Наверное, чтобы как-то компенсировать этот явный недостаток, «артист» время от времени надменно поднимал вверх и хмурил аристократические брови. Стало быть, в общем и целом вид у феномена был попросту наглый и никак не располагающий к общению.

Тут психологические изыскания Прошкина прервали: в зал заседаний, пыхтя и переваливаясь, вошел его, Прошкина, многолетний руководитель — Владимир Митрофанович Корнев, начальник областного НКВД, сопровождаемый еще одним персонажем. Образ «артиста» моментально померк при сравнении со спутником Корнева. Человек этот был высок и изможденно худ. Мертвенно бледен и присыпан бледной же пудрой. Волосы, брови и ресницы у него, правда, присутствовали, но не имели цвета, как и сами глаза, которые не назовешь иначе как водянистыми. Одет незнакомец был в полувоенный черный френч, такие же черные брюки и черные, по-щегольски остроносые заграничные туфли. Мгновенного взгляда на него хватило Прошкину, чтобы сорваться. Маленький ребенок, который живет внутри каждого взрослого человека, даже если взрослый этот — сотрудник НКВД, пролепетал: «Матерь Богородица, сохрани и помилуй» — и многократно истово перекрестился. По счастью, проделал он это только внутри Прошкина. Зато майору сразу стало легче, и он даже придал своему лицу подобающее случаю выражение суровой готовности.

Корнев демократично махнул рукой — сидите, мол, товарищи, не будем время терять напрасно. И скороговоркой начал:

— Вот, товарищи, знаете сами, международная обстановка такая, что каждая минута на вес золота, так что без преамбул. Все люди взрослые и сознательные. Из вас формируется специальная группа, — тут Корнев запнулся, отер лицо клетчатым платком и незаметно посмотрел в блокнот, запамятовав название группы. — Специальная группа по при… привенти… превентивной идеологической контрпропаганде. Вы являетесь ее руководящим составом. То есть империализм изобретает изощренные способы оболванивания советских граждан. Нам надо этому противопоставить сами знаете что… Вот товарищ Ульхт. Прибыл недавно из нацистской Германии, где осуществлял разведывательные мероприятия в связи с этим, он лучше меня вас в курс введет.

Товарищ Ульхт заговорил. У него, оказывается, и рот имелся. Правда, с такими тонкими губами, что вне речевого процесса их и видно-то не было. Говорил он глубоким, хрипловатым голосом с ощутимым иноземным акцентом:

— Чувствуется, что товарищ Корнев из кавалерии. Может быть, нас стоит для начала познакомить с коллегами?

Корнев смутился. Он не имел ни малейшего отношения к кавалерии, а из революционного подполья царских времен прямиком перешел в систему органов ВЧК — ОГПУ, а затем НКВД. Он снова отер покрасневшую физиономию, отхлебнул воды и исправил свою оплошность, ткнув пятерней в сторону «артиста»:

— Товарищ Баев Александр Дмитриевич. Кандидат в члены ВКП(б) с октября 1938 года. Переведен к нам специально для работы в группе, потому что, несмотря на молодой свой возраст, имеет и опыт боевой, и прекрасные характеристики. И традиции партийные блюдет. Я правильно говорю, товарищ Баев?

Товарищ Баев величественно кивнул. При этом в мочке его уха что-то вспыхнуло, ослепительно резанув по глазам: там была крошечная серьга…

Вот тебе и на! Прошкин чуть не шлепнулся со стула от такой новости. Нет, речь не о серьге, хотя сама по себе она факт примечательный. Баев был личностью довольно известной, хотя известность эта сродни отраженному лунному свету. Потому как имел он самое непосредственное отношение к людям действительно легендарным и прославленным, про таких не то что в газетах — в энциклопедиях пишут, и памятники им ставят. Во-первых, он был сыном не кого-нибудь, а комдива Дмитрия Деева — легендарного полководца, покрывшего себя бессмертной славой сперва в Монголии, а потом в Туркестанских сражениях Красной Армии, уроженца города Н., в городе Н. и похороненного после недавней скоропостижной, как писали газеты, кончины. А во-вторых, этот молодой человек исполнял должность то ли порученца, то ли адъютанта совсем уж одиозной личности — комбрига Восьмой механизированной бригады Дмитрия Шмидта. Прошкин был человеком дисциплинированным и осторожным. Потому и усидел на своей должности несколько лет. Но должность-то как раз такая, что приходится всякие беспочвенные слухи собирать и анализировать. Думать такую крамолу он сам бы не стал, но в донесениях агентов проскальзывало насколько раз: говорят-де, этот Шмидт, известный своей удалью еще со времен Гражданской, был так смел и задирист, что даже самому товарищу Сталину угрожал, и не просто в пьяной компании, а прямо на партийном съезде[1]. Конечно, это просто сплетня, как и многие другие… Прошкин вернулся к генеральной линии своих размышлений о Баеве.

То есть, по всему выходило, учитывая печальную участь этого бывшего начальника Баева, бывшего же героя Гражданской войны, бывшего же товарища Шмидта, опустившегося до служения немецким наймитам, что его порученцу не пилочкой бы для ногтей, а самой настоящей пилой сейчас на лесоповале за Уралом орудовать. И то при исключительно благоприятном стечении обстоятельств. Что и говорить, неисповедимы пути Господни. Хотя Прошкин и сказал последнюю фразу про себя, но тут же на всякий случай прикусил язык. Что-то заносит его сегодня. С такими тенденциями мышления и самому на лесоповал недолго загудеть. А Корнев уже гудел, представляя его, Прошкина:

— Прошкин Николай Павлович. Проверенный наш товарищ. Тоже майор. Коммунист с восьмилетним стажем. Из наших местных кадров, со значительным опытом оперативной работы. Дисциплинированный человек и взвешенный. Так я говорю или нет, Прошкин?

Корнев строго посмотрел на Прошкина — тот оценил доверие руководителя и весомо кивнул.

Теперь Корнев перешел к последнему участнику первого инструктажа группы. Прошкин мог присягнуть: когда он зашел в комнату для заседаний, в ней не было никого, кроме него самого и феномена, оказавшегося товарищем Баевым. Двери, после того как вошел Корнев с бледным иностранцем, не открывались… Но в дальнем углу зала уютно расположился крупный мужчина слегка за сорок, в непримечательной поношенной гражданской одежде и с профессорской бородкой. Про него Корнев прочел прямо из блокнота:

— Профессор кафедры доктор Борменталь, беспартийный, — и с облегчением захлопнул блокнот.

— Доктор исторических наук. Буду выполнять обязанности эксперта по культам и ритуалам, зовут меня Генрих Францевич, — уточнил доктор Борменталь.

Теперь согласно кивнул уже Корнев.

Просто кино и немцы, хмыкнул про себя Прошкин. Осознал ситуацию и обреченно прикрыл глаза. Это что же затевается? Он — в одной группе с отозванным из Германии разведчиком, бывшим порученцем немецкого шпиона, признанного врагом народа, и с контриком-профессором. Эх, надо, надо было с утра перекреститься — и все, ехал бы уже к Белому морю… А что, и там люди живут! По крайней мере, была бы какая-то определенность. Участие в группе с таким составом путь к Белому морю просто отодвигало, да и до высшей меры пресечения могло довести. Сквозь грустные мысли до Прошкина долетала резковатая полу-иностранная речь Ульхта. Тот нес полнейшую ахинею, подтверждавшую самые скверные предположения Прошкина:

— Товарищи! Благодаря титаническим усилиям, приложенным советской военной резидентурой, сейчас в нашем распоряжении находится некоторое количество очень специфических материалов. Дело в том, что в целях поддержания боевого духа и достижения максимальной эффективности специализированные подразделения нацистских войск с момента их формирования обучают с применением магических практик, использовавшихся еще в Средние века друидами и викингами…

— Я позволю себе уточнить, — совершенно обыденно перебил инфернального выступавшего Борменталь. — Расцвет культуры друидов, а в равной степени и викингов относится к историческому периоду, значительно предшествовавшему Средневековью. Если я правильно понял, Йозеф Альдович сейчас ведет речь о материалах, представленных Германом Виртом на выставке «Наследие предков», имевшей место в Мюнхене в 1933 году. Там демонстрировался широкий спектр материалов, так или иначе относящихся к рунической магии и более широко подтверждавших положения книги самого Вирта «Происхождение человека»[2]. Автор условно подразделяет все человечество на потомков двух рас: нордической, к коей относит собственно немцев, шире — ариев, и гондванической, породившей так называемые низшие расы…

Баев, который совершенно по-девичьи подпер рукой щеку и приготовился усердно слушать длинную речь Ульхта, после реплики Борменталя выпрямился на стуле, мило улыбнулся, демонстрируя, что его вопрос носит чисто риторический характер и ответ ему хорошо известен, и спросил:

— Это была некая секретная выставка для представителей высшего партийного и армейского руководства Рейха?

— Ну что вы, Александр Дмитриевич, — недоуменно покачал головой Борменталь, — что вы! Это была довольно тенденциозная, но вполне открытая выставка, я и сам на ней побывал. О, эта коллекция — ее археологическая часть — не лишена научного интереса. А из собственно, как их принято называть в газетах, «нацистских бонз» ее посетил только Генрих Гиммлер… Лично Гитлера не было, что весьма разочаровало организаторов…

— Надо же! Наша резидентура действительно получает девяносто процентов данных прямо из открытых источников информации, — еще шире и дружелюбнее улыбнулся Баев.

Ульхт брезгливо поморщился:

— Это не принципиально — мы будем не диссертацию писать, а заниматься практическими аспектами применения этих, с позволения сказать, магических практик. С целью повысить эффективность идеологической работы, боеспособность соединений и, самое главное, разработкой — я подчеркну специально для Генриха Францевича — сугубо практических методик, позволяющих результативно противостоять воздействиям магического характера и наносить упреждающие удары по массовому сознанию гражданского населения потенциального противника. Благо информации у нас для этого предостаточно…

Когда Ульхт закончил свою речь, Корнев стандартно завершил инструктаж:

— Товарищи, будьте добры зайти в канцелярию подписать документы о неразглашении — это раз, ознакомиться с рабочими материалами — это два. Там же получите необходимую литературу — это три. На адаптацию, так сказать, и обработку литературы у вас трое суток. Материалы из здания Управления, понятно, выносить нельзя — будете прямо в канцелярии работать. Какие проблемы с бытом у иногородних возникнут — ко мне обращайтесь без обиняков или к начхозу Управления Дмитрию Агеевичу. А по остальным вопросам — к товарищу Ульхту. О точном времени следующего инструктажа вас информируют дополнительно…

Ульхт быстро вышел, словно ему не хватало воздуха в просторной комнате, а остальные начали двигать стулья.

— А вас, Прошкин, я попрошу остаться.

Прошкин остался. Корнев взял его под локоть и повел по длинному коридору к своему кабинету, по дороге вводя в истинный курс дел:

— Ты, Николай, человек у нас проверенный. Ну оступился раз, не без того. С любым бывает, время тем более смутное… За что честь такая нашей области и группа эта — понять не могу. Хотя и не дурак. Вон — аттестацию намедни прошел, — на петличке Корнева действительно красовалась новая шпала, — был бы дурак, сам понимаешь, где был бы. Публику прибывшую ты видел. Ох и не нравится мне вся эта возня! Положиться мне не на кого. Разве что вот на тебя. Потому и ходатайствовал о том, чтобы тебя в эту группу включили. Мотивировал: раз в нашей области группа числится, так хоть одного местного товарища в нее включите. Так что будешь моим глазом и ухом. Сейчас я тебе исхлопотал по одному давнему делу в Москву командировку — дуй туда, всех, всех — слышишь — всех, кого можешь, на ноги поставь и узнай всю подноготную про этих кадров да про саму затею… Только тихо так — неофициально… Времени у тебя — три дня, до следующего инструктажа. На машине Управления поедешь. Созвонись отсюда с соучениками по Академии, денег в бухгалтерии возьми и кати. Очень на тебя рассчитываю…

С этими словами Корнев как раз уперся в дверь своего кабинета и скрылся за ней, хлопнув Прошкина на прощание по плечу, а сам Прошкин — без особого, впрочем, энтузиазма — поплелся в бухгалтерию.

По Москве Прошкин летал как соленый заяц (хотя и не был уверен, что такой заяц существует и тем более может летать). Зато много интересного выяснил. То есть при других условиях всего этого осторожный Прошкин предпочел бы не знать. Да и сейчас помочь такое знание ему лично могло мало. Вот разве Корнев, который Прошкина не в пример умнее, оттого и поставлен над ним начальником, углядит в этой разрозненной информации какую-нибудь путеводную нить…

Поэтому, вернувшись, Прошкин не раздеваясь помчался на пригородную тренировочную конюшню, где его ждал изнывающий под бременем ответственности Корнев и где можно было общаться на природе и без посторонних ушей.

— Излагай, — коротко сказал Корнев.

И Прошкин изложил.

В порядке возрастания важности.

Профессор Борменталь пал жертвой недоразумения. Любой сотрудник НКВД может в дружеской обстановке про десяток подобных казусов рассказать. Даже позабавнее.

Борменталь мирно окончил Петербургский университет, политической активностью не отличался, все время посвящал научным изысканиям — то в полевых экспедициях, то в библиотечных залах. Читал лекции. Строчил статьи. Пока…

Пока некий модный в Москве драматург по фамилии Булгаков не написал пьесу самого что ни на есть антисоветского содержания. Прошкин этой гнусной пьесы, разумеется, в глаза не видел, только письма бдительных граждан просматривал. Так вот, был в той пьесе персонаж по фамилии Борменталь. По имени Иван Арнольдович. Врач. Приспешник кровавого хирурга-антисоветчика. Вот бдительные граждане и обратили внимание компетентных органов на удручающее сходство. Но крепка социалистическая законность, и со временем в казусе разобрались. Профессора, не имевшего отношения ни к литературе, ни к антисоветской деятельности, отпустили. И включили в группу, чтоб меньше по Москве околачивался и знания свои с большей пользой для общества употреблял.

Корнев от такой истории рассмеялся, вытащил из пухлого кожаного портфеля бутылку водки, два стакана, плеснул себе и Прошкину — с почином!

Ульхт товарищем не был. До самого недавнего времени он был господином, добропорядочным гражданином Эстонии, проживающим на территории Германии, и к НКВД отношения не имел. Просто потому, что умер трех годов от роду.

Зато «бледный», как окрестили между собой Ульхта давние коллеги Прошкин и Корнев, носитель фамилии безвинного младенца имел отношение прямое и непосредственное, но только не к НКВД, а к армейской разведке. Потому узнал Прошкин о нем самые крохи, и то с большим трудом. Имя его ненастоящее — в этом главная загвоздка. Говорили, он в Германии ресторацию и варьете держал, стихи писал авангардного содержания и левым сочувствовал…

Все, кто любезно помогал прошкинскому самодеятельному расследованию, настоятельно советовали ему нос в прошлое этой темной личности не совать, потому как, неровен час, откусят.

Инициатива создания группы тоже исходила из армейской разведки. Точнее, от кого-то из ее резидентов, в чьем подчинении Ульхт находился в Германии. Сам резидент на Родину приехать и изложить свой гениальный план работы такой группы отказался, сославшись на остроту международной обстановки и связанную с нею занятость. Интернационалист Ульхт желанием воплотить идеи шефа на Родине тоже не горел, поэтому ему, без всякого учета добровольности, помогли добраться от враждебных немецких до родных советских берегов ответственные сотрудники НКВД. Именно при таких обстоятельствах он сменил начальство, и группу создали на базе НКВД, вдали от армейских штабов.

Словом, хорошего мало, развел руками Прошкин. Да Корнев и сам прекрасно понимал, что мало, потому водки на этот раз налил побольше. А Прошкин перешел к самой длинной и запутанной части своего отчета.

По большему счету, Александр Баев был не просто хорошим сыном. Он был сыном идеальным. Если бы Советское правительство учредило медаль для хороших детей, Сашу Баева стоило наградить первым. Потому что свои лучшие годы Баев посвятил отцу. Это тем более поучительно, что в прямом, биологическом, смысле отцом Саше легендарный комдив не был. Он был Саше, говоря сухим юридическим языком, усыновителем. Но Саша делал для него то, что не всякий родной сын делает для отца…

Детство у Саши Баева было незавидное. С какого момента оно стало таким, Прошкину так и не удалось узнать точно. Народные легенды о том, где и при каких обстоятельствах комдив Деев подобрал приемыша, разнились. Кто говорил, что Деев — большой мастер играть в нарды — выиграл мальчика у одного восточного князька. Кто — что выменял на пулемет. Третьи считали паренька боевым трофеем, вроде коня или оружия. В любом случае интересно, что Баев — существо строптивое и неуживчивое — вполне признавал себя частной собственностью товарища Деева. Полной и безраздельной. Подчинением лично Дееву воинская дисциплина Сашки Басурмана и исчерпывалась.

Боевые товарищи помнили Баева мальчишкой лет десяти — двенадцати. Помнили и не любили. Называли Бесененком (понятно почему) и Басурманом (это оттого, что по-русски он почти не говорил, хотя и понимал). Называли, конечно, за глаза — в глаза никто бы не решился. Взрослые конармейцы маленького Сашу очень боялись. В рядах темных, не охваченных атеистической пропагандой бойцов гуляла жутковатая история про то, как коварный Баев отдал свою бессмертную басурманскую душу своему же мусульманскому бесу (шайтану) в обмен на очень ценное умение всегда попадать в цель, настолько пугающе метко мальчик стрелял из любого огнестрельного оружия и метал ножи. Да и близко подходить к Басурману было тоже чревато: мог без раздумий бритвой полоснуть…

Конечно, подобные дикие выходки Деев безнаказанными не оставлял и Сашу, как мог, воспитывал, приобщал к культуре и цивилизации. То есть драл нещадно. Офицерским ремнем, импровизированными розгами, конской упряжью и даже хлыстом. За всякие провинности — за накрашенные сурьмой глаза и выпачканные в хне ногти, за нестриженные волосы, за то, что не по уставу одет, что мало читает книг и газет, что молится Аллаху. За ненадлежащее хранение оружия, за уведенных из соседних аулов коней (Баев был мастер на такие проделки), за «дикарскую» любовь к ювелирным украшениям, за слабость к шелковым подушкам, мягким коврам и сладостям, но больше всего — за патологическую страсть к роскошной конской сбруе. Баев орал и плакал. Часами. Звонкие его вопли и причитания на неведомом наречии разносились по всей округе. Рядовые красноармейцы при этом в ужасе украдкой крестились и с замиранием сердца ожидали рассвета, опасаясь найти голову комдива аккуратно отрезанной, а наилучших коней не найти вовсе, как и само юное басурманское отродье.

А вот бдительные граждане — из тех, что пообразованней, вроде военного медика, — строчили рапорта куда следует про антипедагогические действия комдива в отношении юного гражданина советского Туркестана. И тогда в один прекрасный день товарищ Деев Сашу усыновил. Официально. Тут писаки успокоились: ведь одно дело, когда красный командир почем зря лупит свободного советского гражданина, и совсем другое — если отец сына воспитывает.

Воспитательные методы комдива Деева оказались весьма эффективными. Не прошло и двух лет, как вымуштрованный Баев, облаченный в кавалерийскую форму, умытый и остриженный, бойко болтал по-русски, переводил речи местных жителей и пленных, а также различные документы чуть не со всех тюркских языков. И стал поэтому человеком совершенно незаменимым. Еще через год умненького Сашу брали на серьезные переговоры в штаб округа и армии. Стрелковое искусство Баева тоже было вознаграждено. За меткую стрельбу мальчишку наградили грамотой штаба округа. А за хороший почерк и аккуратность при работе с секретными документами — новым маузером. Но и официальное наказание в послужном списке Баева имелось: он получил пять суток гауптвахты со странной формулировкой в приказе: «за неоправданно суровое обращение с пленными». Даже обладавший богатой фантазией и личным боевым опытом, не понаслышке знакомый с традициями Туркестанского фронта[3] Прошкин затруднялся предположить, что такого из ряда вон выходящего мог совершить юный Баев, чтобы получить подобное взыскание. Конечно, Прошкину было любопытно узнать, но спросить у самого Баева он не решился, а больше спросить было не у кого.

При всем этом Баев, официально считавшийся адъютантом комдива Деева, был начисто лишен присущих адъютантско-писарскому племени холуйства и подобострастия. Даже с командирами и комиссарами самого высокого ранга наглый отрок держался на равных. Единственное, что роднило Сашу с канцеляристами, писарями и барышнями-машинистками, это готовность каждую минуту разрыдаться по любому поводу. И даже без такового. Впрочем, со слезами Баев вообще никогда не промахивался: плакал исключительно своевременно и при большом скоплении сановных зрителей. И причитания его на тему вроде «лошадку нечем кормить» или «новое седло забрали для нужд штаба» находили живой отклик в суровых сердцах военного руководства. Лошадке выписывали отборный корм, а реквизированное командным повелением роскошное седло возвращали зареванному Саше. Но слезы Саша отирал вовсе не пробитым в боях рукавом. Нет. Для этих целей в его карманах всегда имелись два-три крахмальных, кипенно-белых, хрустящих носовых платка.

Еще Баев так и не смог исцелиться от сибаритского пристрастия к богато украшенной конской сбруе. Так и ездил с искрящимися редкими каменьями и серебром уздечками, с перламутровыми мундштуками, на изящно изукрашенном седле. За такие далеко не пролетарские ухватки боевые товарищи (все так же за глаза), именовали повзрослевшего Баева Князем и считали, что равнодушный к воинской карьере и званиям Саша готовит себя в дипломаты или деятели Коминтерна.

Но карьеру делать Баев не спешил, потому что был не только хорошим стрелком, но и — прежде всего — хорошим сыном.

Надо сказать, что комдив Деев, перед тем как скоропостижно скончаться, долго и тяжело болел. А Баев за ним все это время самоотверженно ухаживал. И этот подвиг сыновний был оценен на самом высоком уровне — таком, что, если посмотреть, запрокинув голову, шапка слетит…

Здоровье героического комдива Деева оказалось подточенным многочисленными ранениями и тяжелыми хворями, приобретенными в Средней Азии, где он служил долгие годы. По настоянию врачей он вернулся в Москву: здешний климат должен был укрепить его организм, пострадавший в боях за торжество революции. Он преподавал стратегию в военных институтах, в политические и партийные дискуссии не вступал, зато писал узкопрофессиональные статьи и книги. Злые языки говорят: не только для себя… Словом, боевые товарищи комдива Деева, взлетевшие на большие политические высоты, к нему благоволили и, чем могли, помогали. Именно так его приемный сын и оказался то ли в писарях, то ли в порученцах у командира Восьмой мехбригады комбрига Дмитрия Шмидта — давнишнего приятеля Деева. Как принято считать. Образцовый сын Баев, вообще-то, со Шмидтом мало общался, потому что мотался между штабом бригады, Москвой и санаториями, где дважды в год лечился Деев. Соратники папаши такую сыновнюю самоотверженность только приветствовали и Баеву всячески потакали: то в командировочку подходящую отправят, то с собой возьмут, если в Москву едут или еще куда.

— Еще бы им не приветствовать, — искренне согласился Корнев, — у самих-то дети оболтусы вроде моего. Золотая молодежь нового образца — драли мы их, видно, мало. То машину государственную родителя разобьют, то водки нахлещутся и вытворяют черт знает что, а то и кокаин нюхают!.. И радуйся, если хоть по западным дипломатическим представительствам чарльстоны не отплясывают, а то совсем хоть в петлю, чтоб по этапу не идти за шпионаж. Скорее бы платное обучение ввели, хоть маленько образумятся![4] А тут, конечно, мальчик ночей не спит, за отцом ухаживает. Про коней да про лекарства с его боевыми товарищами общается. Каждый ведь именно о таком идеальном ребенке мечтает…

— Он в летчики готовится, честное комсомольское! — отчитывался о проделанной работе молоденький сотрудник, наблюдавший за квартирой Баева. — Как проснется утром, по полчаса кружится. Ровно тридцать минут — мы по хронометру засекали. С постоянной скоростью. Всегда по часовой стрелке. Только положение рук меняет. Нас таким упражнениям в планерном клубе учили…

Пока Прошкин слушал эти разглагольствования, у него в голове снова мелькнуло что-то связанное с Туркестаном, но он так и не смог вывести этот осколок озарения на словесный уровень.

Едва сотрудники, освобожденные от обязанностей соглядатаев, вышли, раздухарившийся Корнев снова быстро ухватил Прошкина за локоть и потащил — на этот раз через улицу, в парадное, потом по основательной каменной лестнице — прямиком к дверям квартиры Баева, расположенной на втором этаже еще дореволюционного доходного дома.

— Ой, разве можно… ну, без санкции… — канючил законопослушный Прошкин, наблюдая, как Корнев лихо гнет зубами обычную дамскую шпильку с явным намерением наведаться в жилище, несколько дней назад занятое «идеальным сыном».

В отличие от профессионального чекиста Прошкина Корнев был профессиональным революционером еще с далеких царских времен и над вопросами формального соблюдения законности и прочей бюрократии задумывался редко, поэтому нерешительность Прошкина вызвала у него лишь недоумение:

— А кто же узнает? Мы ж быстро и аккуратно!

Корнев ковырнул в замке изогнутой шпилькой, замок тихонько и нервно щелкнул, дверь скрипнула и открылась.

В коридоре царил мрачноватый полумрак. Прошкин толкнул дверь в комнату и хотел было войти, но отпрянул: показалось, что там стоит угрюмый усатый человек. Решительно настроенный Корнев тоже сперва отступил, поддавшись иллюзии, но потом все-таки шагнул внутрь, Прошкин подтянулся за начальником — и с облегчением вздохнул: комната была пуста, только на стене, напротив двери, чуть ниже уровня глаз, висел портрет товарища Сталина в полный рост. Точнее сказать, на стене висело огромное, тяжелое зеленое мусульманское знамя, а поверх знамени, аккурат по центру, и располагался портрет Вождя. Он не был прибит к стене, а свешивался на длинных, тонких, прочных нитях, прикрепленных к потолку, как картина в музее. Когда сквозняк тихонько шевелил нити, портрет покачивался, тяжелое знамя шуршало, создавая иллюзию, что в комнате кто-то есть.

Будь Прошкин и Корнев более трезвыми и менее взвинченными, им вполне хватило бы этой иллюзии присутствия, и в комнату они ни за что не вошли бы. Но даже сейчас, когда товарищ Сталин строго смотрел с портрета на непрошеных гостей, Прошкину стало как-то не по себе от допущенного им нарушения социалистической законности. Хотя раз уж он совершил такое противоправное действие, останавливаться на полпути не имело смысла.

Помимо портрета и знамени в комнате имелся большой пушистый восточный ковер на полу, еще один такой же — на огромной двуспальной кровати; кроме того, китайский походный лаковый ларь с множеством выдвижных ящичков и с десяток узких деревянных коробок. Надо полагать, Баев все еще распаковывал багаж. Возле кровати стоял массивный серебряный кальян, обильно инкрустированный каменьями, а на стене, противоположной окну, красовалась вставленная в рамку пресловутая грамота штаба округа, под ней — две самые обыкновенные казачьи сабли. На китайском ларе стояли какая-то странная треугольная пирамидка и песочные часы.

Мудрый сыщик Корнев перевернул песочные часы и засек время по своим, обыкновенным. Прошкин соображал слабо, тем более что в помещении было темно из-за толстых портьер и душно из-за наглухо закрытых окон. К тому же в спертом воздухе разливался тяжелый сладковатый запах, похожий на смесь восточных духов и редких пряностей, неприметно заглушавший рациональный голос сознания. Пытаясь найти источник запаха, Прошкин заглянул сперва в длинные ящики — там он обнаружил множество аккуратно завернутых в пергамент, тонкое сукно или замшу предметов холодного оружия. В основном старинных. Даже шпаги в одном из ящиков лежали! Интересно, что это? Тоже подарки братских коммунистических партий? Или, может, боевые трофеи покойного товарища Деева? Потом приступил к китайскому походному комоду. В тех ящичках, которые не были заперты, взору Прошкина предстала масса носовых платков (самого разного фасона и качества, но всегда идеально белых), письменные принадлежности, столовые приборы из серебра, какие-то восточные украшения — Прошкин догадался, что они предназначались для обожаемой Баевым конской сбруи. Возиться с запертыми ящиками не было времени, поэтому непрошеные гости проследовали на кухню.

В извилистом коридоре сердца посетителей снова неприятно екнули; на этот раз причиной беспокойства стало узкое, но высокое — больше человеческого роста — старинное помутневшее зеркало в массивной раме, установленное в нише. По бокам зеркала были развешаны колокольчики от конской упряжи. При малейшем колебании воздуха они тихо и тревожно позвякивали. А само зеркало было установлено так, что благодаря углу падения света создавалась иллюзия, будто некто движется по коридору навстречу посетителям. Только после осмотра зеркала Прошкин понял, что такие же колокольчики, как на зеркальной раме, были прикреплены — правда, в меньшем количестве — и к портьерам. Баев немало сил приложил, чтобы наполнить свое жилище тенями и звуками, отчего оно казалось не только обитаемым, но и опасным.

Только кухня против ожиданий оказалась совсем тоскливой. Пара китайских фарфоровых чашек, кофемолка да несколько жестяных коробок с кофейными зернами и разными сортами чая. Медный сосуд для заваривания кофе и такой же медный чайник. Вот и все богатство.

В гардеробной Баева тоже царили скромность и аскетизм. На тремпелях покачивалось несколько комплектов шитой на заказ формы НКВД, предназначенной для разных погодных условий. И еще — Прошкин искренне удивился — в квартире у Баева не было одеколона! А мылом он пользовался детским. То есть откуда взялся тяжелый сладковатый запах, так и осталось для Прошкина загадкой.

Когда песок перетек — а перетек он ровно за тридцать минут, Корнев и Прошкин оставили квартиру изрядно разочарованными. Улов небогатый. Корнев отправился на службу, напутствовав Прошкина просьбой крепить дружбу с Баевым, причем как можно быстрее.

Легко сказать — крепить дружбу. Понятно, что Прошкину с Баевым дружить и дружить. А вот Баеву Прошкин со своей дружбой на кой ляд?

Подгоняемый этой невеселой мыслью, Прошкин в поисках мотива для дружбы отправился на кладбище — осмотреть могилу легендарного комдива. Может, что-то умное в кладбищенской тишине в голову придет. Тем более кладбище в Н. было замечательное! Старинное, с множеством часовенок и склепов, густо увитых зеленью. С выложенными камнем удобными дорожками и лавочками с витыми чугунными ножками, больше похожее на парк, городское кладбище совершенно справедливо входило в число Н-ских достопримечательностей.

Кладбищенские сторожа тоже были люди по-своему замечательные и ведомству Прошкина совсем не чужие. К ним-то он в первую очередь и направился. Выяснить, где могила товарища Деева. Как оказалось, могилка уже успела стать отдельной достопримечательностью. Больше десятка человек просило сторожей отвести их к этому памятнику новейшего времени, предварительно продемонстрировав служебные «корочки» (список сторожа аккуратно вели и своевременно отсылали в управление преемнику Прошкина), остальные граждане просто любопытствовали. Хотя смотреть-то там особо не на что, уверяли сторожа.

Но Прошкин, располагавший еще часом до начала очередного инструктажа, все же решил туда прогуляться — в надежде, что чистый кладбищенский воздух развеет похмельную головную боль и мрачные мысли.

Могила помещалась в уединенном, очень живописном, но не слишком удаленном от центральной аллеи уголке, так что времени у Прошкина оставалось предостаточно, и он плюхнулся на лавочку под кустом пышно цветущей сирени — поразмыслить и выкурить папироску. Пели птички, стрекотали кузнечики, солнечные лучи согревали мох на старых могильных плитах — и ни единой живой души! Красота! Прошкин глубоко вздохнул, совершенно утратил бдительность и потянулся за папиросой. Но закурить так и не успел. Кто-то быстро шел по дорожке, рядом с которой устроился на привал Прошкин, со стороны кладбищенской ограды прямиком к месту, где располагалось надгробие Деева. При этом ступать посетитель старался как можно тише…

Прошкин, тоже пытаясь не шуметь, съехал с лавочки в гущу сиреневого куста.

Фигура двигалась подобно бесплотному духу: она словно парила над плитами дорожки. Но при ближайшем рассмотрении оказалась всего лишь Баевым, обутым в мягкие восточные сапоги для верховой езды. В руках у Александра Дмитриевича была свежая темно-красная роза на длинном стебле и конский хлыст с перламутровой рукояткой. Баев остановился у могилки, каким-то специфическим, но плавным и красивым движением извлек из кармана белоснежный платочек… Сейчас плакать будет, предположил прозорливый Прошкин. Но нет: то, что сделал Саша, было куда как более странно. Он низко склонился, протер платочком край могильной плиты и поцеловал — как старушки в церкви целуют праздничную икону. Смиренно и благоговейно. Положил на плиту розу, забрал точно такую же, уже засохшую, снова повторил таинственный жест рукой, на этот раз словно прощаясь с покойным отцом, и стал так же тихо и быстро перемещаться в сторону кладбищенской ограды. Товарищ Баев торопился: до начала инструктажа оставалось полчаса.

Прошкин опешил от странного зрелища, поэтому не смог сразу покинуть свое так удачно подвернувшееся укрытие. И это оказалось очень кстати: могилкой в то утро интересовался еще и «бледный» Ульхт. Сколько эстонец проторчал в своей засаде — небольшом могильном склепе, Прошкин не знал, но, судя по тому, что одет «коллега» был в легкий клетчатый плащ и шелковый шарф, еще с раннего утра, а то и с ночи. Склеп к могиле Деева был ближе, чем заросли сирени, а значит, приближения Прошкина коварный Ульхт видеть не мог.

К посещению кладбища «бледный» подготовился лучше Прошкина — даже прихватил черный заграничный фотоаппарат и теперь быстро щелкал им, запечатлевая могильное надгробие и окружающий ландшафт. Потом заключил чудо техники в кожаный чехол и побежал по центральной аллее к выходу, опасаясь опоздать к инструктажу.

У Прошкина аж дыхание сперло от злорадства. Он прям сейчас, выходя, надоумит мужиков-сторожей написать рапорт про немецкого шпиона с фотоаппаратом, снимавшего стратегическое месторасположение Н-ского кладбища для диверсионных целей. Идентифицировать беловолосого человека в клетчатом плаще и остроносых туфлях будет проще простого. Тем более своему преемнику на посту районного руководителя НКВД Прошкин как старший, более опытный, товарищ подскажет, как с таким серьезным сигналом поступить. Так что Ульхта ждет эмоционально напряженный день.

С этой радостной мыслью Прошкин, больше для проформы, подошел к могильной плите. Надгробие действительно было скромным, аскетическим. Плита черного зеркального мрамора с надписью:

И ниже — пятиконечная звезда с вписанной в центр окружностью. В окружности причудливо переплетались какие-то ленты, циркули и строительный мастерок в середине.

Плита показалась Прошкину странной, за неимением фотоаппарата он запечатлел ее в памяти и, отложив анализ до лучших времен, стремительно побежал к домику кладбищенских сторожей. По счастью, домик был оборудован телефоном, Прошкин незамедлительно дал указания сторожам, позвонил куда следует и облегчено вздохнул: теперь торопиться на инструктаж не имело смысла. К Ульхту примут надлежащие меры — часа три-четыре до выяснения обстоятельств пройдет как минимум. Можно было размеренным шагом прогуляться до здания НКВД, а по пути обдумать, почему такой странный вид имеет надгробие, пользующееся всенародной популярностью.

Получалось, что Деев скончался в возрасте сорока шести лет. Конечно, за годы яркой армейской жизни у него были награды, в том числе ордена. Что орденов несколько, Прошкин уверен. А вот кто додумался нарисовать на могилке красного кавалериста строительный мастерок, да еще и циркуль? Ведь Деев не имел ни к инженерным, ни к строительным войскам никакого отношения. Ладно бы еще изобразили подкову или седло — если конь не помещался, или местные мастера не в состоянии изобразить такой сложный рисунок на граните…

С другой стороны, у Советского правительства много наград, и все их даже не упомнишь, может быть, и есть среди них орден, такой, как изображен на надгробие. Прошкин сделал пометку в рабочем блокноте — уточнить, какие именно награды имел Дмитрий Алексеевич Деев и кто разрабатывал проект могильной плиты.

Прошкин выдохнул и разжал кулаки. Он собрал силу воли, как железную пружину, и даже улыбнулся Баеву. Просто и открыто, как всегда улыбался гражданам, проходившим по статьям Особого совещания.

— А вы, Александр Дмитриевич, настоящий актер. Прав Георгий Андреевич, — Георгием Андреевичем звали именитого актера МХАТ, у которого Баев брал уроки сценического искусства. — Ох как прав, когда вас хвалит как истинного последователя школы Станиславского! Вы свой большой талант просто-напросто в землю закапываете! — елейным голосом закончил Прошкин. Пусть этот ублюдок Баев знает, что, пока он с Феофаном «мосты наводил», Прошкин тоже не розы нюхал!

Баев тут же отвесил присутствующим глубокий поклон, достойный настоящего народного артиста.

Корнев, наблюдавший за сценой зарождения дружбы через полуоткрытую дверь, громко кашлянул, вошел в канцелярию и миролюбиво поинтересовался у Баева, указав на сооружение из папок:

— Что это за самовозведенная постройка у вас, Александр Дмитриевич?

— Это Храм… Точнее, храмина. Вместилище мертвого знания, — грустно ответил Баев и водрузил на самый верх стаканчик с карандашами.

— Вот вам, орлы, сейчас товарищ Ульхт объяснит насчет таких храмин! Что-то вы заигрались, лучше бы с материалами ознакамливались, готовились… — мягко пожурил «строителей» Корнев.

Баев высоко взметнул одну из черных бровей:

— Товарищ? Ульхт беспартийный. Такое наименование, как «товарищ», вряд ли уместно по отношению к беспартийному.

— Как же нам его называть? Гражданин, что ли? — полюбопытствовал Прошкин; он не сомневался, что сейчас к Ульхту обращаются именно так.

— Нет, назвать его гражданином вряд ли корректно — эта форма подразумевает наличие советского гражданства, а Ульхт — иностранный поданный…

Баев демонстрировал высокий уровень информированности. Обрисованная им схоластическая проблема застала Прошкина и Корнева врасплох. Только мирно читавший все это время Борменталь отложил книгу и поинтересовался:

— А кстати, где он? Где Йозеф Альдович? Ведь уже сорок минут прошло с одиннадцати часов, а он все задерживается…

Корнев придал лицу строгое выражение и незаметно для присутствующих показал Прошкину кулак с отставленным вверх большим пальцем: вероятно, ему уже доложили про задержанного коварного иностранного шпиона с фотоаппаратом.

— Вот я как раз хотел сообщить всем присутствующим, что до пятнадцати часов у вас будет время для самоподготовки. Материалы у вас на руках, так что за работу, товарищи! — и с этим напутствием Корнев вышел из канцелярии.

Как только дверь закрылась, Баев лениво потянулся, толкнул одну из нижних папок, отчего импровизированный домик за несколько секунд красиво, шумно сложился в аккуратную окружность, и стал разбирать и просматривать папки. Одну из них Баев отложил на стол и пододвинул Прошкину:

— Это, Николай Павлович, явно ваша…

Прошкин про себя удивился: он в глаза не видел ни документов, ни папок, в которых они хранятся, и понятия не имел, по какому принципу они поделены между участниками группы. Но виду, конечно, не подал, а папку взял и, придав лицу подобающее деловитое выражение, стал изучать. А изучать было что!

На первой же странице над стопочкой документов лежала презанятная фотография, правда, довольно скверного качества и сильно пожелтевшая. Она запечатлела студенческую группу и сделана была, как следовало из угловато-минималистской подписи, в 1922 году. В группу входил не кто иной, как Ульхт, которого после комментария Баева Прошкин даже не знал, как называть, и еще один хорошо знакомый Прошкину человек, а именно Алексей Субботский. Узнать обоих даже в худеньких юнцах с горящим взором не составляло труда…

А еще в папке лежал тонкий листок какой-то удивительной, почти прозрачной бумаги с неровным краем: видимо, его вырвали из записной книжки. Листок был исписан твердым, решительным, незнакомым Прошкину мужским почерком. А содержание его представляло собой начало описания какого-то странного ритуала, имевшего целью привлечь богатство. Такой заговор Прошкин видел впервые — он имел мало общего с традиционными и хорошо знакомыми Николаю Павловичу заговорами «На перекресток», «На ярый воск» или «На буйный ветер». Странно было именно то, что в тексте напрочь отсутствовала типичная для подобных порождений народного творчества околохристианская символика…

Да, правильно говорит товарищ Корнев: жизнь — штука коническая! Выходило, что Баев тоже хочет с Прошкиным дружить, и тоже против Ульхта. Прошкин вздохнул, отложил папку и пошел в коридор — покурить и как-то осмыслить события сегодняшнего дня. Он присел на широкий каменный подоконник, достал папироску и глубоко задумался…

Из этого состояния его вывел тихий, но отчетливый щелчок. Из темной части коридора материализовался Баев (вот ведь ходит человек: совершенно неслышно! — даже по скрипучему полу областного управления) и дружелюбно протянул Прошкину огонек золотой заграничной зажигалки. Прошкин прикурил, а Баев с совершенно неожиданной твердостью заговорил:

— Николай Павлович, вы ведь местный житель, не хотите провести для меня — ну как для варяга — экскурсию по здешнему кладбищу?

Прошкин чуть не ляпнул, что Советский уголовный кодекс для мужского пола — любителей ходить парами по кладбищам и прочим романтическим уединенным местам предусматривает довольно-таки суровую статью, но, по счастью, не успел, так как Баев продолжал:

— Мой дедушка живет недалеко от восточной стороны кладбищенской ограды. Я в той части никогда не был, ведь мой любимый отец…

Это что же получается? У Баева еще и нелюбимый отец имеется? Да и вообще, почему Прошкин решил, что Баев, как и он сам, сирота? Может, он просто сбежал от папаши-бая в Красную армию, как Прошкин из монастыря? Сплошные сюрпризы с этим Сашей, про себя вздохнул Прошкин.

— …похоронен в северной части, а все эти аллеи, гроты, мостики — там так просто заблудиться, а сторожей спрашивать мне не хотелось бы…

Прошкин вдруг понял, кто дедушка Баева. Старенький профессор фон Штерн. Именно он года три назад перебрался в двухэтажный особнячок по соседству с кладбищем; сооружение являлось собственностью семьи фон Штернов чуть ли не с Петровских времен. Учитывая большие заслуги профессора перед отечественной наукой, домик, лет десять назад соответствовавший слову «усадьба», не национализировали, и за ученым сохранили все права собственности и на само строение, и на запущенный садик, переходивший в кладбищенский парк.

Собственно, что изучал этот почтенный профессор, Прошкин понятия не имел, зато после его переезда в Н. в связи с выходом на пенсию в Управлении получил шифрованную депешу, предписывавшую установить за домом круглосуточное наблюдение; мотивировалось это тем, что старенький фон Штерн был обладателем коллекции «художественных произведений, представляющих значительную, а возможно, и национальную ценность». В Москве старика несколько раз пытались обокрасть. Вот ведомству Прошкина и вменили в обязанность присматривать за ним: Н., конечно, город спокойный, но мало ли что, всякое и тут случиться может. Однако никаких поползновений в отношении фон Штерна криминальные элементы не предпринимали, и наблюдение вскоре сняли на основании рапорта, поданного Прошкиным самолично.

Такое умозаключение порождало несколько новых вопросов, причем весьма коварных. Вопрос первый и очевидный: отчего у Деева и его батюшки разные фамилии. И второй, косвенный. Прошкин неоднократно видел фон Штерна, хотя и не был лично с ним знаком: старик крепкий, деятельный и социально активный, именно он ратовал за открытие в Н. музея атеизма, пропагандировал занятие какой-то диковинной оздоровительной китайской гимнастикой и по утрам обливался ледяной водой в любую погоду! Словом, человек здоровый. Физически и психически. За таким присматривать нет нужды. С чего тогда Баеву, блестящему студенту, ловкому интригану с огромными связями, после смерти отца взбрело в голову проситься в Н., за якобы больным дедулькой ухаживать? И вообще, почему, приехав с благородной целью скрасить закатные годы старика, Баев не только не поселился у фон Штерна, но и до сих пор не сподобился навестить его?

Прошкин пожал плечами:

— Зачем вам, Александр Дмитриевич, кладбище? Вы прекрасно можете подъехать к дому на автомобиле или пешком подойти с центрального входа. От Управления — максимум полчаса прогулочным шагом…

Баев как-то нехорошо ухмыльнулся:

— Мой дедушка — вздорный старикан, он не может мне простить… Это долгая история, она вряд ли будет вам интересна. Достаточно сказать, что фон Штерн — синолог. Покойный папа тоже. Во всяком случае, он учился именно на таком отделении, хотя и не успел получить диплом. А я — арабист.

Прошкин не видел в ситуации ничего такого уж трагического, тем более он понятия не имел, кто такой синолог. Заметив его замешательство, Баев начал растолковывать свои династические проблемы:

— Ну как вам объяснить… Дедушка — синолог, специалист по Китаю и Монголии, обладает значительным научным авторитетом. Он настоял, чтобы папа пошел по его стезе. Мой отец, Дмитрий Алексеевич, был фантастически талантливый человек и тоже в студенческие годы подавал большие надежды как ученый-синолог. Но предпочел военную карьеру. Дед был вне себя. Они поссорились. Когда мы переехали в Москву в тридцать пятом, папа попытался восстановить с ним отношения: он очень переживал, что все так скверно вышло. И ему даже это отчасти удалось. Фон Штерн надеялся, что папа уйдет в отставку и продолжит заниматься наукой. Но папа считал, что наукой следует заниматься мне. Хотя я поступил в университет, на факультет востоковедения, но Китай мне мало интересен, и я занялся арабистикой. Старик снова вышел из себя, и они с отцом вновь рассорились. Теперь старый маразматик меня просто ненавидит!

— Да он, по-моему, крепкий старик, ему до маразма еще далеко… — заметил Прошкин.

Баев побледнел, выпрямился, сложил руки крестом на груди и сразу стал похож на театрального Гамлета:

— Знаете, товарищ Прошкин, этого замечательного старика дважды убить пытались. Да. Как раз в тридцать шестом, при попытке ограбления, убили его охранника — монгола, который жил у дедушки много лет. И его самого убили бы, если бы папа не позаботился о его охране и переезде в Н.! И ни капли благодарности, простого письма не написал отцу за все это время — ни разу! Не звонил, не навещал! Даже на похоронах не появился, а когда я к нему заходил и умолял его на гражданскую панихиду прийти и отца простить, наорал на меня и выставил за дверь. А ведь папа даже перед самой смертью о нем вспоминал, беспокоился… — Баев изящным жестом извлек позолоченный, старинной работы, портсигар, вынул странную тонкую сигаретку и тоже закурил. — Старый болван не хочет понимать, что его могут убить в любую минуту! Я так переживаю. Я ведь папе клялся, что этого не произойдет, что я буду за ним присматривать…

Ну вот, чем дальше в лес, тем больше дров. Прошкин был в полном недоумении. В депеше об охране фон Штерна ни слова не было о том, что престарелого научного авторитета пытались не только обокрасть, но и убить.

— Кто его убьет? Враги народа? Или, может, немецкие диверсанты? — ехидно полюбопытствовал Прошкин, убежденный в незыблемом спокойствии криминальной обстановки в городе Н.

Баев посмотрел на Прошкина как на безнадежного кретина:

— Мой родственник — обладатель значительной коллекции. Он собрал ее во время путешествий по Китаю, Монголии, Непалу. Это уникальные раритеты. Их очень сложно оценить. Он никогда полностью не демонстрировал своего собрания. Только публиковал отдельные описания. Многие даже считают, что описанные объекты не более чем плод живого воображения ученого. Но это не так. Все описанные предметы действительно существуют. Ценность представляют также уникальные рукописи, книги, полевые заметки и зарисовки профессора, карты экспедиций. Да еще и этот идиотизм. Фон Штерн, знаете ли, всю жизнь коллекционирует карты мест, где спрятаны клады и сокровища, — разных времен и народов…

Прошкин даже присвистнул. Конечно, карта какого-нибудь острова сокровищ — это тебе не рукопись или невразумительный раритет, который в состоянии оценить два-три высоколобых очкарика, а потому быстро продать такую вещь обычному уголовнику совсем не просто. Клад — совсем другое дело! Такая карта привлекательна для всякого любителя легкой наживы и просто романтически настроенного гражданина. Действительно, фон Штерну стоило опасаться за свое имущество, да, пожалуй, и за жизнь со здоровьем тоже…

Прошкин, как всегда, ругал себя. Ругал за то, что позволил Баеву втянуть себя в самую настоящую авантюру. Хорошенькое дело! Два майора НКВД, как мальчишки, прячутся на кладбище и пялятся в полевой бинокль. Точнее, в бинокль на особняк фон Штерна смотрел Баев, а Прошкин опасливо озирался вокруг, вздрагивая при мысли, что кто-нибудь заметит их наблюдательный пункт в старом склепе. Впрочем, склеп был заброшенным, как и вся эта часть кладбища, а его плотно увитые плющом стены дарили столь ценную в предгрозовой духоте майского дня прохладу.

Баев, нервно закусив губу, вертел колесико резкости; наконец, побледнев, сдернул бинокль с шеи и протянул Прошкину:

— Посмотрите вы, Прошкин, с кем там дед разводит чайные церемонии, — может быть, у меня галлюцинации или двоится в глазах от жары?

Прошкин взглянул в тяжелый цейсовский бинокль.

— Действительно. Чай пьют — в такую жару! С сушками. Ваш дедушка и… — Прошкин осекся и тоже поправил резкость. Нет, ошибки не было. — Ваш дедушка и наш Борменталь. Генрих Францевич. Как его туда занесло?

— Да, вот именно, как? Как? По какому праву? Его никто не уполномочивал. НИКТО! Ведь он даже не член…

Миндалевидные Сашины глаза сделались огромными и наполнились слезами, которые тут же ручьями полились по бескровным от нервного напряжения щекам; Баев сразу извлек из кармана крахмальный носовой платочек. Прошкин впервые удостоился наблюдать знаменитые баевские слезы, а Саша тем временем продолжал причитать и плакать:

— Он пьет чай с батюшкой моего папеньки! Моего! А меня только за все винят, хотя меня там просто не было, а если бы я там был, все могло бы сложиться совсем иначе… Он сказал, что я плохо знаю персидский, но я его знаю прекрасно! И как все закончилось… Совершенно посторонний человек — там, а меня даже на порог не пускают… — похоже, Баев уже и сам толком не соображал, что говорит. У него началась самая настоящая истерика.

Силен реветь товарищ Баев, в ужасе думал Прошкин. Сашины причитания звонко отдавались от сводчатых стен склепа и вполне могли привлечь к любителям семейных тайн нездоровое общественное внимание…

У Прошкина не было собственных детей, а его любимые женщины прыгали с парашютом, ходили в походы на Северный полюс, лихо штурмовали горные вершины и никогда не плакали, поэтому в распоряжении Прошкина имелся весьма ограниченный арсенал средств борьбы с истерикой. Самый действенный из этих методов состоял в том, чтобы быстро и сильно двинуть гражданина кулаком, а лучше коленом, в солнечное сплетение и немедленно опустить его голову в емкость с водой и подержать там с полминуты. В таком случае у нахлебавшегося воды гражданина охота плакать отпадала надолго. Каждую часть этого метода можно, — конечно, с меньшей эффективностью — применять и по отдельности. Но емкости с водой у Прошкина под рукой не было, а двинуть усевшегося на землю для удобства Сашу в дыхалку он мог только ногой. Тоже, конечно, помогает. Но вот так вот, за здорово живешь, бить коллегу, находящегося в том же звании, уважавший свое ведомство Прошкин счел неэтичным. Поэтому он просто рывком поднял Баева за плечи, сильно тряхнул и принялся решительно хлестать по щекам.

От боли и неожиданности Саша мгновенно успокоился и уставился на Прошкина с нескрываемым недоумением. Затем несколько раз глубоко вздохнул, поднял с земли оброненный совершенно мокрый платок, пригладил волосы, снял несколько сухих травинок с рукава и тихо сказал:

— Вы, Прошкин, с ума сошли. Со мной так нельзя… — расстегнул кобуру и вынул пистолет…

Прошкин оцепенел от ужаса. Вот и все. Сейчас этот ненормальный Баев его просто пристрелит. Да, вот так возьмет и пристрелит, сперва его — Прошкина, потом из прошкинского пистолета — фон Штерна и Борменталя… А потом скажет, что по счастливой случайности застал на кладбище обезумевшего Прошкина, стреляющего в мирное население…

Но, похоже, Баев пока не вынашивал таких кровожадных планов. Он просто стал поочередно прикладывать холодную рукоятку пистолета к выступившим на щеках от затрещин Прошкина красным пятнам и продолжал:

— У меня ведь очень чувствительная кожа. Ну, и как я теперь выгляжу! Весь красный, как свекла… И зеркало у вас спрашивать, конечно, как у больного — здоровья…

У Прошкина отлегло от сердца, он даже улыбнулся и потер руки:

— Не переживайте, Александр Дмитриевич, гематом не будет! Гарантирую. Бью сильно, но аккуратно.

Баев все еще подпирал щеку пистолетом, но соображал уже здраво и четко:

— Я тут упомянул, что гражданин Борменталь не член — не член партии, я хотел сказать. Мы, Николай Павлович, как сотрудники НКВД, да и просто как сознательные советские люди, должны выяснить, кто же способствовал тому, что в секретную группу, которой доверена такая ценная, конфиденциальная информация, был включен беспартийный гражданин. Ведь это непорядок. Больше того — чей-то должностной проступок. Надо срочно принимать меры.

— Да он в группе по случайности…

Прошкин хихикнул и рассказал Баеву историю с несчастливой фамилией и антисоветской пьесой — в качестве компенсации за пощечины. Но Сашу история вовсе не развеселила. Наоборот, он выглядел как-то непривычно серьезно и озабоченно.

— Я, Прошкин, в случайности не верю. Тем более в такие двусмысленные курьезы. Помните, как говорит товарищ Сталин? У каждого перегиба есть имя, отчество и фамилия. А вдруг он дедушку отравит? Как знать, что у такого гражданина на уме? Человек был арестован как пособник антисоветчика — и его вдруг в группу, подобную нашей, включают… Случайно?

— Ну может он специалист какой-то редкий…

— Нет незаменимых, есть незамеченные, — Баев вернул пистолет в кобуру и решительно одернул гимнастерку. — Предложили бы, как нам туда попасть, только пока без скандала… Времени мало…

Да что всем времени так в этой группе не хватает, — в который раз за день удивился Прошкин. Можно подумать, немцы около границы окопались! Но предложение внес:

— Вы же, Александр Дмитриевич, как говорят, талантливый актер, вот и упали б в обморок — вроде как от солнца. А я попрошу фон Штерна нас приютить до приезда скорой помощи… Он ведь интеллигентный человек старой закалки, не откажет.

— Дед, может, и маразматик, но уж никак не идиот!

— Так придумайте что-нибудь лучше, — примирительно сказал Прошкин.

— Зачем? Сама идея мне нравится…

Баев рассмеялся, совершенно неожиданно высоко подпрыгнул и на лету ударил Прошкина ногами куда-то под подбородок и в грудь. Прошкин отлетел на несколько метров, натолкнулся на дерево и съехал на землю, с неба над которой прямо на него посыпались со своих установленных астрономами мест крупные зеленые звезды…

Вспышки звезд ослабли, туман попытался рассеяться, а небо плавно трансформировалось в лепной потолок незнакомой Прошкину комнаты. Он лежал на диване, а у его ложа препирались Баев и Борменталь — совершенно как старинные кавалеры за право первыми припасть к руке прекрасной дамы. Кавалеры… Кавалеры Ордена… Ордена креста… Крестоносцы… Рыцари Храма… Розенкрейцеры… Братство Креста и Розы… Ветер сдувал засохшие розовые лепестки с гранитного черного камня…

Прошкин всем телом, каждой клеткой ощутил — не просто увидел, как во сне или в бреду, а именно почувствовал, — как прямо у его лица поплыли, качаясь, шитые золотом тяжелые пыльные штандарты, зашуршали шелка знамен и подбои плащей, глухо заскрипел металл доспехов, засияла жаждущая крови оружейная сталь, испуганно всхрапывали от обилия незнакомых запахов кони. В узких каменных улочках все звуки были непривычно искажены, а чужие, безжалостно сверкающие, белого известняка здания не давали прохладной тени для тела и отдохновения глазу… На фоне этой белизны безнадежно яркими казались и перья плюмажей, и шитые конские попоны, и даже покрытые белесой пылью чужой земли плащи всадников. Зрелище было грандиозным: по узким улочкам струились потоки, вереницы тысяч и тысяч воинов. Чувство священного долга превращало их в единое праведное Господне Тело, изготовленное к последней, решающей битве за обретение собственного Гроба. Армия выходила из города и вступала в пески — такие же безнадежно белые и безвкусно знойные, как смерть. А у стены незнакомого города одиноко и плавно вертелась, подобно веретену вокруг своей оси, не то в трансе, не то в танце фигурка безразличного к воинству дервиша. Это живое веретено сматывало нить времени и существования, и оставался только мертвый и бессмысленный песок, которому уже некуда сыпаться… Как песку в песочных часах…

Видение растворилось за долю секунды. Прошкин был уверен, что побывал сейчас в крошечном осколке, черепке своей подлинной прошлой, давно и напрасно позабытой жизни. На атеистических курсах рассказывали о такой религии — буддизм. Это когда верят, что человеческая душа появляется на Земле много раз, в разное время и в разных обличиях. Вот она, единственная и жестокая правда. Человечество лишено последней надежды и успокоения — радости смертного забытья. Смерть — всего только самое большое разочарование, как любая сбывшаяся надежда. Потому что несет в себе еще одну жизнь. Она подстегивает тупой бесконечный круг рождения. Как заставить этот круг остановиться, рассыпаться на мелкие колючие осколки? Прошкин хотел спросить об этом у многочисленных присутствующих востоковедов, но из гортани только с хрипом вырвался воздух, и он разочарованно застонал.

Взгляд Прошкина остановился на песочных часах — они стояли на старинном комоде в дальнем углу просторного зала. Точно такие же, как у Баева. А сам Баев умело, как настоящая сиделка, подкладывал под голову Прошкина еще одну подушку, комментируя этот процесс:

— Я опасаюсь, что у него инсульт. А при инсульте главное — покой и высокая постель! У Николая Павловича такая конституция, которая очень типична для гипертоников…

Из-за спины Борменталя Баев незаметно и озорно показал Прошкину кончик языка. Нечего сказать, умен Саша Баев. Вот ведь как Прошкину в этой жизни везет на встречи с умными людьми!

— Ну что вы, право, Александр Дмитриевич! — совершенно бесцеремонно перебил Баева Борменталь. Он аккуратным и умелым медицинским движением сжал запястье Прошкина, считая пульс. — Такая клиническая картина совершенно нетипична для инсульта. И вообще, что вы можете знать об инсульте! Ведь вы — офицер!

— У папы был инсульт в тридцать третьем, и ему прописали полный покой — так что мои знания, Иван Арнольдович, сугубо практические, — парировал Баев.

— Ваши знания — дешевый дилетантизм! — продолжал негодовать Борменталь, даже не сделав попытки исправить Баева, назвавшего его именем врача — персонажа из пресловутой антисоветской пьесы. — Это самый обыкновенный тепловой удар. Возможно, при падении он ударился головой, что привело к легкому сотрясению мозга. Принесите мокрое полотенце, а лучше льда. Через полчаса с ним будет все в порядке. Александр Августович, у вас есть в доме лед?

— Пойдемте, тезка, поищем… — фон Штейн жестом пригласил Баева следовать за собой.

Был он стариком высоким, сухощавым, сохранившим почти юношескую осанку и гордую посадку головы, отчего казался величественными и надменным. Прошкин подумал, что свое «цивилизованное» имя Баев получил в честь дедушки. Интересно, как Сашу звали до этого? Прежде чем он стал Александром Баевым? Ведь наверняка у ребенка, которого подобрал Деев, уже было какое-то, скорее всего, магометанское имя? Додумать эту занятную мысль Прошкин не успел: Александр-младший вернулся с серебряным ведерком для шампанского, наполненным льдом, обернул кусочек в льняную столовую салфетку и уверенно начал прикладывать ко лбу Прошкина.

Борменталь одобрительно хмыкнул:

— Вы, Александр Дмитриевич, прямо-таки настоящая милосердная сестра! О такой любой доктор только мечтать может.

Баев посмотрел на Борменталя сверху вниз стальным, острым, как скальпель, взглядом:

— Откуда вам знать, о чем мечтает доктор медицины? Ведь вы специалист по культам и ритуалам! Или я ошибаюсь?

— Гм… Коль вы не чужды медицине, Александр Дмитриевич, может, поведаете нам, чем так долго хворал ваш многострадальный батюшка и какой диагноз записан у него в свидетельстве о смерти?

— Ваш цинизм совершенно неуместен. Мне слишком тяжело об этом говорить, — Баев извлек из рукава белый платочек, но впадать в истерику на этот раз не стал, а ограничился только несколькими элегантными всхлипами.

— Людям куда проще было жить в прежние времена, — не к месту, с точки зрения Прошкина, начал философствовать Борменталь, — ведь в прежние времена существовали дуэли — благородный способ выяснения межличностных конфликтов…

Баев отреагировал на это замечание вовсе неожиданно: просто выхватил пистолет и лихо пальнул, казалось, не целясь, однако, к смешанному с уважением ужасу Прошкина, песочные часы разлетелись, засыпав песком и осколками комод и персидский ковер на полу.

— Я бы вам, почтенные, очень и очень не советовал пытаться возродить дуэльные традиции, — зловеще улыбнулся «Ворошиловский стрелок» Баев и незнакомым, но красивым движением обернув пистолет вокруг указательного пальца, вложил его в кобуру. Затем резко поднялся и вышел.

Прошкин застонал и прикрыл глаза в надежде, что происходящее ему только снится. Но попытка забыться оказалась совершенно неудачной. Сквозь головную боль до него долетали звуки, да и видно сквозь ресницы ему было вполне отчетливо.

— Каков ублюдок! — сквозь зубы процедил Борменталь.

— Его купили на ярмарке, как коня, и как коня же и воспитывали… Вот и вся наша евгеника, Иван Арнольдович! Как можно вообще говорить о врожденном аристократизме? Прав был Дидро: воспитание суть решающий фактор человеческого развития…

Тут фон Штерн задумался, снял круглые очки в стальной проволочной оправе, положил на стол и стал всматриваться куда-то в неведомую даль мудрым невидящим взглядом, а потом тихо сказал:

— Хотел бы я, чтобы он действительно был ублюдком. Нет, Иван Арнольдович. К моему большому сожалению, нет… Он абсолютно законнорожденный. Безусловно, далеко не единственный наследник. Точнее, двадцать первый. Но от этого не менее легитимный. Тем более никто ведь точно не знает, сколько их сейчас осталось всего. И он сможет подтвердить свои права. И теперь ничего с этим не поделаешь. Да и стоит ли…

Борменталь нетерпеливо перебил:

— Вы лично видели документы?

Фон Штерн молча кивнул.

— Вы осознаете, что это значит для Ордена? — Борменталь почти кричал. — Ах, Александр Августович! Ну отчего вы этому попустительствовали? Отчего вы не заняли более взвешенную позицию в отношениях с Дмитрием еще тогда…

— В ней уже не было смысла. Нужно иметь мужество признать: Ордена нет. Есть груда черепков. Осколки. Стеклянная крошка — как от этих разбитых часов. Ничего больше. Тело не воскресить — даже при помощи источника. Источника бессмертной силы, или как там его называют. Просто я понял это одним из первых.

— Вы? Это говорите вы? Человек, который столько раз делал то, что другие считали невозможным и даже пагубным? У вас безупречная интуиция. Вы наша легенда! Наша надежда! Может быть, единственная!

— Я давно отошел от дел. Я больше не член. Я просто живу. Доживаю…

— Не бывает бывших членов Ордена! — пафосно отчеканил Борменталь и порывисто вышел.

Корнев, выслушав сбивчивый рассказ Прошкина о недавних событиях, вздыхал и нервозно размешивал в граненом стакане с мельхиоровым подстаканником третью ложку сахара:

— Ох, Николай! Нет чтобы считать, что это просто сон! Или хотя бы взять да и скрыть от начальства… — Корнев отхлебнул переслащенный чай, поморщился, выплеснул содержимое стакана в украшавшую кабинет кадку с фикусом и принялся изготавливать новую порцию. — Все твоя сознательность! Теперь и у меня голова от мыслей тяжелых просто раскалывается, не знаю, что и делать…

— Я бы разве стал, Владимир Митрофанович, вас беспокоить по пустякам? Я просто единственно теперь переживаю, что этот ненормальный Баев кому-нибудь голову снесет…

— Тебе, к примеру, за твое любопытство неумеренное!

Надо признаться, Прошкин действительно опасался такого развития событий после того, как стал невольным очевидцем неприятной сцены в доме фон Штерна. Корнев выплеснул второй неудачный стакан чая, вытащил из сейфа бутылку водки и глотнул прямо из горлышка.

— Значит, так, Николай, бери бумагу — пиши официальный рапорт. Мол, прошу включить в состав группы специалиста по культам и ритуалам — для организации более эффективной работы. Чтобы включили именно Субботского, я позабочусь…

— А вдруг Субботский не захочет? И куда денется Борменталь? — Прошкин засомневался в могуществе начальника.

— Да что значит не захочет? Кто его будет спрашивать, когда война на пороге! — возмутился Корнев. — А насчет Борменталя не переживай: я уверен, что товарищ Баев с ним и без нашей помощи замечательно разберется… — и продолжал: — Вот тебе, Прошкин, бутылка кагора, вот фотографии могилы этой, чтоб ей пусто было! Ну, которые Ульхт на кладбище сделал. Твои соколы при задержании фотоаппарат изъяли, самого Альдовича отколотили — ну не бывает у нас по-другому! Что ты ни делай! Но когда разобрались, что к чему, фотоаппарат вернуть вернули, зато пленку вынуть и напечатать позаботились. Вот — что есть, то есть. Хорошие у нас сотрудники! Ответственные… Так вот — бери это все хозяйство и езжай в Прокопьевку, к этому, как его, из Синода… Гражданину Чагину. И выясни с ним — он дед болтливый и таинственных историй из прежней жизни знает великое множество, — о чем там он с Баевым откровенничал да что слыхал еще в давешнее, царское, время… про состояние Бухарского эмира, да про его наследников. Фотографию Ульхта прихвати, что тебе Баев отдал, и эти тоже — с могилкой. Покажи старику, спроси, что за нехристи придумали циркуль на могиле рисовать! И не забудь, Прошкин, скажи ему непременно, мол, Александр Августович фон Штерн кланяться велел, очень просил, чтоб вы мне помогли! Уяснил?

Прошкин облизнул пересохшие губы. Как он сам, дурак, не додумался, что к отцу Феофану (в миру вообще и в уголовном деле в частности фигурировавшему как гражданин Чагин) Баев ездил совсем не о нем, Прошкине, беседовать, а про своего дедушку справки наводить! А его, Прошкина, художества, видимо, просто к слову пришлись. Вообще, Прошкину было стыдно за собственное скудоумие. Ведь не Корнев, а он сам работал в специальной следственной группе НКВД в Туркестане и занимался розыском и изъятием в государственный бюджет ювелирных изделий, золота и иных ценностей, принадлежавших местной знати — баям и мусульманским священникам. И там он множество раз — от задержанных, от местных жителей и даже от самих бойцов Восточного фронта — слышал легенду о нескольких тоннах золотых слитков, украшений и прочих ценностей последнего царствовавшего эмира Бухары — Сейид Алим-Хана[10], которые тот успел спрятать в канун решающего наступления красной конницы. В таком удручающем контексте возможность побеседовать с отцом Феофаном казалась Прошкину вполне достойным средством реабилитироваться за допущенные промахи хотя бы в собственных глазах.

Отец Феофан сидел на стуле в комнате правления колхоза в новеньких очках и с интересом читал газету «Комсомольская правда». На шее Феофана красовались золотая цепь и не слишком массивный, зато явно старинной работы крест. О происхождении этого аксессуара даже спрашивать смысла не было: понятно, Баев презентовал, тоже, наверное, из сыновней почтительности. Прошкин с трудом подавил в себе желание оттузить сверх меры общительного священнослужителя или хотя бы пару раз дернуть за седенькую бороденку. Но он приехал сюда с познавательной миссией, эмоции проявлять не время.

— Доброго времечка! — обрадовался Феофан, заметив Прошкина, а когда услышал, что ему велел кланяться Александр Августович фон Штерн, недоуменно отложил газету. — Прав был мальчик. Должно быть, совсем под старость спятил его почтенный родственник! Еще и вина мне прислал? Нет уж, увольте. Сокращать отмеренные мне Господом дни я просто не вправе. А ну как оно отравлено? Чего можно еще ждать от помешанного?

Прошкин вынужден был лебезить, хвалить остроту ума и редкостную память, которую сохранил в свои почтенные годы Феофан, что дано далеко не каждому. Да хоть бы и тому же фон Штерну. И даже признался, что вино от них — от Управления за бесценную помощь отца Феофана в их затруднениях. И слезно просил мудрого и образованного Феофана помочь ему как частному лицу совершенно в интересах такого учтивого и разумного юноши, как Баев, тем более что последний постоянно подвергается несправедливым гонениям, разобраться в некоторых хитросплетениях династических отношений в странной семье, патриархом которой был фон Штерн. Тем более батюшка юноши, и соответственно сыночек фон Штерна, скончался не так давно и похоронен под таким вот своеобразным надгробием…

Феофан снова водрузил на нос очки, тщательно разглядел фотографии надгробия, отхлебнул вина. Предварительно тщательно обнюхал пробку, плеснул немного и покачал казенного вида граненый стакан, словно бокал богемского стекла на дегустации. И наконец, сочтя вино вполне достойным, начал просвещать Прошкина.

— Династия, любезный Николай Павлович, подразумевает существование между людьми кровнородственных уз. Святость коих признает даже ваша власть. Отказавшись от дворянских привилегий, вы ведь, тем не менее, признаете значимость пролетарского происхождения. По сути, это лишь смена основания классификации, а не отказ от самого принципа. В упомянутом же вами конгломерате личности кровным родством никак не связаны и семьей по Божьему промыслу не являются… Фон Штерн — ученый одиозный. В своей гордыне забывший о всякой мере! Кто еще, кроме нашей Церкви, мог дать достойную оценку его находкам? Ведь я сам лично благословлял его экспедицию еще тогда, в 1894-м, и следующую, которая направлялась уже не в Китай, а в Монголию. Он клялся действовать от лица Православной Церкви и Государя. Ведь экспедиции снаряжались на средства казны и Синода… И что же в результате? Его отказ передать находки — имевшие, уж поверьте мне на слово, совершенно узкоконфессиональный, а не научный интерес — Синоду, многочисленные попытки обнародовать информацию, того не заслуживающую и могущую смутить неустойчивые в вере умы… А все от гордыни. Все беды от гордыни, Николай Павлович. Безусловно, государственное финансирование экспедиционной работы прекратили. Но фон Штерн, человек упрямый, — упрямство та же гордыня! — стал искать альтернативные источники средств — да он и тогда, видимо, уже не в себе был. Ведь не мальчик! Солидный, именитый ученый, а стал собирать легенды и карты различных сокровищниц, несколько раз даже втягивал недальновидных авантюристов в свои прожекты и многократно отправлялся на поиски сих кладов! Увы, не располагаю знанием о том, преуспел ли он в этой своей затее. Но вернусь к кровным связям. В своей мудрости Господь не дал ему с супругой наследников. Но фон Штерн непременно хотел, чтобы его научные начинания были продолжены, причем просто ученикам передать свое, как он считал, бесценное знание он не желал. И вот после смерти своей супруги — если мне не изменяет память, скончалась она от чахотки — Александр Августович усыновил весьма даровитого сироту, Диму Деева. Но и тут Промысел Божий встал на пути его греховной гордыни. Отрок грезил только о военной карьере и, хотя и был слаб здоровьем, мечту свою все же воплотил. Так что Дмитрий Алексеевич в той же малой мере собственно сын фон Штерна, как Баев… внук, — Феофан сухо и иронично рассмеялся.

Прошкин едва рот не открыл от недоумения, пока слушал этот назидательный спич, а когда все-таки открыл рот, то только для того, чтобы подытожить:

— Выходит, фон Штерн усыновил Деева, а потом Деев усыновил Баева? Действительно, довольно странная семейка получается…

— Да не слишком странная, если принять во внимание традиции вольных… традиции некоторой части так называемой свободомыслящей интеллигенции предреволюционной поры, — Феофан проглотил часть предложения, искусственно закашлялся, снова хлебнул вина и продолжал: — Ведь в бытовом отношении отрок десяти лет не требует тех хлопот, что младенец, будь то усыновленный или собственный, и амбиции родительские удовлетворить способен куда скорее. Я не оспариваю такого выбора: как человек, принявший добровольно монашество, я не вправе давать советы в отношении, как теперь принято говорить, семейного строительства. Дмитрий Алексеевич был многогранно талантлив, да и в высокой образованности и учтивости Александра Дмитриевича я имел возможность убедиться лично…

— А чем так сильно болел комдив Деев… ну, Дмитрий Алексеевич? Вы, отец Феофан, упомянули, что он был слаб здоровьем, вот и скончался в довольно молодом возрасте — после длительной болезни…

— Хворал: слабые имел легкие, маялся от плевритов, в одной из экспедиций на Восток подхватил болезнь Боткина… Говорили, вовсе не жилец, даже соборовать его пришлось, но после еще одной экспедиции, куда-то к Памиру, видимо от тамошнего целебного горного климата, несколько окреп… Я, смею напомнить, Николай Павлович, не доктор! Откуда мне знать наверняка? — Феофан как-то раздраженно подлил себе вина и снова воззрился сквозь очки на фотографии. — Сколь много удивляет меня нынешняя власть! Это что же теперь — веяния такие или, современно говоря, уклон, чтобы считать вольных каменщиков — пролетариями? Или, может, их трактуют как прародителей борьбы за дело освобождения пролетариата — собственно «лишенных воли каменщиков»? Забавно: не объявили ли еще Христиана Розенкрейцера[11] первым марксистом? И как называется такой, с позволения сказать, орден? Орден революционного мастерка и красной подвязки? Смех вызывало бы, не будь так безнравственно! Повсеместно — люциферовы пятиконечные звезды и головы без тулова, как во времена кровавого венгерского князя Влада, когда было принято выставлять для всенародного обозрения на шестах головы казненных. Сатанисты с древних времен поклоняются подобной голове! Святыни попраны, пучина шабаша поглощает и Третий Рим. А четвертому не бывать, ибо обновленцы не православные!

Насчет говорящей головы, которой поклоняются всякие ведьмы и сатанисты на шабашах, Прошкин и сам читал — хотя бы и в том же «Молоте ведьм», но вот сопоставить ее с профилями корифеев марксизма-ленинизма на многочисленных порождениях наглядной агитации не догадывался. От такого неожиданного открытия Прошкин даже не стал вступать с Феофаном в политическую дискуссию, и раскрасневшийся от вина и собственного пафоса честной отец продолжал:

— Истинная Православная Церковь излучает свет веры столь сильный, что в ее рядах не было места изощренной и многочисленной ереси, порожденной порочными догматами католицизма. Увы, богословское многоумие и схоластика, подменяющие истинную веру, что пребывает в сердце, а не на путях просвещенного разума, породили во множестве вероотступников. Они со времен раннего Средневековья сбивались в группы, дабы с удобством вести богопротивную агитацию, такие группы часто создавались и под патронатом аристократов — охочих до власти, денег, физического бессмертия (все это обещают маги); и под эгидой городских цехов, в которых лишенные знатности по рождению ремесленники пытались пресуществиться неги избранности, и — что самое печальное — даже под сенью монашеских орденов! Вот она, разрушительная стезя гордыни! Отголоски богопротивной славы тамплиеров сбивали со стези праведной веры колеблющихся много сотен лет! Как наивные дети, шли они к мерцающему белому огню последнего, исчерпывающего, знания, сперва как катары, потом под личиной рыцарей Храма, вновь возрождались уже как розенкрейцеры и как пресловутые вольные каменщики — масоны. Своим мастерком строили они лестницу к господству над миром. А землемерным циркулем отмеряли шаги к тайной славе! Велико искушение безмерной, всеобъемлющей власти — однако не свет знания находили они в конце своего богоборческого пути, но испепеляющий огонь адского пламени! Масонская зараза проникла на искони православные земли во времена Петра под маской просвещения — грех всегда рядится в одежды цивилизованности и знания — и просуществовала две с половиной сотни лет, даже расцвела в последние, предшествующие смуте и перевороту, времена…

Отец Феофан был незаурядным проповедником, и наделенного чересчур живым воображением Прошкина даже в жар бросило, когда он представил, как темные фигуры, прикрыв лица капюшонами тяжелых плащей, бредут по мрачным каменным коридорам к теплящемуся вдали свету и несут с собой жутковатые атрибуты черной мессы — жертвенных петухов и ягнят, полуистлевшие трупы кошек, толстые черные свечи из жира некрещеных младенцев, старинные кубки и ковчежцы, толстые, оправленные в человеческую кожу книги с магическими текстами, а в сводчатом зале над костром с зеленоватым пламенем в зловонных клубах фиолетового дыма покачивается на высоком шесте голова Люцифера. Один из участников жутковатого спектакля волочит огромный старинный глобус, чтобы показать своим порочным собратьям, где спрятаны несметные сокровища, могущие приумножить их земное богатство, а значит, и власть над миром, от неловкого движения капюшон сползает с его лица — и ужас охватывает Прошкина, потому что это — молодой фон Штерн!..

Уф… Прошкин энергично встряхнул головой, спеша избавиться от навязчивой картины, и тоже отхлебнул вина.

— А куда они потом делись? Масоны? Я имею в виду, после революции… — вопрос Прошкина прозвучал настолько по-детски искренне, что даже не показался глупым.

Феофан ехидно ухмыльнулся и посмотрел на Прошкина, как на клинического недоумка:

— Эмигрировали. В Париж. В Харбин. В Америку, наконец!

— Что, все? — засомневался перепуганный Прошкин.

Феофан тревожно развел руками:

— Как я могу знать? Сам я теперь далек от масонства. В былые времена мне случалось несколько раз посещать подобного рода собрания — безусловно, с ведома Патриархии, так сказать, с благой целью изучения сего феномена. Масонство — неоднородное движение. В нем есть множество направлений, враждующие группировки, своя сложная иерархия и жестокая борьба за влияние внутри системы. Система эта весьма функциональна, способна к быстрой мимикрии и самовоспроизводству, поскольку привлекает множество власть имущих, шантажом и подкупом быстро превращая их в агентов влияния. Оттого она на редкость жизнеспособна — в отличие от прочих эзотерических доктрин! У масонов нет ни национальности, ни семьи, ни патриотизма — только ценности братства значимы для них, оттого они умеют хранить свои мерзкие тайны. Однако из века в век подтачивают могущество братьев-каменщиков не внешние факторы, а внутренние интриги. Но сегодня этот социальный феномен уже не церковная юрисдикция… Заговоры, всяческие тайные общества теперь вашего ведомства, Николай Павлович, парафия! Хотя — это все тщета. Тщета и миф… Не берите в голову — просто я, старик, по своему скудоумию тут разболтался…

В дороге Прошкин попытался, как мог, систематизировать обрывки собранной информации и свои собственные соображения. Теперь он, хотя все еще с тяжелым сердцем, при каждом шаге постукивающим: «Масоны, кругом масоны…», шел на доклад к Корневу.

Но Корневу было не до мудрствований и исторических экскурсов. В кабинете резко пахло нашатырем, валерияновыми каплями, еще какими-то лекарствами, у стола стоял перепуганный фельдшер Управления Серега Хомичев и дрожащими руками наливал в мензурку вонючую коричневую жидкость. На столе рядом с аптекарскими склянками валялось несколько скомканных белоснежных носовых платков и мокрое вафельное полотенце, а в любимом кожаном кресле Корнева полулежал заплаканный, бледный и совершенно измученный собственной истерикой Баев, прикладывающий ко лбу еще одно полотенце. Сам Корнев нервно ерзал на казенном стуле. Прошкин хотел внести рационализаторское предложение — отвесить Баеву пару оплеух для восстановления внутреннего равновесия, но промолчал, заметив нешуточную озабоченность начальника.

— У нас тут, Николай Павлович, очередное ЧП, — серьезно начал Корнев. — Иди, Сережа. Александру Дмитриевичу уже лучше.

— Так вот, — продолжал он, извлекая из сейфа бутылку армянского коньяка, продемонстрировал ее Баеву и после его слабого кивка налил всем троим в чайные стаканы с мельхиоровыми подстаканниками, — у Александра Дмитриевича с дедушкой прямо-таки беда…

— Давайте без эвфемизмов, — Баев залпом, как лекарство, выпил коньяк. — Мой дедушка Александр Августович фон Штерн сегодня утром обнаружен мертвым. На берегу реки, в нескольких километрах от города. Он утонул. Если верить этому тупому белобрысому коновалу, который делал вскрытие, уже больше недели назад…

— Но как же такое может быть? — Прошкин тоже залпом выпил коньяк, хотя предпочел бы водку. — Мы ведь вчера только его видели — живого и здорового…

— Я именно это уже несколько часов пытаюсь растолковать вашему руководителю! Что вы теперь скажете, Владимир Митрофанович? Возможно, я — человек эмоционально неуравновешенный, но товарищ Прошкин — обладатель крепкой психики, к галлюцинациям не склонен. Словом, безнадежно нормальный человек… Нам что, одновременно от жары привиделось? Может, вы примете наконец хоть какие-то меры и пригласите другого врача? Я уверен, что дедушку отравили! Этот моральный урод Борменталь…

— Так ведь, действительно, Генрих Францевич тоже там был, и тоже видел фон Штерна, как и мы! Может подтвердить, — радостно закивал Прошкин.

Корнев неприязненно поморщился:

— Борменталя будем подавать в розыск, его нет ни в квартире, ни в Управлении, ни в городе. Нет ни его вещей, ни документов. Никто не видел, как он выходил из Управления. Ориентировку уже готовят для рассылки. Можно подумать, этот специалист — по чему там он у нас был? — в воздухе растаял.

Прошкин тихо присвистнул…

Корнев взял листок бумаги, карандаш и начал речь ровным, рассудительным голосом:

— Давайте проанализируем ситуацию, как будто бы мы сами в ней не участвуем, а совершенно объективно — как обычные сотрудники НКВД, которые лично не знакомы ни с Николаем Сидоровичем, ни с Сергеем Никифоровичем, ни даже с товарищем Баламутовым[12].

Значит, Баев уже успел нажаловаться на Корнева своим высоким покровителям! Ничего себе знакомые у скромного специального курьера: товарищи Власик[13] да Круглов[14], отметил про себя Прошкин.

Баев сдержанно всхлипнул и кивнул.

— Что вы вчера, собственно, видели? Как высокий пожилой человек в очках пьет чай с другим человеком, которого мы знаем как Борменталя. При этом лицо, обозначенное как Борменталь, называло собеседника Александром Августовичем. Всё. Прошкин фон Штерна до этого видел пару раз мельком. Борменталь тоже мог его видеть впервые… А вы, Александр Дмитриевич, часто видели покойного фон Штерна?

Баев задумался, потом грустно и плавно, как восточные танцовщицы, покачал головой:

— Нет, всего раза три или четыре… Еще в Москве — папа отправлял меня к нему с поручениями… Уже после того, как дедушку пытались ограбить и убить. А здесь — перед похоронами отца. Профессор меня даже в дом не пустил — просто проорал через дверь, чтобы я убирался…

— То есть уверенно утверждать, что вы могли легко узнать фон Штерна, мы не можем. Человек, которого вы видели вчера беседующим с Борменталем, мог не быть фон Штерном, а просто иметь с ним некоторое сходство, достаточное для малознакомого человека, чтобы принять этого гражданина за фон Штерна. Подумайте, Александр Дмитриевич, может быть, вы сами видели или отец вам рассказывал о каких-то приметах фон Штерна, которые позволят без ошибки идентифицировать труп как Александра Августовича?

Баев задумчиво кивнул, погрузившись в раздумья…

— Нет, к сожалению, я не могу припомнить ничего подобного. Единственное, дед однажды жаловался папе, что стал страдать артритом: суставы на пальцах увеличились и он кольца теперь снять не может…

Баев убрал со лба полотенце, обреченно вздохнул, пододвинул к себе листок и начал быстро рисовать заточенным карандашиком из стоявшего на столе стакана. Прошкин вынужден был признать, что рисует Саша тоже очень даже хорошо. Такой рисунок хоть в книжку помещай: кольцо было изображено в трех ракурсах — сверху, сбоку и в аксонометрии. Баев комментировал:

— Вставка — черный камень, оправа — белый металл… Точнее сказать не могу: я ведь видел это кольцо всего один раз. Но вчера я его у фон Штерна не заметил…

— Нет, кольца не было — я бы обратил внимание на такое массивное, — закивал Прошкин.

— На утопленнике тоже ни кольца, ни других ювелирных украшений не было, впрочем, тяжелое кольцо могло все же смыть течением… Хотя и маловероятно…

— Знаете, Владимир Митрофанович, вы меня на серьезные размышления натолкнули своим логическим построением. Папа довольно много общался с дедом, когда мы переехали в Москву, — до самого покушения… А вот потом…

— Догадываюсь: фон Штерн просто перестал с ним контактировать. Не навещал, не писал, даже по телефону не звонил, — предположил Корнев. — То есть свел к минимуму все личные контакты с хорошо его знавшим Деевым. Но иногда общался с вами: вы ведь никакой информацией, позволяющей его идентифицировать, не располагали. Значит, мы можем предполагать, что фон Штерн погиб еще во время второй попытки ограбления, а его место занял некий внешне похожий человек, который при некоторых обстоятельствах мог сойти за фон Штерна?

— Да, сейчас, после всех этих происшествий, я вынужден признать такую возможность. Тем более что у деда были некоторые документы — узкосемейного содержания. Должны были быть… Хотя когда я с ним общался, мне часто казалось, что он вообще не подозревает об их существовании… Я считал, что он просто старый маразматик или это результат его патологически неприязненного отношения ко мне…

— Получается, его подменили дважды? Тогда, в 1935-м, и совсем недавно — неделю назад? — решился на всякий случай уточнить Прошкин.

Корнев авторитетно кивнул, а Саша тихо всхлипнул с каким-то безнадежно утвердительным оттенком. Да так жалостно, что Прошкин уже хотел ляпнуть: мол, он слышал разговор о том, что Баев законный ребенок, и документы об этом действительно где-то есть. Но воздержался: поди теперь пойми, кто разговаривал. Дважды подмененный фон Штерн и какой-то бородатый мужик, который даже собственного имени-отчества не знает! Что в том разговоре было правдой, а что ложью — кто разберется? Прежде чем делиться своими знаниями, Прошкин решил внести окончательную ясность:

— Но если фон Штерна подменили еще тогда, зачем же его было менять еще раз? Тем более устранять? Ведь он колоритный дедок: высокий, худой, язык китайский знает, крепкий вполне; похожего еще попробуй найти…

Баев развел руками и с надеждой воззрился на Корнева. Тот откашлялся и начал поучать молодых коллег:

— Тут, знаете, Пинкертоном быть не требуется, чтобы понять. У фон Штерна что имелось? Золото? Бриллианты? Которые любой урка сможет сдать в Торгсин, продать знакомой скупщице или просадить в картишки? Нет, какие-то раритеты, которые даже оценить могут лишь несколько специалистов, а купить — самый ограниченный круг лиц. Купят такой раритет у случайного человека, даже если он знает, кому предложить? Да ни в жизни! А у самого владельца, конечно, купят, без всяких колебаний. Вот подставное лицо, выдавая себя за фон Штерна, и должно было эти ценности спокойно и размеренно реализовать…

Баев расстегнул верхнюю пуговичку на гимнастерке и несколько раз глубоко вздохнул, потом снова обратился к Корневу, практически повторив вопрос Прошкина:

— Я не буду спорить с этой версией. Она выглядит вполне логично. Просто хочу понять: если это так, зачем было того, подставного, персонажа топить и заменять еще раз?

Корнев, то ли от жары, то ли за неимением удовлетворительного ответа, вытер своим клетчатым платком вспотевший лоб:

— Надо осмотреть жилище вашего покойного родственника. И выяснить на месте. Возможно, мы сможем сделать окончательные выводы, опираясь на то, какие ценности были похищены, а может, найдем ваши драгоценные документы — или что там вы ищете…

Баев пожал плечами, то ли соглашаясь, то ли просто недоумевая, отвернулся от окна и сообщил, растерянно улыбнувшись:

— Субботский приехал.

Прошкин радостно кинулся к окну: действительно, из казенного автомобиля вытаскивали скромные пожитки Лешка Субботский и еще какой-то человек — высокий, худой и рано полысевший, с небольшими аккуратными усиками.

Корнев тоже заулыбался, готовясь продемонстрировать хозяйское радушие, дал секретарше указание приготовить чай «в широком смысле» и послал дежурного отыскать Ульхта: как-никак, «бледный» продолжал быть официальным руководителем группы.

— Вот и мы! Со мной товарищи Корнев и Прошкин знакомы, потому возьму на себя смелость представить товарища Борменталя, — весело улыбающийся Субботский решительно ткнул большим пальцем в высокого и лысого гражданина с усиками.

— Генриха Францевича? — спросил Прошкин, не понимая, что же происходит.

— Ивана Арнольдовича? — вмешался Баев, собирая со столешницы свои почти просохшие белые платки.

— Специалиста по культам и ритуалам? — поморщился от предвкушения скандала Корнев.

Гражданин с усиками вздохнул, извлек из внутреннего кармана и протянул Корневу паспорт, командировочное удостоверение и еще какие-то документы:

— Георгий Владимирович. Профессор кафедры психиатрии Петербургского… точнее, Ленинградского медицинского института. Специалист по культам и ритуалам у нас товарищ Субботский.

Корнев бегло просмотрел документы и обратился к вновь прибывшим:

— Вы, товарищи, перекусите пока, отдохните, а мы завершим производственное совещание… — и едва гости закрыли дверь, рявкнул в трубку внутреннего телефона: — Где Ульхт? Ищите — чтоб через три минуты передо мной стоял! Всё!

Потом Корнев сунул Баеву документы Борменталя и с громким стуком поставил перед ним «вертушку» — телефон правительственной связи. Баев понял намек с поразившей Прошкина быстротой. Снял трубки и затараторил:

— Два десять. Узнавать уже пора… Да, он самый, Александр Дмитриевич. Сергей Никифорович, здравствуйте, да, Саша.

Прошкин догадался, что Баев беседует не с кем иным, как с товарищем Кругловым, начальником отдела кадров всего НКВД, совершенно как с каким-нибудь близким родственником или приятелем.

— Нет, что вы, я уже нормально чувствую себя, да, спокоен за выяснение обстоятельств, товарищ Корнев очень компетентный руководитель, да, да, спасибо. Работой доволен, но люди! Прескверные, вы правы, где теперь нормальных-то взять? Один Борменталь этот чего стоит с мерзкой бороденкой… Как с усами? Что, прямо на столе лежит его личное дело? Да, уже тут. Быстро доехал — раз вчера только командировали. Наверно, даже побриться не успел. Вы мне его имя-отчество не подскажете? Георгий Владимирович? Такое незапоминающееся. Нет, вашему авторитету вполне доверяю. Да, конечно, со спокойной душой идите в отпуск. Да, присмотрю, чтобы без кумовства, неужели прямо у него на курсе учились? Да и товарищ Корнев кумовства не допустит, он такой строгий руководитель, мало ли кто у кого учился. А далеко едете, Сергей Никифорович? В Пятигорск? Да, там очень хороший санаторий, если Глеб Романович Щегловский, их старший лечащий, еще работает, смело к нему обращайтесь, очень грамотный доктор, да, сейчас расскажу, — и Баев принялся живописать прелести пятигорских оздоровительных процедур, диктовать названия источников, пояснять сравнительные достоинства тамошних врачей, иллюстрируя рассказ примерами болезней и исцелений как самого Деева, так и других авторитетных военачальников и партийцев. Должно быть, товарищ Круглов к концу этого диалога уже совершенно забыл, о чем говорил с ним Саша минуту назад.

Изложить суть диалога Корневу Баев уже не успел, впрочем, и так было понятно, что нынешний усатый доктор Борменталь как раз и есть подлинный. А откуда возник его предшественник, следует еще выяснить… В кабинет постучал и робко засунул бритую голову дежурный — сержант Вяткин — и, съежившись в ожидании начальственного гнева, пролепетал:

— Владимир Митрофанович, мы там товарища Ульхта нашли… Так он прилег там, отдохнуть… Ну мы вот не знаем: нам его будить или не надо…

Корнев резко встал из-за стола, его лицо и шея мгновенно залились красной краской:

— Хорошо начальство у нас умное: психиатра нам прислало! Самое время. Не НКВД, военизированное подразделение, та же армия, считай, а дурдом какой-то! Богадельня, мать ее! Один в слезах и соплях чуть не утоп, каплями отпаивали, как девку на выданье, у которой жених убег, другому ведьмы мерещатся повсюду, а третий среди рабочего дня отдохнуть, видите ли, прилег! Это где же наш бледный товарищ так переутомился? Он, может, вагоны разгружал всю ночь? Или лес валил? Так мы его трудоустроим лес валить годков на десять за такие выдающиеся успехи в работе! Веди, — Корнев толкнул в плечо не на шутку испуганного дежурного, тот засеменил к расположенным в нижнем этаже камерам, за ним прошествовали Корнев в сопровождении Баева и Прошкина, горевших желанием присутствовать при сцене примерного наказания Ульхта.

Дежурный остановился перед дверью самой дальней камеры. Эта камера традиционно считалась резервной, и ключ от нее был только у самого Корнева. Как правило, в ней находились, во избежание последующих слухов и недоразумений, особо сановные узники, судьба которых еще не была решена окончательно на высоком руководящем уровне.

— Ну? — нетерпеливо обратился к дежурному Корнев.

— Так загляните сами, товарищ Корнев, — дежурный безнадежно кивнул на глазок.

— И зачем вы его там заперли? Кто вам такое распоряжение дал? — поинтересовался Корнев, заглянув в глазок.

— Да как же мы могли бы запереть его… У нас же, Владимир Митрофанович, и ключа нету… Мы думали, что это вы… — сказал дежурный и, натолкнувшись на гневный взгляд начальника, попытался исправиться: — А может, это он сам как-то там прилег и закрылся? Чтобы не мешали…

Ставший еще более красным от неудержимых эмоций, бормоча под нос витиеватые ругательства в адрес тупых сотрудников и совершенно невменяемого коллеги Ульхта, Корнев нашел на связке нужный ключ и наконец отпер камеру…

Покрытый бесцветными волосами затылок Ульхта хорошо просматривался на фоне серой заплесневелой стены. Ульхт лежал на узкой тюремной койке, отвернувшись, завернутый в невесть откуда взявшееся в камере добротное верблюжье одеяло. Корнев в два шага оказался рядом и резко сдернул одеяло. Прошкин громко сглотнул, чтобы не открыть рот от изумления. Ульхт был одет единственно в иностранные белые подштанники, его же положение на боку, лицом к стене, было надежно зафиксировано. Иными словами, он был крепко привязан в трех местах: за щиколотки, в районе локтей и за плечи — к металлическим прутьям тюремной койки кожаными ремнями, а на его спине чем-то темно-красным (Прошкину не хотелось без медицинской экспертизы делать скоропалительные выводы) был нарисован таинственный знак вроде метлы из трех палочек, прикрепленной к длинной ручке и опущенной вниз. Ульхт не подавал ни малейших признаков жизни.

— Зови врача, нет, лучше этого, Борменталя, там усатый такой тип сидит у меня в приемной, — как-то враз побледнев, совершенно безнадежно скомандовал Корнев дежурному.

Баев тихо подошел к койке и поискал пульс на шее Ульхта.

— Он жив, пульс есть, только очень слабый, вообще, состояние похоже на кому… Отец в коме три месяца пролежал… Я не вижу признаков телесных повреждений… Конечно, надо его отвязать…

Подоспевший Борменталь помог Баеву споро отстегнуть ремни и уложить тело на одеяло, после чего подтвердил, что Ульхт жив и действительно находится в коматозном состоянии. Но ни причин, ни последствий его нынешнего жалкого положения указать «без дополнительного медицинского обследования» не смог. На груди Ульхта был такой же знак, как и на спине. Безусловно, знак был нарисован кровью. Такие же знаки были изображены и на ступнях и ладонях несчастного.

— Это руна Тотен. Перевернутое изображение руны Альгиз. Называется руной смерти. Ее писали рядом с именами усопших, — внес свою лепту в анализ происшествия Субботский, прибежавший в подвал вместе с Борменталем. — Предполагаю, ее можно использовать в магических целях, чтобы вызвать смерть человека…

— Еще один энтузиаст магических действий на мою голову — мало мне Прошкина было! — болезненно поморщился Корнев. — Давайте, товарищи, ближе к реальности! Мы все-таки на государственной службе находимся! А не какие-нибудь пионеры в летнем лагере, чтобы у костра байки про оборотней рассказывать!..

При упоминании пионеров Субботский оживился, и его глаза полыхнули огнем искреннего энтузиазма:

— У меня, знаете, Владимир Митрофанович, есть концепция насчет этих пионерских сборищ… Не самая, к сожалению, популярная. Мне недавно посчастливилось: просматривал одну необычную книгу, называется «Тимур и его команда», некий Гайдар написал… Так, по-моему, эта книга на самом деле просто инструкция какая-то для молодежи по созданию тайного общества или организации…

— Масонской ложи, — шепотом выдохнул все еще перепуганный Прошкин, который описанной Субботским книги в глаза не видел и мрачный вывод сделал исключительно из слов приятеля и еще не развеявшихся собственных впечатлений от разговора с отцом Феофаном.

— Как приятно, что наши советские компетентные органы не остаются в стороне и разделяют мою точку зрения, я просто не рискнул сказать вслух: именно, отделения масонской ложи! — радостно зачастил Субботский.

Корнев только отмахнулся:

— А про Буратино книжка для кого инструкция? Для столяров-краснодеревщиков? А может, для каких алхимиков доморощенных, как в сарае гомункулуса вывести?

Хороший отец, Корнев был осведомлен о тенденциях детской литературы куда лучше холостяков Прошкина и Субботского; и совершенно не имевшие представления о сказке про Буратино приятели не стали вступать в спор с начальством. Корнев продолжал, с нотками безнадежности в голосе:

— Умного учить — что мертвого лечить… Вернемся из метафизических дебрей к нашим реальным мертвецам. Вы, товарищ Борменталь, отправляйтесь с трупом… то есть… — Корнев осекся: все-таки Ульхт был еще скорее жив, чем мертв, — то есть с пострадавшим, или, правильнее сказать, — заболевшим… в нашу больницу областную, я сейчас позвоню, предупрежу руководство, чтобы вам всемерное содействие оказали. А мы с вами, товарищи, поедем, осмотрим дом этого фон Штерна. Урожайный у нас день сегодня на покойников… — сказал Корнев и добавил на ухо Прошкину: — Зайди к дежурному телеграфисту, пусть в ориентировке Борменталя на неустановленное лицо заменят, попытаются по описанию личность определить и добавят: особо опасен, при задержании может оказать вооруженное сопротивление…

В доме фон Штерна царил идеальный порядок. К удивлению Прошкина, на месте разбитых Баевым песочных часов стояли новые — точь-в-точь такие же! Значит, искать тут уже нечего: слишком поздно, грустно подумал Прошкин. Баев, сделав тот же вывод, просто сел на диван и отрешенно наблюдал за происходящим.

Пока Субботский и Корнев с завидным профессионализмом и педантичностью вытряхивали на пол ящики комода, открывали шкафы, перелистывали книги и снимали со стен фотографии, Прошкин, отчасти чтобы скоротать время, да и просто чтобы не мозолить глаза раздраженному начальнику, поплелся в ванную, изобразив, будто хочет помыть выпачканные в пыли руки…

В старинной туалетной комнате с мраморными полом и стенами, отделанной в стиле ампир, красовалась бронзовая ванна на львиных лапах; над не менее фундаментальным умывальником размещалось изысканное зеркало в сложной лепной раме. Прошкин включил воду, удобно присел на край ванны и закурил папироску, аккуратно стряхивая пепел в сливное отверстие раковины. Первый раз за день он хоть что-то делал с удовольствием!

Докурив, Прошкин решил побрызгать на лицо водой — для натуральности, мельком взглянул в зеркало и вздрогнул: прямо за его спиной висел и чуть заметно покачивался повешенный, с черным мешком на голове. Прошкин молниеносно оглянулся, но нет: за его спиной, в двух шагах, была только стена, покрытая местами надтреснутыми мраморными плитками серого цвета. Прошкин несколько раз глубоко вздохнул. Пытаясь унять сердцебиение, действительно плеснул водой на разгоряченное лицо и медленно, осторожно взглянул в зеркало еще раз. Тело висело и слегка покачивалось — где-то там, метрах в трех, во внутренней зеркальной реальности. Прошкин поплевал через левое плечо, но зловещее неумолимое видение и не думало исчезать. Вот он, результат чрезмерного общения со служителями культа!..

Прошкин крепко зажмурился и выскочил из ванной, стараясь не оглядываться на зеркало. Но тут же остановился у стены коридора: позорище! Он, представитель руководящего состава НКВД, пытается убежать от зеркала! А ведь прекрасно знает, что мир материален, реальность объективна, а он, Прошкин, вменяемый, совершенно нормальный гражданин с крепкими нервами! Несколько успокоившись от этой мысли, он расположился у стены поудобнее, в углублении между громоздким шкафом и выступом стены, чтобы взглянуть на зеркало издали — под другим углом…

Эксперименту воспрепятствовал товарищ Корнев, решительно проследовавший в ванную прямо перед носом у вынужденного затаиться Прошкина. Через минуту начальник выскочил наружу, роняя с мокрых рук капли воды и бормоча себе под нос крепкие ругательства. Значит, и ему привиделся висельник, вынужден был констатировать Прошкин.

С научным экспериментом Николаю Павловичу сегодня явно не везло: не успел он выбрать новый угол осмотра, как снова пришлось скрыться в нишу — у самой двери ванной, как всегда бесшумно, материализовался товарищ Баев.

Прошкин просто губу закусил, чтобы не хихикнуть, предвкушая, как впечатлительный и истеричный Саша вылетит из ванной с воплями и причитаниями! Но увы и ах: из ванной донесся только звон разбитого стекла, а через пару минут вышел Баев — изрядно побледневший, но совершенно спокойный, обматывая ладонь крахмальным носовым платком.

Что же это такое происходит на белом свете? Прошкин сгорал от любопытства и снова заглянул в ванную, едва Баев скрылся за дверями гостиной.

Зеркало было разбито, а за ним, как оказалось, располагалась довольно объемистая и уже совершенно пустая ниша. На торчащих из рамы осколках все еще горели алые капельки крови: Саша оцарапался, когда разбивал зеркало. Значит, мистическое зеркальное послание наконец-то дошло до адресата. Только что же было в нише, так и осталось загадкой, во всяком случае для Прошкина, ведь выходил Баев, как и зашел, с совершенно пустыми руками!

Прошкин вздохнул, на всякий случай мысленно перекрестился и для порядка заглянул в нишу. Там было полно пыли и паутины, похоже, что ниша пустовала много лет: никаких следов от предметов на ее пыльном полу не наблюдалось…

Прошкин вздохнул еще раз — особого желания у него не было, но он все же снял с изящного медного крюка полотенце и стал елозить им по пыльным внутренностям ниши со смутной, почти неосознанной надеждой, объяснить которую он сам рационально не смог бы. Действительно, через несколько секунд внутри раздался какой-то не то всхлип, не то скрип, и пол медленно поплыл куда-то вниз прямо из-под ног. Прошкин громко заорал от неожиданности и ухватился за край прочной старинной ванны, чтобы не свалиться в разверзшуюся прямо под ним бездну…

Так Прошкин столкнулся с одной философской концепцией в действии. Нет, придумал эту концепцию, конечно, не сам Прошкин. Авторство безраздельно принадлежало Алексею Субботскому. Леша не разделял общепринятой трактовки понятия кармы и в качестве альтернативы разработал свою собственную. Простую и доступную для населения, а потому более приемлемую в целях атеистической пропаганды. Сводилась она к следующему. Никакого переселения душ, понятно, нету. Зато есть у людей некие внутренние проблемы, из-за которых они постоянно попадают в удручающе похожие обстоятельства и однообразные ситуации. Избавить граждан от таких проблем можно средствами передовой советской психологии. Самое время Прошкину полюбопытствовать у товарища Субботского, что это за средства такие, и поскорее ими воспользоваться. А то что-то повторяться ситуации стали с угрожающей частотой.

Прошкин опять, так же как и пару дней назад, лежал на старинном кожаном диване в гостиной фон Штерна, голова его раскалывалась, тело ныло во множестве мест от тупой боли, а заботливый Саша Баев, как и в прошлый раз, опытной рукой прикладывал ко лбу страдающего Прошкина изрядный кусок льда, обернутый в столовую салфетку. Изменились только действующие лица у массивного дубового стола: теперь там, где чаевничали лже-Борменталь и человек-похожий-на-фон-Штерна, расположились Субботский и Корнев. Субботский кухонным полотенцем протирал от пыли огромный, словно склеенный из латунных чешуек, глобус, а Корнев осуждающе качал головой и мягко журил Прошкина:

— Ох, Николай, ну что ты за человек такой? Все от энтузиазма твоего неуемного! Разве ж так можно? А если б ты убился? Что бы мы сейчас руководству докладывали? Дался он тебе! Висел себе и висел…

— Кто висел? — живо поинтересовался Субботский — единственный из присутствующих, избежавший контакта со странным оптическим явлением в ванной комнате.

На вопрос поспешно отреагировал Баев:

— Не кто, а что. Правильно, товарищ Корнев? Поясню мысль. Товарищ Корнев хотел сказать, что Николай Павлович разбил по каким-то причинам в ванной зеркало и в результате обнаружил тайник и рычаг…

— Действительно, именно это я имел в виду! — так же поспешно согласился Корнев.

Ну и дела! Послушать Баева, так оказывается, это он, Прошкин, зеркало разбил. Баев, вероятно, чтобы предотвратить протест со стороны своего невольного пациента, обернул салфеткой новый кусок льда и с удвоенным радением стал прикладывать его ко лбу Прошкина. Тот тихо застонал: что-то больно царапнуло по лицу… На изящном Сашином пальце красовался тот самый перстень с черным камнем. Камень оказался перевернут вниз и именно поэтому оцарапал Прошкина. Сам перстень был предусмотрительно прикрыт белым носовым платком, которым Саша обернул ладонь. Вот, значит, какой сувенир дожидался своего хозяина в нише за зеркалом под охраной висельника. Обнародовать этот случайно обнаруженный факт, как и спорить по поводу того, кто и зачем разбил несчастное зеркало, Прошкин поостерегся, тяжело вздохнул и, пользуясь правами больного, прикрыл глаза. С него и так хватит приключений на сегодня.

Тут надо пояснить, что никакая бездна под ногами у Прошкина не разверзлась. Наверное, просто потому, что нет такого понятия — «бездна»— в советской науке. Зато под воздействием хитрого рычажного механизма сдвинулась в сторону громоздкая каменная плита, служившая полом ванной комнаты и потолком обширного подвала. Вообще-то, в подвал из ванной вела крутая каменная лестница с высокими ступенями, которые Прошкин и пересчитал различными частями тела, когда свалился вниз, не удержавшись за скользкий край ванны. Именно в результате этого экстравагантного короткого путешествия к тайнам фон Штерна Прошкин снова отлеживался на кожаном диване и тихо постанывал от забот Саши Баева.

В подвале хранились самые драгоценные сокровища фон Штерна — дюжина глобусов. Субботский уже после беглого осмотра пришел в полный восторг и уверял, что глобусы представляют значительную научную ценность, произведены в разное время и в разных странах, все — весьма старинные. Он даже поторопился вытащить в гостиную самые необычные, чтобы как можно скорее дать уникальным находкам полное научное описание.

Помимо глобусов в подвале помещалась целая лаборатория: перегонные кубы, пробирки, реторты, горелки, разноцветные стеклянные сосуды затейливой формы с притертыми пробками, пара каких-то ненастоящих и оттого особенно изящных строительных отвесов, крошечные весы, мерные стаканчики, старинные змеевики, лейки и еще множество всяких приспособлений, названий которых Прошкин не знал. Надо полагать, покойный фон Штерн коллекционировал не только глобусы, но и всяческий алхимический инструментарий. А может, и не только коллекционировал, но еще и использовал — во всяком случае, в самом центре подвала обнаружилась порядочная куча золы, благодаря которой по приземлении Прошкин отделался лишь синяками да общим испугом. Конечно, вклад в науку, покоившийся в подвале, того стоил.

Владимир Митрофанович Корнев был коммунист с большим, еще дореволюционным, стажем. Проверенный борец за чистоту партийных рядов. Человек нрава строгого, но справедливого, уважаемый подчиненными и угодный начальству. Но даже у этого замечательного человека было одно патологическое пристрастие. Даже не пристрастие, а скорее, как сказали бы в империалистической Британии, хобби. Товарищ Корнев, с детских лет мечтавший стать сыщиком, имел неудержимую тягу к проведению «служебных расследований». Подобные мероприятия проводились в Н-ском НКВД по малейшему поводу, а порой и без такового именно для того, чтобы этот самый повод выявить. Единственное, что утешало участников таких изысканий, так это то, что преследовали они в первую очередь благородную цель установления истины, а уж только потом — придания ей официального статуса. Именно в отсутствии бюрократической процедуры и состояло, по стойкому убеждению Корнева, различие между расследованием формальным и «служебным». Конечно, после появления «нового» доктора Борменталя и исчезновения его коварного лжепредшественника служебное расследование стало просто неизбежным.

За стенами Управления, привычно оберегавшими тихую прохладу, воздух неумолимо таял от жары. Но природным факторам не под силу было подавить трудовой энтузиазм товарища Баева: он стоял на коленях около лаза и при помощи рулетки споро делал замеры, высоко закатав рукава гимнастерки. Результаты Саша старательно записывал в свой роскошный кожаный блокнот иностранной самопишущей ручкой с золотым пером. До встречи с Баевым неприхотливому Прошкину не приходилось наблюдать человека, окруженного таким значительным количеством бытовых предметов иностранного производства, да и просто дорогих вещей. Интересно, какие у него часы? Не иначе золотые. Но часов на руке у Баева не было. Никаких. Зато при внимательном разглядывании этих непривычно ухоженных голых рук Прошкин увидал татуировку. Куда-то под закатанный рукав, обвив несколько раз предплечье, убегала черная змейка. При ближайшем рассмотрении змейка оказалась вовсе не ползучим гадом, а витиеватой плотной надписью, сделанной арабской вязью…

Рассматривать дальше Прошкину было уже неудобно: он и Корнев как раз подошли к Баеву на критически близкое расстояние, и тактичный Корнев предупредительно кашлянул. Баев встал и выжидательно воззрился на коллег.

— Вы, Александр Дмитриевич, на нас зла не держите! — примирительно начал Корнев. — Мы тоже в своем роде люди подневольные, и не всякая инициатива от нас непосредственно исходит. Потом, ведь мы исключительно о вашем благе печемся…

Баев иронично взметнул бровь и парировал:

— У вас, Владимир Митрофанович, предметов для забот и без моего блага предостаточно. Например, навестили бы нашего прихворнувшего коллегу Ульхта в лазарете — пока он еще жив! Или хотя бы Николая Павловича туда отправили как председателя профкома.

В подтверждение актуальности такого похода Саша полез в карман и продемонстрировал аккуратно завернутые в белый носовой платочек несколько волокон, происходивших, похоже, из верблюжьего одеяла, которым был укрыт Ульхт в камере, и среднего размера костяную пуговицу, напоминавшую о заграничном плаще того же Ульхта. Без сомнений, все это добро Саша извлек из лаза. Значит, получается, что Ульхта пропихнули в лаз уже в коме, обернутого в одеяло? А до этого он сам, в плаще, тем же путем в здание пробирался? Но зачем ему такая конспирация? У него ведь был вполне официальный пропуск. Прошкин старательно наморщил лоб, но решения этого ребуса так и не нашел.

Корнев осуждающе начал:

— Знаете, Александр Дмитриевич, нам, простым советским людям, не понять, что движет человеком, который долгие годы прожил в логове империализма, да еще и содержал такой рассадник разврата, как варьете. К чему, кроме потери здорового рассудка, могут привести эти канканы и рулетки? Да и кокаином коллега Ульхт злоупотреблял… Вот его сознание и замутилось. Выразилось это в навязчивом страхе холода, он закутался в плащ, да еще и нес в здание одеяло, через главный вход его с таким громоздким свертком не пустили, тут он и пролез через предварительно вырытый им же лаз, потом улегся в камере, а его психическое расстройство повлекло физические недомогания… Думаю, так и следует доложить. История, конечно, скверная, но объяснимая — замалчивать ее мы не вправе, но и раздувать ее нам, как сознательным людям, совершенно нет нужды. Тем более что такое развитие событий очень многие вопросы снимает с повестки дня, если, конечно, вы не против…

Баев, соображавший куда быстрее Прошкина, понимающе ухмыльнулся:

— То есть некоторый фантом, который мы все трое принимали за какого-то Генриха Францевича… Этот фантом, как показало наше домашнее следствие, не оставил после себя никаких вещественных подтверждений своего существования, привиделся исключительно коллеге Ульхту, и то говорить об этом можно только в случае, если он придет в себя и поведает миру о своих галлюцинациях!

— Приятно, что вы разделяете нашу точку зрения, — без большой уверенности пробормотал Корнев, в который раз вытер потное лицо серым платком и уже с нажимом добавил: — Я, Александр Дмитриевич, в самом деле, обеспокоен всем, что произошло, особенно смертью вашего родственника фон Штерна, и искренне хочу в этой ситуации разобраться. А пока разберусь — уж не взыщите, будете с Борменталем соседствовать. Всё мне спокойнее на душе. А может, и не только мне. Я распоряжусь, чтобы начхоз раскладушку к вам доставил…

Баев безнадежно махнул рукой и многообещающе хлюпнул носом:

— Пойду рыдать…

— Не смею препятствовать! — Корнев улыбнулся уже почти искренне и услужливо протянул Саше крахмальный беленький платочек, который извлек из воздуха, словно фокусник.

Пока Баев разглядывал платочек, Прошкин неожиданно для самого себя сказал:

— А вы, Александр Дмитриевич, если уж совсем тоскливо станет, ко мне в гости заглядывайте…

— Всенепременнейше! — Саша артистично помахал присутствующим новым платочком и удалился.

Печальный силуэт Баева еще не успел растаять в слоистом жарком воздухе, а Прошкин и Корнев уже потягивали относительно холодное пиво, расположившись в загаженном, зато далеком от сторонних ушей скверике у речушки.

— Устал я от этой истории, Коля, — откровенничал Корнев. — Вот не поверишь — ночей не сплю. А если и сплю — утопленников вижу. Или гробы. Или кладбища. Поднимаюсь — и на службу еду, чтобы времени не терять попусту. Ведь все одно не сплю! Аппетит потерял совершенно. Капли принимаю для успокоения нервной системы! Да толку от них никакого. Как и от докторов наших…

Прошкин спал как сурок, сны видел только по праздникам, о бессоннице даже понятия не имел и прекрасно знал, что лечебные капли Корнев разводит исключительно полстаканом медицинского спирта, но начальнику льстиво посочувствовал:

— Это все переутомление. Разве ж можно так себя истязать! Вы ведь, Владимир Митрофанович, всю область на себе тащите! Да еще и с группой этой колотитесь день и ночь. И никакой мелочи не упустите даже! С заключением этим, наверно, ворох бумаг перелопатили…

Корнев от такого заявления поперхнулся пивом, закашлялся, вытер губы все тем же серым платком:

— Ох, Николаша! Ведь работаешь ты в органах с двадцатого года, уже и в Академии отучился, и про гипноз в журналах читаешь, а ногтем ковырни — дурак дураком! Не видел я никакого заключения! Ну сам подумай: откуда бы ему у меня взяться?

Прошкин совершенно опешил и теперь смотрел на начальника как баран на новые ворота, пытаясь осмыслить его сложную логику.

— Ну сам посуди, — объяснял Корнев, — ведь этот змей Баев слова в простоте не скажет. Тем более по начальственным кабинетам просто так не побежит. А тут на тебе — самого Буденного за лампасы ухватил и клянчит холодильный вагон. Втемяшилось ему, видите ли, героического папашу непременно в Н. похоронить. Да еще при том, что в середине апреля дело было, а апрель в этом году очень холодный выдался.

Прошкин охотно согласился:

— Верно, двенадцатого числа снег шел — я такого холодного апреля даже и не припомню…

— Так вот. С чего бы Александру Дмитриевичу, прогрессивному молодому человеку, который даже орехи колет иностранными щипчиками, с чего бы ему тело не кремировать, как это принято в Европе, и не привезти сюда скромную урну с прахом в самом обычном поезде? А самому, после скромных похорон, исхлопотать должность в консульстве или дипломатической миссии и пить коктейль «Маргарита» где-нибудь в Ницце? Ну, конечно, если последней волей его названого папаши были именно похороны в Н. Ан нет — ему зачем-то еще и холодильный вагон потребовался. Да еще и неодолимая семейная любовь к постороннему старичку, которого он видел от силы три раза в своей жизни…

— Как же такое может быть? — засомневался Прошкин. — Я вот думал, что Деев чуть ли не на руках у Саши умер… А сейчас получается, что товарищ Баев не знает ни когда, ни от чего умер его отец?

— Усыновитель, — уточнил педантичный Корнев и, пошарив в необъятных недрах карманов, извлек порядком измятый бланк телеграммы.

Телеграмма адресовалась Баеву, извещала его о внезапной кончине Деева и была направлена главным врачом госпиталя, где тот проходил лечение, в город Брюссель. То есть получалось, что Саша о смерти комдива узнал в зарубежной командировке. Хотя и был он вдали от Родины всего-то несколько дней…

— История эта, Прошкин, мне с самого начала не нравилась. И с каждым днем оказывается все более и более скверной. Слушай, как по моему сугубо личному мнению все это обстояло; если с чем не согласен будешь или припомнишь чего-нибудь, что я запамятовал, — подскажешь. Так вот. Деев действительно болел. Чем и насколько тяжело — сложно сказать.

— Врачи говорили, совсем не жилец был: даже лекарства народные, мол, на такого больного тратить жалко, — напомнил Прошкин.

— Но его упорно продолжают лечить: и специалисты лучшие его пользуют, и дорогущие лекарства в него килограммами пихают. Кто этот процесс инициирует и поддерживает? Баев. И спроси — с чего это Баеву, если он так вот сильно папаше выздоровления желает, самому не поступить учиться на врача? Тогда понятно было бы, отчего он день и ночь в больнице пропадает. Но нет. Он что-то там такое время от времени учит, вроде как в дипломаты готовится, но из НКВД не увольняется, единственно должности меняет, ходит только в форме, наганами увешанный. И во сне даже револьвер под подушку вместо книжки кладет. А уж от Деева практически не отходит. И еду его на язык пробует, и постельное белье обнюхивает, как наша овчарка… Я думаю, это потому, что он Деева буквально стерег. Действительно, как сторожевая собака. Да вот, судьба — индейка, не уберег в итоге…

— Да чего ему было опасаться — в госпитале? — снова удивился Прошкин.

— Что Деев раньше времени умрет. И что-то важное то ли сказать, то ли сделать не успеет. А умереть он мог от двух причин: от отсутствия необходимого систематического лечения или же от физического устранения. Я думаю, будь Деев действительно так уж плох, Баев не рискнул бы по Брюсселям раскатывать — сам знаешь, парень он ответственный и терпеливый. Да и то, что Баев кинулся причину смерти Деева выяснять, тоже косвенно мою мысль, что смерть комдива не от естественной причины наступила, подтверждает. Вот и попросил он холодильный вагон, чтобы сохранить тело и, подальше от столичной суеты и тамошнего доносительства, организовать вскрытие, уточнить причину и дату смерти. Я думаю, он рассчитывал на помощь местного аборигена — своего родственничка фон Штерна. То ли фон Штерн ему в такой помощи отказал, то ли по причине недостатка информированности этого патриарха об их семейных делах, но Баев понял, что с его престарелым родственничком тоже что-то не в порядке. Но решил убедиться. И потащил тебя, — Корнев по-отечески отвесил Прошкину подзатыльник, — наивного дурня, разгуливать по кладбищу — в бинокль смотреть на дедушкины апартаменты. Не думал ты, Николай, почему бы Баеву самому на такую прогулку не отправиться? Он кладбищ не боится: ты его сам у могилы отца… приемного в гордом одиночестве наблюдал! Да и на зрение он не жалуется пока что: вон, в тире нашем все мишени разнес — менять уже невмоготу!

Прошкин виновато потупился. Думать он, конечно, думал, но ничего толкового придумать так и не смог. И Корнев продолжил поучать молодого коллегу:

— Да потому, Коля, что ожидал он в доме фон Штерна труп этого видного ученого обнаружить и хотел, чтобы в этой безрадостной ситуации был с ним честный, незаинтересованный очевидец! Который будет наивно голубыми глазами — вот как ты — хлопать и повторять на следствии: мы вместе туда вошли и нашли тело. Но тела не было. Фон Штерн пил чай, живой и здоровый. Вот поэтому-то Баев и впал в такую истерику. Думаю, что он рассчитывал какое-то время отсидеться в тихом и спокойном Н., обустроил жилище так, что таракан бесшумно не проползет, хотел с дедушкой о семейных секретах подискутировать или просто втихомолку из семейного гнезда какие-то крайне важные для него документы экспроприировать. Но его идиллический план порушил некий Генрих Францевич или кто уж он там был… Одно меня, Прошкин, в этом раскладе радует. То, что контроля за самим Баевым здесь больше, чем в той же Москве. Да и шансов у него здесь попасть под трамвай или выпасть из окна куда как меньше… Сейчас ему действительно есть чего бояться. Ведь подумай, Коля, до чего складно получилось бы: эмоционально неуравновешенный субъект застрелился из табельного пистолета после смерти любимого отца и внезапной кончины дедушки. Я просто других вариантов Баева, пока он у нас в Н. гостит, угробить так, чтобы это хоть немного на несчастный случай походило, не вижу! А отвечать за такой случай — сам понимаешь — нам! И лично у меня желания такой ответ держать — честно скажу — ни-ка-ко-го…

Прошкина от описанных перспектив прошиб холодный пот. Он с щемящим чувством вспомнил старые добрые денечки, когда его заботы исчерпывались только борьбой с ушлыми коллегами-интриганами, безграмотными колдовками, ленивыми попиками, образованными троцкистами, разносторонними уклонистами да деятельными вредителями, а мир был прост, понятен и прекрасен, как спелое яблоко. Тогда Прошкина еще не мучили чужие тайны, которые невозможно доверить даже собственному начальнику.

Прошкин тяжело вздохнул. За такие чужие секреты как бы с ним самим беды не приключилось…

— Да будь моя воля, — продолжал сетовать Корнев, — я бы у него пистолет вообще отобрал, даром что он майор, да самого запер для надежности в камере, а ключ тебе на шею повесил!

Прошкин мало обрадовался такому внезапному доверию руководства и даже позволил себе усомниться в эффективности подобного подхода:

— А ведь Ульхта как раз в камере нашли… Замкнутого…

— Мы когда, Николай, в той камере замки меняли? — строго посмотрел на Прошкина шеф.

— Так зачем нам их менять? Они ж крепкие, еще со времен царизма остались — от монастыря. Тем более ключ всего один был… — Прошкин осекся.

— У нас — один. А всего сколько их при царизме сделали, ключей этих? Может, добрый десяток! Может, такой же у фон Штерна с тех достопамятных времен завалялся. Вот и попал в нехорошие руки Генриха, который этот спектакль и устроил, чтобы психологическое давление оказать на такие вот, — разомлевший от пива Корнев легонько постучал Прошкина по лбу, — идеологически нестойкие умы! — убрал руку и тут же посочувствовал Прошкину: — Ты, Николай, тоже что-то бледный и потный весь… Так ведь и до болезни не далеко. А все болезни, как известно, от нервов. А нервы от чего?

Прошкин пожал плечами — он мог только предположить, что нервы от природы, но обнародовать такой безыдейный вывод поостерегся.

— Оттого, Прошкин, что нет у тебя личной жизни, — подытожил Корнев.

— За работой некогда ведь! Да и война начнется не сегодня-завтра… — попытался оправдаться Прошкин, польщенный заботой начальника.

— Я тебе, Прошкин, на выходные отпуск дам, — повеселев, предложил Корнев, — специально, чтобы ты с девчонками познакомился, в кино или в клуб сходил. Выбор супруги — это же вопрос стратегический! Не только для тебя лично — для Управления нашего, потому что ты, Прошкин, как коммунист и ответственный работник, себе уже не принадлежишь! Да и парень ты у нас видный, при должности — тебе надо не с вертихвостками знакомиться, а с серьезными, ответственными девушками. Докторшами, инженершами — кто по партийной линии выдвинулся, например, или с теми же нотариусами-архивариусами. Ведь должно же быть где-то заключение о смерти Деева? Хотя бы копия, или упоминание, или даты в какие-то реестры внесены? Ну не бывает так в Советской стране, чтобы была официальная бумага, а следов от нее никаких не осталось! Заодно и поищешь…

После такого разговора душевное состояние Прошкина меньше всего располагало к обустройству личной жизни. От мысли, что придется чмокать в щечку пропахших каплями Зеленина и карболкой врачих в белых колпаках или пожимать выпачканные в чернилах пальчики нотариусов, Прошкина била мелкая нервная дрожь. Перед глазами то всплывало разрисованное рунами тело Ульхта, то качался полупрозрачный висельник. А в ушах снова и снова тихо позвякивали колокольчики из жилища Баева и звонко сыпалось стекло от разбитых выстрелом песочных часов. Голова тупо болела, словно сжатая тисками, а во рту было сухо и горячо — сколько ни пей… Прошкину хотелось упасть в свежую, зеленую траву, глотнуть чистого воздуха, поднять глаза к небу, свободному от фабричного дыма, и обрести единственно возможную духовную опору…

Прошкин вдруг четко и ярко осознал, как ему следует провести этот неучтенный выходной. Он поедет в Прокопьевку. Навестить отца Феофана — просто излить измученную в суровых испытаниях душу! Решение было принято, оставалось только придумать, чем порадовать скучавшего в деревенской глуши старика.

Прошкин открыл рабочий сейф — он был доверху набит сокровищами из дома фон Штерна, изъятыми, но еще не внесенными в описи вещественных доказательств. Наткнулся взглядом на серебряную шкатулку, в которой хранилась колода старинных карт с изысканными гравюрами. Прошкин хмыкнул и взял шкатулку в руки. Чем не подарок — говорят, насчет картишек Феофан силен, сокамерники даже прозвали его «трефовым», и отнюдь на за большой нательный крест… Вот и перекинутся в картишки с бывшим служителем культа.

Посвежевший от сельской жизни отец Феофан сидел за столом сельской библиотеки и, поправляя новые очки в стальной оправе, почитывал номер «Комсомольской правды», закусывая политические новости пышными оладьями с медом. Происхождением этих даров природы Прошкин интересоваться не стал. Что грамотный поселенец, занимающий должность помощника библиотекаря, «помогает» председателю колхоза Сотникову строчить речи для ответственных мероприятий и даже стряпает статьи в журналы «Сельская жизнь» и «Культурное садоводство» за его подписью, знал даже ленивый. Увидав Прошкина, тосковавший по полной тайных интриг светской жизни Феофан искренне обрадовался:

— Доброго времечка, Николай Павлович, какие новости? Угощайтесь, что-то вы совсем осунулись, — и подвинул к нему оладьи и крынку с молоком.

— Устал… Отдохнуть хочу от городской пыли и жары. От работы. Вот даже в картишки перекинуться некогда, да и не с кем… — Прошкин пододвинул к Феофану затейливую шкатулку и с удовольствием принялся за оладьи.

Феофан снова поправил очки, извлек колоду из шкатулки и принялся перебирать и раскладывать карты длинными сухими пальцами. Движения его были настолько профессиональными, но при этом утонченными и артистичными, что сравнить их можно было скорее с колдовством фокусника, чем с действиями карточного шулера.

— Это, Николай Павлович, полная колода Таро — все семьдесят восемь карт. Она большей частью не для игры, а для прорицания применяется, — просветил Прошкина ученый Феофан. — А колода, которой играют, — те самые общеизвестные «тридцать шесть картей четырех мастей», собственно усеченный вариант подлинного Таро, — именуется цыганской. Легенда гласит, что полную колоду привезли еще во времена Крестовых походов с Востока. Оттого сию мантическую систему называют по географическому признаку — «Египетским оракулом».

Феофан пребывал в прекрасном расположении духа и, видимо, решил ободрить и поразвлечь поникшего Прошкина. Он тщательно смешал карты, пододвинул колоду к городскому визитеру и спросил:

— Итак, о чем желаете узнать у Оракула, любезный Николай Павлович?

Прошкин облизнул мгновенно пересохшие губы и полушепотом спросил:

— Когда война начнется?

Феофан строго взглянул на Прошкина поверх очков из-под изогнутой почти под прямым углом брови:

— Прошкин! Для ответа на такой вопрос не стоит обременять Вселенную. Загляните в любую газету, там крупным буквами черным по белому написано: никакой войны не будет! Во всяком случае, с Германией! — Феофан перевернул газету и указал на передовицу, объясняющую глубокий политический смысл подписания Пакта о ненападении между Советским Союзом и Германией. — Так что потрудитесь задать простой бытовой вопрос, имеющий для вас высокую эмоциональную значимость! Тем более что я ради вас и так иду на этот тяжелый, непростительный для православного священника грех… но что делать? Возможности служить Господу моему у Его престола и приносить бескровную жертву ваше ведомство меня лишило напрочь — приходится довольствоваться служением собственным страстишкам!..

Прошкин на минуту задумался, сдвинул колоду и сформулировал нужный вопрос:

— Как одному казенному валету избежать смертельной опасности?

— Ну вот, совершенно другое дело!

И Феофан, просветлев лицом, принялся вытаскивать и раскладывать карты рубашками вверх, а потом снова посуровел и, перевернув две карты, находившиеся как раз в центре, продолжил просвещать Прошкина:

— В королевском дворе классической колоды Таро нет привычного теперь валета. Валет, с позволения сказать, гибрид вот этих двух карт — Рыцаря и Пажа. Итак, я понял, что, коль скоро они относятся к масти мечей, лицо, о котором вы спрашиваете, имеет воинское звание?

— Имеет, — удивленный Прошкин чуть не ляпнул, что звание совершенно такое же, как у него самого, но тут же больно прикусил кончик языка и быстренько перевел разговор в нейтральное русло: — А почему из двух карт вдруг получилась одна?

— Получилась совершенно не вдруг! А в результате сложных исторических процессов, — Феофан откашлялся и продолжал: — Многие считают, что иерархия Таро — метафора организации рыцарского ордена. Всякий орден имел сложную двойную структуру внутренней подчиненности. Но основой ордена были собственно рыцари — chevaliers de justice, — произнес с французским прононсом Феофан, постучал ногтем по карте, изображавшей закованного в доспехи персонажа на красавце-коне, с грозно поднятым над головой мечом, затем снял очки, потер переносицу и продолжил свой исторический экскурс: — В орден поступали кавалеры трех возрастов — в совершеннолетии, в малолетстве, то есть до пятнадцати лет, и, конечно же, из пажей Великого магистра — главы ордена[15]. Вот вам и сам Паж, — палец Феофана уперся во вторую открытую карту; ее украшала гравюра с изображением очаровательного мальчугана лет десяти, в старинной одежде со свешивающимися до пола рукавами и в узконосых башмаках, опиравшегося на несоразмерно длинный меч. — В тринадцатом веке, когда во Франции правил Филипп Красивый[16], наиболее богатый и весьма влиятельный рыцарский орден — орден тамплиеров, или рыцарей Храма, был обвинен в ереси, его тогдашний Великий магистр — Жак де Моле — с ближайшими сподвижниками после суровых истязаний казнены. Гонения на орден простерлись столь далеко, что даже карты, обозначавшие членов ордена — рыцарей, — исчезли из колоды, а Паж трансформировался в безликого валета. Хотя я лично, — увлекшись, продолжал Феофан, — не столь приземлен в трактовке мантической системы Таро и разделяю мнение тех, кто видит в ней метафору мира и творения… Ибо, все что ни есть, — доброе или дурное — результат Божьего Промысла!

Прошкин уже почти не слушал: у него снова замутилось в голове, а перед глазами поплыли, покачиваясь в знойном чаду, старинные штандарты, сияющие доспехи и потные конские крупы, белые, словно сложенные из сахара-рафинада, стены неведомого города и такой же белый скрипучий песок… Прошкин тряхнул головой, отпил холодного молока и, пытаясь окончательно избавиться от видения, надкусил еще одну оладью. После чего уточнил:

— А что, до этого короля Филиппа любой мог взять и стать рыцарем, а потом поехать рубиться в Палестину, как мы в Гражданскую в Туркестане?

Феофан досадливо отмахнулся от грубого сравнения:

— Ну что значит любой? Равенство единое — перед Господним судом. В земной юдоли равенство социальное — мечта неосуществленная. Продолжая вашу аналогию, любой ли может стать комсомольцем? А полярником? Членом ЦК ВКП(б), наконец? Следуя официальной коммунистической пропаганде, безусловно, любой, но де-факто есть многочисленные социальные ограничения. У вас их блюдут сотрудники отделов кадров, руководствуясь по преимуществу собственным правосознанием. В то, более суровое, время такие ограничения фиксировали на бумаге в форме орденского Устава. Вступление в орден предполагало прежде всего наличие ряда добродетелей, затем уплату весьма ощутимого взноса в орденскую казну. А кроме того, членом ордена — Рыцарем или Пажом — мог стать лишь потомственный дворянин, который мог доказать, что ни его предки в нескольких поколениях, ни он сам не запятнали себя ростовщичеством и ремеслом! Такое правило свято соблюдалось во всяком ордене, существовали даже специально уполномоченные лица для проверки подлинности документации о происхождении кандидатов. Знаете, как называли таких уполномоченных лиц, например, в Мальтийском ордене? Комиссарами! — Феофан добродушно хмыкнул.

Прошкину было не до забавных исторических аналогий, в его голове роились догадки одна мрачнее другой. Он облизнул мгновенно пересохшие губы и с неожиданной серьезностью спросил:

— А если родители кандидата принадлежат к древней и уважаемой, почти что царской, династии, но при этом не христианской веры?

— Я не совсем понял, вы о ересиархе толкуете? — заинтересовался Феофан.

Прошкин очень отдаленно представлял, кто такой ересиарх, но толковал не о нем. Что и поспешил донести до Феофана как можно доходчивее:

— Допустим, родители кандидата мусульмане. Ну — просто для примера представим, что отец этого… э… малолетнего кандидата какой-нибудь эмир, вроде покойного Бухарского эмира Бухадур-Хана… Хотя, конечно, мальчик далеко не единственный отпрыск этого благородного отца, а всего лишь шестнадцатый, или двадцать первый…

Феофан по-мальчишески присвистнул, чем совершенно обескуражил уже и так совсем изнервничавшегося Прошкина.

— Вот это новость! Кого-то, конечно, он мне напоминал. Разрезом глаз, улыбкой — уж никак не восточной, но я вот право… вспомнил о княжне Гатчиной отчего-то… Вот уж была сущая амазонка, очень решительного нрава девица… Хотя, сами понимаете, память у меня уже не та… Восьмой десяток… Так вот, который ребенок по счету, не имеет никакого значения. Достаточно, что он мужского пола и рожден в законном браке. Гораздо важнее, есть ли документальные подтверждения законности его происхождения. Вы лично видели документы? Или можете хотя бы уверенно сказать, кто ими располагает?

Прошкин удрученно развел руками:

— Откуда? Я даже смутно представляю, какие это должны быть бумаги. Возможно, покойный Александр Августович располагал… А я ведь в отличие от него не ученый, тем более что у нас речь о древности идет…

— Да, простите мою бестактность, я совершенно отвлекся. Мы сейчас уточним при помощи Оракула, — Феофан заговорщицки подмигнул и перевернул одну из лежавших на столе карт. На ней была нарисована увядающая Дама, устало сидящая в резном кресле с огромным крестом в руках. — Вот видите, все и прояснилось, — успокоился Феофан, — Королева посохов. Я трактовал бы сие так, что мать упомянутого дитяти могла быть высокородной христианкой и, как это подобает доброй христианке, окрестила малютку и привила ему твердость в следовании догматам истинной Церкви Христовой. То есть наш умозрительный кандидат в пажи имел высокородных родителей, был крещен и располагал средствами. Вполне достаточно! Всякое дитя добродетельно по природе, и мы можем предположить, что принят в орден он был в раннем возрасте, в число пажей…

Прошкин удовлетворенно кивнул и задал следующий вопрос:

— А могло ли лицо, пусть даже и крещеное, но родившееся вне законного брака, у таких вот высокородных родителей претендовать на поступление в орден?

Феофан снова водрузил очки на пергаментную переносицу, удивленно воззрился на Прошкина и наконец исчерпывающе ответил:

— Нет. Однозначно нет. Даже если побочное дитя было признано отцом. Членам ордена необходимо подтвердить как свое происхождение, так и законность брака родителей.

— А может ли служить подтверждением законности происхождения тайный знак? — не унимался Прошкин.

Теперь уточнял уже Феофан:

— Какой именно тайный знак?

— Татуировка, — неуверенно сказал Прошкин. Он хотел еще полюбопытствовать насчет перстня, но некая часть его сознания, именуемая в антинаучных книгах интуицией, воспротивилась этому, и о перстне он промолчал.

— Полноте, Николай Павлович! Это же не роман Дюма! Какие еще татуировки? Татуировки теперь есть едва не у каждого урки! Зэ-ка, официально выражаясь, или «бродяги», как они сами себя именуют в рамках своих босяцких «понятий». А орден — это не кабак-с! И тем более не зона, уж простите мою язвительность. Метрика… ну, выписка из книги с записью о крещении! Потом — копия свидетельства о браке родителей, списки жалованных грамот или иные подтверждения дворянства, письменные ходатайства двух действительных и уважаемых членов ордена. Все документы, надлежащим образом заверенные и полностью легитимные! — закончил Феофан даже с некоторой тожественностью.

— Какая бюрократия, — возмутился Прошкин, — хуже нынешней!

Феофан по-доброму улыбнулся и вернулся к карточному раскладу:

— Вы хотите знать, что ждет этого юношу в будущем и чего ему следует опасаться в настоящем? Будьте добры своей рукой перевернуть еще одну карту.

Прошкин покорно перевернул карту — и тут же, словно обжегшись, отдернул руку. На гравюре явственно покачивался висельник! Точь-в-точь такой, как привиделся ему в зеркале ванной комнаты фон Штерна, с той только разницей, что изображение было перевернуто вверх ногами. Феофан рассмотрел рисунок.

— Казнь… Угроза насильственной смерти… Впрочем, в перевернутом положении «Повешенный» вовсе не фатальный знак. Качественное обновление, некая глобальная перемена, давшаяся ценой несоразмерного страдания, — таков глубинный смысл этого символа, — он покачал головой и озабоченно попросил: — Еще одну, пожалуйста, — из верхнего ряда…

Прошкин, которого вид висельника совершенно не воодушевлял, быстренько перевернул указанную карту.

Лучше б уж он этого не делал! Потому что, увидав гравюру, Феофан впал в самый настоящий гнев, едва ли подобающий его летам и духовному сану. Хотя изображение было вполне невинным: крепкий мужик средних лет в старинном камзоле, белом фартуке и перчатках ковырялся среди бутылок и баночек, похожих на аптечные, разбросанных на столе среди книг и измерительных инструментов. Надпись готическим шрифтом на изящной ленте над гравюрой, специально для малосведущих граждан вроде Прошкина, недвусмысленно гласила: «MAGISTER».

— Вот чего он алчет и за что смерть готов принять?! Возложить на себя печать Мастера?! — возопил Феофан. — Ради власти и славы! Посредством знания сокровенного таинства! Так в том оно и состоит, что путь к Божественному свету краток и прост, как выдох младенца, а путь греховный долог и тяжек неизбывно! И нет в нем смертного успокоения!

Отец Феофан опомнился и сам резко перевернул еще одну карту. Здесь изображалось огромное водяное колесо с множеством пытавшихся уцепиться за него мифологических существ. Часть их неудержимо падала со спиц в кипящую воду, иные же, напротив, поднимались на верхушку колеса, освещенную солнечными лучами.

Феофан все так же неодобрительно продолжал:

— Чтобы избежать смертельной опасности, ему следует уехать. Да, его спасет дорога за море, она же приведет к осуществлению его дерзких планов. Но тому, кто хочет пересечь море, следует сперва научиться плавать… И тогда жизнь его будет долгой. Увы, слишком долгой для того, чтобы называться жизнью счастливой… Тут уж поверьте мне, Николай Павлович, долгая жизнь — плохая замена счастью!

И добавил, когда Прошкин уже стоял на пороге:

— Вы хотели знать, когда начнется война? Так помните: подлинная война уже идет — она не прекращалась ни на минуту! А теперь ступайте. Господь с вами! — добавил порядком уставший за время длинного разговора отец Феофан и, приопустив веки, перекрестил Прошкина.

Смущенный таким жестом больше, чем всем услышанным раньше, Прошкин быстренько выбежал из библиотеки.

Прошкин вытащил с заднего сиденья автомобиля приятно поскрипывающую под тяжестью съестных припасов вместительную плетеную корзину, которой по собственной инициативе снабдил его чувствительный к бытовым нуждам сотрудников НКВД председатель колхоза Сотников, и, предвкушая сытный ужин, зашагал по дорожке к дому.

Николай Павлович занимал часть каменного домостроения из двух комнат с отдельным входом и большой верандой, увитой лозой с кислым мелким виноградом. Окна кухни и гостиной уютно светились, и Прошкин даже возмечтал, что его новый постоялец — Субботский — догадался вскипятить воды к ужину. Ужин, конечно, громкое слово: снеди, кроме овсяного печенья, которое привез с собой Леша из Питера, в доме у Прошкина, обедавшего обычно в столовке Управления, не водилось. Колхозный сувенир ситуацию менял кардинально. А уж воды накипятить — дело минутное!

Прошкин с оптимизмом толкнул обитую дерматином дверь — и замер на пороге. На кожаном диване, рядом с круглым дубовым столом, восседали Субботский и не кто иной, как Саша Баев…

Они разглядывали огромный фолиант, обтянутый потертым фиолетовым бархатом, при этом переговаривались и хихикали, как две курсистки! На столе красовался натюрморт из трюфельных конфет, покоящихся среди кружев упаковочной бумаги в недрах иностранной жестяной коробки, и бутылки розового вина с нарисованным на этикетке старинным замком. Да, именно розового — Прошкин не знал, верить ли собственным глазам, но в граненых стаканах, которыми воспользовались его гости, плескалась прозрачная жидкость именно такого цвета!

Наверное, так принято среди сотрудников столичного НКВД — ходить в гости к товарищам по службе, как к девицам на выданье, с бутылкой дорогого вина и коробкой шоколада. Спасибо, хоть без букета! Конечно, Прошкин понимал, что ждать от такого эстета, как Баев, презента в виде поллитровки водки и пары атлантических селедок по меньшей мере глупо. Но банку заграничной тушенки, коробочку шпрот или палочку копченой колбасы он принял бы с искренней благодарностью. От таких мыслей у Прошкина голодная слюна потекла обильней, чем у многострадальной собаки Павлова. А вот розовое вино — это уж слишком! Хотя виноват Прошкин, как всегда, сам: никто за язык не тянул Сашу в гости приглашать.

В повисшей паузе Баев, как наиболее дипломатичный из присутствующих, поздоровался с виноватыми нотками в голосе:

— Добрый вечер, Николай Павлович. Я вот решил к вам заглянуть…

— У нас с Александром Дмитриевичем, как выяснилось, масса общих знакомых! — радостно сообщил Субботский и в подтверждение повернул фолиант, оказавшийся альбомом с фотографиями, к Прошкину, все еще топтавшемуся на пороге.

— Скажите, пожалуйста, какое совпадение, — пробурчал Прошкин и, ретировавшись на кухню вместе с корзиной, принялся разжигать примус, чтобы накипятить наконец-то воды и изготовить кофейку.

Прошкин сам по себе не был способен на осознанную подлость с далеко идущими последствиями. Он даже не был опытным интриганом и всегда сокрушался, когда приходилось врать в интересах дела. Поэтому все, что произошло далее в течение этого знаменательного вечера, можно объяснить только вмешательством Провидения.

Когда Леша возвращался в гостиную, вытянув перед собой руку с дымящимся в турке кофе, Прошкин, без всякого сознательного умысла, незаметно подвинул ногой ковровую дорожку на полу (эту дорожку отжалел ему завхоз Управления Виктор Агеевич, еще в прошлом году). На дорожке образовалась небольшая складка, за которую Субботский зацепился мыском и, конечно же, потерял равновесие. Турка покачнулась, скользнула, перевернувшись на длинной ручке, ее содержимое густой ароматной волной выплеснулось прямо на плечо Баева, огромным пятном расплывшись по сшитой на заказ гимнастерке…

— Ой, простите, я не нарочно… — сконфузился Субботский.

— Да где вам нарочно хоть что-то сделать, — зло проговорил Баев, стремительно стягивая гимнастерку, чтобы избежать ожога, потер плечо и обратился к Прошкину: — Мыло у вас, Николай Павлович, по крайней мере, гигиеническое есть?

Прошкин кивнул; мыло у него было хозяйственное, но целям гигиены отвечало вполне.

— А утюг?

Прошкин снова кивнул: утюг с углями можно было попросить у соседки. Он, как чуткий товарищ, хотел даже предложить Баеву свою футболку или домашний халат Субботского, но рассудил, что брезгливый Саша все равно откажется, и повел полуголого Баева на кухню — стирать гимнастерку.

Баев без энтузиазма повозил размокшим куском мыла по заброшенной в раковину одежке, похлопал водой, натянул гимнастерку, как была, — мокрую и перепачканную и, оставив открытой громко журчащую воду, решительно потащил Прошкина на веранду, вроде бы курить, и даже угостил его тонкой заграничной сигаретой.

— Я вас, Николай Павлович, пришел о некотором содействии попросить, совершенно не обременительном… Вы человек в прошлом военный и меня поймете. Личное оружие — это такая вещь, можно даже сказать — интимная. А у меня теперь будет невольный сосед… Мне очень не хотелось бы, чтобы посторонние люди глазели на наградное оружие мое, а тем более отца! И я вынужден вас попросить какое-то время хранить две наши сабли, — Баев извлек из-под лавочки на веранде продолговатый сверток и подвинул его к Прошкину, — но так, знаете… аккуратно, чтобы они не бросались в глаза… Чтобы разыскать их было сложно…

— Где это, например? — недоумевал Прошкин.

— Я даже знать этого не желаю! — категорично мотнул головой Баев.

Прошкин уже собрался спросить, как долго продлится «какое-то время», но Баев, не дав ему заговорить, продолжал:

— А поскольку в людское бескорыстие я давно не верю, то… — в руках Прошкина сама собой оказалась приятно тяжелая канцелярская папка, — я думаю, это по вашей части — из папиных записей. Кое-что о магии… Магии в быту, — Баев демонически рассмеялся и щелчком отбросил окурок за веранду. Тревожный алый огонек, рассыпая искры, перечеркнул влажно-черное ночное небо, как комета — предвестница горестей и бедствий.

Прошкин снова ощутил укол незнакомого знания, время от времени всплывавшего в его мозгу, — знания слишком расплывчатого, чтобы облечься в слова, — и тихо поинтересовался:

— Вы, Александр Дмитриевич, уезжать не планируете?

— Так я ведь уже уехал… — Баев сделал безнадежный актерский жест рукой, обводя окрестности, и грустно вздохнул: — И вот я здесь.

— Нет, — Прошкин настаивал, — я имел в виду действительно далеко. Куда-нибудь за море… Феофану сон снился, что вам следовало бы это сделать…

— Феофану о своей душе пора бы заботиться, а не сны смотреть, переев скоромного на ночь, — усмехнулся Баев. — Что мне там делать? Я себя повсеместно лишней картой в колоде чувствую… Непарной…

Скромные представления о карточной колоде почему-то подсказали Прошкину, что единственная непарная карта именуется Джокером, но объявить о такой внушающей оптимизм ассоциации он не успел. В окно гостиной высунулся Субботский:

— Я еще кофе сварил! Где у тебя, Николай, хранятся чашки? Я всего одну нашел — и та треснутая!

— В кладовке, — досадливо отмахнулся Прошкин, — целый чайный сервиз в коробке стоит. От прежних хозяев остался…

— А кладовка у тебя где? — не унимался Субботский.

— Да около кухни, за стремянкой, — Прошкин понял, что Субботский сам все равно чашек не отыщет, добавил: — Погоди, я сейчас принесу! — и, прижимая папку к груди, направился в дом.

— Ладно, не обременяйте товарища ученого на ночь избытком знаний, — хмыкнул Баев. — Мне, пожалуй, пора — время позднее. Могу я воспользоваться вашим автомобилем?

— Автомобиль не мой — Управления, — Прошкин протянул Саше ключи от машины, — и как работник Управления, конечно, можете воспользоваться! Только бензина там — на донышке, хотя до дому вам, наверное, хватит…

И Баев растворился во влажном ночном воздухе, как ложка сахара в фарфоровой чайной чашке.

С удовольствием вдыхая прохладный рассветный воздух, Прошкин бодро возвращался домой из своей кладбищенской экспедиции и вдруг с огромным удивлением заметил Борменталя — нынешнего, Георгия Владимировича. То ли бдительному Прошкину показалось, то ли Георгий Владимирович действительно перемещался крадучись, стараясь оставаться в утренней тени, которую отбрасывали городские сооружения… Но когда тяжелая рука Прошкина, пусть и в сугубо профилактических целях, все-таки опустилась на плечо доктора, тот вздрогнул.

— Георгий Владимирович, вы где сейчас должны находиться? — резко спросил Прошкин.

— В каком смысле? Я иду с дежурства…

— Вы же должны у Александра Дмитриевича ночевать! — возмутился Прошкин.

Борменталь брезгливо поморщился. Ох уже эти интеллигентские штучки! Прошкин повторил вопрос, уже с профессиональным привкусом в голосе.

— Извольте, я отвечу… — процедил Борменталь.

— Сделайте одолжение! — Прошкин довольно ощутимо сдавил Борменталю плечо.

— Вы уж простите мою откровенность, Николай Павлович, я слишком устал, чтобы сочинять эвфемизмы, — Борменталь повел плечом, пытаясь высвободиться, но его попытка не увенчалась успехом. — Так что скажу прямо: мне Александр Дмитриевич мало симпатичен, да и он сам от необходимости со мной соседствовать вовсе не в восторге. А раз так получилось, я, чтобы не обременять ни его, ни себя, вызвался подменить одного доктора в вашей больнице — медицинских специалистов сейчас очень не хватает!

Прошкин не стал слушать дальше, он ухватил Борменталя за запястье, потащил за собой, быстро, почти бегом, ринулся к дому, где квартировал Баев, взлетел на этаж, толкнул дверь — конечно, она была открыта! В комнате глаза Прошкина невольно остановились на большой и пустой нише в стене. Он нехотя и опасливо перевел взгляд на кровать…

В абсолютно пустой комнате, на широкой кровати, накрытой зеленым исламским флагом, который раньше скрывал нишу в стене, лежал Александр Дмитриевич. В новенькой полной форме и в новых сапогах. С аккуратно скрещенными на груди руками — так только в гроб кладут! Да и сам Баев больше походил на покойника, чем на живого человека. Прошкин в ужасе замер в дверях. Он даже не представлял, что теперь делать. Звонить Корневу? Требовать следственную бригаду из прокуратуры? Вызывать «скорую»? Подойти к Баеву и убедиться, что тот мертв?

Его опередил Борменталь. Решительно подошел к Саше, поискал пульс, глянул зрачки; обернувшись, крикнул Прошкину, чтобы тот вызывал без промедления «скорую», — есть, мол, слабая надежда, что Александр Дмитриевич жив, — и принялся делать Баеву искусственное дыхание.

— Это, Владимир Митрофанович, самый форменный допрос напоминает, а никакую не дружескую беседу! Так во время допроса людям хотя бы воды попить разрешают или сигарету выкурить! — возмущался Субботский.

Уже несколько часов он общался с Корневым и Прошкиным, сидя в мрачноватой гостиной фон Штерна, и отвечал на удручающе однообразные вопросы о содержании недавнего разговора с Александром Дмитриевичем. По десять раз тыкал пальцем в одни и те же фотографии из бархатного альбома, перечислял фамилии и научные заслуги лиц, на них изображенных, рассказывал, где и при каких обстоятельствах встречался с этими лицами, и, конечно же, многократно и на разные лады повторял легенду о золотом медальоне. Деликатно опуская эпизод своего раннего знакомства с Баевым, Субботский всякий раз подчеркивал, что во время давешнего вечернего разговора Александр Дмитриевич решительно отрицал все возможные гипотезы о сокровищах или неких физико-геологических аномалиях, связанные с легендой о путешественнике, медальоне и тем более разработанной при помощи такого метафизического инструмента карте. По этой причине Субботский напрочь отвергал возможность того, что упомянутые медальон или карта могли храниться у Баева.

В конце концов совершенно выведенный из себя этим разговором Корнев, упорно придерживавшийся версии, по которой Баева пытались убить и обокрали именно при попытке завладеть легендарным медальоном, раздраженно поинтересовался, где Субботский, окажись он на месте покойного фон Штерна, спрятал бы столь ценную карту или не менее достопримечательный медальон?

Мучить Субботского ни Прошкин, ни Корнев, конечно, не собирались, они и сами страдали вместе с ним: о том, что в доме фон Штерна, после попытки поджога, поврежден водопровод, их никто не уведомлял. И сигареты у обоих закончились, как всегда, не кстати… Но Субботского эти факты мало примиряли с создавшимся положением, и он продолжал возмущаться:

— Ага, теперь вы еще и хотите, чтобы я мысли покойного Александра Августовича прочитал! Как? Как я, скромный кандидат наук, могу делать хоть какие-то предположения о том, где спрятал бы ценный предмет академик! Энциклопедически образованный человек! Всемирно признанный научный авторитет! Это просто абсурд!

— Ну чего ты, Алексей, ерепенишься! Что ты академиком будешь — это же только времени вопрос, — примирительно начал Прошкин: он по привычке разделял генеральную логическую линию руководства в лице Корнева.

Похоже, эта льстивая фраза запала в ранимую научную душу, и Субботский, на минуту задумавшись, принялся рыться в своем потертом портфельчике и наконец извлек и продемонстрировал довольно странный предмет. Даже два. Предметы очень напоминали вязальные спицы, изогнутые под прямым углом.

Оптимистично поблескивая прямоугольными стеклышками очков, Субботский пояснил:

— Сейчас попробуем применить для поисков одну научную методу. Ее эффективность даже академик Вернадский[21] подтвердил и использовал как способ для выявления патогенных зон в жилых помещениях! В основе — простой и согласующийся с достижениями современной физики принцип переноса энергетического потенциала. Если о некотором материальном объекте много и эмоционально говорят, спорят или даже просто интенсивно думают, часть эмоциональных значимостей, возникающих при этом, передается непосредственно такому объекту в форме энергии. Именно благодаря своеобразному энергетическому сгустку, сформировавшемуся вокруг него, предмет можно обнаружить при помощи вот такого приспособления — рамки. Она выступает в качестве антенны, улавливающей колебания энергии, отличные от нормальных. В идеале, конечно…

Субботский взялся за кончики спиц так, что уголки развернулись, образовав прямоугольник, которому не хватало одной стороны, а сторона, противоположная отсутствующей, оказалась составленной из двух соприкасающихся кончиков спиц.

— При контакте с энергетическим сгустком соприкасающиеся концы начнут покачиваться или даже вращаться.

Дав такие пояснения, Субботский начал медленно обходить дом по периметру, не сводя глаз с рамки. Корнев и Прошкин вяло потащились следом. Прошкину, как апологету подобного рода научных достижений, на самом деле стало интересно, а вот Корнев был настроен куда пессимистичней, даже осторожно повертел пальцем у виска, указав глазами на Субботского, и полушепотом прибавил:

— Ученые — те же блаженные… Что с них возьмешь? Надо нам было к общему разговору еще и товарища Борменталя пригласить. Он какой-никакой, да все-таки психиатр, ему, наверное, тоже было бы любопытно посмотреть на это действо… Ну как профильному специалисту…

В этот момент спицы тревожно покачнулись и тихо звякнули, Субботский остановился прямо напротив массивного книжного шкафа в кабинете покойного профессора и, не выпуская спиц, попросил открыть дверцы.

Прошкин распахнул створки — металлические палочки закружились, набирая темп по мере того, как Субботский перемещал их вдоль книжных полок, словно в шкафу был спрятан магнит, и вдруг резко остановились. Прошкин даже заглянул в шкаф, чтобы выяснить причину этого феномена, и тут же отпрянул: его взгляд уперся в толстый черный корешок с тисненной золотом надписью «Масоны»…

Хотя Субботский удовлетворенно кивнул, но вытащил из шкафа совершенно другую книгу — толстенный труд из области географии в добротном кожаном переплете, бережно смахнул с него пыль и принялся переворачивать страницы. В то же время Прошкин, превозмогая внутреннюю нервную дрожь, осторожно выволок черный томик с предупреждающей надписью и стал просматривать его.

— Изба-читальня, — недовольно пробурчал Корнев и тоже стал рыться в недрах шкафа.

После осмотра настроение его несколько улучшилось: он извлек оттуда палисандровую сигарную коробку, в которой обнаружил пару вполне годных к употреблению сигар, и, весело поругивая капиталистов, придумавших это зелье, чтобы травить трудовой народ, закурил.

Глубоко погрузиться в мир критического реализма, созданный пером А. Ф. Писемского[22], Прошкин не успел: Субботский радостно вскрикнул и указал на страницу своей книжки. На ней, прямо поверх отпечатанной типографским способом карты, сопровождавшей текст, было сделано множество пометок чернилами и грифельным карандашом. Надпись над картой уведомляла: изображено тут не что иное, как Яккабагские горы. Прошкин и Корнев переглянулись — название ничего им не говорило, — но промолчали…

Оказалось, что радость Субботского от разглядывания подробной карты этого горного образования объясняется тем, что Яккабагские горы — именно та часть Гиссарского хребта, где находится слабохолмистое плоскогорье Хантахта, а значит, и то самое Другое ущелье, едва добравшись до которого бесславно сгинула возглавляемая Ковальчиком экспедиция! Другими словами, некто дополнил старую и неточную карту местности новыми данными и даже самим экспедиционным маршрутом. Теперь ответственные работники вздохнули с некоторым облегчением и попытались изобразить на лицах если не восторг, то хотя бы удовлетворение.

Субботский, руководствуясь уже исключительно собственными научными знаниями, собрал по шкафам и комнатам еще с десяток разнообразных атласов, несколько мудреных навигационных приборов, морской компас и сообщил, что ему потребуются какое-то время, логарифмическая линейка, просто линейка, циркуль и фотографический аппарат, чтобы поработать над уточнением карты и распознаванием комментариев, сделанных на ней. Он даже готов работать в помещении Управления — если там ему создадут хоть сколько-нибудь гуманные условия в виде чая и сигарет!

В самом дальнем конце длинного стола в кабинете Корнева, пыхтя сигаретой, корпел над картами и инструментами Алексей Субботский. Прошкин мечтал дочитать черную книжку с интригующим названием — из любопытства он прихватил толстый томик с собой, — но вынужден был отложить чтение до лучших времен и жизнерадостно хрустел яблоком, чтобы составить компанию Корневу, который тут же бодро поглощал полуостывший обед. Прием пищи благотворно сказался на мыслительных способностях Владимира Митрофановича. Он, прихлебывая чай, придвинул к себе листок, вооружился карандашом и погрузился в дедукцию, время от времени информируя присутствующих о своих умозаключениях.

Логика событий, по версии Корнева, была следующей: Феофан был прекрасно осведомлен о научных достижениях фон Штерна. И даже знал или догадывался, что некие силы упорно разыскивают карту и медальон. Прямо хитрый старик Прошкину о своих опасениях не сказал — за что и поплатился! Но намекнул: дескать, было у меня видение… Услыхав от Прошкина о пророческом видении, посетившем отца Феофана, Баев ринулся в дом фон Штерна. Сделать это он мог по двум причинам. Тут Корнев разделил листок бумаги на две части и принялся записывать. Первое, хотел спрятать нечто ценное: боялся и дальше носить это с собой и даже хранить в своем жилище. В таком случае Александр Дмитриевич поступил весьма дальновидно, потому что сам он вскоре пал жертвой покушения, а многие его личные вещи были похищены. Исходя из того что особняк все-таки пытались поджечь, Корнев делал следующий вполне обоснованный вывод: вожделенный предмет злоумышленниками обнаружен не был и они попытались попросту уничтожить объект поисков, спалив его вместе с домом.

Тут Корнев подвел под записями на листке жирную черту и перешел к заполнению второй колонки. Но могло быть и совершенно иначе. Баев, услышав об угрозе своей драгоценной жизни, помчался в дом покойного родственника на поиски некоего амулета, предмета или просто информации — словом, некоей ценности, единоличное обладание которой могло спасти его жизнь. Не обнаружив этой самой ценности, Баев сам поджигает дом, чтобы ценность сгорела и не могла попасть в чужие руки. Таким образом, этот хитрый змей Саша сможет запросто уверять злоумышленников, что располагает пресловутой ценностью…

— Получается, он и отравиться мог сам, с целью кого-то в заблуждение ввести, — вякнул из своего угла Субботский; Алексей забросил расчеты и внимательно слушал Корнева. — Он ведь не знал, что Борменталь на дежурстве в больнице до самого утра останется. Считал, что тот с минуты на минуту вернется и желудок ему промывать начнет по всем правилам!

Корнев довольно хмыкнул:

— Ну, это ты, Алексей Михалыч, хватил… Его ж шприцем укололи! К тому же наш Александр Дмитриевич к собственному внешнему виду слишком бережно относится. Если бы он сам имитировать отравление удумал, то нипочем не стал бы в казенное барахло переодеваться!

Прошкин снова согласился с мудрым начальником, а Алексей обиженно склонился над атласом.

— Я вот о чем, товарищи, подумал. Александр Дмитриевич ведь человек умный, хитрый и в отличие от нас знал, что он ищет. И те, кто извести его стремятся, тоже, видать, не дураки, и тоже знают, что и как искать надо, раз из квартиры Баева только его форменную одежду забрали. Но как ни крути, так и так выходит, что ни тот, ни другие ценности пока не нашли! А знаете, почему?

Прошкин честно признался, что не знает, а Субботский снова оторвался от вычислений и с надеждой воззрился на Корнева.

— Потому, дорогие товарищи, что не было этой ценности в особняке у фон Штерна! Должна была быть — но не было! — торжественно заключил Корнев. — И быть ее там не могло по одной простой и прозаической причине: мы ее оттуда забрали в числе предметов, изъятых при первичном осмотре. Она уже в Управлении! Мы ее прямо сейчас запросто найдем — без всяких дурацких рамок!

Субботский снова обиженно насупился, Прошкин с облегчением вздохнул, а Корнев продолжал:

— Ты, Николай, опись изъятого имущества составлял — что там у нас числилось?

— Да всего два пункта: посуда для химических опытов, старинная, — тринадцать предметов и глобусы старинные — тоже тринадцать штук.

— И где все это добро?

— На склад сдали по акту, чтобы кабинеты не захламлять…

— Дмитрий Прохорович? — Корнев тут же позвонил на склад. — Бери Вяткина или еще кого и тащите ко мне в кабинет глобусы и все, что вам Прошкин по акту сдавал… Да, прямо сейчас, ничего, что пыльные!

Вооружившись терпением и осторожностью, все трое принялись простукивать, тереть, нажимать в разных местах, трясти, переворачивать и пытаться разобрать крепкие старинные глобусы. И уже через полтора часа гений царского ученого-индивидуалиста был побежден коллективными усилиями трех убежденных материалистов. Заскрипел и открылся, словно шкатулка, сперва один глобус: в его пыльном чреве мирно хранилось множество географических карт и несколько растрепанных записных книжек, а в следующем, к торжеству Субботского, обнаружился легендарный медальон — удивительно изящно плетенная из золотой проволоки, несколько сплющенная сфера, подвешенная к толстой золотой же цепочке! Но самым удивительным открытием стало то, что под разрисованной деревянной скорлупкой одного из глобусов скрывалась еще одна, на этот раз увеличенная до полноценной сферы, модель медальона, а составлявшие ее проволочки опутывали уже настоящую карту мира…

Теперь работы у Субботского было невпроворот — Корнев облегченно вздохнул, разрешил ему остаться в кабинете, чтобы не таскать многочисленные инструменты с тяжеленными глобусами и атласами туда-сюда. Описание находок Алексей должен был изложить в форме отчета. К двери, учитывая большую ценность всего, что за ней находилось, были приставлены два вооруженных сотрудника Управления. А сам Корнев, взяв Прошкина под локоток, пошел глотнуть свежего воздуха. И, едва они оказались за забором своего ведомства, спросил:

— Как ты, Прошкин, думаешь, можно ли считать служебную командировку от нашего Н. до Таджикской ССР дальним странствием?

— Можно, наверное…

Прозвучало как-то неуверенно. Прошкин действительно сомневался, ведь в Таджикистане отсутствовало упомянутое в пророчествах Феофана море, путь за которое рекомендовался Баеву как лучшее средство для увеличения продолжительной жизни.

— Наверное? Ты точно, Николай, переутомился, — тоже устало вздохнул Корнев. — Никаких «наверное»! Сегодня же по отчету Субботского рапорт настрочу, пусть экспедицию в это ущелье, будь оно трижды неладно, снаряжают. И Баева в нее включат в обязательном порядке! Хватит ему в Н. отсиживаться! У меня уже никакого здоровья нет на всю эту историю! Да и работать ведь некогда — война на пороге, а мы как всегда! Вместо того чтобы готовиться серьезно, работу мобилизационную проводить, в казаки-разбойники играем, клады ищем! И завтра же подам — лично Станиславу Трофимовичу.

— Станислав Трофимович к нам приезжает? — едва скрывая ужас, тихо спросил Прошкин. До войны еще жить и жить, а вот к визиту республиканского начальства Управление точно что не готово. Да и чем заканчиваются внезапные визиты Станислава Трофимовича для ревизуемых лиц, тоже дело известное…

— Да нет, — успокаивающе махнул рукой Корнев, — меня на завтра телефонограммой на расширенный партхозактив вызвали. Так что ты, Прошкин, уж соберись. За старшого остаешься. И не поленись — сходи, проверь, как там ребята наши змея этого, Баева, в больнице стерегут. Хоть бы он поскорее живым и здоровым отсюда убрался! Да, ну и за ним самим присмотри — чтобы он, как оклемается, телеграмм не слал, писем не писал и по телефонам не раззванивал… Я же по инстанциям доложил, что у него острая форма болезни Боткина! Все о его же благополучии беспокоюсь.

Прошкин высоко ценил интеллект Корнева и доверял выводам своего начальника. Поэтому он почти бежал домой, сгорая от нетерпеливого желания распотрошить кофемолку! Ведь в действительности несколько предметов из дома фон Штерна так и не попали в Управление. Разумеется, в турке ничегошеньки не было, кроме деревянной ручки, в джутовом мешочке — только кофейные зерна, а вот в кофемолке… В громоздкой, тяжелой кофемолке могло быть спрятано что угодно!

Конечно же, сабли были только предлогом — это просто два безликих предмета из той богатой коллекции холодного оружия, которой располагал Баев. Наверняка коварный Саша перерыл дом фон Штерна вдоль и поперек, оглядел валявшиеся на складе глобусы, пришел к выводу, что некоторые вещицы из дедулиного наследия могли задержаться у профессионально любознательного Прошкина или энтузиаста-кладоискателя Субботского, вот и прибежал к ним с визитом! Даже трезво оценивающему собственный мыслительный потенциал Прошкину было понятно: и затейливо плетенный медальон, и карта предполагаемого клада Баеву совершенно без надобности, по той простой причине, что он прекрасно знал, где зарыт пресловутый клад: там, где живут змеи… И даже амнезия ему не страшна: чтобы разыскать сокровище, Саше достаточно взглянуть на извивающуюся, как горная тропка, татуировку на собственном предплечье…

Прошкин вертел и ощупывал кофемолку около получаса, наконец, измучившись, принес отвертку, плоскогубцы, зубило и за пять минут превратил сложную конструкцию в горку блестящих обломков. Зато в результате он стал обладателем приза — нескольких пожелтевших листочков старорежимной толстой бумаги с водяными знаками: один — с заверенной нотариусом выпиской из метрической книги, второй — с выпиской из реестровой книги посольства России, подтвержденной главой российской миссии в Тегеране. Второй документ подтверждал факт бракосочетания российской подданной, урожденной княжны Анастасии Александровны Гатчиной и генерал-адъютанта, светлейшего князя, эмира Бухары Сейид Абд ал-Ахад Бахадур-Хана, имевший место на территории посольства в апреле 1907 года. А первый документ свидетельствовал о рождении у четы 10 ноября 1911 года сына. Мальчика звали Мухаммад Мир-Абдаллах-Хан. Оба документа были выданы для представления в посольство Франции с целью оформления выездной визы российской поданной, вдовы генерал-адъютанта С. А. Бахадур-Хана, Анастасии Александровны Бахадур-Хан с сыном Александром-Мухаммадом летом 1914 года. Да, действительно, мальчик был крещен в возрасте полутора лет с именем Александр, в церкви Преображения Господня в родовом имении Гатчиных (об этом имелась отдельная выписка из церковной книги, тоже заверенная приватным нотариусом). Должно быть, какие-то чрезвычайные обстоятельства, связанные с империалистической войной, воспрепятствовали семейству почтенной вдовы попасть во Францию.

Нет ничего страшнее обладания чужими секретами! Первым порывом Прошкина было без промедления сжечь бумаги, он даже вытащил зажигалку, но, щелкнув ею, посмотрел на огонек, отказался от этой шальной мысли и, прикурив, в который раз тягостно вздохнул.

Стоило ему прикрыть глаза, как к документам в его руках тут же потянулись языки адского пламени. Смердя и источая слизь, указывали на него волосатыми замшелыми пальцами всякие мошиахи и ересиархи. Их безжалостные подручные в черных средневековых капюшонах втаскивали беззащитного Прошкина в бесконечно темные ледяные подвалы, сдирали с него живьем кожу, возили раскаленным железом по обнаженным нервам, магическим дуновением обращали в муку все его кости, завязав белым платком глаза, то опускали его в кипящую воду, то обливали шипящим рафинированным маслом… И все для того только, чтобы узнать, где же скрыты пресловутые документы. Жестокосердные мучители совершенно не верили ни в то, что Прошкин документов в глаза не видел, ни в то, что он их видел и сжег. Они продолжали терзать его тело острыми щипцами, требуя оригиналы! Ни помощи, ни совета ждать было неоткуда…

Конечно, масоны в романе Писемского были вовсе не такими кровожадными интриганами, а скорее наивно философствующими, безобидными и даже прогрессивными людьми — это до некоторой степени успокаивало. Хотя… Из общения с Феофаном, энциклопедий и рассказов Субботского Прошкин твердо усвоил: масон масону рознь. Может быть, продавшиеся демонам иллюминаты или рыдающие в холщовые полотенца хлыстовцы, а то и сами розенкрейцеры, во главе с седеньким Христианом, только и ждут, чтобы наброситься на любопытного ответственного работника, размахивая белыми носовыми платками и жуткими орудиями средневекового мракобесия.

Прошкин встряхнул головой и, прижав документы к груди, пошел напиться холодной воды прямо из-под крана. Он взял листок бумаги, карандаш и попытался проанализировать ситуацию, как это обычно делал Корнев. Получилось довольно скромно. Гражданин Баев Александр Дмитриевич был законнорожденным сыном русской княжны и Бухарского эмира. Дворянином. Православным христианином со дня крещения. Обо всем этом имелись документальные свидетельства. И самое прискорбное — эти свидетельства лежали у Прошкина на коленях! Из этих фактов следовало несколько выводов.

Саша мог занимать любые посты — от Пажа до Магистра — в иерархии некоего мифического Ордена, о котором толковал Прошкину Феофан. Если такой Орден существовал в действительности.

С другой стороны, если абстрагироваться от мистики и вернуться в суровое «здесь и сейчас», картина получалась еще более удручающей. Товарищ Баев, простой советский майор МГБ НКВД, являлся легитимным наследником своего сводного брата — Сейид Мир-Алим-хана, последнего правившего эмира Бухары, ныне проживающего в Афганистане. То есть мог претендовать как на политическое, так и на имущественное наследие старинной и все еще влиятельной в исламском мире династии совершенно законно!

Как практик, Прошкин знал: граждане не рождаются английскими шпионами, вредителями или секретными сотрудниками. Таковыми их делают обстоятельства. А обстоятельства, в свою очередь, штука непростая. Неустановленные лица могли разыскивать эти документы и затем шантажировать Сашу, вхожего в весьма высокие руководящие кабинеты, его далеким от пролетарского происхождением. А другие лица из тех самых высоких кабинетов могли, со своей стороны, искать те же самые документы, чтобы в пылу политической борьбы изготовить из честолюбивого специального курьера нового Чан Кайши[23] — только для арабского мира… Конечно, названый дедушка Александра Дмитриевича поступал весьма мудро, не давая этим опасным бумагам ходу.

Прошкин потер виски. Голова от непривычно интенсивных размышлений тупо болела. Он аккуратно трижды перегнул исписанные вензелями странички и засунул их в корешок романа «Масоны». Пусть уж Александр Дмитриевич сам решает, сжечь ему этот памятник царской бюрократии и продолжать служить в скромном звании майора или прочитать вслух по радио Коминтерна на всех известных ему языках, воодушевив остальных еще живущих престолонаследников и особенно своего братца Мир-Алима!

В дверь нетерпеливо постучали. Прошкин нервно вздрогнул, сунул книгу в кухонный шкаф, на цыпочках подошел к окну, взгромоздился на табуретку и выглянул в форточку. У двери стоял Вяткин с каким-то свертком в руках. Прошкин открыл окно и спросил с тайной надеждой:

— Что там — война началась? Нет? Так чего ж ты гремишь! Время же позднее! Соседи уже спят давно!

— Николай Павлович, вы же сами сказали, если что-то будет для товарища Баева — письма, телеграммы, звонки телефонные, посылки, — все сразу же вам докладывать или нести! Вот я и принес. Это из библиотеки. Он заказывал, еще до того, как заболел… — Вяткин протянул пакет прямо через окно.

— Открывали? — строго спросил Прошкин, разглядывая пакет с разных сторон и взвешивая на руке.

Вяткин виновато рыл носком сапога гравий на дорожке:

— Мы же не остолопы какие-то, Николай Павлович! Сперва миноискателем проверили, потом собаке понюхать дали. Потом токо открыли…

— Ну и что там?

— Книжка. Детская, — Вяткин радостно улыбнулся, — забавная такая. Мы даже прочли…

— Страна всеобщей грамотности! Вы б лучше «Красную звезду» прочли или «Известия», а то, неровен час, приедет неожиданно Станислав Трофимович, спросит про текущий момент, а мы что ему отвечать будем? Что мы детские книжки миноискателем проверяли? Кто сейчас генеральный секретарь Французской коммунистической партии?

— Кажется… Товарищ Жорес… Нет… Жорес — из социалистической партии… А коммунистической партии — Торез… Морис Торез[24]… — неуверенно промямлил Вяткин, цепенея от мысли о внезапном визите Станислава Трофимовича.

— Кажется? Когда кажется, креститься надо! А ты комсомолец — тебе крестится по убеждениям не положено! Комсомолец — а полчаса не можешь вспомнить, кто такой товарищ Торез! Да он с двадцатого года на посту в Коммунистической партии Франции! А сейчас уже — 1939-й! Можно, знаешь, уже было и выучить! Ну — а кто президент в Аргентине?

Вяткин густо покраснел, а ямка под носком его сапога по глубине стала стремительно приближаться к нефтяной скважине. Прошкину уже и самому было впору пить капли Зеленина от случайно выявленного жалкого состояния боевой и политической подготовки собственных сотрудников.

— Вяткин, что у вас там творится за безобразие? Ты, какое положение в мире, вообще представляешь себе? Иди немедленно в библиотеку, к завтрему подготовься и будешь политинформацию проводить! Хоть целую ночь наизусть учи, но чтобы утром от зубов отлетало!

«Вот еще читатели на мою голову», — Прошкин раздраженно посмотрел вслед бодро удаляющемуся Вяткину, захлопнул окно и развернул книжку. На коленкоровом переплете красовалось: А. Гайдар. «Тимур и его команда». Прошкин снова вздохнул и сверился с блокнотом: ошибки не было. Перед ним та самая книжка, которую Субботский упомянул однажды в присутствии Баева, охарактеризовав как «пособие для создания тайной организации, а лучше сказать — масонской ложи».

«Рекомендовано Народным комиссариатом образования СССР для детей младшего и среднего школьного возраста», прочитал Прошкин на другой стороне обложки. Дожили: кругом сплошное вредительство! Сегодня детишки прочитают в этой книжке, как под руководством тайного штаба, совершенно не подконтрольного ни партийным органам, ни органам местного самоуправления, без участия вожатых-комсомольцев, в отрыве от пионерской организации, дрова по ночам колоть, а завтра — уже в реальной жизни тот же тайный штаб им спички раздаст и подучит, как колхозные стога поджигать! Ни романтический флер или использование несовершеннолетних персонажей в качестве героев, ни длинные тексты песен из вымышленных опер, ни прочие подлые уловки не могли скрыть существо содержания книги от бдительного профессионала! В книжке наличествовали практические рекомендации по размещению контрольных постов и тайников, двойной системы подчиненности, многоуровневой системы оповещения и экстренной связи, затруднявшей выявление организации, системы сбора и передачи стратегических данных — и даже основы тайнописи и пиротехники! Обуреваемый профессиональным негодованием, Прошкин погрузился в чтение, чтобы до конца уяснить, как именно коварные розенкрейцеры и прочие смутные полубратья, при попустительстве Наркомата образования, сбивают с прямой дороги знаний наивных советских пионеров…

Прошкин собирался с визитом в лечебное учреждение: аккуратно завернул в хрустящую миллиметровую бумагу две познавательные книжки, вымыл пару яблок, сложил их в бумажный пакет, запихал все это в авоську и добавил бутылку минеральной воды «Боржоми», которую не выпил вчера только из большого сочувствия к тяжелому состоянию Баева. За время короткого сна голова у него совершенно прошла, зато от минувших треволнений стало глухо болеть где-то в глубине за ребрами с левой стороны. Надо на самом деле заскочить к Борменталю, каких-нибудь сердечных капель хлебнуть…

Высокие гости толпились у двери палаты.

Официально считалось, что у Александра Дмитриевича острая инфекция — болезнь Боткина, поэтому Прошкину тяжело было идентифицировать руководителей, закутанных в марлевые повязки и белые халаты. Сразу он определил только Корнева и Станислава Трофимовича. Сопровождал визитеров доктор Борменталь.

— Говорите, ему лучше? — грозный Станислав Трофимович стоял совершенно бледный и подавленный.

— Конечно, лучше! Я впервые за многие годы наблюдаю, чтобы процесс регенерации протекал так быстро и успеш… но… — победно рапортовавший доктор Борменталь, не осведомленный об актерских способностях Александра Дмитриевича, наконец посмотрел на Сашу и замолчал.

Бледный, потный и несчастный Саша прерывисто и тяжело дышал. Он с видимым усилием приподнял веки, свесил из-под одеяла аристократичную кисть и приветственно шевельнул ею по направлению к гостям. Хомичев, видимо чувствуя себя виноватым, что позволил больному курить, чем сильно навредил лечению, бросился к кровати и поправил подушки, придал Саше полусидящее положение и скороговоркой, сильно напоминающей причитания, пропел:

— Лучше, лучше, ему гораздо лучше… Вы не представляете даже, в каком он был состоянии! А сейчас он и воду пьет, и температура у него нормальная, он даже говорить может — только тихонечко… — и в подтверждение тут же напоил Сашу из ложечки мятным чаем и вытер ему лоб салфеткой — выглядело очень убедительно.

Сентиментальный Прошкин и сам едва не прослезился, а Корнев тоже добавил:

— Доктора от него сутками не отходят! Ему действительно намного лучше…

К Сашиной кровати, мелко семеня, подошел и сел на краешек плотный коренастый мужчина в белом халате, наброшенном поверх формы комиссара ГБ третьего ранга. Он сдвинул марлевую маску — товарищ Круглов, про себя ойкнул Прошкин, узнав нового главного кадровика НКВД. Товарищ Круглов радостно улыбнулся Саше и даже взял его за вялую руку повыше локтя, то ли здороваясь, то ли ободряя:

— Ну, Александр Дмитриевич у нас молодцом! Он человек молодой и, я уверен, быстро поправится!

По Сашиному лицу пробежала гримаса непереносимой боли, он издал звук, похожий на сдавленный стон.

— Это избыток эмоциональных переживаний в связи с кончиной, безвременной кончиной, его близких, привел к такому ослаблению иммунной системы, — глубокомысленно констатировал Станислав Трофимович.

— Вы доктор? — неожиданно поинтересовался Борменталь у оратора.

— Нет, ну что вы?! — Станислав Трофимович удивился, что кто-то из присутствующих не знает, кто он.

— Тогда поясню еще раз! У него болезнь Боткина — гепатит. Воспаление печени. Заболевание сугубо инфекционное. Его эмоциональное состояние не может иметь к ней никакого отношения. Никакого! — Борменталь оставил Станислава Трофимовича и стал орать прямо на самого товарища Круглова, порывавшегося похлопать Сашу по плечу: — Не стоит с ним тактильно контактировать! Вы тоже можете инфицироваться! Я вас уже несколько раз об этом всех предупреждал! Все-таки я его лечащий врач!

Круглов опасливо покосился на Сашу, убрал руки и хотел встать. Но теперь уже Саша крепко ухватил его за ладонь:

— Сергей… Никифорович… Сергей Никифорович… — Саша очень натурально задохнулся и хрипло стал ловить ртом воздух, Прошкин даже распереживался, не отравили ли Сашу прямо сейчас, уколов через одежду.

Гости с безмолвным ужасом наблюдали за происходящим. Высокой сухощавый мужчина с волевым подбородком, тоже в форме, толком рассмотреть которую было невозможно из-за наглухо застегнутого медицинского халата, быстро подошел к тумбочке и налил в стакан воды:

— Дайте ему напиться, в конце-то концов! Есть тут хоть один нормальный врач? Или нас пригласили посмотреть, как он публично скончается? — и решительный человек протянул Саше стакан с водой.

Круглов тоже принялся сдержанно возмущаться:

— Действительно, почему его лечит психиатр? Владимир Митрофанович, доложите нам, что, в Н. нет инфекциониста или хотя бы просто терапевта? Вы лично за жизнь и здоровье товарища Баева теперь отвечаете! Вы это осознаете? — Корнев закивал и вытер клетчатым платком выступивший пот. — А вы что молчите, гражданин Борменталь?

Борменталь ответить не успел. Саша наконец напился, мелко клацая о край стакана зубами, и, все еще не отпуская Круглова, сдавленным голосом пролепетал:

— Я хотел бы… хотел… в присутствии… Сергея Никифоровича… и остальных товарищей… которым я благодарен… за то… за то, что нашли время меня посетить… и, не зная своего будущего… — Сашу снова напоили водой, на этот раз Хомичев. Круглов наконец вырвался из цепкой Сашиной руки и отошел подальше от кровати заразного пациента, к окну. — Просил бы засвидетельствовать… мое добровольно сделанное заявление…

У Прошкина замерло сердце. Да и остальные гости напряженно замерли.

— Завещание? — выдохнул Круглов.

— Я… с медицинской помощью… — продолжал неуверенно бормотать Саша, — надеюсь прожить еще некоторое время… Это скорее дарст… дарственная… должно называться, — он отдышался после длинного предложения и хотел продолжать.

— Не спешите, Александр Дмитриевич, — спокойно попросил все тот же высокий мужчина, — мы вас внимательно слушаем.

Саша, несколько приободрившись, уже чуть погромче продолжал:

— У меня есть некоторая личная собственность… В которой я совершенно не нуждаюсь… посколь… — он шумно сглотнул, — мне предоставлена государственная квартира. Я хотел бы, чтобы, согласно последней воле моего дедушки… профессора фон Штерна, его дом, который я унаследовал, был передан для организации музея атеизма… Со всем имеющимся там имуществом… А также… чтобы мое пожелание приобрело официальную, нотариально заверенную форму, а Влади… Владимир, — Баев снова принялся страдальчески пить воду, — Владимир Митрофанович принял необходимые меры к обеспечению сохранности находящегося там имущества до момента передачи сооружения…

Саша обессиленно откинулся на подушки, а обескураженный Корнев пообещал в кратчайший срок подготовить нужные документы и доставить Саше вместе с государственным нотариусом на подпись. И присовокупил:

— Я уверен, что Александр Дмитриевич скоро поправится, и для окончательного восстановления здоровья ему потребуется… смена обстановки… Как вы полагаете, Георгий Владимирович?

— Возможно, — с сомнением пожал плечами Борменталь и добавил: — Александр Дмитриевич утомился… Ему необходимо отдохнуть, чтобы… избежать дальнейшего ухудшения состояния и выяснить причину этого явления…

— Ухудшение состояния? — строго спросил Корнев у Борменталя, а Станислав Трофимович при этих словах побледнел так, что стал выглядеть даже хуже Баева.

— Безусловное ухудшение, — Борменталь скорбно кивнул, Корнев снова вспотел и полез за платком.

— Вы, Станислав Трофимович, — доносился до Прошкина голос выходившего Круглова уже из коридора, — тоже будете ответственность за случившееся нести… Да видел уже их работу и вашу тоже видел! Пусть хотя бы этот проклятущий дом оцепят… По камню перебирают… и знать даже не хочу… не мне, не мне будете докладывать — руководству, лично…

Многочисленные именитые гости скрылись, а высокий и решительный мужчина задержался, пользуясь всеобщей суетой, подошел к Саше, наклонился над ним, пожал руку, даже успел обменяться с больным парой фраз и только потом присоединился к остальным посетителям, покинувшим палату. Корнев вышел вместе со всеми.

Дверь, скрипнув, закрылась. Шаги стихли в коридоре.

Баев вылез из-под одеяла, потянулся, сел, попрыгал на пружинистом матрасе, взял с тумбочки яблоко, откусил, сунул ноги в тапочки, встал и подошел к окну. Хомичев захихикал почти истерично, а Борменталь тихо присел на пустовавшую соседнюю кровать и стал пить остаток «Боржоми» прямо из бутылки. Действительно, состояние Сашиного здоровья совершенно не поддавалось ни медицинскому контролю, ни логическому анализу!

— Сука! Мерзкая лицемерная тварь! — глухо сказал Баев и швырнул огрызок в открытое окно.

Прошкин собственными глазами увидал, как недоеденный артефакт звонко стукнулся о номер отъезжающей машины с высоким руководством. Странный был этот номер: нулей на нем, казалось, больше, чем начальства в чреве автомобиля. Вот уж, действительно, товарищ Баев никогда не промахивался. Никогда.

Субботский и Прошкин ужинали, если это слово можно применить к процессу заглатывания вареной в мундире картошки и такого же лихорадочного всасывания томатного сока. Времени на полноценный прием пищи у них не было совершенно, оба заскочили домой буквально на минуту: Прошкин по пути из больницы на совещание к Корневу — тот должен был вот-вот возвратиться, а Субботский — в перерыве между научными изысканиями, желая переодеться и поесть.

Ерзая за столом под бременем тяжелых мыслей, Прошкин напряженно прислушивался к шуршанию, исходившему, казалось, от него самого… Нервная система совершенно расшатана! Его, а не Баева впору на курорт отправлять! Но все же, для профилактики шизофрении, Николай Павлович похлопал себя по карманам и обнаружил вполне рациональный источник звука — Сашин рисунок, который он поспешно снял с двери палаты, да так и не успел выбросить. Разгладил смятый листок…

Крупные черты лица, выступающие скулы, длинный нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза, залысины и при этом довольно длинные волосы сзади, неприятно раздвоенный подбородок… Нет, этого человека среди сегодняшних посетителей Александра Дмитриевича не было. Да и вообще, незнаком он Прошкину.

Отчаявшись идентифицировать личность на Портрете, он стал разглядывать надпись… Ну вот… Скверно все-таки не иметь серьезного систематического образования. Прав товарищ Корнев, когда Прошкина журит и заставляет в университет поступить хотя бы заочно! Но, с другой стороны, в стране полным-полно узких специалистов, и один из них как раз сидит напротив, набив рот горячей картошкой!

— Леша, ты латынь в университете учил?

— Угу… — промычал с набитым ртом Субботский.

— Ну и что эта надпись значит?

Алексей быстренько запил картошку и вытер салфеткой руки, взял портрет и поднес к самым стеклышкам очков.

— Нет… Это не латынь… Это напоминает французский…

— Напоминает? Ты что же, пять лет проучился и до сих пор французского от латыни не отличишь? — возмутился Прошкин, не получив мгновенного ответа.

— Да начало фразы мне как раз понятно — написано имя: Жак де Моле[25]… А дальше… Какой-то странный для французского текст… Сейчас в справочнике посмотрю…

Он отложил листок и стащил с полки толстенькую книжицу с надписанным не по-русски корешком, потом взял блокнот, что-то прикинул в нем, вытащил французско-русский словарь и снова взглянул на рисунок, а потом удивленно — на Прошкина.

А что на Прошкина смотреть — можно подумать, это он написал! Хотя буквосочетание «Жак де Моле» где-то он слышал, и совсем недавно… Точно слышал — от Феофана, когда про тайные ордена говорили… Был, если верить почтенному старцу, в этих орденах такой деятель. Правда, давненько.

— Странно… — Алексей погрузился в задумчивость.

Прошкин решил блеснуть эрудицией:

— Был ведь такой Жак де Моле — исторический персонаж, в ордене состоял!

— Конечно, был! Кто же сомневается? И не просто состоял, а являлся магистром ордена тамплиеров — последним зафиксированным в его официальной истории. Был сожжен инквизицией в 1314 году по обвинению в ереси, — быстро, как на экзамене, отчеканил Алексей.

— Может, это он нарисован? — предположил Прошкин.

— Да не важно, что тут нарисовано, важно, что написано! Вот слушай, — возразил Субботский и пафосно, как диктор радиовещания, продекламировал: — Пусть Жак де Моле подохнет как собака! Хотя, конечно, учитывая, что эта надпись очень похожа на старофранцузский, можно перевести — как порченый… или паршивый пес… В любом случае, предложение имеет ярко выраженную негативную коннотацию — можно рассматривать его как ругательное, но отнесено оно к будущему времени, с модальностью долженствования…

Прошкин совершенно запутался:

— Если этот Жак уже умер, зачем будущее время? Может, это цитата? Из манускрипта или романа какого?

Начитанный Субботский тут же ответил:

— С именем де Моле связан один общеизвестный исторический анекдот. В день казни Людовика XVI, во время Великой Французской революции, ну ты помнишь… Некто выбежал на эшафот. Окунул руку в свежую кровь казненного монарха и закричал: «Жак де Моле, ты отмщен!» Но чтобы кто-то кричал: «Жак де Моле должен подохнуть», да еще и как поганый пес… не припомню. Скорее всего, это банальная грамматическая ошибка… Имелось в виду, что де Моле уже умер, и умер бессмысленно или случайно, как собака, просто употреблена неуместная временная форма…

Прошкин наморщил лоб. Чтобы Баев, знавший дюжину языков, допустил грамматическую ошибку? Очень сомнительно. В тексте должен быть смысл, актуальный именно сейчас и именно для ситуации, в которую попал Александр Дмитриевич…

— Знать бы, кто тут нарисован!..

— Типчик неприятный, лживый и лицемерный — раздвоенный подбородок указывает именно на эти качества. Неужели действительно это Жак де Моле? Я всегда думал, что он благородный рыцарь… Хотя, он ведь был не настоящий Магистр!

— Как не настоящий? — Прошкин подавился горячей картофелиной и закашлялся.

— У тамплиеров исстари так повелось: один Магистр был формальным, второй — фактическим… Сохранилась легенда, что орден имел два устава — один Папа Римский утвердил на капитуле, а откуда второй взялся, непонятно, но именно он и был основным.

— Здорово! — по-детски обрадовался Прошкин. — Как у ребятишек в книжке Гайдара, — и тут же ненавязчиво уточнил: — А ты давно ее прочитал, эту книжку? Про Тимура и его команду?

— А… ну… — Леша почему-то замялся. — Как сказать… давно — с полгода… У меня один знакомый… Студент один, с вечернего отделения, подрабатывает перепиской на пишущей машинке… При «Международной книге», издательство такое… Приносил экземпляр, машинописный, — почитать… Я так забавлялся. Неужели ее действительно опубликуют?

— Угу, в следующем году, издательство «Детгиз», тираж — пятьдесят тысяч экземпляров, — уверенно пророчествовал Прошкин, и теперь горячим продуктом подавился уже Леша.

Разговор прервал автомобильный гудок. Прошкин открыл окно:

— Хватит, Прошкин, брюхо набивать! Уже и щеки в окно не пролазят! — весело крикнул Корнев, приоткрыв дверцу автомобиля. — Выходи, поехали — дело срочное, по твоей части!

Корнев подвинулся, освобождая Прошкину место за рулем, — тот поинтересовался насчет маршрута.

— В Прокопьевку едем… Получил документы на эксгумацию тела Феофана, думал, там сами справятся. Чего уж проще: гроб откопай и вскрой! Так вот, звонит местный фельдшер, из амбулатории, и говорит… Нету тела. Вознесся батюшка Феофан…

Прошкин едва не сбил зазевавшегося велосипедиста и переспросил:

— Что сделал?

Он не верил своим ушам. Никак не ожидал такого от почтенного старца. Вознестись на вверенной заботам Прошкина территории! И даже не предупредить. Это было самое настоящее, первостатейное свинство!

— Не юродствуй, Николаша, ты прекрасно слышал! — Корнев пребывал в великолепном настроении, даже удручающая новость из Прокопьевки не могла этого настроения испортить. — Вознесся. Рассобачились они у нас, Прошкин, совершенно!

— Кто? Служители культа?

— Интеллигенция сельская! Естествоиспытатели безголовые, чтоб им… Ну, вырыли гроб, вскрыли — он пустой. Так фельдшер местный тут же диагноз поставил: вознесся! Слышал ты такое?

Прошкин слышал, по меньше мере раз сто, еще в детстве. Когда в церковно-приходской школе читали рассказы из житий святых. Но, исключительно ради того, чтобы не испоганить настроения начальника, он согласился, что ничего подобного места никогда раньше не имело. И поэтому как действовать в такой ситуации, не предусмотрено ни в уголовном, ни в гражданском кодексе, ни в ведомственных инструкциях, но такой опытный специалист, как Владимир Митрофанович, в ситуации, конечно, разберется — с позиций научного материализма. А он, Прошкин, будет всемерно содействовать…

А разбираться было в чем. Действительно, поздним вечером, чтобы не тревожить зря сельскую общественность, из могилы Феофана извлекли гроб и притащили в клуб. Открыли. Тела Феофана в нем не было. Зато гроб был доверху наполнен изрезанной на мелкие полоски мануфактурой.

Даже безо всякого специального лабораторного анализа было очевидно: полоски образовались из сшитой на заказ формы Александра Дмитриевича. Сашины хорошо подогнанные гимнастерки и форменные брюки, кожанки и шинели из не по уставу дорогого сукна искромсали портновскими ножницами на длинные лоскуты шириной три — пять сантиметров… Прошкин и Корнев совершенно опешили и принялись восстанавливать нить событий той достопамятной ночи в надежде выяснить истину и хоть немного успокоить местных товарищей.

Еще до начала партхозактива Корневу надежные товарищи намекнули насчет грядущих кадровых перемен, и Владимир Митрофанович никакой рапорт подавать, конечно, не стал, а, наоборот, рапорт этот мелко изорвал и выкинул в уборную — все равно в кабинете у него имелась копия. Сделал это он очень своевременно. Когда всех товарищей пригласили на актив, его попросили задержаться, усадили сперва в машину, потом в самолет и уже через два часа лету он стоял, разминая затекшие ноги, в приемной товарища Круглова, а еще через пять минут пил чай в начальственном кабинете и доверительно беседовал с самим Сергеем Никифоровичем.

Сергей Никифорович, как выяснилось, человек был приветливый, серьезный, ответственный и дипломатичный. Слишком даже… Так вот, Круглов принялся спрашивать Корнева, как обстоят дела в Н., как там здоровье Александра Дмитриевича, что подозрительного изъяли при осмотре из усадьбы фон Штерна и, вообще, что нового слышно об этом безвременно упокоившемся ученом…

Надо заметить, что Сергей Никифорович занял стратегический пост главного кадровика ведомства всего несколько месяцев назад, как и большая часть сотрудников центрального аппарата МГБ. Действительно, должности комиссаров ГБ третьего, а иногда и второго ранга, начальников управлений и отделов в последние месяцы доставались то совсем молоденьким сотрудникам, имевшим год, от силы два опыта практической работы, то — армейским офицерам, а иногда — просто специалистам, с разной степенью успешности занимавшимся кто партийной, кто хозяйственной работой. Таких, как Корнев, кто трудится в органах еще со времен ВЧК, остались единицы. Поэтому у Владимира Митрофановича была значительная фора, обеспеченная его опытом как собственно оперативной работы, так и многолетнего участия в многоходовых аппаратных интригах.

Корнев решил прежде всего ненавязчиво выяснить, где же пролегают границы информированности товарища Круглова. Владимир Митрофанович взял листок, очень приблизительно набросал поэтажный план дома фон Штерна и со всей серьезностью сказал: дом огромный, изъято значительное количество предметов, остальная часть имущества опечатана. Дом находится под наблюдением сотрудников Управления. А затем попросил Сергея Никифоровича, время которого он очень ценит и не имеет права тратить понапрасну, уточнить, о каких именно «подозрительных» предметах идет речь.

И очень легко выявил: границ у информированности Сергея Никифоровича нет. Как нет и самой информированности. Потому что вместо ответа тот дипломатично улыбнулся и пропел что-то об опыте Корнева, которому он всецело доверяет.

Понимая незавидное положение Сергея Никифоровича, Корнев конкретизировал информацию и сообщил, что из сооружения были изъяты предметы антиквариата, книги, различные раритеты, переписка, документация, фотоснимки, географические карты, специальные приспособления, измерительные и навигационные приборы, посуда, ювелирные изделия, письменные принадлежности и другие артефакты. Все они представляют значительную историческую и научную ценность и в то же время могут рассматриваться как подозрительные. О чем именно хотел бы услышать товарищ Круглов в первую очередь?

Товарищ Круглов занес все перечисленное в блокнот, подчеркнув слово «артефакты», посоветовал Корневу выпить еще чайку и куда-то убежал. Вернулся он через полчаса, вместе с другим товарищем, которого представил как «специалиста Наркомата иностранных дел». «Специалист», с набриолиненными редкими волосами, худощавый и вертлявый, был одет в полосатый двубортный костюм наподобие тех, что носят гангстеры в иностранных кинолентах, в нарядную рубашку, украшенную искристыми запонками и широким шелковым галстуком, а его узконосые щегольские ботинки сияли новизной почти непристойной. В таком виде только с Чемберленом разговаривать!

«Специалист» просмотрел перечень в блокноте Круглова, несколько секунд, близоруко щурясь, изучал Корнева, а потом заявил:

— Это должна быть связка бумаг…

Корневу вновь прибывший — без малейшей объективной причины, а только из-за раздвоенного подбородка — был глубоко неприятен. Владимир Митрофанович довольно резко ответил, что ему, Корневу, доподлинно известно, как выглядит связка баранок, а вот признаки, которые позволяют идентифицировать документы неизвестного содержания как «связку», совершенно неведомы, и он будет признателен за такого рода информацию…

«Специалист» ослабил узел галстука — сказать ему было нечего, а Круглов опять убежал. Долго отсутствовал и вернулся с новым гостем — высоким, сухощавым человеком в офицерской форме НКВД, но без каких-либо знаков отличия, — да, тем самым, что вчера поил Баева водой в больнице. Наметанным глазом Корнев сразу определил, принимая во внимание внешний вид и состояние самого человека, а также то, сколько времени отсутствовал Круглов, что человека этого привезли, скорее всего, из Лефортово, а в форму одели просто потому, что никакой другой мало-мальски цивилизованной одежды под рукой не оказалось. Поэтому уверенно утверждать, что человек этот — офицер НКВД или вообще военный, он не мог. Посетителя Корневу не представили, хотя остальные обращались к нему «Константин Константинович».

Константин Константинович, не дожидаясь приглашений, уселся на стул, закинул ногу на ногу и, так же не спрашиваясь, закурил. Круглов остался стоять, прижал ладони к груди, демонстрируя искренность, и принялся уверять Константина Константиновича в том, что все трагические — трагические! — ошибки наконец-то разъяснились, ко всеобщему миру и согласию. А их виновники — по всей строгости наказаны!

— Так строго, что и спросить теперь не с кого, — иронично ухмыльнулся Константин Константинович.

Круглов снова некоторое время разливался соловьем о перегибах, вредительстве, международном положении и генеральной линии. Тема была неисчерпаемой, но монолог Круглова прервал «специалист»:

— Полно вам оправдываться, Сергей Никифорович! Мы с вами не преступники и не вредители — мы все просто выполняем свою работу.

— И партийный долг! — идеологически выдержанно вставил Круглов.

— Константин Константинович, вы должны это понимать не хуже нас, так что хватит ультиматумов! — добавил «специалист».

Константин Константинович развел руками и снова недобро ухмыльнулся:

— Вы, возможно, и находитесь сейчас на службе — а я уволен. В партии тоже не состою с некоторых пор, так что выступаю как лицо сугубо частное. Просто как гражданин. Так что могу себе позволить невинную прихоть… Если Александр Дмитриевич жив — я хочу убедиться в этом лично. Просто его увидеть…

— Ох, Константин Константинович, ну нельзя же всему миру не доверять! — возмутился Круглов. — Вот товарищ Корнев сегодня только из Н. прилетел. Александра Дмитриевича там оставил живым и невредимым… Отчего вам ему не верить, он же к имевшим место… э-э… трагическим, не побоюсь этого слова роковым, ошибкам никакого отношения не имел! Он вас вообще первый раз в жизни видит — ну зачем ему и вас, и нас, его руководителей, в заблуждение вводить!

Константин Константинович продолжал, как будто не слышал Круглова:

— А если Александр Дмитриевич умер — так покажите мне его тело. Труп. Не фотографию могилы, не снимок тела в гробу или в морге, не заключение о смерти и даже не одежду с пятнами крови! Все это я уже видел…

Корневу, честно говоря, от таких заявлений стало жутковато. Он собственными глазами видел Баева несколько часов назад: конечно, назвать Сашу здоровым было бы преувеличением, но он, во всяком случае, был жив! И начинал поправляться…

Только сейчас Корнев до конца осознал, какой серьезный козырь пришел ему в этой сложной политической интриге, и решил этим незамедлительно воспользоваться.

— Ну зачем же вы Александра Дмитриевича хороните раньше времени! Он жив, хотелось бы добавить, что здоров, но обманывать ни вас, ни товарища Круглова я просто не имею права, как коммунист и сотрудник НКВД! К сожалению, товарищ Баев болен инфекционным гепатитом, но чувствует себя уже получше, и медицинский прогноз самый благоприятный! — примирительно улыбнулся Владимир Митрофанович, хотя стопроцентной уверенности, что Саша все еще жив в этот самый момент, у него уже не было.

— Тем более покажите его мне. Думаю, это не составит проблемы, — продолжал настаивать Константин Константинович.

— Товарищи, так нельзя, в самом деле! — вновь принялся мирить присутствующих Круглов. — Давайте найдем компромиссное решение — например, позвоним по телефону в клинику, поговорим с Александром Дмитриевичем…

Корнев похолодел: он сам лично строго-настрого запретил подпускать Сашу к телефону до его возвращения — кто бы ни звонил, что бы ни случилось! А уж в исполнительности своих людей он был уверен на все сто…

— Только личная встреча, — сухо сказал Константин Константинович, и у Корнева отлегло от сердца.

— Торгуется как на невольничьем рынке! Жертву инквизиции из себя изображает! Это действительно безобразие! — «специалист» еще в начале общей беседы снял шелковый галстук, а сейчас стащил пиджак и аккуратно расправил его на спинке свободного стула.

— А кто, Густав Иванович, вас в мое отсутствие дежурным Жаком де Моле назначил? Так сказать, местного значения? Может, вас избрали, как народного депутата? Или рукоположили, как в Папской курии?

Густав Иванович — Корнев впервые услышал имя «специалиста» — густо покраснел и принялся нервно вытаскивать запонки, намереваясь закатать рукава…

— Вы запонки берегите, а то нагорит вам за них от начхоза, в случае чего с жалованья вы за них долго расплачиваться будете, — глумливо добавил Константин Константинович.

Он продолжал расслабленно сидеть, но вытянул ногу так, чтобы иметь прекрасную возможность сделать подножку «специалисту», если тот попытается приблизиться к нему. Да, судя по приготовлениям, ответственные работники собирались драться на кулаках, как уличные мальчишки. Это очень обеспокоило Корнева: он не мог определиться, следует ли ему в таком случае разнимать дерущихся, занимать сторону одного из них или просто наблюдать, не вмешиваясь в конфликт…

Пока Корнев размышлял, дипломатичный Круглов успел куда-то снова позвонить, и драке воспрепятствовало появление еще двух офицеров — одного Круглов представил как сотрудника Пятого отдела, а второго — как представителя Отдела транспорта и связи[26]. Густав Иванович с безнадежным вздохом снова облачился в пиджак, Константин Константинович закурил, а Круглов — выбежал. Корнев понял: эти новые люди нужны исключительно для предотвращения всякого общения между враждующими сторонами в отсутствие самого Круглова.

Через минуту Корнева тоже попросили к телефону — секретарь Круглова. Никто ему, конечно, не звонил. Зато в приемной сам Сергей Никифорович доверительно взял Владимира Митрофановича под локоток — Корнев показал Прошкину, как именно, — вывел на небольшой балкончик и попросил торжественно поклясться, как коммунист коммунисту, что Баев действительно жив. Потом они вместе позвонили в Н. — в больницу. Борменталь, чтоб ему пусто было, сказал и Корневу, и Круглову, что Саше действительно гораздо лучше! Корнев вернулся в кабинет. А Круглов, видимо еще раз посовещавшись «в верхах» и воротясь, предложил всем проследовать в самолет и полететь навестить приболевшего товарища Баева. Густав Иванович, однако, сославшись на важную дипломатическую встречу, от поездки отказался.

В скромном Н. было всего три нотариальных конторы. Ближе всего к зданию УГБ располагалась, конечно же, первая. И нотариуса, что там работала, Прошкин знал великолепно. Но невзирая на это нисколько не огорчился, когда в коридоре здания нотариальной конторы суровая уборщица, хлюпнув на пол мокрую синюю тряпку так, что брызги осели на свеженадраенных сапогах Прошкина до самого верха голенищ, сообщила:

— В отпуске нотариус. Нонна Михална в Крым поехали… Отдыхать от вас от всех будут… Нечего двери напрасно дергать!

Не огорчился Прошкин потому, что упомянутую «Нону Михалну» он не просто знал, но еще и основательно недолюбливал. Для этого имелись совершенно объективные причины. Очень упитанная и очень властная тетка, Нонна Михайловна считала своим первейшим долгом «устроить» личное счастье Прошкина. Ответственному человеку, такому, как Николай Павлович, необходимо как можно скорее связать свою еще молодую, но уже руководящую жизнь с интеллигентной девушкой из достойной семьи. Нонна Михайловна как раз подходящую девушку имела среди родни — в качестве племянницы. Вообще, Прошкину сильно повезло. Потому что племянница Нонны Михайловны, помимо всех описанных достоинств, еще и очень домовитая, редкая красавица и прекрасно поет…

Де-факто племянница была медлительной, тощенькой конопатой девицей с многочисленными дефектами речи. Она работала тут же, секретарем у самой Нонны. Сердобольный Прошкин испытывал к бедолаге даже некоторое сочувствие и готов был прощать ей скверно заваренный чай, поломанные карандаши и орфографические ошибки, но чтобы жениться — это уж было слишком!

Решать такой серьезный вопрос, как женитьба, без санкции руководства Прошкин был просто не вправе — он, как сотрудник органов, себе действительно не принадлежит! Поэтому его брак, как любил повторять товарищ Корнев, вопрос стратегический. Дело в том, что и самого упомянутого товарища, а с ним вместе и Прошкина за разнообразные, безусловно, полезные, но порой уж слишком новаторские начинания время от времени «отжимали» по партийной линии. Прикрыть этот слабый фланг многоопытный аппаратчик Корнев надеялся, устроив семейное счастье Прошкина.

Именно ради такой благой цели Корнев в канун международного женского дня сказался больным и отрядил надлежащим образом проинструктированного Прошкина с огромным букетом и тортом поздравлять от Управления сотрудниц Обкома. Под сотрудницами надо было понимать исключительно Ольгу Матвеевну — вдовую, но стройную, моложавую и очень влиятельную даму с красиво уложенной в парикмахерской прической из густых черных волос, высокими выщипанными бровями, всегда затянутую в строгие, но изящные темные платья из крепжоржета. Ольга Матвеевна до недавних пор курировала легкую промышленность, а теперь, после повышения, стала заниматься исключительно идеологией… Такому вниманию со стороны Управления она очень обрадовалась, усадила Прошкина рядом с собой сперва в президиуме, потом в зале, хватала за руку во время особенно впечатляющих номеров художественной самодеятельности, угостила пирожным в буфете и даже пригласила заглядывать запросто, а не только по службе. В общем, начало романа можно было признать удачно состоявшимся.

Прошкин, конечно, заглянул — для начала в отдел кадров. И оказался сильно удивлен: Ольга Матвеевна была, разумеется, женщиной нестарой, но все-таки намного старше, чем выглядела. Вдобавок вдовой она была даже дважды: ее первый супруг, пламенный комиссар, погиб в Гражданскую, а второй муж, полярный летчик Вяхин, героически сгинул среди арктических снегов чуть больше года назад. Узнав о сиятельной даме такие биографические подробности, мнительный Прошкин сразу же представил, как Ольга Матвеевна, еще больше помолодевшая и похорошевшая, вешает на стену рядом с двумя парадными портретами безвременно скончавшихся супругов еще один — невинно убиенного при исполнении служебных обязанностей Прошкина — и аккуратно перевязывает рамку черной бархатной ленточкой, а ее тонкие, покрытые кроваво-красной помадой, губы хищно улыбаются…

В любом сборнике трудов, посвященных оккультным обрядам и особенно ведовству, можно прочесть истории про то, как дамы с подобной внешностью забирают сперва молодость, а потом и жизнь у своих доверчивых супругов! Но поведать хотя бы одну такую мрачновато-мистическую историю скептику Корневу Прошкин не рискнул бы. Хотя сам тихо ужаснулся и быстренько съел совершенно случайно завалявшуюся в столе просвирку — лучшее профилактическое средство от происков колдовства со стороны сотрудниц руководящего аппарата. И через несколько дней деликатно поинтересовался у Корнева, прибавит ли престижа Управлению ситуация, когда про одного из его районных руководителей будут говорить: вот, мол, муж вдовы летчика-героя Вяхина.

Корнев поразмыслил и согласился, что Управлению, в лице Прошкина, жена-идеолог на сегодняшний день ни к чему. Вообще, умная жена — сущее наказание для ответственного работника, и Прошкин, принимая во внимание чужой опыт, должен выбрать супругу милую, но поглупее — ему с ней логарифмы не решать! Тем более Корнев уверен, что Прошкин возьмется, в самое ближайшее время, за ум, поступит в университет, на исторический факультет. А потом и сам сможет через год-другой пойти на повышение по партийной линии, на ту же идеологию, — если, конечно, будет следовать разумным советам старших товарищей.

Для подтверждения последнего тезиса Владимир Митрофанович при случае взял Прошкина с собой в гости — на дачу к давнишнему своему приятелю, товарищу Грищенко. Этот солидный хозяйственник возглавлял строительство нового индустриального комплекса в окрестностях Н. Но для такого человека, как товарищ Грищенко, нынешняя — объективно весьма высокая — должность была не более чем опалой, потому что до этого он служил одним из заместителей председателя Совнархоза! Тем не менее успехи товарища Грищенко даже на скромном новом поприще были настолько впечатляющими, а внутриполитические веяния настолько изменчивыми, что начали уверенно поговаривать о его возвращении в столицу после пуска объекта, причем на должность никак не меньшую, чем кандидат в Президиум…

Товарищ Грищенко был не только талантливым организатором, но и счастливым отцом девятнадцатилетней Риты — веселой, коротко остриженной спортивной девушки в беленьких носочках. Рита гоняла вокруг дачи на дамском велосипеде, играла в мяч с ребятишками гостей и все время звонко и весело смеялась, пока ответственные работники перекидывались в картишки в тенистой беседке.

— Помилосердствуйте, Мария Саввишна! Или хоть дайте нам отыграться, — полушутя упрашивал товарищ Грищенко.

Действительно, банк снова был у Марии Саввишны — супруги Корнева. Она аккуратно собирала в столбики мелкие монетки, раскладывала в порядке возрастания стопочками потрепанные рубли, трешки, пятерки и ритмично стряхивала пепел с сигареты. Хотя играли на сущую мелочь, Прошкин уже лишился половины месячного оклада, а потери «старших товарищей» — самого Грищенко и Корнева — были значительно более существенными.

— Отыграемся мы, как же, — пробурчал Корнев, — скорее по миру пойдем…

— Нет денег — не садись, первое правило преферанса, — парировала Мария Саввишна, умело, как настоящий крупье, сдавая карты. — Второе — проиграл — не отыгрывайся…

Товарищ Грищенко засмеялся:

— И где вы так только научились?

— Математические вероятности везде равноценны, что в Жмеринке, что в Москве, что в Париже, — улыбнулась Мария Саввишна. — Я, когда студенткой была, подрабатывала в казино, банкометом. А как математику мне очень занятно было наблюдать за рулеткой и обобщать данные…

— Надо же, как интересно! В казино работать… — подала голос супруга товарища Грищенко Мира Соломоновна — тучная дама в блузе из очень дорогих кружев, с большущей брошкой из ценных камней; она только что принесла в беседку кувшин с морсом и как раз успела с сожалением проводить взглядом очередную пятерку, перекочевавшую из бумажника супруга в аккуратную стопочку Марии Саввишны. — А ваш сыночек, младшенький, подрался с внуком нашего соседа — профессора Семкина, нос ему в кровь разбил! Такой скандал! Мог быть… если бы не уговорила не жаловаться…

— Не дети — просто коршуны! Стервятники! — вздохнул Корнев и успокоил Миру Соломоновну: — Я ему дома уши надеру, не сомневайтесь! Надолго запомнит, как себя нужно вести в гостях!

— Что за дичь — физически наказывать ребенка! — пожала плечами Мария Саввишна. — Прекрати, Владимир, ты же не на службе! Пусть мальчик свободно развивается, растет в естественной среде!

Надо сказать, все четыре отпрыска Корнева и так росли в рамках «естественной среды», то есть совершенно безнадзорно, были отъявленными хулиганами и наводили суеверный ужас и на сверстников, и на педагогов, и даже на сотрудников милиции. И в конечном счете доставляли своему ответственному папаше массу дополнительных хлопот, в которых Корнев, отчасти справедливо, винил воспитательную доктрину и вечную профессиональную занятость своей супруги — доцента кафедры математики местного пединститута.

Между супругами Корневыми много лет шел нескончаемый диспут о методах наказания и поощрения в воспитательных целях, в рамках которого Владимир Митрофанович не преминул полюбопытствовать:

— Николай Павлович, поведай, а тебя в детстве пороли?

Прошкин кивнул и привел длинный список разнообразных наказаний — от надирания ушей и многочасового стояния на коленях до порки розгами, которым он подвергался в тяжелом детстве. Оно и понятно: при царском режиме ни о каком свободном развитии детишек и слыхом не слыхивали!

— Вот видите, Николай Павлович — можно сказать, жертва народной педагогики и что? А ничего! Даже наоборот, в результате перед нами — коммунист, майор, перспективный работник! В журнал «Безбожник» статьи атеистические пишет — да не в каждом городском Управлении есть такие компетентные сотрудники, не то что в районе! Гладишь, к осени в университет поступит, — Корнев пнул Прошкина под столом ногой, и Николай Павлович, скромно потупившись под изучающим взглядом потенциального тестя, без промедления уточнил:

— На исторический факультет. Я, как практический работник, постоянно сталкиваюсь с плачевными результатами недостаточной идеологической пропаганды… А бороться с такими явлениями можно, только повышая образовательный уровень — в первую очередь свой собственный!

Конструктивная самокритика произвела на товарища Грищенко положительное впечатление, и он одобрительно кивнул. Мира Соломоновна тоже заулыбалась и протянула Прошкину пирожок с повидлом. А Корнев продолжал:

— Ты, Николай Павлович, не красней, как девица на выданье, а лучше задумайся о своем дальнейшем будущем! Семья, между прочим, — ячейка общества…

Мария Саввишна устало заметила:

— Сейчас еще и Энгельса вспомнят… Прекращайте этот выездной партхозактив — я сдаю! Надеюсь, у вас еще остались какие-то деньги?

Товарищ Грищенко шутливо погрозил Корневу пальцем:

— Ты уж как хочешь, Владимир Митрофанович, а я, как только получу добро на то, чтобы исследовательскую часть открыть, сразу же Марию Саввишну на работу приглашу! Иначе просто-напросто бесхозяйственное отношение к кадрам получается. Специалист-математик, теоретик с дипломом Сорбонны в захолустном пединституте преподает…

Мария Саввишна грустно покачала головой:

— У меня диплом питерского университета, хотя и с отличием, разумеется… А в Сорбонне я всего два года проучилась — замуж выскочила…

— Надо же, какая необычная судьба! Всё люди успевают: и диплом, и замуж… — не то удивилась, не то посетовала Мира Соломоновна.

— Да что ж удивительного? — Мария Саввишна посмотрела на Миру Соломоновну с оттенком снисходительности. — Судьба совершенно типичная для того времени. Все девицы тогда, из юношеского романтизма или следуя какой-то странной моде, стремились за революционеров замуж выйти — как сейчас за летчиков!

— Вот, про моду это вы правильно говорите, — согласилась Мира Соломновна, — действительно, из-за этой моды на революционных ухажеров столько мы в жизни глупостей понаделали! Молодость загубили! Лучшие годы в платках да кожанках проходили… А могли бы и получше жить…

— Ну вот — раскудахтались! Вышли б замуж за офицеров или юнкарей каких-нибудь, где бы вы сейчас были? — довольно ехидно осведомился Корнев, и ответственные работники дружно засмеялись. Прошкин тоже заулыбался — из мужской солидарности.

— В Париже… — грустно и мечтательно пропела Мира Соломоновна.

Хотя на самом деле душа Прошкина во время этого разговора подернулась легкой грустью. Нет, о Париже он никогда не мечтал. Зато его болезненным образом настигла другая, не менее пагубная, мода, упомянутая Марией Саввишной, — повсеместная популярность покорителей небес. Это сейчас Прошкин был человеком достаточно зрелым и рассудительным, но некоторое время назад отношения, вполне тянувшие на определение «гражданский брак», почти два года связывали его с девушкой по имени Лариса. Конечно, Лариса была не настоящей летчицей, а всего лишь инструктором по планерному спорту, но и сам Прошкин в ту пору был самым обыкновенным лейтенантом! Счастливого романа из этой романтической истории не вышло: однажды решительная Лариса безо всяких объяснений собрала вещи и ушла от Прошкина к тенору из филармонии. Будь новый сожитель ветреной планеристки инженером, физкультурником, сельским тружеником или хотя бы рабочим, Прошкин вызвал бы его повесткой в Управление и попросту морду набил! Но марать руки о работника культуры было ниже его достоинства…

Когда деньги у Корнева закончились совершенно, он дипломатично отстранился от игры, сославшись на головную боль. Мира Соломоновна тут же поймала за локоть пробегавшую мимо Риту и радостно уведомила присутствующих, что Рита — большая умница и прекрасная хозяйка, учится на доктора и незамедлительно — для практики — принесет порошок расхворавшемуся Корневу. Действительно, Рита быстренько притащила из дома стакан с водой и большую коробку с порошками и таблетками, в содержимом которой сразу же запуталась, часть порошков от волнения будущая доктор просыпала и перемешала, а несколько таблеток уронила на землю, но тут же подняла и отряхнула… Принять адскую смесь, получившуюся у Риты в результате, Владимир Митрофанович не рискнул и, во избежание дальнейшего домашнего лечения, отрядил Прошкина катать Риту на лодке.

Через полчаса катания голова жутко болела уже у Николая Павловича — от Ритиного звонкого и беспричинного смеха, раздававшегося слишком близко.

Прошкин после происшествия с порошками снова серьезно задумался о своем будущем. Супруга-медичка — это же просто мина замедленного действия! Рано или поздно отравит — не по злобе, так по глупости. Спутает одну пилюлю с другой, — они все похожие! — и нет человека… Умирать во цвете лет, даже будучи зятем такого влиятельного, приятного и разумного человека, как товарищ Грищенко, Николаю Павловичу совершенно не хотелось.

Ох, как всегда, прав товарищ Корнев! В конце концов, Прошкин не глупее остальных, перечитал множество литературы, в университет поступит запросто и выучится. В крайнем случае будет прямо в форме на экзамены ходить… Да и Субботский ему помочь не откажется: все-таки Алексей Михайлович доктор наук без пяти минут! Хотя посмотреть на этого самого Лешу — довольно-таки тщедушный тип, пусть и высокий, рубашка к тонкой шее галстуком привязана, вместо мускулатуры — очки на переносице. А девицы-студентки и даже аспирантки за Субботским бегают табуном, словно за киноактером: с лекций ждут, в библиотеку бутерброды носят, едва не дерутся, кому за сигаретами для него сходить. Прошкин такие сцены собственными глазами неоднократно наблюдал рядом с кафедрой, на которой работал его приятель. А все потому, что знание — сила!

Да и где, как не в пыльных коридорах учебного заведения или в удручающе огромном библиотечном зале, можно повстречать именно такую девушку, о которой мечтал Прошкин? В синем платье в белый горошек, с толстой умной книжкой в красивых длинных пальцах, с выбившимися из русой косы завитушками, пушистыми ресницами и спокойной улыбкой? Хотя в Советской стране такую девушку можно повстречать где угодно — и в университете, и в библиотеке, и в театре, и даже в нотариальной конторе!

«Нотариус Мазур Е. А.» — прочитал Прошкин на табличке, подумал, Елена Андреевна или, может, Екатерина Антоновна, приветливо улыбнулся и осторожно постучал.

— Войдите! — раздался из-за двери твердый мужской голос.

Прошкин никак не мог вернуться из дурманящего мира романтических грез и с надеждой постучал еще раз — посильнее и погромче.

— Да входите же! Не заперто! — повторил тот же голос.

Прошкин вынужден был войти, хотя настроение у него отчего-то испортилось, и обитатель кабинета ему сразу же не понравился. Слишком уж отполированный — будто не из нынешней жизни. Лет сорока пяти, аккуратно уложенные волосы уже изрядно тронуты сединой, лицо до сияния выбрито, с правильными, крупными чертами, за исключением рта — губы то ли излишне тонкие, то ли решительно поджаты. Нотариус Мазур Е. А., несмотря на жару, терзал себя глухо затянутым галстуком с затейливым узлом и серым твидовым пиджаком. А его ботинки были надраены так, что даже из-под стола сияли умопомрачительно. Честно сказать, если бы было с кем. Прошкин был готов не то что на килограмм халвы, а на всю сумму месячного денежного довольствия побиться об заклад, что этот подозрительно опрятный гражданин нотариус — из бывших. Профессионала не обманешь! Но спорить было не с кем, да и дела Прошкина носили характер безотлагательный, так что он решил сохранять доброжелательность:

— Товарищ Мазур?

— Да, Мазур, Евгений Аверьянович, — представился хозяин кабинета, привстав из-за стола, и даже по собственной инициативе продемонстрировал Прошкину паспорт, при этом бровь его несколько раз нервно дернулась. — Чем могу быть полезен сегодня?

— Сегодня? — такое начало беседы слегка смутило Прошкина. — Я бы хотел получить консультацию: какие документы потребуются, чтобы гражданин оформил дарение или просто подтвердил законным образом факт передачи принадлежащего ему домостроения в городскую собственность?

— В добровольном порядке? — Мазур буквально впился в Прошкина стальным взглядом.

Прошкину стало очень неприятно: вот, дожили — государственный служащий, нотариус, смотрит на него, сотрудника НКВД, то есть такого же точно государственного служащего, как на врага! Надо как-то более активно разъяснительную работу хотя бы среди специалистов проводить, подумал Прошкин, снова улыбнулся и ответил как можно мягче:

— Конечно, в добровольном! Речь идет о нашем сотруднике… Домостроение перешло к нему от родственника, от дедушки…

— Сначала гражданину необходимо сделать заявление о принятии наследства. В дальнейшем же потребуется ряд документов — инвентаризационные бумаги на сам дом, завещание или, в случае его отсутствия, свидетельство о смерти владельца, документы, подтверждающие родственные отношения… Необходимо убедиться в том, что кроме дарителя на имущество нет других претендентов… — гражданин Мазур немного успокоился.

Прошкин извлек из папочки несколько соединенных скрепкой страниц — он успел захватить план дома и решение о его передаче ученому в инвентаризационном бюро, свидетельство о смерти фон Штерна, выцветший листочек, свидетельствовавший об усыновлении Дмитрия Алексеевича Деева фон Штерном, хранившийся в особняке среди прочих домашних бумаг, и, наконец, выданную отделом кадров Управления копию свидетельства о рождении Александра Дмитриевича Баева, где в качестве его отца фигурировал Деев.

Мазур разглядывал бумаги так, словно перед ним разверзлась почва и обнажились адские глубины, почему-то зафиксировал пронзительный взгляд на расстегнутой верхней пуговичке гимнастерки Прошкина:

— Вы, молодой человек, хотите меня убедить, что у покойного Александра Августовича, с которым я имел честь быть знаком много лет, существовал некий тайный отпрыск и, даже более того, внук?

Это было уже слишком, Николай Павлович счел себя вправе обидеться:

— Убеждают, Евгений Аверьянович, девушку на свидание прийти. А я на службе нахожусь и пытаюсь получить юридическую консультацию у должностного лица. Если с точки зрения законодательства представленных документов недостаточно, подскажите, каких именно не хватает. Хотя я, возможно, неверно истолковал надпись на вашем кабинете и мне нужно к другому специалисту обратиться?

— Простите, — принялся извиняться Мазур, — это я неверно выразился… Конечно, Александр Августович, царство ему небесное, не был обязан меня информировать о своих родных. Это я, вероятно, преувеличивал степень… степень нашей общности — так будет правильно сформулировать, да… Еще раз — простите. Действительно, представленных документов для выводов о правах наследования недостаточно. Мне необходимо еще свидетельство о смерти, — он заглянул в бумаги, — Деева Дмитрия Алексеевича. Он давно умер?

— Нет, совсем недавно. Весной этого года. Похоронен на нашем кладбище — ряд шестнадцать, место восемь. А свидетельством о смерти я, к сожалению, не располагаю. Но у меня есть фотографический снимок надгробия! — с оптимизмом подытожил Прошкин.

— Вы мне предлагаете присовокупить надгробие к дарственной? — Евгений Аверьянович болезненно поморщился, а его бровь стала дергаться непрерывно. — Что за чушь… Почему нельзя запросить свидетельство о смерти этого Деева в архиве?

— Но он скончался в Москве.

— Какая разница? Не в нашем, так в центральном архиве. Я подготовлю запрос. Это рутинная процедура…

Прошкин едва не подпрыгнул на стуле — действительно, у Александра Дмитриевича есть чему поучиться. Выудить свидетельство о смерти Деева через незаинтересованного нотариуса — какой тонкий тактический ход! А нотариус продолжал:

— У вас есть доверенность от гражданина, — он снова заглянул в документы, — Баева А. Д. на подготовку документов по передаче сооружения?

От открывшейся возможности получить вожделенное свидетельство о смерти у Прошкина во рту пересохло, и он вынужден был вместо ответа отрицательно помотать головой.

— Тогда потребуется личное заявление этого Баева, — вздохнул Мазур и уточнил: — Если речь идет о добровольном акте дарения, то почему он сам не пришел?

Прошкин закашлялся, указал на графин с водой, получив разрешение, напился, несколько успокоился и ответил:

— Товарищ Баев сейчас находится на лечении в больнице.

— В тюремной? — побледневшими губами спросил Мазур.

— Ну что вы! В самой обыкновенной — клинической больнице. У него болезнь Боткина — инфекционный гепатит! Но ему уже гораздо лучше — доктора разрешают принимать посетителей. Мы можем прямо сейчас к нему поехать — он сразу необходимые бумаги подпишет! Чтобы не затягивать процесс…

— Процесс? Какой процесс? Над кем? — гражданин Мазур недоуменно воззрился на Прошкина.

Николай Павлович был вынужден несколько раз от начала до конца повторить спич о тяжелой болезни и чудесном выздоровлении товарища Баева, пока нервозный нотариус, невпопад задавая вопросы, автоматическими движениями складывал в огромную, древнего вида растрескавшуюся папку со стершимся золотым вензелем исписанные листки, печати и чистые бланки, а потом, оступаясь, заливал в казенно-черный автомобиль.

Зато в ординаторской лечебного учреждения нервничать пришлось уже Прошкину. Было от чего: на белой стене, словно знамение, весела чистая, аккуратно отглаженная сшитая на заказ военная форма Александра Дмитриевича, а на табуретке стояли такие же чистые и сияющие сапоги с неуставными каблуками!

Тут же, в ординаторской, уплетал больничную кашу, как всегда, жизнерадостный Хомичев.

— Хомичев, ну ты нашел время обедать! Кто с Александром Дмитриевичем остался? — накинулся на фельдшера Прошкин, опасаясь сразу перейти к столь неожиданно материализовавшейся форме. Действительно, эта больница — аномальное место! В то время как во всей округе вещественные доказательства с удручающей регулярностью исчезали, тут они сами собой возникали со столь же необъяснимой частотой.

Серега отставил миску, подскочил, вытащил из шкафа белые халаты для посетителей и объяснил:

— Там сам Владимир Митрофанович и доктор Борменталь… А меня покушать отпустили, чтобы место не занимал…

Прошкин удовлетворился таким искренним объяснением и указал на форму:

— А эти предметы гардероба откуда взялись?

— Начхоз принес, Виктор Агеевич. Инвентаризация у него — попросил, чтобы ту форму, в которой товарища Баева в больницу привезли, на склад вернули. Он якобы ее без всяких документов Александру Дмитриевичу выдал… А эту здесь оставил. Говорит, товарищ Баев — большой аккуратист и обрадуется, что пятно с гимнастерки вывести удалось! Только я ему ничего отдавать не стал — мало ли что? Может, там вредоносные микробы от гепатита сохранились? Пусть записку служебную на имя Владимира Митрофановича пишет!

— Правильно! — согласился Прошкин.

Действительно, все было правильно — и совершенно просто. В тот памятный вечер Александр Дмитриевич, как его справедливо охарактеризовал Агеевич, «большой аккуратист», не стал дожидаться утра, а прямиком от Прошкина поехал в Управление — просто переодеться. Взял на складе стандартный комплект обмундирования, а свой, сшитый на заказ и безобразным образом испачканный кофеем, попросил отдать в стирку. Понять, что заставило Сашу, тяготевшего к бытовому комфорту в каждой мелочи, плестись пешком от здания Управления домой в новых и не подходящих ему по размеру сапогах, Прошкин затруднился, но такой уж Баев человек, что понять его сложно!

Палату, где проходил лечение Александр Дмитриевич, переполняла атмосфера творческой работы и всеобщего энтузиазма. Позабыв личные пристрастия и раздоры, участники группы по превентивной контрпропаганде трудились над итоговым отчетом. Баев, перехватив на затылке медицинским бинтом удивительно сильно отросшие локоны, восседал на застеленной кровати, сложив ноги по-турецки и перегнувшись пополам, так что локти касались колен. Тающие лучи закатного солнца окрашивали его болезненно-бледные щеки в нежно-персиковый цвет и резвились золотистыми бликами на узорчатом шелке пижамы, отчего причудливым образом склоненный Александр Дмитриевич был больше похож на фарфоровую китайскую принцессу, чем на сотрудника органов внутренних дел. Если, конечно, допустить, что китайские принцессы умеют пользоваться пишущей машинкой, да еще и делать это таким виртуозным образом. С пугающей скоростью, недоступной простым смертным, Саша колотил сразу всеми пальцами по клавишам старомодного Ремингтона, установленного рядом с кроватью на белой больничной тумбочке. Иногда треск замирал: товарищ Баев согласовывал текст с Субботским или Корневым.

Алексей разложил географические атласы и прочие документы на второй кровати, покрытой только полосатым матрасом. А сам, вооружившись солидного вида лупой, линейками и штангенциркулями, производил свои исследования, используя другую тумбочку как табурет.

Единственный в палате хрупкий стул уступили руководителю группы — Владимиру Митрофановичу. Массивный Корнев, слегка покачиваясь на расшатанном предмете меблировки, изучал готовые странички с текстом, изредка делал поправки остро заточенным карандашом и возвращал их Баеву для перепечатки.

Деликатный доктор Борменталь вынужден был притулиться на подоконнике — рядышком с разложенными на газетке яблоками, бутербродами и полупустыми стаканами с водой. К отчетному документу группы ему было нечего добавить, и он развлекал себя чтением будущей книжки Гайдара.

Надо признаться, что эта несколько необычная рокировка в первый момент шокировала даже сравнительно подготовленного Прошкина, что уж говорить про нервозного нотариуса. Прошкин сразу взмок от скверных предчувствий. Ожидать можно было всякого. Но никак не того, что случилось в самом деле! Жестокая проза жизни превзошла самые мрачные прогнозы…

Евгений Аверьянович Мазур несколько раз обвел глазами примечательную картину, остановил взгляд сперва на густых блестящих локонах Баева, затем на солидной форме Корнева и наконец стал разглядывать Борменталя. Потом отвлеченно посмотрел в окно и пробормотал:

— Сколько внимания к моей скромной персоне. Хоть и наслышан об экстравагантных методах этой вашей организации — ОГПУ, или как там ее теперь называют, — но, право же, не заслужил. Единственное, чем я действительно смущен, так это тем, что вы, Георгий Владимирович, насколько я вас знаю, прямой и порядочный человек, участвуете в этом красном шабаше!

Борменталь взглянул на посетителя, вздохнул, отложил книгу, спрыгнул с подоконника, но ничего не ответил. Корнев, уловив некоторый излишек напряжения, спросил Прошкина:

— Это, Николай Павлович, кто?

— Ма… Мазур Евгений Аверьянович, — сердце у Прошкина билось гораздо чаще, чем предписывает медицина, горло сдавливали непривычные нервозные волны, но он старался говорить как можно отчетливее, в надежде что знакомые казенные формулировки его успокоят. — Нотариус второй государственной нотариальной конторы. Я его пригласил в связи с подготовкой документов к передаче дома… строения… Надо, чтобы Александр Дмитриевич лично подписал несколько бумаг…

— Хватит! — уверенно и резко прервал Прошкина Мазур и стал говорить, чеканя слова: — Я не вижу смысла продолжать этот спектакль для одного зрителя! Мне вполне достаточно — то, что происходит, ужасно! Как говорили древние, лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Я готов. Вполне готов. Готов признаться. Во всем. Я не жалею — хотя и раскаиваюсь, но раскаяние мое иного рода…

Угол комнаты покачнулся и медленно поехал вниз. Чтобы предотвратить падение потолка в своем отдельно взятом сознании, Прошкин прислонился к дверному косяку. Голова сразу же наполнилась той звенящей пустотой, в которой каждое слово из внешнего мира звучало, словно весенняя капля, упавшая в пустое оцинкованное ведро. Баев, который перестал печатать и принялся искать ручку для подписания документов, замер и недоуменно смотрел на нотариуса. Корнев демонстративно буднично поинтересовался:

— Что с вами, товарищ Мазур, стряслось?

— Раз по условиям этого спектакля мне предстоит самому произнести приговор, я скажу! — все так же твердо, с оттенком обреченной решимости, произнес Мазур, вытянулся во фронт, по-армейски щелкнул каблуками надраенных штиблет и с легким поклоном, как бы представляясь, отрекомендовался: — Лейб-гвардии штабс-ротмистр де Лурье, Западная добровольческая армия! — он снова щелкнул каблуками и вытянул вперед руки, так что костяшки на запястьях соприкоснулись, в ожидании наручников. — Арестуйте же меня! Я сражался с 1918 года, с первых дней, под непосредственным командованием полковника Бермондта[27], а затем…

Прошкин не слушал дальше — суть была ясна. Последствия — предсказуемы и неотвратимы. Шутка сказать: на двадцать втором году торжества советской власти в Пролетарском районе города Н. обнаружился белогвардейский офицер, исправлявший должность государственного нотариуса! Да за такое голову снимут в один момент! Увлекательный рассказ о бессмысленных поражениях белой гвардии, неизменно укреплявших дух штабс-ротмистра, у него еще будет время послушать в камере, ведь в Н-ском УГБ со времен ЧК камер постоянно не хватало, а одиночных, кроме пресловутой двадцать восьмой, в которой нашли Ульхта, так и вообще не существовало. Но в двадцать восьмой, насколько знает Прошкин, подозрительный замок до сих пор не сменили. Так что сунут их с почтенным ротмистром к десятку расхитителей колхозного добра, а если повезет, к паре-тройке деморализованных уклонистов…

Конечно, на все происходящее можно посмотреть и с другой точки зрения: вторая нотариальная контора располагалась, по счастливому стечению обстоятельств, в Пролетарском районе, где районное УГБ НКВД до 1938 года возглавлял Александр Евсеевич Гарбуз, осужденный полгода назад как левый уклонист и наймит американского империализма, то есть международный шпион. Понятно, что под его черным крылом свили гнездо всякие белогвардейские диверсанты. А сознательный Прошкин мужественно вскрыл этот вопиющий факт! Но смотреть с такой точки зрения возможно только при условии, что Владимир Митрофанович сохранит свой высокий пост или даже пойдет на повышение. Хотя сделанное публично заявления гражданина Мазура — де Лурье обращало саму возможность такого развития событий в малоприглядный прах. Сколько же бед способен навлечь на себя человек, наивно постучавшись солнечным летним днем не в ту дверь! Видно, рановато еще Прошкину на руководящую работу…

Безрадостные мысли вязким потоком перетекали из сознания Прошкина, как песок из песочных часов, прямо в действительность и превращали ее в плотный электрический туман из заряженных нервозностью частиц. Сквозь это марево нечетко проступало то лицо Борменталя с иронично приподнятыми бровями и язвительной улыбкой, то фигура Субботского, прижимавшего к груди свои карты и инструменты, которые он сгреб с кровати, спасая от вражеских взглядов… Задумчиво покачивался Баев… Владимир Митрофанович встал со стула и принялся обходить комнату по периметру…

Зрение Прошкина обрело наконец привычную резкость — он хорошо знал, что такая нехитрая гимнастика помогает начальнику привести мысли в рациональное состояние. Сделав несколько кругов, Корнев обратился к Прошкину:

— Николай Павлович, вы видели паспорт гражданина Мазура?

— Да, он мне его предъявлял, — сообщил Прошкин.

— Паспорт подлинный?

— Паспорт не имеет указывающих на подделку признаков, которые можно выявить без специальной экспертизы, — собственный голос показался Прошкину далеким, как голос диктора «Радио Коминтерна».

— Неужели я похож на заблудшую душу из РОВС[28], человека, который крался, как тать в нощи, через границу, да еще и около двадцати лет пользовался поддельным паспортом? — возмутился нотариус с яркой биографией. — Ну что вы! Я люблю Россию, я, как мог, пытался служить ей, как служили мои предки со времен Петра Великого…

— Так, выходит, господа из РОВС больше вашего Россию любят! — совершенно не к месту вставил Борменталь.

Как человек дальновидный и идеологически выдержанный, Баев сухо рассмеялся:

— У вас, Георгий Владимирович, специфическое чувство юмора: последние их активисты сложили оружие после заявлений господина Савинкова, так что — для пользы вашего же здоровья и благополучия — о них уместно шутить в прошедшем времени. Можно подумать, вы газет не читаете!

— Бог свидетель, не читаю, Александр Дмитриевич, не читаю совершенно, с 1920 года! Знаете ли, тоже как раз для пользы здоровью. Как установил мой покойный учитель, известный физиолог, чтение газет весьма вредит процессу пищеварения!

Саша еще раз хмыкнул и снова принялся стучать по клавишам пишущей машинки.

Оставленный общественным вниманием нотариус-оборотень нарочито громко напомнил о своем присутствии:

— Я получил паспорт совершенно законно, а документы, ставшие основанием для его выдачи… э-э… тоже достались мне с минимумом лжи и безо всякого насилия! Надеюсь, молодой человек занесет этот факт, как и добровольный характер сделанного мной признания, в протокол.

— Сущий махатма! — ерничал Борменталь.

Проигнорировав реплику ироничного доктора, Корнев спросил казенным голосом:

— Евгений Аверьянович, располагаете ли вы в настоящее время какими-либо документальными свидетельствами, позволяющими идентифицировать гражданина РСФСР Мазура и упомянутого вами де Лурье как одно лицо?

— Какого рода документы вы сочли бы убедительными? — уточнил Мазур.

— Ну, например, вашу фотографию в офицерской форме, подлинники приказов о назначении, награждении или присвоении офицерского звания… — Корнев для убедительности загибал пальцы.

Мазур удивленно посмотрел на Владимира Митрофановича:

— Во-первых, не звания, а чина! Звания — это у вас… — он смешался, — у Советов… Русские офицеры имели чины. Во-вторых, я не настолько наивен, чтобы хранить подобные документы! Да и обстоятельства моего быта тому не способствовали. Неужели моего признания — слова офицера — вам недостаточно? — возмутился экс-штабс-ротмистр.

— Мы, товарищ Мазур, живем в социалистическом государстве, — Корнев сделал особое ударение на слове «товарищ». — В нем господствует законность, а не какой-нибудь произвол, как в царской охранке! Это там человек мог сгинуть без суда и следствия! А у нас система доказательств базируется на прямых уликах и существенных обстоятельствах, подтверждающих фабулу преступного деяния.

Надо признать, нотариус за долгие годы, проведенные на службе у социально чуждого режима, стал не менее искушен в его юридической схоластике, чем Корнев, и поэтому уверенно возразил оппоненту:

— Товарищ Вышинский[29], генеральный прокурор, неоднократно подчеркивал и в официальных выступлениях обвинителя, и в теоретических научных работах достаточность признания как основного фактора вынесения обвинительного заключения. Я готов изложить свое признание письменно и его копию направить в прокуратуру!

На этот раз начавшие сгущаться с новой силой тучи развеял товарищ Баев:

— Министерство государственной безопасности не находится в подчинении у прокуратуры. И мы как его сотрудники не можем руководствоваться даже официальными документами этого ведомства, тем более частным мнением товарища Вышинского, представленным в научной работе. Даже принимая во внимание, что он генеральный прокурор. В настоящее время, как вы, безусловно, знаете, Коммунистическая партия особенно подчеркивает необходимость соблюдения законности и искоренения разного рода перегибов на местах, имевших место в органах внутренних дел под влиянием проникших в них преступных элементов, эта генеральная линия отражена в постановлениях нескольких пленумов. А директивы партии мы, как коммунисты, игнорировать не имеем права! — он снял съехавшую с волос завязку из бинта и откинул назад красивые шелковистые локоны. Весь его внешний вид сейчас меньше всего соответствовал сухому казенному тексту: из-за длинных волос и экзотической расцветки пижамы Саша был похож то ли на корсара с Малаги, то ли на странствующего менестреля, возвратившегося с таинственного Востока. — Если у вас нет каких-либо значимых документов, позволяющих идентифицировать вашу личность как не соответствующую паспортным данным и установить факт совершения вами преступных деяний, то не будем терять время на пустой разговор о судьбах Отечества. Вернемся к вашим прямым служебным обязанностям государственного нотариуса, от которых вас никто пока не освобождал!

От такого логического построения у Прошкина просто дух захватило. Вот он, практический результат систематического классического образования с его формальной логикой и отдающей древней пылью риторикой! Впрочем, и сам бывший штабс-ротмистр оказался впечатлен не меньше. Он на несколько секунд задумался и сознался:

— Что касается наград, у меня сохранился географический атлас, прекрасной работы и очень редкий, времен царствования Павла Первого, его привезли из похода на Мальту. Он с дарственной надписью, сделанной рукой покойного Государя…

Корнев, чтобы скрыть недоумение, принялся промакивать пот на лбу клетчатым платком, а Баев безразлично уточнил:

— Государь Павел Петрович пожаловал упомянутый атлас де Лурье во время империалистической войны?

Прошкин мысленно поставил еще одну зарубку: он лично, в простоте своей, формулируя такой вопрос, непременно ляпнул бы «до революции» и, конечно, спровоцировал бы новую дискуссию о том, как именовать события, произошедшие в октябре 1917 года, в результате которой всплыли бы новые вопиющие факты.

— Да что вы! — смутился Мазур. — Атлас был пожалован адмиралу Колчаку. А уже Александр Васильевич, по своей доброте, нашел возможность отметить таким образом мои заслуги. Увы, довольно скромные.

— Вот послушайте, что я вам скажу, просто для наглядного примера, Евгений Аверьянович, — благодушно улыбнулся Корнев и указал на Прошкина: — У известного вам Николая Павловича хранится в служебном сейфе ладан, так что же, его на этом основании признать тайным церковным иерархом?

— Ладан — это вещественное доказательство по делу… — больше для порядка пробурчал Прошкин, твердо решив вышвырнуть опасное вещество и из сейфа, и из кабинета при первой же возможности.

— Или вот Александр Дмитриевич, — Корнев широким жестом указал на Баева. — Знаете, что у него над кроватью висит? Зеленый мусульманский флаг с надписью «Аллах акбар»!

— Там написано: «Нет Бога кроме Аллаха, и Махаммад — пророк его!» — уточнил Баев и добавил томно: — Мне папа на день Ангела подарил…

Прошкин так и не уразумел, кто именно подарил зеленое знамя Саше, Бухарский эмир или поощряющий национальные чувства своего воспитанника Деев. А Корнев продолжал:

— Так что же, Александру Дмитриевичу на этом основании объявить себя шахом шахидов? Или Аятоллой? Эдак каждый, у кого сохранился портрет, как вы изволили выразиться, почившего государя, может прибежать в органы внутренних дел и требовать ареста на том основании, что он чудесно спасшийся престолонаследник!

— Во многих музеях нашей страны хранятся и даже экспонируются портреты представителей царской семьи как представляющие значительную художественную ценность, — вяло добавил Александр Дмитриевич, видимо встревоженный упоминанием чудесно спасшегося наследника. — Хотя я уверен, что ваш атлас — примечательный с научной и исторической точки зрения предмет…

— Может, Евгений Аверьянович, этот ваш атлас и артефакт, но уж никак не доказательство, во всяком случае, в вашей ситуации. Да с такими доказательствами до полного абсурда можно дойти!..

Штабс-ротмистр был человеком настырным и, по всей видимости, твердо решил испить чашу наказания до дна. Причем делать это в одиночестве он не собирался:

— Смею надеяться, еще нет постановлений, которые бы лишали доказательственной силы показания очевидцев? — Узкая аристократическая кисть потомка пришлых слуг Петровых описала дугу и указала на Борменталя. — Вот, Георгий Владимирович знает меня достаточно долго…

— Знаю. И готов присягнуть, — дернул плечом Борменталь. Он, как и говорил Мазур, оказался человеком порядочным. — Евгений Аверьянович Мазур, нотариус. Я лечил его некоторое время назад. Гражданин Мазур обращался ко мне за консультацией в связи с атопическим нервным тиком… И ни в каких других качествах он мне знаком не был.

Упрямый штабс-ротмистр продолжал настаивать:

— Что ж, раз позиция Георгия Владимировича такова, мне остается ее только уважать. По счастью, меня в лучшие дни знавал еще один достойный и вызывающий доверие человек. Архимандрит Феофан, то есть гражданин Чагин. Он благословлял наш выпуск в Пажеском корпусе, да и потом, в дни смуты, посетил одно из подразделений, в котором я состоял. Он, конечно же, сможет подтвердить и мой титул, и офицерский чин! Надеюсь, его показания вас убедят. Он служитель культа и врать ни перед Господом, ни перед людьми не будет.

— Гражданин Чагин скончался! — Корнев сообщил эту удручающую информацию мало подходящим к ее смыслу победным тоном.

— Как скончался? Это немыслимо… Я сам, лично сам!.. Своими глазами видел его всего несколько дней назад… В сопровождении сотрудников вашего ведомства… в автомобиле… Он умер от естественных причин? — офицер-нотариус, как всегда, заподозрил тайные преступления новой власти.

— Ему шел восьмой десяток — в таком возрасте, знаете, недолго помереть именно от причин самых что ни на есть естественных. От сердечной недостаточности, например, — пристыдил мнительного собеседника Владимир Митрофанович.

— Какая трагическая участь, сбывшееся пророчество, — грустно вздохнул Мазур. — Я это предощущал — у меня руки дрожали, когда я писал эту копию… Ну, вы помните… эту копию свидетельства о смерти Чагина — для ваших сотрудников…

У Прошкина глухо заболело под левыми ребрами, а перед глазами снова поплыли малокровные мушки, и он тихонечко позавидовал безупречно владевшему собою Корневу, который продолжал говорить совершенно буднично и деловито:

— Помним, мы-то много чего помним… Ох, и душно же тут — вы бы открыли окно, Георгий Владимирович!

Борменталь удивленно посмотрел на давно открытые рамы, а Корнев стряхнул со лба мелкие капельки выступившего пота и продолжал:

— А вот вы, товарищ Мазур, номер автомобиля наших работников припомнить сможете? Не примите мой вопрос в качестве проверки вашей лояльности к власти или какой-то провокации, это исключительно к профессиональной компетентности имеет отношение…

Нотариус выглядел уязвленным:

— Я делаю свою работу добросовестно и тщательно. Всегда. Независимо от политической власти. Так что мне незачем припоминать — я записал! Эта копия свидетельства, да на живого-то человека, — серьезное нарушение действующих инструкций, и произошло упомянутое нарушение вовсе не по моему самоуправству. Так что сами разбирайтесь со своими коллегами! — Мазур с удовлетворенной гримасой человека, закаленного в противоборстве с бюрократией, извлек из внутреннего кармана старенький, но все еще аристократичный бумажник и, отыскав в нем аккуратно отрезанную восьмушку листка, назвал номер.

Перед внутренним взором Прошкина необыкновенно отчетливо всплыл сперва огрызок яблока, которым Саша запустил в номер автомобиля своих высоких московских гостей, а потом и сам номер с кучей нулей той сияющей чистотой, как ботинки бдительного нотариуса, машины. У Саши память была ничуть не хуже — он подошел к окну и, игнорируя присутствие Борменталя, закурил.

Мазур отрешенно развел руками:

— Я действительно устал от долгого кордебалета с вашим ведомством, мне хочется, чтобы все уже кончилось… Я искренне сожалею, что мои кости не белеют под Перекопом… или под Ургой, рядом с другими благородными русскими людьми…

— На небесах у Господа уже тесно от русских мучеников, а тут, на земных нивах, орать некому! — излишне нравоучительно отметил Борменталь.

— Я, Георгий Владимирович, не понимаю вашего язвительного тона! Просто не понимаю! — возмутился штабс-ротмистр.

— Чего именно вы не понимаете? Что после смерти Лавра Георгиевича[30] национальные идеалы выродились в дешевый фарс? Стали ярмарочным балаганом в казацкой станице? Или же вы не можете постигнуть сути выражения «Русская добровольческая армия»[31]? Кто в ней, с вашего позволения, был русским? Тевтоны фон Лампе и ваш любезный конфидент Унгерн? Поддельный не то курляндец, не то горец Бермондт с его Западной армией? Ляхи Деникин и Романовский[32]? Малоросс Родзянко? И эти люди начертали на своем знамени светлые лозунги русской славы! Национальной государственности! Так кто же, собственно, был русским в вашей Белой армии, господин де Лурье?

Де Лурье — если так действительно звали нотариуса — побледнел, казалось, стал стройнее и выше, пока слушал доктора, и со всей серьезностью возразил:

— Будь вы дворянином, я бы за такие речи с вами дуэлировал!

Борменталь продолжал все тем же горьковато-ироничным тоном:

— О, дуэли! Такое романтическое пристрастие! Александр Дмитриевич, я вам как большому ценителю старины хочу поведать одну поучительную историю. Будучи начинающим медиком, я пользовал некоего корнета, который едва не погиб на дуэли. Представьте себе, он фехтовал на эспадронах со студентом-гуманитарием, то ли историком, то ли географом, а может быть, даже востоковедом. Корнет почитал своего соперника легкой жертвой, не предполагая, что тот владеет оружием столь мастерски.

— Можно полюбопытствовать, что явилось причиной такого серьезного раздора? Благосклонность Шамаханской царицы? Или точность координат острова Врангеля? — в тон Борменталю спросил Саша.

— Счастье совершить путешествие к тайнам мироздания, если мне не изменяет память…

По всей видимости, Борменталь был серьезно настроен развивать дуэльную тему и дальше, но нотариус мужественно проигнорировал новое глумление над его святынями со стороны доктора, зато неожиданно зло осадил Баева:

— Коль скоро вы хотите принять участие в нашей дискуссии, принесите сперва пару кавалерийских сабель из вашей богатой семейной коллекции! Хотя я предпочел бы их вновь скрестить с вашим прославленным родителем… Благо покойник-комиссар далеко не из пролетариев происходил! Куда уж нам, пришлым французикам, пусть даже под таким гордым девизом, как «Покорители и стражи», с потомками думных бояр тягаться! Только едва ли ваш названый батюшка своей невообразимой гордыней и упрямством достойный пример для подражания вам, да и прочему юношеству, подавал!

Вот это новость. Прошкин, уже начавший приходить в себя после первого шока, снова чуть не съехал по дверному косяку на пол. Товарищ Деев, заслуженный комдив РККА, легендарный борец за торжество коммунистического равенства всех людей, без чинов и званий, дворянин? В голове у Прошкина тихо щелкнула какая-то потайная пружинка, и свет нового знания озарил могильный камень с надписью «Кавалер Ордена». И то правда: чтобы стать кавалером такого Ордена, нужно родиться дворянином как минимум в третьем колене… Вот, значит, какой бумаги не досчитался Саша в обнаруженной Прошкиным связке документов — дворянской грамоты приемного отца…

— С глубокой признательностью, — недобро улыбнулся Баев, и первостатейной чистоты аристократическая кровь прилила к его бледным щекам, — я давно не фехтовал! Тем более Дмитрий Алексеевич в собственном смысле не был комиссаром, то есть политическим работником или агитатором. Он был командующим дивизией, то есть, выражаясь вашим языком, строевым офицером!

— Офицеры носят погоны и командуют войсками, а не сбродом! Офицеры служат Родине и Государю, а не собственным амбициям! Офицеры понимают, что такое иерархия и дисциплина! — торжественно продекламировал штабс-ротмистр.

— Офицеры, сознающие силу приказа, не летят со своим эскадроном много километров без всякой стратегической надобности, чтобы свести давнишние личные счеты с другим вздорным юнцом! — снова присоединился к разговору Борменталь.

Бровь штабс-ротмистра от такого комментария опять стала подергиваться: похоже, упомянутое доктором недавнее лечение мало ему помогло…

— Борменталь, вы мещанин! Где уж вам понять, что такое честь дворянина и офицера!

При этих словах Прошкин вздохнул с облегчением: он всерьез начал опасаться, что хорошо осведомленный о юношеских проказах корнета де Лурье доктор еще один фон-барон, убежденный адепт князя Дракулы или тайный отпрыск герцога Альбы.

Корнев, который так и продолжал измерять шагами периметр комнаты, остановился у кровати — как раз между штабс-ротмистром и Баевым, оттащил Сашу от окна, отобрал у него сигареты и едва не силком засунул его под одеяло:

— Вам, Александр Дмитриевич, не то что фехтовать или курить, а даже с кровати подниматься, по мнению врачей, еще не время! Для пользы вашего же здоровья! — и продолжил, обращаясь уже к Борменталю: — Правильно я говорю, Георгий Владимирович?

Доктор кивнул, а Корнев продолжал:

— А каково ваше мнение, Георгий Владимирович, о состоянии товарища Мазура, раз уж вы его лечили… Я имею в виду его патологический интерес к личности некоего де Лурье. Евгений Аверьянович на государственной службе состоит! Может ли он отвечать за свои действия? Следует ли воспринимать его как человека вменяемого и адекватного?

Нотариус из мертвенно бледного превратился в совершенно алого за считанные секунды, его кулаки сжались, а корпус непроизвольно развернулся в сторону Корнева. Теперь уже доктор, примерив личину миролюбца и взяв в руку стакан с водой, двинулся к давнишнему пациенту:

— Евгений Аверьянович! Уж коли выбрали путь, так имейте мужество с него не сворачивать! Выпейте и успокойтесь! — он сунул стакан в руки Мазура с такой силой, что часть содержимого выплеснулась, и продолжал, обращаясь к Корневу: — Он адекватен, более, чем вы можете предположить! Просто, как человек интеллигентный, Евгений Аверьянович длительное время испытывал внутренний конфликт из-за частных документов, невольно оказавшихся в его распоряжении и принадлежавших, предположительно, ротмистру де Лурье. Причиной конфликта явилось его ложное понимание «благородства», в силу которого он до сих пор не передал эти документы представителям государства, с одной стороны, и гипертрофированной ответственности в отношении к служебным обязанностям, которые исполняет товарищ Мазур в должности государственного нотариуса, — с другой. Смею вас уверить как психиатр, что товарищ Мазур вполне здоров — он просто переутомился.

— Все мы тут переутомились! — в подтверждение Корнев грузно уселся на хлипкий стульчик, испуганно скрипнувший от такого натиска. — Вы бы нам хоть капель принесли каких-нибудь от нервов!

Борменталь с готовностью вышел из палаты, а Владимир Митрофанович продолжал ровным, усталым голосом:

— Поскольку документы, которыми случайно располагает товарищ Мазур, несмотря на их частный характер, могут представлять научную или историческую ценность, наш долг — избавить Евгения Аверьяновича от бремени, связанного с их хранением, и дать ему возможность вернуться к полноценному исполнению служебных обязанностей. Товарищ Субботский как представитель науки пусть съездит за документами вместе с товарищем Мазуром и привезет их сюда. Мне лично в руки сдадите — составим опись… Мы лишний раз Евгения Аверьяновича беспокоить не станем, что там надо подписать в связи с наследством и дарственной на дом, пусть Александр Дмитриевич сразу подпишет, пока мы все здесь собрались.

Снова застучала пишущая машинка, скрипнула автоматическая ручка, и на свет появился документ, именуемый «Доверенностью». Это, в общем-то рядовое, событие совершенно угасило оптимизм Прошкина, потому что именно его, гражданина Прошкина Н. П., имеющего паспорт и проживающего по строго зафиксированному там адресу, документ уполномочивал повсеместно представлять интересы Баева А. Д., тоже гражданина с паспортом и адресом прописки, в связи с оформлением перехода прав собственности на отдельно стоящее жилое сооружение, расположенное по адресу: город Н., улица Садового товарищества, дом 7, в том числе направлять запросы, истребовать документы иного содержания…

Прошкин пробежал глазами текст, стараясь не вдумываться в прочитанное, зато расписывался медленно и старательно, почти физически ощущая, как за непропечатавшимися уголками машинописных букв и причудливыми загогулинами Сашиной личной подписи маячат таинственные и неотвратимые отравители, сухопарые интриганы и злобные наемники темных сил… Мокро шлепнула печать, и светлое будущее захлопнулось перед Николаем Павловичем, как тюремные ворота за преступником после оглашения приговора. Прошкина одолевали скверные предчувствия.

Субботский тут же с энтузиазмом истинного первопроходца, жаждущего поскорее отыскать легендарную Атлантиду, ухватил Мазура за перепачканные штемпельной краской пальцы и потащил за двери.

Долгожданную тишину полуопустевшей палаты перечеркнул звук шаркнувшей о коробок спички: Корнев прикурил иностранную сигарету из отнятой у Саши желтой пачки и не столько по делу, сколько просто из желания снять избыточное нервное напряжение принялся отчитывать присутствующих:

— Николай, скажи-ка мне, что у нас в Управлении происходит с текущей работой? Вы по колхозникам отчитались?

— Угу, — кивнул Прошкин.

— А по указникам?

За текущую работу Прошкин был спокоен и с гордостью отрапортовал:

— До пятнадцатого числа всю статистику сдали! Отчитались как положено! За три дня до установленного срока.

— А раз отчитались, так чего вы их до сих пор в Управлении держите?!

Прошкин недоуменно развел руками:

— Так ведь указаний же не было никаких… Куда же нам их девать…

— Вот и передал бы их Паникареву в область — пусть у него голова болит, куда их девать, раз тебе указаний нету! — Корнев несколько повысил голос. — А что, замок в двадцать восьмой поменять тоже указания ждете? Моего слова, значит, уже не достаточно стало? Думаете, Советское правительство специальное постановление на эту тему издаст? Ну, хорошо, допустим, сейчас обошлось, а в дальнейшем? Где ты задержанных размещать собрался? На колени к себе сажать? Или, может, в моем рабочем кабинете запирать будем? Как дети малые — за всем я лично следить вынужден! Арестовывать мы научились, отчеты писать мастера, а, случись что серьезное, цепляемся за указания, как за мамкин подол!

Товарищ Корнев был абсолютно прав, и Прошкин виновато потупился. Отчасти утешало только то, что от руководства досталось и Баеву:

— Александр Дмитриевич, вы бы постриглись, ей-богу! Мирный человек при виде ваших локонов едва рассудком не повредился — вспомнил и что было, и чего не было! Разве так можно — вы же сотрудник органов безопасности, а не прима в Пекинской опере!

Баев меланхолически намотал блестящую волнистую прядь на палец:

— У меня, знаете ли, какая-то удивительная скорость роста волос. Мне Георгий Владимирович из научных целей стричься не велит…

— А что он вам велит, наш досточтимый лейб-медик? «Орать на нивах»? — при упоминании Борменталя Корнев совершенно вышел из себя. — Вот еще сеятель и хранитель на мою голову! То он немцев в Добровольческой армии по пальцам пересчитал, то на дуэльном поединке ассистировал, хорошо хоть в Крестовых походах не участвовал, да Аскалон лично не штурмовал!

— Не Аскалон, — слова слетали с губ Прошкина сами собой, независимо от его воли и сознательного контроля, — Монсегюр[33]… Монсегюр пал…

Прошкин ощутил, что его сознание начало расслаиваться, как коржи торта с монархическим названием «Наполеон», а легкий дымок от сигареты, который он принялся пристально разглядывал, пытаясь удержаться в ускользающем настоящем, стал стремительно темнеть, сгущаться, пока не превратился в плотную завесу гари от греческого огня и городского пожара, принесшую с собой не только мерзкие запахи, но и изнуряющий зной, полное безветрие, конское ржание и стальной скрежет древней бескомпромиссной битвы. Там, за клубами пепла и ужаса, останавливала белизною солнечные лучи желанная и почти поверженная Дамиетта[34].

«Мон жуа Сен Дени!» — победные клики словно зависали в недвижном плотном воздухе, и Прошкин каждой мышцей, каждым суставом ощущал, как еще секунду назад сам кричал так же, воспринимая щекочущие звуки чужой речи как родные и совершенно понятные, а его рука, заключенная в окованную железом перчатку, разила сарацин тяжеленным смертоносным мечом.

Секунду назад действительно все было именно так, но за эту секунду на его плечо опустилась чужая холодная и безжалостная сталь. Прискорбно, но длинную сияющую полосу направляла не злая воля неверных, нет! Меч обрушил на него рыцарь в запыленном плаще, с перепачканным потом и копотью лицом, с всклокоченными редкими волосами и высоким чистым лбом, сухощавый и грозный, отмеченный вычурным гербом и скрытым в причудливой вязи латинских букв девизом «Страж и покоритель», похожий на видение из мира теней. Его глаза разили стрелами ненависти сильнее меча, а голос был тих, но силен и отчетлив.

— Пади, как падет Монсегюр! — возгласил темный рыцарь и обрушил меч.

Он — тот, другой и совершенно не знакомый самому себе, Прошкин — попытался уклониться, как-то смягчить удар, но от этой обрушившейся на него с неожиданной стороны силы стал терять равновесие и соскальзывать с седла.

Спрыгнуть с коня тоже стало невозможно: длинный, окованный стальными полосами носок его обуви зацепился за плащ, нога запуталась в стремени, шнурок, закреплявший плащ на шее, больно сдавливал горло, обещая скорое удушье… Прошкин бросил повод в надежде разорвать предательски прочный шелк или сдернуть пряжку и избавиться от облепившего его, как саван, плаща. Конь, перестав чувствовать уверенную руку всадника, испуганно всхрапнул и отпрыгнул, испытывая степень дарованной новой свободы. Мир перевернулся перед глазами Прошкина, и верх смешался с низом: он осознал, что сейчас того его, к которому он прежний даже не успел привыкнуть, в прах растопчут тяжелые и звонкие копыта тысяч лошадей… Останутся лишь скорбь и прах, как последний памятник тлеющим стенам забытого за несколько богатых странствиями и битвами лет Монсегюра…

От смерти под конскими копытами Прошкина спасли мерзкий запах сердечных капель и ледяное прикосновение к виску. Жизнь — настоящая, сегодняшняя, теплая и привычная — возвращалась к нему вместе с отблесками закатного солнца и начальственными криками Корнева:

— И еще раз вам повторю, Георгий Владимирович, голова майора государственной безопасности — это не место для сомнительных научных экспериментов! — руководитель, похоже, не на шутку разошелся, отчитывая Борменталя; проштрафившийся доктор успел вернуться в палату с темным стеклянным пузырьком лекарства и стаканом воды. — Так что потрудитесь привести товарища Баева в человеческий вид, пока еще кого-нибудь инсульт не хватил!

— Хотя я и не цирюльник, — гордо защищался Борменталь, — но никакой связи между прической Александра Дмитриевича и недомоганием Николая Павловича не усматриваю…

— Вы еще ему поставьте ваш любимый диагноз — «товарищ Прошкин переутомился», — Корнев очень похоже изобразил манеру Борменталя говорить, четко отделяя слова друг от друга паузой.

— Я полагаю, это последствия его недавней травмы, — продемонстрировал недюжинные медицинские знания Баев. Он стоял за изголовьем кровати и прижимал к вискам Прошкина источники спасительного холода — серебряный портсигар с одной стороны и рукоятку пистолета — с другой. — Возможно, Георгий Владимирович не знает, но Николай Павлович некоторое время назад каменные ступеньки крутой лестницы головой пересчитал. Так сказать, издержки профессии, повлекшие легкое сотрясение мозга…

Борменталь воздержался от комментирования подобных дилетантских диагнозов, только вздохнул с мученическим выражением на лице. Корнев продолжил:

— Мне, Георгий Владимирович, ваша профессиональная позиция непонятна: одного вы не стрижете, второго душевно здоровым признаете, третьего и вовсе отравить хотите…

— Чем?! — совершенно сбитый с толку, Борменталь опустился на подоконник.

— Как это чем, сами подумайте! Или вам неизвестно, что соединения свинца, содержащиеся в типографской краске, чрезвычайно токсичны и могут вызвать отравление? — Корнев осуждающе покачал головой. — Каждый школьник сейчас знает, что по этой причине продукты питания ни в коем случае нельзя заворачивать в газету! А у вас что там, на подоконнике?

— Ах, вы об этом, — доктор несколько успокоился, рассматривая натюрморт из разложенных поверх газеты бутербродов с изрядно подтаявшим маслом и заветрившейся колбасой. — Это Алексея Субботского, завтрак — он его утром с собой принес…

— Пусть, значит, Алексей Михайлович травится, медицине это безразлично. Вот какой вывод должен сделать любой бдительный гражданин, увидав такую икебану! — снова осуждающе покачал головой Корнев. — Уберите это безобразие немедленно и давайте сюда газету!

Борменталь с видом мнимой покорности переложил бутерброды на тумбочку, отряхнул с газеты крошки, сложил ее пополам и протянул Корневу. Неожиданно к изрядно помятым, перепачканным маслом страничкам протянулась холеная рука Баева:

— Я так отстал за время болезни от политических новостей, дайте я просмотрю… — Саша успел поймать краешек газеты.

— Вам, Александр Дмитриевич, нужно нервную систему беречь! А то, не ровен час, — опять переутомитесь] Как выпишетесь из больницы, в библиотеке все сразу и прочитаете… — Корнев решительно взял газету за другой край и потянул к себе.

— Хоть дату можно посмотреть? — упорствовал Саша.

— Она не заслуживает внимания! — тянул к себе сильнее Корнев.

Борменталь пожал плечами:

— Какая бессмысленная свара! У меня таких газет в ординаторской — полным-полно…

— Именно таких? — быстро развернулся в сторону двери Корнев.

— Конечно, «Комсомольская правда», и все они совершенно новые…

Корнев уже шел по коридору в сторону ординаторской, за ним почти бежал Баев.

Брошенная мятая газета опустилась на живот спешно покинутого коллегами Прошкина. Он автоматически взял шуршащий листок и поднес к глазам. Тридцатое сентября 1939 года, вот и интервью господина Риббентропа ТАСС про «Договор о ненападении», вот и фотография со знакомой фигурой товарища Молотова… Сомневаться не приходилось: перед ним та самая, прилетевшая из завтрашнего дня немыслимым путем, газета, какую читал Феофан во время их последней встречи. Объект бесплодных ночных поисков. Даже в нынешнем плачевном состоянии здоровья Прошкину без труда удалось восстановить путь опасной фальшивки. В нее была завернута еще неизданная книга с инструкциями для Тимура и его команды, которую принес в Управление старичок, сильно смахивающий на сбрившего бороду Феофана, известного также как гражданин Чагин. Старичок оставил сверток для товарища Баева. Прошкин прекрасно помнил, как сам лично снял с книжки газетную обложку и обернул коленкоровый томик в миллиметровую бумагу, чтобы выглядело более аккуратно. Газету же, не разглядывая особо, бросил на обеденном столе. Ну а Леша потом замотал в этот полиграфический продукт пару холостяцких бутербродов.

Прошкин закрыл глаза, подождал несколько секунд, в надежде что газета развеется, так же как его недавнее видение из рыцарских времен. Увы, чудеса не происходят по два раза на дню. Он сел на кровати, плеснул в мензурку, украшенную мерной шкалой, бурую жидкость с концентрированным запахом подмороженного осеннего сена, разбавил водой до помутнения, залпом выпил, подождал еще несколько секунд, взял газету и отправился на поиски руководства. Делать более глубокие логические выводы о тайном смысле необычной газеты было вне его компетенции.

— Давайте установим хронологическую последовательность, — Корнев принялся делать отметки на прикрепленной в ординаторской для студентов-медиков доске, а Прошкин и Баев, как примерные ученики, сидели на кушетке и кивали.

— Александра Дмитриевича привезли в больницу в пять тридцать утра. Факт этот не афишировали. Официально извещать, что он болен гепатитом, мы стали только через сутки. Пожилой гражданин, который принес книгу, появился в Управлении около десяти утра того же дня, то есть через четыре часа. Он не мог знать, что Александр Дмитриевич попал в больницу. Возникает вопрос: какова была цель этого человека? Порадовать товарища Баева историей про юных пионеров?

— Какой-то идиотизм! Мне эта повесть показалась совершенно нелепой, — возмутился Баев. — Зачем детям среди ночи старушкам воду разносить? Да еще и в такой глубокой тайне?

— А мне — довольно-таки подозрительной! — вставил Прошкин.

— Естественно предположить, — продолжал Корнев, проигнорировав замечания молодежи, — что незнакомец стремился передать Александру Дмитриевичу именно газету, в которую была обернута книга, причем так, чтобы она не привлекла внимания посторонних. Но в то же время обратила на себя внимание адресата. Я думаю, сигнальный экземпляр книги, еще не поступившей в массовое производство, был избран именно с целью обратить внимание Александра Дмитриевича на необычную дату публикации «Комсомольской правды». Собственно, поэтому он и настаивал на личной встрече, а потом долго ждал, надеясь убедиться, что книга доставлена вместе с оберткой! У вас, Александр Дмитриевич, есть какие-нибудь предположения?

Саша независимо передернул плечами. Даже если у него и были какие-то особые предположения, обнародовать их он не собирался, а высказал только вполне очевидную версию:

— Мне, Владимир Митрофанович, кажется, ваше логическое построение надо довести до конца. Кем мог быть это пожилой человек? Принимая во внимание обстоятельства, при которых гражданин Чагин, известный также как отец Феофан… э-э… отправился лечиться в Н., а также болезненные фантазии товарища Мазура, которому упомянутый гражданин привиделся в служебном автомобиле с номером, — Саша воспроизвел номер, и Корнев поморщился так, словно ему насильно запихали в рот несколько долек лимона без сахара, — можно уверенно утверждать: книгу принес именно Чагин.

— Точнее, человек, имеющий с покойным Чагиным значительное внешнее сходство, — поправил Сашу осторожный Корнев.

— Значит, о нынешнем местонахождении Чагина, как и об источниках появления этой газеты, нужно осведомляться у тех, в чьем ведении находится установленный автомобиль…

— Каким образом? — недоверчиво уточнил Корнев.

— Путем прямого опроса, — Саша коварно улыбнулся, потянулся к телефону и уже через полминуты сладко пел в трубку: — Сергей Никифорович… Да, да, Баев. Живой, конечно… Стараюсь… да, лечусь, поправляюсь. Гораздо лучше себя чувствую. Спасибо… Простите, что я не поблагодарил сразу за внимание, за ваше бесценное время — вы мое состояние наблюдали… Мне столько оптимизма ваше посещение прибавило — спасибо огромное… Нормально, только несколько тоскливо. Доктор Борменталь, человек старой закалки, мне не велит газет читать, говорит, вредит пищеварению… Как почему? А в краску типографскую входят соединения свинца… Да, наука не стоит на месте… Так что я вам вдвойне признателен и за визит, и за книгу… Ту, что вы мне оставили — в газетку завернутой… Нет, я понимаю, раз вы не оставляли, значит, не оставляли, я ведь взрослый человек, как я могу не понимать таких простых вещей! Хотя довольно странно: это ведь обыкновенная книжка для юношества, некоего Гайдара, очень-очень занятная, то, что нужно выздоравливающему! Ну, нет так нет, не буду о ней… Да здесь, рядышком, нет, в суфлерах я не нуждаюсь. Передаю…

Трубка перекочевала в руку заранее вспотевшего Корнева. Разговор с товарищем Кругловым был достаточно формальным: начальник большей частью поддакивал, кивал так, будто собеседник мог его видеть, соглашался и благодарил. Повесил трубку и поспешил обнадежить подчиненных:

— Сергей Никифорович срочно ждет отчет. Говорит, решение о переводе группы практически принято, и самое положительное. Так что, Александр Дмитриевич, замените, будьте добры, по тексту, — Корнев перебирал отпечатанные листки с текстом, а Саша принялся стенографировать, — на седьмой и десятой страницах «в состоянии прострации» и «впал в транс» на «находился в бессознательном состоянии». И еще, на странице двенадцать, «письменные документы различного содержания» на «связку документов», раздел про осмотр подвала можно полностью опустить — просто напишите «были изъяты при первичном осмотре жилого сооружения»… А, и еще вот здесь — страница двадцать семь. Замените «геофизические аномалии невыясненного характера» на «природные явления». Все. Завтра повезу. Кстати: Сергей Никифорович просил прихватить замечательную книжку, которая вам так понравилась, — в газетке…

— В этой замусоленной газетенке? От тридцатого сентября? Хорошо хоть не будущего года… — Саша с сомнением вздернул бровь.

Корнев понимающе улыбнулся. За окнами затухало закатным солнцем семнадцатое июля…

— Можно и не в этой, выберите там, в подшивке, любую старенькую, только за тридцатое число, с большой фотографией посередине.

Пока Прошкин и Баев шуршали газетами в поисках подходящей, на одной из них, совсем свежей, Саша задержался дольше остальных, просматривая полосу за полосой, потом отодвинул газету. Любознательный Прошкин тотчас потянул именно это печатное издание к себе; ну, почему Саша ее отодвинул, понятно: номер «Комсомольской правды» был датирован вчерашним числом, для того чтобы сделать обертку, газета была слишком новой. Вот дожили! Газет уже с неделю не читает, укорил себя Прошкин и для экстренного восстановления политической грамотности перевернул страницу — и сразу уперся глазами в небольшую заметку в черной траурной рамке. С маленького, по-газетному бездушного снимка на него смотрел тот же самый персонаж, раздвоенный подбородок которого он видел на истыканном острыми предметами рисунке Баева. А потом наблюдал в странном видении о Монсегюре — хотя бред из древних времен, конечно, к делу отношения не имеет. Некролог скупо говорил о безвременной кончине сотрудника Коммунистического интернационала Йозефа Альдовича Ульхта, много лет жившего и работавшего в немецком подполье. Смерть наступила в результате кровоизлияния в мозг, уточнялось в заметке. Прошкин не верил своим глазам. Он внимательно исследовал каждый миллиметр снимка, раз десять прочитал имя и фамилию…

За это время Владимир Митрофанович быстренько изучил потертости и сгибы на «досрочной» газете и, тщательно повторяя их, завернул книгу в «Комсомольскую правду» от тридцатого мая 1939 года.

— Готово — такую не стыдно будет руководителю в руки отдать! — с гордостью сказал он.

Саша вместе с заметками и уже отпечатанным отчетом удалился в палату, и больничные этажи снова наполнились бодрым стрекотом пишущей машинки.

Корнев устало обмахивался клетчатым платком, разглядывая ординаторскую.

— Я, Николай, так полагаю, что раз это ординаторская, то где-то здесь должен спирт храниться. Нельзя ведь в медицине без спирта! И скажу тебе больше: быть ему тут негде, кроме как в этом шкафчике.

Корнев, крякнув, поднялся с кушетки, извлек из эмалированного почковидного лоточка какой-то длинный блестящий хирургический инструмент и без всяких церемоний ковырнул им в замке небольшого зеркального шкафчика. Дверца послушно открылась, и руководитель безошибочно извлек из недр шкафа пузатенькую бутылочку с резиновой пробкой. Вытащил пробку зубами, плюхнул остро пахнущей жидкости в две мерные мензурки:

— Где ж тут вода? — и, еще раз оглядевшись, подошел к крану.

— Там же сырая… в смысле не кипяченая… — испуганно пролепетал Прошкин.

— Ну и что? Мы же ее со спиртом смешаем, от спирта все микробы гибнут на корню! А то на Борменталевых каплях из ландыша у нас тоже косы отрастут, как у Шамаханской царицы…

Коллеги выпили и принялись старательно жевать бутерброды Субботского, «завалившиеся» в карман к Корневу. Идиллию прервало появление самого Алексея.

Субботский стоял на пороге ординаторской смущенный и виноватый, со слегка потертым, но добротным кожаным чемоданом в руках и был похож на незадачливого супруга, которого только что без объяснения причины выставила молодая жена.

— Что-то опять стряслось? — забеспокоился, глядя на Лешу, Прошкин.

Субботский вошел, бережно положил чемодан на кушетку и принялся возиться с ремнями и замками, комментируя свои невзгоды:

— Евгений Аверьянович… Очень нервный человек… Так вот… Сказал мне, чтобы я забирал и атлас, и переписку, и еще архив какого-то клуба, кажется, он назвал его клубом путешественников. Нет, сейчас вспомню точно: «Клуба странников», который ему передал на хранение покойный фон Штерн! Я, конечно, отказывался как мог — меня ведь уполномочили только за атласом съездить. Но он настаивал, так и сказал: Алексей Михайлович, либо вы заберете весь архив, который принес в мою жизнь истинное проклятье, либо вообще отсюда не выйдете, и за револьвер схватился… Я подумал: покойный Александр Августович фон Штерн — видный ученый, архив — часть его научного наследия и в отношении этой части он никаких специальных распоряжений не делал, значит, будет правильно передать входящие в него документы советской науке комплексно…

После нервозного дня, завершившегося приемом сильнодействующего медицинского средства, Корнев впал в несвойственное в обычной жизни благодушие:

— Идите, Алексей Михалыч, помогите Александру Дмитриевичу — он как раз отчет завершает. И атлас возьмите с собой — может пригодиться…

Субботский прижал к груди тяжеленный атлас в роскошном кожаном переплете с позолотой, благо «артефакт» лежал в чемодане прямо сверху, и помчался в палату так быстро, словно опасался, что Владимир Митрофанович переменит свое решение.

Корнев отер лоб платком, подошел к распахнутому окну ординаторской, захлопнул его и проверил крепость задвижки. Потом подошел к двери, резко открыл ее, выглянул в коридор, закрыл, расстегнул воротничок гимнастерки, изготовил себе новую порцию поддерживающей жизненные силы смеси из спирта и воды и констатировал:

— В какое удивительное время нам посчастливилось жить! Только подумай, Прошкин! Нотариусы пугают молодых ученых револьверами, научные авторитеты, перед тем как случайно утопнуть, отдают личный архив на хранение бывшим штабс-ротмистрам, психиатры из мещан называют генерала Корнилова исключительно по имени-отчеству, святые отцы бреют бороды и вместо Библии зачитываются книжками про пионеров, газеты выходят на много месяцев раньше положенного, а специальные курьеры раздают звоночки комиссарам ГБ второго ранга запросто — как модница портнихе! — на этой высокой ноте порция целительного состава наконец попала внутрь Владимира Митрофановича. — И вот в это чудесное время нам, Николай, приходится не только жить, но еще и работать!..

Корнев поднялся со стула, подошел к кушетке и принялся внимательно осматривать чемодан, щелкать замками, стучать по дну, царапать краску на каркасе. Вывалил его содержимое — четыре перетянутых шпагатом стопки папок — на пол, совершенно не проявляя к архиву интереса, и попросил Прошкина:

— Подай мне скальпель! — и с уверенностью опытного хирурга чиркнул по подкладке чемодана.

То, что обнаружилось внутри, под добротной шотландкой, сильно огорчило товарищей. За подкладкой ждали своего часа пять чистых бланков советских паспортов, столько же паспортов дипломатических, несколько сберегательных книжек на предъявителя, незаполненные удостоверения и пропуска, бланки дипломов и трудовых книжек и даже пара девственно чистых партийных билетов…

— Кошмар… — только и мог сказать Прошкин.

Он тщательно осмотрел коленкоровые корочки, осторожно поскреб одну из страничек этого богатства ногтем, прошуршал бумагой, оценивая ее плотность, повозил по краешку послюнявленным пальцем, посмотрел на свет, пытаясь обнаружить признаки подделки. Корнев устало вздохнул:

— Прекрати ты, Николай, это ребячество — настоящие они. К бабке не ходи… Лучше сюда глянь! — и протянул Прошкину несколько снимков.

Первая фотография, большого формата, судя по более светлым узким краешкам, извлеченная из рамки, была окрашена в коричневатые осенние цвета старинным виражем. В декадентской изогнутой виньетке значилось: «Клуб христианских странников, 1912 г.». Надпись группировалась вокруг рисунка, вписанного в гербовый щит. А сам рисунок… О, рисунок был в точности таким же, как изображение на могильной плите комдива Деева!

«Странники», расположившиеся несколькими ярусами в типичных для снимков той эпохи статичных позах, были большей частью царскими офицерами. Хотя в 1912 году других офицеров, кроме царских, еще не изобрели. Они были разных родов войск, возрастов и чинов. Исключение составляли только две особы в цивильном — молодцеватый фон Штерн, в щегольском сюртуке (его крупный перстень с темным камнем контрастно выделялся на обтянутой белой перчаткой руке), и отец Феофан, тоже молодой, в монашеском облачении, с подчеркнуто скромным крестом и выражением крайнего недовольства на лице.

Даже при беглом разглядывании снимка среди офицеров обнаружилось несколько лиц, разительно напоминавших будущих знаменитых командиров времен Гражданской, прославившихся по обе стороны фронта. Единственное, что не было странным, это присутствие среди группы любителей путешествий совсем еще молоденького нотариуса Мазура, в те времена ходившего в корнетах де Лурье.

Второй большой групповой снимок запечатлел отдельных «странников» на пленэре, в походной полувоенной экипировке, совершенно одинаковой и без знаков отличия. Фоном служили отменные кони, груженные баулами мулы и бедная растительностью каменистая местность, напоминавшая то ли Туркестан, то ли Монголию, то ли таинственный и дикий Тибет. Мазура на снимке не было, зато присутствовал юный Дима Деев. Если верить полувыцветшей чернильной надписи на обороте, снимок сделали в 1915 году.

Другую пару фотографий стоило рассматривать долго и пристально. Это были: снимок фон Штерна, уже пожилого, с седенькой бородкой, в очках в золоченой оправе, старательно расчерченный на квадраты, и другой мужской портрет, такого же размера, разграфленный точно так же. Человек на фото был худощав, имел раздвоенный подбородок и ранние залысины. На половинке этого лица были аккуратно подрисованы борода, брови, волосы и даже скулы — совершенно такие же, как на портрете профессора фон Штерна. Прошкин крутил фотографии и так и эдак, но никак не мог сообразить, в чем смысл их художественной идеи. Как всегда в подобных случаях, он с надеждой посмотрел на своего мудрого руководителя. И честно признался в ограниченности собственных умственных способностей:

— Вот не возьму в толк, Владимир Митрофанович, зачем эти фотографии так расчертили?

— Значит, все остальное ты понимаешь? — ехидно уточнил начальник.

Прошкин безнадежно мотнул головой.

— Так вот, Николай, как раз с этими фотографиями все яснее ясного! К примеру, если ты их сейчас возьмешь, пойдешь с ними к известному актерскими талантами товарищу Баеву и спросишь у него, что это за странные снимки, знаешь, что он тебе ответит?

Прошкин уже знал — он все это время всматривался в незаштрихованную часть лица на фотографии с пририсованной бородой и понял: человек на ней — тип с раздвоенным подбородком, из некролога, опубликованного во вчерашней газете, он же — прототип портрета, висевшего в палате Баева, со старофранцузской надписью о Жаке де Моле. И удовлетворенно отрапортовал:

— Это Жак де Моле!

Корнев сочувственно пододвинул к нему вторую мензурку со спиртовым коктейлем:

— Николай! Я тебе совет дам, не как начальник, а как мужик мужику. Ты больше этих капель медицинских — от сердца там, от нервов — не пей. Черт его знает, что туда наболтали эти клистирные трубки из бывшей интеллигенции. Вон, ты уже от ихней микстуры то про Монсегюр лепечешь, то про Жака де Моле. Лучше пей водку. Или на крайний случай — спирт! — Прошкин незамедлительно последовал отеческому совету, Корнев одобрительно кивнул и добавил: — И чтобы я больше про эту катарскую ересь не слышал!

Прошкин подивился замысловатому ругательству, но уточнять, что это за такая особенная ересь и чем она страшна, не стал, а дипломатично перевел разговор в прежнее русло:

— И что же мне ответил бы товарищ Баев? Ну, про снимки…

— Так расчерчивают фотографии или рисунки, чтобы удобнее было наносить театральный грим, придающий портретное сходство! Играет в театре или в кино какой-нибудь Вася Пупок лорда Байрона. Ну и чтобы он натурально как лорд выглядел, гример берет его фотографию, расчерчивает и на столько же квадратов расчерчивает портрет настоящего Байрона. Потом смотрит — по квадратам, а затем рисует, где и чего надо на лице у Васи прилепить или закрасить, чтоб он на Байрона походил. Ну и уже в самом конце гримирует по эскизу этого Васю…

— Здорово, — по-детски обрадовался Прошкин, уразумев наконец технологию нанесения портретного грима, и, тут же поняв, что поводов для веселья не так уж много, с тайной надеждой посмотрел на Корнева.

Шеф был откровенно раздосадован.

— Прошкин, ну что за напасть такая на наше Управление? Что ни день — какая-нибудь мерзость приключается! Конца-краю им не видно — уж точно, и в порчу, и в по дел поверишь…

— Это все после той проклятущей сущности из Прокопьевки началось… Ну, которая выла и по ночам летала… И зачем только мы в тот скит полезли… — поделился Николай давно мучившим его тайными опасением.

— Да не расстраивайся ты так, мало ли мы все глупостей делаем… Давай к вопросу конструктивно подойдем. Что там твоя магия советует сделать в таких случаях?

— Шутите, Владимир Митрофанович, — обиделся Прошкин.

— Да уж какие тут штуки, — Корнев кивнул в сторону чемодана и в очередной раз отер со лба пот. — Ты бы напряг ум, Николай, ну ведь не может быть, чтобы не было подходящего заклинания или заговора…

Прошкин стал рыться в закоулках памяти — он действительно совсем недавно видел нечто подходящее к случаю: то ли «вернуть удачу», то ли «перевернуть удачу». А вычитал он этот замечательный способ в записках достойного комдива Деева, что хранились в папке с надписью «Магия в быту». Ритуал был доступный, не требовал ни церковных культовых предметов вроде крестика или свечи, ни произнесения молитв — словом, мог быть исполнен даже руководящим работником или членом партии без всякого ущерба для его идеологической чистоты.

— Надо снять ту рубаху, что на тебе надета, и трижды вывернуть со словами: «Чтоб мне густо, а тебе пусто», затем снова надеть и не снимать, пока луна не взойдет высоко, и уже к утру вы почувствуете, как душевный упадок сменяется радостью, а ситуация разрешается к вашей пользе.

Прошкин вдохновенно процитировал по памяти и замер, ожидая привычной выволочки за свои «идиотские суеверия». И только сейчас осознал, насколько скверный оборот приняла ситуация, потому что…

Его несгибаемый, решительный и политически грамотный начальник резко стащил с себя гимнастерку и принялся ее выворачивать, четко выговаривая заветную формулу. Правда, в третий раз он прибавил к ней непредусмотренную автором непечатную часть, относящуюся к тем, кому должно стать «пусто». Но сделал это так эмоционально, что Николай Павлович мог утверждать с совершенной уверенностью: после такого энергетического посыла ритуал сработает наверняка!

Фельдшер Хомичев, как всегда не к месту, сунулся в ординаторскую и тут же был отряжен Корневым с серьезным поручением: сгонять в столовую Управления за ужином и прихватить при этом у него в кабинете бутылку водки — скрасить ожидание восхода луны. В ожидании съестного и горячительного Владимир Митрофанович принялся рассуждать о происхождении чемодана и его вредоносного содержимого.

— Тут разобраться непросто… Сперва надо выяснить, где истоки сегодняшней ситуации.

Отправной точкой сегодняшних бед сотрудников Н-ского УГБ Владимир Митрофанович считал тот исторический день, когда профессор фон Штерн отыскал среди руин и камней древнего монастыря рукопись Странника. Не будь рукописи, его талантливому ученику Ежи Ковальчику никогда не удалось бы установить, где находится то удивительное место, к которому с завидным упорством стремился загадочной пилигрим. А затем поделиться результатами своих и чужих изысканий с другими любителями таинственных ритуалов и старинных записей, запечатленными на фотографии «Клуба христианских странников» в 1912 году. Благородные странники даже снарядили в указанное место настоящую научную экспедицию, ради счастья участвовать в которой чахлый приемыш профессора-востоковеда — Дима Деев — пытался снести эспадроном голову наивному корнету де Лурье. Саму экспедицию и ее результаты зачем-то держали в глубокой тайне — даже от ближайшего ученика профессора Ежи Ковальчика.

Отчего Ежи не приняли в члены «Клуба странников», злодейка-история умалчивает, а сам Ковальчик-Ульхт, учитывая его коматозное состояние, вряд ли сможет объяснить. То ли он был слишком худородным, то ли вообще не был христианином…

Но даже если Ковальчик происходил из мещан или инородцев, упорства ему было не занимать. Да и деловой хватки тоже. Он сам отправляется в путешествие за разгадкой древней тайны — уже на средства первого в мире социалистического государства. Увы, вместо желанных сокровищ он обретает жестокое разочарование — следы экспедиции фон Штерна. Сломленный, он решает бежать за границу, благо в тогдашнем Туркестане о границе можно было говорить весьма условно. Многие участники роковой экспедиции 1924 года разделяли план руководителя. А от двух излишне «идейных» сподвижников — комиссара Савочкина и Леши Субботского — решили избавиться, отправив их с военкомовской бумагой прямиком в занятое местным курбаши селение. Так родился миф об исчезнувшей экспедиции, а гражданин СССР Ежи Ковальчик превратился в европейского господина Ульхта. В дальнейшем этот новоявленный господин повстречал кого-то из прежних советских знакомых и под влиянием компрометирующих фактов, а также собственной беспринципности стал агентом советской военной разведки.

Существует такая замечательная народная сказка — о самоуверенном малолетнем по имени Иван, пренебрегшем увещеваниями умненькой сестрицы Аленушки и напившемся из естественного водоема, а в результате павшем жертвой антисанитарии. Прошкину сейчас смысл мудрой сказки открылся во всей полноте: ему впору было ежеминутно проводить рукой по макушке, проверяя, не начали ли резаться молоденькие рожки, или же осторожно трогать языком передние зубы, с ужасом ожидая появления острых вампирьих клыков… Он сидел в подвальной темноте, докуривая последнюю сигарету, и совершенно не хотел выходить на земную поверхность, где злобствовали, упиваясь безграничной властью и сводя личные счеты, всесильные масоны. Масоны таились повсюду — среди капиталистических финансовых воротил и военных атташе, в реакционных правительствах по обе стороны Атлантики, в Рейхстаге и Ватикане, в Коминтерне, среди разоблаченных врагов всех мастей и даже среди советских руководящих работников…

Дело в том, что, по своей обычной любознательности, Николай Павлович уподобился братцу Иванушке и презрел мудрый совет руководителя не совать нос в фон-Штернов архив. Вместо того чтобы надежно запереть бумаги и, радостно насвистывая, отправиться в рабочий кабинет, а еще лучше — в столовую Управления за плотным завтраком, Прошкин решил сперва просмотреть попавшие ему в руку сокровища эпистолярного жанра. Отодвинул пару папок со скучными каллиграфическими надписями «Протоколы», по-канцелярски помещенными над указанием дат, и выбрал папку наиболее романтическую. Ту, что была перевязанная черной, похожей на траурную, шелковой лентой. На обложке этой папки черной же тушью был схематично изображен корабельный якорь и написано: «Spe et fortitudine»[35], а внутри содержались аккуратно разложенные по датам письма. Все они адресовались фон Штерну. Прошкин взял наугад из середины пачки и начал складывать в текст неразборчивый, но острый и твердый почерк:

Не то чтобы Прошкину посчастливилось наугад вытащить особенно крамольное письмо, где белобандит высшей марки с пугающей откровенностью в витиевато-уважительных выражениях зачем-то просил отставного профессора поддержать решение командарма Красной армии, именуя обоих «братьями». Весь ужас ситуации был в том, что удивительная эпистола было совершенно типичной для архива! Потому что все письма в нем были похожи и по стилю, и по содержанию. Разнились они лишь датами, степенью откровенности в обозначении имен, званий и географических наименований и охватывали период с 1900-го по 1935 год.

Письма хранились в папках отделенными от «протоколов». На обложку каждой из папок с письмами, в отличие от пронумерованных и датированных вместилищ протоколов, были вынесены латинская фраза и символический рисунок. Сами письма внутри были сложены в строгом хронологическим порядке — без всяких личных предпочтений к авторам, как это подобает архивным документам. Даже не зная латыни, Прошкин догадался, что фраза представляет собой девиз, а рисунок — герб или печать. О содержании эпистолярного наследия, просмотрев отрывочно письма из разных периодов, ему удалось составить только самое общее впечатление.

Итак, в приватной переписке многочисленные корреспонденты Александра Августовича излагали философские суждения, рассматривали сложные метафизические проблемы, дискутировали о политике и воинских доблестях, природе власти и богатства, судьбах исторических и будущности своего объединения, о грядущем дне рода человеческого… Слишком уж метафорически и витиевато изъяснялись братья для незапятнанного мертвым академическим знанием ума Прошкина. Зато Николай Павлович, как человек практического склада, даже из этих отрывков хорошо уяснил: братья были людьми, не чуждыми низменным страстям, а потому подобными ему самому и всякому другому участнику иерархии управления обществом — от ничтожно малого до достигшего заоблачных вершин. Потому-то среди страстей таинственных братьев первейшей была жажда власти. Нет, не о мистической власти Ордена шла речь в переписке: та высшая власть не имела ни границ, ни измерения. А о власти самой обычной — личной и земной, доступной пониманию даже такого неискушенного в метафизике сотрудника МГБ, как Прошкин. Злато, слава, тщета приобретения должностей и званий, как в Ордене, так и в светской карьере были предметом многочисленных споров, жестоких дрязг и путаных масштабных интриг, имевших место между досточтимыми братьями. Арбитром в этих земных делах и призывали стать пользующегося непререкаемым авторитетом Александра Августовича его скромные ходатаи, запутавшиеся в собственных унижениях.

Среди авторов писем не было только одного человека — Дмитрия Деева. Брат-казначей, делавший блестящую орденскую карьеру, к названому батюшке не писал. Никогда. Даже о том, как после преждевременной смерти «добрейшего Владимира Михайловича» — Прошкин без труда понял, что речь идет о товарище Гиттисе[36], — постигшей этого видного военачальника в 1938 году, занял почетный пост Магистра, главы Ордена. Этот последний факт Прошкин знал наверняка, потому что загадочное изображение на могиле покойного комдива Деева было именно гербом Магистра.

Некоторые братья пользовались псевдонимами, другие называли себя прямо и без утайки. И если бы не эти, порой слишком хорошо известные, даже одиозные имена, беспощадно пришпиливающие «почетнейших», «светлейших», «любезных» и «милостивых» корреспондентов к темной доске реальности, Прошкин просматривал бы все это эпистолярно-философское наследие с интересом и легким душевным подъемом, просто как увлекательный роман-фантазию из несуществующей жизни. Но вместо этого он испытывал только нервное возбуждение и тягостные опасения — от мыслей о том, что может произойти с ним, Прошкиным, после того, как он невольно узнал о тайных сторонах жизни некоторых известных сограждан, да еще и об их деяниях крайне неблаговидного свойства…

Как любил повторять многоопытный отец Феофан, «многия знания — многия печали», а его «сотоварищи по узилищу» высказывались несколько проще: чего не знаешь, то тебе не повредит. Пусть и запоздало, но Прошкин все же воспоследовал этому совету и сунуться в папки, отмеченные привычно официальным словом «Протоколы», не рискнул. Аккуратно спрятал архив в большой каменной нише, замаскировал тяжелой деревянной лавкой, выбрался из подвала, задвинул плиту пола, повернув рычаг, спрятанный за новым, вставленным вместо разбитого, зеркалом. И, терзаемый непривычно резвыми и многочисленными мыслями, поплелся домой: наконец-то пришло время перекусить и вздремнуть.

По дороге обычно здоровый аппетит Прошкина растаял сам собой. Желание поспать тоже улетучилось. Остался лишь бесконечный круг из плотно переплетенных мыслей, поделиться которыми Николаю Павловичу снова было совершенно не с кем. Пытаясь избавиться от этого шумного хоровода внутри головы, он принялся чертить острым грифельным карандашом на салфетке, создавая узор из якорей, циркулей, мастерков, цифр и лент. Следуя за повторяющимся рапортом рисунка, сознание тоже пришло к некоторому балансу, представив Прошкину вполне логичную картину.

Первые папки протоколов и писем были датированы 1900 годом. Значит, именно в 1900-м Александр Августович получил право хранить документы такого рода. Потому что стал Магистром этого загадочного Ордена. А последние письма датированы годом 1935-м, то есть фон Штерн действительно был убит при попытке ограбления в тот скверный год, а заменивший его человек в тайны Ордена посвящен не был, поэтому невразумительные письма от многочисленных «братьев» просто выбрасывал или же отправлял обратно, декларативно заявляя о своем полном «устранении от дел». Конечно, если допустить, что какой-то там тайный Орден действительно существует, а все эти однообразные письма не были написаны «переутомившимся» до полного расстройства психики и раздвоения личности нотариусом Мазуром. Прошкин автоматически открыл рабочий блокнот и записал в раздел неотложных дел: «Вопрос д-ру Борменталю — разные почерки у невменяемого в случае раздвоения личности». Запасной вариант объяснения происхождения отдававших горячечным бредом писем от известных деятелей к отставному профессору, который устроит и руководство, и самих корреспондентов — словом, всех, следовало готовить уже сейчас…

Но если эти эпистолы все же имели отношение к реальному миру, из их содержания складывалась следующая неутешительная картина.

Мифический Орден постоянно сотрясали внутренние конфликты. В пору руководства Александра Августовича главным предметом внутренних дискуссий, превращавшихся в горячие споры, стала неотложная необходимость в реформировании жестко регламентированной, архаичной, громоздкой и оттого стремительно теряющей эффективность системы Ордена. А экспедиция, предпринятая фон Штерном в 1915 году, поставила братию на грань раскола. Александр Августович, винивший в этом разрастающемся разладе в первую очередь себя, в 1918 году слагает полномочия Магистра, хотя и продолжает оставаться хранителем орденской печати, архива, председательствует на заседаниях, именуемых по римской традиции «капитулами», умиряет враждующих и разрешает споры. Шаг этот сам по себе изрядно ослаблял Орден: новый Магистр, не обладавший в то же время печатью, воспринимался значительной частью братии как не вполне легитимный, и всякое его решение вместо беспрекословного исполнения вызывало долгие обсуждения и споры, а то и откровенно игнорировалось. В то же время и фон Штерн, все еще являясь общепризнанным духовным авторитетом, утрачивает официальные рычаги контроля над политикой сообщества, перемещениями в орденской иерархии и финансовыми потоками. За свое недальновидное решение, повлекшее это двойственное положение, профессор тут же получает еще один внезапный удар: приемный сын, находящийся у него в опале по смутным причинам выбора профессии, с началом Гражданской буквально в полгода взлетевший к вершинам воинской карьеры, присовокупляет к славе официальной еще и высокие полномочия внутри самого Ордена — становится преемником Магистра и хранителем богатой орденской казны. Сомневаться, что должность Дмитрия Алексеевича внутри Ордена была именно такой, не приходилось. Тому имелось вполне вещественное подтверждение.

Прошкин вытащил из кладовки, рассмотрел на свету и снова спрятал армейскую реликвию Деева — саблю с истершейся надписью. Он убедился, что гравировка на ней представляла собой русский перевод девиза: «Хранителю, ревнителю — бдительности».

Как можно было понять из переписки, каждый из девизов использовался тем или иным членом Ордена вовсе не по свободному выбору или желанию. Девизы и символы соответствовали месту каждого из братьев в тайной орденской иерархии. А девиз, выгравированный на сабле, обозначал как раз казначея, призывая его к бдительности в отношении сохранения и приумножения богатств, доверенных ему братией.

Прошкин перестал рисовать и подпер рукой голову. Неумолимая логика требовала нового вывода. Дмитрий Алексеевич был действительно рачительным казначеем. Оттого сперва приумножил богатства Ордена своей воинской добычей и богатым кладом бухарских эмиров, а затем предусмотрительно упрятал все эти сокровища где-то в горах Туркестана, доверив их охрану стражу неустанному, жестокому и неподкупному. Тому самому природному феномену, что некогда изучал его названный батюшка фон Штерн, феномену, стоившему жизни несчастливым спутникам ученого Ковальчика и подточившему здоровье самого Дмитрия Алексеевича…

Еще один талантливый приемыш и законный наследник сокровищ бухарских эмиров — товарищ Баев — вовсе не был в обиде на Деева за то, что тот именно так распорядился семейным добром. Потому что дальновидного Сашу на самом деле мало интересовали пара рассыпавшихся ниток жемчуга, горсть вышедших из употребления монет и побитые молью дедовские ковры. Еще меньше он искал сомнительной славы обиженного венценосного изгнанника из захудалой династии восточных царьков. Выходило, что если Александр Дмитриевич и заботился о подтверждении законности своего происхождения, то только для того, чтобы стать Мастером Ордена. Учитывая свойственную Александру Дмитриевичу амбициозность, уместнее сказать — Великим магистром Объединенных Лож. Только и всего. Хотя нетрудно догадаться, что на этот скромный пост претендентов, пожалуй, больше, чем на бессмысленный титул наследника Бухарского эмира.

Прошкин был вынужден еще раз признать многочисленные таланты товарища Баева: по скользкой и богатой ловушками тропке к вершине орденской иерархии он проделал уже две трети пути. За много лет, проведенных рядом с Деевым, прекрасно изучил все перипетии внутренних конфликтов этого объединения и умело ими пользовался. Нейтрализовал часть недоброжелателей, заполучив документы, подтверждавшие его законное, установленное древним Уставом, право принадлежать к Ордену и занимать в нем любые должности по рождению. Отыскал большую печать Объединенных Лож — хоть и формальный, но все же аргумент, особенно для тех из братии, кто требовал сохранения древних традиций в чистоте и неизменности. И наконец самый главный фактор: Саша знал, где же спрятал «Хранитель» несметную казну, и знал, как ее безболезненно извлечь оттуда, и на этом основании запросто сам себе присвоил высокую должность казначея!

Такое поведение, безусловно, справедливо раздражало многих почтенных членов Ордена. Сашу могли обсуждать и осуждать, стыдить и тыкать носом в Тайный Устав, подробно регламентирующий порядок избрания сенешаля — Хранителя казны. Пытаться доказать отсутствие у него прав на пребывание среди достойных братьев. Требовать выдать великую тайну казны угрозами или выведывать секрет при помощи щедрых посулов, спорить и торговаться… Но при всем при том товарища Баева должны были беречь как зеницу ока, потому что каждая волнистая прядка на голове Александра Дмитриевича, каждый сантиметр его ухоженной кожи, каждый аккуратно отшлифованный ноготь стоили очень и очень дорого. Теперь же, когда у него была еще и печать, о чем Саша, разумеется, успел проинформировать Орден во время визита московских гостей — когда шепотком обменялся парой фраз с высоким и упрямым Константином Константиновичем, — его преждевременная смерть стала бы потерей поистине невосполнимой!

После таких многосложных размышлений голова Прошкина сама собой опустела и стала легкой, как воздушный шарик, поднялась вверх, потянув за собой бренное тело, и понеслась на кухню. Следуя за потребностями организма, он сварил себе кофе из сохранившихся остатков помолотых зерен, намазал маслом кусочек хлеба. Кофе вышел жидким, и Прошкин, горько посетовав о разрушенной кофемолке, принялся заваривать чай…

С чашкой чая в одной руке и кусочком сахара в другой Прошкин направился к книжному шкафу: ему хотелось отдохнуть от напряжения интеллектуальных сил, почитать что-нибудь знакомое, приятное и познавательное — хотя бы «Толковый словарь атеиста». Этот затрепанный томик частенько помогал Прошкину восстановить душевную гармонию и равновесие. Он запил сахар чаем и принялся выбирать подходящую статью…

Вот она — еще со вчерашнего вечера Прошкина мучил вопрос: что за такая «катарская ересь»? Есть ли она в реальности или это окказионализм, придуманный начальником в качестве ругательства для бестолковых подчиненных? Страницы скользили одна за другой, пока на символической семьдесят седьмой не отыскалась нужная статья.

Прочитанное сильно смутило Прошкина. Он опять почувствовал себя мелкой, необразованной личностью, недостойной уготованной ему руководящей работы. Вот Владимир Митрофанович — на что занятой человек, а находит время над собой расти и про катарскую ересь, и про Монсегюр, не в пример Прошкину, знает! Чтобы хоть как-то восполнить пробел в знаниях, он решил тут же прочитать статьи, посвященные «павликанской е.» и «вальденской е.», — про богомильскую он и сам мог книжку написать, потолще этой!

Однако реализовать план самосовершенствования Прошкину не удалось. Его внимание привлек сперва шум за окном, а затем и удивительное зрелище, этим шумом сопровождавшееся. Алексей Субботский тащил за руку к дому Прошкина протестующего и упирающегося доктора Борменталя. Разумеется, справиться с крепким медиком самостоятельно хилому Леше было бы не под силу, поэтому в критические моменты его усилия поддерживал человек, которого Прошкин менее всего ожидал увидеть в таком окружении, зато имеющий надлежащую воинскую подготовку, внутреннюю стойкость и зычный голос.

Нотариус Мазур орал. Пренебрегши советом доктора Борменталя «орать на нивах», делал он это прямо в ухоженном палисаднике Прошкина. Крики нотариуса разносились по окрестностям и могли привлечь излишнее внимание соседей…

Не будь доктор и нотариус людьми старой «образованной» закваски, их моральное противостояние давно переросло бы в прозаическое рукоприкладство. Чтобы не позволить этим благородным людям обнажить низменные стороны души, Прошкин молнией вылетел во двор и затолкал шумную компанию в дом, еле успев на ходу застегнуть верхнюю пуговичку гимнастерки: лишний раз позориться перед вышколенным Мазуром ему не хотелось. Сияющие ботинки Евгения Аверьяновича снова поставили Прошкина в тупик. Ведь нотариус — кем бы он ни был при царском режиме — сейчас перемещался пешим порядком по тем же густо присыпанным летней пылью Н-ским улочкам, что и сам Прошкин, сапоги которого, несмотря на титанические усилия, уже через несколько шагов укрывала сероватая дымка.

Мазур, поморщившись, стряхнул со стола в гостиной воображаемые крошки при помощи белого шелкового платка, возложил на подготовленное таким образом место папку с вензелем и принялся отчитывать Прошкина:

— Николай Павлович, я очень обеспокоен состоянием работы вашего ведомства! Более того, я даже убежден, что вам как доверенному лицу гражданина Баева нужно жалобу подать — или как правильно назвать документ, указывающий на недостатки в деятельности ваших коллег?

— Рапорт, — подсказал Прошкин, совершенно не понимая, куда клонит нервный нотариус и зачем ему понадобилась массовка в виде Леши и доктора.

— Рапорт так рапорт, — согласился Мазур, — но оставлять такие вопиющие факты без внимания ни в коем случае не следует! Вот, полюбопытствуйте!

Нотариус вытащил из папки и передал Прошкину вожделенный документ — свидетельство о смерти Деева Дмитрия Алексеевича. Документ этот содержал факты действительно вопиющие! Не потому, что в нем прямо указывалось: «На момент осмотра можно считать биологическую смерть наступившей от восемнадцати до двадцати часов назад». И даже не потому, что в качестве причины смерти фигурировал именно «рассеянный склероз». А в силу подписи лица, констатировавшего факт смерти товарища Деева. Заключение о смерти и медицинских причинах, ее повлекших, было сделано специалистом по фамилии Борменталь Г. В.!

От такой новости Прошкин совершенно опешил. И, пытаясь скрыть эмоции, склонился над столом, вытащил чистый листок и чернильницу с пером, а потом попросил доктора Борменталя:

— Георгий Владимирович, распишитесь, будьте добры…

— К чему это домашнее расследование, Николай Павлович! — вспылил Борменталь. — Можно подумать, я какой-то злодей из оперетты! Освидетельствование трупа действительно производилось мной, и подпись тут тоже — моя. Хотя мне совершенно непонятна иррациональная реакция товарища Мазура на содержание этого документа! Уж вы-то, Евгений Аверьянович, или как вас следует теперь величать, совершенно ни-ка-ко-го отношения к этому происшествию не имеете! Да и Николай Павлович, в общем-то, тоже…

— Ошибаетесь — оба имеем, и самое непосредственное! Николай Павлович — поверенный товарища Баева, уполномоченный блюсти его интересы! Я же — должностное лицо, да и просто гражданин, в конце концов! И как гражданин я потрясен тем, как вы могли никого не уведомить! — Мазур отодвинул на середину комнаты стул и, совершено следовательским жестом взяв Борменталя за плечи, резко усадил на него.

— А кого мне, по-вашему, должно было уведомить? Дать объявление в газету «Новости советской медицины»? Написать письмо товарищу Калинину? Бегом бежать в районное НКВД? Да и о чем, собственно, я мог написать? Что констатировал смерть человеческой особи, причиной каковой явился рассеянный склероз… Покойного вполне могли звать Дмитрием Алексеевичем, готов допустить даже, что его фамилия была Деев… Ведь у трупов нет привычки представляться патологоанатомам! — в своей обычно ироничной манере попытался оправдаться Борменталь.

Такое завидное присутствие духа было достойно уважения, поскольку доктор, неудобно сидевший на стуле среди пустого пространства, оказался в весьма уязвимой позиции: за спиной у него маячил враждебно настроенный Мазур, а напротив стоял Прошкин и вся эта дислокация сильно напоминала «допрос с пристрастием» в царской охранке. Чтобы устранить подобные недопустимые в отношении советского УГБ ассоциации, Прошкин, уже начавший догадываться о подоплеке происходящего, как можно дружелюбнее обратился, но вовсе не к Борменталю, а к самому Мазуру:

— Евгений Аверьянович, на каком основании вы сделали вывод, что лицо, смерть которого констатировал товарищ Борменталь, не являлось Деевым Дмитрием Алексеевичем?

— Извольте. У меня есть веские основания для этого! Некогда Дмитрий Алексеевич получил ранение холодным оружием, достаточно серьезное. От этого ранения у него остался шрам — на плече и в правой части груди. В протоколе осмотра — он прилагается к заключению о смерти — о шраме ни слова! — дотошный нотариус передал Прошкину протокол осмотра, в котором действительно не было ни слова о шраме. — Но Георгий Владимирович, как компетентный медицинский специалист, не мог упустить подобной детали при осмотре трупа. А как человек, некогда способствовавший исцелению раны, породившей шрам, должен был сделать выводы об идентичности тела!

— Да и без шрама понятно было, что это не Дмитрий… Во всяком случае, не тот Дмитрий Алексеевич Деев, с которым я имел счастье быть знакомым некоторое время, — понуро признался Борменталь. — К тому же, согласитесь, несколько странно, когда тело перевозят для констатации смерти из одной больницы в другую, да еще и в такую, где ни морга, ни патологоанатома нет! Привозят, заметьте, почти через сутки после биологической смерти, да еще и в полной армейской форме командира дивизии…

Прошкин, огорошенный потоком новой информации, хотел по кабинетной привычке присесть прямо на стол, как часто делал во время настоящих допросов, но вспомнил, что сидеть на обеденном столе — плохая примета, сулящая неприятности по работе, пододвинул к себе второй стул и устроился на нем верхом, развернув спинкой вперед.

— Действительно, Георгий Владимирович, если вы были совершенно уверены, что этот труп не является трупом комдива Деева, не следовало замалчивать такую важную для многих информацию…

Борменталь одарил Прошкина исполненным глубокого презрения взглядом:

— Товарищ Баев — истероидная личность. Классическая стафизагрия, если производить классификацию в соответствии с типами гомеопатических препаратов. Душевный комфорт для подобных персон недостижим в принципе, так что, Николай Павлович, вы совершенно напрасно так сильно печетесь о своем доверителе, или кем там вам приходится наш дражайший Александр Дмитриевич. Будьте совершенно спокойны. Он знает.

— Знает? — усомнился Прошкин.

— Откуда он может знать? — возмутился Мазур.

— От социума. Или, по-марксистки выражаясь, от прогрессивной общественности…

Прошкин с трудом подавлял в себе идущее вразрез с законностью желание отвесить доктору-шутнику полновесную оплеуху и, случайно встретившись взглядом с Мазуром, понял, что нотариус борется с таким же, разве что несколько облагороженным — в силу дворянского воспитания, — агрессивным чувством. Поэтому совершенно не удивился бы, извлеки сейчас Евгений Аверьянович из объемистой папки старую добрую нагайку. Но нотариус, как того и требовала его профессия, вытащил из папки еще один документ — увесистый, потрепанный, с множеством закладок и вклеек том, озаглавленный «История болезни Деева Дмитрия Алексеевича».

В средине апреля доктора медицины, специалиста в области маниакальных психозов, представляющих социальную опасность, Георгия Владимировича Борменталя пригласил главный врач психиатрической клиники, где Борменталь успешно практиковал. И попросил об услуге. Нет, не о личной. Об услуге — главврач скосил глаза куда-то в сторону потолка, понизил голос и прошептал: «Компетентным органам». Георгий Владимирович без колебаний согласился: в силу его научной специализации роль эксперта ему приходилось исполнять регулярно — и в связи с повторяющимися однотипными насильственными смертями, и при необходимости оценить степень вменяемости задержанных и подозреваемых.

Но сейчас речь шла совершенно об ином: нужно было подтвердить смерть некоего высокопоставленного военачальника и по возможности установить ее причину. Ни первое, ни второе не составило для опытного клинициста, каковым являлся Георгий Владимирович, особого труда: тело принадлежало человеку, скончавшемуся от восемнадцати до двадцати часов назад вследствие прогрессирующего рассеянного склероза.

На этом простое закончилось, и началось невообразимое. Если верить бумагам — вполне официальным документам, поступившим к нему вместе с телом, — перед ним был труп Дмитрия Алексеевича Деева. В бурной, богатой на события и встречи с историческими личностями молодости доктору приходилось несколько раз близко общаться с человеком, которого так звали. Он даже слышал, что при новой власти Дмитрий Деев сделал завидную воинскую карьеру… Но труп явно принадлежал не ему. Конечно, в огромной стране у Деева могло быть сколько угодно однофамильцев и даже полных тезок. Возможно, кто-то из них также не был обделен полководческим талантом. Тем более что доктор — человек мирной профессии и нынешние воинские звания, отображаемые при помощи геометрических фигур, различает с трудом. И вообще, Георгий Владимирович поклялся своему учителю, известному физиологу, на его смертном одре, никогда-никогда не соваться в политику… Словом, инцидент был исчерпан. Свидетельство о смерти и прочие порождения бюрократии подписаны. Тело увезли.

В тот же день главврач, мямля и тушуясь, предложил Борменталю съездить на десять дней в Крым по горящей профсоюзной путевке. Доктор, любивший бурное пробуждение горной природы, с радостью согласился. А по возвращении… был сразу же арестован — прямо на вокзале. И провел в холодной, но ярко освещенной в любое время суток камере больше месяца. Никакого обвинения ему не предъявляли, никто его ни о чем не спрашивал. Его просто запихнули в камеру, отобрав колющее и режущее, а также металлическое, и, казалось, тут же совершенно забыли о его существовании.

Доктор чувствовал себя узником замка Ив, разве что царапать на стенах ему было нечем. Он погрузился в горестные размышления и сопоставления недавних событий. Материала для анализа у Георгия Владимировича хватало.

Как человек ответственный, он оставил адрес санатория больничному регистратору, секретарю главного врача и старшей сестре. Эта добрейшая женщина питала к доктору симпатию и, конечно же, уже через три дня написала ему письмо. При больничной рутине придумать повод написать, да еще зная, что он вернется через полторы недели, с точки зрения самого рационального Борменталя, было просто невозможно! Но его поклоннице это удалось: убористым почерком почти на трех страницах она подробно поведала доктору, как на следующий день после его отъезда к главному приехала «комиссия» — добрый десяток военспецов на правительственных машинах. Минут через сорок после того, как высокие гости заперлись в кабинете с главврачом, туда же позвали Ниночку — то бишь ее, старшую медсестру, — с успокоительным, льдом и мокрым полотенцем. Она прибежала и убедилась: у одного из военных — очень красивого и совсем молодого человека в ладнехонько подогнанной форме — была самая настоящая истерика. Но вместо того чтобы выпить валерияновых капель, приложить ко лбу мокрое полотенце и успокоиться, молодой человек стал нервничать еще больше, кричать, что не желает быть отравленным, как его безвременно скончавшийся отец, тело которого украли злокозненные враги, а в довершение всего шваркнул об пол медицинский лоток так, что Ниночке пришлось убирать осколки стекла, разлетевшиеся по всему кабинету. Она даже подумала, что интересный молодой человек — будущий больничный пациент, но ошиблась. Спутники этого истерика всецело поддерживали и дружно требовали от главного какое-то тело или хотя бы бумаги. В противном случае даже обещали «пристрелить как поганую собаку» Астафия Васильевича — главного врача больницы, человека добрейшей души и прекрасного специалиста. В завершение визита военные под руководством переставшего наконец рыдать красавца сгребли в ящики массу историй болезней и регистрационных карточек, собрали по кабинетам рабочие записи врачей и удалились на огромных черных машинах, рассыпая самые мрачные угрозы персоналу больницы. Ниночка сильно беспокоилась о судьбе Георгия Владимировича, ведь именно он осматривал чей-то труп перед самым отъездом. Она намекала, что лучше бы Борменталю сказаться больным и какое-то время в Москву не возвращаться…

Но верный научным принципам доктор не верил в женскую интуицию и вернулся домой ровно в предусмотренный путевкой срок. Получается, для того только, чтобы сменить свой уютный рабочий кабинет с молочно-белыми стенами на такой же молочно-белый свет многоваттной негаснущей лампочки в одиночной камере.

В этом неуютном свете Георгий Владимирович размышлял о том, что больной в такой стадии, как у продемонстрированного ему тела, вряд ли мог самостоятельно перемещаться, вообще делать какие-то движения и уж тем более одеваться. Кому же могло прийти в голову обрядить тело такого покойника, транспортируемое из одной больницы до другой, в полную армейскую форму? И тут же полностью исключил возможность того, что некие тайные силы сознательно подсунули это несчастливое тело для освидетельствования именно ему — врачу, некогда лечившему Деева, рассчитывая, что он, как человек порядочный, поднимет скандал… Нет, такая сложная комбинация могла быть навеяна только тюремной атмосферой, призванной сломить психику арестанта.

Георгий Владимирович, как ученый-медик, не веровал в Бога, потому дал обет самому себе: если ему когда-нибудь посчастливится выбраться из негаснущего света камеры живым и увидать снова бархатисто-фиолетовое звездное небо, он пойдет и отыщет в газетах или журналах портрет комдива Деева Дмитрия Алексеевича и убедится, что от рассеянного склероза скончалось лицо совершенно постороннее. Ни придумать, что он сделает дальше, ни даже просто исполнить обет доктор не успел: однажды молчаливые стражи вывели его на дневной свет, официальный человек в форме сухо извинился за ошибку, сопроводив извинение рассказом о какой-то идиотской антисоветской пьесе, где действует персонаж с фамилией Борменталь, после чего медику вернули металлические и острые предметы и предложили подписать обязательство о неразглашении. А затем в соседнем кабинете другой, не менее официальный, человек, но уже в штатском, известил Борменталя о том, что он послужит Родине в группе по превентивной контрпропаганде, и, не дожидаясь согласия, вручил папку с рабочими материалами. Только в поезде Георгий Владимирович познакомился с Алексеем Субботским, а по прибытии — с остальными. Узнал, что Александр Дмитриевич — воспитанник комдива Деева. И был весьма разочарован. Нет, и внешность товарища Баева, и его привычка рыдать по всякому поводу и без вполне соответствовала описанию Ниночки. Это было более глубокое и философское разочарование — разочарование в идеалах молодости, если хотите, в человеческой природе, силе знания, возможностях воспитательного воздействия… Доктору Борменталю в жизни повезло: Дмитрия Деева он удостоился знать лично, еще до того, как тот стал комдивом. Потому что, став комдивом, Деев общался с гражданскими лицами редко. Вообще не любил публичности. Он не искал ни званий, ни орденов, ни иной земной тщеты, именуемой славой. О нем нечасто упоминали в официальных хрониках. Его фото редко появлялись в газетах. А жаль. Потому что лицо у Деева было в высшей степени запоминающееся. Большие светлые глаза излучали какой-то мистический, потусторонний, но удивительно ровный свет… Как мог аристократичный даже в своем аскетизме, целеустремленный до фанатизма, образованный, никогда не поступавшийся собственным достоинством Дмитрий Алексеевич взрастить такое капризное, самовлюбленное, наглое и истеричное создание, как Саша? Словом, обсуждать странный труп со скандальным приемышем давнишнего знакомого доктор совершенно не собирался.

— Нет ли у вас, Николай Павлович, фотографии покойного Дмитрия Алексеевича в последние годы? — прервал монолог ударившегося в философию доктора Мазур.

Вообще-то, лично у Прошкина портрета Деева не было, зато внимательный Алексей Субботский тут же притащил обтянутый потертым бархатом альбом с семейными снимками из дома фон Штерна. Хотя самые последние фотографии легендарного комдива, сложенные в альбом вместе с газетными вырезками, относились к концу двадцатых годов, общее впечатление о том, как выглядел при жизни Дмитрий Алексеевич, по ним вполне можно было составить.

— Да, вот это действительно Дмитрий, — ностальгически улыбнулся Борменталь, перебирая снимки.

Прошкин тоже заглянув в альбом. Товарищ Деев был мужчиной эффектным и запоминающимся, хотя его вряд ли можно было описать как классического красавца. И все же было в нем нечто необыкновенно притягательное, даже излишняя худоба и отрешенный, совершенно потусторонний взгляд больших светлых глаз его совершенно не портили, а, напротив, придавали сходство то ли с первохристианским мучеником, то ли с вдохновителем средневековых еретиков, замершим в ожидании аутодафе. Делиться неуместными романтическими наблюдениями Прошкин не стал, только довольно формально заметил:

— Вполне здоровым выглядит. А говорили, что он с самого детства тяжело болел, даже не мог из-за состояния здоровья на воинскую службу поступить…

— Да ведь в те времена к воинской службе допускали только после строжайшего отбора по множеству параметров, среди которых здоровье было весьма существенным! — возмутился Мазур. — Только с возникновением большевизма карлы, горбатые, паралитики, косые и золотушные — всяк в седло полез и за саблю ухватился! Воинство сирых и убогих… Иметь две руки, две ноги, пару здоровых глаз, ровные зубы и при этом не маяться хотя бы язвой желудка или чахоткой — сущий моветон для комиссара РККА! — то ли в память о собственном прошлом, то ли из уважения к истории, знавшей комиссаров иных, чем большевистские, нотариус никогда не использовал прилагательного «красный» для характеристики бывших идейных противников. — Так что покойный Дмитрий Алексеевич с его жалким плевритом действительно здоровым на этом фоне выглядит. А если разобраться, — продолжал гуманный экс-штабс-ротмистр, постукивая костяшкой породистого пальца по толстенной истории болезни, — как Господь его в земной юдоли столькими страданиями облек и раньше не прибрал, можно только дивиться…

— Евгений Аверьянович, будьте добры, избавьте меня от повторения этого шизофренического бреда! — снова принялся возмущаться Борменталь. — Право слово, каждый сейчас читает колонку «В здоровом теле — здоровый дух» журнала «Физкультура и спорт» и мнит себя доктором. А в это время наши самые прогрессивные в мире врачи придумывают диагнозы, которые звучат похлеще неологизмов поэта Маяковского и совершенно не подтверждены ни клинической практикой, ни сколько-нибудь серьезным научным описанием!

— Давайте не будем обобщать, — предложил собеседникам Прошкин, которого совершенно не устраивало то русло, в которое незаметно перетекала беседа.

— Хорошо, — согласился доктор, надел очки и принялся перелистывать историю болезни, комментируя имеющиеся там записи: — Я не буду присутствующих обременять длинными научными пояснениями, но, знаете ли, есть такие болезни, которых у человека просто не может быть одновременно, — это одно. Второе — есть, увы, и другие болезни, средств справиться с которыми в арсенале современной медицины просто нет, и потому они неминуемо ведут к быстрому летальному исходу. Таковы печальные факты. Так вот, содержание эдакого, с позволения сказать, документа выходит за рамки аксиом, которые известны даже студенту-первокурснику! А тут — и малярии, и пневмонии, и саркомы, и склеродермия, и острая сердечная недостаточность, и лимфогранулематоз, и даже пресловутый рассеянный склероз! Если бы все это имело место в организме Дмитрия Алексеевича, да еще и одномоментно, он умер бы по крайней мере восемь раз! И поверьте, произошло бы это еще задолго до нынешней весны…

Тут нотариус Мазур задал вопрос, совершенно неожиданный и глубоко запавший в голову впечатлительного Прошкина; вместо того чтобы слушать наукообразные пояснения Борменталя, Николай Павлович усиленно размышлял на тему о том, каким образом нервному провинциальному нотариусу удалось за неполных двадцать часов заполучить в свое распоряжения два подлинных документа, которые не смогли найти ни сам Прошкин, ни его обладающий высокими связями начальник, ни даже любящий приемный сын и ловкий интриган Баев.

— Скажите, Георгий Владимирович, сугубо теоретически: существуй человек, действительно страдавший всеми перечисленными тут болезнями в описанной форме, его тело могло бы представлять научную ценность для медицины?

— Сугубо теоретически — вне всякого сомнения. Такое тело позволило бы медицине описать в научных терминах настоящее чудо, подтверждающее возможность бессмертия в физическом теле, не зависящее от биологических факторов, таких как болезни и старение организма. Но чудес, как известно, не бывает! Зато имеют место начетничество, тяга к дешевым сенсациям и самая банальная профессиональная некомпетентность! За годы существования медицины даны полные описания сотен тысяч заболеваний. В последние годы, безусловно, наблюдается значительный прогресс в области стратегий лечения, разработки новых медицинских препаратов. Но обнаружить и описать совершенно новую болезнь — чрезвычайная удача, в возможность которой я как практик не верю! — Борменталь открыл историю болезни и стал читать в подтверждение собственного тезиса: — «Температура больного сохранялась на уровне тридцати четырех градусов по шкале Цельсия в течение трех суток. По истечении третьих суток на непораженных ранее участках кожи визуализируются явления в форме связного текста на арабском языке. Запись и перевод текста прилагаются. Температура стала постепенно повышаться, общая реактивность организма повысилась»! — Борменталь победно сверкнул очками. — Это что — научное описание? Разве что описание шизофренического бреда автора. Настоящая ересь! Поверить в это — все равно что поверить в существовании вампиров, умирающих и воскресающих единственно по собственному желанию! Вот вы, Николай Павлович, как воинствующий атеист, верите в вурдалаков? — возвращаясь к обычной своей иронической манере, спросил Борменталь.

Если бы Прошкину пришлось отвечать на такой вопрос только самому себе, он просто сказал бы «да», но характер беседы требовал продемонстрировать идеологическую стойкость.

— Я лично, как коммунист, — нет, но сигналы от населения о подобных явлениях поступают систематически… — скромно сказал он.

Леша Субботский, убедившись в близости мировоззрения Прошкина к его собственному, радостно улыбнулся:

— Знаете, Георгий Владимирович, лично мне приходилось сталкиваться с описанием болезни, точнее, хвори, очень напоминающим то, что вы только что зачитали, в старинной летописи. Оно относится предположительно к четырнадцатому веку, и описанный странник… то есть больной тоже продолжительное время путешествовал по горным массивам Средней Азии — как и покойный Дмитрий Алексеевич… У странника на коже во время болезни проступили дивные письмена на неведомом наречии, затем кожа покрылась кровавыми струпьями, полностью слезла, сменитесь новой и чистой, а сам больной, к удивлению наблюдавших его монахов, исцелился…

— Я, Алексей Михайлович, читал «Бестиарий» Беды Достопочтенного — весьма познавательное и увлекательное чтение, но мало имеет отношения к современной биологии и медицинской науке! — парировал эрудированный доктор.

Пока его гости увлеченно дискутировали, Прошкин пододвинул к себе пухлую историю болезни, намериеваясь прочитать, о чем же повествовали арабские письмена, сами собой выступившие на коже Деева — в свете новых фактов называть Дмитрия Алексеевича покойным с былой уверенностью он уже не мог. Но и сам текст, и перевод отсутствовали: страничку с ними попросту вырезали из истории болезни острым лезвием или канцелярским ножом.

— Когда я волею судеб… Ну, в общем-то… Да, можно сказать, путешествовал по Туркестану, мне доводилось слышать в некоторых районах Гиссарских гор подобные легенды… Местные племена рассказывают, что в горах есть благословленные дэйвами пещеры, где сами дэйвы любуются горными красотами, приняв облик желтых змеек. Избранных путников, в знак особой милости, такая змея может ужалить, тогда сам счастливец с мучениями теряет кожу, подобно ползучему гаду, а с новым покровом обретает и радость бессмертной жизни в бренном теле. Более того, наидостойнейшим из таких избранников даруется еще одна редкая милость — унести свое обновленное тело в лучший мир, когда пребывание в земной юдоли утратит для посвященного смысл… Дервиши с древних времен прибывают в те места из дальних краев, многие часы проводят в переходах от одной пещеры к другой, постятся и молятся в надежде привлечь к себе благосклонность духов…

— Это не более чем фольклор! — отрезал Борменталь.

— А это? — Мазур вытащил из внутреннего кармана блокнот, перевитый стальной пружинкой и прочитал: — «Сознание по-прежнему отсутствует. Температура тела составляет тридцать четыре градуса по Цельсию. Основные биологические функции снижены до уровня, близкого к критическому, однако жизнедеятельность сохраняется. Рефлексы в норме. Реанимационные и лечебные мероприятия, указанные на странице пять, эффекта не дали. Рекомендовано с целью дальнейшего лечения…» — не суть важно, я не врач, — Мазур передал блокнот Прошкину. — Это записи, сделанные собственной рукой нашего честнейшего Георгия Владимировича, не далее как на прошлой неделе. И из них видно, что больной, обозначенный как У., с температурой «вурдалака» живет уже третью неделю! Может быть, клиническая картина больного У. типична для описанного в медицинской литературе состояния комы?

— Возмутительно! — заорал Борменталь. — Откуда у вас мои частные заметки?!

— Вы, Георгий Владимирович, — гордо сказал Мазур, — точно так же, как и я, состоите на государственной службе. Но служите в отличие от меня прямо в НКВД, у вас тем более не может быть никаких «частных заметок»! Именно поэтому я еще раз призываю Николая Павловича написать рапорт с соответствующей оценкой вашей деятельности! Или вы сейчас же, не дожидаясь появления этого официального документа, нам ответите, что приключилось с Александром Дмитриевичем, какая у него была температура, когда его в больницу после отравления доставили и каковы были его шансы на выздоровление в тот момент!

В словах Борменталя сквозила глубокая убежденность и даже, как показалось Прошкину, некоторое моральное превосходство:

— Александр Дмитриевич был практически стылым трупом, когда я увидал его лежащим на кровати в нашей общей комнате. Для меня явилось настоящим открытием, что у него еще сохранились при этом некоторые остаточные рефлексы. Я полагаю, тип ядовитого вещества, которое ему ввели, вызвал низкую температуру и особое состояние мышечных тканей, внешне сходное с трупным окоченением… То, что Александр Дмитриевич начал поправляться настолько быстро и успешно и его физиологические и умственные функции восстановились в полном объеме после такого длительного пребывания в состоянии клинической смерти, заслуживает пристального медицинского анализа. Хотя, хочу подчеркнуть специально для увлеченной восточными легендами аудитории, кожа у товарища Баева на месте, татуировка на предплечье — происхождения искусственного, так что я глубоко убежден: Александр Дмитриевич — человек смертный и при некотором благоприятном стечении обстоятельств, которое при его скверном характере может возникнуть в любую минуту, легко превратится в полноценный с медицинской точки зрения труп, имеющий способность к разложению!

Словно опровергая мрачные пророчества доктора, дверь гостиной открылась, и на пороге появился Александр Дмитриевич Баев собственной персоной. Живой, здоровый, модно остриженный, затянутый в свою любимую прекрасно подогнанную форму, с пистолетом в кобуре и даже против обыкновения улыбающийся:

— Прошкин, просите прощения у ваших гостей, потому что вам придется их оставить! — спешил поделиться радостью товарищ Баев. — Владимир Митрофанович только что звонил: решение о переводе группы принято! Срочно едемте в Управление!

Начало сентября 1939 года.

Восточный городишко с труднопроизносимым названием где-то в предгорьях советской части Памира.

Как скверно все-таки быть малокультурным человеком! Прошкин жутко вспотел, а носового платка, чтобы утереть со лба крупные капли выступившего пота, у него не было. Правда, в машине он ехал один и запросто мог вытереть пот прямо рукой. Может, конечно, это и не самый аристократический жест, но выбирать особенно не приходилось — в такую-то жару.

Вполне естественно, что мотор закипел в самом неподходящем месте — как раз посреди дороги. Где тут воду можно отыскать и куда ее налить? В принципе емкость для воды у него имелась. Прошкин посмотрел на эмалированный бидон, в котором мирно плескалось уже успевшее стать теплым пиво. По-хорошему, подвергать склонного к гипертонии начальника — а Корнев теперь официально руководил передислоцированной в Среднюю Азию группой — искушению выпить в жару пива, а потом еще и водки было бы по меньшей мере неосмотрительно и очень опасно для здоровья самого руководящего работника. И Прошкин со вздохом принял единственно верное решение: пойти искать воду, а по пути выпить пиво и таким естественным образом освободить емкость на случай, если вода отыщется. А если не отыщется — ну что же, придется дожидаться ночи: может, та, что сохранилась в моторе, остынет сама собой. В любом случае, по жаре топать пешком в городок, где теперь размещалась существенно расширившая состав группа, он не собирался.

Отхлебывая пиво прямо из бидона и беззаботно насвистывая, Прошкин вскарабкался на каменистый холмик и, к своей великой радости, заметил в пределах досягаемости что-то наподобие речушки, к которой тут же и направился скорым шагом.

Быстро идти в жару по пересеченной местности с бидоном пива довольно сложно. Запыхавшись, Прошкин шлепнулся в тени чахлого кустика: он принял решение спокойно допить живительную влагу и налегке продолжить путешествие. Из-под камня шмыгнула в сторону, где предположительно находилась речушка, юркая и какая-то незнакомо мерзкая желтая змейка. Прошкин на всякий случай плюнул ей вслед. Честно сказать, он не ожидал, что его так изрядно поведет от обычного пива; может, оно от жары испортиться успело? С этими грустными мыслями он, позвякивая опустевшим бидоном, продолжил поиски.

Речушка находилась дальше, чем Прошкину показалось с горки, зато около нее концентрировалась освежающая прохлада. Холодная и быстрая вода текла словно из другого мира, и Прошкин, поддавшись искушению, стащил рубашку, выкупался, потом блаженно растянулся на берегу, подремал с полчасика, еще раз искупался; со сна ему показалось, что вода течет не то в другую сторону, чем до этого, не то в обе стороны одновременно. Вообще, от воды веяло каким-то странным напряжением, да и небо было слегка подернуто сероватой дымкой, даже воздух успел стать значительно холоднее. Прошкин, поеживаясь, натянул непривычную гражданскую белую футболку на шнуровке, набрал воды и зашагал в направлении дороги.

Хотя шел он быстро, дороги все не было. Вообще, Прошкин, всегда прекрасно ориентировавшийся на местности, совершенно не узнавал окрестностей: камни из желтых превратились в серые, растительности было куда больше и повсеместно под ноги попадались мерзкие желтые змейки. Неужели он так окосел от этого злополучного пива, что заблудился? В любом случае, оснований для паники никаких: дорогу должно быть видно с любого бугорка, так же как саму речушку видно с дороги.

Прошкин выбрал подходящую возвышенность, лихо попытался взобрался на нее, но оступился, слетел вниз, больно стукнулся коленкой, ударился локтем, вообще едва не убился, огляделся, отыскивая удобное местечко, чтобы присесть и отдышаться, — и тут как раз за каменистым выступом возвышенности, которую он так неудачно затеял штурмовать, ему открылась замечательная панорама на дорогу. Ну вот — хоть одно хорошо. Дорога нашлась. Оставалось отыскать машину — что-то ее не было видно, да и местность рядом с дорогой была куда рельефней, чем запечатлелось в памяти у Прошкина. Похоже, он случайно забрел гораздо выше в горы. Значит, надо идти вниз…

Размышления Прошкина над маршрутом прервал шум, нараставший за поворотом. Интуитивно Николай Павлович отступил в каменистую расщелину, а тем временем в поле его зрения появилась из-за пригорка примечательная группа граждан, следовавших по дороге. В первую минуту сердце его сжалось от абсолютной безнадежности — люди были облачены в одинаковые брюки камуфляжной расцветки с множеством карманов, высокие шнурованные ботинки на толстой подошве, наподобие летных, вооружены и выглядели настолько агрессивно, что Прошкин всерьез подумал: уж не немецкий ли это десант? Хотя вряд ли диверсанты вели бы себя так нагло, да еще и разговаривали на чистом русском языке. Он затаил дыхание, вжался в камень и прислушался…

Впереди шел крепкий паренек лет двадцати с небольшим, загорелый и светловолосый, в одной черной исподней майке с намалеванным красным черепом и молнией и какой-то нерусской надписью. За поясом у него Прошкин заметил рукоятку пистолета, с плеча свешивалось незнакомое оружие, по виду отдаленно напоминавшее новомодную вещь — автомат, только с коротким стволом. На шее у паренька поблескивала довольно толстая золотая цепь с привешенной грубой металлической биркой, а на голом предплечье красовалась татуировка, сильно напоминавшая многоногую нацистскую свастику, вписанную в круг. На парне были темные очки, вроде тех, что носят слепые или барышни-курортницы. Причем очки белобрысый паренек зачем-то переместил на затылок, да и шел он странно — вперед спиной, видимо для удобства беседы со следовавшими за ним спутниками. Белобрысый громко и эмоционально, размахивая руками, втолковывал двум другим мужчинам:

— Я не нанимался забесплатно по горам бегать. Протирать штиблеты зря. Другое дело, если бы Лысый сказал: тому, кто первый альпиниста поймает, плачу штуцер…

— Штуцер?

Один из слушателей, по-военному подтянутый худощавый мужчина слегка за сорок, с аккуратными усиками и стрижкой ежиком, чуть подернутыми ранней сединой, в безразмерно объемном жилете с массой карманов, надетом прямо на голое тело, от возмущения даже остановился, прямо напротив затаившегося Прошкина, и поправил такой же, как у парня, автомат. На шее у него висел крупный деревянный крест на широком кожаном шнуре. Мужчина продолжал:

— Штуцер, говоришь… До чего ж ты, Паха, наглый! Ведь из фильтрапункта его выкупили, — начал загибать пальцы обладатель аккуратных усов, — паспорт, и общегражданский, и заграничный, выправили, права нарисовали, даже разрешение официальное на ношение оружия исхлопотали, а ему все мало! Штуцер он хочет получить!

В разговор вступил третий путник — мужчина спортивного вида, высокий и смуглый, обладатель великолепной мускулистой фигуры, на вид немногим за тридцать лет. Его обнаженный атлетический торс украшали исключительно толстая золотая цепь с привешенной к ней самой обыкновенной оружейной пулей, ремень автомата и лямка рюкзака, болтавшегося за спиной. Из-за черной тряпки, покрывающей голову наподобие платка, он был похож на пирата. Прошкин догадался, что хитроумный мужик снял не то майку, не то рубаху и повязал ею голову от солнца, и чуть не хмыкнул вслух от такого открытия. Глаза мужика были прикрыты совершенно такими же, как у белобрысого Пахи, темными очками.

— Знаешь, Дед, по сути, Паха прав. Нас наняли для определенной работы. И плату за нее согласовали. Дополнительная работа должна и оплачиваться дополнительно. Это правильно — и по понятиям, и по уму.

— Слушай, Шахид, ты, когда у бандитов работал, тебе, как, нормально платили, без штрафов? Я вот тоже думаю — забить на этот образ жизни и в охрану трудоустроиться, — Паха лениво и мечтательно потянулся.

— Да никогда я у бандитов не работал! — возмутился спортивный обладатель голого торса, видимо, его звали Шахидом, — я журналист-международник. Просто люблю экстремальный туризм, здоровую экологию, горы, свежий воздух…

— Да что тебе, Паха, в охране делать? — не смог сдержать воспитательного пыла усатый Дед. — Кто ж тебе, лоботрясу, не то что деньги возить, а хотя бы двери сторожить доверит? Позорище! Хорошо хоть папаша твой не дожил! Царство небесное… Вот, полюбуйся!

Дед резким движением выдернул майку Пахи из брюк и указал Шахиду куда-то в район живота.

Шахид посмотрел в указанном направлении и улыбнулся. Паха, оправдываясь, развел руками:

— А что тут такого криминального? Обыкновенный пирсинг, девчонкам нравится…

Паха стоял спиной к Прошкину, и потому последнему совершенно не было видно, что это за такой привлекательный для женского пола «пирсинг» у белобрысого на животе. Хотя и очень любопытно — настолько, что Прошкин рискнул слегка сместиться, сменив угол обзора, неудачно наступил на ушибленную ногу, чуть не взвыл от боли, не смог удержать равновесия и свалился прямо под ноги мгновенно обернувшемуся Пахе. У самого уха Прошкина с невиданной скоростью щелкнул предохранитель, а в подбородок больно и холодно уперлось дуло короткого автомата. Паха, державший оружие, решительно приказал:

— Поднимайся, медленно, чтоб руки видно было… Ну? — и еще сильнее пихнул Прошкина стволом.

Прошкин начал подниматься, невольно ткнулся взглядом во все еще голый живот Пахи и обнаружил, что в его пупок продето, наподобие серьги, маленькое золотое колечко с крошечным колокольчиком. От движения колокольчик звякнул, и Прошкин понял, что так не бывает. Ему снится сон. От жары и пива. Обыкновенный сон, и он проснется, как только ему надоест наблюдать этот странный, далекий от реальности мир. Но сейчас просыпаться еще слишком рано.

— Не быкуй ты, Паха, не в Гудермесе! Нечего палить почем зря, — заступился за Прошкина Шахид.

Паха, смущенный взглядом Прошкина, не выпуская оружия, свободной рукой поправил майку, а ногой сильно двинул Прошкина под колено, отчего тот снова грохнулся на пыльную каменистую дорогу. Хорошо хоть дело происходит во сне, а то наверняка что-нибудь сломал бы.

— Да что, Шахид, с этого оболтуса взять? — комментировал Пахины действия Дед. — Образования ж ни на пять копеек. Раньше хоть политруки были в армии. А сейчас ведь что — никакой воспитательной работы. Автомат в руки сунули, курок показали и все. До чего Горбачев страну довел!

— Почему это Горбачев? — Шахид удивленно поднял одну бровь.

— А кто? — Дед покачал головой и ткнул пальцем сперва в Паху, а затем в Прошкина. — Он что ли? А может, этот? Народ-то, вишь, как бедствует, — теперь уже Дед с сочувствием разглядывал Прошкина. — Я в таких колесах даже картошку на даче окучивать не стал бы. Может, тебя, сердешный, сигареткой угостить? Только сам я некурящий, по вере мне не можно. Это разве что Паха или Шахид расщедрятся…

— Тоже мне верующий нашелся, месяц назад перекрестился, — ехидно вставил Паха, — такой же коммуняка, как мой покойный папка или дедуля — ворошиловский стрелок. Гребаные комиссары — вот кто Россию довел до полной жопы! Я деду так раз и сказал: говорю, дед, ты б лучше немцам в сорок первом, как война началась, сдался! Сейчас пил бы, как белый человек, пиво в Мюнхене, а не околачивался за рубль в собесе. А дед у меня хоть и за девяносто, а крепкий, не то слово! Буденному по молодости стремя держал! Так мне врезал — ползуба высадил! Я потом сто с полтиной баков за этот зуб отдал — фотополимерным наращивали, вот, — Паха открыл рот и указал слушателям на пострадавший в идеологической схватке зуб.

Пользуясь всеобщим замешательством, Прошкин поднялся и коленом двинул своего обидчика Паху сперва в дыхалку, а потом еще — сильно, но без зверства, сугубо по-товарищески, — несколько раз съездил по физиономии. Так что теперь уже Паха грохнулся на колени, а в дорожную пыль закапала кровь из его разбитого носа. Прошкин, для убедительности, своим коронным приемом вывернул Пахе руку так, что тот изогнулся дугой, стукнулся лбом о дорогу и тихо застонал, потом щелкнул затвором, изучая трофей, оказавшийся у него в руках, как итог победы в небольшой заварухе.

Чего только во сне не привидится!

Прошкину привиделось, что заступаться за Паху его спутники явно не собираются. Шахид удобно расположился на камне, наблюдая сцену, как зритель в кино, и теперь даже несколько раз хлопнул в ладоши:

— Уважаемый, врежь-ка ты ему еще разок, на бис, я технологию посмотрю…

— Да какая уж там технология, — Дед тоже расслабленно уселся прямо на дорогу, прислонившись к крупному камню, и с живым интересом наблюдал происходящее. — Ты, Шахид, просто в нормальной армии никогда не служил. В советской. Раньше у всех такие вот были общефизическая подготовка и боевые навыки. Правильно Сталин говорил: солдат всегда солдат!

Политически грамотный Прошкин почесал стволом затылок — он совершенно не помнил такого высказывания товарища Сталина, но спорить с Дедом не стал — что толку во сне спорить? Особенно по политическим вопросам. И Дед продолжил назидать:

— Это теперь понапридумывали — СОБРы, Кобры. А тогда как было? Всех на совесть готовили — к войне. И принципы прививали людям, к примеру двое дерутся — вот как они, — Дед кивнул в сторону Пахи и Прошкина, — третий не встрянет!

Собственно, назвать происходившее между Пахой и Прошкиным дракой было бы некоторым преувеличением. Прошкин отработанными движениями связал свою невольную жертву его же ремнем, как часто поступал с задержанными, то есть так, что кисти рук оказались соединенными с щиколотками ног, и размышлял над тем, стоит ли пнуть Паху еще пару раз, для науки, или достаточно приставить ему ствол к затылку, чтобы он прочувствовал, каково было Прошкину пару минут назад.

— И где же ты, уважаемый, напрактиковался? — поинтересовался Шахид у Прошкина.

— Да еще в специальном батальоне О ГПУ… — честно признался Николай Павлович.

Его слушатели разразились дружным, искренним смехом, захихикал сквозь стоны даже связанный Паха.

— Ты, мужик, юморист, честное слово, КВН не попадает, — Дед отирал выступившие от смеха слезы. — Еще бы сказал матросом на Авроре…

Шахид протянул Прошкину пачку иностранных сигарет, потом щелкнул прозрачной, похожей на леденец зажигалкой.

— Ну, мужик, ты мне, правда, нравишься! Не хочешь говорить — твое дело, мы люди не любопытные от природы. Только не рассказывай, что ты тут на досуге гербарий собирал…

Шахид поднялся — и, совершенно неожиданно для Прошкина, довольно ощутимо пнул связанного Паху.

— Пусть лучше нам Паха-снайпер поведает, как это он умудрился ООН-овский джип из гранатомета разнести?

— Будто я специально! — заерзал, оправдываясь, Паха, — случайно ж получилось, темно было, когда гранатомет пристреливал. Я ж не виноват, что у меня наследственная меткость. Это как у других веснушки или волосы кудрявые. И дедуля мой, Савочкин Александр Саввович, стрелок Ворошиловский, и отец. Это гены у нас такие.

Внучок Саньки Савочкина. Лихо его угораздило. Правда, Санька Савочкин, которого знал Прошкин, строчил в штабе командирам речи к праздникам, никакой такой особенной меткостью не отличался и тем более уж точно никогда лично не держал Буденному стремени. Но во сне, да и вообще в воспитательных целях, позорить предка в глазах внучка-оболтуса Прошкин не стал.

— Ты, Паха, не отклоняйся от темы, — теперь Пахе врезал уже Дед, — я же знаю, что ты не плюнешь задаром, не то чтобы в белый ООН-овский джип с синими буквами по ошибке пульнуть! Говори как есть! А то я точно штаны с тебя сыму да выпорю как следует…

Паха хлюпнул разбитым носом:

— Ну заплатили мне, ну что тут такого? Стоит из-за двух каких-то негритосов нам, русским людям, ссориться?

— И сколько, интересно? — уточнил Шахид.

— Ну… пять тонн… — вынужденно признался Паха.

Дед охнул:

— Настоящих денег?!

— Ну не рублей же, — обиделся Паха.

— Да за пять тонн лично я и в вертолет не промахнулся бы! — Дед лениво поднялся и символически треснул Паху по затылку. — Ну, бестолочь, поведай, где ж ты таких дураков нашел?

— Да что я — искал их? — возмутился Паха. — Это они меня нашли. Подошли раз в Гудермесе два каких-то дядьки в штатском. Один, по-моему, нерусский был, молчал и кивал. Блондинистый такой. Светлый, в общем. А второй — обыкновенный. Говорит, давай с тобой, пацан, поспорим на пять тонн зелени, что ты никогда не попадешь вон в ту машину из гранатомета. Ну, поспорили, я не промахнулся. Даже в газетах про это писали…

— Писали что? Что в Гудермесе федеральными войсками расстреляна международная инспекция! Славные были заголовки, — иронично хохотнул Шахид.

— Ну и как, заплатили тебе? — засомневался практичный Дед.

— Заплатили. До копейки. И отмазали от трибунала. Паспорт дали новый и билеты на поезд из Кисловодска. Сказали, звони, если что, поможем с работой.

— Так какого же ты, Паха, вместо того чтобы позвонить им, опять в Чечню поперся, год почти там прокошмарил так, что угодил в федеральный розыск, да еще и повязался с этим Лысым? Да еще и меня — верующего человека! — в это гнилое мероприятие втянул! — возмутился Дед. — Звони немедленно, если телефон помнишь! А то мне эта прогулка по гористой местности уже под завязку!

Шахид кивнул Прошкину, и тот развязал пригорюнившегося Паху.

Тем временем Дед, проникшийся к Прошкину некоторой симпатией, продолжал философствовать:

— Вообще, мужики, не по-людски это! В басурманской стране крещеному человеку едва голову не снесли! С нас за моральный вред причитается…

Он извлек из недр объемистого жилета бутылку водки и несколько аккуратных полупрозрачных, мягких и легких стаканчиков. Хотя материал и был Прошкину незнаком, водка в стаканчиках размещалась очень удачно и прекрасно сохраняла природные вкусовые качества.

Паха, допивая, опасливо поинтересовался:

— Как ты, Дед, умудрился ее спрятать? Ведь Лысый сам у всех вещи проверял и строго предупредил, что оштрафует на пятихатку, если у кого найдет алкоголь. Да ну что там алкоголь — у меня «Нокия» своя личная в вещах была, неделю, как купил, четыреста пятьдесят гринов, как с куста, со всеми наворотами! Так отобрал и оштрафовал на триста баксов! Говорит, у нас, мол, корпоративный стандарт — только локальные средства связи. Много мы по этим локальным средствам назвоним…

Дед тоскливо вздохнул:

— Все вам, молодым, советская армия плохая была да политруки плохие. А сами — бутылку водки спрятать не в состоянии! Мы при Горбачеве ящиками ее прятали! Делов-то. Как таким только оружие в руки дают?..

Выпили за знакомство. Прошкин не стал мудрить и назвался своим настоящим именем. Сон и так затейливая вещь — зачем его усложнять? Потом поинтересовался, как функционирует диковинное оружие; чтобы проверить, высоко подбросил пустую бутылку и расстрелял ее в воздухе. Работало оружие просто замечательно.

Новые знакомые оказались людьми искренними и открытыми, даже поделились с Прошкиным, которого тут же перекрестили в Ника, своими проблемами:

— Ник, ты пока тут… гербарий собирал, или чем там ты в этой местности развлекался, такого парня высокого, худого, рыжего не видел случайно, в красном свитере и джинсах? А то с ног уже сбились искать его. Двое суток, как пропал у нас один… путешественник.

Историю Шахид а продолжил Дед:

— Альпинист. Альпинист парень этот. Проводник наш. Сбежал он, что ли… Шеф, ну начальник наш, — мы его Лысым называем — как с цепи сорвался: найдите, хоть из-под земли достаньте мне Альпиниста этого, и все тут! А чего вдруг Альпинисту сбегать? Три недели все этого смурного типа устраивало, пел себе мантры под нос — ну это такое дело, на своей волне человек, а так — был как мы, только что без оружия, и на тебе — решил в бега удариться.

— Только туфлаки позабыл надеть. Валялись под кроватью кроссовки его. Такие приличные — «Найк», фирменные. Он ведь с Рокси, с друганом моим, в одной палатке жил. Так босиком по горам и мотается, — язвительно вставил Паха, — зато у Рокси УЗИ спер. Прикиньте: прибегает Рокси ко мне во вторник вечером, ну перед тем как раз, как Альпинист пропал, говорит: Паха, одолжи мне на дежурство волыну поюзать…

— И ты, бестолочь садовая, дал, конечно? — поинтересовался Дед без всякого энтузиазма.

— Дал, ведь оштрафовали бы всех за этот автомат несчастный! Лысый сказал бы: корпоративная собственность и все! Ты, Дед, сам всегда говоришь: должна быть в армии взаимовыручка…

— Да мы ведь не в армии, — усмехнулся Шахид.

— Я вам так скажу: сам же Лысый Альпиниста и порешил. Из Роксиного автомата. У него ведь как в банке — патроны под счет, скоро будем на карачках ползать, гильзы собирать и сдавать ему. И все это — просто чтоб был повод нам денег не платить! Лысый — жлоб редкий! И нас всех, как экспедиция закончится, как курей перебьет. Или отравит — патроны сэкономит! — мрачно посулил Дед и перекрестился.

— Паха, сколько вам за этот маневр пообещали? — хитро прищурился Шахид; солнце уже перевалило за горы, в надвигающейся сумеречной прохладе он натянул рубашку и снял темные очки.

— Пятихатку как аванс и по полторушке по возвращении обещали. Плюс казенные билеты, ксивы, харчи, амуниция…

— Небогато, — качнул головой Шахид.

— Так и работы, послушать Лысого, всего ничего было — сопровождать экологов из международной экспедиции ровно месяц. Две тонны за месяц — вне условий боевых действий — это нормально в принципе. Хорошо даже, — примирительно подытожил Дед.

— А тебе, Шахид, что, не столько же пообещали? — уточнил алчный Паха.

— Не столько.

— Это ж почему, интересно?

Дед тяжко вздохнул, согнул указательный палец колечком и косточкой постучал Паху по лбу:

— Ты прямо или дурак, или засланный. Ну, подумай сам — почему. Всегда тебя надо носом тыкать! — но мыслительная задачка была явно не под силу наивному Пахе, и Дед пояснил: — Да потому, что Шахиду платит не Лысый!

— А кто?!

— Да какая разница? — пожал плечами Шахид. — Зато очень прилично. Во всяком случае, лучше, чем вам. И возвращаться в лагерь у меня что-то после истории про кроссовки и УЗИ совершенно нет настроения. Так что если есть желание — присоединяйтесь. По горам пинаться веселее в хорошей компании. Ты, Прошкин, тоже подумай хорошенько — как жить дальше. По-моему, человеку с таким жизненным опытом, как у тебя, деньги всегда здорово пригодятся…

Прошкин удовлетворенно кивнул: просыпаться на самом интересном месте было просто глупо. Так в жизни Прошкина появилось новое измерение — деньги.

Как человек политически грамотный и сознательный, Прошкин читал Маркса и его разнообразных толкователей и, конечно же, знал, что все в этом мире происходит из-за денег. Потому что деньги — это самый что ни на есть всеобщий эквивалент. Даже революция — способ перераспределения общественного богатства, то есть все тех же денег.

Хотя в повседневной, обыденной жизни деньги мало интересовали Прошкина. Точнее, он привык как-то обходиться без них. И революция тут мало что изменила. В детстве и отрочестве рано осиротевший Прошкин ходил в казенной приютской одежке и черпал жидкий суп из выданной поваром миски такой же казенной, совершенно не принадлежащей ему ложкой. В дальнейшем менялись только повара, ложки и рацион. Менялись по мере того, как менялись должности и звания Прошкина: пайка становилась сперва просто побольше, а потом еще и качеством получше. Уже много лет служебное удостоверение благополучно заменяло Николаю Павловичу бумажник, и о том, какое количество денег потребуется, чтобы быть «эквивалентным» его казенным «корочкам», он даже ни разу не задумывался.

Наверное, поэтому во сне с деньгами у Прошкина как-то не заладилось. То есть не то что денег не было. Деньги как раз были. И много, очень много, как бывает только во сне. Прошкин, как человек от природы хозяйственный, даже ссужал ими под вполне разумные проценты менее рачительных товарищей по кочевому образу жизни, вроде лоботряса Пахи. Проблема была в другом. В том, что этого, объективно большого, количества денег совершенно не хватало. Не хватало просто катастрофически — даже на самое необходимое! Пресловутый всеобщий эквивалент имел скверную тенденцию заканчиваться в самый неподходящий момент, оставляя без удовлетворения самые большие и искренние желания. И этот безрадостный факт определил суровые будни Прошкина в искусственно яркой иллюзии сна…

— Георгий Владимирович! Георгий Владимирович! — радостно вопил Серега Хомичев прямо над ухом у Прошкина. — Ему лучше! Посмотрите: моргает!

Прошкин действительно моргал, пытаясь понять, где он, — сил повернуть голову у него не было, а глаза упирались в требовавший побелки незнакомый потолок. Потолок сменился лицом доктора Борменталя, заглядывающего ему в зрачок. Потом лицо исчезло, и откуда-то, словно из глубокого колодца, до Прошкина донеслись знакомые, но полузабытые голоса Борменталя и Корнева:

— Безусловно, он выздоровеет, хотя имеют место остаточные явления сильной интоксикации. Все-таки он перенес отравление растительным ядом, вызвавшее частичный паралич дыхательного центра…

Действительно, через пару дней Прошкин уже мог сидеть, с аппетитом уплетать больничную кашу и тихонько разговаривать. Еще через неделю он совершенно оправился и даже начал страдать от пресного госпитального режима и недостатка информированности. Сам Прошкин из случившегося с ним помнил мало — только яркие галлюцинации о какой-то невзаправдашней, вольной, немного сумасшедшей жизни, в которой у него было много денег и при этом не было совершенно никакого начальства…

Заметив прогресс в состоянии сотрудника, Корнев, исключительно по душевной доброте, под свою ответственность вызволил Прошкина из больничного покоя и поведал ему о событиях, имевших место в недавнем прошлом. А произошло за время болезни Николая Павловича множество вещей, заслуживающих внимания.

Ничто не предвещало беды, когда солнечным жарким днем Прошкин на машине Управления отправился в городок — за новостями, газетами и пивом. И Владимир Митрофанович, зная, что раньше чем через три — четыре часа Прошкин не вернется, со спокойным достоинством отправился отчитывать начхоза за скверную организацию быта сотрудников. Группу, теперь состоявшую из ряда служб, общей численностью в семьдесят пять человек, разместили в древней, но все еще безупречно прочной крепости, служившей в годы Гражданской штабом дивизии, а затем — музеем местного быта.

И конечно, Корнев был скептически настроен, когда дежуривший у ворот сержантик, буквально через полчаса после отъезда Прошкина, привел к нему местного учителя по фамилии Ярцев. Педагог с полными ужаса глазами поведал, как утром обнаружил тело «товарища Прошкина» в маленькой речушке, на берег которой повел своих гомонливых учеников с экскурсией. Видеть видел, но трогать — в интересах будущего следствия — не решился.

Учитель был гражданином нудным, но непьющим и вменяемым, к тому же коммунистом с восемнадцатого года, и Владимир Митрофанович, просто для очистки совести, отправил с ним к речушке Вяткина и еще пару бойцов — разобраться с инцидентом на месте. Вернулись ребята примерно через час — совершенно подавленные, волоча на импровизированных носилках из восточного ковра перепачканное в иле бездыханное тело. Тело окатили водой, чтобы смыть грязь и песок, — и ужаснулись. Это действительно был Прошкин! Сомневаться не приходилось.

Но в каком он находился состоянии! Наголо обритый. По пояс голый. В жутких истертых штанах с несмываемыми пятнами яркой краски и толстой бельевой веревкой вместо ремня. Правда, в очень даже добротных высоких кожаных ботинках на шнуровке и тонких белых хлопчатобумажных носках. Шею удавкой обвивала толстая золотая цепь с патроном от неизвестного оружия. Даже пупок Прошкина изувечившие его жестокие мракобесы прокололи и вставили туда кольцо — прямо как серьгу в ухо цыгана! Правая рука Прошкина почти до локтя распухла и сочилась сукровицей, тело же покрывали солнечные ожоги да мелкая сыпь, а кое-где сквозь кожу проступали непонятные темные пятна. Обнадеживало только то, что Прошкин все еще был жив, хотя и находился в бессознательном состоянии.

Борменталь — как всегда! — порадовал диагнозом: отравление растительным ядом, частичный паралич дыхательных центров, острая интоксикация, анаэробная инфекция правой конечности. И в довершение сообщил: солнечные ожоги и сыпь, образовавшаяся в результате суточных перепадов температур, очень ощутимых в горах, указывают на то, что больной провел на прибрежном грунте не менее двух суток.

Смешно было слушать — еще хорошо, что Корнев дальновидно пригласил доктора доложить о диагнозе лично ему — один на один! Учитывая эту ситуацию, Владимир Митрофанович не преминул поинтересоваться, мол, выходит Прошкин с утра минимум двадцати — тридцати гражданам, включая самого Борменталя, попросту привиделся? На что упрямый доктор ответил: то, что мы все видели Николая Павловича, к диагнозу отношения не имеет. Диагноз — вещь объективная. Корнев только головой покачал, засекретил сомнительный диагноз, но все же подписал бумагу с запросом из медицинской части головного Отдела на дорогие иностранные лекарства для пострадавшего в результате происков врагов сотрудника.

И как не подписать! Прошкина ведь выкрали, пытали и отравили — факт преступления был налицо, оставалось только установить виновных!

Машину, из которой опасные злонамеренные элементы похитили Прошкина, нашли только на следующий день — на горной дороге, в трех часах езды от базы. Провели, как водится, экстренное совещание, разработали план оперативных мероприятий, привлекли к работе местных товарищей. В связи с опасной обстановкой отложили некоторые экспедиционные работы, охраной укрепили госпиталь и оперативные группы…

Надо заметить, оперативные действия в азиатской глубинке — сущая мука, уже по той простой причине, что людей, худо-бедно изъясняющихся на русском, тут единицы, а квалифицированных переводчиков в самой группе тоже было всего-ничего — Баев да Субботский.

Товарища Баева как человека, хорошо знакомого с местными обычаями, Корнев с десятком людей отрядил опрашивать население в районе городского рынка, мечети, беседовать с традиционно авторитетными старожилами. А Субботского собрался усадить переводить и писать протоколы допросов великого множества задержанных и подозреваемых. Надо отметить, что благодаря героическим усилиям сотрудников объединенных сил местного УГБ НКВД и специальной группы многочисленные подозрительные элементы под завязку заполнили подвал крепости, наскоро переоборудованный в импровизированную тюрьму.

Сам Алексей, как выяснилось, предпочитал торчать в палате у Прошкина и ругаться с доктором Борменталем. Ругаться — мягко сказано. Едва не дрались. Корневу разнимать пришлось. Конфликт сводился к следующему: Борменталь вознамерился снять с шеи Прошкина цепь с патроном. А Субботский, ссылаясь на какие-то древние исламские поверья, требовал цепь ни в коем случае не трогать. И даже утверждал, что если Прошкин до сих пор жив, то только благодаря этому амулету. Корневу было не до эзотерики, он махнул на цепь рукой — пусть, мол, остается, — а Лешу немедленно отправил в подвал, помогать: следователи зашивались без переводчика.

Хотя и сам доктор Борменталь, и фельдшер Хомичев непрерывно бодрствовали у постели больного, лучше Прошкину не становилось. Корнев и сам ночей не спал от переживаний, возлагая большие надежды на иностранные лекарства, которые привезли действительно быстро — всего через три дня.

То, что лекарства были иностранными, подтверждалось инструкцией — на чистом английском языке! Сам Борменталь — большой интеллигент, видите ли, — знал только французский и немецкий и попросил доверить перевод инструкции товарищу Баеву как хорошо знакомому с медицинской лексикой. Корнев согласился, вызвал Александра Дмитриевича. И уже через минуту горько пожалел об этом.

Из перевода стало ясно: чудодейственное лекарство изготовлено из самой обыкновенной плесени. Корнев был сильно разочарован, но, как материалист, продолжал полагаться на современную медицинскую науку. А вот Александр Дмитриевич, дочитав инструкцию, занял крайне радикальную позицию. Он был категорически против того, чтобы Прошкина кололи этим новомодным препаратом, и утверждал, что спасти больного можно только средствами народной медицины, и с этой благородной целью притащил из городишки двух оборванцев из местных, в высоких островерхих шапках, — на востоке таких называют дервишами. Как на подобную инициативу отреагировал доктор Борменталь, даже пересказывать нет надобности. Надо признать совершенно непредвзято: в разгоравшемся конфликте Саша занял конструктивную позицию, против обыкновения не рыдал и даже не орал, а с какой-то обреченной уверенностью попросил Корнева дать товарищу Прошкину хотя бы один шанс остаться среди живых. Для ритуала нужно буквально полчаса — за это время состояние Николая Павловича радикально не ухудшится.

Корнев от такой формулировки совершенно опешил… Потом здраво рассудил, что состоянию здоровья Прошкина уже мало что повредит, и согласился. Тем более что сам тяготевший ко всяким магическим действам больной, конечно, с радостью принял бы подобное решение руководства. Правда, пришлось запереть Борменталя — разбушевавшегося и грозившего пожаловаться на корневское самоуправство во все возможные и невозможные инстанции — в сарайчике рядом с территорией крепости.

Баев попросил всех, кроме больного, оставить палату. Корнев согласился, сам лично выпроводил Хомичева в ординаторскую, но на самотек сомнительного дела не пустил, а с полевым биноклем в руках взобрался на крышу соседнего крыла крепости — оттуда палату видно было не слишком-то хорошо, но достаточно, чтобы в критическую минуту отправить бойцов вмешаться.

Много перевидавшим на своем веку глазам Корнева предстало удивительное действо. Сам Саша нарядился в роскошно расшитый восточный халат, замотал голову узкой черной тряпкой и встал в изголовье кровати Прошкина, а два так называемых дервиша — в ногах, по противоположным сторонам спинки койки. И вот они все трое начали медленно и синхронно поворачиваться вокруг себя, потом кружиться все быстрее и быстрее — так быстро, что казались просто вращающимися веретенами гигантской неведомой машины, производившей магнетические импульсы, под воздействием которых тело Прошкина медленно и плавно отделилось от кровати и поплыло сперва вверх, а потом так же спокойно вернулось на место. В ту же секунду вращавшиеся резко упали на пол и замерли…

Корнев бегом побежал к палате — но все участники таинственного действа были живы и здоровы. Даже Прошкин выглядел повеселее: темные пятна на его коже исчезли, сыпь побледнела, воспаление на руке существенно уменьшилось, на щеках появилось подобие румянца, а еще час назад ледяные пальцы наполнились живым теплом… Улучшение состояния больного вынужден был признать даже доктор Борменталь, выпущенный из сарая под обещание примириться с незваными конкурентами.

Но пустовать сараю не пришлось: туда Владимир Митрофанович дальновидно распорядился запереть дервишей, чтобы потом долго не бегать в поисках виноватых, если Прошкину снова станет хуже.

Пока Борменталь и Корнев дивились улучшению состояния больного, Александр Дмитриевич отправился в сарай — вернуть дервишам халат и черную тряпку. Все. На этом история закончилась.

Точнее сказать, закончилась она для Александра Дмитриевича. Его больше никто не видел. Ни его, ни дервишей. Обеспокоенные тем, что Баев так долго остается в сарае, бойцы заглянули внутрь — там было пусто и тихо, только лежал на полу пустой и остывший роскошный шелковый халат…

Корнев приподнялся, открыл сейф и продемонстрировал Прошкину шелковый халат. Тонкий и изящный, богато расшитый орнаментами, пышными цветами, листьями и сказочными земноводными, так мало похожий на громоздкие одежды местного населения. Руководитель оставил халат лежать на столе, подвел младшего коллегу к окну, указал на жалкое сооружение — тот самый сарайчик. «Автовокзал…» — едва не закричал Прошкин: он еще не до конца отделил реальность от своих пронзительно ярких сновидений, но все же достаточно сознавал факт сновидения и поэтому не стал обременять начальника своими сложными ассоциациями.

Корнев продолжал свой невеселый рассказ.

Ни подземного хода, ни лаза, ни самой маленькой щелки не удалось обнаружить в сарае даже искушенному Корневу. Промучившись до утра, Владимир Митрофанович решился доложить о печальном происшествии руководству — то есть не то чтобы письменно доложить, а пока просто позвонить Сергею Никифоровичу и попросить в помощь дополнительных людей для поисков потерявшегося в горах товарища Баева.

Руководство на известие отреагировало с поразившим Корнева спокойствием.

— Что искать-то… Это ведь так только кажется, что мы, ваше начальство, по кабинетам сидим, оторвавшись от реальной жизни. А на самом деле мы прекрасно понимаем, какая на местах ситуация, — никто с тебя тела требовать не будет, — вздохнул товарищ Круглов, как показалось Корневу, даже с облегчением. — Пиши на этого Баева представление — на «Красную Звезду» посмертно. Да и в партию его принять не забудьте… Он, кажется, кандидат был? Фотографию подберите для некролога, мне лично вместе с представлением на орден и следственными материалами по фактам террористической и вредительской деятельности местных националистических и происламских элементов, финансируемых и вдохновляемых британскими шпионами, передашь. В общем, сам грамотный, успешно с задачами справляешься, что тебя учить! Политическая ситуация — сложная. Крепкие кадры нам нужны… Думаю, Владимир Митрофанович, через пару недель выставляться за повышение будешь!

Вот такая директива…

— А почему британскими шпионами? Может, немецкими? — позволил себе усомниться в руководящей линии ослабивший бдительность за время болезни Прошкин.

Корнев горько улыбнулся и пододвинул Прошкину газетную подшивку; перевернув несколько номеров, прокомментировал:

— Да потому, Николаша, что войны — не будет. Во всяком случае, в ближайшее время, и по крайне мере с Германией, — почти дословно процитировал начальник давнишнее пророчество отца Феофана.

— Как же так? — недоумевал Прошкин.

— Да вот так! — Корнев повернул к нему знакомую заметку, освещавшую «Договор о ненападении» между СССР и Германий.

Прошкин глянул на дату — так и есть: газета была от тридцатого сентября 1939 года.

— Та самая? — удивился Прошкин: газета выглядела совершенно новенькой.

— Нет, другая, сегодня ведь уже четырнадцатое число — четырнадцатое октября. Долго ты, Прошкин, в постели провалялся.

Владимир Митрофанович хмыкнул и перевернул передовицу. На том же месте, где, как помнил Прошкин, в подобной газете располагался некролог, посвященный памяти сотрудника Коминтерна с раздвоенным подбородком, была заметка под названием «Кавалер Ордена» с красивым портретом товарища Баева, заключенным в толстую траурную рамку, внизу превращавшуюся в ленту, затейливо оплетавшую циркули, мастерки, строительные отвесы, — словом, в картинку, в точности повторявшую рисунок с могильной плиты его приемного отца Деева. Прошкин скользнул глазами по хрестоматийным строкам о славном боевом пути сына легендарного комдива Гражданской войны, молодом майоре УГБ НКВД, сложившем голову в боях с врагами социалистического государства. Родина отметила подвиг героя высокой наградой — орденом Красной Звезды, а Коммунистическая партия посмертно приняла его в свои ряды… Живописуя достоинства покойного, автор даже назвал его «Хранителем, ревнителем бдительности»… Прошкин побледнел, разом отчетливо вспомнил недавние события, происходившие в Н. Снова этот треклятый Орден возник — лучше бы ему, Прошкину, не просыпаться!

— Ты, Николай, не расстраивайся — нам с тобой тоже по «Знамени» уже подписали! — утешил погрустневшего выздоравливающего Корнев и извлек из сейфа бутылку водки. — По-хорошему, обмыть надо! Не ждать же, пока вручат…

— По «Трудовому»? — уточнил польщенный такой милостью руководства Николай.

— Да ты что! Мы ж не картошку тут окучивали! Едва головы не сложили за дело Коммунистической партии! По «Боевому», конечно! — вдохновенно поправил его Корнев.

— Вау! — вырвалось у обрадованного Прошкина.

— Что с тобой, Коля? Ты чего мычишь?

— Просто прет… — виновато сконфузился Прошкин.

Должно быть, из-за болезненного состояния навязчивая галлюцинация из нереального будущего глубоко въелась в его сознание и постоянно напоминала о себе — то непривычным словом, то непреодолимым желанием попросить виски или ментоловую сигарету «R1», то непонятно как испарившимся подобострастием…

— И куда тебя, Николай, «прет»? Видно, не до конца ты оклемался, рано тебе еще пить. — Корнев налил только себе и сочувственно посмотрел на Прошкина: — Может, тебе путевку на курорт исхлопотать?

— Не, мне нормально.

После такого заявления Корнев налил наконец и ему тоже. Прошкин жизнерадостно хрястнул водки — непривычно мягкой и чистой. Да, такой водки потом делать не будут, с грустью подумал он.

— А раз нормально, — сказал Корнев уже привычным руководящим голосом, указывая на золотую цепь с пулей, беззаботно болтавшуюся на шее Прошкина, — снимай поскорее это безобразие! И садись — адаптируйся к текущей ситуации, просматривай следственные материалы: ты ж у нас силен статистические данные обобщать и рапорта строчить. Подключайся! Пора уже итоговый отчет готовить! — Владимир Митрофанович пододвинул к Прошкину целую стопку папок с делами. — Я пока пойду — контролировать процесс… Дел невпроворот!

Расставаться с таинственным образом сохранившейся на его шее «счастливой пулей» Прошкин не собирался, а решил просто перевесить этот действенный амулет на связку ключей в качестве брелока — подальше от недреманого руководящего ока. Широкую, плоскую, очень стильную золотую цепь ему во сне делал на заказ знакомый ювелир Деда — прямо по каталогу фирмы «Тиффани». Но и эта реальная, совершенно идентичная привидевшейся цепь была изготовлена на совесть — голыми руками не расцепить, инструмент требуется. Прошкин снял трубку, пригласил дежурившего в приемной сержанта и привычно скомандовал:

— Принеси-ка мне, дружище, плоскогубцы! Come on! — однако, наткнувшись на полный недоумения взгляд подчиненного, конкретизировал задачу уже по-русски: — Давай задницей шевели!

— Не понял, Николай Павлович, — смутился новый сержантик, исполнявший функции дежурного по зданию.

— Принеси мне плоскогубцы и еще покурить чего-нибудь прихвати, только по-быстрому, — повторил Прошкин, выговаривая каждое слово как можно громче и отчетливее, как если бы сержант был глухим или умственно отсталым.

Тот наконец понял, кивнул и удалился, а через пару минут вернулся с пачкой «Беломора» и плоскогубцами.

Прошкину, почти разучившемуся прикуривать от спички, наконец удалось затянуться. Он сразу же закашлялся от непривычно едкого и какого-то резкого дыма. В отличие от водки табак показался ему неприемлемо мерзким. Нет! Это же решительно невозможно — курить такие сигареты, или папиросы, или черт знает, как это зелье называется! Наверное, это отравление на него так подействовало. Придется бросать курить — оно для здоровья даже и полезнее. Запил мерзкое чувство водой из графина и принялся механически расчерчивать белый листик табличкой, просматривать папки и заносить в будущий отчет данные о задержанных, номера статей и прочую рутину. Еще много лет назад один его подследственный по делу промпартии, счетовод со смачной фамилией Корейко, научил Прошкина, в обмен на некоторое смягчение режима, алгоритму составления безупречного статистического отчета. С той поры Николай Павлович довел полезный навык до полного автоматизма и ходил в передовиках, потому что успевал отчитаться самым первым по области, да так, что комар носа не подточит! Не прошло и часа, как Прошкин отдал три аккуратных таблички перепечатывать машинистке.

С текстовой частью отчета было сложнее: сам Корнев, умевший легко сложить многотомное дело с массой фигурантов в логически безупречную, удивительно соответствующую потребностям текущего момента конструкцию, терпеть не мог бюрократии и старался тягомотину с написанием отчетов делегировать кому-нибудь из подчиненных. А у Прошкина и со стилем изложения, и с идеологией тоже было не ахти, не то что у сгинувшего без следа товарища Баева! Что мог написать в итоговом отчете этот «Кавалер Ордена»? Прошкин пододвинул к себе некролог и взял еще один чистый листок.

Прошкин был благодарен настойчивости Александра Дмитриевича — все-таки именно его магические манипуляции подарили Николаю Павловичу еще кусочек жизни, пусть тоскливой и вязкой, как больничная манка, но все-таки реальной, физически ощутимой. Может быть, поэтому ему никак не верилось в смерть своего лекаря?

В некрологе черным по белому было написано, что Александр Дмитриевич Баев погиб. Хотя и не уточнялось, каким именно образом. Да, в общем-то, и тела-то, чтобы определить причины, повлекшие смерть, не было тоже.

Вот что значит семейная традиция! Героически принимавший телесные страдания названый отец Саши, ясноглазый комдив Деев, после себя оставил могильную плиту с символическим рисунком, флер таинственности и красивые легенды, но никак не физически разлагающийся труп. Вместо неродного, зато именитого дедушки молодого героя тоже умер другой человек. Может быть, некоторые члены Ордена — настоящие и даже бывшие — имеют редкую способность жить вечно? А получают это качество, как древний странник в легенде — прямо тут, на Гиссарском хребте? У Прошкина неприятно кольнуло под ложечкой, он усилием воли вернул себя на рельсы материализма и, чтобы убедиться в беспочвенности смутных догадок, взял в руки и принялся рассматривать шелковый халат.

Халат. Расшитый шелковый халат. Тот самый, что пришлось увидать Прошкину в палате, когда Баева лечили в Н.

Этот халат принес Александру Дмитриевичу в карантин пожилой гражданин, представившийся сотрудником НКВД, подозрительно похожий на безбородого отца Феофана. Если действительно поверить, что визитером был гражданин Чагин, получался следующий событийный ряд, главной движущей силой которого оказался сам Прошкин!

Именно он — Прошкин! — примчался к отцу Феофану и сообщил почтенному старцу целые три важные новости. Первая, что умер Александр Августович фон Штерн, вторая, что жизнь его названого внука Саши Баева подвергается нешуточной опасности, и наконец, что упомянутый молодой человек — законный отпрыск благородного рода. Конечно, принципиально важными все эти новости могли быть только для лица, связанного с мифическим Орденом! У Прошкина перед глазами явственно возникла фотография «Клуба христианских странников», сделанная в 1912 году, с отцом Феофаном на почетном месте, и он тягостно вздохнул. Вот тебе и служитель культа — противник обновленчества! Куда тем мальчишкам-тимуровцам!..

Едва услышав о новостях, почтенный гражданин Чагин решил принять в грядущих событиях активное участие — сбрил бороду, собрал пожитки и отправился в город, на встречу с таинственными сподвижниками, если верить нотариусу Мазуру, размахивающими удостоверениями сотрудников МГБ НКВД и передвигавшимися в машине с правительственным номером.

Кто были люди, подобравшие Чагина на проселочной дороге и снабдившие его самой настоящей копией свидетельства о собственной смерти? Наверняка кто-то из множества корреспондентов Александра Августовича, по сию пору пребывающий у власти… Лучше и не думать про такое! — зажмурил глаза Николай Павлович, старательно стирая из памяти имена, фамилии и девизы из эпистолярного наследия покойного фон Штерна….

Вообще-то, не стоит все так усложнять, тут же одернул Прошкин сам себя: копию свидетельства о смерти писал нотариус Мазур, он же штабс-ротмистр де Лурье, он же давний знакомый отца Феофана… Может, все обстоит куда проще и реалистичней?

Чагин просто позвонил из колхозной амбулатории нервному экс-штабс-ротмистру, которого хорошо знал, и тот немедленно приехал на встречу с социально активным старцем. Какой девиз был у милейшего де Лурье? «Служу и покоряю». Девиз комиссара… Нет, не красного, конечно. Комиссара Ордена. По функциям в Ордене комиссары, как догадался Прошкин, прочтя переписку, что-то вроде него самого, то есть своего рода орденское НКВД — лица, ответственные за соблюдение Устава, внешнюю конспирацию и внутреннюю безопасность…

Прошкин запоздало понял: в жизни действительно нет ничего случайного — ткнись он солнечным днем семнадцатого июля в третью нотариальную контору, он тоже не застал бы нотариуса, как не застал его в первой нотариальной конторе. Возможно, его встретила бы табличка «ремонт» или оказалось бы, что государственный служащий болен. Словом, коллега де Лурье, после общения с Феофаном, жаждал лично познакомиться с «Хранителем и ревнителем бдительности», в миру носившим фамилию Баев, и принял для этого необходимые меры…

Впрочем, познакомиться с Сашей он хотел еще с той самой минуты, когда объединил усилия с решившим «скоропостижно скончаться» отцом Феофаном. Мудрому старцу требовалось как можно скорее известить молодого «Хранителя» — Баева, подвергавшегося ежесекундной опасности, о грядущих серьезных переменах международной ситуации, как для СССР, так и для всей Европы: помнится, когда Прошкин посетил отца Феофана накануне памятной ночи, премудрый старец как раз штудировал Пакт о ненападении, опубликованный в газете, изданной на пару месяцев раньше положенного. Видимо, неожиданная политическая новость здорово повлияла на планы бывшего служителя культа, да и для Александра Дмитриевича она была весьма существенной…

Встретившись, де Лурье и Чагин нанесли визит Баеву, но не застали Сашу дома: он как раз потягивал розовое вино и развлекался светской беседой в доме Прошкина. А в гости к Прошкину товарищ Баев отправился только потому, что не имел привычки доверять людям, кем бы они ни были, хоть бы даже и членами Ордена. И как человек прозорливый, попросил наивного, доверчивого, да к тому же — как ни плачевно, но надо признаться — не обремененного ни богатым интеллектуальным багажом, ни даром интуитивных озарений товарища — майора Прошкина, далекого от мира политических интриг, спрятать символ должности казначея Ордена — саблю с надписью и… Прошкин в который раз тяжело вздохнул, дивясь былой неповоротливости собственного ума: и ту самую вожделенную «связку бумаг» — папку с записями Деева, по всей вероятности косвенно указывающими на способ, гарантирующий безопасный доступ к казне. Умен был товарищ Баев, нечего сказать! Поэтому где Прошкин саблю спрячет, даже знать не хотел. А насчет папки, подаренной ему Сашей под видом частных записей комдива Деева «О магии в быту», Прошкин бы молчал при любом развитии событий, уже наученный горьким опытом коллекционирования магических знаний. Выходит, товарищ Баев на счастливое будущее для себя мало рассчитывал и прятать все ценное, чем располагал, в одном месте не стал. Орденскую печать, извлеченную из-за зеркала, он постоянно носил при себе — ну не на пальце, конечно, а в высоком каблуке изготовленного на заказ изящного сапожка. Где же еще? Зачем иначе ему понадобилось бы переобуваться в казенную обувь?

Прошкин продолжал выстраивать события в хронологическом порядке.

С соблюдением надлежащих формальностей, предусмотренных Тайным Уставом, Александр Дмитриевич получил свои регалии в Ордене или без оных — не Прошкину судить, но, во всяком случае, свой долг «Хранителя» он исполнял достойно и был готов скорее умереть, чем поделиться древними секретами. Хотя — кто знает, мог ли Баев умереть в принципе, в общепринятом физическом смысле. Ну, в любом случае, прежде чем умирать, рациональный Саша печать предпочел спрятать там, где ее никогда не найдут, да попросту не будет искать никто, кроме него самого, — в вещевом складе Н-ского Управления НКВД. Именно за этим он поехал от Прошкина в Управление, стащил там всю свою одежду и даже САПОГИ, хотя испачкана была только гимнастерка, отдал весь комплект начхозу Агеичу — в стирку, а взамен взял полный комплект самой обыкновенной формы со склада — тоже с САПОГАМИ. В результате такого маскарада Прошкин и Борменталь под утро обнаружили бездыханного Александра Дмитриевича на голом матрасе в совершенно не свойственном ему облачении…

Кто пытался отравить Сашу и поджег особняк? — в который раз спросил себя Прошкин. И, вспомнив Сашину истерику в кабинете Корнева после чтения статьи о гипнотизере — убийце, рискнул предположить, что это был недоброй памяти Генрих Францевич, воплощавший некие могущественные и враждебные Ордену силы. Охарактеризовать такие силы Прошкин не решился бы, но в том, что они существуют, не сомневался ни минуты. Не будь у Ордена врагов, зачем наследникам то ли рыцарей, то ли каменщиков, призванным распространять свет благодатного древнего знания, скрываться за десятками тайных покровов, как помогавшие поселянам мальчишки из книги Гайдара скрывались за нарисованной на дачном заборе пятиконечной звездой?

Отсутствие Саши дома сильно встревожило его доброхотов-визитеров Чагина и Мазура — они даже не были уверены, жив ли еще «товарищ Баев». В надежде что расчетливый и осторожный Александр Дмитриевич вряд ли повсеместно таскает с собой документы, а также громоздкий перстень с печатью и спрятал их, скорее всего, в одежде, гости, оставляя квартиру, прихватили с собой гардероб самопровозглашенного казначея и затем, на досуге, исполосовали его на мелкие лоскуты, пытаясь отыскать упомянутые «артефакты». Остроумно свалили тряпье в гроб и отправили в Прокопьевку хоронить в предназначенной отцу Феофану могиле. А перед этим попытались заглянуть в особняк фон Штерна — вышло очень своевременно, там как раз начинался пожар, о котором они тотчас сообщили в органы…

Итак, убивать Сашу или даже просто ссориться с ним в планы его соратников по Ордену не входило. Преемник красного Магистра Деева, практически единолично знавший о тайнах казны, был нужен им живым, здоровым и по возможности лояльным к руководству этой загадочной организации. Дабы не маяться в безвестности о судьбе строптивого молодого человека, Феофан оправился выяснить, что же произошло с Сашей, по месту его работы — в Управление. Он обернул сигнальный экземпляр детской книжки (содержание которой вызывало неоднозначные ассоциации), поступивший ему как библиотекарю еще до массового выхода тиража, в газету. Ту самую, повествовавшую о грядущем примирении и дружбе с Германией, означавшем радикальное изменение политической ситуации. И отдал сверток дежурному по зданию — Вяткину, с просьбой передать товарищу Баеву как заказанную в библиотеке книгу.

Возня со свертком в Управлении продолжалась долго — по меньшей мере три часа. Будь Саша на месте, он сразу же вышел бы к посетителю, получающему газеты прямиком из завтрашнего дня. А раз этого не произошло, значит с Сашей случилось что-то скверное. Разузнать, что он в больнице и в какой именно, таким многоопытным людям, как отец Феофан и Мазур, труда не составило.

Навещать Сашу в лечебном учреждении пришлось опять Феофану — но не в силу христианского добросердечия. Просто доктор Борменталь прекрасно знал Мазура. Причем совсем не как государственного нотариуса, а как белогвардейского офицера, штабс-ротмистра де Лурье. А вот со служителем культа доктору-нигилисту общаться прежде не доводилось. Среди добропорядочных людей навещать больного с пустыми руками не принято. Вот безбородый пожилой посетитель и прихватил с собой пару-тройку предметов, необходимых пациенту в больничном покое. Что же там было? Прошкин принялся вспоминать и даже мысленно составил список: пижама из китайского шелка, серебряная ложка, портсигар, альбом для рисования, набор пастели, пистолет и шелковый халат — ни одного из этих предметов Прошкин в квартире у Баева не видел! Ни во время их с Корневым несанкционированного короткого осмотра, ни потом — во время подробного обыска, после того как бездыханного Александра Дмитриевича увезли в больницу. Даже портсигар был другим — Прошкин прекрасно помнил шлифованную, покрытую позолотой крышку Сашиного портсигара. А тот, что продемонстрировал ему доктор в ординаторской, был матовым, с тиснением. Похоже, представители Ордена искали способ расположить к переговорам недоверчивого Кавалера — и, как теперь выяснялось, вполне легитимного претендента на высокие должности, — сделав больному маленький подарок из милых Сашиному сердцу дорогих безделушек.

Пока доктор Борменталь, которого добрейший Феофан, обрядившийся в медицинский халат, совершенно справедливо назвал «ротозеем», разглядывал эти затейливые предметы, а затем расписывался в очень похожих на настоящие описях, прыткий старик припрятал к себе в карман его рабочий блокнот с записями о состоянии пользуемых Борменталем больных. Так частные заметки медика стали предметом строгого сравнительного анализа, который провел бдительный страж де Лурье.

Еще раз перебрав в памяти список, Прошкин отметил, что все задействованные предметы были не только красивыми, но и полезными. Кроме разве что халата — расшитый шелк уныло свешивался со спинки больничного стула. Ведь Саша уже выздоравливал и без всякого магического одеяния. Так что, грустно вздохнул Прошкин, чудесному халату пришлось обождать некоторое время, прежде чем проявить свои уникальные целительные свойства!

Все остальное пригодилось сразу. Едва придя в себя, Саша натянул китайскую пижаму, мешал чай серебряной ложечкой, спрятал под подушкой пистолет, и даже альбом пришелся очень к месту — потому что сделал возможным общение Баева, изолированного в карантине от посетителей, телефона и телеграфа, с внешним миром. Вывешенные на двери палаты, располагавшейся как раз напротив окна, рисунки и надписи можно было увидеть с улицы — при наличии большего желания и маленького, хотя бы театрального, бинокля…

Получив средство связи, Александр Дмитриевич наконец назвал Ордену истинную цену примирения и последующего взаимодействия. Нет, его, достойного воспитанника аскетичного комдива Деева, так же мало привлекала тщета обыденности с ее воинскими званиями и высокими должностями. Он хотел совсем иного — справедливости!

Воскресив в памяти подробный рассказ начальника о плодотворном и продолжительном совещании, к участию в котором привлек Корнева руководитель кадрового Управления МГБ НКВД Круглов, Прошкин догадался, что, пока Саша добросовестно искал сперва тело почившего Деева, потом, не менее тщательно, пытался разговорить о своем происхождении мнимого дедушку и наконец пытался заполучить документы, подтверждающее законность его притязаний на членство в Ордене, бойкий специалист по дипломатической работе Густав Иванович — бездарный исполнитель роли фон Штерна — предъявил некие поддельные документы, представив их как обнаруженные в доме покойного профессора. Благодаря этому он снискал похвалы официального руководства в НКВД — за успешно выполненное задание, а в самом Ордене на основании тех же документов, правдами и неправдами, объявил себя единственным возможным преемником почившего Магистра — так сказать, новым Жаком де Моле.

Александр Дмитриевич, располагавший теперь и печатью, и подтверждениями законности своего происхождения, и аргументами в пользу добросовестного исполнения им полномочий Казначея, требовал от Ордена искоренить вопиющую несправедливость в обмен на доступ к орденской казне. И высказался со свойственной ему эмоциональностью, но совершенно однозначно — поместив на двери портрет самозванца с надписью «Жак де Моле должен умереть как паршивый пес».

«Мне отмщение, и аз воздам»[37] — так, кажется, писал создатель бульварных романов Дюма-отец в книжке про графа Монте-Кристо… Саша желал древней, как сам Орден, справедливости, позволяющей истребовать око за око, а зуб — за зуб. И голову врага за свою победу!

А может быть, искушенный в тайнах мироздания Деев поведал своему верному пажу еще какую-то тайну, очень важную для Ордена? Вроде секрета бессмертия… Ведь Саша, по словам доктора Борменталя, был «стылым трупом», когда его привезли в больницу, но затем очень быстро и полностью выздоровел. А вот с больным У., господином Ковальчиком-Ульхтом, попавшим в руки доктора с аналогичными симптомами отравления растительным ядом, ничего подобного не произошло: так и лежит в коме который месяц! Можно даже подумать, что неизвестный сумасшедший естествоиспытатель с мрачноватым чувством юмора проводил исследование с целью выявить носителей бессмертной силы экспериментальным путем…

Ну, это, конечно, слишком, остановил себя Прошкин и мечтательно улыбнулся, обратившись к самому что ни на есть материальному объяснению примирения Баева с Орденом — просто казна, о тайне местонахождения которой знает Саша, уж очень богатая: говорят, одни спрятанные Мир-Алимом драгоценности бухарских эмиров по цене шестистам килограммам золота равняются… А сколько там еще всего…

Прошкин продолжал фантазировать о недавних событиях, принимая за данность, что Орден действительно существует и подчиняется не до конца ясным самому Николаю Павловичу, но очень жестким внутренним правилам. В соответствии с этими правилами, или, если угодно, требованиями Устава, прежде чем окончательно разрешить судьбу интригана Густава Ивановича, было проведено что-то вроде расследования, сильно напоминающего служебное. В палату к Александру Дмитриевичу прибыла высокая комиссия; формально возглавлял ее, конечно, товарищ Круглов, а вот фактически — у Прошкина сложилась впечатление, что за главного там был сухощавый и резкий Константин Константинович. Именно он, как опытный дознаватель, проверил имевшееся факты: и высказанную косвенным образом просьбу Баева отыскать свидетельство о смерти приемного отца понял, и могилку комдива Деева посетил, и на особняк фон Штерна взглянуть не поленился. Убедился в том, что требования Александра Дмитриевича справедливы, и дал соответствующие указания местному орденскому комиссару — служившему в скромной должности государственного нотариуса. Вместе с указаниями де Лурье получил еще кое-что — сущую мелочь. Тот самый чемодан с подлинным архивом профессора фон Штерна, чистыми бланками и интригующими фотографиями…

Архив следовало вернуть в особняк, а на бланки и фотографии обратить внимание Корнева, чтобы эта неприятная история с проваленным загримированным «специалистом» заданием как можно скорее дошла до высокого начальства. Таких проколов секретным сотрудникам в НКВД не прощают! Понятно: Орден был столь тайным, что для примерного наказания его нерадивого представителя — самозваного Магистра Густава Ивановича — требовался вполне земной и весомый в условиях реальной политической системы информационный повод. И нотариус создал его, причем с полным успехом, хотя и в несколько экстравагантной манере. Скорее всего, у гражданина Мазура просто не было времени придумать лучший способ проинформировать Сашу о своем месте в иерархии Ордена и процитировать свой девиз иным способом, кроме как назвавшись подлинным дворянским именем. Затем он дополнительно подтвердил свою личность крайне осторожному Саше при помощи незаинтересованного очевидца — доктора Борменталя, в былые годы знавшего как Деева, так и самого де Лурье.

О методах, разумеется, можно спорить, но дело свое нотариус Мазур знал отменно: и свидетельство о смерти Дмитрия Алексеевича Деева разыскал, и историю болезни слабого здоровьем героя, и даже доктора Борменталя, превратившегося из очевидца в свидетеля, опросил в присутствии уполномоченного представителя официальной власти — то есть самого Прошкина.

О бесславной кончине Густава Ивановича товарищ Баев был извещен тоже через газету — конечно же, «Комсомольскую правду». Прошкин своими глазами читал малюсенькую заметку в неприметной рамочке о смерти от кровоизлияния в мозг сотрудника Коминтерна, жившего и работавшего на пользу коммунистической идеи под вымышленным именем…

Удовлетворенный Саша в составе группы отправился на поиски — то ли сомнительной древней тайны, сохранить которую от стороннего ока так тщился профессор фон Штерн, запихивая записки и медальоны в стародавний глобус, а сам глобус в тайный подвал, то ли вполне реального и очень ценного клада, спрятанного в горах Деевым еще во время Гражданской. И…

И исчез. Растаял в застоявшемся, пропитанном пылью сумраке маленького сарайчика, оставив только красиво расшитый шелковый халат. Никакого обнаруженного клада. Никаких раскрытых древних тайн. Только стандартный итоговый отчет о том, как специальная группа НКВД обезвредила банду британских шпионов и недобитых прихвостней басмачей…

Прошкин чувствовал себя обманутым.

Да что говорить — он полным дураком выглядел во всей этой истории от начала и до конца. Как будто на нем белая американская майка с яркой надписью «Тупой парень Ник!» Потому что все другие ребята в этой игре под названием «Специальная группа по превентивной контрпропаганде» знали куда больше, чем им положено по должности. Знал ученик профессора фон Штерна господин Ковальчик-Ульхт, знал подлый Генрих Францевич, знал почтенный отец Феофан, знал посвященный нотариус Мазур, знали все приглашенные на совещание у товарища Круглова, знал Леша Субботский, небрежно сославшийся на еще не изданную книжку Гайдара. Знал доктор Борменталь, упорно не желавший распространятся о том, как освидетельствовал посторонний труп под именем Деева. Хотя неведомая таинственная сила постоянно создавала доктору все условия для такого признания — то предоставив неподходящее тело для констатации смерти именно ему, то упрятав его в тюрьму, то включив в состав группы, то подселив в комнату к Александру Дмитриевичу — приемному сыну покойного! Знал даже товарищ Корнев — потому и махал перед носом у зареванного Саши хрустящим белым платочком и поминал «рассеянный склероз» из свидетельства о смерти его папаши…

Знал, конечно, и сам будущий Кавалер — товарищ Баев. Может быть, и не все, но одно знал совершенно точно: что «за море», куда посоветовал ему перебраться для спасения жизни многознающий отец Феофан, то есть за хорошо охраняемые рубежи самой свободной Советской страны, так просто не выскользнуть — ни из Москвы, ни тем более из провинциального Н. А вот из удаленного горного района, где государственная граница — не более чем синяя пунктирная линия на географической карте, ему, человеку, с детства знающему местный диалект, местные обычаи и даже окрестные горные тропки, перебраться вполне реально. И искать его на такой огромной территории, как планета Земля, будет не только обременительно, но и совершенно бессмысленно…

После этого бередящего душу исследования Прошкин чувствовал себя совершенно разбитым, потянулся за папиросами, но вспомнил их мерзкий вкус и предпочел налить водки. Выдохнул, улыбнулся дрожащим в граненом стакане разноцветным бликам. Он ведь теперь тоже кое-что знает! Знает, где спрятан очень познавательный архив профессора фон Штерна, где находятся записки доблестного товарища Деева про «Магию в быту» и как отыскать сабли «Хранителя казны». А еще теперь он знает, что человеку никак не прожить без денег. И то, что даже самые большие деньги никогда не заменят искушения могуществом власти… А значит, все остальное, о чем знает Прошкин, кому-то понадобится, и очень скоро!

Он уже поднял стакан, чтобы залпом выпить, — и уперся взглядом в висевший на стене плакат. «НЕ БОЛТАЙ» — крупная красная надпись расползалась под изображением лица строгой девушки в алой косынке, предупредительно прижавшей указательный палец к пухленьким блестящим губам. Сбоку меленькие черненькие буковки складывались в бодренький стишок-лесенку:

Прошкин кивнул девушке: действительно, стенограммы раздумий о месте и роли мифического Ордена в работе группы МГБ НКВД по превентивной контрпропаганде с него никто пока не требует. А вот отчет Владимир Митрофанович спросит через час-другой. Поэтому, как убежденный атеист, материалист и эмпирик, Николай Павлович решил не мучить себя больше негативными образами и, не мудрствуя лукаво, полистать новые газетки, чтобы переписать с десяток громких фраз из передовиц и таким образом придать отчету суровую идеологическую выдержанность. Что ему в полной мере и удалось. Благодаря такой технологии отчет был готов к переписке на машинке за какие-нибудь сорок минут!

Прошкин отодвинул исписанные ровным почерком листки и снова зашуршал газетами. Газеты, вообще-то, были не очень. Нет, ценных с идеологической точки зрения высказываний в них как раз хватило бы и на три отчета. А вот чтобы захватывающей какой-нибудь статейки — например, про фотомодель, беременную от отсиживающегося в Англии олигарха, или про то, как пьяный депутат Государственной Думы за пару минут десятку ментов головы разбил, — так нету… Да и снимки изображали большей частью грубоватых доярок преклонного возраста, ударниц Метростроя с отбойными молотками на плече или бесцветных делегаток в застегнутых до самого подбородка серых пиджаках.

Прошкин ностальгически зевнул. Естественно: только в сладком сне может присниться, что в такой газете, как «Комсомольская правда», на каждой странице публикуют снимки голозадых малолетних певичек или пышногрудых стриптизерок, собственным телом убеждающих читателя, что «всего одна инъекция силикона способна полностью изменить вашу жизнь». Не журнал «Плейбой», конечно, — там полиграфия получше будет, но тоже ничего. От какого года были те газетки — Прошкин напряг ум и удивился тому, что в его болезненном бреду тоже существовала четко выстроенная хронологическая последовательность. Н-да, если поверить в то, что в том невообразимо удаленном почти на целый век будущем будут выходить такие увлекательные газеты, то, чтобы узнать, от кого же все-таки беременна известная фотомодель, Прошкину придется прожить еще как минимум лет шестьдесят пять, а то и все семьдесят. Ох и не легкая ж это задача!..

Прошкин позвал сержанта, отдал перепечатывать заготовку отчета и с теплотой пододвинул к себе напоминающий о счастливом сне артефакт. Сосредоточенно разогнул плоскогубцами звенья массивной золотой цепи, отделил несколько, на которых была укреплена «счастливая пуля», перевесил аксессуар на связку ключей, остальную часть цепочки с силой швырнул в ободранный ящик рабочего стола.

А почему, собственно, он должен ждать столько лет?

Он ведь за это время и помереть может! Нет уж!

Надо что-то предпринимать прямо сейчас! Прошкин захлопнул ящик, решительно придвинул к себе подробную военную карту приграничного района Туркменской ССР и склонился над нею, пытаясь восстановить свой недавний маршрут в городок с труднопроизносимым названием…